Харитон Мамбурин

По сложной прямой

Пролог

28 декабря 1991-го года. Москва

Эта московская квартира была довольно захламленной, несмотря на солидный метраж и новизну дома. Ковры, столики, огромные вазы, стоящие на полу, вычурная тумба, на которой стоял слишком уж большой телевизор. Пышные шторы, буквально кричащие о том, что они лучшие в мире собиратели пыли. Казалось, хозяева вовсю пытаются овладеть ролью имеющего вкус хомяка, тащащего к себе домой пусть и не всё подряд, но явно желающего натащить как можно больше. Аляповатая большая картина в коридоре, убедительно демонстрирующая, что её вычурную раму можно использовать для убийства некрупного слона, подчеркивала творящуюся на жилплощади вакханалию вещизма, а небольшие вязаные салфетки, лежащие на любой свободной горизонтальной поверхности, могли вызвать приступ удушья у человека, обладающего вкусом.

Впрочем, двоих мужчин в возрасте, находящихся в зале этого примечательного жилища, окружение ничуть не смущало, несмотря на то что они оба тут были в первый раз.

И в последний — тоже.

Им нужно было просто поговорить. Семья хозяев, понятия не имеющая, что сейчас по их драгоценным коврам ходят совершенно чужие обутые ноги, радовалась жизни в одном из московские ресторанов, радуясь халявному приглашению от владельца заведения. Другие люди аккуратно вскрыли замок, запустив в жилье непрошенных гостей.

— Жора, ты понимаешь, что нам хана!? — наконец, нервно заговорил один, после того как едва видимая тень из коридора, сделав успокаивающий жест «всё чисто», вышла из жилья. С омерзением покосившись на штору, место которой легко усматривалось на сцене Большого Театра, человек развернулся к сидящему на диване собеседнику. Тот, слегка поморщившись, бросил на него взгляд, а затем, потянувшись вперед, взял рюмку, полную отличного коньяка, который эти двое не поленились принести с собой. Выпив, упомянутый «Жора» выдохнул, зажевал долькой лимона, лежащего тут же на блюдечке, прищелкнул языком, и только потом проговорил, вновь откидываясь на мягкую спинку дивана:

— Валера, не усугубляй. К нам вообще не должно быть претензий.

— Ты вот сейчас серьезно? — пробормотал тот, как будто не веря собственным ушам, — Прямо серьезно мне такое говоришь?

Оба человека были довольно похожи друг на друга. Оба в возрасте, близком к сакральным 55-ти годам, одетые в почти одинаковые рабочие костюмы мышиного цвета с неброскими галстуками, подтянутые и редковолосые. Никаких животиков, столь свойственных работникам низшего и среднего номенклатурного звена.

Излишек веса в Москве был теперь молчаливым, но очень красноречивым показателем невысокого «потолка» для ответственного товарища. По-настоящему ответственные товарищи за своим весом и здоровьем следили чрезвычайно тщательно, регулярно и много занимались спортом, не брезговали и другими аспектами здорового образа жизни. А как же иначе, когда к 60-ти годам ты можешь не просто выйти на пенсию, а еще и использовать на себе артефакт, став неосапиантом?

Способности? Ерунда! А вот еще уверенные шесть десятков лет жизни, солидная должность в одном из бесчисленных городков и городов Союза, связи в столице, пенсия… в общем, дальнейшие перспективы для плодотворной и долгой жизни очень хороши, если прийти к этому моменту подготовленным.

— Жора, не притворяйся тупой жопой! — укорил аж поперхнувшегося от такого наезда человека Валерий Павлович, садясь на табурет и залпом выпивая свою рюмку ароматного коньяка. «Хэкнув», он продолжил говорить, резко и отрывисто рубя, — Ты что, думаешь, что с нами все эти годы играли?! Или сам детство вспомнил? Какие, в жопу, претензии, Жора?! Ты вообще понимаешь, о чем говоришь?!

— Я не понимаю твоих писков и визгов, — нахмурившись, отрезал сидящий на диване, — Ты меня выдёргиваешь, заказываешь переговорку, садишь на диван, наливаешь этой мути вместо нормального вискаря, а потом с придыханием играешь в истеричку? Или, думаешь, я только тобой живу и дышу, чтобы с разбега всё понять? Ты сейчас о Симулянте?

— Да, о нём!! — почти крикнул сидящий на табуретке, хватая бутылку и начиная наполнять емкости по новой, — О ком же еще!

— Что ты натворил!? — ледяной тон Георгия Никитича Лаханова, казалось, выморозил воздух в душной комнате.

— Ничего…, — его собеседник недоуменно заморгал, пытаясь понять, чем вызвана такая реакция, а затем, справившись с удивлением, вновь повысил тон, — Я ничего не делал, Жора! Мы всё согласовываем, ты не забыл?! Всё! Всегда! До буковки!

— Тогда какого… какого х** ты истеришь?! — с резким выдохом попытался взять себя в руки Лаханов.

Валерий Павлович Век знал, что его старый друг, одноклассник и партнер, с которым жизнь как-то и не разлучала, материться не любит категорически, а это значило, что сидящий на диване мужчина очень близок к полной потере самоконтроля, что было чревато. Показав другу успокаивающий жест, Век выпил еще немного коньяка, потер руками лицо, собираясь с мыслями, а потом начал говорить:

— Так, Жора, успокойся. Сейчас я тебе всё по порядку объясню. По полочкам разложу.

— Ну давай, — со вздохом согласился его оппонент, — Сам завел, сам и успокаивай. Совсем ты, Валер, со своими придурками, берега потерял. Говорил я тебе — заведи ассистентов, пусть они с этими молодыми баранами общаются, не гробь себе нервы. А… ладно, слушаю. Давай по делу. Остальное потом.

— Симулянт, — тут же выдохнул собиравшийся с мыслями Век, — Наш головняк. Мы на него подписались, когда еще вообще понятия не имели, что этот парень за дрянь…

— Соберись, друг. Не рассказывай того, что я и так знаю. Что этот говнюк еще учудил?

— Помимо того, что свернул шею твоему выкормышу, Жор? — скривился Валерий Павлович, имевший очень большие планы на этого самого «выкормыша», — Он, Жора, грохнул Липецки. Вот буквально на днях. Тебе напомнить, кто такой этот Липецки?

— А…, — куда более серьезный и категоричный на вид Лаханов приобрел бледный вид и выпученные глаза. Друг тут же начал наливать ему коньяк, который был проглочен в мгновение ока. Помогло слабо. Человек знал, что США потеряли одну из своих стратегических фигур особой важности, но подробности? Их на таком уровне не раскрывают всем, кому попало.

— Жора…, — спокойно начал говорить человек на табуретке, — У нас раньше с ними был уговор. Пацан с детства обложен как последний, сука, тамбовский волк. Везде красные флажки. Мы работаем аккуратно, так? Получаем за это… тоже аккуратно. Сначала, когда на нем курсантов гэбэшных отрабатывали, мы смогли протащить только директиву, чтобы он себе рожу не закрывал. Это было легко, так как в том захолустье с маской он бы о себе буквально кричал. Чердак у пацана справился, что очень удивительно, знакомые психи руками разводили. Не должен был, но справился. Что мы еще могли? Ничего. Затем его слили в Стакомск, под бок этой стерве, Окалине, да еще и на Коморскую. Всё, что мы смогли там организовать, причем, заметь, меньше чем за час, так это одну вялую попытку похищения. Исполнители были настолько дерьмовыми, что истерящий пацан справился сам. Мои перехватчики еле успели уйти без шуму и пыли. Но мы делали всё возможное, нам из-за бугра отвечали пониманием. Пока этот сукин сын не грохнул Липецки.

— Как… как он вообще смог? — выдавил из себя Лаханов, пряча лицо в руках и начиная догадываться, с чего так истерил его товарищ.

— История мутная, подробностей я не знаю, — развёл тот руками, — Вроде бы кто-то половчее нас умудрился выкрасть пацана, отвезти его в Китай, а там попытаться продать американцам. Не мы одни у них на довольстве, Жор. Так вот, пацан выкрутился, освободился, кончил уйму народу и как-то прибил элитнейшего неосапианта, со способностями к массовой телепортации, частичной неуязвимости и… что там еще этот Дидиэл умел? Не помню, мелочь какую-то. Неважно. Симулянт размазал его по стенке. Так-то.

— Они в ярости? — угрюмо спросил Георгий, поднимая глаза на успокоившегося друга.

— Да хоть в жопости, мне насрать, — устало ответил тот, — Проблема в том, что эти упыри выкатили нам ультиматум, Никитич. Либо мы им достаем пацана, либо они нас сливают. Нас с тобой. Через венгров, через африканцев, через… да неважно. Эти суки решили сорвать зло на нас, Жора… «Условия сделки изменились», — передразнил он кого-то.

— … или собираются задействовать вообще все ресурсы, какие есть, — заиграл желваками Лаханов, а затем, скривившись, спросил, — Что хоть обещают взамен?

— Ноги мыть и воду пить, — ухмыльнулся внезапно Век, — Эти придурки считают, что только Предиктор мог бы просчитать появление именно Дидиэла, зная заранее, куда и как нужно нанести удар, чтобы тот умер. Поэтому, Жора, ноги мыть и воду с них пить… в зеленых президентах. Если мы справимся, то сможешь себе жить в Латинской Америке и иметь на каждый день свежую девочку для отсосов. И личную армию.

— П****т, — недоверчиво протянул Лиханов, — Нутром чую.

— Выкини его, он устало, это твое нутро, — Век улыбнулся еще шире, — Они выкатили ультиматум, да. Но знаешь, кто мне передал все эти условия? Гарант. Лично.

— То есть, игра с высокими ставками и Гарантом? — выдавил из себя через пару минут молчания человек, предварительно выпив еще рюмку алкоголя.

— Именно, друг мой. Именно.

— … сроки?

— Три месяца.

Глава 1

Эволюции и симуляции

— Здорово, бандиты! — решил я внезапно и до полусмерти напугать двоих дремлющих в техническом коридоре метро людей. Сел сначала перед этой парочкой на корточки, а потом и выдал в полный голос. Они проснулись, испугались и завизжали, возясь и цепляясь друг другу за одежду. Я обиженно сопел в ожидании, пока у обоих проклюнется адекватность. Ну вот зачем так орать? Во мне нет ничего страшного. Обычный молодой парень. Подумаешь, волосы торчком, кожа бледная, вокруг глаз кожа темная, как будто спал последний раз при царе Горохе…

Мелочи. Для Стакомска почти норма.

— Да не шарься ты по карманам, — дал я совет худому нервному парню, лихорадочно шарившемуся, между прочим, по своим карманам, — Нету там уже ничего. Не-ту. Выдыхайте, бобры… фиговы.

— Ааа! — не послушался меня молодой, подскочив на месте и бросившись в атаку. Сделав шаг, он поскользнулся, грянувшись мордой об пол. Старший из этой пары, будучи посообразительнее, поднял руки вверх, прижавшись спиной к стене.

Молодой не унимался, пытаясь встать, но у него ничего не выходило. Плиты коридора были необыкновенно скользкими. Какая-то сволочь их коварно и тщательно смазала перед тем, как будить несчастных. Я даже знаю, какая.

— Слышь, завязывай уже, — посоветовал я пытающемуся доплыть до меня парню, — Не май месяц, мне холодно, яйцы стынут. Включай мозги, задирай лапы вверх.

— Нет!

— Игорь…, — проблеял его более умный партнер. Молодой не слушался. Ну да, «нева» за полсотни, три способности боевого ранга… не был бы парень патогеном, давно бы уже служил Родине.

— Вас вели от дверей лаборатории, — фыркнул я, — Брать были готовы в любой момент, если бы не винчестеры. Уж больно вы, Олег Николаевич, их небрежно в сумку сложили. Да не ищите, не ищите. Они там же, где и алмазы вашего Игорька, то есть не здесь.

— Сволочи! — выдохнул парень в пол, прекращая с ним бороться.

— А меня Витя зовут, приятно познакомиться, — покивал я, продолжая сидеть на корточках, — Всё? Успокоились граждане ворюги и… гомосексуалисты? Кстати, впервые вижу вас вживую. Люди как люди… даже странно.

— А ты… вы…, — внезапно подал голос тот самый Олег Николаевич, — Почему голый?

— Это Стакомск, — пожал плечами я, — Способности у меня такие. Кстати, да… Игорь. Прекрати замышлять фигню, у тебя на роже всё написано. Я очень сильный, но не очень умелый. Если мне придётся тебя ударить или толкнуть, то тебе придётся стать плоским. Поверь, я уже подобное видел.

Парень лишь зубами скрежетнул, но через несколько секунд расслабился, поднимая вверх ладони, мол сдаюсь. Вот и ладненько.

— Вставайте, проклятьем заклейменные. Или, как говорят у нас, у девочек, пройдемте, граждане. Вы арестованы.

Сдать гавриков, работавших в одной из лабораторий в китайской части города, проблем не составило. Полностью опустошенная поражением сладкая парочка из учителя и ученика, ставшего впоследствии лаборантом, без всяких лишних хлопот проследовала со мной до ожидающего их на поверхности автомобиля с бравыми серьезными парнями, а затем уехала. Куда и зачем? Не знаю. Может быть, их осудят и на лесоповал, может быть, предложат альтернативное место работы в закрытом учреждении. Ваще пофиг, я задание выполнил, устав, правда, как последняя собака.

Не сидеть, конечно, на корточках перед двумя заднеприводными, не подумайте. Искать их по метро, будучи туго свернутой колбасой белого тумана, было очень даже сложно. И долго. И трудно. Сквозняки там лютые.

К моему вящему удовольствию, не проходящему уже более пары месяцев, остаток дня прошёл мирно, тихо и цивилизованно. Припершись в свою общагу, носящую гордое название «Жасминная тень», я поулыбался суровой пожилой китаянке, фыркнувшей мне в ответ нечто определенно позитивное, показал неприличный жест девушкам, сплетничающим у проходной в ответ на их неприличные жесты, а затем прокатился с Вадимом Юсуповым на лифте до своего, самого нижнего этажа. Хороший парень этот Вадим, главное в глаза ему не смотреть и зубы не показывать. Впрочем, у нас все в общаге с прибабахом. И не только в ней. Улица Коморская печально знаменита на весь многомилионный Стакомск, а легенды о ней ходят совершенно нереальные.

Фигня полная, ответственно вам заявляю. Тут живут такие же люди, как и везде, только слегка… перекошенные собственными способностями.

К примеру, моя соседка, Окалина Юлия Игоревна. Ладно то, что она является «призраком», одной из немногих бедолаг, полностью перешедших в другую плоскость существования. Горя своего девушка не понимает и не осознает, впрочем, как и я, но общение с таким вредным соседом её определенно портит. Месяца три назад я ей убедительно доказал, что форма в её случае — понятие растяжимое, и с тех пор, повинуясь неведомым ментальным процессам, проистекающим в её полупрозрачной сущности, она экспериментирует. Иногда это пугает. Заходишь ты уставший после лекций и семинаров по мозголомным наукам, а в комнате сидит сова ростом под потолок. Призрачная.

Бррр…

Хотя, совсем недавно, когда я решил слегка заняться рукопашным боем по причине пронзительного душевного и телесного одиночества на сон грядущий, выяснилось, что ляцкая Палатенцо не ушла куда-то там по своим актерским делам, а притворилась всей квартирой! В смысле покрыла всю свободную поверхность тонким слоем себя, став практически невидимой. В том числе и мою комнату. И вот представьте, лежишь ты, тебе хорошо, мышцы сокращаются, воображение гуляет, а тут внезапно из ниоткуда мерный девичий голос задает вопрос — а о чем, батенька, вы в такой момент думаете? Интересно ей стало.

Мммать.

Нет, я ответил. И даже доделал начатое. Но только из принципа!

Как «призраку» вообще может быть что-то интересно? А очень просто. У них такой же источник, как и у остальных неосапиантов, поэтому все призраки совсем не против заниматься конструктивной деятельностью, если затраты на нее не превышают поступление халявной энергии. В этих рамках они любую деятельность находят более предпочтительной, чем пассивное существование. Палатенцу вот нравится узнавать новое, а мне теперь — громко уточнять, есть ли эта зараза в помещении.

Вот такая наша жизнь. Я не жалуюсь, не подумайте. По сравнению с тем, как у меня прошли предыдущие 18 лет — это если не рай, то огромный скачок к лучшему. Да, нагрузка большая, приходится и учиться на программиста, и осваивать свои способности, и гомосеков по метро ловить при случае, да и друзьям со знакомыми еще как-то время уделять. Успеваю только за счет того, что при трансформации в туман у меня жутко подскакивают запоминательные способности мозга, от чего знания, которыми меня щедро поит как родное государство, так и одна забавная красивая китаянка-админша, отпечатываются в памяти навсегда и быстро.

Зачем неосапианту вести обычную жизнь, раз он такой из себя уникальный и владеет разным-всяким? В том-то и цимус, уважаемые товарищи, что наш любимый Советский Союз решил, что легкие пути не для коммунистов. Выращивание и пестование специальных особенных «людей», как показывает разнообразный печальный опыт из заграницы, приводит обычно к тому, что на выходе от подобного обладатель способностей становится существом… нездоровым психически. То у него психика от нагрузок поедет, то чувство собственного величия мозги заслонит, то просто захочется иметь в подчинении скромное небольшое племя папуасов и заниматься там с ними сексуальными девиациями. Всякое бывает. А вот психически зрелый, полностью интегрированный в общество нормальных людей, умеющий работать в команде, находящийся на своем месте, координируемый правительством неосапиант — это не просто мощь, а ближайшее, о чем можно подумать, вспоминая термин «супергероя» из моего прошлого мира.

А потом перестать, потому что от лицезрения одного рабочего дня бригады «копух» любой из вымышленных персонажей моего старого мира попросту бы съел от зависти свой спандекс.

Следующим утром мне было предписано приехать в НИИСУКРС, являющийся на полшишки закрытым пустым институтом, на четверть ставки отделом по ликвидации потерявших берега неогенов города Стакомска, да и на полную катушку логовом моей «возлюбленной» начальницы, шикарной двухметровой блондинки, любящей матери, отпетой стервы и кровавой маньячки Неллы Аркадьевны Окалине. Они, вместе с ведущим мое дело и тело специалистом, добродушной тетушкой Ниной Валерьевной Молоко, задумали подбить итоги года по моему профилю. Моё присутствие и существование как всегда — требовалось, но не одобрялось.

Ждали меня обе дамы в кабинете куратора, смотрясь очень комично в своих креслах. Огромная атлетичная блондинка с застывшим выражением сурового, хоть и очень красивого лица, и невысокая полненькая женщина самого уютного вида. У обеих были большие толстые планшеты, запитывающиеся от розетки проводом, и, к моменту моего неторжественного явления, они обе были ими заняты, почти одинаково неумело водя пальцами по примитивным сенсорным экранам.

— Изотов, — отреагировала моя непосредственная начальница на мою непосредственно сунутую в помещение рожу, — Заходи. Садись. Будем разбираться.

— С чем? — удивился я, осуществляя рекомендованные телодвижения. Вроде бы с этой парочкой неудачливых содомитов всё прошло хорошо, жесткие диски не пострадали, Палатенцо новых фокусов на телевидении не выдавало.

— С тобой, Витя, — отвлеклась от планшета Нина Валерьевна, тыкая толстеньким коротким пальчиком в меня, — Да не волнуйся, просто конец года. Подбиваем итоги. Сядь, покури, подожди. Мы скоро закончим.

— Да, — кивнула валькирия, тоже протягивая руку, правда, тыча пальцем уже не в меня, а в пару стоящих у двери сумок, — Это тебе, запасная униформа, так сказать. Можешь пока посмотреть.

Я без всякого внутреннего сопротивления зарылся в сумки. Мы люди не гордые и хоть в финансах на уровне студента не стеснены, но даже в Стакомске далеко не всё можно купить из того, что душа желает. Так и оказалось. Три пары высоких тяжелых ботинок, напоминающих берцы, четыре пары просторных черных джинс из неубиваемой ткани, четыре свитера под горло, опять-таки черных, ну и, разумеется, столько же тяжелых кожаных курток.

Ну, тут всё понятно. Одежда, скрывающая КАПНИМ 5-го класса. Каскадный прерыватель нервных импульсов Вите носить надо, чтобы не сношать сильно мозги окружающим, а то те начинают бояться и пулять в Витю чем придётся. Плавали, знаем. Сейчас-то такая одежка плюс-минус нормально, если с шапкой, а вот летом я буду живьем вариться. Выгляжу, конечно, во всем этом как заправский говнарь, но будем откровенны, досточтимая и совершенно несуществующая публика — с моей рожей и прической я буду выглядеть как оный говнарь даже в балетной пачке и на получении Нобелевской премии. Так что пофиг.

— Еще там в боковом кармане…, — подала голос майор, — … получка и премия.

Отлично! Есть на что отметить Новый Год, хотя я понятия не имею, как и с кем. Но деньги — это всегда хорошо. У меня даже идея есть, как часть из них потратить. Более четырех сотен здесь, да три с копейками дома, почти богатство!

— Ладно, давайте переходить к делу, — вздохнула товарищ Молоко, подзывая меня назад, — У меня тут сформирован годовой отчет по Вите, который вам обоим будет небесполезно услышать. Учитывая наши «особые» отношения…

Да уж, отношения. Дамочки меня очень серьезно подставили несколько месяцев назад, подвели, можно сказать, под монастырь. Но опростоволосились, от чего едва не угодили в глубокую жопу. В конечном итоге это привело к тому, что мы заключили прочный союз, выгодный всем сторонам одновременно. Несправедливо получилось к бедному Вите до жути, конечно, но, с другой стороны — что бы я получил, если бы валькирия отправилась пасти оленей с пингвинами, а товарищ Молоко снимать показатели с метеовышек? Хрен да маленько я бы получил, лишь следующую порцию феерических дятлов из Москвы, которые бы стали тыкать в Изотова по новой, как детишки, мучающие жабу. Проходили и неоднократно. А так — я вот уже два месяца наслаждаюсь нормальной, хоть и очень насыщенной жизнью, обе женщины как-то выкрутились, сняв с себя обвинения и подозрения, эксперимент с Юлькой, по возвращению призраку эмоций через длительный контакт с экспатом, продолжается.

— Итак, рост-вес-возраст и паспортные данные я пропущу, — фыркнула ученая, — Время у нас нерезиновое. Начнем со способностей, от простого к сложному… ммм…, хотя простым у тебя, Витя, и не пахнет.

— И чем этот отчет от еженедельного у тебя отличается, а, Нин? — заинтересованно спросила блондинка-богатырь, стряхивая пепел в наполовину полную уже пепельницу.

— Например тем, что он дополнен уверенными прогнозами, товарищ майор! Где Изотов, а где уверенные прогнозы? — неожиданно едко спросила исследовательница, но тут же улыбнулась, — Слушать будем или как?

— Будем! — хором ответили мы с командиром, тут же переглянувшись.

— Поехали! Начнем с силы, если так можно выразиться, хотя, на самом деле, я не уверена каким термином это назвать, придётся выдумывать новые. Пока остановимся на «психосоматическом берсерке-нудисте». Не нужно на меня так смотреть, вы двое! Я зачитываю с официального рапорта! Изначально Витя мог похвастаться только силой своих аномально плотных мышц, из-за которых некоторые исследователи чуть не передрались, пытаясь понять, естественные ли они или нет. Теперь они, а может быть и другие, будут драться, пытаясь понять, каким образом у Изотова вышло обрести способность, усиливающую и укрепляющую его, но только когда он не одет. Кстати, вот крайне важная мелочь, которую вы обязаны запомнить! Витя, ты усиливаешься не тогда, когда ты голый, а когда ты не одетый!

— А че в смысле…?! — затупил я.

— В коромысле! — тут же рявкнула Молоко, не переваривающая такие бараньи звуки, — Я русским языком сказала! Знаешь, как мне, обычной женщине, было страшно с тобой, спящим и голым возиться?! У тебя коэффициент, когда шарами светишь, десятикратный! Не от простых кондиций, дурачок, у тебя их никогда не было! А от твоих, врожденных! Ты мог ручкой взмахнуть и всё, меня бы перешибло! Или ассистентов!

— Ну, скорее…, — зачем-то промямлил я, — … разнесло бы вдребезги. Лопнуло.

— То есть, ты уже так делал, да? — в полной тишине через почти минуту тишины и бледности товарища Молоко, имевшей яркое воображение, холодно спросила блондинка.

— Стреляли…, — пожал я плечами, чувствуя необоснованно большое угрызение совести за бестактность.

— Ой, ну вас всех, — махнула ручкой ученая и пошла к шкафу, где у неё жил коньяк. На эти телодвижения большая статная блондинка хищно шевельнула носом.

— В общем, — принявшая успокоительное полненькая женщина, прожевав дольку апельсина, продолжила, — Не буду вас утомлять лишней информацией. Первое — Витя не становится сверхсильным, раздевшись. Вот вообще. Он становится способен к сверхсиловым осознанным действиям, раздевшись. И, на момент этих действий, его тело приобретает прочностные характеристики, достаточные, чтобы он мог выдержать подобное усилие. Понятно?

— Не совсем, — покачала головой майор, получившая и оприходовавшая свою долю выпивки, — Поясни, Нин. Что за психосоматика и как он… Только проще. Не хочу голову забивать, мне до его силы личного интереса нет. Как командиру да, интересно знать ТТХ Изотова, но в общих чертах. У меня таких придурков как он, с их особенностями, вагон и целая те…

— Вот я тебе еще налью, пей, родная, — осуществила угрозу Молоко, начав объяснять, — Первое. Психосоматика. Мы его проверяли и в спящем состоянии тоже. Если на теле Вити не надето предметов одежды, именно одежды, любых, от носков до шапки, он способен к сверхусилиям. Есть? Всё, никак. Почему, что делать, кто виноват — неизвестно совершенно, как он понимает, когда раздет, когда одет — тоже неизвестно, способен ли он к сверхусилиям в бессознательном состоянии… еще не выясняли. С этим понятно? Отлично. Теперь насчет последнего, хм… объясню грубо и прямо — пока Витя у нас бросает корову, из ружья его не убьешь. Когда корова уже в воздухе, стреляй спокойно, кондиции его тела вернулись в норму.

У меня чуть слеза от умиления не навернулась. Не наливают, рассуждают, когда и как убивать. Ути мои хорошие. Но знать полезно, да. До сих пор снится, как тот америкос с «узи» меня буквально вспарывает очередью. Теперь знаю почему.

— Следующее! — радостно объявила ученая, — Слизь!

— Фу**я! — тут же отреагировала Окалина, осуждающе посмотрев на меня. В ответ я лишь пожал плечами.

— Генерация псевдоматериальной слизи с периодом распада от 10 минут до двух часов, программируемые свойства. Текучесть, вязкость, даже испарение. Не имеет ни вкуса, ни запаха, ни каких-либо химических отличий в разных состояниях, которые Витя и… задает.

— Выглядит отвратно! — припечатала валькирия, глядя на меня как солдат на вошь. Я лишь хрюкнул в ответ, но так, без вызова. Мол, что есть, то есть. Чего уж там.

— У этой способности есть один интересный эффект, о котором вы пока не знаете, — тут же привлекла наше внимание Молоко, — Она взаимосвязана с туманным состоянием в прямой пропорции. То есть, если Витя у нас весит 91 кг что в живой форме, что в форме тумана, то сотворенная им слизь из туманной массы процентно вычитается, уменьшая её объём. Соответственно, его туманная форма становится меньше, а это весьма важный фактор.

— Ну, эта псевдомасса восстанавливается в течение дня, — дополнил я ученую, глядя на майора, — Однако, я не могу сотворить пока более двух сотен грамм. И, как говорит Нина Валерьевна, вряд ли смогу когда-либо генерировать больше, чем вешу сам.

— И что ты ей можешь делать? — скептицизма и негатива в голосе у Неллы Аркадьевны было вагонами. Чем-то ей эта забавная способность сильно не нравилась.

— Например? — улыбнулся я, — Незаметно в туманной форме покрыть слизью пол, чтобы атакующий гомосек потерпел сокрушительное поражение!

Женщины внезапно заржали. А мне способность нравится, только брать её под контроль тяжело. Сам не заметил в свое время, как заставил все стены в нашей с Юлькой квартире отсыреть. Пришлось взывать к старым китаянкам и отлавливать от них, вместе с помощью, нехилых люлей.

— Ладно, поехали дальше! — махнула рукой Нина Валерьевна, разливая еще выпить. И опять не мне.

Третьим у нас шёл туман. Насчет него отчет был лаконичен и сух: изменений нет, кроме прогресса контроля пользователя. Это действительно так и было, я всё лучше и лучше учился контролировать эту форму, хотя выяснил один неприятный момент — чем больше я сжимаюсь для ускорения собственного перемещения, тем серьезнее ощущаю ущерб от внешней среды или воздействия. Удар совковой лопатой в руках товарища Молоко прямо по середке Великого Белого Глиста, пока тот кружит по комнате… в общем, я потом «слипся» назад в одно целое, но сказать, что это было «неприятно»? Нет. Это было усраться как больно, мучительно и страшно. Кроме того, после разделения я не мог вернуть себе человеческую форму дольше часа.

А, еще? Я научился не мочить поверхности без своего на то желания. Мелочь, но очень значимая. Хотя… знаете, что еще я могу, при переходе в форму тумана? Восстанавливать повреждения. Полностью. От царапины до оторванных конечностей, хоть всех, вместе взятых! Только с одним небольшим нюансом — если я сумею перейти в эту форму настолько быстро, что мои собственные мозги не успеют как следует осознать полученный ущерб. Хорошо, что тесты эти проводил я в своей комнате с камерами, переключенными на товарища Молоко. Записей не сохранилось.

По собственному убеждению куратора — от такого нюанса моих сил толку ноль в научном плане, потому что всё снова завязано на клятую мою психику. А вот меня такой секрет может спасти, если я его буду хранить как зеницу ока.

— И, наконец, самое главное — экспатия! — тон Нины Валерьевны приобрел торжественные нотки, а уже слегка расслабившаяся майор подобралась, хищно сверкнув глазами.

Вот это было настоящим проклятием, если судить по последним данным, собранным моим куратором. Я буквально излучаю собственные мысли. Не выборочно, а всю мозговую деятельность за раз, вызывая подсознательный резонанс с окружающими. В подавляющем большинстве случаев это приводит к тому, что человек видит призрачные рожи, оказывающие на него жесткий эмоциональный прессинг… причем, это даже не специально. В упрощенном виде это выглядит так: при контакте сознаний, который провоцирую я своим излучением, мозг реципиента, его подсознание, лихорадочно пытается декодировать поступающую в него обрывочную и перемешанную информацию, буксует, а затем срабатывает по самому простому пути — определяет экспат-спам как опасность, создавая для сознания гибридные галлюцинации.

— Что могу сказать ободряющего, Нелла, — вздохнула ученая, — Люди с заглушенным чувством страха, инстинктом самосохранения, вроде твоей Юльки, они возле Вити могут находиться долго и даже не вызывать этого эффекта резонанса, приводящего к ужасу. Длительное же нахождение… хм, представь себе, что наш Изотов — плохой, но старательный карандаш. Он раз за разом транслирует одну и ту же информацию, которая постепенно оседает в сознании реципиента, каждый раз всё отчетливее и отчетливее. Так что надежда есть. Более чем, если вспомнить, что Витя рассказал про эту «чистую»…

— … Янлинь, — буркнул я, крадя половинку апельсина и начиная нагло чавкать фруктом. Лишившиеся закуски женщины посмотрели на меня с немым, но нецензурным возмущением.

— А ты сам, — буркнула Окалина, — ничего не можешь сказать по поводу… Юльки? Может, что-то заметил?

— Вы серьезно?! — вылупился я на женщину, — Нет, если бы она просто висела посреди комнаты, то я, конечно, заметил бы, делай Юлька хоть что-то! Но так-то она довольно активная девочка, ума не приложу, как отличить её пробуждающуюся эмоциональность от обычного поведения!

— Нель, серьезно?! — хрюкнула Нина Валерьевна, — Ты только что спросила мужика, не заметил ли он что-то в девушке, которую называет Палатенцом?!

— И которая лупит его током, — сварливо добавил я. Нет, призрак просто так этим не занимается… почти, но я понятия не имею, как отличить её собственные стимулы от тех заданий, которые ей выдает как раз эта самая товарищ Молоко!

— В общем ясно, что ничего не ясно, — визуально погрустнела майор, а затем, бросив взгляд на разрумянившуюся от коньяка подругу, обратилась ко мне, — Вали домой, Изотов. Только КАПНИМ здесь оставь, в раздевалке. Дома тебя новый ждёт, удобнее. И да, тебя довезут вместе с сумками, не переживай. И… с Наступающим тебя, что ли…

Глава 2

Праздник к нам приходит

Иногда ты засыпаешь простым смертным, обычным советским неосапиантом с трудной судьбой, утомленным после тяжелого семестра первого курса в университете. Ты сдал сессию, впереди Новый Год, все замечательно, можно отдыхать…

… а просыпаешься императором! Халифом! Героем! Заслуженным!

Именно так и случилось.

Первым в мою сонную, но уже улыбающуюся голову пришло вчерашнее воспоминание. Вот мужики, часть из которых я уже знал по именам, меня подкидывают до «Жасминной тени», вот я выволакиваю свои баулы со шмотом… и меня водила останавливает. Берет под руки белые и ведет аки лебедь важную к багажнику, открывает его широким жестом и говорит святые русские слова:

— Надо? Забирай! Нам оно на**й не надо!

Надо? Надо?! Пять трехлитровых банок яблочного повидла?!! Конечно надо!!

Нет, вы не подумайте, что я с голодного края. Или тот самый легендарный голодный студент, для которого повесившаяся в холодильнике мышь — первое, второе и хвостик на десерт. Да и в этом СССР уже сделали неслабый шаг от дубовых макарон, способных заменить шрапнель, и печенья, способного при хорошем броске пробить миллиметровую фанеру. Нет. Тут постепенно потребительские товары цивилизуются, пусть пока еще это не слишком очевидно. Но всё равно: между человеком и человеком, имеющим 15 литров яблочного повидла — есть очень большая разница!

… точнее, уже 12. Одну из банок я, не доходя до комнаты, подарил Вадиму, встреченному в коридоре. Рука сама дёрнулась. Даже я, бледный, страшный и с волосами торчком, даже со своими наркоманскими глазами и репутацией пугателя, вполне имею шансы встретить Новый Год не один. У Вадима таких шансов — ноль. Крик, шум, смех, взгляд в глаза… и всё, берсерк активирован. Такие дела. Тут уж ничего не поделаешь.

Потом, конечно, попав к себе домой, я немного постоял за закрытой дверью, держа руку на сердце и слегка обливаясь холодным потом. Ну ничего страшного, отдышался ведь. Подумаешь, слишком поздно вспомнил, что на мне КАПНИМ-а нету, а Вадим — это Вадим. Пронесло же. Фух. Обнаружив отсутствие присутствия Палатенца, я принялся за свой вполне уже устоявшийся быт.

Потом всё вышло прозаично. Встав посреди ночи с мыслью как следует пожрать, я нарезал хлеб, да и начал потреблять его с повидлом. Вскоре, бутерброде на пятом, по коридору раздалось торопливое шлепанье босых пяток, после чего в дверь решительно замолотили маленькие кулачки определенно голодающего китайского народа. Янлинь на камерах меня увидела, ну и решила заглянуть на огонек. Ну а я что? Россия — щедрая душа! Пустил, накормил, обогрел. Чай не чужие люди.

Ну и какая женщина уйдет от кормящего мужчины? Так и провели вместе время до самого утра, занимаясь тем, чем положено, так как захочется и там, где душа ляжет. Или встанет. Или сядет. Ну, конечно, кроме юлькиной комнаты, так как я человек, по сути-то, порядочный. Хотя Янлинь предлагала!

А под конец этой праздничной предновогодней феерии мы даже заснули вместе в обнимку где-то на часок. Вторая причина, почему я сейчас лежу, улыбаюсь как дурак, и чувствую себя кумом короля.

Правда, чувство долгим не было. Стоило мне пошевелиться, как китаянка, давившая ухом мою немогучую грудь, внезапно и резко подорвалась с места, цапнула свою разношенную футболку, и быстро-быстро ушлепала… оставив меня в недоумении пялиться на пальцы, которыми я провел там, где лежала её голова. Пальцы были слегка мокрыми.

Дверь стукнула раз, а затем, буквально через несколько секунд, скрипнула снова. Янлинь, имеющая странное выражение лица, посмотрела на меня, а потом ошарашила словами:

— Мы больше не любимся! Всё!

И была такова.

Вот тебе и раз, подумал я с падающим в крутом пике настроением. Что это было? Как мы до этого дожили? Кто виноват? Что делать?

Так, ну-ка стоп, Витенька. Стоп! Охладить траханье! Ты не пацан, по крайней мере в душе. И чего в прошлой жизни терпеть ненавидел — так это женские манипуляции любой степени упоротости. Лю-бой. Следовательно, сжимаем яйца в кулак и принимаем простое решение. Если Янлинь человек — то она, успокоившись, объяснит, что к чему, потому что грехов за тобой, Виктор Анатольевич, нету. Если же она, внезапно, женщина, то чего уж тут? Повздыхаем, поностальгируем, потом как-нибудь передадим ей одолженные учебники и пособия, можно напрямую, можно через бабу Цао. Потом забудем всё, что было.

Хороший план, товарищ Изотов? Отличный план. Танцуем дальше. У нас Новый Год на носу, а еще конь не валялся! Понятия не имею, как, где и с кем его буду отмечать!

Мой первый Новый Год, который смогу провести в компании…

Новый КАПНИМ был хорош, даже чертовски хорош! Его сделали более удобным и компактным, заменили все ранее мешавшиеся соединительные штыри многосекционными, из-за чего я начал забавно пощёлкивать при некоторых движениях, а еще, что куда приятнее — обернули титан в гладкую прочную резину! Теперь я не напоминал киборга-убийцу в трусах и майке, а вполне тянул на симпатичного такого манекена. Отдельный плюсом КОТ-а (КАПНИМ-КОТ 04) шли дополнительные деактиваторы на запястьях, лодыжках и прямо на груди, так, чтобы можно было дотянуться подбородком. Комфортный ограничивающий тип — всё для людей!

Приятно.

Одевшись, я сунул себе во внутренний карман три сотни рублей с твердым намерением… нет, не прогулять их, но мощно потратиться. Куплю себе подарок! А то он у меня из головы не выходит. Но пока — разведка!

Как определить сходу предателя? О, это очень просто — у него, точнее у них, на лице написано радостное предвкушение, которое при виде тебя сменяется гримасой вины, но не до конца. Эта подлая смесь… она сразу всё рассказывает о тех, кого ты встретил в коридоре, о тех, о ком подумал первыми! Однако, удерживаемый двумя братами-акробатами листок, определенно исписанный мелким почерком, заставил меня ухмыльнуться. Глубоко в душе.

— Суду всё ясно! — прогремел я вслух с максимально серьезной рожей, тыча при этом пальцем в Салиновского и Расстогина, стоящих одетыми недалеко от проходной, — Вы не оправдали моего доверия!

Пацаны сжались. Слегка, конечно, но уж больно громко я проорал, аж эхо пошло. А вот теперь финальный жест!

— Без обид, парни, без обид! — проходя между ними ледоколом, я умудрился покровительственно похлопать каждому по плечу, — С Наступающим!

Идеально исполнено!

— Витя! — жалким умирающим лебедем в спину мне крикнул Паша. В его голосе звучала совершенно беспомощная надежда совершенно безответственного подростка, — Подожди!

— Дела не ждут! — важно сказал я, устремляясь прямиком в объятия комендантши, уже стоящей в коридоре с руками, упертыми в бока. Ну не в объятья, подумаешь, за ухо схватила и выговаривает за шум с самого-то сранья? Это мелочи. Главное — маневр прошёл так, как надо!

Советский первокур, в какой бы шараге он не потел, всегда существо уязвимое, к реалиям жизни не приспособленное. Если же он еще и с Коморской, то это практически готовый слуга народа, способный на великие свершения за всего лишь туманные обещания и улыбки. Салиновский уже один раз пострадал, наивно проведя какую-то фанатку Палатенца прямо до нашей берлоги, он уже и так дежурный по общаге до самого первомая, но разве дураки и блондины учатся на своих ошибках? Нет.

Эти два наивных албанца, что светлый, что рыжий, они держали в руках список, исписанный мелким почерком. Какой вывод можно сделать? Первое — их загрузили пахать, второе — если почерк убористый, значит, его писали девчонки, которые умеют готовить, третье — девчонки «Жасминной тени» пацанов не переваривают, у нас тут гендерная война холодная. Следовательно? Это какие-то левые девчонки. Зачем левым девчонкам пацаны с Коморской? Потому что студенты, что левые, что правые, что серо-буро-малиновые, все они нуждаются в средствах, дабы хорошо отметить праздник.

Понимаете, достопочтенная несуществующая публика? Пашу и Димку подписали вложиться, денег у них нет, а от отказа дать в долг этим неверным фруктам меня спасла баба Цао! Скажете, проще было сказать «нет»? Конечно проще. Но тогда бы я не удержался чисто из-за мужской солидарности, и не рассказал бы этим жертвам подросткового цинизма, как за их счет пытаются выехать. Вот такой вот политический ход.

А так, я весь в белом (то есть, в черном) и с покрасневшим ухом, захожу не куда-нибудь, а в комнату самой Цао Сюин, тут же отвешивая нижнюю челюсть. Никогда раньше здесь не был, думал, что она живёт в вахтерской, а тут вон какие хоромы, созданные из двух объединенных стандартных помещений! Почти шестикомнатная квартира! Причем, напоминающая музей. В большой комнате, очевидно гостевой, у меня аж в глазах зарябило от всего развешенного, выставленного и демонстрируемого. Маски, покрывала, вымпелы, посуда какая-то экзотичная. Всё яркое, пестрое, отвлекает, грузит!

— Вот это бери! — сухой китайский палец уткнулся в единственную вещь, которая не бросалась с криком в глаза, пытаясь через них дотянуться до мозга, — И уноси!

— Куда уносить? — промямлил я, разглядывая мощнейший и определенно старый цельнометаллический канделябр, блестящий полированной бронзой. Да не простой, заметил я. Помнится, бывали трехсвечные, пятисвечные, а этот… тринадцатисвечный! Два ряда подсвечников крест-накрест с тринадцатым в центре. Почему-то мне сразу показалось, что эта штука не из этого столетия. И не из предыдущего. Классная такая штука. На века делали. Полутораметровый, разлапистый, могучий. Знай полируй, а он и правнукам пригодится. Обожаю такие вещи… как собака мясо. В смысле долговечные и надежные. Просто фанатею от них.

— Куда хочешь! Он мне надоел! Тяжелый! Не вписывается! Выкини его! — хмуро процедила комендантша, стоя со скрещенными на груди руками.

— Себе заберу, — вслух решил я, хватаясь за эту красоту, весящую чуть ли не более тридцатника килограмм. Когда я её уже поволок на выход, стараясь не смотреть по сторонам, баба Цао вновь заговорила.

— Иглоголовый… Янлинь…

Я замер, вздохнул пару раз, а затем бросил за плечо:

— Хочу знать, что это было. Но не тороплюсь. В закрытую дверь стучать не буду.

— Она скажет. Или я. Позже, — сухо, но с некоторым облегчением выдала бабуля моей вроде бы уже бывшей любовницы.

Значит, всё-таки человек. Отрадно. Терпеть не могу эмоциональных наркоманов и наркоманок. Романтики и короли драмы обожают засорять окружающим мозги своими ментальными выделениями. И называют это «делиться». Фу такими быть.

Первым делом, лелея мысли о празднике, что должен был нагрянуть через пару дней, я поехал за главным — за подарком. С территории в честь праздника выпускали свободно, продлиться такая халява должна была число до 4-го. Пара часов тряски на автобусе, плотно забитым предновогодними гражданами в тулупах, шубах и прочей весомой одежде, и я вываливаюсь на нужной остановке, вспоминая как дышать. На улице температура-то всего — 6, а одеты все по-зимнему! Та еще душегубка. Через час, сквозь свое огромное нежелание, я уже трясся обратно, вдыхая новый букет ароматов пота, дешевого одеколона, сладчайших духов и копченой скумбрии. Правда, теперь было полегче, потому что у меня за пазухой теперь жил самый настоящий, аутентичный, новенький и крепкий «Walkman»!

Вещь настолько легендарная, что даже я, вообще-то редко слушающий музыку, не смог удержаться. Плеер запал мне в душу с прошлого визита полулегального рынка, а затем не вылезал оттуда, пока вот, не прикупил себе дорогую игрушку. А заодно и с десяток кассет, с удивлением и оторопью обнаружив, что некоторые группы мне знакомы. Названия хитов, конечно, было другими, от чего слегка полегчало. Слишком уж сильно неосапианты прошлись по этому миру в «дикие времена». Тут не бабочки были раздавлены, а сама земля горела.

Слушая один из мировых хитов группы «Humans Kind», называющийся «Heart Over Power», я вспоминал предварительные лекции по истории, выслушанные в институте Пятой Ноги. К стеклу я был притиснут крайне неодобрительно разглядывающей меня гражданкой таких габаритов, что будь мы в капиталистическом обществе, я взял бы с неё учетверенную плату за проезд.

Любой адаптант до момента поглощения светящегося бруска дерева был обычным человеком. С приобретением способностей его жизнь делала крутой поворот, возможности пьянили, в его понимании он вырастал как персона, как индивидуум, и, соответственно, начинал требовать у общества «соответствующего» отношения. Признания его нового статуса. Хотя… не обязательно это было так. Самооправдание для применения силы — вот что неосапианты всегда находили с поразительной легкостью.

Мир тогда затрясся. Террор адаптантов, «охота на ведьм», бегство, месть… несколько лет воплощенного кошмара, когда планета корчилась от страха и ненависти между людьми и неосапами. Последних отстреливали, травили во сне, сжигали на кострах. Десятерых невиновных за одного идиота, спалившего деревню или разрушившего мост. Казалось бы, какой недоумок захочет после этого втыкать в себя деревяшку? Недоумки стояли очередями. Бойни шли одна за другой.

Легче всего отделалась Европа благодаря своей густонаселенности. Меньше адаптантов, больше ружей против хулиганов, да и высокая дисциплина европейцев тоже дала о себе знать. Если говорить о настоящей, а не о Восточной Европе, конечно. Неплохо справились Советский Союз и Америка, Африка превратилась в ад, Южная Америка выжила благодаря нескольким стихийно сформировавшимся отрядам вигилантов-неосапов, ставших потом серьезной политической силой, англичане своих хулиганов попросту купили или уничтожили. Справились все в конечном итоге, кроме Африки, разумеется… но очень высокую цену заплатили живущие в деревнях, селах, маленьких городках. Именно туда за «соответствующим» отношением уходили неосапы.

Если бы не «копухи» и их жалкие альтернативы, выведенные другими странами, ущерб хозяйству был бы просто чудовищен. На настоящий момент в СССР проживает около 250-и миллионов людей против 270-280-и с лишним миллионов из моего прошлого мира на момент распада Союза. Этим, кстати, и объясняется отсутствие предпосылок к развитию развлекательной индустрии — жители этого мира сосредоточенно набирают утраченную численность, предпринимая всё новые и новые меры, чтобы не повторилась история 50-ых — 70-ых годов.

А идиоты как продолжали, так и продолжают появляться. Не понимаю я их. Вот у меня четыре подтвержденные способности, каждая из которых довольно перспективна, но я ценю только туман, потому что он помогает мне намного эффективнее учиться. В прошлой жизни был тупым гуманитарием, максимум способным станцевать квадрат Малевича, любую точную информацию сложнее арифметики усваивал с трудом. Слова учителей просто пропускал мимо ушей. Потом, конечно, спустя годы, выяснилось, что я тупил только за счет того, что эти объяснения были устными, а учебники слишком скучными по сравнению с книжками, которыми зачитывался с детства… но было уже поздно.

Туша дамы, надежно защищающей меня от взглядов окружающих (как и от снарядов калибра меньшего, чем 12.7), недовольно завозилась, что отвлекло меня от мыслей. Сняв с головы наушники, я прислушался. В автобусе стоял мирный, но настойчивый сыр-бор.

— Вадим Евгеньевич, ну пожалуйста!

— Леночка, тут же люди!

— Именно! Поколдуйте пожалуйста!

— Леночка, мне очень неудобно…, — смущенный голос немолодого и очевидно интеллигентного мужчины на фоне озадаченно переговаривающихся граждан звучал почти жалобно.

— Вадим Евгеньевич! Ну пожалуйста! Нам всем неудобно! А вы можете помочь! Я вас прошу!

— Гражданка! Вы чего к мужчине привязались?! — трубным воем боевого советского мамонта, несущего на себе артиллерию, бомбы, отряд пионеров-подрывников, Тимура со всей его командой и три противотанковых Мухтара разразилась прижавшая меня женщина.

— Он деодоратор, товарищи! — задушенно-молящим голосом возопила в ответ та самая Леночка, — Он может избавить нас от… запахов в автобусе!

— Ну Леночка! — горестно воскликнул мужчина, но было поздно. Народ возбудился, заголосив просьбами, а боевые мамонты издали недоуменный трубный звук — им не пахло.

Доломали интеллигента быстро, он что-то сделал, и воздух в автобусе, точнее, его жалкие вонючие остатки, превратились в абсолютно чистую от запахов среду. Под негромкие крики одобрения смущенному донельзя герою, я надел наушники обратно. Бытовая и идеологически правильная ситуация. Изотов одобряет. Даже расплющенный об стекло.

Уже попав на Коморскую, я остановился, пораженный внезапной мыслью. А как я буду искать себе праздник? Да, желание есть, деньги есть, даже времени еще двое суток, с этим всё прекрасно, но… выступать жалким соискателем и просителем? Я же не юнец, который такого нюанса и не заметит, находясь в предвкушении весело нажраться, вон как Салиновский с Расстогиным. Чтобы я, 50-летний мужик (работающий! Прекрасный студент!), пусть и глубоко в душе, ходил с протянутой рукой?

Не бывать этому.

Что же, тогда нужен план. Бегать как курица с отрубленной головой незачем, для начала выясним диспозицию сил в общаге. Кто, куда, как, зачем, сколько вешать в граммах, кто виноват и что делать.

Сказано-сделано. Короткая разведка показала, что обитатели «Жасминной тени» во всем их многобезобразии… к празднику здесь не готовятся. Определенное движение, конечно, было, но также было и пронзительно ясно, что мои соседи сумки и авоськи волокут домой только на передержку, а потом унесут в другие места, где и будет, собственно, всё хорошее. Да и проявляемая активность вызывала уныние. Расспрашивать народ, с которым я был относительно мало знаком, не хотелось. Девчонки тут парней не любят — это раз, а меня недолюбливает большая часть общаги за то, что живу с Юлькой, нашей всесоюзной поп-дивой. И творю с ней, наверняка, разное. А престарелая баба Цао меня покрывает. Вот такие пироги с котятами.

Пофиг, пляшем.

Если хочешь информации, то нужно идти туда, где она фонтанирует. Этим местом, безусловно, был магазин алкогольной продукции «Вина и воды», расположенный в двух шагах от Коморской. Очередь там была такая, что у меня уши шапку приподняли, но, тем не менее, встал в конец, начав терпеливо дожидаться. Между делом слушал молодёжь, из которой эта очередь состояла.

Какие страсти там стояли! Какие схемы! Какие идеи по получению дополнительных средств на празднование, которых не хватало буквально всем, стоящим в этой самой очереди! Они же сюда не просто деньги принесли, а последние совсем деньги, оставшиеся после покупок разных глупых овощей, колбас, картохи и проклинаемого мужским населением дорогого (относительно) шампанского, без которого девчонки праздника не мыслят!

… семь. Целых семь раз! … ко мне подходили разные хитрожопые товарищи, привлеченные видом как совершенно новых шмоток, в которые я был одет, так и нашивкой «К» на рукаве! Семь раз! Их подкаты, иначе и не скажешь, разнились от робкого и вполне себе культурного вопроса насчет того, куда идёт такой модный, красивый и определенно очень симпатичный парень как я, до бодрого и наглого наезда из серии «О, какие люди! Ты теперь с нами!». Первых я тактично сбривал, говоря, что всё у меня хорошо, но спасибо за приглашение, а вот наглеца, решившего развести лоха напором, не менее бодро послал на три буквы, с указанием маршрута и пожеланием, чтобы его там на месте еще и белые медведи посношали. Наглец насупился и попытался полезть в бутылку, но я, как настоящий супергерой, оттянул на груди свитер, продемонстрировав ему свой суперкостюм-ограничитель. Бычок увял и слинял.

— Ух! — слегка дёрнулась при виде меня уставшая как ломовая лошадь продавщица, замучавшаяся считать копейки и металлические рубли выкладывающей последнее молодежи, — Так, красавец, тебе чего?

— Десять бутылок водки «Морозная», шесть бутылок шампанского «Советское», две упаковки двухлитровок газировки. Дюшес и яблочный, — перечислил давно готовый к этому сладостному моменту я, доставая из своего большого баула, освобожденного по случаю праздника, еще один большой баул, — А еще три банки персикового сока, пожалуйста.

Нет, достопочтенная публика, никаких стонов зависти из-за спины нет и не может быть. Общий фон тревоги «а вдруг нам не хватит?» — да. Страх на лице местного грузчика, определенно боящегося, что его гикнет инфаркт от нагрузок? Да. Но не более. Студентота Стакомска — это вам не совсем уж нищеброды, водку отсюда выволакивают ящиками, и редко по одному, а её, родимой, я заказал слёзы. Неосапиантам нужно много. Мои покупки не мелочь, но определенно ничего, способного вызвать восхищение.

Домой я пёр всё набранное, уже понимая, что к чему. А именно — коморских точно держат за лохов и доноров на вечеринках. Ну и девчонок… тут всё понятно. Не осуждаю, юности свойственна жестокость и цинизм, а также желание самоутвердиться, но мне в эту игру играть не нужно. Сбросив алкоголь и запивку на базе, я рванул за тортами и конфетами. Что тут сказать? Очереди не было в принципе, а продавщица скучала, расплывшись по прилавку. Много кондитерских изделий я унести бы не смог, так что ограничился четырьмя большими тортами в коробках и парой кило удивительно разнообразных конфет.

Возле «Жасминной тени» меня ждал сюрприз. Тепло одетая баба Цао стояла перед входом, задумчиво глядя вверх. Правда, не на небо. Напротив стройной и сухой китаянки неловко мялась на одном месте слегка знакомая мне девочка, рядом с которой стояла пара больших чемоданов.

Нет, товарищи, Витя Изотов не так много девочек знает, чтобы угадывать их чуть ли не за 40 метров сквозь голые парковые кусты, но эта была особенной.

Трехметровой.

Глава 3

Мы рождены…

— Здравствуй жопа, Новый Год! — вырвалось у меня на автомате, как только я зашёл к себе домой, груженый тортами и мыслями. Ну а как тут иначе скажешь?

Итак, «призраки» — они безэмоциональны. Но рациональны. Итак, влетает, значит, Окалина Юлия Игоревна в родимую хату, да? В комнате своей ей сидеть незачем, потому что уединения это чудесное во всех смыслах создание не алчет. Ей для уединения достаточно просто забить на окружающий мир, что у летающей полупрозрачной девочки получается на «раз-два-тьфу». Ладно, не суть. Вот залетает она и… видит стратегически удобную точку для собственного пребывания. Новую.

… то есть канделябр с его пустыми тринадцатью подсвечниками. Почему точка удобна? Потому что можно залезть повыше, сесть понадежнее на это перекрестие, а потом, на манер совы, из-под потолка глядеть, как там внизу суетится презренное земноводное по имени Витя. Это-то, можно сказать, нормально. Ничего против не имею. Но, как уже сказал, «призраки» — логики. Поэтому Палатенцо у нас выключила свет, залезла на канделябр, а потом заставила свой зад сиять. Не совсем зад, конечно, а так, филей и ту свою часть, которая у нее вроде подола платья. Получилось такое наглухо мистическое зрелище пылающего призрачным белым пламенем, струящимся под неощутимым ветром, канделябра. Но мой пытливый разум тут же опознал и верхнюю половину Юли над этим непотребством, и её пылающую во всех смыслах задницу.

Пусть и оформленную сейчас как одетую.

На часах у меня значились цифры, обозначающие 18 00 раннего вечера и 93 очка социальной значимости. Откуда взялся рост с 82-ух? Ни малейшего понятия не имею и смотрю на эти очки… с большим сомнением. Думается мне, что эта система общественного контроля юных неосапиантов далеко не безгрешна и не точна, а показывает лишь то, что выгодно тем, кто из нас, чурок эдаких, пытается сотворить людей. Это как еще одна пионерия — отличников продвигаем, троечников угнетаем их несознательностью. Ну, то есть с паяльником у жопы. Плохо, что ли? Хорошо?

Но мне — пофигу!

Всё, надо идти помогать Вике, благо что Юленция, заседающая на новом троне, от книжки отрываться не собирается и игнорирует меня во всю мощь своего непростого жизненного положения. Кто такая Вика? Девочка это. Трехметровая. Хорошая такая девочка. Даже знакомая чуть-чуть, я как-то советовал ей сочинить юбку, совмещенную с шортами, когда случайно воткнулся ей головой в задницу около Пятой Ноги, проходя мимо.

И вот, попала она к нам прямо накануне Нового Года.

Сама общага «Жасминная тень» основным своим зданием напоминала здоровый деревянный барак в два этажа, обвитый многолетним плющом и прислоненный жопой к огромной стене, разделяющей кварталы Стакомска. Но это было лишь основное здание. Рядом стояли еще два — пародия на самолётный ангар, также прислоненная к стене, да нелепая разжиревшая круглая башня противно розового цвета. Вот в «ангар» я и отправился. Оказался он, как я узнал полчаса назад, отделением общежития, где жили негабаритные по размерам товарищи, такие, как моя новая соседка, Виктория Ползунова.

Правда, наш Витя далеко не мать Тереза, поэтому он топает в гости к своей новой соседке только для вида, хоть и несет девочке трехлитрушку повидла. На самом деле товарища Изотова интересует никто иная как Цао Сюин, в данный момент обхаживающая попавшего в её логово монстров ребенка.

Спускаться на лифте размерами со все мои апартаменты, да еще и с шестиметровым потолком, было эпично. У него внутри было порядка 7 панелей с кнопками этажей, самых разных размеров и на разной высоте! Наиболее крупные всего в два раза меньше канализационного люка!

Очу-меть. Ну и, конечно же, помещения для проживания расположены были по четыре на «этаже», причем выход был прямиком из кабины лифта, имевшей 4 раздвижных двери. Вполне удобно, да и в гости большие ребята могут ходить друг к другу при обоюдном желании.

Комната оказалась здоровенной, квадратов 60, с пятиметровыми потолками. Что я, что баба Цао тут смотрелись совсем уж карликами или вообще, каким-то подобием Алис в Зазеркалье. Ну я-то ладно, а вот сама комендант, важно управляющая послушно и быстро шмыгающей трехметровой девочкой, выглядела почти комично. В основном за счет того, что интонации и жесты старой китаянки, обычно жесткой и сухой, сейчас были исполнены… ну, не знаю? Сильно заржавевшего материнского инстинкта, который глубоко заснул в начале холодных 70-ых? Да, как-то так.

— Викуууусик! — бодро заорал я, вытягивая перед собой вверх, как жрец майя свежевырванное сердце, банку с повидлом, — Это тебе!

— Викусик?! — оторопела девочка, останавливаясь с пробуксовкой. Нет, девушка, конечно, ибо «Викусику» уже пятнадцать годов стукнуло, но была она ко всей своей трехметровости настолько эээ… девочковая, что вот у меня язык не поворачивался.

— Викусик, — безапелляционно заявил я, подходя под угрожающее молчание бабы Цао к большой девочке и впихивая ей в руки банку. Та, автоматически её взяв, принялась растерянно стоять, сродняясь с новым именем. Или повидлом, тут уж я не знаток девичьих душ.

— Шипоголовый, — позади меня донеслось мрачное и, вроде бы, слегка смущенное, — Ты чего пришёл? Я же сказала меня дождаться там?

— Во-первых, любопытно, — не стал юлить я, — А во-вторых…

Обитатели «Жасминной тени» сейчас разделились на две фракции — те, кто куда-то пристроился на праздник и те, кому податься было либо некуда, либо нельзя. Либо не влезет, безжалостно добавил я, смотря на Викусика, которая тут же захотела потеряться. Мне с подобным положением вещей мириться было просто западло, о чем я китаянке и поведал. Старая перечница, выслушав меня внимательно, задала неожиданный, но крайне ехидный вопрос — с какого перепугу ей, Цао Сюин, помогать мне устраивать какую-то джигурду в общаге, если это будет неудобно? Лично ей?

— Так по комнатам же нажрутся, — развел я руками, — А так — в одном месте. И вы под боком со своими пузыриками…

— То есть меня ты приглашать не хочешь? — прищурилась старая карга.

— Почему не хочу? Очень хочу. На первую часть банкета, — слегка ошеломил я бабку. Новонареченная Викусик стояла с трехлитровой банкой повидла в ладошке и дышала через раз.

Демократии и равноправия не существует. Нет, конечно, если бы человечество изобрело бы какой-нибудь искусственный разум, способный управлять всем нашим стадом справедливо и карать анально каждого плохиша, тогда бы да. Но вот здесь и сейчас — нет. В «жасминке» проживают и те, рядом с которыми просто не расслабишься. А также те, кто просто не может с кем-либо контактировать ночью. Поэтому я внес предложение разделить событие на две части — раннюю официальную, дабы никто не ушёл обиженным, и полную для тех, кто не представляет опасности для окружающих. Кричащих, пьяных и бухающих. Бабуля получит возможность очень оперативно отреагировать на любого, кто слетит с нарезки, дети получат праздник, а на улицах Стакомска дружинники (которых будет реально много) арестуют меньше коморских. Ну, как вам?

— И Янлинь позовешь? — прокурорски прищурился на меня китайский глаз, — Она ведь еще…

— И шо? — еврейски переспросил я, косясь на шевелящиеся уши Викусика, — Это ждёт.

— А она может…, — вредная бабка не сдавалась.

— Почему может? — перебивал я её, — Она обязательно будет!

— И ты…

— А шо я?

Вот как-то так и договорились. Правда, это было лишь начало совершенно бессмысленной эпопеи, которую я взвалил на собственные плечи. Думаете, дурью маюсь, уважаемая, но несуществующая? Идите в пень, я почти двадцать лет в этом теле без общения был!

Получив высочайшее «добро» и уведомив растерянную Викусика, что та точно в деле, я пошёл обходить общежитие, смело стучась в каждую дверь. Конечно, с такой внешностью из меня дипломат аховый, но вся фишка была как раз в отсутствии этой самой дипломатии. Я не собирался приглашать на праздник — халявщики идут лесом! Я звал принять участие. Деятельное участие.

И у меня получалось. Убогие, сирые, хромые, все они выползали из щелей и из-под половиц… то есть ужасно сильные, нестабильные, злые и опасные неосапианты «Жасминной тени» высовывали свои жала в раскрытые двери, а потом начинали на них строить заинтересованные выражения. Я не врал, не обманывал, не преувеличивал, но объяснял политику партии открыто и честно. Нагло тряс одобрением администрации, хамски утверждал, что лепту вносить надо, а то че как неродные. Нет денег — украшаете выделенное помещение, тащите туда телевизоры, елку там и прочие палки. Есть деньги? На бочку! Вот запишу, роспись поставите. От каждого по наличности, каждому по потребности!

И торопитесь, товарищи неосапианты! Новый Год близко!

— Че хотел, Изотов? — хмуро и с подозрением на меня уставилась выглянувшая из своей хаты Дашка Смолова, злая и не очень красивая девчонка, как-то наговорившая мне гадостей. А еще у неё была гипертрофированно обостряющаяся паранойя в ночное время, что делало празднование Нового Года в компании невозможным.

— Смотри сюда…, — объяснял я Дашке на пальцах возможность если не полноценно отпраздновать, но посидеть по-человечески в первую фазу застолья, погреметь бокалами, пожрать и поулыбаться. Дашка кочевряжилась, водила носом, чуть не зарычала, когда я безапелляционно упомянул, что Янлинь мы позовём обязательно (с намеком уставившись в камеру, находящуюся в дашкиной комнате), но в конечном итоге сдалась, купившись, что будет далеко не единственным прекрасным цветком на клумбе этих безнадежных неудачников пацанов.

Утряся с ней пару деталей, я увидел просыпающийся энтузиазм, а потом понял его причину — «подруги» дашкиных суровых дней под предлогом, что ей всё равно не отмечать, вытянули из девчонки все деньги. В принципе-то логично, что она с ними, обниматься в комнате будет? Или слезки ими вытирать, плакая? Но так-то, конечно, обидно.

Ладно, у меня теперь есть какая-никакая начальница местной дурки, которая скоро примется за дело. Идём дальше.

Проблемы возникли только с Вадимом. Товарищ Юсупов, привыкший к своей одинокой жизни, никак не мог поверить, что ради него целая компания (на первой половине движухи) будет вести себя спокойно и аккуратно, но мне всё-таки удалось его убедить, правда, рассказав немного о себе и своей молодости, а заодно предупредив, что в первую часть баба Цао будет с нами, так что даже если что пойдет не так, то Вадима закатают в шар и он никому не навредит. Парень-то он хороший, замечательный даже, только вот со способностями сильно не повезло. А вот с деньгами — наоборот, так что пришлось вступить с ним в ооочень мягкий и даже нежный спор, уверяя, что 25 рублей — это отличное вложение, поэтому убери-ка ты, Вадик, остальную пачку. Нафиг.

Дальше.

— Приду, — коротко ответила мне высунувшаяся из своего логова Янлинь, чрезмерно одетая в майку под горло и даже штаны, — Но ты…

— Мы с бабой Цао уже, — отрезал я.

— Я видела. Слышала. Приду.

Ни денег, ни иного вклада я с молодой китаянки брать не собирался. Она вместе со своей бабулей тут работают, плюс Янлинь меня уже многому научила. В плане секса и программирования, конечно.

— Ну всё, Викусик, настало твоё время! — радостно заорал я на бедного ребенка, чуть не пнувшего меня с перепугу. Большая девочка стояла, мирно слушая бурчащую Смолову, а я подкрался незаметно.

— Изотов, козёл, ты че?! — испугалась резко повернувшейся гигантессы Смолова.

— Найди себе кого-нибудь своих размеров! — сварливо объяснил политику партии я, хватаясь за руку опешившей девочки, — А мы с Викусиком пойдем по магазинам! Где список?!

— Гад…, — озвучила Дашка, тут же интересуясь, — Почему она?

На лице у новенькой большими буквами был написан тот же вопрос.

— Во-первых, я обаятельный и привлекательный, — не стал зажиматься я, — Во-вторых, мы с ней силовики, Журкова и Никитиной тут нет и не будет, они нашли, где отмечать. А в-третьих, что гораздо важнее, мы с Викусиком можем свободно гулять, потому что она из-за своего роста не будет цеплять меня боковым зрением. Ясно?

Логика в очередной раз победила женщин, от чего моё настроение скакнуло на пару пунктов выше. Пришлось чуть позже объяснить потерявшейся во времени и пространстве новенькой, с чего я тут веселый такой и почему так важно на меня не смотреть (особенно молодым девочкам), но это удалось без проблем. Когда ты весишь под 250 кг и способна закинуть расстроившего тебя человека на трёхэтажку, то обычно нормальные люди, не желающие быть заброшенными на трёхэтажку, стараются тебя не расстраивать. Это называется инстинкт самосохранения и работает он постоянно. Так что Викусика большая часть граждан побаивалась.

— И вообще, почему Викусик?! — почти плаксиво спрашивала она, неторопливо шагая рядом с торопящимся мной, — Ты издеваешься?!

— Ни грамма, — пыхтел я, — Девочка? Девочка. Миленькая? Миленькая. Значит Викусик.

— Я большая! Ну не в том… и в том! Ну не Вику…, — пыталась та выразить душевные метания.

— За что тебя к нам загребли? — подло и по-взрослому переклинил я мозг нежному дитя в расчете, что оно смирится и примет свою долю.

— А… способность открылась…, — промямлило дитя, смиряясь и принимая свою долю, — Чувствую, когда врут.

— За такое на Коморскую?!

— Это очень неприятно, Витя.

Картина Репина «Приплыли». У большой, сильной и доброй девочки начинает всё зудеть внутри, когда она слышит пусть и не откровенную ложь, но нечто такое, надуманное. Простая логическая цепочка у ребенка — это неприятно, это необязательно, надо попросить, чтобы так больше не делали. Но люди не любят, когда их вынуждают не п****ть, поэтому у Викусика возникли большие социальные проблемы. И это она еще не всё говорит, прямо жопой чую.

Сам не заметив, что рассуждаю вслух, я сделал девочку пунцовой и кивающей.

Ну штош, вполне логично. Вообще, кое-как обосновавшись в Стакомске, я уже начал забывать, что за стенами и ограничителями этого мегаполиса находится большой и сложный мир, наполненный людьми, которые неосапа-то и не видели никогда. И живут они там, пьют по утрам кефир со свежим батоном, поднимают целину, работают работу. И никому из них нет дела до чувств трехметровой девочки, у которой потроха в узел завязываются от того, что рядом кто-то брешет. А еще, может, и на толчок пробивает, добавил про себя логичный я.

Ой, опять вслух? Викусик, прости! Куда побежала?! Не бросай меня!

Не знаю, сколько у нас совокупно с новенькой было лошадиных сил, но закупиться и доставить продукты из расчета голов на двадцать празднующих труда не составило. По сравнению с большинством студентов, встреченных нами около и внутри магазинов, у коморских был должен случиться пир. Относительный, конечно, потому что готовить всерьез на такую орду дураков не было. Салатики, картошечка с подсолнечным маслом и луком, оливье, какая-то колбаса… в общем, было вполне достойно. А с алкоголем я, наоборот, пожмотился, докупив еще пяток бутылок шампанского и ящик водки.

С местом для празднования выбор был небогат — либо минус первый, либо минус второй этажи общежития гигантов. В первой случае, пройдя по подземному (гигантскому!) коридору метров тридцать, мы все поняли, почему над нами парк. Жилые комнаты для самых крупных неосапов были… настолько здоровые, что даже Викусику стало не по себе от этих пространств. А вот на минус втором уровне, построенном по той же технологии, что и апокалиптически огромный комплекс под Стакомском, было вполне себе уютно. К счастью (и мне стыдно, что я это говорю) самых крупных гигантов в «Жасминной тени» сейчас не жило.

Несмотря на все стоны раздухарившейся Смоловой, украшать огромную комнату, размером со школьное футбольное поле, мы не стали. Притащили пару столов-книжек, стульев, я приволок ёлку, которую потом банально обмотали «дождиком», затем еще, в своей великой мудрости, раздвижную лестницу, чтобы не пришлось бегать в туалет на другой этаж. На этом моменте Дашка гневно разоралась, что девочкам всё-таки бегать придётся, но я мудро указал, что лестница Викусика не выдержит, а сама скандалистка только на официальную ранневечернюю часть. Логика в очередной раз триумфально победила женщину, на что Викусик слегка обиделась. Судя по тому, с каким мечтательным видом она скакала на кровати для семиметровых неосапов, заставляя свидетелей завывать от смеха, сходить на унитаз, который был бы для неё велик, явно было для девочки потаенным желанием.

Сомнения и страх у меня были, причем мандраж начал бить заранее, вылившись острой фазой в полдень 31-го. Ну, сами посудите, дорогие наши телезрители, — салаты, бухнуть и собраться… ну, в общем-то, фигня вопрос же? А вот дальше-то что? Не тамада ваш Изотов, совсем не тамада. Да и прочих петросянов среди замкнутых жителей общаги — нету. Вообще. Мы, неосапианты, если уж прямо говорить, — самые натуральные коровы в бомболюке, потому что жопу рвём и на занятиях по овладеванию полезными науками, и на тренировках по способностям. Так что куча интровертов, собравшаяся на праздник — далеко не равна празднику!!

И как не обосраться в такой ситуации? Ответственность-то на мне.

Вопрос я решил просто, методом лома. Кофе по-варшавски. Каждый из зашедших на огонек получал здоровенную чашку натурального кофею, сваренного с лавровым листом и миндальным орехом. До кучи в это варево добавлялась треть водки на объём посудины, что превращало не такой уж и вкусный напиток в легкоусвояемый коктейль, способный сгладить неровности, смазать шероховатости, наладить общение и создать уютную атмосферу. Ну и плюс моя рожа, спрятанная за разрисованной по-новогоднему маской, как-то сделанной мне мужиками в Пятой Ноге.

В общем, вышло неплохо, а уж когда баба Цао послала гонца за заранее припрятанным алаверды от китайской семьи, выраженном в десятке бутылок неплохого вина, которое тут же стали жрать все заинтересованные (особенно Смолова), праздник, можно сказать, перестал быть томным!

Нет, всю «официальную» часть мы были тихи, вежливы и улыбались, не показывая зубы, но умудряясь при этом как-то поддерживать теплую и задушевную атмосферу. Дашка всё норовила эгоистично нахрюкаться, но я щипал её за жопу, проходя мимо, а заодно и агрессивно шипел в ухо, что тут Вадим. Впрочем, это не помешало стрясти ей с меня обещание выдать пайку вином, шампанским и водкой, на что я легко подписался.

Поели, поговорили, немного выпили. Некоторые из присутствующих даже знакомились, так как раньше вообще не контактировали. Королевой бала была Викусик, потому как добрая, большая и новенькая. Девочка смущалась вопросам, обреченно моргала, слыша очередное «Викусик», которое теперь и ломом не отдерешь, а заодно нервно доказывала, что «тазик оливье» — это не так много, как хотелось бы.

Под конец «официальной» части, Цао Сиюн поднялась, слегка неловко поздравила нас с праздником, а затем строго предупредила, чтобы не бузили и очень желательно, чтобы никуда не ходили гулять. Штрафы по рейтингу социальной адаптации в новогоднюю ночь конские, а уж коморским лучше вообще не высовываться. Празднующий народ, который несколько дней назад предполагал, что будет в одно жало сидеть перед телеком, уверил бабулю, что никто никуда, а как только всё, так сразу и расползутся, а потом даже уберут за собой. Китаянка, величаво кивнув, сделала вид, что поверила в этот п****ж чистой воды, а затем ушла.

Забрав с собой веселую Смолову, Вадима, и немножко грустную Викусика, которой практически весь дальнейший банкет был «рано».

А мы остались. Полтора десятка подогретых парней, с едой и водкой.

… в ожидании Нового Года и… Цао Янлинь.

Как только я понял, каким именно керосином пахнет дело, то у меня вся шерсть на теле встала дыбом! Нет, сама моя учительница и почти уже бывшая любовница ничем особо не рискует, будучи «чистой», то есть зверской силы нестареющим регенератором, только вот куча пьяных интровертов с не слишком стабильной психикой и довольно опасными способностями, желающие продолжения банкета, любви и общения — это большой перебор! Дело может кончиться чем угодно, но любой из десятка приходящих на ум вариантов мне не нравится!

Пришлось тряхнуть стариной. Очень глубокой, аж из своей первой молодости. Поймав волну, когда пацаны приуныли, я запустил серию тостов, совмещенных с рассказыванием бородатых анекдотов, которые начали сами по себе возникать из глубин памяти. Дело пошло, рюмки застучали чаще, морды повеселели, а коварный я пересадил народ с компота на газировку. Праздник начинал набирать обороты.

Но тут, конечно, была сложность. Неосапиант это, всё-таки, не совсем человек. Если нормальному человеку хватит бутылки водки, ну, максимум две или три, если он здоровый шкаф, то неосапу нужно больше для качественной интоксикации. А у нас было её мало, чисто губы смочить. Но я, как адекватный человек с некоторыми деньгами, такую ситуацию предусмотрел. Или не предусмотрел, тут уж как рассудить. В общем, если у русского человека есть возможность прикупить металлическую канистру чистого спирта — разве можно сказать, что он её покупает для каких-либо целей? Категорически нет! Такая вещь, наряду с синей изолентой, всегда пригодится!

Это было бесстыдно, это было коварно, это было подло, но всё-таки я всех напоил в сопли, когда на часах еще не было и одиннадцати. Да! Я не продумал! Я тупой! Но выживают не самые умные, а самые приспособленные, а я этих парней настолько хорошо не знаю, чтобы ради их блага жертвовать… ну если не своими чувствами, то как минимум ответственностью за последствия!

В общем, напоив спиртягой вьюношей нежных до двух состояний — «я устал, я ухожу» и «а давайте гулять!», а занялся развозом первых, заставляя вторых отчаянно скучать. Намеренно заставляя, так что к моменту, когда я отволок последнего, Виталика Губермана, в зале для празднований уже не было ни души. И наполовину полной канистры моего родимого спирта — тоже!

Что же, чем-то жертвовать нужно.

Только я успел слегка прибраться, как створки лифта за спиной распахнулись. В апартаменты вошла Янлинь… одетая в одну свою безразмерную майку, которая в данный момент уже сползала к её ногам. А через секунду и сама девушка прыгнула вперед, обхватывая меня конечностями как коала дерево.

— Сегодня — последний раз! — выдохнула она, впиваясь губами в мои губы.

Глава 4

Шутки в сторону

Первое января традиционно один из тяжелейших дней для русского человека, но у меня он выдался совсем уж черным. Как говорится: «если сегодня плохо, то вчера было очень хорошо». Да, это точно. Прямо точняк. В кубе, потому что хорошо было настолько, что аж плохо, а сейчас настолько плохо, что временами накатывает какое-то жуткое обалдевание, от которого у меня организм и мозги попускает. Нет, ты понимаешь, что попускает непросто, что ты лежишь в лодке Харона и тот уже как бы отчалил, но странные волны, образовавшиеся на Стиксе, мешают лодочнику выполнить свой долг. И если ты и дальше будешь лежать, то он всё-таки справится.

Не знаю, чем я умудрился подумать, мозг тут точно был не при делах, но умудрился, не открывая глаз, нащупать одну из кнопок отключения КАПНИМ-а, принять туманную форму, а потом еще и не умереть от облегчения.

Дали стране угля, называется. Выполнили пятилетку за одну новогоднюю ночь.

То, что я в облике Великого Белого Глиста долетел до родимой квартиры, таща с собой КАПНИМ и одежду — прошло мимо моего сознания. Как и способ, каким нажимал на кнопки лифта. Или как сумел (а главное — чем?) вслух поздороваться с поддатым Вадимом, самым невинным образом обнаруженном в лифте. И вообще, почему мы с ним в лифте постоянно встречаемся? К кому он катается постоянно, наш затворник? И как я вообще влез в лифт к Вадиму в своей туманной форме, занимающей, на минуточку, триста кубов? Вопросы… вопросы…

Впрочем, сейчас для меня всё было фигней, потому что мне было ПЛОХО. Реактивно накидаться, спаивая табун народа, а затем быть подвергнутым многочасовому методичному акту безжалостной половой близости — это, конечно, очень хорошо. Но только не тогда, когда на определенном этапе снимаешь КАПНИМ и тогда эти самые близкие интимные движения уже начинаются не между двумя голыми людьми, а между двумя неосапами — сверхсильным и регенератором. В общем, Янлинь ушла победительницей, а то, что от меня осталось, впало в кому на полчаса, а потом кое-как доскреблось до своего смертного одра, на котором и принялось издыхать. Почему не осталось в тумане, а превратилось в человека — еще один очень большой вопрос.

Издыхать или отдыхать, тут уж ничего не ясно. В общем, принялся пытаться заснуть, а в голове всё крутились объяснения Цао Янлинь, которые она мне дала, попутно или между… в общем, неважно! Главное, что они были, и были они простыми.

«Чистые», такие как моя теперь уж точно бывшая любовница, — бессмертны. Не в буквальном смысле, просто снабжены чудовищной регенерацией, здоровьем неосапианта, вечной молодостью и бесконечным сроком жизни. Топка крематория вполне способна их окончательно угробить, хотя подобным идиотизмом никто не будет страдать. Достаточно полностью уничтожить голову, чтобы получить в итоге младенца, которого можно воспитать как хочешь. Не суть. Эта коварная злодейка (суть) в том, что «чистые» — бессмертны. Правда, есть «но».

Активация неосапианта происходит не тогда, когда это выгодно ему самому и окружающим, а когда его организм входит в этап половой зрелости. То есть, это не православные 16–18 лет, выгодные цивилизации, экономике и большинству стран, а приблизительно от 11-ти до 16-ти годочков. Что делает подавляющее большинство «чистых» умными, сообразительными, прекрасно развивающимися… но детьми. Янлинь в свои двадцать с лишним лет была уникумом. Сверхценным уникумом, которому прочили большое и богатое будущее. Нимфомания, как она выразилась, была мелким и мало что значащим неудобством по сравнению с теми перекосами, которые встречались у других «чистых».

Биология и психология для китаянки были вопросом другого характера. Можно было бы тут развести философию, вдаться в подробности, открыть спор, но, проще говоря, Янлинь, чпокаясь со кучей народа, одновременно «гасила» свою похоть и при этом проходила психическую самотерапию. Вечному человеку нужно сосредоточиться на серьезных вещах, а не на непродуктивных личных отношениях и привязанностях. Только секс, ничего личного, полная утилизация сферы межличностных отношений через попрание сакрального интима. А я вот умудрился в сферу «личного» к смуглой красавице прокрасться каким-то раком, поэтому меня эпически трахнули напоследок и выкинули на мороз. Дважды. Ибо нехрен. Эта ягодка растёт в совершенно другую сторону.

И да, теперь всё общение через бабу Цао, но только строго по делу — программированию. Вот такая вот грустная история страшного мальчика Вити и красивой девочки Янлинь. Один плюс: после того, что мы с ней вытворяли вместо Нового Года — мне будет очень сложно посмотреть на другую женщину как на женщину. Оно всё будет очень не то.

Ну да фиг с ним. Тупой живет в прошлом, умный смотрит в будущее, а мне просто надо поспать. Чтобы выжить.

Продрав глаза через сутки, я пару часов послонялся по квартире, охая как старый дед от затекших мышц и скукожившегося желудка, а затем, собравшись с духом, выступил на разведку, готовый бить, бежать, а также приносить извинения за капитально просранный кучей народа Новый Год. Последнего, конечно, сильно не хотелось, но…

Удивительно, поразительно, о***тельно, но на меня никто не злился! Те, кого я относил спать, банально не помнили, когда всё кончилось, но были очень рады, что кончилось беспроблемно, ушедшие же в тундру, то есть в ночь, встретили компанию таких же подогретых романтиков, шедших на какую-то уличную веселую движуху, присовокупились к ним, полканистры спирта загладило там ко всем чертям бесячим все острые углы, но при этом попутно лишило основного импульса шила в жопе, поэтому наши, смешавшись с чужими, довольно некисло отдохнули в другом общежитии, где была большая радостная гулянка. Единственным пострадавшим оказался я, потому как безжалостной китайской рукой домомучительницы был послан убирать в одно жало огромную квартиру для огромных неосапов. А там еще и стирать пришлось огромные простыни, на которых…

В общем, вечером третьего января, сидя в коматозе у себя на кухне и попивая чай, я принял решение, что больше инициатором не буду. Не жили хорошо — нечего и начинать!

Ах да, Салиновский и Расстогин, наши горе-мачо. Как я и предполагал — ими грязно воспользовались. Не до такой степени, чтобы прямо выкидывать парней на улицу… там поступили хитрее и прозорливее. Их скинули (пожертвовали/пообещали) парочке девушек особо гренадерских габаритов, которые буквально с первой рюмки заявили ультимативные права на чахлые тела наших товарищей. Сначала Паша с Димой отважно нажрались, но в какой-то определенный момент поняли, что столько не выпьют и… позорно сбежали, придя в как разу утихшее общежитие. Я даже проникся хитроумием и дипломатией разводивших — это как кошке горчицей жопу мазать — слижет всё сама, добровольно и с песней!

В общем, такой себе Новый Год, заключил я. Можно сказать, сразу взрослый получился.

Четвертое же число с утра ознаменовалось двумя событиями — вернулась из длительного поздравительного турне наша поп-дива и суперзвезда Юленька, она же Палатенцо, вновь начав светить задом со своего нового нашеста, а мне лично поступил звонок по интеркому-телефону, живущему у нас у двери.

— Виктор Анатольевич? — спросил оттуда молодой мужской голос, — Это Темеев Анатолий Викторович. Я помощник Неллы Аркадьевны. За вами сейчас машина приедет, доставит к нам, в НИИСУКРС. Нам нужно поговорить.

Кто-то хочет стать обладателем суперспособностей, уважаемая и воображаемая публика? Ну вот в этом лучшем из миров? Молодым, сильным, выносливым? Последнее очень актуально, потому как никакой личной жизни у тебя — нет! Ты либо учишься, либо мучишься, третьего — не дано!

Вот и пришлось мне переться, иначе не скажешь, в катакомбы института крупного и рогатого. Скот, то есть молодой и, очевидно, подающий надежды парень лет 25-ти, стоял в кабинете у моей незабвенной начальницы около её стола, отягощенного присутствием курящей блондинки, и смотрел на меня взглядом нерадостного приобретению собственника. У меня сквозь маску, носить которую уже почти выработалась привычка, ответный взгляд «хер тебе, попугайчик голубенький» немного не получился, но парень каким-то образом его уловил, нервно задвигав носом.

Однако, Нелла Аркадьевна не стала лохматить бабушку, а огорчила по самое «не могу» обоих.

— Изотов, пора немного отработать те деньги, которые тебе платятся за красивые глаза, — скептически осмотрев мою фактуру, сказала валькирия, — Про звание я вообще молчу. Тихо, молчи, Витюша, я не в настроении. У нас на руках около трёх десятков трупов неосапиантов, поэтому поднимают вообще всех. Темеев, бери парня в оборот, объясни ситуацию, выдай инструкции.

— Да, Нелла Аркадьевна. Разрешите приступать?

Майор лишь рукой махнула, придвигая к себе телефонный аппарат вместе с планшетом. Пришлось выметаться с глубоким внутренним желанием вредничать, отказываться, балагурить, саботировать и ныть о том, насколько трудна моя жизнь. В итоге, спустя каких-то полчаса, сидя с этим самым Анатолием Викторычем на пару этажей выше, я хоть и мысленно, но очень тщательно запихивал свои хотелки в задницу.

Сложно говниться, когда перед тобой на столе лежат фотографии мертвых подростков-неосапов. Двадцать четыре пацана, семь девчонок. Все умерли одинаково — отравились тем, что пили на Новый Год.

— Смотри, товарищ Изотов, — хмурый лейтенант выложил на столешницу небольшой полиэтиленовый пакет, наглухо запаянный со всех сторон. В нём я обнаружил сероватые кристаллы, очень напоминающие соль крупного помола. Это вызвало определенные воспоминания. Нет, я никогда не видел те «соли», которыми был славен Санкт-Петербург в моей первой жизни, но ассоциации возникли моментально.

— Наркотики? — брезгливо спросил я, тыкая пальцем в пакет, — Синтетические?

— Хуже, — жевнув губами, ответил мне помощник Окалины, — Это яд. Особо опасный именно для наших неосапов.

В чем благословение неосапианта? В идеальном здоровье. Мы не болеем, не чихаем, не кашляем, класть хотели практически на все инфекции, одолевающие обычных людей. В виду разницы биологии и анатомии, мы не являемся полноценным видом живых существ, а значит, нет и сформированной базы личных заразных болезней. Проще говоря, нам на всё чхать, но даже чихаем только от пыли. Минусы? Мы слишком здоровые, а значит, не можем нормально навредить своему организму, что требуется… когда хочется выпить. Например, на Новый Год.

Вещество в пакете было ядом, чье воздействие во всем совершенно точно копировало эффект от алкоголя. Усиленный достаточно, чтобы «пробить» иммунную систему неосапа, опьянить его, возвеселить и так далее. Один грамм, разведенный в стакане чистой воды, приблизительно соответствовал стакану водки. Зачем? Почему? Кто виноват?

— Это наша разработка, советская, — ошеломил меня новый знакомый, — Зовём её просто «Спирт-плюс». Продается в ряде аптек, строго с 22-ух лет, под паспорт, в небольших количествах. Причина простая — если тебе и мне, Изотов, вполне хватит двух-трех бутылок водки, то взрослому силовику и бочки будет мало. У нас всегда пили и будут, поэтому уже довольно давно был разработан этот «Спирт-плюс».

— Как они его купили? — потыкал я пальцем в фотографии, где самому старшему с натяжкой можно было бы дать двадцатку.

— В этом и всё дело. Не могли, никак. По легальным каналам, разумеется. Состав этих кристаллов, как и метод их… приготовления, чрезвычайно сложны. На коленке дома не сделаешь. Производить же столь дешевый продукт теневикам невыгодно и опасно. Но он есть на улицах. А значит…

Значило это, на самом деле, многое. Убившиеся дети были именно убившимися, по своей глупости и жадности. Достав где-то кристаллы и растворив их, причем не в воде, а в водке, они радостно нажрались, а затем выключились. Навсегда. Передоз, не та концентрация. Причем снимки, лежащие передо мной на столе, делались из семи (!) разных компаний, праздновавших Новый Год! Далеко не все потянут себе в рот какую-то подозрительную химию, а к нашему вящему счастью, добывшие нелегальный «спирт-плюс» детишки не делали своим товарищам сюрпризы с подмешиванием этой дряни незаметно.

— Мы, конечно, накрыли уже несколько распространителей, но при этом ничего не выяснили, — разводил руками Темеев, — Целые мешки с этим фальсификатом разложены по всему городу. Сотни их. Следов никаких.

— А зачем барыгам рисковать, торгуя этим «спиртом»? — недоумевающе спросил я, — Они же не могут на него цены взвинчивать? И вообще, откуда бар…

— Оттуда, Изотов, — резко оборвал меня лейтеха, — Ты не в сказке живешь! Есть барыги, есть. И они эту паленку толкают не ради денег, а ради увеличения своей клиентуры. Пришел человек пять раз за бухлом синтетическим, потом, может, купит чего посерьезнее! Не маленький, понимать должен.

— А я не балуюсь ничем, вот и не понимаю, — вредно ответил я, кивая на стол, — В чем беда этих кристаллов? Они не так действуют?

— Так, — нетерпеливо поморщился Темеев, — Полное соответствие составу. Повторюсь — сложному составу. Только если эта херня приживётся, а она у нас, в СССР, запросто может прижиться, то никто не гарантирует, что состав под следующий Новый Год не изменится. Что тебя самого не траванут. Что несколько десятков тонн этой нелегально произведенной дряни в водопровод не спустят. Долго мне еще объяснять?!

— Не надо больше, становлюсь трезвенником! — замахал руками я, — От меня-то что надо?

— Распространителем будешь, — усадил меня на жопу лейтенант, а затем, глядя в моих честные квадратные глаза, усмехнулся, — Далеко не первым и не последним, но одним из самых… многообещающих. Репутация у тебя какая-никакая есть, да и изначально ты хулиганом планировался, вот и пригодилось.

— А…

— Без «ааа»! — окрысился парень, — Тебе всего-то надо будет влипнуть в пару историй, а затем сунуться в это дело! «Спирт-плюс», он же «сяпа» — ерунда полная, если мы говорим об уголовной ответственности. Сделаем такую легенду: ты нашёл один мешок, обрадовался, поискал еще, обнаружил еще пару-тройку, заховал на территории Коморской, а теперь таскаешь в карманах в университет и толкаешь потихоньку!

— Я к вам сюда, в печально известную на весь город шарагу, только так мотаюсь! — вызверился в ответ я, — Думаешь, об этом не знают?

— Только ты, балбес, не знаешь, что сюда ходит вся Коморская периодически! — не остался в долгу мой собеседник, — Отмечаться, на анализы, на обследования и замеры! Это ты один у Неллы Аркадьевны такой любимчик, во внеурочное время шастаешь, а остальные чуть ли не пачками к нам бегают! По графику и вызову!

— Обосраться! — сделал я сардоническую ремарку, едва не потерявшись в мучительных мыслях о том, что это за «ремарка» вообще такая, — Ладно, проехали, товарищ Темеев. Я это сделаю. Как получится. А получится, скорее всего, через жопу…

— Всё будет нормально, — отмахнулся от меня помощник Окалины, — Смотри, легенда для тебя простая, не пробивается ничем. Ты обычный «коморский», знакомых и друзей у тебя в политехе нет, так? Ну вот. Большая часть общаги от тебя тоже не в восторге, это выяснить несложно. Что живешь с дочкой майора… тут если что, спокойно можно вытянуть на том, что она «призрак», эмоций не имеет, а значит — надсмотрщик. Все, у кого есть пара извилин в мозгах, до этих выводов дойдут легко, а остальные нам не интересны. Понял?

Не хотелось мне влезать во всё это дело, просто потому что в перспективе для моей и так хреновой репутации, оно добром не кончится точно. Не начнется, не продолжится и не кончится. Но, как метко сказал услышавший моё нытье Анатолий свет Викторыч — нечего плакать по тому, чего нет, не было и не будет. Не с твоей рожей бледной, товарищ Изотов, не с твоими сомнительного вида и содержания способностями, ни с твоими пассивными пугательными характеристиками и уж тем более — не с твоей прической хотеть себе светлого будущего и народной любви. Народу нашему нужны нормальные герои — не только «педаровики производства» или там «копухи», заложившие за год новый город за Уралом, а еще, при этом, румяномордые, с чистой репутацией, благородным овалом лица, занятым семейным положением, красиво смотрящимися способностями… ну, ты понял, да?

Ну да, ну да, пошёл я отсюда.

Ехал домой, думал, противно стучал ногтём указательного пальца по металлу маски, нервируя и угнетая неодобрительно выглядящую бабку напротив. Героем я никогда быть не хотел. Не нужна мне слава, известность, восхищение и прочие никчемушние штуки. Стена, увешанная дипломами и медалями, — это для молодых дураков. Но, мне всю эту жизнь хочется, чтобы на меня перестали смотреть как на наркомана, проститутку и хулигана в одном флаконе!

Видимо, не судьба.

Вообще понятно, почему все так всполошились. Один грамм «сяпы» стоит сейчас у разных мутных личностей от десяти до пятидесяти копеек, если не раздается даром. Пять грамм, получается, в среднем по Стакомску — рубль. Эквивалент литра тогда, когда одна бутылка водки — 3 рубля 15 копеек. В шесть раз дешевле, что само по себе нонсенс. А теперь берем во внимание менталитет русского человека, видящего перед собой сухую дешевую водку долгого хранения. Любого, неосапа или нет, тут уже неважно. Принимаем во внимание, что кто-то сотни мешков заныкал по всему городу так, что никто не пошевелился, пока не появились трупы.

Вопрос — кто помешает этому «кому-то» заныкать еще раз столько же, а может и больше мешков, только, к примеру, насовав в эту химию солей тяжелого металла или еще какой-нибудь медленно действующей дряни? Так, чтобы наши неосапы накопили в себе яда побольше, а затем начался мор? Вот легко.

Следовательно? Наша служба будет и опасна, и трудна. Правда, я сразу предупредил Темеева, поморщившегося при этом как не знай кто, что, если им придёт в голову вычесть мной заработанное из моей же зарплаты. Мол, мало ли на что эти «лишние» деньги понадобятся…

— И сам, смотри, не употребляй! — вякнул мне этот щенок еще вслед.

— Если будет надо, — тогда я сказал ему, медленно и внушительно, — Я и употреблять буду, и наркотой барыжить, и баб за деньги во все три дырки шпокать, понял?! Если вы школьников на такое подписываете, то хоть не ограничивайте дополнительно, а жопу им прикрывайте. А то угроблюсь нахрен, и куда вы потом без меня?!

Последнее лейта как-то неправильно поразило, а может быть, он и в самом деле стал думать, куда это потом они без меня, не знаю. Просто гордо ушёл и просто поехал домой. Впереди было еще много времени для продуктивного посленовогоднего отдыха, то есть тренировок со способностями и без.

Моей основной проблемой на данный момент были размеры в туманном образе. Я был велик и могуч, то есть занимал большие объёмы, которые, при наличии энергетической способности широкого спектра типов, поражались легко и свободно, причиняя мне большую боль, страдания и даже повреждения, спасибо за это всё товарищу Молоко. Проще говоря, во всех моих опасных приключениях до этого момента, товарищу Изотову крупно пёрло, что он не наткнулся ни на кого, обладающего энергетическими способностями обширно-поражающего типа. Кроме Палатенца, естественно, в последнее время прекратившей хулиганить.

То есть — нужно было снижать объём, если я не хочу в какой-то не очень радостный момент попасть по горячую руку какому-нибудь энергету. Сделать это можно было двумя способами: во-первых, скручиваться в тугую форму ВБГ (великого белого глиста), но вариантом это было так себе, из-за усиления чувствительности площади поражения, так сказать. Нина Валерьевна, добрая душа, предположила, что если мне тот же самый Димка Расстогин засветит своим оранжевым лазером в торец ВБГ, то, скорее всего, я на этом моменте банально кончусь. Совсем. Поэтому нужно было работать над тем, чтобы появилось «во-вторых».

А оно имело место быть, так как я мог производить псевдоматериальную слизь! Чем больше я её произведу — тем меньше объём туманной формы! Прелесть? Прелесть! … только вот мне её нужно было в таком случае уметь производить литрами, а не всего 200 грамм на полсуток, так что работы был непочатый край.

В итоге я все новогодние праздники учился и… тужился. Хотел было над унитазом, но идею зарезала сама Юлька, сказав, что в таком случае я привыкну производить её жопой, чего не надо. Надо руками, ногами, телом, так что полезай, Витя, в ванну и давай-давай, наяривай.

Еще и фотографии делала, которые мой мозг ничем, кроме компромата, считать не мог. Ну а как иначе, если я сижу в ванне абсолютно голый, причем, покрытый то весь, то местами крайне подозрительной белесой слизью? А ведь мне еще нужно тренироваться контролировать её консистенцию и свойства, так что она далеко не всегда однообразная, часто разделяясь на две фракции — белесоватых сгустков и прозрачной легкой почти-воды.

Гулкий хохот майора Окалины по нашему домофону-телефону временами подтверждал мои подозрения. Ну и хрен бы со всем этим делом. Нужно больше слизи!

Когда я займусь распространением сухо-алкогольной продукции, иметь более-менее развитую способность не повредит. У кого слизь — у того и гравитация в подругах!

Глава 5

Распаршигнусный негодяй

Смущение — это не та эмоция, которую я привык испытывать. Однозначно! Нет, если жизнь внезапно даёт тебе свидетелей в момент, когда ты стоишь со спущенными штанами, то это дело насквозь житейское. Ну, к примеру, задумался ты сильно и пёрнул в маршрутке. Бывает? Редко, конечно. Достаточно всего лишь выйти на ближайшей обстановке, а потом сесть в следующую машину. Твоё лицо всё равно будут помнить меньше, чем запах. … не об этом речь, а о том, что дело-то житейское.

Другой вопрос, когда надо сотворить что-то эдакое самостоятельно, собственноручно, при свидетелях, не имея ни практики, ни времени морально подготовиться, потому что режиссёр стоит рядом, нетерпеливо бия копытом в потёртый паркет пола. А за его спиной топчутся еще два барана.

— Ну, вы долго будете?! — въедливо поинтересовался Могилёв Николай Анатольевич, редких душевных качеств политрук нашего факультета. Оба прямоходящих парнокопытных увальня, составляющих его свиту, чувствовали себя неловко и лишними.

— Я пытаюсь понять…, — глубокомысленно и очень проникновенно, в расчете на нормальную мужскую солидарность, сказал я политруку, поглаживая маску, лежащую на парте.

— Часики, вообще-то, тикают, — постучал по циферблату пальцем этот вредный человек.

— Может быть, тогда подскажете? — не остался в долгу я. Рядом шумно и взволнованно дышали очень большой грудью, что слегка отвлекало, как и меня, так и свиту политрука.

— Изотов, что вы как маленький? — предпринял совершенно детскую попытку съехать с темы препод, — Хватит тянуть время!

Зато он может в авторитет, был вынужден признать я, вновь оглядывая фронт работ. Последний нервничал, периодически облизывая губы и одёргивая жакет.

Ну, то есть нервничала, облизывала и одёргивала. Риточка это была, Галкина. Комсорг нашего непутевого факультета во всей своей двухметровой и богатой на округлости красе. К ней-то мне и нужно было подомогаться, дабы потом быть взятым с поличным группировкой политрука, уже присутствующей на месте будущего преступления. В принципе, очень логично и правильно, потому как домогательства штука интимная, а что гораздо важнее — легко конвертируемая в «назойливые ухаживания», если подвергшаяся им, домогательствам, сторона, решит пойти на мировую.

Нет, выбирать для такого деликатного дела к щуплому мне в пару эту буйную большую красотку, в которой кровь и молоко бурлят с брызгами, из-за чего в отсутствие изб и коней страдают в основном студенты — в принципе, недальновидное дело, а то и вовсе абсурдное. Только вот тут есть нюанс доверия вышестоящих и ответственных лиц. Я, гнусный политрук, два барана и, собственно, жертва будущих домогательств этим доверием облечены, а остальные, более подходящие в качестве мишеней девушки, — недостаточно облечены. Кроме того, тут есть другой момент — любой эпизод с комсоргом будет громким, что и требуется.

— Так выйдите, — наконец, принял решение я, — Вы, товарищ Могилёв и вот эти два товарища. Зайдете позже. Мы тут с Ритой как-нибудь сами.

— Что именно сами? — въедливо уточнил политрук под испуганный всхрюк девицы, слегка меня боящейся с некоторых пор, — Вы, Изотов…

— Вот не надо! — отрезал я, — Будут легкие, крайне легкие и невинные домогательства, не более того! А вот когда увидите повышенное давление с наших браслетов, заходите, будьте добры! Даже врывайтесь! Мы же сосредоточиться не можем!

Мужик ооочень бы хотел со мной поспорить, что было у него буквально на всём лице написано, но лихорадочные кивки девичьей комсорговской головой сработали как надо, от чего он, заворчав, пошёл со своими из аудитории на выход, да еще и дверь за собой злобно так захлопнул. Мол, как это так, по его слову уже и студенты не домогаются!

Я оглядел фронт работ. Молча. Тот оглядел меня, вновь волнуясь и полыхая румянцем. Мне ничем полыхать не хотелось. Нет, я люблю женщин, даже очень, но… миниатюрных, изящных, ну или просто можно шикарных типа Юльки, будь она жива и в теле, а вот если оно надо мной возвышается… Впрочем, решаемо. Не так часто мужику дают, чтобы он в свои первые 40 лет детства был особо разборчивым.

Риточка у нас только хотела что-то сказать, как у неё не вышло — я приступил. Не являясь особым экспертом по домогательствам, я просто вдвинулся в дивчину, пихая ей своё щавло между грудей, а руки кладя на могучие и обильные ягодицы, тут же дружелюбно пожатые мной на разных участках своих мягких плоскостей. Взгляд я при всём при этом держал строгим, серьезным и немного скорбным, чтобы Галкина не надумала себе лишнего.

Не помогло.

У девушки, кстати, весьма и весьма миловидной, сперло в зобу дыхание и выпучились глаза. Я, не обладая особо широким спектром воздействий, использовал одну руку, чтобы зафиксировать талию комсорга, а другую ладонью утопил в её же необъятной груди, начав там жамкать всё, что жамкается. Рита на это всё дело округлила глаза, покраснела еще сильнее, а затем, издав хриплый писк, осела на парту, заметно теряя в росте и становясь тем самым, так сказать, ближе к народу.

— О! — обрадовался народ, понятия не имевший о том, что ему делать дальше, так как на моем уровне парой секунд ранее все места для домогательств логично кончились. А тут такой подарок!

Смело вдвинув ногу меж нижних конечностей усевшейся Галкиной, чем слегка задрав ей юбку (до середины бедер), я наклонился к ней, обнимая правой рукой за плечи, левую оставляя на груди, а губами, языком и прочим ртом засасывая девушку в её сахарные уста и глубже.

Вот тут дело пошло веселее и глаже, всё-таки целоваться — это не домогаться, целоваться я умею. Ну а что клиент слегка против, мыча, дергаясь и пытаясь отодвинуться, так не кусается же! Тем более что никаких особо протестующих движений девушка не совершала, а просто активно возилась у меня в руках, никак не акцентируя своих действий.

Начинал я всю эту сомнительную движуху лишь с одним желанием — четко выполнить не особо приятное дело, которое в итоге станет пятном на моей репутации, но, как это частенько бывает, в процессе увлекся. Причины же были просты и понятны: с той же Янлинь, куда бы ты не положил руку, в неё почти всё сразу и вместится, а тут щупаешь, щупаешь, и всё новое! И его еще много!

В общем, когда политрук и его молодцы ворвались в класс, прошло уже, наверное, довольно много времени. Наверное, если судить по крикам Могилёва, тут же принявшегося нас растаскивать. Именно нас, да, потому как если я довольно быстро свернул с дорожки угара на прямой путь конструктива, то Галкина совершать те же эволюции совсем не желала. Она жаждала продолжения банкета! Глаза девы заволокла поволока, грудь бурно дышала, топорща бюстгальтер сквозь едва держащуюся рубашку, ну а руками она так вкогтилась мне в куртку, что бедному политруку пришлось немало потрудиться, помогая (!) мне оказаться на свободе. И всё это под вопросительное блеяние двух баранов, страшащихся протянуть к нам руки.

— Фух, — первым делом, сказал я, оказавшись на свободе и утирая рот рукавом, — Кажется, получилось.

В принципе, если судить по сидящей и бурно дышащей девушке, домогательство, успешно перераставшее в развращение, прошло просто идеально! Вся она была встрёпана, взвинчена, возбуждена, взъерошена, но, при всем этом — одета, прикрыта… помята. Правда, окружающим так не казалось. Они орали голосом товарища Могилёва, выражая всю глубину своего возмущения. В чём была суть его претензий я уловить попытался, но не смог, потому что Рита Галкина вернулась в реальность.

… увидела меня.

… протянула ко мне руки с слегка подрагивающими пальцами.

… а потом жажахнула с них какой-то почти невидимой способностью, отбрасывая в стену и меня, и политрука, и обоих баранов! Пусть удар от способности и был мягким, но стена-то вполне твердая! И то, что, совершив это, встрепанная возбужденная девица ойкнула, круглея глазами и прижимая ладошки ко рту, совсем её не извиняет!

Дальше начался цирк с конями в том плане, что просто раздраженный Могилёв и Могилёв, ударенный об стену, — это два очень разных политрука, а Галкина, хоть и переставшая использовать способности, но вспомнившая о претензиях к моей светлой личности — это, всё-таки, не чахлая первокурсница, краснеющая при виде пиписьки в учебнике, а самый настоящий боевой комсорг Стакомска, привыкший окорачивать самых разных неосапов!

В общем, конвоировали меня к ректору под такие страшные крики ссорящейся парочки, что человекообразные бараны, которым надлежало меня вести под руки, семенили впереди, стараясь держать моё чахлое тело между собой и разъяренной девицей, разоряющейся на половину университета так, что сам ректор выскочил к нам навстречу метров за 30 коридора!

Ну а в кабинете…

— Он меня чуть не изнасиловал! — грохотала Ритка, тыкая в моем направлении пальцами. Жеста этого я исправно боялся, ёжась, но морду держал невиновной, а на инсинуации отвечал прямо — ничего не было! Совсем ничего!

— КАК ничего?!! — еще сильнее бесилась комсорг, вызывая у ректора обоснованные подозрения в том, что всё-таки что-то было, но тут уже Могилёв, не взирая на свою вредность и ушибленность, докладывал, что мол оставил нас на две минуты, а когда зашёл, товарищ комсорг была полностью одета, а руки и прочие части полностью одетого товарища Изотова были полностью на виду как у него, так и у двоих свидетелей. Последние робко, но согласно блеяли, продолжая бояться Галкину.

Та не успокаивалась и негодовала так яростно, что бедному ректору ничего не оставалось, кроме как задать мне крайне неудобный вопрос:

— Студент Изотов, будьте любезны, опишите проведенные вами действия в отношении студентки Галкиной, — процедил пожилой мужчина, всем лицом ненавидя себя за эту фразу.

— Докладываю, — сухо и четко начал, — В рамках ранней договоренности между всеми сторонами, оставшись наедине с товарищем Галкиной, произвел домогательства легкой степени!

Девушка аж воздухом захлебнулась, сверля меня взглядом, а я продолжал:

— Немного пощупал за попу, чуть-чуть за правую грудь, затем поцеловал! В процессе поцелуя сменил грудь, продолжая щупать! Всё было максимально невинно и цивилизованно! Я всего лишь чуть-чуть!

Ритка утробно зарычала, а затем, всё-таки придя в себя, возмущенно взвизгнула:

— Это, по твоему, чуть-чуть?!!!

И воцарилась тишина. Полная. Глухая такая. Вполне обоснованная, надо сказать, так как у Галкиной спёрло вторично, а всё потому, что лица всех пяти мужиков, находящихся в помещении, исходили недоумением и полнейшей уверенностью в том, что это было именно «чуть-чуть».

— Так, стоп, — неожиданно хриплым голосом выдал я, — Ты что, девст…

Девушка всхлипнула, спрятала лицо в ладонях, а затем выбежала из кабинета ректора всем своим крупным и слегка опороченным телом. Я угрюмо уставился на ректора. Тот, в свою очередь, на Могилёва. Бараны смотрели друг на друга, желая потеряться.

— Всем выйти, — негромко, но очень внушительно произнес ректор, — А вас, товарищ Могилёв, я попрошу остаться!

Мы со свистом вымелись все втроем. Кажется, кому-то сейчас начнут вставлять нечто неструганное и глубоко. До щелчка.

Чуть позже до меня дошло. Боевая девка, спортсменка, комсомолка, наводит шорох и строит всех подряд. Ну разумеется у Галкиной с личной жизнью полный швах при таких раскладах! Она же наполовину массовик-затейник, наполовину дисциплинарный комитет! Потому и кредит доверия к ней колоссальный, аж на такое дело подписали. Но вот романтического опыта у такой боевой девахи, как выяснилось, наплакал кот. Вот и поняла она мелкое, едва ли не дружеское выражение приязни чуть ли не как тот самый половой акт, который после свадьбы, одетыми и с партбилетами на тумбочке.

Чисто технически, вся эта шалость удалась просто великолепно, потому что злая как не знай кто Галкина великолепно и громко меня ненавидела, часы на моей руке начали показывать фатально низкое значение в 23 балла, а из ректората поступило порицание и выговор с занесением в личное дело. Из среднего, хоть и нелюдимого, студента я моментально стал чуть ли не отбросом общества, скрывающим свое похотливое и хулиганское лицо под благородной металлической маской.

Это как раз было хорошо. А вот то, что от меня начали шугаться наиболее крупные девушки в университете — НЕТ!!

Я не из этих!

Хотя… всё идёт по плану. Да, приходится вновь играть роль, которую я ненавижу — парии и пугала из Кийска, но только в политехе. Дома в общаге всё намного лучше и проще, даже Дашка перестала рычать при встрече. Ну а для дела — чего бы не потерпеть?

С барашками Могилёва мы устроили нечто вроде симуляции мордобоя. Они меня как бы подловили и как бы набили рожу в защиту чести Галкиной, а я как бы подловился и побился. Когда слухи об этом наказании дошли до самой «жертвы», та возлютовала еще сильнее, чем раньше, полоща моё имя при каждом удобном случае прямо как батя всех енотов. На каждом собрании, каждой линейке или мероприятии Ритуська вовсю меня демонизировала, рассказывая всем желающим и нежелающим о глубинах падения некоего Изотова, которого по какой-то превратности судьбы еще не прибили гвоздями к воротам университета. Или, хотя бы, не выгнали из Стакомска ссаными тряпками.

В результате я ходил в универ, демонстрируя зорким окружающим цифру аж в «14» очков социальной адаптации, от чего окружающие моментально теряли желание таковыми быть. Бурчать, рычать, сидеть в самом засранном из двориков университета без маски, курить и плевать на пол получалось запросто. Следующим этапом своего девиантного поведения я приволок на занятия нагло пристроенный на пояс плеер, который и слушал в своем дворике, загорая под лучами неистовой зависти из окон позади.

Сцена готова. Выдавленный из общества студент, озлобленно филонящий на заднем дворике. Готовый материал в мелкие преступники. Теперь остается только ждать.

В «Жасминной тени» в первый же вечер после моего падения, ко мне в комнату подкрабился Паша, виновато прячущий глаза. Он долго мял сиськи, мусолил чай, отвлекался на наш новый предмет интерьера а ля «Юлька на канделябре», но потом наконец разродился скомканной и жалкой речугой, что не будет подходить ко мне в университете, потому что… ну, я сам понимаю.

— Всё я понимаю, Паш, — захлопнул учебник сидящий под самой светящейся задницей Палатенца я, — Не парься. Это мой косяк. Ритка всё не так поняла, а я сам дурак, что полез на комсорга. Надо было лезть на кого-то менее шумного. Пускай наслаждается своей местью. Никаких обид.

— Ну ты ей хотя бы вдул? — с надеждой спросил Салиновский, заставив меня поперхнуться.

— Ты в самом деле думаешь, что можно изнасиловать комсорга прямо в университете так, чтобы тебя даже не отчислили!? — выкатил я шары на Пашу, определенно чувствующего сейчас себя дебилом.

— Ну эээ…, — замялся тощий смазливый блондин, бегая по сторонам глазами.

— Павел, не нужно так разочаровывать Виктора, — вбила гвоздь в гроб едва проснувшегося пашкиного самолюбия Юлька.

— Да, я пойду…, — промямлил наш омега-самец, ретируясь за дверь.

После новогоднего праздника дела у Пашки пошли неважно. Если рыжему Димке их фиаско в другой компании было как с гуся вода, то для блондина это было очень болезненным ударом по самолюбию. В отличие от меня, взрослого человека в шкуре сопливого подростка, Пашка этим самым подростком и был, отчаянно и подспудно желая своего места в недоделанном и шатком обществе таких же подростков. Или даже младше. Всё-таки наш трахарь-террорист, чудом выживший и доживший, нормальной жизни был лишен с 13-ти лет.

Делать я с этим, конечно, ничего не собирался. Жизнь темна и полна ужасов, а лучиком света для Салиновского я поработал достаточно. Ладно бы он вкалывал как я по 18 часов в сутки, тогда бы да, можно было проявить сочувствие, а то и настучать в высшие инстанции, мол, проблемы у парня. Только вот никаких особых проблем у Пашки нету — он бегает, подтягивается, учится, получает свои ежемесячные выплаты, но в основном просто ведет нормальную студенческую жизнь. Пусть выкручивается сам, попутно учась разбираться в людях.

— Непедагогично, — оценила мои умствования вслух светящаяся женская жопа над моей вихрастой головой.

— А я не педагог, — резонно ответил я Палатенцу, легкомысленно шурша страницами учебника.

— Логично, — признала она, — А зачем тогда думаешь об этом?

— Потому что мы, люди, существа социальные. Несем за близких определенную долю ответственности перед самими сабими, ясно?

— То есть, я таковую несу за тебя… перед собой? — почти смогла удивиться Окалина-младшая, — Должна нести?

Я, уже направлявшийся в ванную для очередного выделения слизи, аж остановился, задумавшись. А потом, осуществив этот процесс, объяснил свою точку зрения прекрасной полупрозрачной блондинке, сидящей на канделябре:

— Это не совсем верно. В этом вопросе ты никому и ничего не должна, кроме себя. Погоди, я знаю, что ты хочешь спросить. Ты не чувствуешь потребности дополнительно себя чем-то ограничивать, но это — не ограничения. Это потребности. Человек выстраивает свой собственный морально-этический кодекс, основанный не только на логике и на понятиях «плохо-хорошо», но также на его собственных предпочтениях.

— У меня нет предпочтений, — подумав пару секунд, заявила призрачная блондинка.

Я, услышав это, остановился с полусодранной с тела майкой, а потом, избавившись от этого предмета одежды, развернулся к соседке, весело фыркнув.

— Нету? Точно? — ехидно улыбнувшись, я потыкал пальцем в сторону Юльки, — Ты, вообще-то, залезаешь на этот канделябр, как только заходишь в комнату. Сразу.

— Это…

— Тссс… Не только. Это было лишь одно. Далее? Даже под твоим сформированным платьем ты теперь используешь именно то тело, которое мы вдвоем спроектировали смеха ради. И только его. Когда летишь там на концерт или к маме — то да, меняешься на свой старый облик, однако мне, как мужику, очень хорошо такие нюансы заметны. Именно то тело, что я одобрил. Хотя оно менее практичное, точнее, дальше отодвигает тебя от привычного облика и уж точно было, есть или будет не одобрено твоей мамой. И тут есть еще нюанс.

— Какой? — призрак аж свою книгу закрыла, что служило, наверное, сильнейшим показателем её заинтересованности.

— Меня точно нельзя назвать экспертом женского телостроения, — довольный и полуголый я потыкал себя большим пальцем в грудь, — Но разработанный нами совместно результат тебя устроил настолько, что ты больше ни с кем не консультировалась. Следовательно, ограничилась уже проведенной работой, выполненной с дилетантом. А что это значит? Именно предпочтения! Не необходимость, не нужда, не логически обоснованное действие, а именно твой личностный выбор!

— Мне нужно это обдумать, — тут же заявила девушка, теряя ко мне интерес и явно собираясь углубиться в самоанализ.

— Форму смени, — посоветовал триумфальный я, избавляясь от трико, — На куб. Так лучше разницу почувствуешь.

А теперь пора за тренировки!

Слизь меня восхищала и вдохновляла. Странно, конечно, говорить подобное о не самой приятной способности, но это если не сравнивать её с другими. Пугать окружающих до мокрых штанов? Сверхсила? Туман? Все эти чудеса были обоюдоострыми, доставляя мне неудобства. Да, мне в голову никто не может залезть, но сколько таких умельцев на весь земной шарик? Единицы. Сверхсила? Голым? И в мире, выстроенным людьми для людей? Разве что не боюсь, что мне могут набить морду. Форма тумана? Уже серьезнее, ведь я могу летать, но вот вылететь на свежий воздух без крайней на то необходимости — не рискну. Слизь была совершенно другим делом.

Я мог её создавать, мог не создавать. Мог усилием воли менять её свойства, в чем уже достиг неплохих показателей. Эта псевдоматериальная субстанция великолепно подходила для множества вещей! Оставалось только найти, для каких именно. Пока я только догадался смазать замок, избавив в форме тумана весь механизм от незначительных следов пыли и грязи, ну и заодно пожарить себе яичницу. Получилось не очень вкусно, всё-таки у подсолнечного масла есть свой вкус, однако, достаточно забавно. В дальнейшем я планировал, научившись выделять чуть побольше, сварить в этой слизи картоху или те же яйца, тща себя мыслью о том, что, когда псевдоматериальная субстанция исчезнет — посуду мыть не придётся. Но это всё пока были мелочи. Главное, что могла моя скользкая прелесть — так это покрыть приблизительно 1 квадратный метр пола тонкой пленкой, удержаться на которой было почти невозможно. Да, это опять относилось к возможному мордобою, но одновременно и являлось чрезвычайно вдохновляющим средством спасения моей шкуры. Единственной и неповторимой!

Забравшись в ванну, я сконцентрировался и напрягся. Нужно больше слизи!

Глава 6

Призрачная угроза

За всю историю неосапиантики не было ни единого случая, подтверждающего, что представители нашего племени умеют оперировать временем. Заглядывать в прошлое тоже никто не умел, ну а легенды о ужасном Прогносте пока что остались только легендами. Да, были люди с особо острым обонянием и неогены-реконструкторы, способные определить, что происходило в комнате ранее по остаточным движениям находящихся в ней людей, но на этом всё. Кстати, да, роль Прогноста? Она моя до сих пор, учитывая, что открыты лишь четыре способности из «вроде бы» максимальных пяти.

Однако, этим субботним утром я почти открыл в себе способность прозревать прошлое. Лежу, значит, сплю, а делаю я это голый, потому как дома и потому как утомлен КАПНИМ-ом по самое небалуйся. И тут подскакиваю от мощного разряда электричеством! Натурально взлетаю над кроватью в горизонтальной позиции с вытаращенными глазами и в полном охреневании! Одновременно с этим событием обозревая совершенно невозмутимую Юльку, целящуюся в меня с двух рук! Вот именно в тот момент, еще вообще не поняв, что произошло, я как-то и определил с кристальной четкостью, что она, влетев сквозь дверь, и херакнула меня своим электричеством! Аж картинка нарисовалась!

Юленька свет Игоревна, дождавшись, пока я в полном шоке паду назад на матрас, не говоря худого слова зарядила по мне повторно, чем и отшвырнула моё содрогающееся и, возможно, уже слегка дымящееся тело об стену. И… зависла в воздухе, рассматривая содеянное.

— Ты чегооо?!!! — провыл я, глядя на неё квадратными глазами и подёргиваясь всем телом.

— Ты оказался прав, — задумчиво проинформировала меня полупрозрачная девушка, висящая посередине моего закутка, — Есть определенные действия или события, к которым я… склонна. Вне зависимости от их обоснованности с точки зрения логики.

— И что?! — гавкнул я, чувствуя натуральный привкус горелого на языке, — И…

В ответ меня шваркнули разрядом с одной руки. Не так сильно, как в первые два раза, но достаточно, чтобы я увидел небо в алмазах.

— Атакуя тебя разрядами, я испытываю максимально сильный отклик, — пояснила мне гребучая Палатенцо, вновь пытаясь поймать меня в прицел!

Обычно, человек внезапно разбуженный, ничего особо в этой жизни не понимает. Что он, кто он, где он… кто виноват, что делать. Я тоже мало что понимал, зато уловил главное — меня продолжат атаковать! Висящая в воздухе девчонка — «призрак»!! Для неё нормы, границы, полутона, социальные правила, буквально вся её активность, всё это относится к позиции «почему бы и нет», а если возникла нечто новое под названием «хочу» …

Оттолкнувшись ногами от стены, я не только увернулся от очередного разряда, сопровождаемого сухим тревожным треском, но и покинул комнату… вместе с дверью. Дальше на пути летящего голого меня возникла разная мелочовка вроде нашего общего стола и юлькиного книжного шкафа. Стол умер с грохотом, а шкаф оказался достаточно крепок, чтобы сломаться, но затормозить мой рывок. В следующую секунду я уже прыгал вторично — в сторону входной двери, снося её с грохотом к чертовой бабушке!

… а дальше припустил к лифту, вовсю сверкая пятками!

Лифт открылся быстро, в чем и заключалось моё спасение. Юленька у нас девочка неторопливая, но относительно расстояний. Если ей надо всего лишь вылететь из моей комнаты, пролететь метра четыре по общей территории, а затем еще десяток метров по коридору, то те четыре секунды форы, которые я выиграл своим рывком, кажутся малозначительными!

Вверх ехал я напряженный как любовник в шкафу у жены тяжеловеса, внезапно вернувшегося домой. В саму кабину свихнувшаяся Палатенцо попасть бы не смогла, а вот пройти сквозь двери внизу… вопрос из вопросов. По шахте вверх подняться призраку, умеющему меня свою форму, несложно. Так что впереди была лотерея.

А еще стояла зевающая Дашка, поднятая какими-то злыми силами не свет не заря!

Увидев мою голую особу, студентка поперхнулась зевком, выпучив глаза, на что я внимания обратил лишь в попытках не задеть её хрупкое некрасивое тело, пока пробегаю мимо на скорости в одного совершенного обнаженного Изотова. Этот момент оказался удачно преодолен, Юльки не было видно, но расслабляться я не собирался. Точнее, напрягся еще сильнее, проделывая марш-бросок в сторону входной двери главного входа и вопя по дороге нечто вроде «помогите, хулиганки жизни лишают!!». Ну и, конечно, вышиб эту входную дверь тоже нафиг, выпрыгивая из общаги, ставшей ловушкой.

Голосить как потерпевший я при этом не переставал. Стыдно не было ни грамма. Человек, не пользующийся своей головой, или пользующийся ей недостаточно, будет воспринимать Палатенцо как обычную девочку с необычными способностями. Почему? Потому что ему так удобнее. Она прекрасна, она знаменита, она звезда и… что куда важнее — она не гонится за ним, желая поджарить его разрядами электричества. Смысл вникать отсутствует. А я с ней жил, причем дал себе за труд внимательно проанализировать специфику жизни с призраком. Как милую девушку я Юльку не воспринимал, скорее уж её суровая как танк мать тянула на подобное звание. Ну а Палатенцо…

Неуязвимый. Бесстрастный. Летающий. Проникающий через нетолстые препятствия. Генератор электроэнергии.

Который что-то захотел.

Несмотря на сумерки очень раннего утра, на бодрый январский холодок, тут же вцепившийся в мою открытую всем ветрам гениталию, на остальное напряжение физических и душевных сил, я не мог не издать возмущенного вопля, когда гребаная Юлька вылетела из раздолбанного мной входа в «Жасминную тень»!

— Ах ты сука хитрожопая!! — отчаянно взвыл я на всю Коморскую, начиная удирать в направлении парка. Еще бы! Эта заррраза, иначе не назовёшь, летела за мной, приняв совершенно голый вид, но с полотенцем, прижимаемым ей как бы одной рукой к груди! А жопа что? А жопу там волосы прикрывают!

То есть что? Один элементарный ход, полностью меняющий взгляд на ситуацию для большинства свидетелей, которые, разумеется, уже пырились отовсюду, где есть окна! Теперь вместо картины «Свихнувшийся призрак убивает невиновного», мы имеем картину «Частично обнаженная девушка карает голого парня, убегающего от неё по улице»!! На ней же не написано, что она меня убивать собирается!!

Она это продумала! Она продумала план на тот случай, если я сумею вырваться с нижнего этажа! А хуже всего то, что он работает, так как последнее, что я замечаю перед тем, как задать стрекача голым в зимний парк — это стоящая в растерянности Цао Сюин, одетая в наспех запахнутый халат! Бабуля! Ну твою-то китайскую мать!

А продумала ли, размышляя я, удирая по парку от неторопливо приближающейся Юльки. Что-то это очень сильно напоминает те эксперименты, которые так любит товарищ Молоко и неугомонная мамаша нашего взбесившегося электрогенератора! Правда, их больше не должно быть, мы заключили договор, но… кто сказал, что две взрослые тетки, прошедшие огонь, воду, медные трубы, горячие точки и холодных мужиков, будут придерживаться условий, заключенных с фактически пацаном? Прикрыли себе тылы понадежнее и взялись за старое! Ну я им… Главное, пока просто бегать от Юльки по парку, благо что догнать она меня не сможет, даже если вдруг найду чем мудя прикрыть и убавить силушку молодецкую. Тормозная она у нас…

Эти мысли у меня моментально выдувает из головы, потому как херакнувшая мимо молния, которой Юленция по мне зарядила с двадцати метров, буквально превращает ствол одного дерева в разлетающиеся по окрестностям щепки!

Ну нахер!

Втянув яйца так, что они аж застряли на секунду в глотке, я моментально сменил форму на туман!

Большая ошибка. Витя как человек — маленький, худенький и жалкий, а вот как туман — он большой. Он занимает сразу же куда большие объёмы своей трансформацией, похожей на беззвучный взрыв. И эти объёмы становятся куда ближе к преследующей его фурии!

Юлька среагировала тут же, вскидывая обе руки и пуская на подкатывающегося меня целую сеть мелких, но крайне злых молний. Это было настолько больно, что я моментально начал трансформироваться обратно, теряя время и подставляясь под акцентированный удар подлетевшего призрака. Меня вновь отшвырнуло, но не разряд на этот раз не предназначался для убийства, призрак лишь выполняла своё желание постукать меня побольше, раз я в пределах досягаемости. Впрочем, подобные мелочи, как случайное выживание, меня в данный момент совершенно не колыхали, точнее, я их просто не заметил, прыгая. Лежа, по диагонали и изо всех сил голого Виктора Изотова.

У Союза, как мне по секрету рассказала товарищ Нина Валерьевна Молоко, есть много разных тайн, о которых не известно и не будет известно большей части населения. Одна из самых неприятных — это статистические данные о случайных смертях неосапиантов силового типа, не умеющих пользоваться своими способностями.

Лечу. Низко лечу, головой вперед. Позади вспышка. Юлька снова промазала. У нее, может, и нет чувств, но при этом совсем машиной она не стала, иначе бы давно угробила меня своими ударами без промаха. Или даже не дала бы сбежать еще там, в комнате. Она человек, порезанная версия. И она хочет меня мучить, потому что это… потому что хочет.

А я хочу жить.

Удар плечом и головой о лёд замерзшего пруда должен быть болезненным, но нет, потому как я исполняю пародийное выступление плоского камушка, который любят запускать по поверхностям пруда дети. Удар, лечу дальше, снова удар, еще и еще. Не страшно, я голый, а значит выживу. Главное собраться и грамотно использовать резкий разрыв дистанции. Трансформация, сразу закручиваюсь в Великого Белого Глиста, не тратя ни секунды ухожу вверх под углом к нашей психичке, так, чтобы она не могла одним разрядом поразить большую часть тела. План? План.

Он летит к черту. На этот раз вовсе не потому, что я снова оказался самым слабым звеном в умственном плане, а потому, что между прущей поездом по льду ко мне Юлькой и моим еще не до конца погасившим скорость тело вклинивается маленькая смуглая фигурка в растянутой старой майке на голое тело.

… и получает разряд. Несерьезный, таким Окалина-младшая меня стимулирует периодически, так что Янлинь, получив легкую вспышку, лишь оседает задом на лёд. Только вот затем происходит нечто, заставляющее меня целиком и полностью сменить свои планы.

Окалина Юлия Игоревна останавливается. Две тягостных секунды, в течение которых уже всё понявший я бегу к ним со всех ног, она думает, а затем слегка неуверенным жестом поднимает руку, целясь в ошеломленно трясущую головой китаянку…

Понимание, что Палатенцо вряд ли сгенерировала заряд, способный распылить на месте «чистую»? Неа, вы что, какое понимание. Тут уже в деле инстинкты, а они диктуют совершенно другое. Поэтому, втыкаясь своей туманной глистообразной формой прямиком в Юльку, а затем начиная её бешено кружить, как и некоторое время назад, когда мы страдали этой фигней у меня в комнате, я не особо соображаю, что делаю. Ну или что тут сказать? Отважно защищаю китаянку, одновременно с этим подвергаясь средней прожарке от Окалины, таки дорвавшейся до своей цели?

Наверное, да.

Это. Было. Больно.

Интерлюдия

Нелла уже не помнила, когда последний раз целовалась. Воспоминания о бывшем муже сильно блекли в обычное время, а перед тем, как отправиться в специальную военную учебку особой подготовки, девушка не успела погулять. Затем, до самого появления Игоря, она успешно училась и пахала, получив в результате место по квоте на улучшение артефактом, ну а потом… как-то было не до этого.

Поэтому, когда пьяная от счастья Нинка чмокнула остолбеневшую блондинку в губы, Окалина просто остолбенела. А подруга, пользуясь тем, что рослая блондинка сидит, еще и шлепнулась своим обширным задом ей на колени, да так, что майор едва успела их сдвинуть!

— Я тебя сейчас ударю, Нин, — посулила едва сдерживающая себя женщина, — Ты совсем крышей двинулась?!

— Ми-ла-я! — почти провыла счастливая ученая подруге на ухо, — У нас всё по-лу-чи-лось! Всё!

— Ты сдурела, Нин? — тихим голосом спросила блондинка, — У нас тут ЧП, тревога общегородского уровня была, который едва не стал национальным! Симулянт чуть ли не в коме, моя дочь сошла с ума, старая узкоглазая курва трясёт все свои связи, чтобы нас с тобой похоронить, а еще…

— Да плевать, Нель! — восторг ученой был далеко за рамками неадекватности, но, будучи сброшенной обширным задом на жесткий пол и ударившись копчиком, товарищ Молоко обиженно взвыла, правда, словами, — Да всё на паузе, Нель! Успокойся! Всё на паузе! Даже Суин молчать заставили! Всё будет хорошо!!

— Это, по-твоему, «будет хорошо»?! — валькирия, встав, за грудки схватила возящуюся на полу подругу, поставила её на пол, предварительно сбив ногой с ученой босоножки, а затем, перехватив ту за шкирку, чуть ли не ткнула лицом в мониторы, демонстрирующие две палаты. В одной из них, за раскрытой решетчатой дверью, лежал сильно избитый парень, чье тело в дополнение к шикарным синякам синего и багрового цвета, могло похвастаться красными вздувшимися пятнами ожогов средней степени. В центре второй камеры, полностью изолированной от внешнего мира толстыми мощными панелями, способными выдержать атомный взрыв, творилось… нечто. Оно меняло формы и било разрядами электричества во все стороны. Угадать в этом существе дочь Неллы Аркадьевны труда не составляло, так как Юля довольно часто возвращала свой основной облик, но побыв в нем несколько секунд, вновь начинала меняться.

Действительно, зрелище было крайне далеким от любого уровня триумфа, ощущаемого товарищем Молоко.

— Прекрати, отпусти! — завозилась в стальной хватке звереющей подруги невысокая женщина, — Всё… всё пре… кха! … красно! Успок… ойся!

— Успокой меня, — не попросила, а велела сходящая с ума мать, отпуская собеседницу на свободу, — Без бабьих писков и визгов. Нормально. Или я тебе шею сверну, Нин. Моя дочь…

— Всё с ней в порядке, дебилка! — внезапно рявкнула ученая, растирая пережатое одеждой горло, — Дура! Солдафонка!

— Это… ты называешь «в порядке»?! — лязгнула голосом Окалина, указывая на экран, демонстрирующий, как её единственная и неповторимая дочь, превратившись в пирамиду с ребрами в два метра, отращивает на плоскостях огромные глаза.

— Ой дуууура…, — протянула Молоко, разваливаясь в кресле, а затем неожиданно спрашивая, — Потапова Ибрагима помнишь?

— Его? — недоуменно заморгала майор, — Конечно. При чем…

— При надом! — рявкнула пухлая женщина, продолжая растирая горло, — Представь себе, что его премировали машиной! Чайкой там или еще какой… неважно! Вот он в неё сел, что дальше он будет делать?! Показать-то ему надо подарок?!

— Он поедет…, — неуверенно предположила Нелла, не понимая, что от неё хотят.

— Поедет?! Этот еврей?! — саркастически протянули ей в ответ, — Нет, милая, он полетит! Он тупо возьмет всю машину своим телекинезом и полетит! Прямо ровнехонько над дорогой!

— Ну полетит, и что?!

— А то, дура ты моя мышцатая, что твоя Юлька такая же! — крикнула в лицо блондинке ученая, — Поняла?! Она, став криптидом, сменила состояние! Понимаешь?! С-м-е-н-и-л-а! В этом новом состоянии ей не нужны оказались ни пищеварение, ни чувство боли, ни лимбическая система, ни эмоции, ничего! Ничего и не включилось! Улавливаешь мысль?! Нет?! Что глазами хлопаешь?!

— Я…

— Ой, всё! — успокоившись, Нина схватила ручку, начав вертеть предмет в руках, — Слушай! Для чего был нужен Изотов? Как экспат, он продуцирует вовне свои собственные эмоции, мысли, переживания. Мы ждали, что он войдет с Юлькой в резонанс, от которого она, обладая памятью живой… тьфу! … материальной девочки, сможет начать симулировать свои собственные! Понятно? Хорошо! Теперь, внимание, дура ты набитая — это сработало! И это хорошо! Какого хрена ты меня сейчас чуть не убила?!

— Что вот в этом хорошего?! — рявкнув так, что аж стекла задрожали, Нелла подскочила с кресла, ткнув пальцем в монитор, на котором демонстрировала новые выкрутасы её дочь. Ответом ей стал звучный шлепок по лицу, выполненный Ниной Валерьевной самой себе.

— А ты что, дурочка, думала, что твоя девочка очнется и бросится к тебе на шею с криком: «Мамочка, я так соскучилась!!»? — вреднейшим голосом спросила ученая, карикатурной пантомимой изобразив истерично-соскучившегося ребенка.

— Ну…, — майор беспомощно заморгала, потому что именно так она и думала. Надеялась. Верила. Представляла себе все эти годы с тех пор, как Юля стала полупрозрачной безэмоциональной копией самой себя.

— Ты что…, — еще тише и злее прошептала Молоко, внезапно бросая в подругу шариковую ручку и заходясь криком, — Считала!? Что твоя дочь?!! Больна?!!! Да?!!!

— ДА!! А как это…

— Дура! Полная!

— Зато у тебя мозгов перебор!

— Так слушать надо того, у кого они есть, дуболомка!

— Начинай уже говорить, ***да старая!

— Покомандуй мне тут!

Выпустив пар в ругани, женщины наконец-то продвинулись до конструктивного разговора. Нелла, придя в себя, узнала от подруги, что несмотря на странный поведенческий маркер, всё прошло в соответствии с теорией самой Молоко. Она, эта теория, гласила, что «запустить с толкача» эмоциональную базу призрака станет возможно, когда ей самой будет найдена и определена наиболее яркая точка резонанса между её «спящей» системой и системой активного экспата по соседству. Точка, как ни странно, оказалась насилием.

Да, этого никто не мог предположить, но, по сути, оказался виноват сам Изотов, наблюдательно указав девушке на несколько нелогичных предпочтений, имеющих быть в её рутине жизни. Определив его правоту, Юлия погрузилась в самоанализ, нашла наиболее яркое впечатление, решила повторить его на практике. Виктору удары током не понравились, он начал сопротивляться, испортил чистоту эксперимента…

— Она же знает, что причинение вреда окружающим — это нехорошо…, — растерянно пробормотала в этом месте майор, но была буквально раздавлена тонной сарказма в голосе подруги, спросившей о том, какое могут иметь значение для призрака внешние установки по сравнению с её собственными и едва осознаваемыми желаниями? Так что вон она, твоя дочь, экспериментирует с набранной информацией и собой, пытаясь понять, что с ней происходит. А у неё просто просыпается эмоциональная сфера.

Только и всего. Ну, не считая, конечно, что это мировое открытие, блестящий прорыв науки, удачный эксперимент и…

— А вот с Витей будешь разбираться сама! — внезапно злорадно добавляет Нина, складывая на груди руки. Ей, блестящему ученому и уважаемому гражданину, крайне неприятно было играть в шкодливого щенка и строгого хозяина ранее.

— Он на это подписывался, — каменеет лицом майор, — С чего…

— На Юлькино пробуждение? — подхватывает помятая подруга, — Конечно! Тут придраться не к чему! Тут я сама на твою защиту грудью встану! А вот то, что твои орлы отмудохали его, когда он принял нормальный вид, отпустив Юльку, — это только твой косяк, Неллечка! Нехер было курицу около доченьки изображать!

Это было правдой. Буйствующего призрака, выпущенного Изотовым на свободу, тут же поймала в свою «сферу изоляции» подоспевшая к происходящему Цао Сюин, спешившая к своей внучке, а вот обожжённому парню не повезло попытаться встать на ноги именно в тот момент, когда к «Жасминной тени», скрипя покрышками по гололёду, прибыла оперативная группа «Коготь», тут же принявшаяся усмирять того, кого сочла опасным. Если бы только комендант общежития догадалась кинуть свою «сферу» на Виктора, то всё могло бы обойтись, только вот и сама пожилая китаянка и многочисленные свидетели происходящего не видели от ранних действий бегающего голого паренька никакой угрозы. С их точки зрения Изотов вёл себя максимально миролюбиво, от чего заключения не заслуживал никакими местами.

«Коготь» же посчитал иначе, взяв парня по жесткому варианту. Их сложно было винить, как совсем недавно большая часть отряда присутствовала при срыве Изотова, отхватив себе полные пригоршни мозговых кошмариков, от которых Молоко до сих пор бойцов лечила снотворными коктейлями. С переменным успехом.

— Кстати, Нин, — напряглась товарищ майор, — Я попробую что-то решить, но сам Виктор? Как тогда — не будет?

— Тогда? — язвительно переспросила куратор Симулянта, — Когда он разнес ограничители в камере и нас всех чуть не перебил?

— Д-да, — с запинкой кивнула блондинка, запомнившая тот день как один из самых черных на своей памяти.

— Расслабься, Нель, — фыркнула ей в ответ подруга, — Явление это знакомое, хоть и редкое. Называем «перегрузкой». Витя тогда был не стабилен ни разу, его способности заканчивали формирование и тут он, с твоей, между прочим, помощью, впадает в амок. Знаешь, что это такое? Ну вот. Там такой уровень кортизола случился, что нестабильная система откликнулась на грани и за гранью возможностей. А так как Витя при этом ничего не хотел и ни к чему не стремился, у всей этой закритической энергии был лишь один выход — его пассивная способность экспата, скакнувшая на новый уровень. Временно. Кстати, я уверена, что будь тогда рядом Юлька, то она бы сразу и «толкнулась» …

— То есть, на такие фокусы он больше не способен? — въедливо уточнила майор, внезапно начавшая прозревать. То есть — если верить горячим уверениям подруги, то проблемы с начальством, с городскими и даже национальными властями решатся довольно просто, стоит лишь продемонстрировать успешные результаты «пробуждения» призрака, а вот злой Изотов, уже пару раз доказавший своё упрямство и принципиальность…

— Не способен, гарантирую, — вновь скрестила руки на груди ученая, тут же поправившись, — В рамках того, что мы знаем о Симулянте, конечно. Но ***ться с ним будешь теперь сама. Хоть соси ему круглыми сутками, хоть отряд свой для этого подключай, но он должен тебя и твоих дуболомов простить. Ему с Юлькой еще работать и работать!

— Что значит работать?! — аж подскочила на стуле двухметровая блондинка, уже видящая дочь дома.

— А ты думала, всё закончено?! — рявкнула на неё Молоко, тыча пальцем в монитор, показывающий палату с парнем, — Это только начало! Не чувствовать всегда легче, чем чувствовать! Результат нужно закрепить, иначе всё пропадёт! Навсегда! Не ты, ни я, ни товарищ Главнокомандующий, никто не сможет убедить Юльку в том, что ей с эмоциями будет лучше, легче и проще, потому что это вранье! Только рядом с Витей, только постоянно находясь в резонансе! Поняла?! Теперь п**уй вымаливать прощение!

После выкрика Нины в воздухе повисла тишина. Обе женщины смотрели в сторону палаты с избитым неосапиантом и молчали.

— …

— Нин?

— А?

— А где он?

Глава 7

Темный попутчик

Вот вы спросите меня: «Витя! Как ты можешь сидеть тут такой довольный? Тебя чуть несколько раз не убили, затем избили, отнеслись абсолютно по-свински, совершенно несправедливо, а ты сидишь в этом темном пятачке позади университета, куришь, отхлебываешь пиво из бутылки, светишь очень побитой и обожжённой рожей, но при этом такой довольный? Ты же никого не простил, Витя! Да, понял, не вопрос, но…»

«Зато отомстил», — скажет Витя Изотов и будет категорически прав.

Как может отомстить маленький побитый мальчик паре десятков здоровых дядь, съевших не одного ротвейлера на убийстве и гноблении таких вот маленьких мальчиков? Конечно, учитывая то, что мальчик не только хочет провернуть алаверды по отношению к этим большим резким недоумкам, но и сделать это так, чтобы его потом не посадили?

Довольно просто на самом деле. Достаточно, чтобы праведное пламя мести играло в жопе. Еще понадобится свежеукраденная пластиковая линейка, из которой так легко сделать парящую густым белым и вонючим смрадом «дымовуху», а также знание, где сейчас отдыхают от трудов неправедных эти козлы. Что мы делаем дальше? Зашкериваемся поближе к этой казарме, превращаемся в туман, пускаем тоненькую струйку себя к ним в гости. Тщательно и любовно намазываем весь пол в этом вертепе тестостерона своей слизью повышенной вязкости, а затем, вновь приняв человеческую форму, поджигаем и закидываем внутрь «дымовуху», сопровождая заброс злым и узнаваемым человеческим голосом, обещающим товарищам солдатам натягивание глаз на жопы в промышленных количествах.

А потом удираем, дав сделать за себя всю работу гравитации. Просто, безыскусно, достаточно эффективно, а все травмы, моральные и физические, мужики наносят себе сами. Слизи-то я научился выделять в значительно больших количествах после всей этой эквилибристики в снежном парке.

Красота. Еще раз отхлебнув из бутылки, я полюбовался на мигающий «-1» балл на своих часах. 12 осталось. Хорошо. Видимо, кто-то из власть предержащих меня спалил из окна. Отлично. Жалкий, побитый, взъерошенный, с пивом — то, что нужно для реноме. Глядишь еще пару дней, и кто-нибудь ко мне подползёт. К примеру, даже не сам первый «клиент», а хотя бы один из тех чижиков, кто часто крутится здесь, в университетской жопе. Или с жопы, еще не решил, как правильно называть этот задний двор.

У меня за плечами не только тяжкий разговор с Неллой свет Аркадьевной, огорошившей новостями, что на меня, оказывается, охотятся какие-то темные силы, но еще и 90-ые, прошедшие в другом мире. Гниловатые повадки неуклюжих мелких хищников, насквозь не замечаемые университетскими, для меня ясные сигналы, вешающих на таких субъектов таблички «этот гад что-то мутит». Вот поэтому здесь, в политеховском тылу, я и сижу, отслеживая компании и одиночек, периодически старающихся уединиться там, где нет глаз и камер. Они шуршат, еле слышно переговариваются, заматывают свои часы тряпками, обмениваются пакетами… в общем, полный набор.

Вот и сейчас прямо под окнами, с руками в карманах и сутулясь, в чересчур большой для него зимней куртке, куда-то чешет такой вот мутноватый парниша субтильного телосложения, но с дерзкой физиономией опасного типца. Жду еще пять минут и вижу, как по его следам чуть ли не вприпрыжку несется бегемотиком здоровенный бодрый парень с насквозь телячье-крестьянским выражением лица. Вскоре он косолапит обратно, постоянно стреляя в меланхоличного меня опасливым взглядом.

Дела-делишки идут, киваю я сам себе. Бизнес мутится, лавёха крутится, рыбки в мутном пруду суетятся. Как только поймут, что я никого не закладываю и не пасу специально… возможны варианты.

А так да, меня хотят украсть. Стащить, стырить, похитить, заманать и так далее. Я должен быть бдителен и, если что, по словам слегка недовольной своими пересравшими «когтями» майора… я должен бить на поражение. Потому как Окалина даже лично отправила на тот свет двух подготовленных неосапов, вплотную подобравшихся к Коморской в канун Нового Года и карауливших меня неподалеку от проходной. И это кроме остальных выловленных. Венгры, поляки, чехи, несколько сербов. Казалось, кто-то поднял на уши всех наемников Западной Славии, способных сойти за русского. Кто? Зачем? Не знаю.

Да и пофиг, если честно. Меня вчера чуть не кончила собственная неуязвимая соседка по комнате! Думаете, мне есть какое-то дело до тех, кто хочет просто похитить? Ой, легко. Вперед, мужики, с песней.

— Слышь, пацан… Эй, пацан…, — отрывает меня от размышлений тихий напряженный шепот с отчетливым кавказским акцентом.

— Сам ты пацан…, — нехотя бурчу я, поворачивая голову со всеми своими красивыми глазами в сторону незаметно подкравшегося ко мне паренька с отчетливым горным наследием в генах, — Чего хотел?

— Чего дерзкий такой? — для порядка бормочет подошедший, задавая затем самый важный и сакраментальный вопрос всех времен и народов, — Есть чо?

— «Сяпа», — выдержав паузу, негромко роняю я, отвернув рожу от окон политеха, — И всё.

— Пффф…, — пренебрежительно пыхтит засланец, — Сяяяяпаа…

— Чем богаты, — режу я, стараясь поменьше шевелить губами, — Пока только она. Рубль за десятку.

— Ничеси! — вырывается у парня, — Оптовик шоль?

Тут ответ может быть только один.

— А тебя е**т? — хмурюсь я, разворачиваясь к «разведчику», — За свои слова отвечу…

— Да всё-всё! — парень отступает, маша руками, — Не злись! Я так, спросить!

Сверлю его взглядом, пока засланец не исчезает. Осспади, детский сад, штаны на лямках. Вечно наш народ какое-нибудь дерьмо откуда-то тащит. То с Франции, то с Германии, то вот, из тюрьмы. Не можем мы не попытаться присобачить что-нибудь гадкое на видное место. А уж сленг этот. До ментального визга радует, что такого явления как шансон в этом СССР не дошли, а то бы я точно нашёл способ сдристнуть из Стакомска и передавить этих «певцов» в зародыше. Блатная романтика, мать иху…

Ну всё, мелкий университетский криминалитет получил от меня сигнал, пусть обрабатывают, а мне пора домой, в мою уютную квартирку на одно лицо. Буду лечиться, учиться и, может быть, помастурбирую от счастья избавленного от соседки человека вприсядку прямо посреди большой комнаты под камерами. Или не буду. Настроения нет.

Перед глазами Янлинь на льду паршивого прудика, встающая между мной и Юлькой. И это было… неприятно. И непонятно. Хотелось объясниться. Прррояснить!

Правда, уже после того, как я миновал проходную, мой порыв благополучно угас. Понял, что если бы я сейчас влетел к миниатюрной китаянке в комнату, полный невнятных претензий, то… просто бы её оскорбил. Как человека. Сам бы на её месте кинулся б? Кинулся, какие вопросы. Мол, мне это можно, потому что я мужик, а ей нельзя, потому что девчонка? Это лицемерно по двум причинам: она бессмертна, и она не моя девчонка. А учитель, товарищ и бывший (а может и нет) сексуальный партнер. Нет у меня прав и даже правов требовать от неё… чего-то.

Гордый своими выводами, я поднял голову, решив продолжить свой путь до дому до хаты как человек, который звучит гордо. И… был атакован.

В напавшем на меня субъекте было под две с лишним сотни килограммов мышц, костей и взволнованных девичьих криков из серии «Витя! Кто тебя так!». Не успел я опомниться, как оказался уже перехвачен в воздухе и взят на ручки аки принцесса, после чего унесен румяной и волнующейся Викой Ползуновой, тут же набравшей скорость в сторону «Жасминной тени».

— Викаааа! — протестующе и приглушенно выл я в толстую девичью шубку. Рессор на нашу великаншу не ставили, носить правильных пацанов она не умела, так что трясло и шатало меня вовсю. А еще периодически чуток выскальзывал, из-за чего добрая девочка, пыхтя, перехватывала меня за нежные части организма, а затем подбрасывала, чтобы перехватить поудобнее. И все это время умудрялась что-то причитать.

— Ничего-ничего Витенька, сейчас баба Цао вызовёт скорую! — увещевала меня девочка, доставляя мою бренному телу дополнительные жизненные неудобства, — Потерпи! Я тебя сейчас принесу!

— Да я в порядке! — кряхтел я.

— Потерпи-потерпи…, — обуреваемая каким-то своими инстинктами, токовала трёхметровая девочка, продолжая растрясать во мне пиво и самоуважение. Нет, так передвигаться было бы даже удобно, только вот в этой позиции я был постоянно пихаем совсем не маленькой женской грудью, чья девичья свежесть и упругость вследствие размеров носительницы и её могучего бюстгальтера, мало чем отличались от жесткости покрышки.

В момент, когда резкий и хриплый голос бабы Цао вынудил мою «спасительницу» положить тело на снег (!), я почувствовал почти счастье.

— Шипоголовый, — инквизитором надо мной склонилась сухая бабка, — Ты живой? Кто тебя так?

— Вы сами всё вчера видели, — прокряхтел я, неловко елозя на снегу. Последнее — потому что добрая Викулечка помогала мне встать, с душой, но без опыта.

— Так ты сейчас откуда пришёл? — вздёрнула бровь китаянка.

— С университета…

Ну не говорить же им, что я специально туда пошёл такой потрепанный, чтобы в имидж хулигана посильнее вписаться? А как иначе? Вот видишь одинокого и вроде бы страшного парня, злокозненно пьющего пиво за универом. Видишь. А на нем следы насилия, разнообразные и многочисленные. Что это значит? Он где-то участвовал и замечен, но не сидит в каталажке. Выводы можно сделать разные. Сегодня ты работаешь на репутацию, а потом она работает на тебя.

— Тебе нужна помощь? — осведомляется бабка.

— Нет, просто покой, — честно отвечаю ей я.

— Я не могу занести его туда! — с надрывом в голосе сообщает окружающему миру Вика, — Баба Цао, можно я возьму Витю к себе?!

От такого заявления мы оба с бабкой заходимся в судорожном кашле до покраснения морд лиц. Ползунова, будучи далеко не тугодумкой, быстро понимает, чем вызвана наша пантомима, вспыхивает ярко-красным цветом лица, прячет его в ладонях и со смущенным топотом уносится к себе в ангар.

— Шипоголовый…, — угрожающе тянет старая женщина.

— Баба Цао…, — упрек у меня в голосе бьет через край. Любой нормальный пацан не выдержал бы и поинтересовался у многоопытной китаянки, мол КАК вот можно с трехметровой, но я и сам тот еще старый козёл, прекрасно понимающий, что при желании и дурной молодой голове можно ну очень многое. Молодежь умеет удивлять персонал и в суде, и в морге.

— Ладно, — бурчит старая, делая вид «я тебе, конечно, верю, но только так, для виду», — Встать можешь?

— Могу, — вздеваю себя на две конечности, охая как старик, — Пойду я.

— Звук у тебя включу, — пожевав губами, говорит комендантша, — Если невмоготу станет, крикни, вызову врачей.

— Лучше Салиновского, — прошу я, — Пусть он мне пожрать приготовит.

Побои мне важнее хорошего самочувствия. Посветиться ими еще пару дней будет нелишним.

Следующие несколько дней проходят спокойно. Студенческое общество засылает ко мне пробных бойцов, берущих по 5-10 граммов «сяпы», дома ждут учебники и компьютер, на котором из невнятных кусков кода начинает уже получаться что-то похожее на программы, а рабочие под руководством бабы Цао меняют раскрошенную мной во время побега от Палатенца мебель. Синяки спадают, вздутия от ожогов уходят и теперь я могу красоваться лишь слегка желтоватой рожей, да парой черных «паутинок» на груди и спине, оставшихся от разрядов.

А затем возвращается Юлька!

На этом месте я знатно офонарел. Прихожу, значит, уставший. Голова пухнет от знаний, мышцы ноют от недостатка нагрузки (пропустил утреннюю тренировку), руки приятно оттягивают две сумки еды… а тут здрасти, полна жопа огурцов, в смысле горница людей. Товарищ Молоко, товарищ Окалина и еще одна, тоже Окалина, которая нам вовсе не товарищ!

— Мы продолжаем КэВэээН…, — уткнувшись лбом в косяк и уронив маску на пол, тоскливо запел я, глядя на эту коалицию, — Для чегоооо, для когооо…

— Изотов, не юродствуй, — почти виновато попросила Нина Валерьевна, — Мы пришли…

— Я буду жить с тобой дальше, — выдвинулась вперед Юлия Игоревна, заставляя собственную великанскую мать чуть вздрогнуть, — Больше не буду причинять тебе вред для собственного удовольствия. Витя.

— Угу, — хрюкнул я, чувствуя, как хочу лечь на пол и издохнуть, — Еще бы решить на счет вреда из любопытства, из плохого настроения, из-за поручений присутствующей здесь товарища Молоко, из-за…

— Этого не будет, — взяла слово гордая мать, скрещивая руки на груди.

— Конечно не будет, — охотно согласился я, — Вот отселите нашу электрическую девочку в соседнюю комнату — и всё будет прекрасно!

— Так не…

— Почему? — резко перебил я ученую, — Моя экспатия спокойно лупит сквозь стены!

— Изотов…, — насупилась великанша, но её остановила подруга.

— Подожди, Нель, — сказала Нина Валерьевна, извлекая из нагрудного кармана небольшую фотографию и протягивая её мне со словами, — Смотри, Вить. Внимательно.

Осмотрев предложенное с вздымающимися почти до челки бровями, я торопливо пихнул гадость назад. Это срок. Некислый такой срок. Где они подобное взяли?!

— Срамота-то какая…, — смущенно пробормотав это, я отвернулся к стенке.

— Это, Витя, Вероника Кладышева, — с тяжелым вздохом проговорила мой куратор, — Она будет курировать проект «Воскрешение». То есть, по-простому, через неделю-полторы все соседние с тобой комнаты будут заняты всеми «призраками» СССР и еще двумя из Китая. То, что ты увидел на фотографии, тоже будет жить… недалеко от тебя. Либо недалеко, либо прямо в этом помещении. Она единственный специалист по «призракам» благодаря особому состоянию психики, позволяющему замечать в ней малейшие… повторюсь, малейшие изменения.

— Но в остальном это отбитая маленькая сучка с полностью съехавшей крышей, — рубанула Окалина-старшая, — С тобой будет жить либо Юля, либо она. Выбирай!

— Съехавшей как у Янлинь? — дрожащим голосом поинтересовался я, — Это же «чистая»?

— Да, это «чистая». Ей 36 лет.

— Ну нахер…, — тут же выдохнул я, — Лучше с Палатенцом!

Без условий. Без вариантов. У меня, как только я увидел стоящую в хате троицу, были планы наныть себе побольше коэффициентов к зарплате и пенсии. Воинские, боевые, арктические, да хоть какие! Да хоть все вместе! Понимаю, что подобное — филькина грамота, потому что, если партия захочет — я моментально стану пустым местом, но хоть что-то! Но на фотографии… там было такое непотребство, что я сразу взглянул на Юльку под другим углом. Как на защитницу.

А заодно очень и очень пожалел психику проживающих в «Жасминной тени» пацанов. Да и свою заодно. Живи такое со мной — мне бы настал кобзон, но частично я и так его поймаю, так как общаться с этим существом таки придётся, если верить словам разговаривающих с кем-то женщин. А, они со мной говорят.

Чтобы вы не гадали, уважаемая, хоть и не существующая публика, на фотографии была девочка. Миленькая такая девочка-подросток, стройненькая красивая брюнеточка. С каре. Лет эдак от 13-ти до 15-ти. С большими и очень красивыми карими глазами, блистающими немалой безуминкой, что, в принципе, для Коморской норма. А вот во что она была одета…

Скажем так, печально знакомые мне японские мангаки, рисующие отбитый хентай с несовершеннолетними персонажами, могли бы вдохновляться этим вечно.

— На самом деле, она умеет держать себя в руках, — поджав губы, сообщила нам Молоко, — И будет это делать.

— Если не поселится с Виктором, — надавила на больное Окалина, — Учитывая, сколько времени тот проводит голым. Да, Вить, если ты согласен, то мы договорились, но вот этот момент запомни — не показывайся это мелкой б**и на глаза голым. Никого за связь с ней не посадят и даже выговора не сделают, но… сам понимаешь.

— Понимаю, — хрипло выдохнул я.

Высокие моральные нормы советского народа, пропагандируемые с экрана телевизора, далеко не совпадали с реальным положением дел. У неосапов эти самые нормы были куда ниже. Нам, грубо говоря, попросту не мешают трахаться как попало и с кем попало и куда попало, лишь бы содомию не разводили мужицкую, потому как столь тревожащих государство детей в чересчур юном возрасте мы не производим, болячки не разносим, на институт брака не покушаемся. Тем более, что если спиногрыз получится, то криптиду 2-Зго поколения будут рады до обосраться. Однако, низкие нормы вовсе не означает, что их нет. Тем более — у меня, прожившего в сумме куда больше, чем та же Юлька. И успевшему отвыкнуть от жесткача с экранов смартфона того времени.

— Странно, — обернулась ко мне перед дверью майор, предварительно выпустившая наружу свою подругу, — Я думала, что ты, Изотов, как раз по этим…

— Нелла Аркадьевна! — тут же вспыхнул я, подходя к блондинистой начальнице почти вплотную и задирая голову вверх, — Я предпочитаю изящных и миниатюрных женщин, а не детей! Запомните это… пожалуйста!

— Какая реакция, — озадаченно наклонила голову военная, — С чего бы это, Изотов?

— Потому что подобную инсинуацию я уже слышал неоднократно! — отрубил я, проглотив «от неизящных и неминиатюрных женщин». Было дело. Бесило невероятно. Именно потому, что от «неизящных и неминиатюрных», которым было обидно и хотелось уязвить. Пословицу «насильно мил не будешь» моментально забывают, когда понимают, что ими пренебрегают.

— Хорошо, — чуть помедлив, кивнула женщина, — Запомню.

А затем её глаза уставились на что-то за моей спиной, а из груди вырвалось возмущенно-смущенное «Юля!!».

— Что? — ответила совершенно голая Юлька, уже сидящая на своем любимом канделябре с книгой в руках, — Мне так комфортно. Буду так. Дома.

Мы с Окалиной переглянулись.

— Если вы думаете, что я постесняюсь на неё мастурбировать в общей комнате… даже зная, кто будет смотреть записи…, — с издёвкой произнес я, — … то вы очень глубоко заблуждаетесь, товарищ майор!

— Я знаю, как выглядит голая мама, — подлила цистерну керосина в разгорающийся пожар товарища майора дочь, демонстрирующая, что она здесь точно никому не товарищ, — Хочешь, покажу?

— Изотов, выйди!!! — чуть не обрушила воплем общежитие военная, выталкивая меня из апартаментов.

Через 15 минут она ушла, имея вид человека, продравшегося сквозь несколько смертельных схваток подряд, выгрызшего победу из лап самой смерти и идущего испустить свой несломленный ненастьями дух на высоком кургане, с которого так приятно наблюдать свой последний восход солнца.

Пожав плечами, я зашел к себе домой. Посмотрел на Юльку, продолжающую сидеть в таком же развратно-голом виде, что и раньше.

Юлька посмотрела на меня. А затем, спустя чуть-чуть, мигнула своим обликом, показав именно то, за что её предок клала жизнь и нервы на алтарь победы.

Тоскливо взвыв, я сел на пол, уставившись на потолок.

Новая жизнь, второй шанс. Никаких треволнений, никаких хлопот, никаких ошибок. Твердо и уверенно прожить жизнь, обеспечив себе комфортный уровень занятости и отдыха. Тем более тут, в развивающемся, великом и могучем Союзе. Тихая работка в дружном коллективе, аккуратные интеллигентные пьянки, закуренные в пятничную ночь кухни, с которых расползаются оглушенные собственными воплями под гитару гости. Радость урванным импортным джинсам, прохладная приятность хорошего разливного пива после трудового дня, рыбалка, жена, дети.

Хех. Мечты-мечты, где ваша сладость.

Будь у меня полегче характер, я бы воспринимал эту, вторую жизнь, с юмором. А что? Учишься, вокруг кипит и гремит половая жизнь, бухающие студенты, приключение на приключении! А еще я тайный агент КГБ при исполнении и с зарплатой, владею сверхъестественными способностями, знаменит аж до посинения… бла-бла-бла.

И верчусь как карась на гриле. Не только я. Окалина, матёрая мать-героиня и штатный палач города, крутится не меньше. Молоко? Там свои загогулины, но вот ни разу не уверен, что добрая женщина спокойно спит и кушает. Мы все танцуем кто во что горазд просто потому, что под неосапов схему не подведешь, квоту не составишь, нормативы не выработаешь. Я просто не думаю о том, что могу снять с себя трусы, выйти на улицу, поднять на руки 412-ый «Москвич», а потом бросить машину в того, кто мне не нравится. Попасть и убить. Размазать в тонкий блин.

А десятки тысяч молодых людей по всему Стакомску — вполне себе об этом думают. Есть те, кто логикой и дисциплиной пытаются вытравить и выбить из них ущербные мысли о собственном превосходстве. Но такие раздумья слишком манят, слишком сильно драконят сидящего внутри нас примата. Тех, кто не может с собой совладать, берет на себя Окалина-старшая и её братцы-кролики из «Когтя». Их служба и опасна, и трудна.

Поэтому и получается у нас тут всё через жопу. Каждый день что не подвиг, то превозмогание. Или, на худой конец, риск жизнью.

Так и живём.

Глава 8

Служба народов

Несколько дней прошли почти мирно. В политехе ко мне потихоньку привыкали пьющие слои населения, всё увеличивая и увеличивая свои запросы так, что приходилось таскать с собой чуть ли не по килограмму порошкового «спирта-плюс» в куртке. Бизнес тихо-мирно развивался, хотя и пришлось пару раз напряженно поговорить с хмурыми ребятами, которым не особо понравилась новая конкуренция. Правда, обошлось без перегибов, так как на стороне спекулянта с самой низкой ценой обычно выступает население, способное быстро перейти из пьющего в мордобьющее состояние. Относительно, конечно.

Другой стороной монеты была лютующая комсорг. Галкина не могла докопаться ко мне лично, так как в её списках я значился неприкасаемым, но вот демонизировать она меня могла и хотела. Причем, на своих проповедях о светлом будущем, куда она приведет массы, уже дошла до того, что измученный активностью её двухметрового нетраханного тела политрук лично вышел ко мне на улицу, и там, выдув за два затяга сигарету, слезно попросил: «вы**и ты её уже!». Посмотрев в бездушные глаза Могилёва, тем не менее, полные страдания, я вкрадчиво спросил его о том, что, по его мнению, будет после того, как я утолю жар в чреслах этой обширной девственницы. С политехом-то хер с ним, как и со студентами или там, даже, с самим Могилёвым — со мной-то что будет?

— Изотов, мне… насрать, что с тобой будет! — в сердцах заявил политрук, — У нас на руках проблема! Не уводи глаза, она именно у нас! Да, я ошибся, но Галкиной рвёт крышу именно по поводу тебя! Девка уже не спит почти! С этим срочно нужно что-то делать!

— Если я её разок трахну, то станет еще хуже. Резьба, скорее всего, совсем слетит, — справедливо отмечал я в ответ на эту вспышку паники, — Должен кто-то другой.

— Ей уже троих подводили, — вздыхал политрук, — По нулям!

— А если найду кого, как мотивировать? — осененный неожиданной идеей, спрашивал я.

— Ну что ты хочешь? Ну вот что?! — кипятился мужик, — Ладно, не ты! Ну… зачеты! Ну… прикрою, если что! Ладно, **й с ним, мой косяк, не думал, что там у неё всё так запущено… денег соберу! Клиентов тебе найду! Сколько надо?!

— Думаю, зачетами обойдемся…, — офигевал я от мощи и отчаяния Могилёва, — Парой штук.

— Вообще не вопрос, Изотов! — в глазах у Николая Анатольевича блестела надежда, вера и любовь, — Только быстрее! Как можно быстрее!

Ну что, Паша, настало твоё время, думал я, вспоминая, где дома хранится лавровый лист. На следующее утро заправленный специей и раздраконенный мной на подвиги Салиновский ушёл тушить пожар половой революции в гоминиде, что был больше него почти что в два с половиной раза и… с тех пор мы о нем не слышали. Как и о Галкиной. Ну, несколько дней, да. Но я не переживал, разрешение на активацию было торжественно дано товарищем Молоко. Мол, один раз можно. Заодно мол, и проверят компетентные товарищи, насколько выросла адекватность активированного Салиновского.

Впрочем, у меня и без того хватало проблем, которые назывались Палатенцом. Юлька познавала грани медленно возвращающихся эмоций, от чего икал не только я, уже регулярно тренирующийся выделять два вида слизи одновременно (ну она ж голой по квартире носится!), но и всё население «Жасминной тени». Неуязвимое привидение, достаточно просто проникающее сквозь не слишком толстые препятствия, постоянно меняющее формы и пытающееся понять собственные эмоции — это не самый легкий сосед. Особенно если это самое привидение кумир миллионов, и особенно, когда возникает в ванной комнате у рыжего Дмитрия Расстогина, пригласившего к себе на печеньки Дарью Смолову. Учитывая, что оба молодых человека были в ванной под душем, а Юлец заявилась к ним туда в виде не так давно покинувшего этот мир известного певца Никола Варангоси…

В общем, после того как в задницу сгорающей от стыда Смоловой невозмутимые врачи всадили дозу мышечного релаксанта, освобождая тем самым Расстогина из сладостного плена, Дмитрий вслух и матом давал клятву целибата каждому, кто хотел его слушать. И не зря. Дело-то было вечером, а вот ночью наша Даша превращалась в очень не любящее людей существо, из-за чего рыжий натурально рисковал как минимум остаться без члена.

Всё началось утром в понедельник, причем с того, что я крепко получил по яйцам коленом. Автором удара был исхудавший как смерть Салиновский, появившийся потертым зомби на пороге «Жасминной тени». Натурально напоминая того самого скелета в очках, каким он был в начале нашего знакомства, блондин, злобно взглянув на меня, лишился сознания, и был передан на руки вызывающей скорую бабе Цао. Приняв справедливую кару, я поспешил в университет, сгорая от нетерпения увидеть, куда и на что ушли соки нашего полового богатыря.

… и обнаружил там Могилёва, слёзно уламывающего цветущую и пахнущую Галкину не покидать должность комсорга! Двухметровая дева, красуясь новой прической и вполне свободной юбкой по середину бедра, вовсю пихала политрука в лицо бюстом по мере своего широкого шага, а тот тыкался в него как теленок, всё пытаясь вырвать у Ритули заявление.

От греха подальше я свалил, дабы не нарушать этой идиллии и уж тем паче не гневить мужика, вполне способного с такой оказии лишить нас с Пашкой честно заработанных благ. С него станется!

Дальше всё резко стало куда жестче и серьезнее, потому что, выходя из университета, я попал в передрягу. Надо бы сказать «натуральную засаду», но нет. На тех, кто расставил силки на меня, поставили капканы охотники покрупнее. Но всё равно, я и еще пара студентов вдруг просто уносимся, поднимаемые чем-то вроде телекинеза, строго вверх на высоту метров в двести, пока внизу идут очень крупные разборки. Возносясь, успеваю услышать несколько автоматных очередей, грохот взрывов, увидеть несколько вспышек. Через десяток минут телекинетик нас опускает поблизости от того места, где взял. С отвалившимися челюстями наблюдаем перепаханный асфальт, снесенную остановку, ушедший на покой чугунный забор политеха… Там, внизу, как будто прошла война с применением артиллерии.

Пострадавших среди мирного населения нет… или нам о них просто не говорят. Чуть позже узнаю, что бравые орлы Окалины совместно со стакомовским ОМОН-ом и парочкой «копух» наделали 22 трупа, взяв в плен всего четверых диверсантов. Эстонцы, венгры, несколько латышей, два крымских татарина, серб, чехи… самая настоящая солянка, вновь собранная с Восточной Европы. Только это было наспех закинутое неведомыми гадами «мясо», призванное отвлечь стакомовцев. Когда меня повезли в броневике куда подальше, постаравшись затерять транспорт среди других, развозящих эвакуирующихся студентов, выследившие нас супостаты ударили посерьезнее.

Сначала мы весело закувыркались, когда что-то перевернуло прущую на всех парах по шоссе БМП. Недолго, потому что сидящий возле меня хмурый мужик, бросавший в спокойное время злобные взгляды на мою персону, совсем недавно напугавшую его до усрачки, издал предупредительный вопль, а затем сделал руками странный жест, после которого боевая машина пехоты… распалась на пару тысяч деталек, рассыпавшихся в разные стороны. Не успел я даже икнуть, как другой «коготь», схватив меня подмышку, тут же сквозанул со страшной скоростью, куда глаза глядят. А смотрели они у него, кстати, в сторону ближайшего канализационного люка, который, солдат, поддев пальцем, отбросил в сторону. А затем скинул меня вниз с криком «трансформируйся и вали!».

… а затем глухо вскрикнул, когда его в районе печени проткнула узкая женская рука. Насквозь.

Я свалил. Витя послушный мальчик. Говорят «вали» — я валю. Оставляю в говнах дорогой как чугунный мост КАПНИМ новой модели, свою новенькую одежку, часы с жутко низким показателем рейтинга социальной адаптации, всё оставляю. Даже катящуюся вслед моему удирающему туманному хвосту черноволосую головку восточной девушки, решившей заглянуть в люк, тоже оставляю. Зачем она мне нужна с такой грязной рукой, да еще и без головы?

Дальнейшее напоминает сон, причем не очень хороший, но распространенный по сюжету. Я со большой скоростью просачиваюсь через канализацию, удираю, хаотично меняя направление, постоянно борюсь с желанием выскочить наружу. Последнее было бы неразумно. Кто бы не затеял такую акцию на территории самого защищенного города континента, он наверняка предусмотрел провал и второй атаки, как и дальнейшие возможные шаги.

У меня для такой задницы была пара инструкций о том, куда делать ноги. Либо институт крупного рогатого скота, родимый НИИСУКРС, либо… в пустующий недостроенный мегабункер под Стакомском, куда я мог проползти через метро или канализацию. Были там технические отверстия, забранные фильтрами, сквозь которые моя туманная форма худо-бедно проходила. Оба варианта в данной ситуации были довольно паршивыми, обещая сложности, которые я не вывезу при всем желании, поэтому я выбрал третий… зацепившись за поезд метро, который быстро и решительно доставил меня в другой конец города!

Еще полгода назад, будучи наивным пареньком из Кийска, я бы сильно смутился перспективе сконденсироваться в голого парня на конечной станции метро, под взглядами полутора десятков человек (ну да, большое облако, облепившее вагон, вызывает множество внимания и вопросов), но увы, время прошло не даром, также как и вечная жизнь под камерами в общаге. Сделав ручкой зрителям, я, демонстративно поёжившись, потёр себе плечи и пошлёпал босиком на выход.

Навстречу спешащим мне двум сотрудникам милиции в брониках, конечно же.

Совсем дураком я никогда не был. Мечтателем, в основном, так получалось. В какой-то определенный момент, может быть и пару дней назад, я плавно осознал, что могу влиять на свою жизнь лишь в той мере, которую заработаю собственными талантами, одним из которых являлась интуиция. Пусть хреновенькой, но она у меня была. Поэтому я, с того момента, как оторвал голову хамке, пробившей «когтю» живот, подозревал, что меня преследует кто-то, обладающий способностями, аналогичными моей трансформации в туман. Вести такой «хвост» в пустующий университет, где наверняка нет бойцов — плохо, в каверны, где я совершенно точно окажусь совершенно один — тоже. Поэтому я выбрал такой вариант.

Минимум посторонних, обязательно есть наряд, есть место для маневра. Главное идти подальше от людей, загладив густой слизью волосы, а руками закрывая лицо жестом «плакальщицы». А еще нужно…

… покрыть себя тонкой пленкой сверхскользкой слизи и сжать мышцы жопы до каменного состояния, чтобы быть готовым вообще ко всему.

Секунды растягиваются.

— На пол! — кричит один из милиционеров, наставляя на меня автомат, — Руки за голову! Мордой в пол!

Ох дядя, как я хочу это сделать, ты бы знал. И даже делаю, начав неторопливо сгибаться вперед, но не убирая рук от лица. Тут решает малейшая неосторожность, в меня свои же стрелять могут начать запросто. Но, к нашему с товарищами милиционерами общему горю, интуиция меня не подводит. Воздух, прекрасно ощущаемый моими голыми и увлажненными слизью ягодицами, чувствительно толкает меня сзади. Там кто-то появляется.

«Ныряю» вперед, моментально переходя в туманное состояние. Это не только помогает пропустить сквозь себя две очереди, выпущенные нашими бравыми сотрудниками правопорядка, но и, рванув вперед, оставить позади себя широкую полосу чрезвычайно скользкого пола. Плюс? Плюс. А вот короткая алая вспышка, напоминающая миниатюрную звезду и проделывающая в моем тумане дырку — это минус. Особенно после того, как она попадает в грудную клетку одного из патрульных, взрываясь миниатюрной гранатой. Наповал.

Теперь я вижу всё одновременно. Падающего милиционера, его орущего и стреляющего сквозь меня напарника. Шестерых неосапиантов в городском камуфляже, возникших в десятке метров за моей спиной. Шестерых? Нет, семерых. Едва успеваю заметить пацана лет шестнадцати, растворяющегося в воздухе с широко раскинутыми руками. Он превращается в едва заметные светящиеся полосы, тут же уносящиеся в туннель метро.

Шестеро остаются. Нет, пятеро. Полный пожилой мужик с красивой окладистой бородой схватился за живот, вспоротый автоматными пулями. Двое из нападающих вскидывают правые руки, используя свои способности. Одна из них — прозрачный щит, останавливающий пули милиционера, а вторая, активированная суровой теткой лет сорока, как-то… воздействует на меня. Чувствую себя картошкой в авоське. Гигантской туманной картошкой в авоське. Та сжимается, медленно, но неотвратимо. Тесно…

Шум, крики, быстро улепетывающие свидетели, которым никто не мешает спасать свои жизни.

Тем временем прибывшие расправляются со вторым милиционером, пытающимся перезарядиться. Мужчина, стоящий рядом с теткой, проецирующей «авоську», стреляет из ладони еще одной красной пульсирующей звездочкой, но патрульный в прыжке уклоняется от его залпа. Это помогает прожить ему на две секунды дольше — досадливо поморщившись, тетка машет второй рукой, вырывая шмат облицовки из колонны метро. Тот, превратившись в своеобразную шрапнель, сносит милиционера, укатывая его бездыханное тело по полу.

Мазки крови. Падающий на колени раненый бородатый толстяк, которому взрывают голову третьей «звездой». Добили.

А я беспомощен. Энергетическая «авоська» не позволяет из нее выбраться, продолжая медленно сжиматься. Ко мне, протягивая руку, пытается подойти еще один мужчина европеоидной расы, ничего до этого не предпринимавший, но наступает на смоченный слизью пол, тут же поскальзываясь со всем возможным размахом. Оставшиеся недоуменно переглядываются.

Наступает краткая пауза, пока они анализируют мою ловушку. Неоген, выставлявший кинетический щит ранее, переустанавливает его за моей… тушей, блокируя выход на поверхность со станции. Видимо, не хочет сюрпризов. Меня упустить они не боятся, это очевидно. Тот парень, удравший в темноту туннеля, явно не только умеет перемещать остальных в своем состоянии, но и отслеживать меня. Только вот… а что дальше?

Мужчина вновь пытается подойти ко мне, просто висящему огромной белой тучей посреди станции. Вновь претерпевает сокрушительную неудачу, хлопаясь на спину. Сдавленно ругается на незнакомом языке. Тетка, держащая меня в ловушке, напрягает вынесенную вперед руку, от чего я чувствую, как моё тело сжимает все сильнее и сильнее. Остальные ждут, нервно переступая с ноги на ногу.

Эмоций нет, есть покой. Да, попался. Да, позади меня два мертвых русских мужика, которые попадут сегодня не домой, а в морг. А потом домой, да. В закрытых гробах. Это не злит, это вызывает холодное лютое бешенство, с которым я даже не пытаюсь бороться. Просто пока не понимаю, как его реализовать с наибольшим ущербом для этих уродов. Поэтому жду. Меня давят, сжимают, это больно, тесно и неудобно, но я жду.

Жду почти минуту, пока не превращаюсь в очень компактную тучку, лежащую на плитах станции. У удерживающей меня женщины кровь течет из носа, выступает из уголков губ, но она улыбается. Напряженно, но улыбается. Остальные ждут, находясь в полной боевой готовности. Только… посматривают они на вход в метро, а вовсе не меня. Это зря.

Вернуться в форму голозадого парня для меня — доля секунды в таком сжатом состоянии. А ведь совсем не обязательно формироваться в виде гордо стоящего дурака, можно сразу и в позе трудолюбивого фермера, жопой к отсутствующему здесь солнцу. Сразу, так сказать, в готовой позе для побежденного. Правда, у этой позы есть еще одно замечательное применение — в ней я могу быстро сунуть ладони прямиком в пол, проламывая полированный тысячами ног советских граждан, а потом одним махом, с усилием разогнувшись, запустить вырванной из пола мраморной плитой прямиком по женщине, что меня поймала!

Метатель «звезд» успел не просто среагировать, он смог даже выстрелить своим энергетическим зарядом, раскалывая пущенную мной плиту на осколки. Те, правда, оказались слишком крупными, ударив по всем компактно стоящим целям! Как будто граната жахнула в воздухе…

Кряхтя, встаю с пола, вглядываясь в стоящую столбом пыль. Особо ничего не видать, только лежащие тела, даже не думающие шевелиться. Кажется, всех постигла судьба второго милиционера. Жаль, что так быстро сдохли. Хотя, нужно проверить. Вроде бы все… щита нет, никто не шевелится. Как говорили в моем мире задроты-школьники: ваншот.

Ура?

Успеваю сделать лишь два шага, как вновь появляются едва заметные ленты в воздухе, тут же, очень быстро, конденсирующиеся в уже знакомого пацана… и десяток людей в точно таком же городском камуфляже. Успеваю заметить на лице подростка пренебрежительно-высокомерную улыбку перед тем, как подумать, что мне теперь точно каюк.

А дальше наступает каюк. С потолков станции, из неуловимо быстро появившихся оттуда сопел лупят толстые струи огня! Всюду! Везде! Горючей и горящей жидкостью моментально заливает всё обозримое пространство так, что я, затормозив буквально на полсекунды, перехожу в состоянии тумана с отчетливо запечатлевшимися воспоминаниями о том, как у меня трещат волосы на теле, полностью облитом пылающей жидкостью!

Панически быстро удирая наверх из огненной бездны, я уношу с собой еще одно воспоминание — того самого пацана, которого я сумел угадать лишь по щуплой фигуре, бегущей по залу, заливаемому жидким пламенем. Конечно же, он горел. Всё горело.

Даже я.

По крайней мере мне так казалось, пока вовсю изображал из себя панического летающего червяка тридцатиметровой длины, по которому доблестно стреляет наша дорогая милиция, подоспевшая к месту происшествия. От них я потом и прятался за спинами подъехавшей опергруппы и под прицелами шестерки крайне серьезных вояк-неосапиантов, к счастью, первым же делом начавших орать, что я, вроде бы, свой. Потом орать уже уверенно, так как я старался не только выглядеть как утка, но еще и крякать, что, конечно, не получалось, но наводило окружающих на мысли. Сложно что-то донести до взбудораженных и вооруженных окружающих, когда ты летающий кусок тумана, пытающийся кивать одной из своих псевдоподий.

А вот обратно я трансформироваться смог далеко не сразу, только на третий день в госпитале, где мне выделили пустующее подвальное помещение на отлежаться. Там-то и получилось успокоить то, что у меня выступало заменителем мозгов, достаточно, чтобы совершить обратный переход в голого парня.

— Изотов, ты идиот! — прозвучали первые слова припершейся по такой оказии Окалины, — Тебе было ясно сказано, что делать! Почему ты не ушел в университет?!

— Я предположил, товарищ майор, что вы подняли по боевой тревоге весь наличный состав, — угрюмо проговорил я, сидя на кушетке, — Следовательно, там никого не осталось, только мирняк.

— Так и было, — тут же кивнула злая как кобра валькирия, набирая еще больше оборотов, — А стационарная защита, кретин?! Мы там армию встретить можем! Встретить — и положить! Достаточно двух придурков на пультах! И они там были!

— А я знал об этом? — спокойно спрашиваю я.

Короткая дуэль взглядов. Матёрая волчица сигнализирует в пространство «как же ты меня зае**л», а я в ответ излучаю «дайте мне пожить спокойно…». Схватка заканчивается тем, что меня берут за горло и поднимают с кушетки. В глазах Окалины чистое желание меня угробить и закопать. Не могу её осуждать. Ну просто по-человечески. То есть не просто, а как человек, дрочивший под камерами на её обнаженную призрачную дочь, учитывая, что запись наблюдала как моя бывшая любовница, так и её бабушка, плюс сама Окалина, плюс…

Короче — не могу я осуждать эту прекрасную женщину! Не-мо-гу!

Вновь молчим, вновь смотрим друг другу в глаза. Высокая мощная богатырша под полторы сотни килограммов мышц, жил и костей, а напротив неё бледный задохлик чуть ли не в три раза меньше.

Не знаю, что я хотел получить от этой перепалки. Ежу было понятно, что дальше будет все по-прежнему. Окалина, несмотря на всю свою мощь, силу, влияние… она человек подневольный. Если бы не Палатенцо, то она бы уже нашла способ от меня избавиться просто ради душевного комфорта. Это нормальное взрослое суждение. Однако, мне восемнадцать с половиной лет, поэтому даже эта блондинка воспринимает меня тем, кем я кажусь — тупым, непослушным, страшным и гадким на характер ребенком.

— Будь тебе на пяток лет побольше…, — внезапно тон Окалины меняется, — Я бы… Хотя… забудь. Собирайся. Поехали отсюда.

И почему я ухожу из больницы с ощущением, что меня только что чуть не отымела огромная красивая женщина?

Впрочем, это были бы мелочи. Майор не заслуживала знать, но мне на душу серьезным грузом легли эти смерти. Двое милиционеров и подавший сигнал экстренной тревоги машинист поезда, которого зажарило напалмом из потолочных огнеметов. Они, эти смерти, заставили меня думать, пока я крутился туманным облаком в больничном подвале. Думать о будущем, о своей жизни, о её возможном смысле.

… и я понял, что играть дальше в капризного ребенка, ждущего, что государство будет поступать с ним по закону — это глупо. Глупо бить той же Окалине по больным мозолям, глупо бегать от неумолимо преследующей тебя правды. Обстоятельства всегда будут против. Единственная возможность что-то изменить — это стать сильнее обстоятельств. Тренировать тренируемое, наращивать личную силу, учиться выживать. Перестать прятаться в сладостной мечте, где ты сидишь и программируешь, выпуская в мир новые приложения и видеоигры. Стать программистом я успею.

Если выживу.

Одна машина увозит майора на службу, а вторая, вместе со знакомым «когтем» за рулем, несет меня в родные пенаты жасминных теней. Только вот внезапно, уже после остановки, Егор придерживает меня за плечо, а потом, состроив на морде лица таинственную мину, сует мне в руку бумажку с несколькими строчками, написанными синей ручкой.

— Никому не показывай, — выдает он инструкцию, — Никому не говори. Вообще никому. Те, кто надо — те в курсе. От тебя до места минут 20 пешкарусом, отсыпайся только вечером, как надумаешь прийти. Понял? Вообще никому.

— А что там такое? — вредничаю я, глядя в честные глаза бойца.

— У тебя в лапе? — интересует тот, — Адрес. И пароль.

— А зачем мне столько счастья и даром? — видимо, сказывается психическая травма. Ну откуда я знал, что наш НИИСУКРС набит ловушками и турелями? Думал, его просто мало посещают. Простите мужики. Витя просто параноик и мудозвон.

— Придёшь — узнаешь, — дают мне философский ответ, — Ты только приходи. Мы будем очень ждать.

— Кажется, меня будут бить, — прозорливо предполагаю я, — Возможно, даже ногами.

Удостаиваюсь нескольких поощрительных хлопков по плечу. Затем, взятый за тот же орган, я нежно вытолкан Егором из машины. Напоследок он, свистнув вслед, заговорщицки шепчет, что сегодня накрыли просто адскую солянку неосапов из недружественных и нейтральных стран. Буквально каждой твари по паре или хотя бы по единице. Даже молдаванин был. Боевой молдавский неоген. С гранатометом.

Обосраться и не жить.

Стою перед родной хибарой. Вечер. Идет снег. Красиво. Курю. Смотрю в глаза Цао Сюин, смотрящей на меня из окна. Старая китаянка жестом предлагает выпить с ней чаю. Киваю.

Хорошо. Я еще жив.

Глава 9

Переезд и два пожара

Как определить, что человек ох*ел? Это вопрос одновременно простой до слез, но может быть и космической сложности, особенно в ситуации, когда потребность в этом самом определении тобой недостаточно четко видится. Поэтому я предпочитаю в таких ситуациях полагаться на интуицию и инстинкты. Вот прямо сейчас эти товарищи мне громко орали на уши — да! … это оно! Безусловно и стопроцентно!

— Галкина, ты ох**ла, — спокойно произношу я, глядя в глаза собеседнице, — Уйди куда-нибудь, не мозоль мне глаза.

— Изотов…, — угрожающе протягивает дивчина, наклоняясь надо мной и закрывая грудью солнце, — Последний раз спрашиваю. Я тебе такую жизнь могу устроить, что закачаешься! Быстро сказал, что у него за активатор!

Человек, привыкая к чему-либо хорошему, часто начинает считать это благо своим неотъемлемым правом. Власть, деньги, любовь и поддержка близких, большой и сильный друг, способный настучать обидчикам. Или, к примеру, подруга, умеющая приводить потрепанные и поврежденные вещи в состояние новых. Не суть, вопрос в том, что, привыкая к этим благам, человек разумный часто утрачивает чувство реальности. Особенно это касается власти.

— Первое, Галкина…, — неторопливо проговариваю я, пощелкивая ногтём по своей стальной маске.

— Изотов, последний шанс! — нетерпеливо перебивает меня девушка. Она на взводе, серьезном взводе, — Ты или…

— Мои часы всегда пишут, идиотка, — моя очередь её обрывать, — И твой шантаж в целях выяснить активатор Салиновского, уже слышат. Я пытался тебя предупредить, дура ты набитая.

Девушка охает, прижимая руки ко рту, отступает от меня на несколько шагов. Её глаза наполняет ужас. Дура.

История проста как мир. Нравственно порядочная, политически активная, безупречно учащаяся женщина. Страстная и пламенная, вынужденная сублимировать свою внутреннюю сексуальность в общественной деятельности, так? И тут в ней пробуждают женщину. Сначала я, слегка помацав за всякое, а потом уже Паша, но от всей его дорвавшейся до лаврушки души. Большая девочка познала настоящего мужчину, то есть, проще говоря, нашу Ритулю впервые в жизни отодрали от души. Качественно, много, со всем размахом и всей альфасамцовостью Салиновского под лавровым листом. Так могуче, что бедолага чуть не кончился в процессе.

Только что для щуплого блондина едва ли не смерть, то румяной, двухметровой, большой Рите Галкиной — её новый смысл жизни и подростковая влюбленность. Как бы не первая. Только вот любимый мальчик, бывшим таким страстным и властным, теперь бегает от неё как от огня. Натурально бегает. Не позволяет приблизиться к себе и на десяток метров, сразу стартует. Ни объясниться с ним, ни свидание назначить, ни спросить, что он любит покушать до, во время и после их следующего страстного соития, которое непременно должно произойти.

Разумеется, у Галкиной сорвало чердак. Как сильно — видно прекрасно, раз она притопала шантажировать и угрожать своему архиврагу, отпугнув от последнего пару потенциальных покупателей. Мне её, бедняжку, даже жалко немного — банально пропала в омуте своих страстей и проснувшихся чувств почуявшей ветер перемен вагины. Причем «пропала» — это вовсе не преувеличение. Пытаться узнать активатор патогена, что определенно грозит последнему физическими и психическими повреждениями, — дело подсудное. Теперь и ей худо придётся, и Могилёву, с которого вся эта петрушка началась, по шапке прилетит. А вон он, кстати, к нам бежит. Глаза выпученные, рожа бледная. Тоже ведь человек… воспользовавшийся своей властью, но не подумавший как следует.

— Всё, до свиданья, Галкина, — поднимаюсь я со скамеечки, — Ты сама себе проблем нажила, на ровном месте, причем. Хотя, наверное, прощай.

И ухожу. Грустно, конечно же, мир не совершенен нифига. Комсорг должен ездить по мозгам молодежи, а не быть общупываем за сраку и сиськи ради имиджа внедренца в криминалитет. Политрук должен политручить, а не пытаться изображать из себя профессора Мориарти на кокаине. Учебное заведение должно учить, а не быть вот этим вот всем. Про себя вообще молчу. Витя — хороший мальчик, он должен учиться, потом программировать, получать дипломы, драть студенток, пить вино и… всё остальное, а вовсе не кидаться каменными плитами в иностранных спецагентов, пришедших по его душу.

Подойдя к общежитию, я увидел несколько жильцов во главе с Цао Сюин, наблюдающих за заселением «призраков». Точнее, за грузчиками, заносящими в общагу книги. Много книг. Очень много книг. Скорее бы уже планшеты и цифровые копии книжек.

— Викусик, — подойдя к трехметровой 15-летней девочке, тоже наблюдающей за всем этим движем, я обнял её за шубу в районе середины бедёр, прижавшись маской к девичьей ноге.

— В-витя? — слегка обескураженно пролепетала девочка, не определившая дружественную плоскость моих поползновений.

— Запомни, Викусик, — внушительно проговорил я, рассматривая потеющих пыхтящих мужиков, таскающих литературу большими стопками, — Сексуальное образование — это очень важно. Не затягивай с ним. Не запускай его. Оно очень… очень… важ…

Тут мне, конечно, прилетел зверский лещ от комендантши, но не зря же я зафиксировался?

— Мне бы ваши проблемы, баба Цао…, — горько вздохнул я, отцепляясь от Викусика и продолжая дорогу домой. Мне вслед глядели две очень удивленные женщины. Одна, правда, была красной как маков цвет.

Призраки, собранные со всего СССР и за его пределами — фигня вопрос. Мне с ними не детей крестить. Будут жить себе над головой, да и фиг бы с ними, на самом-то деле. А вот та, которая за них отвечать будет — вопрос другого порядка. И где эта мелкая гадина сейчас находится? А… вот где.

От двери, ведущей в апартаменты Янлинь, неслись звуки двух знакомящихся «чистых» девушек, склонных к беспорядочным и гиперактивным половым связям. Быстро и тихо отбежав из опасной зоны, я поехал на лифте к себе. Вид голой Юльки, мирно и тихо читающей книгу на канделябре, чуть не заставил прослезиться от умиления. Может быть, в том СССР, самый краешек которого я когда-то застал, секса не было, но здесь его как-то чересчур даже на мой вкус.

Нет, я понимаю, что секс, в принципе, одна из немногих радостей для молодых и буйных неосапов, но хотелось бы держаться от всего этого многобезобразия подальше. Одна условно-нормальная девочка, один условно-нормальный я, через день там или два… разве я многого прошу? Зачем мне идеальная полупрозрачная блондинка, демонстрирующая свои формы, когда точно знаю, что у нее ни нервных окончаний, ни центра удовольствия, ни точки Гэ, а только извращенное любопытство энергетической проекции, обремененной воспоминаниями плоти?

Грустно вздохнув и смирившись с реальностью, я, включив вытяжку, взялся за приготовление гренок. Порезать хлеб на ломти, взбить яйца, добавив в них немного соли, натереть сыр в совершенно транжирских количествах… красиво жрать не запретишь! Затем мы делим взбитую яичную массу на две части, в одну из которых сыпем тертый сыр. Эта густая клейкая масса станет великолепно поджаренной «шапочкой» на наших гренках, а вот во второй половине мы будет смачивать хлебцы перед тем, как кинуть их на сковородку. Очень вкусно получится.

В дверь задолбили как раз когда я закончил жарить себе большую порцию этих сытных вкусняшек.

— Никого нет дома! — тут же раздраженно заорал я, вытирая слюни, уже давно текущие при виде растущей горы горячих гренок.

— Витя, это я, Паша!

— Я занят! Приходи потом!

— Да открой, я всего лишь на пять минут!

У меня аж ногу свело от мысли, что я сейчас пущу этого тощего блондина в свой, пахнущий свежеприготовленной только для меня горой гренок, которой точно не хватит на двоих, дом.

— Занято! — рявкнул я еще злее, а потом, не найдя ничего лучше, добавил, — Свали нафиг, Паша! Мы трахаемся!

За дверью что-то звучно подавилось, икнуло, а потом пропало. Палатенцо, с королевской грацией переведя на меня взгляд, красиво вздёрнула бровь.

— Мне постонать? — осведомилась она почти светским тоном, заставляя в очередной раз задуматься о перспективе — проснусь ли я на следующее утро с такой соседкой?

— Не надо, — отказался от великодушного предложения я, — Сейчас чавкать буду. Громко. Если услышат, то пусть думают, что хотят!

— А чем в сексе можно чавкать? — поинтересовалась Юлька, заставляя меня поперхнуться первой же почти сожранной гренкой, — Я довольно мало видела…

Еще одна на мою голову! Что за день сегодня такой!

— Лети к Янлинь! — гавкнул я, уже теряя самоконтроль, — Там как раз… чавкают!

Вы знаете, как быстро остывают гренки? Так вот — быстро! Их нужно жрать горячими!

Я много книжек в свое время (в первой жизни, конечно) прочитал, так вот там большинство так называемых «попаданцев» начинали новую жизнь в капиталистическом обществе. Многие вещи для них, обладающих мозгами современного человека, были чрезвычайно легки. Знай себе качай мышцу, а иногда даже и магическую, пополняй закрома деньгами, товарами и нужными вещами, занимайся своим личным наделом, если вдруг стал дворянином. В общем, копи деньги и мощь. За первое тебя будут мыть и воду эту пить, а второе нужно, чтобы первое чувствовало себя в безопасности. Ну и еще чего-нибудь у кого-нибудь отнять. Разумеется, чисто во благих целях — крестьяне там у соседа горюют, надо бы его зарезать, пусть лучше платят поменьше, но зато мне.

Так вот, к чему это я? Гренка с сыром, как высшая ценность наслаждения, сильно отличается от личного замка, да и суперкрутым мужиком сложно быть, когда таких хитровывернутых кругом довольно много. Даже рядом со мной живёт рыжий тип, который запросто может пальнуть оранжевым лазером (и палил однажды!), после чего такому крутому мне будет грустно лежать на асфальте двумя половинками. Витя, как и тот кондуктор, он не дурак, он понимает, что если бы его хотели именно кончить — то кончили бы уже сто раз. Банальная винтовка, как у этого, который Кеннеди шлепнул. Пук — и я раскидываю мозгами по асфальту.

Дальше что? Две мои престарелые феи, Молоко и Окалина, с их мозговыми тараканами? Думаете, это плохо? Вивисектор Лещенко — вот что плохо. Когда этот персонаж в мои восемь лет проверял болевые пороги, было паршиво. Я тогда всё лето на каждый звук в своей палате вздрагивал, а уж если звенело что-то… Если ты секретоноситель, если обладаешь какими-то способностями стратегического уровня, если ты важен и любопытен — то засунь свои гражданские свободы и прочую чушь себе же в жопу. Неважно, в какой стране и при каком законодательстве. Есть народ, общество, избиратели. Вот у неинтересных них есть и права, и обязанности, прочая такая ерунда. Их закон защищает оптом. Каждого, но по одной схеме.

Мы, неосапы, в эту схему — не лезем. Несмотря на прошедшие полсотни лет, как наше племя появилось на планете, мы еще не слились с цивилизацией. Слишком разные способности, слишком разное формирование характеров, слишком разные последствия от того, пнули ли обычного человека или пнули одного из нас, способного превратить воздух вокруг себя в ядовитый газ.

Так что, учитывая обстоятельства, всё у меня почти хорошо… осталось в этом убедить санитаров.

Точнее, психиатра, к которому я еду после гренок.

— Виктор, что именно у тебя сейчас вызывает дискомфорт? — лучисто улыбается дядька, как будто весь состоящий из добродушия и морщинок. Сидим мы, между прочим, в очень уютном кабинете НИИСУКРС-а, куда меня и пригласил Темеев. На психобслуживание.

— Вы, Леопольд Генадьевич, — честно отвечаю я.

— Да? — удивленно и отточено вздёрнутые брови, — А можешь объяснить, почему?

— Потому что я вам не доверяю, — пожимаю плечами с удивленным видом, — Врачам принято доверять и это нормально, а вот психиатры и прочие терапевты выбиваются из стереотипа. То, что выбивается, вызывает отторжение.

— То есть, — глубокомысленно реагирует штатный «псих» конторы, — Ты считаешь, что я недостаточно компетентен… или даже что вообще психиатрия некомпетентна в твоем случае?

— Тут вопрос в неоднозначности, — мотаю я головой, — Хирург вырезает опухоль — он, с точки зрения человека, — абсолютное добро, так как его болезнь — зло, не менее абсолютное. Воспаление легких, сердечная недостаточность, больной зуб… неважно. Врачи исправляют то, что точно мешает жить. Это правильно. А вот как вы можете знать, что мне мешает жить, а что помогает?

— Ну так расскажи мне, — разводит руками этот колобок, приятно улыбаясь, — Почему бы и нет, Витя? Расскажи, чего бы ты хотел вот прямо сейчас?

— После того, как меня чуть не убила соседка по комнате, после обструкции в университете, после бойни в центре города? — задумчиво тяну я, — Знаете, Леопольд Геннадьевич, я хочу недельку отдохнуть. Мне для этого нужно… а ведь, по сути, почти ничего не нужно! Только девушку покрепче да повыносливее, всё остальное у меня и так есть. И уединение, конечно же. То есть, проще говоря, я хочу несколько дней тишины, высокой половой активности с представительницей женского пола, и алкогольного отравления посерьезнее. Элементарно, да?

— Нууу, как-то совсем приземленно для такого молодого человека…, — осуждающе причмокивает психиатр.

— Я буду очень рад прислушаться к вашему совету, доктор, — улыбаюсь я, — Только подождите, маску сниму. Обожаю слушать хороших людей с глазу на глаз!

Всю вальяжность «психа» как рукой сносит, когда я щелкаю затворами маски. Мужичок аж привстает, не сводя с меня настороженного взгляда и готовый в любой момент отвернуться. Его рука — на только что замеченной мной на столе тревожной кнопке.

— Изотов! — резко, очень резко произносит он, — Прекратите! Немедленно!

Пытается в авторитет, но сам боится. Почти в панике. Вон как пальцы дрожат.

Ухмыляюсь, защелкиваю маску.

— Что вы себе…, — начинает заводиться «псих».

— Заткнись, — небрежно бросаю я, — Или действительно сниму. А может и чего похуже. Заткнулся, сел, начал слушать. Внимательно.

— Да как…

— Я тебе что сказал?

Всё, садится. Морда бледная, глазки выпучены, морщинки обвисли. Рука на тревожной кнопке, но не нажимает, видимо, какая-то еще уверенность в том, что я блефую, есть.

— Так вот, товарищ доктор врач, — вздыхаю я, — Вы в любом случае напишете заключение о том, что Витя Изотов — опасный психопат, плюющий на любые авторитеты. Вы напишете, что он представляет из себя большую опасность. А также вы напишете, это я уже вам говорю, что Витя Изотов будет иметь дело только с майором Окалиной Неллой Аркадьевной и её подразделениями. Их я уважаю. Тебя — нет. Любая другая сволочь, любого звания, любой формы и любой сексуальной ориентации, особенно какая-нибудь гражданская размазня, считающая себя врачом, но не уверенная даже в собственной психике, либо пойдет на**й сама, либо побежит туда, рыдая, после того как я с ней закончу. Вам всё ясно?

Ему ясно всё. Вот и ладушки. Удаляюсь.

Окалине спущен приказ проверить мой чердак. Особенно на «социальное взаимодействие». Что-то там в Москве кто-то задумал по мою душу, а нафига нам это здесь, в Стакомске, надо? У нас тут своя атмосфера, очень, кстати, нервная. Так что поклон товарищу майору, хорошо, что предупредила. И намекнула, что надо бы сыграть в психа, потому как и так полные руки всякого дерьма, а тут еще и столица грозит накинуть. Наверное, руководящие товарищи, отдающие свои важные приказы из окруженного ограничителями города, никуда особо не выезжают, потому как велик риск встретить недовольного неосапа, которому есть, что им припомнить.

А вот теперь без особой радости, но всё-таки топаю по адресу, сунутому мне недавно одним из «когтей». У нас с мужиками сложные взаимоотношения, конечно, многогранные, можно сказать, причем я уже понял, что там, куда я иду, их будет несколько, но… всё равно иду. Надо заглянуть. Даже если будут бить.

Как же не заглянуть, если они ждут?

Глубокий вечер, пятиэтажка, расположенная буквой «Г», наверное, одно из самых старых зданий Стакомска, исключая деревянный барак бабы Цао. Внешний спуск на цокольный этаж, над железной дверью горит, печально покачиваясь на ветру, лампочка. Не хватает надписи: «Здесь закончил свой печальный путь глупый неосап Витя». Пришедший сам прямо в лапы ждущих реванша ликвидаторов Стакомска.

Выдув от лишних нервов сигарету, я решительным шагом идущего на смерть скатился в полуподвал, а затем подолбился в дверь кулаком.

Дверь открылась. Из-за неё дыхнуло мощнейшим ароматом тренажёрного зала, полного матёрых злых мужиков. «Вы слыхали, как дают п***ы?», — протяжно спросил меня голос в голове по мотивам одной доброй советской песни.

Там давали. Без шуток. Ну, если быть совсем точным, то окалинские «когти» устроили в просторном цоколе этого дома нечто среднее между тренажёрной, кафе и бойцовским клубом, куда собирались как отдохнуть за кружкой водки, так и чистить друг другу табло. Правда, было жесткое правило — либо ты пришёл заниматься собой, либо отдохнуть, совмещать запрещено под страхом изгнания. Вечного.

А так — стойка с бутылками, море разного железа с морем различных весов под него, пара старых беговых дорожек, которыми явно никто не пользуется, толстенные звуконепроницаемые панели на стенах и потолке. Жители дома могут спать спокойно, наверное. Если никто не будет ронять штангу весом в 1.5–2 тонны…

Зачем этим мужикам понадобился я? О, тут всё просто.

— Я буду краток и ясен как ясень, — Егор, здоровенный лейт с бицепсами толще, чем моя талия, навис над нервничающим мной, — Во-первых, пацан, ты не обижайся, но нам ты задолжал, причем крупно. Не напрягайся, ты не сделал ничего, чего бы я сам на твоем месте не сделал. Но твоя херова способность нам весь отдых портит. Достало жрать колёса и бухать как не в себя, понимаешь? Поэтому мы с товарищами тебе предлагаем с нами тут позаниматься. Спарринги, всё такое.

— А второе? — позволил я своей старперской натуре взять верх.

— Да, второе…, — протянула гора мышц, из которой таких как я можно было бы четверых настругать, если по объёму, — Мы тебя жестко тогда у общаги помяли, не выкупили что творится… ну вот…

— Чего тянешь? — недовольно буркнул его сосед, Алексей, дувший как раз разведенную в воде «сяпу» так, как будто пьет не концентрат спирта, а водичку, — В общем, Вить, ты когда нас в казарме уронил своим разводом, парни как-то поняли, что можешь себя контролировать. А здесь у нас только те, кто может. Только мы друг к другу привыкаем, понимаешь? Быстро учимся доверять. А ты, уж звиняй, страшный, будешь в тонусе держать. Поэтому тебе и предлагаем с нами тут зависать и полегонечку даже драться. Научим кое-чему, покажем, подскажем. В ответ ничего такого, просто думаем клин клином вышибить. В спарринге.

— Привыкнуть к моим кошмарикам нельзя, — честно предупредил я.

— Зато мы можем привыкнуть к тебе, — пожал плечами борец с «сяпой», — Авось поможет. Нина Валерьевна нас тогда чуток поздно вырубила, по мозгам дало жестко. Она же и сказала, что если попробуем ну, побазарить там, потренироваться, то может чего и выгореть.

— А еще ты пакистанку угандошил, которая Димку выпотрошила, — добавил Егор, — Кишки ему залатали, жить будет. Лежит, всё сюда зайти грозится. Такие дела.

Несколько неловкий разговор, но смысл лежал на поверхности. Мужики хотели и избавиться от того, что отпечаталось в их подсознании, и заодно получить спарринг-партнера, который будет держать их в напряжении. Отказываться от подобного предложения не просто глупо, а попахивает невероятным лицемерием, учитывая, что я наплёл психиатру. Да и вообще, в идеальном будущем, мне именно с этими людьми работать, пусть даже и не полноценным бойцом, а чисто так, туманчиком покошмарить. Рискованно, конечно, но…

— Я в деле, — согласно мотаю я головой, — Только вопрос — как вы еще друг друга не переубивали?

— Доверие, — говорит Алексей, переглядываясь с Егором, — Начинаем всегда от малого к большому, работаем по нижнему пределу, никогда не лупим от души. Боевой опыт чисто на операциях, знаешь… это сказка и мечта. Тренироваться надо. Ну и еще это.

Он показывает мне кулак с оттопыренным большим пальцем.

— Способность, назвали ради смеха «Колдун», — поясняет свой жест Алексей, — Если я оставлю на ком-то потожировой отпечаток, то в течение часа примерно шарю, насколько напряжены мышцы помеченного, сколько в нем адреналина бродит, всё такое. А еще я этой способностью могу отключить того, на кого она поставлена. Всего на секунду, но… нам хватает. Так что если я почую, что у кого-то башню рвёт, то просто его вырублю. Или обоих сразу, чтобы никому не прилетело, понял?

— Понял, — пожимаю плечами я, — Когда начнем?

— Да прямо сейчас, — встает с места эта гора мяса с кулаками размером с мою голову, — Знал бы ты, как я выспаться хочу!

Вот я попал…

Поединочный зал — отдельная комната, чуть ли не бункер, обложенный стальными толстыми листами, под которыми, по словам человека, собирающегося меня ударить, лежат звуконепроницаемые гибкие панели. Больше ничего тут нет. Лампы, спрятанные в потолке, зрительные… бойницы, сквозь которые тело не пролетит точно, даже моё. Отличная атмосфера. Ах да, листы из стали на стенах? Ну те, что толщиной сантиметра три? Те, которые я не понимаю, как сюда затащили?

Они гнутые, Карл. И их выравнивали. Много раз.

Стою я. Щуплый, жилистый, бледный подросток. Глазками моргаю. Напротив меня туша, состоящая только из мышц и желания мне врезать. Алёша, мать его. Попович, бать его.

— Ну шо? — говорит этот человекобезобразный монстр, — Поехали? Потихонечку…

Мама, роди меня обратно, на что я подписался!

Глава 10

Дочь полка

— Мужики, — протянул я, стараясь вокабулировать почетче, — Вот совсем не до вас. Не согласны взять всё по пять — буду продавать дальше. Хотите сбить цену, ну… забивайте стрелу, что ли. Там разберемся.

— Какая стрела, пацан? — удивленно повёл носом один из напрягающих меня типов, — Тебе бы уже к доктору? Слышь, давай по-нормальному, а? Даём три, забираем всё, живешь дальше, лечишься…

— Как он сидит-то вообще, — согласно пробурчал другой и сплюнул на землю.

— Вы мне еще диагноз поставьте, — усмехнулся я половиной рта, — Что нас…

— Погоди паря. Послушай сюда, — вперед вышел третий, самый щуплый, а затем, сделав своим жест, мол погуляйте, без спроса уселся рядом со мной, тут же закурив. Сделав несколько затяжек и не глядя на меня, студент заговорил, — Ты, видимо, не въезжаешь, я тебе сейчас тему мирно и тихо попробую разъяснить. Мы сейчас не в твоем селе сидим, сечешь? Тут раз на раз не разбираются, это Стакомск…

— Да мне насрать, Стакомск-Х*ёмск…, — досадливо мотнул головой я, отчаянно желая, чтобы вся эта троица потерялась.

— Потому и слушай, — миролюбиво кивнул мой нежеланный собеседник, — Влипать никому желания нет, а также узнавать, что у тебя там за способки. У тебя, у Миши, у Пети, сечёшь? Дураков тут не водится, особенно когда речь за лавэ. Часики свои видишь? Циферки там на них? Печальные, да? П**дец какие печальные? Мы можем их сделать еще хуже.

Дюжина очков из 100 — это на 38 меньше кошмара любого студента во всем городе. Получаешь 49 хотя бы раз в жизни, и всё. Ты уже на карандаше, как социально неадаптированный и не желающий адаптироваться неосап. А уж мои значения — это просто труба. Один шаг до расстрела. Ну, если думать, как юный, но опытный дилер, пытающийся мягко вышибить конкурента со своего поля.

— А теперь ты подумай, — почти нежно проговорил я, бросая на сидящего рядом прямой взгляд, — Вот вы меня видите, мои 12 очков, видите, что у меня на лице. И вы подходите ко мне с такими словами. Пусть даже с уважением, базара нет, но с такими словами и… с открытыми лицами. Как это называется, а, паря?

От неожиданности парень аж бычок выплюнул, а затем посмотрел на меня. Я улыбался. По-доброму, от души, так, что заново треснула в двух местах губа, тут же начав сочиться кровью. Наверное, вкупе с бело-синей кожей и черными провалами вокруг глаз это смотрится просто зашибенно. Как и со всем остальным, потому что на мне буквально живого места не было после вчерашнего мордобития в зале. Чтобы ему совсем хорошо стало, я пальцем оттянул ворот свитера, демонстрируя активированный экзоскелет.

Молчание затянулось, поэтому заговорил снова я.

— Мы, пацан, живём в великой, свободной и богатой стране, населенной справедливыми и добрыми людьми. А знаешь, что такие люди обязательно делают перед тем, как кого-нибудь расстрелять? Они его допрашивают, понимаешь. Они интересуются, как он дошёл до жизни такой. Им это важно. А человек, если у него есть язык, пальцы там не сломаны, кивать может или, ну… я не знаю, хотя бы моргать, да? Человек отвечает. Ты, видимо, еще никого не доводил до стенки, поэтому тут со мной и сидишь. А теперь второй момент, над которым тебе тоже стоит подумать. Ты пришёл ко мне, сказал за три копейки. Я говорю за пять. Пришёл бы ты от кого-нибудь, то на мою цену писанулся бы без вопросов. «Сяпа» у тебя и твоих разлетится и по 20, как разлетается сейчас. Но у вас нет денег выкупить у меня всё по пятёре, потому что вы не рулите тут банкетом, а просто работаете. Да? … позови старшего. Мы с ним договоримся.

Минута тишины, старательно произнесенное «я тебя услышал», сказанное почти что мужским голосом, и парень удаляется, уводя с собой подпевал.

По пути из университета сквозь суету рабочих, устанавливающих новую ограду и высаживающих снесенные недавней стычкой деревья, вижу понурую Галкину, конвоируемую двумя желчнолицыми дамами в «воронок». Рита угрюмо тащит два больших чемодана. На минутку поражаюсь превратностям судьбы: гопарь-пушер со своими подельниками скорее всего будет полностью проигнорирован законом, несмотря на то что мои часы записывают звук круглосуточно, а вот наш бывший комсорг встряла по самые свои уши, причем чисто за страстное желание горячей мужской любви. С другой стороны, её же не в тюрьму, а явно на перевоспитание забирают, с вещами же!

Но все равно ирония судьбы: пушер целый и живой, а комсорг, клавшая три года своё большое сердце на алтарь коммунизма, — в клинику!

Отмудохали меня вчера просто зверски. Алеша, мать его, как и обещал, начал тихонечко, да так, что я, через пару минут ловли от него несильных шлепков, лишь шатающих моё худосочное тело, смог неловко сунуть ему пару раз по ребрам, целиком и полностью купившись на медведистые неспешные махи спецназера. Однако, эта сволочь лишь разогревалась и искала предел. Мой предел. Затем я начал летать по всему залу.

Каждый раз он выжидал, пока я поднимусь и обозначу атаку (я их проводил, а не обозначал!!), а затем, поймав в начале движения, быстро тыкал пару раз туда, где цвет кожи еще был довольно белый, а потом вновь отправлял в полёт. И всё это проделывал, не прекращая ни на секунду объяснять, что я делаю не так. По его словам получалось, что легче Изотова убить лопатой, а затем зачать нового, чтобы обучить как положено. Это злило, я вновь кидался, вновь летал…

Но вообще — мне понравилось. Здорово встряхнула меня эта взбучка. Конечно, разденься я догола и работай Колдун во всю силу, то тут бы шансы были равными — кто по кому попал, тот того и угробил. А так прошло всё более-менее нормально, каждый получил что хотел. Большинство «когтей» — зрелища, Алексей — терапию, а я впервые в жизни увидел и понял, как двигается и действует боевой неосап в обстановке, приближенной ну… к схватке. Обычно-то как бывает? От меня не ожидают ничего особого, а я херак — и выдал. Так и живём. Жили.

Но так жить нельзя. Так что будут получать по морде, качать мышцу и расти над собой как личность, неосап, ну и матереющий убийца на сдачу. Пригодится.

В общаге было хорошо и тихо, я уж начал внутренне расслабляться, мечтая о том, как упаду на кровать варёной соплей, но чего было не судьба — того не судьба. Проходя мимо вахтёрской, я был ухвачен сухой старческой рукой. На другом её конце была Цао Сюин. Жутко уставшая Цао Сюин.

— Ты идёшь со мной…, — зловеще проскрипела она, потянув меня за собой.

По мозгам тут же ударила флешбяка о том, как её потомок в одной майке точно также утягивала меня во тьму своей комнаты для зверского и деловитого лишения девственности, но увы, все свои силы, включая моральные, я полностью потратил в институте. Философски подумав о том, что в молодости надо попробовать всё, а еще лучшие отношения с комендантом не повредят никоим образом, я поволокся вслед за китаянкой. Может, покормит… говорят, женщины в возрасте любят кормить молодых парней…

Однако, мой вялый ужас, переросший в не менее вялую надежду, был похерен суровой реальностью — пожилая женщина впихнула моё тело в вращающееся кресло перед десятком мониторов, демонстрирующих камеры, установленные по всему общежитию.

— Мне нужно поспать, — объяснила баба Цао, — Хотя бы два часа. Сиди, смотри. Если увидишь что-то нехорошее — буди меня.

— А…, — издал сиплый звук я.

— Янлинь… занята, — горько добавила статная старушка, — До сих пор. Не заглядывай к ним. Жизнь не будет прежней.

Ох ты ж ё…

— Пост принял! — посерьезнел я, умащивая жопу в кресле, — Буду засыпать, вас разбужу.

— Я на тебя надеюсь, шипоголовый…, — серьезно произнесла бабка, тут же падая подрубленной осиной на свою тахту.

Конечно, у меня тут же возникло острейшее желание переключить один из мониторов на комнату Янлинь, потому что то, что впечатлило едва ли не столетнюю китайскую старушку, которая ежедневно наблюдает студентов-неосапов, должно, просто обязано быть мной зафиксировано! С другой стороны, почтение к её жизненному опыту и понимание, что баба Цао одна из очень немногих, кто всегда желал мне добра просто по-человечески… всё-таки мою руку удержали. Суточный секс-марафон между двумя девчонками, пф, что я там не видел?!

Ыыы…

Слежу недреманным оком за копошением в «Жасминной тени». Это невероятно скучно. Студенты и новые «призраки». Первые… студентят. Готовят жрать, жрут, зубрят, смотрят телек, чешутся всюду некрасиво. Возможно, даже пукают, хорошо, что без звука. Его у меня заменяет равномерное сопение вымотавшейся наглухо китаянки. Не забыть её спросить, с чего это мне такое доверие упало… Призраки читают. Сидят за компьютерами. Висят и смотрят в пустоту. Скучно.

Оп, Викусик в ванную собирается. Переключить, срочно переключить! Я старый солдат и знаю много разных слов, но не хочу их произносить при спящей бабушке. Нет, поймите меня правильно — нет ничего ужасного в том, чтобы подсмотреть за раздевающейся девушкой. Это здоровое поведение, нормальный физиологический интерес, но… это должно быть спортивно! Без элемента риска, без труда, пользуясь государственными ресурсами — это просто низко.

А вот Янлинь вылетает в коридор из своей комнаты, одетая в полное нифига. Глаза почти не китайские, сама мокрая вся, волосы торчат, на лице выражение студента, который опоздал на все пять лет обучения. Несется сюда, оставляя за собой капли воды и сырые следы.

Влетает это чудо. Картина Репина «Я пришла из сеновала». Глаза дикие, конечно, и до этого были, а так становятся вообще квадратными при виде меня в кресле с прижатым к губам пальцем. Янлинь смотрит на бабушку, потом на меня. Итерации повторяются раз пять, после чего внимания девушки удостаиваются мониторы. Внезапно её смуглое лицо заливает мощный такой румянец!

Черт, баба Цао, да ЧТО они там делали?!!? Может, у тебя видеозапись есть, а? А?!

Видимо, сегодня мысли китайского семейства шли в одном направлении, так как Янлинь, вцепившись в меня и опасливо поглядывая на спящую бабулю, принялась очень тихо и энергично выпихивать мое несопротивляющееся тело из вахтерской. Достигнув своей цели, голая девушка изобразила из себя обезьянку типа «мартышка», натурально забравшись по мне так, чтобы добраться губами до уха. Прошептав просьбу, она замерла на секунду, а затем, чмокнув меня в шею, быстро умотала назад, к мониторам. Горько вздохнув, я отправился исполнять.

В комнате грешной китаянки дверь была открыта, так что внутрь я проник безо всяких проблем. Старательно не смотря на то, что было на кровати, я быстро прошёл до ванной комнаты, откуда слышалось веселое и чуть визгливое бурчание, в котором, при большом желании, можно было распознать песню. Туда-то я и сунулся, тут же обнаружив искомый субъект, с ног до головы погрязший в полотенце, которым он и вытирался, бубня себе под нос веселое и в рифму.

Повезло-повезло!

Аккуратно подхватив человекообразный кулёчек сначала под ноги, а затем за спину в районе шеи, я получил удивленный девчачий вопль в уши и более чем пригодную для переноски тушку, неплохо замотанную в плотную махровую ткань. Отлично. Теперь мы решительно выходим с территории Янлинь, захлопывая дверь, а затем, слегка согнувшись, согнутым пальцем трижды нажимаем на личинку замка. Тот щелкает и лязгает, закрывая комнату наглухо. Комок у меня в руках бурчит и пытается распутаться, но у него сил как у 14-летней девочки, то есть никаких.

Несу его к лифту. Ну, это не комок, а целая Вероника Кладышева, почти сорокалетняя ученая и единственный в мире вменяемый спец по «призракам», но для меня это опасный комок нимфоманьячины и ничего больше.

Наконец почтенная дама решает прибегнуть к мощи человеческого интеллекта и завязать общение:

— Ты кто?! — голосок слегка пискляв и возмущен, но доля женственности присутствует.

— Полиция нравов, — отчитываюсь я похищенной, пресекая её попытки освободить руки или лягнуть стену.

— Чтооо? — офигевает клубок.

В лифте хорошо, прохладно, тихо и Вадим.

— Привет, Вадим, — вежливо здороваюсь я, делая неторопливый перехват левой рукой так, чтобы, сместив руку с плеч удерживаемой девочки, обнять её за шею, закрыв ладонью рот.

— П-привет, — ошеломленно кивает парень. И молчит. Хороший парень Вадим. Витя куда-то несет что-то человекообразное и дрыгающееся? Ну, значит надо. Уважаю. Сам такой.

Едем, тишина и спокойствие. Мой сосед по лифту может и удивлен, что я еду не на свой этаж, а на предпоследний, но он молчит. Прекрасный человек Вадим. Был бы женщиной — я бы всерьез подумал бы об отношениях. Выходим. Отпускаю чужой рот.

— Да кто ты такой? — вновь бубнит замотанная девчонка, — Куда ты меня тащишь?

— Домой тащу, — утешаю я завернутую, — Скоро будем уже.

— Отпусти! — вращается девочка. Держу плотно, но бережно, так чтобы и не вырвалась, и не размоталась. Рано мне на такое смотреть. Не то чтобы я был ханжой, достопочтенная публика, отнюдь. Даже отнюздь. Просто… как бы это объяснить? Когда тебе стукает лет сорок, то понимаешь, что стереотипы — это благо. Они всё упрощают в разы! Ну не всё, а дофига всего второстепенного, ненужного, мелочного и мусорного. Они помогают взрастить собственный душевный комфорт, освобождают засранный уставший от этого всего мозг. Поэтому… девочки? Пусть играют в куклы. Как бы они не выглядели, сколько бы им лет на самом деле не было. Вот пофиг. Симулянт недоступен, он находится в зоне комфорта.

— Нет. Мы почти пришли.

— Я же всё равно узнаю, кто ты! — угрожают мне детским голосом, — Я тебя найду!

— Не надо меня искать, — иду я к торцевой двери, — Я — бабоносец «Изотов», живу прямо под тобой. А несу я тебя в твою берлогу, куда ты опаздываешь уже на сутки.

— Ка… Ба…, — заклинивает лежащую у меня в руках «чистую», — Симуляяяяянт?!

— Он самый, — с этими словами стучу ногой в дверь, так как руки заняты «подарком». Вроде бы она должна с кем-то жить. С призраком, что ли?

— Да-да?! — дверь распахивается и… я едва не роняю свой махровый кулек.

— Здрааааасти…, — как-то само собой вырывается у меня.

Слышен негромкий стук павшего тела. Кулек в руках возится и волнуется. Я тихо и очень прилично ругаюсь матом, стоя над бессознательным телом злостной преступницы, злоумышленницы, затравленной девочки с коварным взглядом волчицы… то есть Сидоровой Юлии Матвеевны, совсем недавно сжегшей целую общагу лишь потому, что её заклевали соседки. На моих глазах, причем, сжегшей.

Ах да, у неё еще удивительно жидкие сиськи и низкий порог мочеиспускания.

— Так, — принимаю я решение, аккуратно отпуская кулёк с ученой в комнату так, чтобы та не наступила на тело, а затем резко отшагиваю к двери, — Дальше вы сами!

И закрываю дверь до того, как увижу что-то неприличное!

В неё, конечно, тут же начинают колотить и угрожать детским голосом, но я в ответ уже серьезно говорю, что всё потом, ибо иду спать. А кто меня разбудит — тот будет горько плакать. Дикси!

— Юля, — говорю я, вваливаясь к себе домой и сдирая с лица маску, — Витя сильно устал. Витя будет спать. Пожалуйста, бей током любого, кто попробует его разбудить…

Иду, шатаясь, размышляю, хватит ли мне сил раздеться. Нет, не хватит. Придётся превратиться в туман на секунду. В спину доносится задумчиво девичье: «А что мне за это будет?»

…

Стою в ступоре, позабыв про покой и сон. Что. Можно. Предложить. Призраку? Шестеренки наглухо скрипят об погнутый шаблон. Наконец, идея зажигается в голове вялой жопкой доживающего последние минуты жизни светлячка.

— Больше… не буду на тебя дрочить, — обреченно выдыхаю я в сторону призрака.

Та, задумавшись на секунду, величаво кивает. А когда я отворачиваюсь, чтобы наконец донести и бросить свои бренные мощи на кровать, в спину доносится:

— Ну… немножко можно…

… я этого не слышал!

На самом деле просьба моему личному привидению оказалось весьма актуальна, потому что за те 18 часов пока я дрых, в двери продолбилось чуть ли не всё население «Жасминной тени» из тех, с кем я общался ранее. Некоторые даже испытали на себе легкий удар током, чтобы потом, нудно вопя обиженным голосом Расстогина, скрыться вдали. Правда, у кое-кого получилось преодолеть защиту забавляющегося призрака, поэтому, когда я продрал глаза и выполз в большую комнату, то сперва подумал, что еще сплю и мне снится нечто упоротое — за столом сидела Янлинь, азартно рассказывающая внимательно слушающей её Палатенцу глубокие перипетии лесбийской любви. На звучный удар моей ладонью в моё же лицо она лишь досадливо обернулась. На секунду.

А потом моську скорчила. Мол, чего ты тут стоишь? Иди куда шёл. И Юлька тоже нечто такое, очень приблизительное, но на своем лице спародировала. Горестно вздохнув, я и пошёл в ванную. Не общага отморозков, а настоящее бабье царство, чего уж тут. Есть, конечно, еще несколько пацанов тут, но они тихие как мыши.

Умывшись холодной водой и почувствовав себя человеком, я вышел обратно в люди с целью плотно подкрепиться. Женщины и дети, скопившиеся в квартире, бросили разговаривать, вместо этого начав меня провожать туда-сюда взглядами, что, признаться, слегка нервировало. Но зов плоти был сильнее, поэтому я продолжал свою конструктивную деятельность с бутербродами, попутно прислушиваясь к вскипающему чайнику.

— Виктор, ты не хочешь… одеться? — осведомилась Окалина-младшая голосом, которым обычно вещала про доброе, светлое и радостное с трибун разным комсомольцам и прочим ударникам.

— Зачем? — зевнул я, — Что вы тут не видели?

— Нас снимает не очень скрытая камера, а записи потом смотрят разные люди. Специалисты, — пояснила Палатенцо под кивки юной китаянки, — У них может сложиться неправильное мнение о наших отношениях и о атмосфере в квартире.

— Я потому и гуляю тут голый, — лениво сказал почти правду я, таща к общему столу завтрак на двоих, от чего у младшей Цао удивленно дёрнулся глаз, — Наблюдать, Юль, очень скучно, вот честное тебе пионерское. Вчера этим занимался, едва пасть от зевоты не порвал. А вот когда интрига, тогда весело, да. Надо протянуть этим неизвестным товарищам руку помощи.

— Ты и так протянул! — фыркнула смуглянка в растянутой майке, без лишних рефлексий утаскивая с тарелки бутерброд и принимая от меня чашку с чаем, — Все говорят о том, что вы с Йулей любитесь!

— Пусть говорят…, — величаво помахал я своим бутербродом.

Правда, как выяснилось в процессе пожирания моих пищевых запасов, Янлинь сюда заглянула не затем, чтобы дополнить объяснениями некоторые вещи, которые Палатенцо, посланное мной, недавно видело в натурном, так сказать, разрезе. Причем, попутно еще и умудрившись извиниться за свое слегка неадекватное поведение на замороженном пруду. Китаянка, пребывая в тот момент тоже в не особо адекватном состоянии, настроении и даже позе, легко простила наблюдающую за происходящим звезду советской эстрады, благо, что ей, как «чистой», на возможные повреждения было чхать. Только вот подобная челночная дипломатия действовала в обе стороны, поэтому учительница первая моя в сексуальных и программистских делах была сюда заслана злой волей одной малявки, которая всерьез восприняла угрозу получить разряд током. Но решила, что если разряд получит кто-нибудь другой — то это нормально.

— Она хочет с тобой поговорить, — прочавкала дочь китайского народа, — Что-то важное. Ждёт у себя.

— Вот радости-то…, — угрюмо пробурчал я, пытаясь угнаться за энергичной пожирательницей снеди.

Но идти надо. По сути, проект «Воскрешение» прост как выеденное яйцо, но определенную долю внимания его куратор от меня должна получить. Юленька наша постепенно оживает, хоть и демонстрируя весьма детские эмоции, но вскоре будет тоже участвовать в «Воскрешении», передавая другим призракам свой пережитый опыт и объясняя им, что именно они чувствуют. От меня, как от катализатора, в принципе ничего не зависит, но если зовёт куратор, то надо идти. Тут у нас ситуация «ты — мне, я — тебе». Витя щекочет призраков, они охраняют Витю. Так что, натянув трусы, майку-алкоголичку, трико и маску, я пошлёпал в таком виде на казнь, сиречь встречу с этой мечтой педофила.

Та не подвела, встретив меня громким воплем давно выгоревшего от ожидания человека, а также похабным внешним видом, заключенным в… майке на голое тело, оканчивающейся немногим выше середины бедер и в черных чулках. Блин, тоненькая, мелкая, ей бы бульончику, да мультики смотреть, подумал я, разглядывая «чистую». Нет, красива, безусловно, но какой-то кукольной красотой, сильно оттеняемой реально большими глазками с безуминкой. Фигура? Фигура не детская, если не считать зачаток груди, задница вполне себе есть, прическа взрослая, да и уверенная пластика движений, мимика и матюги, всё это намекает, что передо мной не ребенок, а сильно возмущенная своей насильственной переноской микроженщина.

Впрочем, пофиг.

— Вера, ты, не успев стряхнуть пыль седых дорог…, — начал я, попав в паузу, во время которой Кладышева набирала воздух в тощенькую грудь, — … обвалила к собакам чертячьим безопасность одного из самых опасных отстойников Стакомска, понимаешь? И отделалась лишь переноской до хаты. Поэтому…

— Стопэ! — вякнула мелочь, подскакивая ко мне и нагло оттягивая майку, чтобы полюбоваться кубиками моего пресса, покрытыми интересной «паутинкой» электрического ожога, — Это что?! Симулянт, тебя когда так отжарили?!! И отмудохали?!!

— И тебя отжарят, если хулиганить будешь, — посулил я, — Добро пожаловать в «Жасминную тень». Зачем звала?

— Дядя твой из тюрьмы пропал, Симулянт, — подняла на меня неожиданно серьезный взгляд эта слегка безумная ученая, — Никита Павлович Изотов. Наверху полагают, что он появится в Стакомске.

Глава 11

Сквозь тернии в завтра

— По шесть и сегодня. Нет, по семь. Заберу по семь, слышишь? Мне срочно надо. Завтра и по три не возьму.

— Нет. По пять. И в течение полутора недель я выносить это буду. Минимум полутора. Иначе не договоримся.

Тишина. Меня пытаются просверлить испытующим взглядом слегка слезящихся глаз. Сохраняю каменную морду, показательно удерживая в кармане левую руку, на запястье которой красуется пародия на нарукавник. Он, в принципе, и есть, хорошо так набитый ватой, чтобы исключить любую возможность подслушивания через часы. Напротив меня, в окружении как пары небритых мужиков зверского вида, так и старых знакомых «гопников», имеющих довольно бледный сейчас вид, сидит мужчина, с которого хоть портрет пиши и подписывай «Вор в законе». На самом деле этот бывший сиделец отнюдь не крупная сошка, но вид создать умеет. Пацанам за глаза хватает, чтобы проникнуться, а вот мне после всех этих трупов, Окалины и её парней… ну вот вообще никак.

— Значит, ты в пролете, пацан, — щербато оскалившись, «пахан» сплевывает на пол пустующей подземной парковки.

— Значит так, — пожимаю плечами я, — Покеда.

Разворачиваюсь уходить, за плечо хватает ладонь с удивительно волосатыми пальцами. «Э, кто тебя отпу…» пытается промычать владелец ладони, но не успевает. Выворачиваю ему руку, не до конца, а просто, чтобы слегка согнуть, а затем несильно пинаю в бедро, чтобы мужика отнесло в сторону, протащив по пыльному полу пару метров. Второй «бык» напрягается и лезет в карман, но «пахан», шикнув на него, вновь сверлит меня взглядом.

— Вы че? — делаю максимально удивленный тон, вновь оборачиваясь к «пахану», — Люди, что ли?! Простые?!!

— Может, и люди…, — протянул местный наркоторговец, — … может, и простые. А ты тогда кто? Нелюдь?

Я хмыкнул, снимая маску. Студенты тут же забыли, как дышать. Видимо, слухи в политехе до них доходили.

— Как видишь, человек, — вздохнул я, — Пришёл к тебе, по-человечески, с уважением. Хотя ты мне не нужен. Не договорились, бывает. Что я, кричать начал? Предъявил за потраченное время? Или твоим делам мешаю? Нет, просто собрался восвояси. А вы меня тут хватать за всякое…

— Слышь, х*йло бледное…, — простонал валяющийся на полу мужик, растирающий своё бедро, — Я ж тебя найду!

— Ты, дебил, не человека, считай, за плечо схватил, — почти по-доброму объяснил я, — А, считай, танк обоссать попытался. Лежишь себе спокойно и лежи. Мститель х*ев.

— Молодой, бесстрашный, — почти удрученно покачал головой старший бандит, рассматривая меня как какую-то зверушку, — Думаешь, так дела делаются?

— А дела-то у нас закончены уже были, — хмыкнул я, — Так что теперь это чистой воды отдых. Ладно, всем пока на этой малине, я пошёл.

Уйти я, разумеется, не ушел, потому как в спину мне раздался негромкий вопрос на тему «не хотел бы достойный дон в маске заработать как следует, а не прогуливать пары, толкая копеечную „сяпу“ студентам». Такой вопрос не мог не вызвать интерес у гордого, но очень бедного студента. Ведь меня именно ради него и позвали, более того, именно ради этого я и пришёл.

Как говорится: «Нет такого преступления, на которое не пошёл бы капиталист ради 300 процентов прибыли». Как человек из другого мира, уверенно скажу, что он и ради 150 процентов чистяка маму продаст. Не в этом суть, конечно, она в данный момент в том, что в отличие от нормальных капиталистов организованная преступность куда более ленива, недальновидна и голодна на хороших исполнителей. Особенно когда речь касается неогенов.

Этому дилеру вовсе не нужно было избавляться от «конкуренции» в политехе. «Сяпы» в городе было достаточно, чтобы любой, желающий нажраться, нашёл себе нужную дозу кристаллического порошка, всего лишь потратив несколько минут на расспросы. А вот относительно свой неоген в среде наркоторговцев — это совсем другая история. К примеру, такой, который способен как быстро и далеко носить тяжести, так и пронести куда надо несколько пакетиков. К примеру, закрепив их у себя в маске.

Вот так товарищ Изотов, человек без страха и упрека, с чистейшей репутацией, отличник и превосходный товарищ… внезапно примкнул к одному из самых низких и гнусных видов преступников. Или не внезапно, чего уж там. Правда, вот тут уже заработок придётся сдавать под роспись Темееву, который до сих пор изыскивает пути, как отнять у меня деньги за проданные полмешка «сяпы». Не то чтобы они вообще были мне нужны, но сопротивляюсь чисто из принципа.

Нет, ну если серьезно? Машина мне не нужна, я, блин, летаю. Пусть пока еще не очень хорошо и с напрягом, но если как следует себя накручу, то очень быстро полечу. Дальше. Дача. Зачем мне дача? Огурцы выращивать? Я ле-та-ю. То есть, с еще большим напрягом (и знанием, нет ли где поблизости ограничителей), я вполне могу дотащить удочку, ведро и прикормку до рыбного места. Любого, хоть на острове! А что это значит?

Правильно, катер мне тоже не нужен. Почти никакой нужды в накоплении капитала нет.

Пребывая от себя в восторге, я, топая, как всегда, домой, обнаружил одиноко гуляющую по зимнему парку Викторию Ползунову, от чего и свернул по направлению к хорошей девушке, имея цель составить ей ненадолго компанию. Ну чисто так, ауру почистить от всех этих бандюг! Викусик у нас чистая душа, приятный в общении человек, хорошо умеет бегать…

Стоп! Кудааа?!

— Викуууусик! — кряхтел я, буксуя обеими ногами по снегу, но продолжая удерживать девочку за полу шубки, — Ты чего?!!

— Пустиии!! — тонко, но громко, пищала мелкая, но трехметровая девчонка, — Пустииии!!!

— Не пустю! — уверенно заявил я, начиная притормаживать эту машину смерти, пребывающую в немалой панике.

— А…, — поникла остановленная мной девочка, а затем, оглянувшись на меня полными ужаса глазами, тихо прошептала, — Памагити…

И хлопнулась попой на снег.

Так. Это «жжж» неспроста.

— А теперь четко и ясно говоришь — кто тебе про меня чего наболтал, что ты аж убегать собралась?! — встав перед девочкой, я упёр руки в боки аки злая тетка.

— Уффф…, — боялась меня девочка, пытаясь отползти с помощью движений зада и рук. За что и получила довольно болючий щелбан по носу, тут же взвизгнув и схватившись за пораженный орган.

— Ну? — повторил я, — Что там про меня наврали?

— Не врали! — обиженно воскликнула девочка, прекращая попытки к побегу, — Я чувствую вранье! Про тебя не врали!

— Вранье-то чувствуешь, а что насчет домыслов, а, милая моя? — отстегнув нижнюю часть маски, я сунул в рот сигарету, закуривая. На меня обиженно сопели, продолжая закрывать обеими руками потревоженную носопырку.

Я курил. Девочка пыхтела и смотрела по сторонам.

— Ну…, — наконец, решилась она, — Что ты и… Окалина…

— Вранье! — решительно отрубил я, — Мы с Юлькой никак и ничем! Это вообще бесполезно.

Ну, почти. На 99 процентов. Один раз ей пришлось подержаться за мою гордость, так как та нуждалась в направляющих — надо было пописать не вставая. Вру, не один раз. Но это другое!

— А почему…, — удивленно всхлипнула девочка.

— Да гренки я жарил, — выдохнул я, — Очень вкусная штука. А тут Салиновский. Я не хотел делиться и соврал, лишь бы его унесло. Вот его унесло, но растрепать он растрепал. Викусик, у Юльки нет нервных окончаний. Нет центров удовольствия в мозгу, даже самого мозга нету. Ну и прочего… тоже. С ней невозможно это самое. Понятно?

— Ты… не врешь, — постановила девочка, тут же начиная злиться, — А тогда зачем соврал?!!

— Гренки хотел сожрать в одно жало, — честно ответил я, — Это дипломатия была.

— Какая дипломатия! Ты мог честно ответить! Это же ерунда!

— Конечно, ерунда, — охотно согласился я, — Но из-за неё могут всерьез обидеться. Такое в жизни бывает. Вот, к примеру, есть у тебя любимый человек, да? Не красней, а?! Так вот, он есть. Вы живете вместе. Вот он ушел на работу и у него отвратительный день. Все из рук валится, неприятности, всё такое. Ты ему звонишь и спрашиваешь, мол, родной, ты когда домой? А ему одному побыть надо, пар там выпустить, на реку посмотреть. Не может же он сказать, что пойдет смотреть на реку, а не домой? Мало ли что ты там себе надумаешь? Разлюбил, остыл, вешаться пошёл. Не хмурься. Вот он, вот ты, вот плохой день. Ему что тебе все предпосылки своего желания объяснять? Прямо вот стоять и полчаса тебе в трубку плакаться, как у него все плохо? Нет, он просто тебе скажет, что товарищ просит помочь перевезти вещи из гаража.

— А…

— И таких примеров сотни, Викусь. Но есть и обратные.

— Обратные? — девочка успокаивалась на глазах, чувствуя, что я, как обычно, не вру. Ей.

— Когда тебе говорят правду. Неприятную правду. Даже тогда, когда ты её не хочешь или не готова слышать, — погладил я по голове этого большого ребенка, — Я, Викусик, нехороший человек. Но к тебе отношусь хорошо, может быть, лучше, чем к кому-либо еще. Зачем я тебе это говорю? Затем, что все люди, на протяжении всей твоей жизни, будут такими же. В основном. Они не хорошие и не плохие, каждый живет как может. Главное — как они при этом относятся к тебе и как ты относишься к ним. Тот, кто навешал тебе лапшу на уши про меня… он или она, гм… может быть, они и не хотели ничего плохого. Не хотели даже соврать. Просто… не подумали. Такое тоже часто бывает. Поняла?

— Зачем ты мне это говоришь? — неожиданно серьезно посмотрела девочка на меня.

— Затем, что ты чувствуешь ложь, Викусик. А значит, у тебя впереди будет много поводов разочароваться в окружающих.

— Получается, моё умение… бесполезно? — сделала неожиданный вывод моя сидящая попой на снегу собеседница.

— Я его даже очень вредным назову, — согласно кивнул я, — Зная, что тебе врут, тебе будет сложно определить, с какой именно целью это делают. Жизнь полна недоговорок, намеков, противоречий, компромиссов и… ошибок. Тебе будет куда сложнее этому всему научиться.

Вас когда-нибудь обнимала трехметровая девочка? Нет? Ну, значит вы и не жили как следует.

Не совсем поняв порыв Викусика, я поступил, как и полагается любому уважающему себя мужчине — стоял и молчал, пока меня не отпустили, а затем, похлопав маленькую гигантессу по плечу, продолжил путь домой. Родная хата, сколько с тобой связано всего плохого и даже опасного, но я всё равно стремлюсь каждый день увидеть сияющую задницу на канделябре. Надо будет одолжить у кого-нибудь фотоаппарат и наделать снимков. Правда, удары током… Но, всё равно, дома — хорошо!

Правда, на этот раз меня там ждал сюрприз. В принципе, я более чем был готов морально увидеть припершуюся домогаться до меня Кладышеву, одетую, а точнее, раздетую самым похабным образом, но такое…

— Кхх…, — удивленно подавился я воздухом, обозревая полностью крышесносящую картину. Аж к косяку плечом прислониться пришлось и подышать поглубже.

Как такую реакцию могут вызвать два мирно сидящих за столом человека, перед одним из которых стоит кружка чая?

Да запросто.

Когда один из них — Вадим. В данный момент быстро и слегка дёргано встающий из-за стола. Палатенцо же только голову повернула, хотя бровки и поднялись.

— Эээ…, — пробормотал я, всецело радуюсь тому, что на морде у меня маска, а заодно заученно отводя взгляд в сторону, чтобы не спровоцировать Юсупова, — Всем… привет.

— Виктор, — глухо произносит Вадим, сжимая и разжимая кулаки несколько раз. Потом он, закрыв глаза, начинает глубоко и ритмично дышать.

Гм. Не хочу, чтобы он разнёс мне всю квартиру, поэтому стою тихо, дышу через раз, молчу в тряпочку. Юлька тоже не делает резких движений, не издаёт звуков. Что тут творится? Что происходит? Зачем наш тихоня у меня? Почему он так возбудился, когда я зашёл?

Чувствую себя невовремя вернувшимся домой мужем.

— Ты не мог бы…, — наконец, сдавленно произносит Вадим, — … отойти от входа? Я сейчас… уйду.

— Конечно, — очень ровно и спокойно произношу я, сдвигаясь как балерун в сторону. Нежно, медленно и аккуратно.

Вадим неспешно бредёт на выход, но в дверях замирает, стоит так пару секунд, а потом говорит, не смотря на меня:

— Я… приходил… сюда… просто поговорить. С Юлей. Иногда. Просто… поговорить… Витя. Не подумай… чего. Мне больше… не с кем.

— Мы не хотели тебе мешать, — неожиданно добавляет Окалина-младшая, — Поэтому нас обычно предупреждали, когда ты возвращаешься.

Оп-па гангам стайл! Так вот почему я вечно натыкаюсь на Вадима в лифте!

— Эээ…, — задумчиво промычал я, — А почему украдкой? Почему так не прийти?

— Я опасен, Вить, — в голосе Юсупова мелькает грусть, — Ты же знаешь.

— А я могу стать неуязвимым к физическим проявлениям, — парирую я чуть более твердым голосом, уже полностью разобравшись со своим удивлением, — Так что, товарищ, заходите. Не стесняйтесь. Если Юлька не против, то я тем более. Даже «за».

— … что? — потрясенный Вадим поворачивается ко мне.

— Приятель, ты один из самых вежливых, тактичных и понимающих людей в моей грустной жизни, — тихо улыбаюсь я в сторону, — Так что совместить твои визиты с моими тренировками мне будет только в радость. Приходи в любое время.

Тем более, что оно, это время, кончается. При успехе проекта «Воскрешение» призраки обретут эмоции, а значит, их общество вполне может стать для Юсупова неприемлемым. Кроме того…

— Я просто сочиню табличку «Здесь Вадим», — предложил я, — Будешь её вешать, когда будешь приходить. И я её буду вешать, когда захочу, чтобы никто кроме тебя не приходил. Так мы все и выиграем.

Хитрый, умный, прозорливый я. А тихий шепот за спиной, идущий от интеркома и звучащий как одна не в меру хитрожопая бабуля, мы проигнорируем. Самое приятное в жизни — это когда ты делаешь доброе, хорошее и альтруистичное дело, повышаешь свои отношения с окружающими, создаешь себе хорошую репутацию, а потом, в дополнение, еще и извлекаешь из этого материальную прибыль! Или, как следует в этом случае — получаешь спокойный сон и табличку, способную отпугнуть почти всех обитателей общаги.

Следующие несколько дней прошли почти без происшествий. Я показывался в институте, пропуская лекции, но посещая семинары. Один из моих клиентов, являющихся одновременно и одногруппником, мог создавать существующие около суток копии небольших предметов, так что мне даже писать ничего не приходилось. Один грамм сухого суперспирта — и у тебя есть тетрадка с последними лекциями, которые ты запросто запоминаешь в туманном состоянии. Удобно.

Еще выполнил несколько вылазок по поручениям пушеров, заключавшихся в основном в перетаскивании очередного мешка «сяпы» из точки А в точку Б. Платили мне за такой ночной рейд порядка 100 рублей за мешок, что было более чем прилично. Такая деятельность хорошо сочеталась с «бойцовским клубом», куда я заваливался каждый раз, как синяки начинали проходить.

В целом, получалось неплохо. Утром идёшь в институт, днем приходишь, быстренько запоминаешь материал и спишь до вечера, позволяя Вадиму и Юльке потрындеть о… чем-то. Затем выходишь с Коморской, конечно, дождавшись кивка сидящего в будке дежурного, которому приходит сигнал о моем приближении с часов. Затем незаконная деятельность в ночи, либо визит в клуб, а незаконная деятельность потом. Когда как.

Мордобой оказался штукой невероятной полезности! Как выяснилось, уважаемая публика, люди ненавидят получать по морде! А еще сильнее, вы будете смеяться, они ненавидят, когда им это оформляют легко и непринужденно, сколько угодно раз и с разных позиций! Получившие по морде человеки после этого делятся на 2 вида: лелеющие пустую месть и соображающие, как выдать по морде в ответ.

С этим у меня были большие сложности, потому что «когти» были не только опытными бойцами, но и раскачанными неосапиантами первого поколения. Первого. То есть, они сначала выучились в опытных солдат, а лишь потом получили деревяшку. Они помнили каково это — быть слабаками. Мне же, в свою очередь, было не применить не голозадое суперусиление, ни туманную ужасающую форму. Всё, что у меня было в наличии, так это жилистое тело в спортивных трусах, бывшее лишь в два раза сильнее простого смертного (ну, может, чуть больше) и… слизь. Последней я уже мог выделить литров пять, а вот грамотно ей пользоваться меня как раз научили душевные побои.

— Сволочь.

— Гад…

— Скользкий говнюк.

— Пацаны, если кто-то кому-то расскажет… сука, хотя бы намекнет на то, что здесь произошло… я ему почки отобью, понятно?!

— Да *ляя…

Нет, я бы с радостью стоял над этими избитыми мной и гравитацией (ладно, только гравитацией) грудами мышцатого мяса, но немногим от них отличался, также валяясь на полу и постанывая от ушибов. Мужикам пришлось хоть полегче, так как мышцы у них тугие, мяса-то много, а я вот бился костями. Так что называться победителем в данном случае никак не могу. И не хочу. Такое нужно забыть, как страшный сон — пятеро здоровенных амбалов и один подросток хором стонут в комнате, заляпанной белесой слизью. Причем все — в одних трусах спортивных…

Б**ть!

Как это забыть?! И развидеть?!!

— Отличная у тебя способность, Вить, — пробормотал, лежа на спине, Евгений-Колдун, — Универсальная, засадного типа… да, просто, сука, прекрасная! Но больше так не делай, а то мы своими гвоздить начнем.

— Да блин, — охнул я, проверяя ребра, — А чем мне тогда вообще пользоваться?!

— Мозгами, — смачно сплюнул Егор, лежащий до этого мордой в пол, — И качалкой!

— Я не такой высокий как вы, — парировал я, — Куда мне столько мяса набирать?

— Ты хоть сколько-то набери, умник! — безуспешно пытающийся встать Игорь вновь поскользнулся, грянувшись грудью на пол, а затем добубнил, тоже начав плеваться, — А ф рофтом мы кое-фто потьфкафем! Тьфу! Шшука!

— Да ладно тебе, хоть спать теперь можем, — попытался найти измазанный слизью Колдун позитивное во всем происходящем.

И да, действительно, они теперь могут нормально отдыхать. Их мозги, соотнося смутные образы, запавшие ранее в психику, с моим довольно уязвимым, летающим и матерящимся телом, потихоньку начали приходить в норму.

А потом да, действительно, с ростом подсказали. Скрытный плюс неосапианта в том, что его организм, подвергаясь определенного вида нагрузкам, развивается, причем даже быстрее, чем у подростка лет 10-12-ти. Следовательно, программу этого роста можно задать, выполняя определенные упражнения. Как на мышечную массу, так и на выносливость или… рост. Достаточно только Витеньку периодически натягивать… в разные стороны.

Так, гусары, молчать, я про импровизированную спортивную дыбу!

В результате жизнь моя из-за перманентно уставших на растяжке суставов стала опасна и трудна настолько, что я ползал везде с отключенным КАПНИМ-ом, к чему, конечно же, быстро привык. Нет, ну на самом деле? У тебя ломит всё тело, ночью бьют морду, таскаешь мешки, затем днем продаешь спирт студентам, после обеда тихо спишь или учишься, пока у тебя за стенкой болтают призрак и наглухо опасный берсеркер. А затем всё по новой!

А еще эта Кладышева.

Точнее, не так. У меня с Янлинь отношения замечательные настолько, что иногда, когда этого никто не видит, эта маленькая изящная китаянка мне даже стала улыбаться. Её вечно сосредоточенное лицо (за исключением постели, которая уже и не случалась) при виде моей рожи или маски начало складываться во вполне приличную улыбку, что безусловно радовало моё сердце. Однако… В общем, две «чистых» девушки с крайне активной сексуальной позицией на одну маленькую общагу — это довольно много, поэтому юная китаянка, видимо, чисто из женской солидарности, напела девочке Веронике о том, что некий Изотов — «свободная касса» …

И на меня открыли загонную охоту!

Мелкая безумная волчица караулила меня денно и нощно, чем-то шантажируя наше местное китайское правительство так, что сигнал о моем приближении эта нимфетка получала, когда я оказывался еще в полусотне метров от «Жасминной тени»! Она поджидала меня днем, ночью, вечером, в лифте (Вадиииииим!!), в комнате у Янлинь, возле дверей, за углами…

А мне приходилось бегать. Выкручиваться. Взывать к помощи бабы Цао, которая, внезапно, ничего предосудительного в том, что по хате носится полуголая малявка, периодически соблазняющая правых и виноватых, не видела! Причем, как понимаю, это было именно что-то национальное, потому что от Кладышевой бегали даже Салиновский с Расстогиным, несмотря на все её вопли по поводу своего возраста. Хуже всего, этой безумной брюнетке на провалы было довольно-таки плевать, видимо, их уже было много, поэтому «охоту» она продолжала, лишь иногда куда-то сваливая из общаги, видимо, к кому-то из старых любовников. Но поймать меня она явно поставила целью номер один.

Довольно грустная история про избитого парня с вечно ноющими суставами, который мало того, что не спит ночами, так вынужден был очень быстро учиться проникать к себе домой в виде тумана. Подчеркиваю — учиться. Сам процесс втаскивания своего огромного белого тела в здание, а затем в лифт (удерживая шмотки!) — это фигня, а вот всасываться под защиту родной двери, слушая, как мелкая девчонка недоуменно рассуждает вслух о мужской несостоятельности некоего Изотова, — часа два…

Но я не собирался сдаваться. Есть вещи, на которые человек пойти не может. Выпить пиво, закусив апельсином, к примеру. Зачитать рэп или спеть шансон. Трахнуть сорокалетнюю тетку, которая выглядит на недокормленные 15. Вложить деньги в финансовую пирамиду? Хм, да, точно.

На такое я не подпишусь никогда!

Глава 12

Внезапный жених

Зрелище было кошмарное. Настолько, что вошедшая в «Жасминную тень» Дашка Смолова, тащущая на буксире рыжего Расстогина, с которым у них уже намечалось что-то серьезное, не просто побледнела, а выцвела в ноль, остановившись так, как будто бы впечаталась на ходу в бетонную стену. Затем, сделав шаг назад, она пихнула своего кавалера кормой, а потом, видимо, по-женски ощутив опору, ослабла в ногах, шлепаясь Димке на ступни. Тот же стоял, мелко и нервно дергая нижней челюстью, не в силах отвести взгляд от этого.

Оно шевелилось судорожно и неуверенно, как делает это только что родившееся создание. Разглядеть это в полутьме коридора под толстым слоем полупрозрачных выделений, которыми оно было покрыто, представлялось невозможным. Эта неясность наводила жуть и тошноту, возбуждая в разуме инстинктивный страх и отторжение. Неуверенные ощупывающие рывки, непонятное число конечностей, совершенно неясная видовая принадлежность копошащейся на полу твари, всё это ввергло только что зашедшую в общежитие парочку в ступор.

А затем оно попыталось подняться. Первая попытка, вторая, третья… каждый раз неопознанное, но определенное живое создание обессиленно падает в ту вязкую лужу, что с него уже натекла. Частично очнувшаяся Дашка начинает цепляться за икры стоящего столбом Димы, тот, чувствуя боль от её когтищ, очухивается, начиная медленно наводить руку на гадкое… нечто, шевелящееся всё активнее и активнее. Правда, стрелять раздумывает, так как ему прилетает подзатыльник от наблюдающей из-за их спин за процессом бабы Цао. Что-то поняв в этой жизни, Дима начинает, шипя и ругаясь, отцеплять когти своей девушки, поглядывая в сторону таинственного существа, на которое не реагирует наша бабуля-защитница.

Существо продолжает ворочаться, но его телодвижения меняются. Теперь оно с явным трудом тянет одну из своих конечностей вперед и вверх. Смолова тревожно хрюкает и начинает отступать на четырех костях, вовсе не думая останавливаться при виде комендантши. Дима на полусогнутых следует за ней, причем задом вперед.

Продолжаю наблюдение.

Наконец, у возящейся на полу сущности происходит прорыв — она с большими усилиями, но дотягивается одной из своих конечностей до того места, которое с большим сомнением можно считать головой. Затем она яростно и куда осмысленней прежнего начинает этой конечностью орудовать, совершая возвратно поступательные движения. При этом само существо с натугой выгибается, становясь чем-то похожим на быстро-быстро сосущего «чупа-чупс» тюленя. Всего на несколько секунд, потому что его усилия венчаются успехом — с мокрым хлюпающе-шлепающим звуком в мутной тугой жиже, покрывающей существо, появляется дырка, тут же начинающая втягивать в себя воздух!

А потом плеваться! Яростно так! От звуков плевков напуганная парочка студентов становится менее напуганной и более заинтересованной, правда, ненадолго, так как из дырки вырывается очень злобное:

— Из-из-изотоооооооов!!! Изотов! Изо-тьфу! — тов!!! Гааааад!!

На меня смотрят две пары круглых от удивления глаз и одна прищуренных китайских, говорящих, что, скорее всего, мне светит швабра и уборка.

Пора отступать.

— Это не я, это она! — нагло лгу в сторону погрязшей в слоях тугой и липкой слизи Кладышевой, после чего гордо и быстро удаляюсь в сторону лифта! Доносящиеся мне в спину булькающие вопли «чистой», знающей, что ей сидеть в этой ловушке еще часа полтора, греют душу.

Конечно, если ты очень молодая, очень привлекательная и очень настойчивая девушка, то ты вполне можешь заполучить себе любого половозрелого представителя противоположного пола, как минимум, если у него работает член. И, как минимум, на одну палку. Но не меня. Застать врасплох, раздеть, даже пощупать в неприличных местах? Вполне. Но потом я изойду на го… слизь, которая прилепит приставалу к полу!

Муахаха!

Но, как говорится: «Хорошо смеется тот, кто смеется как лошадь». Я радовался победе над хитрой, наглой, гибкой и очень приятной на ощупь противницей ровно до момента, когда вторгся на родимую жилплощадь, потому что после этого обнаружил на ней самое отвратительное, что вообще человек может обнаружить внезапно у себя дома — гостей. Тут со мной многие могут поспорить, мол, а как же пожары, воры, судебные приставы, пришедшие описывать твою последнюю игровую приставку и изымать любимого кота? Нет, это всё — носители горя. Беды. Несчастий. А вот отвращение вызывают именно гости.

Тем более, если они выглядят как насупленная и суровая двухметровая блондинка, раза в две с половиной шире тебя в плечах, отзывается на имя Нелла и вообще работает твоей начальницей в конторе по отстрелу хулиганов со сверхъестественными способностями. Впрочем, это всё была лирика, так как профессиональная убийца людей и моих нервов принесла в мой дом порцию весьма неожиданных новостей…

Ах да, Юлька? Она висела рядом с мамочкой, выглядя… таинственно.

— Изотов, у нас проблема, — с ходу озадачила женщина меня, готового отбрехиваться от очередных инсинуаций, — Не смертельная, но очень большая. Причем, даже несколько.

Подавившись на последних словах многозначительным мычанием, которым я хотел поприветствовать женщину. Пришлось снимать маску и делать вопросительный вид.

— Первое, Виктор, — неожиданно мягким тоном начала женщина, — Нам спустили сверху приказ. Точнее, не так. Со вчера по всему Стакомску находят новые мешки со «спиртом плюс», полтора часа назад мне на стол легло заключение химиков, что вещество в этих новых закладках отличается от первоначального. Опыты еще идут, но Москва среагировала моментально. Так вот, Витя, у нас приказ — любыми методами и как можно скорее решить эту проблему. Выяснить, кто стоит за этой дрянью. Понимаешь, что это значит?

— Не особо, Нелла Аркадьевна, — осторожно признался я, запихивая поглубже свое желание повалять дурака.

— Это значит, что сейчас по всему городу идут облавы. Мы с тобой сейчас тоже выдвинемся. Берем всех, кто хоть каким-то боком причастен или замечен в торговле наркотиками. А потом будут «любые методы». То есть ты, Симулянт.

— Так точно, товарищ майор, — кивнул я, вызывая легкое удивление Окалины-старшей, — Можно я только умоюсь по-быстрому?

Как я уже говорил Викусику — не являюсь добрым человеком. Принципы исправления личности, искупления грехов, соразмерной кары, второго шанса… это всё хорошо, когда тебе (или государству) больше нехер делать. Избыток ресурсов, в том числе и времени, является роскошью. У меня нет этого избытка.

Как только мы сели в машину, мне на колени плюхнулся массивный ноутбук.

— Теперь к настоящим нашим с тобой проблемам, — Окалина закурила, чуть приоткрыв окно, — Раскрой его, нажми воспроизведение. Смотри молча. Не ломай машинку, она моя любимая.

А на экране уже шла видеозапись, демонстрирующая сегодняшнее число. Утро. Утренник это и был, демонстрируя полный зал детворы лет, эдак, до 16-ти, с обожанием и вниманием рассматривающих висящее на сцене Палатенцо, которая пела им довольно милую и бодрую песенку. Причем, очень хорошо пела, с задоринкой, улыбалась даже немного. В общем, детишкам нравилось до опупения. Продлилась идиллия недолго, всего пару минут, видимо, запись была специально порезана. Концерт-распевка, кстати, вполне такой домашний, видимо проводимый сугубо на пердячей тяге, которую еще именуют энтузиазмом, закончился.

Овации детскими ручонками — это прекрасно. А вот пышущий энтузиазмом дебил-ведущий, объявляющий, что товарищ Окалина сейчас ответит на некоторые вопросы — нет. Что может спросить 14-15-летняя писюшка с звездами в глазах, отрицательным жизненным опытом и полной жопой энтузиазма, ибо к её лицу поднесли микрофон?!

— Юлия Игоревна! — пищит толстая и экзальтированная девочка на весь зал, — А у вас есть любимый?!!!

И все как на зло, сука, затыкаются, позволяя Палатенцу внятно и чуть ли не торжественно ляпнуть:

— Есть. Даже лучше. Жених. Его зовут…

Шум крови в ушах мешает мне понять, что она там вякнула, но пальцы сами шевелят трекбол, чтобы запустить повтор.

— … иктор Изотов! Мы живём вместе уже…

И снова шум крови в ушах. Сильный такой. А еще горло сдавливает, сердце стучит как хрен знает что, да и перед глазами всё красное!

— Останавите…, — хриплю я сдавленным голосом, — Вите надо выйти…

Я эту **аную проекцию сейчас на Луну отправлю! Отнесу её, сука, на крыльях у любви! Под землю зарою и вход завалю, чтобы посидела, подумала над своим поведением пару-тройку тысячелетий!!! Коза недраная!!

— Да мать твою! — выругалась Окалина, утаскивая одной рукой у меня ноут, а второй пытаясь удержать страстно желающего выйти из машины подростка, — Симулянт! Сиди смирно!

— Пусти-те! — хрипел я, — Сейчас эту промокашку в Джо-мо-лунг-му! Засуну!

— Да всё уже! — рыкнула эта бой баба, одним рывком затягивая меня к себе… на колени. Молниеносно сунув руку мне под свитер, майор щелкнула клавишей КАПНИМ-а, активируя ограничивающие функции экзоскелета, а затем, отвесив мне подзатыльник, рявкнула прямо в ухо так, что шофер нас чуть не увез в автобусную остановку, — Поздно уже метаться!!

— В смысле поздно?!! — вертясь как укушенный, я периодически тыкал локтем грудь начальницы, за что она продолжала меня трясти как грушу.

— В зале оказался репортёр Первого Канала! С камерой! — ошеломила меня до потери сопротивления женщина, а затем, встряхнув еще пару раз, бросила на сиденье рядом с собой, — Всё! Два часа назад об этом в новостях… пусть даже и подано было так… легкомысленно, но узнал весь Союз!

Тут-то у меня всё и оборвалось внутри. Юлька, мать её, рядом сидящую и гневно сопящую… Юлька один из молодежных символов страны. По популярности её можно сравнить с Алисой Селезневой из моей прошлой жизни. То есть, она охренительно популярна и любима миллионами, от чего двойные стандарты в отношении этой неуязвимой дурищи работают прекрасно. Призраки НЕ врут — это знают даже дети. Но то, что они не делают еще кучи вещей, а именно не жрут, не срут, не чувствуют, не любят, не ненавидят, не пьют, не имеют нужных технологических отверстий или выступов и прочее-прочее-прочее? Неееет, об этом, разумеется, никто не помнит!

Я в жопе!

— Мы в жопе! — злобно уточнила майор, — Ты, видимо, не въехал, Изотов! Проект «Воскрешение» засекречен, как и всё остальное, что с тобой связано. А эта… она, считай, загадала всему миру загадку — зачем русские заставили «призрака» это устроить? А заставляли ли? А что там произошло?! Будь уверен — телефоны в каждом посольстве, расположенном в Стакомске, сейчас разрываются! Если моя подноготная полезет наружу, то… Так что мне бы твои проблемы!

— Да я…

— Сел! Заткнулся! Замолчал! Работаем!

Подавив вспышку ярости, я остервенело вгрызся в сигарету, стараясь взять контроль над своим глупым юным телом. Так, охолони, Витенька. Что случилось? Нечто, чем ты сильно недоволен. Чем? Наша полупрозрачная девочка сделала свой первый женский поступок. И что? Ты испугался, что тебя под венец поведут? Как будто бы тебя раньше там не было! Браком больше, браком меньше, вот вообще этот вопрос тебя не канифолит. Что дальше? Известность? Нежелательная? Излишек внимания? Безусловно. Но он бьет в первую очередь по твоей начальнице-покровительнице, а значит, косвенно, может влупить по тебе куда серьезнее, чем пока кажется.

Яростно растерев морду лица ладонями, я, не отнимая их от лица, глухо сказал Окалине:

— Я… подумал. Сижу, не жужжу, ничего не делаю. Скажете прыгать — буду прыгать. Скажете в ЗАГС — пойду туда. Буду улыбаться, делать ручкой, целовать эту дурищу в щечку.

— Удивил, Изо…, — вновь сделала круглые глаза блондинка.

— Пока эта ситуация не разрешится, товарищ майор! — тут же лязгнул я, — Интересы самой Юли, её чувства и прочую хренотацию я учитывать не собираюсь! Как вы мне только что сказали — это наша проблема, помогать я буду вам и себе. Точка.

Это, конечно, ей не понравилось, но кивнула, признавая за мной право на подобный жест в сторону любимой кровиночки. Не то чтобы я даже злопыхал, чувства матери логике не поддаются, а уж если ребенок с её точки зрения страдает от эмоциональной инвалидности, так вообще тушите свет, сливайте воду, нужно помочь. Как и всегда у этих мамаш. Ну ведь простой выход из ситуации: нарожай побольше, не будешь так трястись над единственным… но мы неосапы. Мы так не можем.

Вскоре, мы были на месте. Выйдя из машины на заснеженном пятачке между девятиэтажек, я с удивлением поводил жалом: кроме меня, Окалины и выползшего из-за руля громилы по имени Сергей, рядом никого не было. Нелла Аркадьевна, накидывая плащ, кивнула своему водиле, который тут же полез в багажник, добыв оттуда связку наручников.

— Эээ…, — покрутил я головой по одинокой заснеженной пустоши, из которой торчали голые ветви кустов, турники, да пара скамеек.

— Что, Изотов? — почти усталым тоном вопросила воздух Окалина.

— А где все? — спросил я, имея в виду полное отсутствие здоровых злых мужиков при оружии и в бронежилетах.

— Вы с Сергеем за них, — хмыкнула Нелла Аркадьевна, закуривая, — Он наводит шухер, ты их роняешь на выходе. Я наслаждаюсь зрелищем, оцениваю и делаю выводы.

— Я, вообще-то, учусь на программиста…, — проворчал я для порядка, топая за медведисто переваливающимся с ноги на ногу Сергеем.

— Когда я была маленькой и глупой, прямо как ты, Изотов, то я в свои четыре года хотела рисовать мультики, — донеслось мне в спину неожиданно ехидное.

Вот и родись могущественным мутантом, понимаешь. Хрен тебе дадут отсидеться. Или просто хотя бы спокойно получать такую маленькую, но родную зарплату.

Металлическая дверь полуподвала ноги Сереги не сдержала, с лютым визгом смявшись и соскочив с петель. В этот же момент водитель исчез во тьме, чем-то напомнив мне учуявшего крысу терьера. Ничего не оставалось как нырнуть за ним, тут же наткнувшись на сползающего по стенке крепкого мужика с косящими друг на друга глазами. Схватив его, я развернул типа к себе, несильно стукнул пару раз по пузу на всякий случай, а затем уронил на пол, тут же смазывая ему пятки особо вязкой слизью. Следующими я обработал кисти мужика с двух сторон, превращая его на два часа в существо, способно передвигаться строго в коленно-локтевой позиции.

Ну а потом уже пришёл черед наручников. Оценив мои действия, майор хмыкнула, а потом отправила вслед за веселящимся внутри Сергеем, сказав, что так и быть, покараулит вход.

Тот особо много работы мне не оставил. В притоне, точнее на сортировочной станции, было два фасовщика, один начальник, три дурака охраны-грузчиков и один отсыпающийся на кушетке пушер женского пола, который, видимо, подрабатывал ночной бабочкой. Половина этого народа ко времени, когда я добрался до Сергея, уже пребывали в состоянии сильной ушибленности, паники и ужаса, что вовсе не помешало одному из фасовщиков, одетого прямо в рабочий фартук и целлофановые нарукавники, достать нож. Недолго думая, я засандалил гаду связкой наручников по голове, затем пнул по яйцам второго, желавшего убежать к Окалине, после чего приступил уже к своей фасовке. Провести лапами по рукам, смазать подошвы ботинок, надеть наручники — всё, человек готов к транспортировке.

Выволокли мы перед светлые и жуткие очи майора всех оприходованных, разложив их перед ней на полу.

— Берем этих троих, — выбрала блондинка, пнув по очереди начальника и фасовщиков, — Грузите их в машину, за остальными сейчас приедут. Сдадим и поедем уже… серьезным делом заниматься.

Только я успел утрамбовать троицу на заднее сиденье, как сюда во дворы с визгом покрышек ворвалась битая жизнью ржавая «шестерка», из задних окон которой высовывалась пара парней, держащих наизготовку пистолеты. Водила при виде нас тут же вывернул руль, пуская заслуженную старушку юзом, но фатально опоздал — моментально среагировавшая Окалина уже летела на перехват в аномально низком прыжке метров на шесть! Не успел я выпрямиться, как женщина уже нанесла жуткий удар кулаком в «скулу» бедной машине, от чего ту неиллюзорно дёрнуло вместе высовывающимися из окон бандитами. Следующим коротким ударом, почти тычком, майор как раз снесла того, что был с её стороны, успев мало того, что заехать парню в тыкву, так еще и отпрыгнуть с пути идущей юзом машины. Следом же в «шестерку» уже грянулся плечом набравший скорость Сергей, натурально её переворачивая одним махом. Сразу же после этого блондинка принялась вырывать двери у машины, выкидывая из неё пассажиров. Примотаны они ремнями безопасности или нет — её особо не волновало.

«Хорошая теща будет», — самым внезапным образом подумалось мне, — «Может, действительно жениться? Юлька мне и даром не нужна, из неё только светильник хороший, а вот такая теща может мнооооого проблем в жизни порешать!»

Не прошло и минуты, как во двор залетела пара «воронков» с мигалками. Выбравшиеся из них товарищи милиционеры хором морщились при виде изломанных стонущих тел неудавшихся защитников, а мы, быстро спихнув всё на их плечи, тут же укатили в другое место, где нас тоже вряд ли ждали с цветами.

Скорее даже наоборот.

— Взрослеешь, Изотов. Это радует, — поощрила меня словом Нелла Аркадьевна, идя налегке в отличие от несущих тела наркоторговцев нас с Сергеем, — Я тебя за сегодня даже уважать немного начала. Посмотрим, что будет дальше. Надеюсь, мне не нужно ставить тебе задачу вслух.

— Не нужно, товарищ майор.

Как я уже и говорил вам, моя прекрасная, дорогая, невыносимо нужная мне в этой жизни, пусть и совсем не существующая публика: гуманизм — это не про меня, когда дело касается тех, кого быть не должно.

В нашем (я так уже могу говорить, да) НИИСУКРС было множество пустых помещений из тех, что находились не под землей. В данном случае — на втором этаже этого прекрасного огромного здания. Часть из них, как я только что выяснил, была переделана под камеры предварительного задержания, представляя из себя залы, разделенные решетками на десяток камер. В каждом таком закутке стояли массивный, но мобильный биотуалет плюс раковина. На этом всё, больше удобств не было, включая скамьи.

Зато было много задержанных. В первой же аудитории (а всего орлы Окалины набили их целых три), меня дожидалось около ста человека самого разного плана, вида и толка. В том числе даже пара неосапов, сидевших отдельно голыми в экзоскелетах угнетающего типа.

При виде меня томно проводящая время публика оживилась. Посыпались вопросы, выкрики с места. Не обращая внимания на это курлыканье, я прошел по коридору вдоль клеток до самой середины переоборудованной аудитории, встав так, чтобы меня видело как можно больше народа. Затем снял маску, аккуратно положив её на пол.

— Ты?! — хриплый выкрик пробился через общий гомон. О, мой старый знакомый зэковского вида, который так и не доверил бедному злому Вите ничего серьезного.

— Я-я…, — рассеянно сообщил я мужику, вертясь на месте и стараясь зацепить своим прекрасным личиком как можно большее число взглядов. Это было несложно.

— Подсыл, ссука! — сплюнул тот, зло сверля меня взглядом, — Как знал!

— Ой да ладно…, — легкомысленно махнул я рукой, приятно улыбаясь мужику, — Как будто ты не знал, чем могут закончиться приключения человека в Стакомске.

— Что, змееныша пригрел, а, мудила старая?! — донеслось с другой клетки.

— Так мы из-за этого здесь?!! — заставил бывшего зека побледнеть следующий вопрос, заданный ну очень злым тоном.

— Да хер на старого! — тут уже завопил молодой, — Что этот гондон делает?!!

А «этот гондон», то есть я, неторопливо раздевался. Свитер там снимал, джинсы. Нажав кнопку на запястье, заставил тихо сложиться мой продвинутый КАПНИМ. Вот это заставило окружающих резко приумолкнуть и начать за мной напряженно наблюдать. Впрочем, я остановил стриптиз, оставшись в майке и труселях. Для надежности требовалось потратить еще немного времени, чтобы все сидящие по клеткам люди как следует сцепились своими мыслями с моей экспатией.

— Граждане нарко… говно! — наконец, взял слово я, — Я даю вам шанс. Нужно всего лишь рассказать мне о каналах поставки левой «сяпы» в Стакомск. Рассказать честно и полностью. Желающий и, самое главное, знающий о чем я говорю, должен поднять руку до того, как я разденусь полностью. Время пошло.

Ну разумеется, что в поднявшемся шуме и гаме в основном крыли меня последними писюнами и орали о том, что в такой толпе свидетелей ни единого лоха не найдется, который бы сдал все пароли и явки. Мне, в принципе, было глубоко насрать на то, что говорят эти люди, куда интереснее было то, что за моим стриптизом большинство из них наблюдало напряженно и с опаской.

Это Стакомск. Здесь, видя непонятную странную херню, напрягаются и боятся. А я — очень непонятная херня!

— А теперь я объясню, что будет дальше, — выпрямился я, сверкая яйцами и улыбкой, — Сейчас я кое-что проделаю, после чего часть вашего сознания навечно станет вашим врагом. Она будет напоминать вам то, что сейчас увидите. Вы будете бояться. Вы будете бояться до конца жизни, вы никогда больше нормально не заснете. В вашем разуме навечно поселится истеричный испуганный зверь. Вы сами. И знаете, господа наркоговно, что еще хуже? Вы будете готовы на всё, что угодно, лишь бы то, что я сейчас с вами сделаю, не повторилось.

Многочисленные обращенные ко мне лица бледнеют, до многих доходит понимание того, что сейчас будет. Угрожать, чтобы добыть информацию? Классика. Воздействовать, чтобы выбить признание? Тоже. Но есть следующий уровень — сначала ты увечишь допрашиваемого, а затем, угрожая еще большим увечьем, начинаешь допрос. Классика, вроде бы пошла от одного веселого викинга, который первым делом выдавливал допрашиваемому пленнику глаз, а только потом начинал задавать вопросы.

— Нелюдь!! — тот же самый «бывалый». В глазах ненависть, страх и паника, пальцы вцепились в решетку, хриплый крик рвется из тощей груди, — Нелюдь сраная!!!

— Я-то как раз человек, — отвечаю я ему, — Нелюди — это вы.

… и превращаюсь в 300 кубических метров тумана, полного кошмаров.

Глава 13

Шоу тайм

Оказывается, получить плюху собственным оружием — ошеломляет почище, чем проснуться от вылитого тебе на голову ведра холодной воды. В случае ведра ты знаешь, что делать — догнать и набить морду устроившему тебе такую побудку, а вот когда иначе…

Окалина Юлия Игоревна висела себе, спокойно ожидая моей реакции. С последней были проблемы, причем большие.

Итак, суть вопроса? Палатенцо — хорошая девочка! Она уже несколько лет трудолюбиво выполняет роль молодежной актрисы, певицы и вообще светоча, целиком и полностью поддерживает политику партии, улыбается, когда надо, толкает речи и всё такое прочее, в чем она достигла просто потрясающих успехов. Так? Так. Безусловно. Абсолютно. Стопроцентно. А теперь вопросик — а что взамен, а? Где тот березовый сок, которым страна должна поить своих героев? Правило равноценного обмена? Ну, кроме медалек и грамот?

Нету. Трагично. На этом моменте, конечно, Юлия готова сделать огромную скидку человечеству, так и не придумавшему чего можно дать «призраку». Готова была, прямо скажем. Но, а если… она придумает, что ей надо?

Вот она и придумала. Меня. А так как я, тащем-та, довольно херовато котируюсь по сравнению с тем объёмом благ, что Юленция уже произвела на пользу всем, то спрашивать моего согласия на такую банальность, как отношения, Палатенцо и не думала. Впрочем, она и сами понятия «отношения» или «брак» не особо понимала.

— Ты меня раздражаешь, — заявила она мне тогда, — В нейтрально-позитивном ключе. Я хочу гарантий на продолжение этого процесса вне зависимости от итогов эксперимента.

«Хочу». Очень важное слово.

— Изотов, — через десяток минут заявила мне по телефону Окалина-старшая, — Что ты там говорил? Будешь делать, что скажу? Ну вот и говорю — либо мы идём у неё на поводу, либо наши имена и подноготную будут трепать по всему Союзу. А значит и по всему миру.

— Так и так будут! — взвыл я.

— А вот это мы еще посмотрим, — хмыкнула майор, — Не забывай, что в случае твоего неминуемого позитивного ответа, мы приобретаем определенное дополнительное влияние на мою дочурку. Это раз. Во-вторых, по словам Нины, ты продолжаешь раскачивать её лодку, процессы идут, изменения изменяются. В-третьих, ей как женщине, всё это может надоесть. В-четвертых…

— Что, даже в-четвертых есть?! — неприятно изумился я, проглотив слов тридцать возмущенного мата.

— Изотов, после всего, что ты сделал с моей дочерью, — почти гыгыкнула блондинистая стерва, — Ты и так обязан на ней жениться. Даже того, что я видела, хватило бы!

Ну йоооомана!

Хотя, ситуация скорее комичная, чем трагичная. Юлька и сама понятия не имеет, что делать дальше и что ей теперь хочется, а я, при здравом рассуждении, к которому привык в последнее время, уже думаю — а не джекпот ли это часом?

Нет, ну подумайте. Неуязвимая молниеносная жена. Спокойная (надеюсь, что так и будет). Я могу без особых проблем брать её с собой (если не будет сопротивляться) куда захочу. На машине, опять же, экономим. Со жратвой тоже проблем нет, она на самообеспечении. С сексом, конечно, надо будет что-то решать. А кроме? Знаменитая, неуязвимая, не стареющая, с большой и страшной тещей… Хм, я уже был женат, причем неоднократно, но такого букета позитивных бонусов обычно не видел. Даже на треть. Да какой на треть… даже на десятую долю. Обычно получаешь девочку, да, приятную, глазки большие, ручки из жопки по причине молодости, но она всего хочет, всем интересуется, ничего не умеет. Плюс стареет.

Хм…

В общем — всё сложно! Как от любви до ненависти один шаг, так и от убийцы до жены. Такие дела.

Вздохнув, я выкинул из головы тщетные мысли, а затем выскребся из спальни, лелея мечту выкурить сигарету. Кстати да, Юльке же и дым не мешает… Благостный настрой, правда, тут же испарился при виде сидящей за столом и допрашивающей Палатенцо Кладышевой, но на этот раз моя светлость этой нимфетке была глубоко побоку — та азартно потрошила мою «невесту», стимулируя исповедаться по всем фронтам. Юлька глубокомысленно потрошилась, видимо, используя неисчерпаемую энергию девочкобабушки в личных целях, то есть, для самоанализа.

Так, пошёл я отсюда… за водкой. Надо запить вчерашнее, потому как единственное, что меня отвлекало до этого момента от воспоминаний, как я поломал чердак чертовой куче народу, были лишь переживания по поводу Палатенца. А я их, эти самые переживания, еще и так неосторожно успокоил. Недальновидный я.

Торговцев смертью мне было не жалко совершенно, но подсознание было другого мнения, уж больно они все были человекоподобны. С другой стороны, все эти люди остались живы и здоровы, а что спать плохо будут и дергаться? Ну так они с самого начала так и должны были! Из-за угрызений совести. Так что я просто их починил. Вот.

Дойти до магазина была не судьба. Одетый, я вышел в студеную зимнюю пору, чтобы тут же споткнуться о непривычный вид группы молодых людей и детей, окруженных суровыми милиционерами с автоматами. Было этих детей десятка два-три, зябнущих у паркового пруда, испуганных и ежащихся. Наши доблестные стражи порядка вели себя как-то странно — то ли как конвоиры, то ли как окружившие добычу волки.

Заинтригованный, я тут же забыл о своих планах, достал сигарету и принялся наблюдать, встав у крыльца.

— Шипоголовый, — донеслось сзади ворчливо-благодушное, — Хорошо.

— Да разве я — это хорошо? — философски спросил я, не оборачиваясь. Интересно, что у нас на Коморской забыла такая группа людей? И кто их сюда пустил?

— У тебя в деле написано, что ты знаешь английский, — внезапно произнесла вставшая около меня китайская старушка, — И немецкий выучил тоже.

— Еще немного японский, но… слабо, — словоохотливо признался я, — Его сложно по учебникам учить, разговорная практика нужна.

— Японцев там нет, — ткнула длинным сухим пальцем китаянка в толпу, окруженную милицией.

Что-то этот поворот мне не нравится!

— Так, я молоко на плите оставил…, — засобирался я отсюда нафиг домой, но встал, увидев, как из дверей выходит с чрезвычайно недовольным видом на своей детской моське Вероника Кладышева, причем одетая! У нее всё было спрятано! Прямо в штанах и свитере выволоклась! А за её спиной, видимо, заместо отсутствующего плаща с кроваво-красным подбоем, летела Палатенцо, имея на лице живость и любопытство.

— Шипоголовый, — устало вздохнула старая китаянка, — Я не люблю пускать сюда… лишних. Это беженцы. Иностранцы. Их много. Мы можем взять их на себя, а можем поселить тут еще людей. Переводчиков, охранников, сторожей…

— Бардак получится, — тут же сделал вывод я. В группе, охраняемой милицией, было человек тридцать. Нет, не человек. Неосапов. Это же Коморская.

— Уже получился! — злобно фыркнула компактная нимфоманка, рассматривая толпу детей как своих персональных неприятелей, — Чтобы меня от важнейшего проекта отвлекали вот этим?!

— Давайте для начала сунем их в тепло, а потом будем жаловаться друг другу на жизненные несправедливости, — буркнул я, — Если это французы с англичанами, то они же мерзнут!

— Окалина, лети за мной и улыбайся мягко и сочувственно! — неожиданно проявила активность наша психологическая мелюзга, — Баба Цао, смотрите, там Ползунова выходит! Поругайте её за что-нибудь, пока тут кто-то от страха не обоссался! Изотов, снимай маску нахер!

— Я без неё еще страшнее, — хрюкнул я протестующе, но подчиняясь командному тону взрослого психолога.

— А меня это не *бет, — скрежетнула вставшая на деловые рельсы женщина в теле подростка, — Иди за мной. Пусть они тебя все запечатлеют… на всякий случай. Я отвечаю за всю общагу наравне с Цао. Идём!

Плюсы «чистой»? Она знает все языки. Ну или не все, но все популярные уж точно. К тому же безобидный внешний вид, оттеняемый как моей мрачной брюнетистой рожей с тенями вокруг глаз, так и сияющей лампочкой Ильича Юлькой, которая тут же начала улыбаться как при параде, от чего отмякли не только явно узнавшие её детишки, но даже товарищи милиционеры.

Они-то, пока Вероника разбиралась с толпой иностранных неосапиантов, и поведали мне, что тут творится. История случилась месяц назад, и была она страшна и банальна.

Популярная андеграундная группа, проводящая рейв-вечеринки во Франции. В её составе техник-неосапиант первого поколения, молодой парень, умеющий временно трансформировать воздушные массы в разноцветный тяжелый газ. Заброшенное здание завода, вечер в самом разгаре, а этот молодой неосапиант, отработав обязательную программу, уходит из основного зала, чтобы пережить разрыв отношений со своей девушкой. Переживает он его вместе с бутылкой крепкого алкоголя, попутно… правильно. Производя свой газ. Он не видит, что творится в зале, полном угашенной беснующейся молодежи, где уровень его газового творчества поднимается всё выше и выше. А его газ, пусть и безвредный сам по себе, всё-таки не являлся воздушной смесью, пригодной для дыхания… В итоге все, когда играющая и поющая с площадки группа поняла, что происходит — было уже банально поздно. Сто восемнадцать человек умерли от удушья.

Случай бы оказался замят или существенно смягчен, если бы на этой смертельной вечеринки не оказалось единственной внучки крупного маститого журналиста на пенсии, Герхарта Огренбруерра. За несколько суток оббив немало порогов в поисках справедливости, безутешный дед обрушил на Европу информационную бомбу в виде статьи, в которой он со всем своим немалым талантом и горечью подчеркнул, насколько безобидной была способность пьяного парня и последствия, к которым привело её злоупотребление.

Следует заметить, что под «справедливостью» Герхарт Огренбруерр подразумевал смертную казнь для неосапа, но не простую, а публичную, под видеозапись, которую необходимо распространить на телевещании по всем странам Европы. Если быть совсем конкретным, то он яростно настаивал на медленном сожжении. Его, разумеется, послали, поэтому он сделал так, что костры, всё-таки, запылали. Его статья на 70 процентов состояла из примеров, показывающих, что безопасных способностей почти не существует.

Паника. Протесты. Облавы. Погромы.

… использующие свои способности для самозащиты неосапианты.

…прибывшая в Париж оперативная группа рыцарей Букингемского дворца для эвакуации бегущих неогенов.

… 64-ре затоптанных толпой человека только после использования одним из англичан легкого запугивающего воздействия.

Хаос. Насилие. Истерия.

В общем, четверо суток прошло с тех пор, как Европа вспыхнула как шутиха. Это событие окрестили «раздетым бунтом», так как толпы взбесившихся людей первым делом сдирали с лиц, попавших под подозрение, всю одежду. Отсутствие пигментных пятен, бородавок, меланом — первейший признак неосапианта.

Вот жеж жопа…

Ну что, пойду знакомиться?

Интерлюдия

Он понял, что задание выполнено, еще когда они были в автобусе, везшем всю группу беженцев по этому заснеженному городу, находящемуся чуть ли не в самом центре континента. Понял по ощущению заложенных ушей, притуплению чувств, по почти полной потере разноголосицы эха, сопровождавшего каждую минуту его сознательной жизни последние семь с половиной лет. Вольфганг Беккер просто не смог удержать себя от того, чтобы не расслабиться в этом однотонном комфортном состоянии. Его цель, его задание, мощно погасило глубокую эмпатию немца, отправив того в блаженный покой. Парню пришлось собрать всю свою немалую силу воли, воспитанную раздражающей, но столь нужной стране способностью, чтобы вновь перестать отличаться от остальных в автобусе, бывших обычными беженцами.

«Задание невероятно простое, герр Беккер», — сообщил ему его куратор за чашкой кофе, когда они были в Ницце, откуда и планировалось присоединение к беженцам, — «Вам не нужно будет ничего делать. Совершенно. Просто быть собой — испуганным немецким юношей, спасшимся от линчевателей. Всё остальное должна сделать ваша эмпатия. Мы предполагаем, что, находясь так близко от цели, вы сможете настроиться на Симулянта, стать его, так сказать, приёмником. Понимаете?»

«Не совсем, герр Твинке», — ответил тогда Вольфганг, — «Я испытываю серьезные сомнения, что все пройдет настолько гладко, как вы обещаете. Очень серьезные!»

«И зря. У нас мало времени, поэтому буду краток. Вы, герр Беккер, обладаете почти природным талантом к самодисциплине! Психологи и проверяющие хором утверждают, что у вас полностью вышло упорядочить свой разум в такой высокой мере, что ваша пассивная способность к глубокой эмпатии не наносит ему вред. Всё, что вам нужно будет сделать, так это пожить немного возле проекта „Симулянт“. Просто жить и вслушиваться в его разум. Мы предсказываем высокую вероятность момента, что вы сможете дешифровать часть его мыслей или воспоминаний, принять её и запомнить. А это, мой дорогой друг, секреты. Самые глубокие секреты русских, связанные с этим… существом».

«Вы думаете, меня так просто выпустят после того, как побываю рядом с ним?», — в тот момент Вольфганга захлестнули сомнения. Он знал, что ценен, но также знал, что у BND Германии найдется с десяток-другой куда более умелых и талантливых специалистов по криокинезу и криовоздействиям, нежели он. Сама же способность к глубокой эмпатии была… не востребована. Беккеру требовалось время, чтобы вчувствоваться как следует даже в одного человека, а жить в пустоши, где нет ментального эха, юный немец отказывался категорически. Наоборот, он мог комфортно жить только в больших городах, и то приходилось каждые полгода переезжать в новый район.

«Выпустят, мой дорогой герр Беккер, всенепременно выпустят по первому же запросу», — уверенно кивал куратор, — «Русские были и остаются восхитительно принципиальными, когда речь идет о международном имидже. С вашей группой они будут вести себя как с горячей картошкой, мы знатно осветим ситуацию вокруг вас, поэтому ни о каких попытках вербовки можно не беспокоиться!»

Полмиллиона марок на полу не валяются, а пожелания BND принято исполнять. Беккер согласился.

Сейчас, пребывая в блаженном состоянии полной тишины, обычно длящейся всего лишь половину суток после каждого переезда, немец млел, изо всех сил пытаясь сохранить внешнюю нервозность. Как же иначе? Вокруг был тот самый, многократно расписанный в тысячах статей, проговоренный с каждого из телевизионных каналов телевещания, ужасающий и мрачный гулаг Советского Союза — Стакомск!

Брехня собачья, первым же делом подумалось ему, рассматривающему в окно автобуса широкие улицы и вполне обычные дома. Огромный современный город, пусть и отдающий заснеженной эстетикой русской зимы. Беккер, вечно пребывая в переездах и проводя свои личные эксперименты по определению уровней собственной чувствительности, бывал в куда худших местах. Колоссальные стены, которыми разделены районы? Так между ними свободный проезд и проход! А где медведи? Где военные, что тут должны ходить на каждом шагу?

Город окружен ограничителями? Какой ужас. Прямо как Париж и Берлин, всего лишь две европейские столицы, сумевшие приобрести достаточно этих устройств, чтобы их жители могли вздохнуть спокойно!

А затем он краем уха услышал, куда их везут. Комьорская. Успех. Полный успех. Ему нужно быть минимум в километре от Симулянта, а он едет прямо к нему домой! Это чувствуется! Ощущается! Мощная однообразная волна буквально давит все эти надоедливые мелкие шепотки, сопровождающие Вольфганга с тех пор, как он пробудился! Мощь этого экспата поражает! Бесполезная, безопасная, тупая как пробка способность, как будто созданная для него, для Беккера!

Дураком немец не был, скорее наоборот. Чем ближе был автобус к цели, тем сильнее нарастало давящее присутствие у Вольфганга в мозгу. Пока это подавление действовало исключительно на благо засланцу, но он был готов в любой момент… ко всему. Совершенно! А вдруг цель спит? А если ему, Симулянту, наступят на ногу и эмпата захлестнет его болью и яростью? А если… Нет, нужно просто действовать по обстоятельствам! В худшем случае он кинется русским в ноги и во всем признается. В таком городе можно жить!

Наконец, давящее чувство пропало, совсем. Беккер понял, что ментальное излучение экспата достигло такой интенсивности, что просто начало поглощать все посторонние мысленные шумы, включая и его собственное экспатическое излучение, присутствующее у любого разумного существа на планете. Благостная недостижимая и непостижимая ранее тишина опустилась на мозг молодого немца.

Автобус ехал, сидящие в нем молодые беженцы шептались с теми, кто понимал их язык, а Беккер увлеченно анализировал своё состояние. Какой же мощи этот экспат, если его излучение поглощается? На каком же тогда уровне идёт эмоциональное взаимодействие? Неужели… Вольфганг начнет воспринимать его не внешне, а внутренне? Надо срочно предпринять меры, воздействие уже может начаться!

Сконцентрировавшись на своём искусственно упорядоченном разуме, немец отрешился от действительности, которая вскоре грозила сменить декорации. Он не заметил, как к одной машине, конвоировавшей автобус, пристроилось еще три, как они проехали проходную со шлагбаумом и углубились на одну невзрачную улицу, на которой дорогу с двух сторон сжимали девятиэтажные здания. Не заметил он, как автобус повернул, проезжая мимо заснеженного парка с голыми деревьями, подъехав к тройке странных зданий, стоящих прямо у колоссальной стены этого чудесного города.

Он очнулся, только когда кто-то рядом выругался на немецком, поминая собачий холод и этих морозоустойчивых русских, бросивших их в окружении еще более морозоустойчивых автоматчиков. Вяло отметив про себя, что на улице где-то минус пять по Цельсию, а значит, говорил редкостный нытик, просто сбрасывающий пар, Вольфганг поднял голову, оглядываясь.

Много снега. Рядом, вроде бы, пруд. На крыльце среднего из странных зданий стоит молодой мужчина в полированной металлической маске, изображающей идеальное, как на памятниках, лицо. Волосы мужчины торчат, как будто он их редко моет, но часто хватается за оголенные провода. Он смотрит на них. Позади появляется женская фигура. Это азиатка… нет, женщина восточного типа, в возрасте. Одета по-домашнему, опять-таки в восточное. Беккер не слышит, о чем они говорят, но, являясь неплохим экспертом по пластике человеческих тел, может уверенно сказать, что, несмотря на разницу в возрасте, мужчина и женщина, рассматривающие беженцев, находятся в очень близких отношениях. Доверительная физиомоторика, нет ни одного признака невербального недовольства нарушенным личным пространством.

Кто это? Их новые надсмотрщики?

Додумать мысль молодой эмпат не успел, так как у него буквально вышибло дух от нового зрелища — выплывающей из тьмы волшебной фигуры девушки, одетой в простое длинное платье. Полупрозрачная, белая, прекрасная, с большущей копной красиво развевающихся у неё за спиной волос. Он знал её. Черт, да все знают её! Это же знаменитый советский «призрак», Йулиа Окалина! Певица! Актриса! Мечта миллионов! Что она тут делает?!

Молодые беженцы прилипли взглядами к знаменитости, негромко, но возбужденно переговариваясь. Даже окружающие их люди в форме то и дело поглядывали на неосапиантку!

«Она что, тут из-за…», — задумался Беккер, — «Протест? Нас хотели, наверное, поселить в этот барак, да… а она узнала, и прибыла в знак протеста? Хочет привлечь внимание? Но почему одна? И что это за ребенок, который возле неё стоит? Очень красивая девушка… но фрау Окалина, она затмевает!»

Тем временем встречающие, после короткого диалога, направились к ним. Мужчина с торчащими волосами снял с лица маску, оказавшись бледным недовольным типом с жуткими тенями вокруг глаз и гнусным выражением рожи, как тут же окрестил его лицо Вольфганг, для которого было непривычно раздавать такие метки. Но тут получилось как-то само собой!

Малявка, тем временем, демонстрируя идеальное знание как минимум четырех языков, бойко рассказывала беженцам о их новом временном доме — круглой розовой башне, имеющей совершенно нежилой вид. Веро-ника, представившись местным психологом, объяснила, что у самой башни множество подземных этажей, а она вся была разработана как жилой комплекс, предназначенный для неосапиантов, которым нужны особенные условия существования. Комнаты могли быть очень быстро перепрофилированы под различные газовые среды, быть заполнены, к примеру, водой, в них могла в широких пределах быть настроена температура, влажность, изоляция от определенного вида сигналов…

Беккер сразу понял далеко не невинные намеки, лежащие за гладкой речью малышки: с одной стороны, им обещают комфортное пребывание, с другой почти прямо говорят, что каждую комнату можно будет за считанные минуты превратить в духовку или газовую камеру. Тревожненько… но какой кретин бы встретил тридцать неосапиантов с распростертыми объятиями и просто так? Даже без всяких заданий от немецких спецслужб это лучше Чили, куда от греха подальше решила свалить мама Вольфганга…

Когда малявка-психолог вместе с худой высокой китаянкой пригласили следовать иностранцев за собой на заселение, а охранявшие их милиционеры начали как один расслабленно закуривать сигареты, Вольфганг обернулся, желая бросить еще один взгляд на легендарную русскую актрису. И оторопел, увидев, как тот самый неприятный тип с торчащими волосами что-то ей выговаривает, нагло тыча указательным пальцем так, что тот до половины погружается в тело знаменитости! А та смиренно слушает!

— «Вот урод!», — с отвращением подумал один из сильнейших в мире эмпатов по отношению к сильнейшему экспату, самым неосторожным образом прокладывая между ними личностную взаимосвязь акцентированного внимания…

Глава 14

Вопросы ясеню

Бухать с тетками — такое себе занятие. Это скучно, несет в себе элементы риска и гарантию засранного головного мозга. Не то чтобы я был сексистом или что-то такое, просто у теток обычно своя тетковая жизнь, эдакая зеркальная сфера, в которую с визитом никто со стороны по доброй воле не сунется. Ну, потому что чуждое там всё. Атмосфера, расположение звезд, магнитное поле, живность странная по неведомым местам бродит. О, точно! Это место, где логика необязательный эскиз и нечеткое техзадание, да. В общем, пьяные тетки — это зло.

Ну, если они обычные. Если это научная тетка и военная тетка, то всё куда проще и приятнее. Они слишком разные, понимаете? Чтобы понимать друг друга, они используют логику, аргументы, четкую подачу информации, всякое такое полезное и нужное обычным людям для общения. Жить можно.

— Изотов…, — тяжело вздохнула Нина Валерьевна, рассматривая меня со слегка пьяненькой, но необоснованной враждебностью, — Что ты, *лять, такое?

— А что я? — искренне изумился я вопросу, оглядываясь в поисках поддержки на свою почти тещу, в данный момент пьющую стакан коньяка, в которой было самым грубым образом растворено некоторое количество «сяпы».

— Гм, да? А что он? — поддержала меня богатырская блондинка, переводя короткую гримасу от закусывания лимоном в легкое недоумение по поводу вопроса.

Шлепок по ученому круглому лицу, с предварительно заботливо снятыми с оного лица очками, был нам ответом. Пожав плечами, я продолжил грызть свою дольку лимона, слегка в душе пеняя этим незаботливым женщинам. Вот как бухать, так у них выпить и закусить есть, а пожрать нету. Молодому растущему организму нужно пожрать!

— Солдафонка…, — почти простонала товарищ Молоко, — Я вам только что про пульс рассказала!

— И че? Он ровный был, — Окалина была невозмутимо расслаблена. Можно даже сказать, непоколебимо настроена на чилл и расслабон.

— Ладно, давай зайдем с другой стороны! — Молоко распалялась всё сильнее и сильнее, тыкая в меня на расстоянии толстым коротким пальцем, — Вот он, твой Изотов! Вот в двух метрах от него падает человек! Неосап! Немец! Просто… отрубается! Что делает Витя?

— Не мешает более опытным и старым людям проверить, что не так с парнем, — пожал плечами я.

— Ей всего 36, хам мелкий! — неубедительно возмутилась ученая.

— А мне 18, — поведал я женщине страшную тайну.

— Вот именно! — торжествующе жахнула та по столу, вновь начать тыкать в меня пальцем и обращаясь при этом к подруге, — У него пульс! Немец упал — пульс ровный! Я констатировала кому — Вите… догадайся, Нель!? Вите похрену аб-со-лют-но! Что дальше?! Я прямым текстом говорю, что Вольфганг Беккер кроме своего заявленного криокинеза и создания точек холода, скорее всего, был еще и эмпатом большой силы — Вите нашему насрать!

— А че всмысле? — недопонимал я всем лицом, — Ну эмпат, и че?

— Его мозг отказал в тот момент, когда он посмотрел на тебя, умник, — взглядом сильно уставшей и очень беременной коровы одарила меня товарищ Молоко, — А значит, он умер… ну, технически умер, из-за тебя!!

— Ну умер и умер! — хором и не сговариваясь выдали мы с Окалиной, — И че?!

— *ляяяяяя…, — пригорюнилась ученая, наливая себе больше половины стакана, — Ну вы и…

Выдув дорогой качественный напиток как простую воду, Молоко вгрызлась в лимон, потому как порезанный кончился. Мы с майором сидели, переглядываясь. Всё-таки, именно Нина Валерьевна настояла, чтобы я принял участие в их девичнике.

— Ох, объясню по-простому, — наконец, справилась она с цитрусом, — Этот парень просто никак не среагировал на немца. Вообще. Что был человек, что его не стало. Он, в сраные 18 лет. Нель, ты понимаешь? Это ты так можешь реагировать, это… ну твои амбалы так могут, но Вите… Витя-то как? Есть подсознательные реакции, есть рефлексы, их можно погасить, да! Можно подавить! Можно выработать в себе привычку! Но он…

— А на нем жмуриков уже куча, — пожала плечами Окалина, бодая воздух в моем направлении, — Много побольше чем у просто бывалого, Нин. И это я только про трупы говорю.

— Еще тяжелое детство и игрушки, прибитые к потолку, — вызвал я на себя гневный взгляд ученой, на который справедливо возмутился, — Шо вы от меня хотите?! Я жопу рву, чтобы оставаться нормальным! При условии, что никогда им не был!

— Не бывает таких системных девиаций личности! — грозно потрясла пальцем Молоко, — Ты мог стать психом, могла развиться депрессия, интровертность, да черт в ступе мог случиться, даже психопатию — и то допускаю! Но не бывает непорочных зачатий! Всё к чему-то ведет! А быть одновременно плюс-минус нормальным подростком, ладно, тьфу на тебя, мужиком, но при этом еще и крошить народ, не моргнув глазом — не-воз-мож-но! Это противоречит!

— Ёкарный бабай, — надоело происходящее мне, — Да я живу в отстойнике для самых отмороженных неосапов! Без обоснования! От меня всю жизнь шарахались! Активацию мне произвели коктейлем наркоты, который, по словам того же Лещенко, даже не подействовал полностью! Куда делось остальное, а?! Как на меня повлияло?! У меня до сих пор 13 очков на бараб… тьфу, на часах! Хотя вы, вроде, наркоторговцев поймали! Я каждый вечер, ложусь спать, зная, что в соседней комнате чудовище, которое в любой момент может меня испепелить, если ей просто захочется! На меня охотится престарелая нимфоманка! В клубе растягивают на дыбе каждый раз как прихожу! Проблем жопой жуй, но нет, надо вызвать Витю и спросить, что с ним не так?! Да не *бут меня ваши дохлые немцы!

— А должны! — взвизгнула товарищ Молоко, смешно молотя толстым кулачком по столу, — Обязаны!

— Нин, успокойся, — фундаментально ровным голосом прогудела майор, — Забыла, как его называют?

— Так это они в своей Москве, а это я! Я! — раздухарилась женщина, — Я за ним слежу полгода уже почти! За всем! Как он ест, срет, спит, с кем разговаривает, кого трахает! И еще…

В общем, у Нины Валерьевны сдали нервы, а я в очередной раз, ничего не делая, подтвердил свое прозвище Мальчика-Который-Всех-Зае*ал. Впрочем, у Окалины был коньяк, она прибегла к его помощи, кышнув меня на перекур из комнаты подальше. Выдув целых три сигаретины, я вернулся, увидев пасторальное зрелище — плачущую тетку на плече у подруги-колосса (на бицепсе максимум), не вяжущую лыка от слова совсем. Видимо, я застал конец драмы, потому что через несколько секунд товарищ Молоко поникла, обмякла и всем видом доложила присутствующим, что находится вне зоны покрытия сети. В итоге и была нежно взята на ручки, а затем возложена подругой на чересчур мягкий диванчик, который, видимо, ученая и использовала для сна на работе.

— Так, лейтенант ты наш недоношенный, — Окалина, порывшись в ящике, добыла оттуда еще две бутылки коньяка и пакет с «сяпой», — Садись, будешь исполнять должность собутыльника, а я тебе взамен буду утолять печали. Некоторые.

— О, что-то новенькое, — съехидничал я, — Но целиком за! Можете мне даже налить… для правдоподобности.

— А и налью, — охотно кивнула товарищ майор, — Будешь еще и соучастником кражи. Но на «сяпу» не смотри. Знаю, что ты ее еще не пробовал… вот и не надо.

Налили. Выпили.

— Так, с чего бы начать, — задумчиво постукала майор пальцем подбородок, — Наверное, с Юльки. Здесь, Изотов, можешь выдохнуть полностью. Под венец она тебя тащить не собирается, потому как её более чем устроило, что ты особо дергаться не стал. Тут у нас, конечно, есть определенная проблема, но всю эту тему с её личной жизнью сейчас в Кремле давят вовсю. Отменили большую часть концертов и выступлений, никаких выездов тоже не будет. Она будет заниматься только «Воскрешением» вместе с Кладышевой, а Вероника дала гарантию, что сумеет объяснить Юльке необходимость следования определенным нормам. Остальным призракам тоже. Кстати, познакомься с ними. Это приказ.

— Так точно! — кивнул я, нахально разливая по стаканам. На меня покосились злым голубым глазом, но ничего не сказали на посягательство, а начали говорить по делу.

Но да, сперва выпили.

— По «сяпе», — продолжила Окалина, — Считай, дело закрыто. Благодаря тебе мы очень быстро… вышли на след производителей. На закладки тоже вышли, их уже убрали. Тридцать три тонны на складе лежат… суки не мелочились. Целая организация оказалась, причем, наша. Советские террористы, надо же.

— Наша? — чуть не подавился я.

— Изотов…, — смерила меня устало-ироничным взглядом женщина, — У тебя же оценки, вроде, отличные. Видишь, что в мире творится? Думаешь, у нас тут тишь, гладь да благодать? Нормальные люди, даже видя, что мы, неогены, работаем в их интересах, всё равно боятся наших способностей! И правильно делают. Это для меня ты можешь являться хоть и не самой легкой, но вполне выполнимой целью, а для простых граждан? Неуязвимое для пуль облако ужаса, способное само по себе летать! Если бы о тебе знали, то поверь, боялись бы куда сильнее, чем превращайся ты в облако иприта! И таких как ты и я… сотни.

— А ограничители? — вяло спросил я.

— Это социальный аспект, — вздохнула валькирия, расправляя плечи, — Видишь ли, ограничители крайне эффективны, но не эффектны. Они просто излучают невидимое поле, сводящее с ума и убивающее неогенов. Есть очень много людей, которые просто-напросто не верят в их существование. Считают, что неосапианты захватили власть на планете, а россказни про ограничители — лишь фикция. В общем, прими за факт: организация «Отвага» вполне себе существует. Радикалы, получают финансирование из-за рубежа, нередко и прямое снабжение.

Тут, кстати, мне можно было выдыхать, полностью и безоговорочно. Накрыли лаборатории, каналы поставки химикатов, оборудование на миллионы рублей. Вскрылось столько всего, что за решетку отправилась почти тысяча людей. Правда, тут же погоревала Нелла Аркадьевна, широкой души женщина, дело получило слишком большую огласку, так что ей не позволят достать из широких штанин Витеньку, дабы тот обработал этих мракобесов. Увы.

— Что касается твоих очков социальной адаптации…, — протянула женщина, — То считай, что ты этот курс отучился. И сессию сдал. Будешь на домашнем обучении до следующего года, а там вернешься в строй студентов с вменяемым количеством очков. Придумаем тебе обоснуи, не переживай. Бабушек там через дорогу напереводил, в дружине тысячу часов отбегал…

Я прищурился, выражая всей своей рожей большой вотум недоверия в сторону товарища майора. В лесу должно было бы сдохнуть нечто очень крупное, чтобы мне устроили такую льготу, а у нас всего один мелкий немец и то возле парка! И что это значит? Это значит, что товарищ Окалина приготовила мне очень крупную падлу!

— Ты не забыл, что на тебя идёт охота? — скривилась женщина в ответ на мою мимическую атаку, — Так вот, тут пока голяк. Поэтому мы пока тебя закроем в «Жасминной тени», а потом устроим несколько провокаций. Сиди, отсыпайся, учись, помогай Цао с иностранцами. В общем, расслабляйся.

— Да сегодня просто праздник какой-то…, — ошалело пробормотал я.

— … а на лето поедешь на спецобучение, — ввернула блондинка, мстительно ухмыляясь с моей ошалелой хари и одновременно с этим утаскивая бутылку подальше от моей потянувшейся руки.

— К-какое спецобучение?!

— Нормально, Изотов. Думаешь, мне нужен такой дурацкий лейтеха, как ты? Мне нужен нормальный! Госбез — это тебе не в тапок пёрнуть!

Да твою же мать…

— Виктор, — обращение по имени заставило меня удивленно хрюкнуть и выпучиться на майора большими квадратными глазами. Та была совершенно серьезна, положив подбородок на острие сомкнутых ладоней и рассматривая меня так, как будто бы видела впервые, — Ты уже понял, что выхода нет? Не у тебя, такого уникального, а у всех, кому не повезло получить хоть какие-то способности. Страна может делать вид, что мы обычные люди, ответственные и всё такое, но ты уже понимаешь, что это только на поверхности? Мы все под колпаком. Мы вкалываем как проклятые лишь для того, чтобы у нас, в Союзе, не было такого дерьма, которое сейчас творится за границей.

— Это я уже понимаю, Нелла Аркадьевна, — выдавил я, — Уже… да.

— Хорошо, — вздохнула женщина, на которую несколько слоновьих доз коньяка с «сяпой» не оказали никакого эффекта, — Тогда смотри, ты в нашей кухне не шаришь совершенно. Ни в какой не шаришь. Но будешь, так или иначе. Пока мы… именно мы смогли от твоего бесценного тела отогнать кремлевских шакалов. Пока. Да, я в тебе нуждаюсь, Юлька, что бы ты там не *ездел про её нематериальность и нечеловечность, тоже нуждается. У тебя пока есть крыша. Но ты видишь нашу жизнь. Помоги мне сделать из тебя величину. Я сделаю, обещаю. У тебя будет хоть какая-то свобода, хоть какой-то выбор. Тоже обещаю. Только слушайся. И… если со мной что-то случится, ты позаботишься о Юльке. Годится?

Помолчав несколько секунд, я медленно, но уверенно кивнул. Годится.

Но кодингом я всё равно продолжу заниматься. Вы знаете более доходное дело, которым можно страдать из любой дыры в мире, где появится местный аналог интернета? Я не знаю. Но он обязательно появится.

Кто-то думает, что существуют злые и добрые люди. Нет, есть только интересы. Самый последний гондон-начальник, визгливо орущий на тебя по любому поводу, может оказаться самым добрым и внимательным отцом. Может быть, не самым умным, конечно, не самым сдержанным, но… Всё бывает в этом мире. Святых точно нет, а вот конченных мудаков просто тьма. То, что Окалина Нелла Аркадьевна не испытывает ко мне материнских чувств, слегка непорядочна в своей рабочей этике, а кроме этого, всего, еще и матерится — отнюдь не делает её плохим или хорошим человеком. Она, вообще-то, глава команды ликвидации, а еще может принять решение о сломе психике нескольким сотням людей. Я, тащем-то, как исполнитель, тоже на роль хорошего не тяну.

… но мы друг другу нужны. Это — уже основание для неплохого уровня доверия.

— И еще, Изотов, — остановил меня голос богатырши у дверей, — Слушай сюда…

Что такое — иностранный подросток в Советском Союзе? Это человек, который непрерывно ищет медведей, будёновки, ждет водку на завтрак и боится расстрела, особенно вечернего. Причем, старые китаянки, как и молодые психиатрицы, в вопросах успокоения этого стада обеспокоенных подростков не смыслят, ровным счетом, ничего. Зато, к всеобщему счастью, в «Жасминной тени» есть я.

Сначала мы сочиняем пунш. То есть, нужно просто-напросто взять газировку с более-менее известным этим туристам вкусом, а затем ласково и нежно добавить в неё водку в пропорции 1 к 2-ум. Главное, сделать много. Вторым действием мы гневно отметаем предложение разных дилетантов вести этот табун нервничающих людей в театр, оперу, кино и прочую разную дрянь, а вместо этого реквизируем Веронику Кладышеву, строго-настрого запрещая ей рассказывать о своем реальном возрасте. Теперь остается дело лишь за малым — найти дрова с помощью Цао Сюин, купить и замариновать мясо, а затем, после того как иностранные гости вернутся из магазина, где они приобретут зимние вещи — устроить шашлык.

Конечно, эти капиталисты умные, они не будут жрать газировку, когда вокруг бело и холодно, да? Еще как будут, потому что я и глинтвейн умудрился организовать, но мало. Но после него газировка пошла хорошо. Посидели замечательно, познакомились, у многих ребят наконец расслабились кольца ануса, ну, до приличной степени.

Секрет неосапа Виктора? Злостное и обширное применение специального прибора под названием «Палатенцо». Это же буржуи, их хлебом не корми, дай пообщаться со знаменитостью. Никакого такта. Зато получилось их убедить, что жить тут можно, а бояться, в принципе, нечего. Здесь вам не тут, как говорится, здесь неосапиантов жопой жуй, относительно, конечно, так что никому вы особо-то и не нужны.

Что меня неприятно поразило, так это как эти парни и девушки пялились что на Викусика, что на нескольких других жильцов Коморской, решивших прогуляться по парку. Парочка наводящих вопросов наиболее пьяному и расслабленному, оказавшемуся немцем, результировали крайне неприятными ответами — в Европе неосапианты, слишком сильно отличающиеся от нормального человека… пропадают. И вопросов «куда» задавать не принято. Некультурно это, понимаете? Пропали — значит надо. Может у них сезонная миграция, у мутантов этих. А назад не возвращаются, потому что им где-то там понравилось.

Сволочи.

Вторым, что меня тоже покоробило, были вопросы, заданные буквально каждым поддатым гостем. Иностранцы хотели знать о способностях, причем, в первую очередь, не о моих, Кладышевой или Юльки, а о своем тесном спонтанном коллективе. Когда я спросил, зачем им это нужно, то с полным недоумения взглядом получил ответ, что они иначе не могут понять «кто-есть-кто». То есть, у кого способности мощнее и эффектнее, тот и обладает большим авторитетом. Это я уже из намеков и глубокомысленного мычания понял.

Дебилы.

Нет, я вовсе не укушенный в мозг коммунизмом православный комсомолец, отнюдь, но оценивать человека по его сверхспособностям? Смысл имеет в каком-нибудь племени уга-чака, где барин тот, кто может убить слона, а затем всех накормить. Но если слона оставить в покое? Смысл выстраивать социальную иерархию, не имея шансов применять эти способности? Всё равно, что большую часть жизни проходить с автоматом. Самураи, правда, говорят, что меч нужно носить с собой, даже если он пригодится всего один раз в жизни, но вы в самом деле будете слушать мужика в халате с длинным рыбным ножом на поясе?

Знакомство с призраками, на фоне иностранцев, выдалось без особых разочарований. Этим полупрозрачным людям было на меня категорически насрать. Юлька? Она всего несколько лет как трансформировалась, а остальные были куда старше, вытеснив свои воспоминания о эмоциях прорвой выученных за бессонную жизнь знаний. Так что меня просто заметили, не более. И эти люди в моей охране… точнее, в силовой поддержке, да.

Далее, будучи плотно на домашнем режиме, я налёг на тренировки. Неторопливо и регулярно извергал в ванну несколько литров слизи, стараясь менять по ходу дела её качества и свойства прямо в потоке, затем, превращаясь в туман, гулял туда-сюда по этажу под потолком, старательно экспериментируя с формой и её контролем. Лучше всего получалось уплотниться, когда заворачивал себя вращающейся спиралью… правда, это сильно выматывало.

Кроме этих довольно приятных и продуктивных вещей, были определенного рода огорчения, связанные с тем, что с Коморской мне выхода пока не было. Подобное затворничество в первую очередь поднимало пищевой вопрос, решение которого базировалось на окружающих, а с ними у меня были проблемы. То есть, кого просить? Юльку? Не смешно, она и не утащит многое. Викусика? Во-первых, ей не продадут ни алкоголя, ни сигарет, а во-вторых, наша трехметровая девочка большую часть пищи насущной получает из грузовика, раз в неделю заезжающего с пайками к «Жасминной тени». Присовокупиться к этому источнику благ Вите не судьба, он не калека.

Что остается? Правильно. «Когти». Ну то есть да, они прямо тапки теряют, как желают регулярно помогать мне с закупками всего прочего, в том числе и хлеба (а он черствеет!). Нет, конечно. Даже наоборот, мне несколько раз звонили, чтобы угрюмо и нецензурно поинтересоваться — мол, какого-такого полового органа некий половой орган по имени Витя настолько ополовоорганился, что решил послать на половой орган некий тесный и дружелюбный коллектив, стремящийся динамично развиться сам и динамично развить Витю? В ответ пришлось выражаться приблизительно в том же ключе — мол, них*я, ведутся профилактические работы, оставайтесь на линии, ваше мнение очень важно для нас.

Жратвы мне это, разумеется, не прибавило. Пришлось переходить к плану «Г». Он на самом деле был очень плохим, потому что заключался в подключении к вопросу таких товарищей как Расстогов и Салиновский. Которые, хочу напомнить, были хоть и необыкновенными, но русскими студентами.

Так что ответом был мне блеск зубов и глаз двух голодных шакалов. Одного, изо всех сил старающегося набрать массу, и другого, у которого девушка, вот несчастье, жила с ним в одном здании.

— Ну конечно мы тебе поможем, Витя!

— В чем вопрос!

— Ты только список напиши!

— Мы мигом!

Ощутив, как горло сжимается невидимой жабой, я нашёл тогда в себе силы пробурчать:

— Первым делом безмен мне купите, засранцы… И учтите, у меня есть Кладышева. И я не побоюсь ей воспользоваться!

Надо ли говорить, что испуганный шакал всё равно остается голодным, а страх, в отличие от желания пожрать, проходит сам по себе?

Глава 15

Мартовские кошки

— Изотов, вот в кого ты такая нудная и упрямая сволочь? — задумчиво спросил меня из-за двери девичий голос, — Что за дискриминация по внешнему виду, а, козёл ты мрачноглазый?

— Мне дороги мои убеждения! — почти гордо ответил я, стараясь особо не шевелиться. Тут было тесно и слегка тухло, а еще множество швабр, тряпок, чистящих средств и прочего, что обычно требуется общежитию для поддержания чистоты и порядка.

— Какие убеждения, гад?! — взвизгнула Вероника, пиная ногой разделяющую нас дверь, — Я взрослая!!

— Ладно, не убеждения, — съехал назад я, пытаясь разглядеть вентиляционное отверстие, через которое можно свалить из западни, — Просто зона комфорта. Ты ж психолог, должна понимать, что для растущего человека, для его гармоничного развития, определенный душевный комфорт весьма важен.

— Да откуда ты, шкет кийский…, — выдала Кладышева повышенное знание о моей молодости вместе с очередным пинком по двери, — … вообще такие слова знаешь?!

— Читал много, — не оставлял я попыток найти выход, — И запоминаю хорошо.

— Сволочь ты, — грустно поведали мне из-за двери, — Гад, козёл и придурок. Скользкий ты говнюк, Изотов…

— Не был бы скользким, ты бы меня трахнула, — очень даже резонно ответил я, — Думаю, ты так много кого трахнула.

Выход не находился.

— Мне, вообще-то, 36 лет, дебил!! — дверь снова пнули и на этот раз сильнее, — Я просто так выгляжу!!

— Нет, — призвал на помощь логику и науку я, — Тебе, Вероника, нифига не 36! Тебе всего лет, ну… 14, наверное, может 15. Организм, химия мозга, гормоны. Ты просто справляешь год от года свои пятнадцать лет! Так что не надо мне тут!

Блин. Вот что делать? Баба Цао мне хорошее внушение оформила — мол, если буду в «Жасминной тени» брызгать своими выделениями, то у нас появится на замену Салиновскому новый вечный дежурный. А такого мне не надо!

— Открывай, подлый трус! — после недолго молчания почти жалобно потребовала эта бешеная брюнетка, — С тебя не убудет!

— Фиг там был! Не был педофилом и не буду!

— Нет, ну это *издец какой-то! — пожаловалась высшим силам Кладышева, судя по всему, ушлепывая по своим делам. Я не верил, продолжая оставаться в затхлом и темном царстве гигиены. Меня не проведешь.

Вот чего она ко мне приклеилась? Неизвестно. Ничем особенным я не выделяюсь, но мелкая брюнетка раз за разом упорно пытается устроить нам большой и страстный секс. И ладно бы у нее были те же задачи, что у Янлинь, которая нацелена вот этим вот бесконечным трахом устроить себе психическую защиту от людей, чтобы не привыкать к ним в своей бесконечной жизни. Нееет, господа товарищи слушатели, зрители и нюхатели, отнюдь. Кладышева обожает эпатировать, смущать и вообще эксплуатировать свой образ порнодевочки, но, чтобы прямо зажимать остальных жильцов «Жасминной тени», как зажимает меня? Неа. Ни в одном глазу. Даже сама Янлинь живет плюс-минус спокойно после их «знакомства» …

Это «жжж» неспроста.

Аккуратно выглянув из своего убежища (не в щелку, конечно, я в туман превращался!) и убедившись, что горизонт чист, я, вновь одевшись, аккуратно побежал на выход. На проходной меня дожидалось несколько новых аудиокассет, жесткий диск, новая звуковая карта, а также несколько книг по «G.R.I.nd», наиболее перспективному сейчас языку программирования. Подгон был от Алексея-Колдуна, которому я сосватал такой же плеер, как у меня, ну и напряг заодно закупить разного.

Зря я так часто оглядывался в поисках коварной Кладышевой, пробираясь к выходу, потому что, щелкая жвалами назад, я не смотрел клювом вперед. А поднимающаяся по лестнице особа своё жало тоже прямо не держала. В итоге встретились два одиночества в шаткий момент своих жизней…

— Ик! — сказала Сидорова, мертвой хваткой вцепляясь мне за грудки и неудержимо валясь назад. Или сначала валясь, а потом вцепляясь?

— Ёпт! — выдохнул я, соответственно уносимый тезкой Палатенца в свободный, хоть и короткий полёт.

Ну как мог в такой ситуации Витя не сыграть в джентльмена и не развернуться в полёте так, чтобы самому приземлиться спиной на землю, а даму, значит, уберечь на своей мужественной груди? Как говорится, «свежо питание, но серится с трудом» … Ой, не так. «Благими намерениями вымощена дорога в ад» — более точно. Нет, маневр удался, вопросов нет, но госпожа Сидорова от удара об землю со всей дури вмазалась лбом в мой, от чего изволила потерять сознание. Я-то в маске, она ж из титана…

Дзынь! Брык!

Твою ж ма…

Пришлось поднимать дивчину на руки и идти с повинной к бабе Цао, которая, вот удивительно, была совсем не рада такому «подарку». Вяло погавкавшись с диагностирующей беспамятную пирокинетичку китаянкой на тему «под ноги смотреть надо!», я вновь пошёл на выход, уже искренне надеясь, что на сегодня с бешеными девицами окончательно покончено. Ага, щщас.

У крыльца стояла согнувшаяся в две погибели Викусик, тщательно осматривающая то место, куда пять минут назад сверзились мы с Сидоровой. Казалось бы, ну и что? Она у нас девочка хорошая, добрая, а главное — совершенно беспроблемная. Ну и что, что она загораживает проход? Стоит только кашлянуть, как Викусик обязательно подвинется, поздоровается, спросит «как дела» и улыбнется. Отличная она девочка, прямо как Вадим, только Викусик. Однако, хорошие девочки, на мой взгляд, не держат подмышкой пребывающих в полнейшем шоке немецких овчарок…

Интригующе.

— Кхм, Викусик, — спросил с крыльца я, стараясь не смотреть в умоляющие глаза собакена, — Привет. Ты чего это тут?

— Витя? Привет, Витя…, — рассеянно отреагировала девочка, продолжая сверлить взглядом заснеженную землю, — Я мышку ищу…

— Мышку? — с сомнением уточнил я.

— Или кошку, — покладисто уточнил трехметровая девочка, не отрывая взгляда от земли.

— Может, собачку? — участливо спросил я, не выдержав взгляда четырехлапого, который, как меня завидев, так и не отрывал просящего взгляда от моих глаз.

— Нет, собачку я уже нашла…, — пробурчала девочка, делая атмосферу какой-то тревожной. Пес это тоже почувствовал и, кажется, начал прощаться с этой жизнью.

— Викусик…, — тихим, нежным и проникновенным тоном спросил я, — А зачем тебе собачка?

Сосредоточенно ищущая девочка, запинаясь и сбиваясь, поведала мне, что тут произошла трагедия и есть жертвы. А именно: только что выйдя из дому подышать свежим воздухом, Викусик обнаружила, как возле нашего крыльца увлеченно копошит носом снег вот этот собак, который у неё подмышкой. Подойдя поближе, добрая девочка увидела СЛЕДЫ КРОВИ на снегу, которые и заинтересовали пса. Справедливо предположив, что овчарка кого-то укусила, но тому удалось вырваться, Викусик нейтрализовала хищника, а теперь разыскивает его жертву, чтобы оказать той помощь и психологическую поддержку…

— А, — понял я, — Так это Сидорова рожу о мою маску в падении расквасила, нету тут кошечек и мышек.

— Понятно-понятно, — пробурчала девочка, продолжая поиски.

Через секунд десять до неё таки добралась нужная информация. Девочка с собачкой неторопливо выпрямилась, а затем, поправив прижавшую уши овчарку, переспросила. Я охотно ответил, искренне наслаждаясь ситуацией, в которой оказался не при делах. Викусик начала смущаться, но этот процессу помешал растерянный мужской вопль, зовущий некоего «Тигра». В парке стоял парень лет 20 с поводком и намордником в руках.

— Тигр? — с большим сомнением я посмотрел на пса. Тот пустил слезу.

— Ой! — неожиданно включилась Викусик и заспешила по направлению к парню. Я, во избежание, потрусил за девушкой, пытаясь предугадать развитие событий.

Само собой, не вышло.

Ну то, что хорошая девочка Викусик просто-напросто отдаст собаку парню — это было очень предсказуемо, ничего не скажешь. Вынула из подмышки, протянула хозяину, тот взял… Ну а потом овчарка наотрез отказалась покидать шею хозяина, обняв его лапами и положив голову ему на макушку! Еще бы, бедное животное поседело уже и из-за чего? Из-за проявленного любопытства! Конечно, оно вцепилось в шею хозяина как в спасительный круг!

— Так, пойдем отсюда, — потянул я девочку от вертящегося на месте парня и его собаки, — Им надо побыть вдвоем.

Так ему, в общем-то, и надо. Назвать собаку Тигром, надо же.

Уделив немного времени растерянной девочке-подростку, я продолжил свою долгую и трудную дорогу до проходной. Слегка ошеломлял факт, что я ради двухминутной прогулки вышел из дому почти три часа назад… но с этим можно было только смириться.

У проходной, под злые и нерешительные крики пулеметчика на дежурстве, Смолова остервенело *издила букетом Расстогина. Рыжий, наклонив голову как бычок, водил перед собой вслепую руками как Кашпировский, которого, к счастью, в этом мире не было, а Дашка, вся такая растрепанная, красная и злая, мудохала парня остатками букета. Причем не просто так, это даже такой дуб в романтике как я понял бы, а на глазах у небольшой кучки меркантильных злорадствующих гарпий, которые в основное время по какой-то ошибке числились проживающими в нашем общежитии девушками. И у этой кучки зловредных девиц на морде лиц было выражение торжества и злорадства.

Я сразу понял, что происходит. Так мудохают в трех случаях: в случае измены, в случае дико серьезного косяка и, если джентльмен даму опозорил. Учитывая, что еще вчера они курлыкали, возникает вопрос — ну какие серьезные косяки могут быть у студентов? Правильно, никаких. Измена тоже исключается, потому что у рыжих хоть души и нет, но и ресурсы небезграничные, от чего Димон наших энергичных «чистых» давно и прочно ссыт (особенно на фоне Салиновского, не умеющего держать язык за зубами). Теперь мы видим стаю наблюдающих лахудр, видим Расстогина, видим бешеную Смолову.

Вывод прост: парень всего-навсего поджидал свою девушку у проходной с цветами, чем и спалил всю глубину глубин их отношений перед женской фракцией «Жасминной тени». Нет, наша общага та еще деревня, но тут нужно понимать, что между потрахушками и вечерним последним бутербродом, что, в принципе, дело-то житейское, и БУКЕТОМ — дистанция опупеть какая. Как Марианская впадина.

То есть, проще говоря, Дима спалился перед серпентарием, чем поставил под угрозу Дашкино бытиё. За что сейчас отлучался от тела, от души, от любви и от, конечно же, лишних трат на Смолову, чему был рад меркантильный я.

— Где моё? — поинтересовался я у мужика с пулеметом, явно расстроенного происходящим у его места несения службы.

— Слышь, уйми их! — последовала обоснованная, в принципе, просьба.

— Ты бы мне переданное отдал, да я бы пошёл? — последовала реакция не желающего влипать в чужие отношения меня.

— Приходите позже, сейчас несущий вахту военнослужащий Советского Союза слегка занят творящимися беспорядками, — уклончиво и слегка грубо поведал мне боевой вахтёр.

Занят он особо не был, зато был на нервах, чему было простое объяснение: это с моей точки зрения одна некрасивая дура хлестала уже почти кончившимся веником другого дурака, а вот с точки зрения адекватного человека — тут буйствовали неосапианты. И пулемет, бронежилет, а, может быть, даже броневик, всё это могло оказаться категорически недостаточным! Поэтому слышь ты, умник… помоги!

Следующим предложением я целиком и полностью удовлетворил служивого, и тот, нырнув в каморку, появился оттуда с моим пакетом, который я и взял в левую руку. А в правую я взял Дмитрия Расстогина, тут же принявшись с ним отступать в сторону общежития, где в наличии была Цао Сюин, за которой вполне можно было спрятаться. В целом, на этот моменте история могла бы кончиться, но, как я неоднократно упоминал, Смолова Дарья была удивительно некрасивой для неосапиантки. И поэтому упускать исконно женского права «я не договорила!!» она не стала, погнавшись за мной с тем же ободранным веником!

Смех трёх гиен, раздававшийся нам вслед, ситуацию не украсил, но прозвучал удивительно органично для всей этой трагикомедии.

Дашка, и так будучи запыхавшейся, быстро поняла, что догнать меня не сможет, от чего и начала орать вслед нашей уходящей под крыло хмурой бабы Цао двойке разные обидные вещи. В основном Расстогину. И наорала, в целом, кроме обычных «придурков», «тормозов» и «идиотов» такую страшную вещь как «мы расстаемся!». Чем и перевела мою нетяжелую ношу в разряд брошенных мужиков.

И теперь секите фишку — а кто это у нас тут есть? А кто это не может бросить брошенного товарища на произвол судьбы? А кому теперь придётся выслушивать сопли и слезы рыжего балбеса?

Правильно. Вите.

Нет, для меня, конечно, вся эта ситуация смех и грех, да и вообще на половом органе вращал все эти мелочи, но вокруг-то молодые люди! Они в отношениях-то раза четыре от силы бывали! Для них это все трагедия!

Да и мужская солидарность — одна из немногих вещей, которые с возрастом не отмирают.

В общем, пришлось побыть жилеткой, а когда Димон усосал извлеченную из заначки бутылку водки — то даже проникнуться искренним сочувствием к рыжему. Для меня это при известных фактах было бы практически невозможно, но горюющий Ромео не держал долго камень запазухой, а вывалил основную причину своей скорби — у Дашки нашей, как оказалось, есть большой и красивый талант. При всех своих неказистых внешних данных и тяжелом характере, Смолова, как оказалось, была чрезвычайно легка… на оргазм. Буквально потыкай пальцем и всё, ей уже конь чаю несет.

Кто скажет, что это ерунда — кидайте в него камни. Брешет, сволочь.

В общем, кроме этого, ничего интересного не было, просто мне пришлось два часа сидеть и блеять о том, какие у рыжего годы, что он себе еще найдет, что в море полно рыбы, что привет Паша, нет, я не пил твою водку, только он её пил, всё, давайте, я пошёл.

Два часа в минус.

Технически, мне оставалось пройти один коридор, вызвать лифт, спуститься на два этажа ниже, зайти к себе домой и выдохнуть. Практически? У лифта меня поджидала Цао Янлинь, которая без лишних слов полезла целоваться и лапать меня за разные места, попутно заталкивая в лифт.

Здесь стоит отметить, что я к ней до этого момента не лез и ничем ни на что не намекал, даже учитывая, что уже «последних раз» у нас было аж два. Так сказать, уважал решение девушки изо всех сил, несмотря на воздержание и личные соблазны. Однако, если тебе, особенно после такого дня, всё само идёт в руки, то надо быть последним дебилом, чтобы сопротивляться. Так что я поддался! Еще как поддался!

Дело едва не дошло до греха в самой кабинке лифта, но мы как-то умудрились удержаться, поднявшись на первый этаж, где до квартиры Янлинь оставалось сделать лишь полтора десятка шагов. Стоит ли говорить, что я уже был не в том состоянии, чтобы считать шаги? Наверное, стоит, потому что дальше случилось нечто неожиданное — поддавшись на нетерпеливые, страстные и такие знакомые пихания китайскими руками, я оказался в комнате, куда, по всем канонам, должна была запрыгнуть сама юная китаянка, причем, не побоюсь этой инсинуации — прямо на меня. А потом, ну… да. Интим. Много и разного.

Однако, на этот раз, запихав меня в комнату, тяжело дышащая Цао-младшая, сверкая безумными глазами… взяла и захлопнула дверь, закрывая ее перед моим носом!!

Я часто что-то в этой жизни (да и в прошлой) не понимал, но так не понимать, как следующие пять секунд после этого жеста — я никогда не понимал!

— Виииииитенькаааа… , — ласково пропели тогда у меня за спиной, от чего я, находясь в состоянии повышенного нервного и полового возбуждения, аж развернулся на месте в прыжке.

Картина, представшая моим глазам, была тревожной. Ничего такого в самой этой квартире не было, просто она оказалась принадлежащей не Янлинь, а, скорее всего, откровенно пустующей. Слишком все было шаблонно и стандартно, от простыней, до покрывал, разве что какие-то пухлые белые мешки, стоящие вдоль одной из стен, выбивались из картины. Зато здесь присутствовала Вероника Кладышева во всей своей похабной красоте!

Черные чулки, юбочка-пояс, топорщащаяся в разные стороны, едва не демонстрирующая трусы (с высоты моего роста!), топик «одно название». Причем, от чего меня и до этого жутко таращило, шмотки-то эти все далеко не советского производства. И не китайского! До такой стадии изврата сейчас дошла только одна страна, прародительница как раз всего этого непотребства, а значит, чтобы доставать все эти наряды, Веронике требовалось нехило тратиться и напрягаться!

— Таааак…, — промычал я, озираясь в поисках выхода. Особо-то не обеспокоился, конечно, ну я же, блин, могу в туман превратиться. Или слизью её обляпать так, что по полу ползать будет на одном месте часа два. Конечно, обидно немного за такую засаду, а это именно засада, но, с другой стороны, мог бы давно уже догадаться — Янлинь над собой работает, чтобы перестать привязываться к смертным! А призраки и «чистые» — они бессмертны!

Меркантильная китаянка! … или самоотверженная, ей же пришлось себя ломать ради этой заманухи, сама же на пределе была, зараза!

— Вить… а, Вить? — вкрадчиво улыбалась медленно подступающая Вероника, скинув одну бретельку топика с плеча, — А давай по-хорошему?

— Нет! — опасливо хрюкнул я, — Не подходи!

Возбуждение, как назло, вовсе не собиралось проходить. Март на дворе, а у меня последний раз на Новый Год было! Ну, если не считать рукопашного боя, но оно и не считается!

— Не подходи, говорю! — предупредил я порнодевочку, показывая ей заблестевшие от очень скользкой слизи ладони, — Два часа по полу ползать будешь!

— Витя…, — томно прошептала карманная мерзавка, делая еще шажок вперед, — Не надо. Видишь мешочки? В них адсорбент. Видишь его слой на полу? Он не вредный, но если начнешь жижей капать… ой как мы с тобой измаааажемся… Не надо, милый…

Адсорбент! Это как же она подготовилась-то!? Зачем?!!

— Яаааа… в туман превращусь!

— И сколько ты в нем пробудешь, лапонька? — ласково улыбнулась безумная психиатрица, — Помещение небольшое, а я такая хрупкая… Неужели ты меня в свой туман затянешь?

Твою же налево. Нет, не затяну. Одно дело принципы, другое — уголовка на ровном месте. Не мне свистеть о домогательствах такого уровня после того, как комсорга облапал. Да что такое творится, товарищи! Что за засада?!!

— Да что ты ко мне привязалась-то! — взвыл я почти в непритворном отчаянии, оглядываясь затравленно по сторонам.

Конечно, существуй какие-нибудь отдельные слушатели внутри моего выдающегося ума, из тех, конечно, к которым я постоянно обращаюсь, они б уже давно стояли с ладонью у лица и с охрипшими глотками, уставшими орать «да выдери ты ее, дебил! Это сорокалетняя баба!! Хватит тут дурью маяться!». Будут они при этой ой как не правы.

Принципы — это такая штука, которая под градусом может пропасть совсем и полностью, а вот установки — дело совершенно иного порядка! Мои установки, выведенные еще в прошлой жизни, были категоричны, просты и чрезвычайно полезны, не дав мне по молодости и пьяни встрять во множество крайне невкусных историй! Поэтому: до 18 лет — нельзя. После — можно, нужно, полезно. С кем угодно, как угодно, куда угодно, пока это по доброй воле и в этом участвуют мальчики и девочки без гендерно-ориентированных нарушений. И что вот этой вот девочке сорокет — меня, уважаемая, но несуществующая публика, совершенно не колышет!

— А может я и привязалась потому, что ты так сопротивляешься, Витенька…, — подкрабывалась ко мне наглая малявка, спуская уже вторую бретельку со своего намека на насисьник, — Может, меня это цепляет, а? Возбуждает… Заводит…

Черт. Что делать? Я же сейчас, после Янлинь, могу своим хером «Подмосковные вечера» по батарее настучать! Конечно, я не причиню вреда этой… мелюзге, но я не хочу сдаваться! А если она до меня дотронется, ну… как бы всё, приехали. Не железный я ни разу!

— Тебе как нравится? — Вероника, закончив с топиком на очень рискованной ноте, начала теребить свою пародию на юбку, подойдя уже почти вплотную, — Как хочется? … ну, скажи? Лежа? Стоя? Хочешь, я тебе на коленки сяду? А может, по-собачьи?

А?! Что?! По-собачьи?!

Вот я дурак! Овчарка!

Когда я рванул к Кладышевой, у нее на короткий миг в глазах вспыхнул триумф… моментально сменившийся ну очень разочарованным воплем, потому как ей, подхваченной мной рукой под пузо, внезапно увиделась закрытая дверь и, как бы, всё. Поплотнее упихав всё это добро под левую подмышку, я… выдохнул, стирая со лба крупные капли пота. А ведь у неё всё могло получиться. На волоске прошел.

— Вить, ты чего?! — возилась теплым голым пузом у меня в руке совершенно, полностью, категорически безобидная психиатричка, — Вить?!! Поставь меня!! Отпусти! Ты чего?!

— Щас по жопе дам, — дрожащим голосом пообещал я, выдыхая как целое стадо бобров, — Всё, приехали. Кина не будет. Сейчас ключик будем искать. Ты же по любому тут себе один припрятала…

— Витяяяяяя!!!

Тогда я был бы очень рад с триумфом уйти, оставляя за собой в коридоре беспомощно возящуюся в слизи нимфоманку, но за весь этот день выгорел так, что просто тупо волокся в направлении к лифту, бормоча как зомби о том, что сегодня передерну так, как не передергивал никогда. Нет, ну вымотался морально вообще в ноль. А сейчас, когда гормоны пошли на спад, уже просто хочется упасть на стул, курить и пить чай. Устааааал.

— Виктор, — сказала мне висящая у только что открытой мной двери Палатенцо, — Мы идём на свидание. Прямо сейчас.

Глава 16

Теория невероятности

Никогда не любил свидания. Они, на мой взгляд, абсурдны. Что ни говори, но мужчины и женщины из разных ментальных миров, у них обычно общих интересов кот наплакал, поэтому свидания мне всегда виделись эдакой прелюдией, в которой парочка принюхивается друг к другу, меняя первичную симпатию на вторичную и слегка более осознанную. Точнее, меняет женщина. Мужик как хотел трахнуть, так и продолжает. А вот потом, если ему понравилось, а еще пуще если его накормили, он думает: «какая прикольная женщина, надо бы себе оставить». Ну, в смысле взрослый, да? Мало ли что там у молодежи в голове.

Но, как говорится, понимать или не понимать — это чисто твои проблемы, а поступать надо так, как принято. Так что будь любезен, засунь своё непонимание куда поглубже, если не хочешь потерять возможность засунуть нечто другое. Лицемерие правит этим миром, уважаемая публика.

В общем, как бы мне не хотелось помереть на месте или хотя бы упасть спать, я всё-таки выскребся вслед за Палатенцом в парк, где она и решила устроить нам… свидание. Относительно утешало то, что меня стимулировали фразой «нам надо поговорить». Обычно ты её слышишь от женщины, которая себе что-то надумала до такой степени, что приобрела в этом уверенность, но тут-то особый случай. Юлька, как ни крути, пока еще на стороне логики.

Парк, полный подтаявшего снега и, наверняка, какашек некоего Тигра (а может быть уже и его хозяина), приближался, я шёл, дыша свежим воздухом, а рядом летела, слегка светясь, Юлька. На душе у меня почему-то возникло умиротворение. Наверное, потому что в отличие от всех женщин, с которыми меня сегодня свела судьба, от Окалины-младшей пакостей можно было не ожидать.

Странно говорить подобное по отношению к существу, которое совсем недавно гонялось за мной по этому же парку в надежде грохнуть, но судьба штука переменчивая. Сегодня ты, а завтра тебя. Хотя да, сегодня, почему-то, все и меня. Черный день, наверное.

— Так о чем…, — протянул я, пытаясь выпасть из лирики в более конкретный душевный настрой.

— Поздно, — внезапно и резко сказала Юлька, разворачиваясь влево. Проследив за её взглядом, я увидел, как из глубины парка, прямо по лужам и мокрому снегу, к нам спешат люди.

Много, десятка два. Вооруженные. В форме специальных военных сил Союза Советских Социалистических Республик. Почти у всех в руках были автоматы, направленные на меня.

Это что еще?

Впрочем, напрячься из-за подбегающих в вечерней тишине парней не вышло, так как напрягла в первую очередь сама Юлия свет Игоревна, разведя по сторонам руки и пропустив между ними очень солидный разряд. Ну, из тех, которыми можно убить некрупного слона или отпугнуть главного бухгалтера любого предприятия, напившуюся на корпоративе. Я даже не знал, что она так умеет, а, судя по всему, Юлец умела и покруче. Во всяком случае, набегающие товарищи намек от неуязвимого, но смертельно опасного «призрака» поняли влёт — тут же опустили автоматы пониже, а морды сделали попроще. Я, между делом, тихо щелкнул запястным тумблером КАПНИМ-а, отключая ограничитель.

— Всем тихо! — глухо крикнул один запыхавшийся мужчина из пришедших к нам в парковой ночи людей, — Мы из ГСБ КСИ! Подполковник Зелин! Официальная миссия! Юлия Игоревна, погасите способность!

— Не вижу к этому предпосылок, — ровно ответила «призрак», — Я выполняю приказ майора Окалины по защите…

— Изотова мы забираем и переводим! — перебил её этот Зелин, — Майор Окалина временно лишена полномочий и находится под следствием! У меня ордер от комитета!

Я, вообще, парень добрый и послушный. В меру. Не чуждый компромиссов, вдумчивый и согласный сотрудничать. Но в такие волшебные вечера вышедшему из сумрака х*ю мне очень захотелось сказать:

— Кого это ты забрать собрался, говноед?!!

Говорил я это мужику уже нос к носу, исполнив нехитрый трюк в виде двух быстрых переходов. Превратиться в туман, тут же начав движение, а затем сконденсироваться точно перед человеком таким образом, чтобы его туловище перекрыло возможные траектории пуль от сопровождения. Для большего эпатажа я еще за горло его аккуратно взял, чтобы человека не шатало под ветром жизненных невзгод. А то видно же, устал он по парковским говнам ко мне сюда бежать, вон дыхание неровное, жилка бьется…

— Мне повторить вопрос?! — встряхнул я онемевшего типа.

— Ты меня не расслышал, лейте-нант? — мужик оказался не робкого десятка настолько, что даже не потянулся к кобуре, вместо этого предпочтя злобно выкатить на меня шары и зашипеть, — Под расстрельную статью захотел?!

— Товарищ Окалина! — грубым голосом в то же время окликнул Юльку другой, — Как это понимать?!

— Виктор, отпусти подполковника Зелина. И отойди ко мне, — попросила за моей спиной Палатенцо, — Я хочу убедиться, что у них есть полномочия. Если найду их недостаточно убедительными, то уничтожу всех здесь присутствующих. Кроме тебя, конечно.

— У вас нет таких прав! — каркнул, бешено вытаращив глаза, отпущенный мной Зелин, даже не заметивший моего жеста доброй воли, — Юлия Игоревна!

— У меня есть возможности. И опустите оружие, — равнодушно бросила призрак, заставляя людей себя чувствовать максимально неуютным образом, — Виктор?

Я неторопливо зашагал задом к Юльке, а она также неторопливо двинулась вперед. Одно из преимуществ русского человека, а в моем случае аж дважды русского — мы спокойно себя чувствуем в ситуации гарантированного ядерного поражения в случае эскалации конфликта. Ну и, в принципе, для меня ничего в ситуации не поменялось. Если Окалина-старшая действительно арестована, то сдаваться неведомым «ксюхам» я не буду. Перевод со мной не оговорен, а значит, все катятся нахер!

Протягивая призраку какие-то сложенные вчетверо бумаги, подполковник едва не лопался от злости. Я же тем временем, почти не ощущая бодрящий мартовский ветерок голыми причиндалами, внимательно рассматривал эту группу захвата, а заодно и напряженно думал. Первое — они все схватились за оружие, значит… люди? Это странно. Второе — меня так-то должны защищать восемь призраков, включая и Юльку, но здесь она одна, хотя до общаги рукой подать. А их нет. Никого нет.

— Ордер в наличии, — оповестила Юлия свет Игоревна близлежащее пространство, — Бумаги не поддельные.

— Поможете отконвоировать Изотова до общежития, я вам звонок, Юлия Игоревна, хоть с самой Батраченко организую! И благодарность! — облегчение подполковника можно было черпать половником и обмазывать им больших африканских бегемотов.

Палатенцо задумалась, а у меня кишки скрутило предчувствием чего-то нехорошего. Не то чтобы ей нужна благодарность, у неё их самосвалами, да и…

— Витя, — спустя пару секунд родила Юлька, — Ржа-три!

— Эй! — что-то почуяв, орёт солдат, обращавшийся ранее к ней.

Ну наконец-то!

Вновь взорвавшись облаком тумана, я тут же налетел на Юльку, накрывая глухо взвизгнувшего подполковника и еще нескольких бойцов, а затем полетел дальше, попутно скручиваясь в относительно тугую туманную спираль, в которой сейчас, как кошка в стиральной машине, болталась потерявшая форму призрак. Позади слышались вопли, матюги, даже выстрелы непонятно куда, но мне на это было пофиг.

Изотов Виктор Анатольевич, пребывая в форме Великого Белого Глиста, впервые вырвался на волю, устремляясь в паническое, но продуманное бегство.

Ладно, вру, не паническое. Но мне хотелось, чтобы именно паническое, потому как полёт на низкой высоте крайне напоминал изредка снящиеся яркие сны, в которых ты убегаешь, убегаешь и убегаешь, то внезапно умея прыгать с крыши на крышу, то стелясь по поверхности так, как будто бы у тебя нет ни ног, ни костей… в общем, романтика. Эйфория, свобода! Прости, братан с пулеметом, я тебя напугал!

Когда я последний раз наведывался в Институт утилизации крупного рогатого скота, то это было отнюдь не за тем, чтобы полюбоваться на прибуханную спящую Нину Валерьевну. Скорее, наоборот, она тут была ни при чем. Мой душевный разговор с Окалиной-старшей тогда быстро перерос в разбор полётов, где мне популярно объяснили, что может настать жопа. И настать она может как раз из-за тех людей, которые сумели организовать массовый засыл иностранных наемников-неосапиантов прямиком на территорию Стакомска.

Это была акция, объясняла мне Окалина, очень серьезная акция. Грубая и простая внешне, безусловно, но для того, чтобы отбить меня у похитителей, местным пришлось продемонстрировать систему защиты (или зачистки) станций метро. Вытащить из рукава козырь. Тем не менее, засыл груды пусть элитного, но всё-таки непрофессионального «мяса» для отвлечения внимания от группы профессионалов-загонщиков — это было чрезвычайно мощно. Шансов, что после этого наши не выйдут на след тех, кто это всё заварил — не было. Следовательно, тот кто устроил настолько грубую акцию, обладал ресурсами, но при этом был в отчаянии.

И он обязательно должен был попытаться снова. Майор предполагала два варианта развития событий. В первом случае мой недоброжелатель предполагался резидентом другой страны, а значит, должен был нанять профессионалов-неосапиантов экстра-класса, которых в свободном доступе по миру единицы. Шансы на подобное, учитывая, что улей с шершнями уже пнут и они не успокоятся, пока не натянут глаз на жопу хулигану, были откровенно мизерные. Во втором же случае, организатор должен был быть кем-то из наших. Тогда, потерпев неудачу на прямом захвате и чувствуя раскаленный чугунный хер в мозолистых руках вынюхивающих его спецслужб, этот злогей должен попробовать либо удрать, либо попытаться взять меня в обход Окалины, удалив её под каким-либо предлогом от власти. Хотя бы на сутки.

А затем организовать мой «перевод».

Только я вывернул на пустую четырехполоску, как увидел спешащих навстречу «когтей». Мужики ехали на одном из своих облегченных бронетранспортёров, но явно слегка опаздывали к движу. Поэтому нам предстояло встретиться лоб в лоб. Относительно, конечно, так как водила, видимо от счастья лицезрения здорового белого червяка, пытающегося выглядеть как бешеное сверло, тут же дал по тормозам, пуская здоровенную машину юзом.

Мне ничего не оставалось, как изображать из себя припадочную истерящую кобру, которая хочет в небеса, но прилипла жопой к асфальту, пока воющий как ушибленный по яйцам сатана бронетранспортёр пёр на меня боком наподобие игривого котёнка. И только когда он полностью остановился, я напал, накрывая машину сплошным облаком себя на пару-тройку десятков метров. Потом, конечно, вновь свинтился в ВБГ, да и двинул дальше по свободной улице на максимальной скорости. Юлька бултыхалась где-то внутри и не жужжала.

Броневик остался грустно стоять позади, из верхнего люка у него по пояс высовывался человек и грустно орал нехорошие слова, потрясая своими нерабочими конечностями. Саму машину я качественно покрыл вязким толстым слоем слизи, а асфальт вокруг неё тонким, но чрезвычайно скользким. Вылезти из броневика, не измазавшись в моих подарках… было невозможно. А измазавшись — черта с два удержаться на любой поверхности!

Гравитация, гады! Вот и сидите теперь там, в тепле, безопасности и, конечно, беспомощности. Уделал вас Витя Изотов в чистом поле… по предварительному сговору.

Особо светиться мне было не с руки, поэтому, убравшись с глаз бойцов «Когтя», я налетел на канализационный люк, и, с большим напряжением сил его сковырнув, углубился в говны родного города. То есть, в канализацию. Играть в салочки посередине города, в котором каждый третий неосап обладает энергетической поражающей способностью? Нет, спасибо.

Драпалось мне хорошо и с опытом. Знай себе чеши вперед, да заворачивай по коллекторам в сторону метро. Не нужно лихорадочно смотреть по сторонам, опасаясь какой-нибудь каверзы, так как сторон, в общем-то, и нет.

— Налево, — скомандовала высунувшая из меня голову Юлька, на что я с охотой послушался.

— Направо, прямо пятьдесят метров, теперь сжимайся максимально, нам нужно в эту трубу. Теперь прямо. Через шлюз. Остановись.

Вишу на месте. Призрак коротким злым разрядом разносит массивную распределительную коробку, утопленную в стену. Её почти невозможно было заметить в этой темноте.

— Теперь вниз, вдоль кабелей.

Вот это было долго. Я полностью избавился от слизи, попутно с помощью неё закупорив грязью воздушное пространство за собой, но всё равно, перегон всего моего объёма по длиннющему узкому туннелю с кабелями занял почти два часа. Это было даже забавно — чувствовать себя растянутым на полторы сотни метров и медленно собирающимся в другом месте. Правда, когда моя туманная псевдоплоть целиком оказалась в запыленном зале, полном приземистых дизельных генераторов, я уже чувствовал себя так, как будто разгрузил состав в одно жало.

— Ну хоть свет у нас есть, — устало пробурчал я, косясь на в меру сияющую Юльку, давно и терпеливо ожидающую моей «сборки», — Что дальше?

— Нам нужно глубже, — ответила та, — Гораздо глубже. Идем.

И мы пошли. Под Стакомском расположена огромная сеть бункеров, настоящий подземный город, обладающий площадями, на которым можно расположить несколько десятков тысяч людей и неосапиантов. Жилые и рабочие места, рекреация, фермы… в общем, самый настоящий замкнутый мир. В перспективе. В очень далекой перспективе, что становится всё дальше с каждым днём. Единственное, что есть в наличие — титанически огромный и на 99 процентов пустой бункер-лабиринт, укрепленный способностью какого-то «копухи» так, что сейчас является монолитным и незыблемым сооружением.

— Нам сюда, — поманила меня рукой Юлька после почти часа поспешной ходьбы по ступенькам вниз и по пыли каменных казематов. Под её ЦУ и освещением, я раскопал кучу строительного мусора, под которой оказался плотно набитый рюкзак и теплый камуфляжный костюм. Очень вовремя, так как уже несколько раз подмерзал до такого состояния, что был вынужден переходить в другую форму.

— Мама заначку оставила? — поинтересовался я, отпивая холодный чай с кислинкой из обнаруженного в рюкзаке термоса. Там же обнаружились кроссовки с носками, несколько пищевых рационов и еще два термоса. На пару-тройку дней.

— Да, — кивнула Юлька, — Теперь мне надо сосредоточиться.

Выбравшись в предыдущее помещение, Палатенцо зависла на одном месте, а потом стала между своих ладоней, вытянутых вперед, гонять мощные разряды электричества, настоящие небольшие молнии. Делала она это не просто так, а в определенном ритме. Я наблюдал, молча грызя бисквитик из распотрошенного рациона. Правда, этот же бисквитик пришлось чуть ли не выплюнуть от удивления, когда напротив Юльки начал формироваться полупрозрачный человеческий силуэт.

— Не шевелись, — тут же среагировала на мои звуки Окалина-младшая, — Он очень неустойчивый. Молчи, потревожишь заряженные частицы. Я всё потом расскажу.

Возле неё стоял полупрозрачный, слегка голубоватый, сильно искаженный и определенно себя плохо чувствующий, но старший лейтенант Анатолий Викторович Темеев, правая рука Окалины-старшей. Точнее, его образ, который качало и вело как человека, пребывающего в сильной стадии опьянения или под слоновьей дозой транквилизаторов. Удивительно, но со вторым я угадал, как выяснилось через минуту безмолвного разговора призрака с неосапом.

— У тебя хватит сил нести рюкзак и одежду в форме тумана? — поинтересовалась моя соседка, когда образ Темеева развеялся.

— Напряжно будет, — подумав и взвесив все добро, ответил я, — А что?

— Тогда идём так, по пути поговорим. Бежать предстоит далеко. И да, прежде чем ты спросишь — Анатолий Викторович электроперцептор на примитивном уровне, но с очень большой зоной чувствительности.

Указывая путь, Юля начала рассказывать, что происходит.

Итак, майора и её помощника взяли прямо на рабочем месте. Однако, задержание проводилось с грубейшими нарушениями, тревожную кнопку валькирия прожала сразу, так что у наших противником было всего около десяти минут наедине с ними. Слишком мало времени, чтобы расколоть богатыршу, но вот накачать слабенького неосапа-Темеева — у вредителей вышло. Но без толку. Тем более, что это было ну очень запасной план.

К вопросу, почему по мою душу выслали простых служак, Юля объяснила, что непростые стакомовские «ксюхи» и «госбезы» куда упрямее и въедливее, когда речь идёт о ком-то из своих. Тем более, что речь идёт о подопечном самой Окалины. Противник надеялся на нахрап и скорость, но именно на этом майор его и сделала. Тем не менее…

— …нас еще могут перехватить, — летящая впереди Юлька была серьезна и вдумчива, — Могут задействовать телепортаторов из КПХ для переброса подкреплений по маяку. Чтобы этого не случилось, нам нужно попасть под юрисдикцию Китая, это даст достаточно времени на локализацию предателей.

— Гм, ладно, этот момент я понял, — кивал я, делающий вид, что понял, — А что насчет тебя? Ты же по нашим раскладам, неуязвима? Разве «призрака» можно нейтрализовать?

— Да, конечно, — спокойно отвечала девушка, сворачивающая в новый коридор из тех, что кажутся бесконечными, — «Призраки» же не энергетические, а псевдоматериальные проекции, такие же, как и твоя форма тумана. Просто наша частота, если так можно выразиться, более устойчива к помехам и менее податлива для внешних воздействий. Однако, если бы нас по-настоящему было бы трудно уничтожить — то давно бы уничтожили. Именно поэтому нас и не используют в силовых акциях.

— Эээ…, — завис я, продолжая перебирать ногами.

— Мог бы и догадаться, — почему-то в голосе девушки мне почудилась улыбка, — Я же далеко не всегда была согласна на перенос в тумане, однако, ты легко срываешь меня с места. Правда, навредить мне не можешь, неподходящий тип воздействия. Однако, я сама, перенасытив свою проекцию электричеством, способна легко уничтожить любого «призрака», вступив с ним в плотный контакт.

— Прямо сразу?

— Нет, тут принцип такой же, как и у твоей формы, Витя. Нина Валерьевна предполагает, что нужно уничтожить или исказить больше 80 процентов моей или твоей проекции, чтобы рухнула вся структура сознания. Она предполагает, что у «призраков», тебя и других неосапиантов, способных менять форму на псевдоматериальный аналог, существует определенный пространственный «карман», в котором содержится их разум. Остаточная форма служит лишь якорем. Если же якорь уничтожить, то сознание капсулируется, либо «карман» уничтожается.

…весело!

Коридоры сменялись коридорами и залами, мрачно блестели спрессованные до невероятной твердости стены, пол и потолки. Когда-то, в чьем-то воспаленном мозгу, это должно было стать великолепным городом или бомбоубежищем, но сейчас, без электричества, с какими-то дикими вентиляционными потоками воздуха, то и дело чуть не сдувавшими меня назад, это всё казалось подземельем, полным злых тварей. Мы спускались, спускались и еще раз спускались, Юлька не упускала ни одного момента запутать следы, так что каждый раз, когда появлялась возможность спуститься нечеловеческим, а псевдоматериальным образом, мы тут же её использовали.

Это было необходимо. По словам девушки, погоня не может быть особо масштабной, но то, что она уже есть — сто процентов. По прогнозам майора Окалины, за нами должны двигаться минимум два отряда: конвойный, в составе которой будут виновные в происходящем лица и ударный, в виде оперативной группы «когтей». Причем, двигаться они будут недалеко друг от друга.

— У «когтей» приказ нейтрализовать тебя, — огорошила меня Палатенцо, нарезая круги вокруг, пока я жадно приканчивал початый термос чая, — «Нейтрализовать» — в смысле атаковать на удержание, Витя, не надо кашлять и плеваться. Мама не хочет, чтобы у конвойного отряда был легитимный повод атаковать её людей. Она с ними всю жизнь.

— Могла бы чуть иначе сказать…, — прохрипел я, на что девушка лишь слегка улыбнулась. Фыркнув, я засунул пустой термос в рюкзак, осведомившись, — Что-то еще я знать должен?

— Да, — кивнула девушка, — Нам лучше не привлекать внимания военных Китайской Народной Республики, поэтому мы стараемся уйти как можно глубже. Их реакцию невозможно будет предугадать. Я сменю свой внешний вид на образ Янлинь, а ты… просто старайся не превращаться в туман, если мы наткнемся на кого-нибудь на их территории.

— Понял. Только вот… Юль. А общий план у нас какой?

— Тянем время, ждём, пока освободится мама. Потом она всех убьет, а мы вернемся жить в «Жасминную тень».

— Отличный план, товарищ мама…

Глава 17

Великая тьма

Вчера я еще нежился в теплой постельке, а сегодня уже исследую очередное дно. И на этот раз оно оказалось действительно дном. Самой нижней точкой колоссального бункерного города, представленной в виде бурно текущей подземной реки. Вода была невыносимо холодная, темно было в жопе как у негра, находиться там хотелось менее, чем никак, но набранная за путешествие сюда пыль и грязь, набившиеся в одежду, взывали о срочной стирке.

Пока я бултыхал шмотками в ледяной водичке, Юлька держала очередной сеанс связи с центром, то есть со слегка одуплившимся Темеевым, чувствующим себя вполне сносно в руках профессиональных медиков.

Диспозиция не радовала, хоть и полностью оправдывала планы майора, до сих пор находящейся под заключением. По наши души шли как «когти», так и некий недавно прибывший в город московский отряд, о котором местные не знали ничего. Но уже очень хотели узнать, правда, не знали как. На радиозапросы ушедший за нами в погоню отряд не отвечал, у «когтей» связи не было. В общем, наверху были шок, смятение, трепет и непонимание, что происходит. Стакомские «ксюхи», «копухи» и «гэбисты» сцепились, пытаясь определить, кому, что и куда совать. Кто виноват и что делать.

Осложнялось всё еще и тем, что специалистов по подземному лабиринту Стакомска как бы мало, то есть нет совсем, а карты как-то вообще не панацея, потому что связи там, под землей, нет. Точнее, она есть, но для этого нужны специальные неосапы, которых надо найти, организовать, внедрить в отряд… отряд чего?

— В общем, — резюмировал я, — Разброд, шатания и суета.

— Да, только я не знаю, что делать дальше, — призналась девушка, — Мы под китайской частью Стакомска, в 350 метрах от земной поверхности. Теперь нужно тянуть время, но я не понимаю… как. У нас нет никаких данных о том, кто за нами идёт, в каком количестве, какими способностями обладают преследователи…

— Добро пожаловать в мою жизнь, Юлец! — показал я большой палец призраку, — Одна идейка у меня есть, что нам делать?

— М? — призрак проявила сильнейшую заинтересованность, подлетая ко мне вплотную, — Что?

— Когда-то я услышал чрезвычайно умные, хоть и очень религиозные слова, они запали мне в самое сердце! — стуча зубами, продекламировал я, раскладывая мокрый камуфляж на рюкзаке, — Они много раз меня выручали.

— Это какие же? — не дала мне помолчать призрак, аж заглядывая в лицо. Я с некоторой оторопью отпрянул, хотя на самом деле хотел наоборот. Холодно тут, а я голый.

— «Непрерывно двигайся…», — продекламировал я, вставая с места, — «Ад пожирает праздных».

Майор, я бы тебя сейчас не то, что в щеки, но и в титьки бы расцеловал. Положила, гроза блондинистая, и курево положила, и выпить запихала. Может, и не она сама, но точно по её наводке! Правда, курить на таком холоде… нет, надо сменить дислокацию.

Превратившись в туман, я с наслаждением ощутил, как чувство холода отступает. Выгнув одну из своих псевдоподий, я поглотил Юльку, что-то там бурчащую про то, что религия зло и мракобесие, но в цитате определенно присутствует глубокий смысл, вторым «отростком» с натугой схватил рюкзак, а затем полетел со всем этим добром над руслом безымянной реки, которой в будущем была отведена крайне незавидная роль естественной канализации. Ну как в будущем? В мрачном таком, наверное, в постапокалипсисе.

Думаю, это не про нас.

Подруга дней моих суровых засияла на-полную, превращая Великого Белого Глиста в некоего придонного червяка со светильником в башке. Так лететь было менее напряжно, хотя по сути — впереди был почти полностью заполненный бурлящей водой круглый тоннель, блестящий от влажности. Продвинувшись по нему километра на три, я залетел в одно из технических ответвлений, где и обнаружил работающую лампочку на стене. На внешнем корпусе светильника наросло столько плесени, что свет был еле заметен, а уж обнаружить дверь так вообще… не получилось.

Но у нас была Юлька, а она умеет проходить сквозь препятствия, так что почти сухое помещение, эдакий давно заброшенный пост наблюдения, был нами обнаружен. Аккуратно сломав замок, я проник внутрь, с облегчением захлопывая за собой дверь. Вымотался. Усталость от трансформаций, от перемещения с собой вещей… она была странной. Я мог заниматься физическим или умственным трудом, испытывая лишь упадок настроения, но любая мысль о трансформации встречала сильнейшее внутреннее отторжение.

— Мне нужно отдохнуть, — положив не высохшую одежду на стул, я уселся сверху, поморщившись от ощущений.

— Я осмотрюсь, — решила Палатенцо, тут же улетая и оставляя меня в темноте. Возражать не хотелось.

Неизвестность пугает. Демоны, сидящие под кроватью — полная фигня по сравнению с неосапиантами. Ты понятия не имеешь, чего от них ожидать. Даже самая смешная и нелепая способность может быть применена самым неожиданным образом. Вот тот же старший лейтенант Темеев. Примитивная элекроперцепция. Полная фигня, по сути, разве что можешь определить, куда в городе шарахнула молния. Однако, правильно развитая, она позволяет парню поддерживать внятный контакт с генератором — Юлькой. Сквозь толщу камня, сквозь пространство. Или та же Сидорова? Разожги мы здесь костер побольше, в смысле, совсем побольше, чтобы даже чертям в аду жарко стало — я уверен, что эта жидкосисьтая сумела бы дотянуться до этого огонька и услышать нас.

И как вот удирать от тех, у кого в кармане целая пачка таких козырей? Тем более от «когтей», у которых приказ долбить по мне… Пусть и не на поражение, а на задержание, но хер редьки не слаще совершенно.

Дела…

— Здесь выше есть помещение! — напугала меня до усрачки выскочившая сверху Юлька, — Я заметила там трубы, от которых идёт пар. Наверное, там тепло. И есть освещение.

— Великолепно, — поежился я, чувствуя, как зажевал от испуга жопой половину мокрого камуфла, — Значит, двигаемся выше.

Пришлось вновь трансформироваться и напрягаться, но это того точно стоило. Попав в теплое помещение, я еле успел раскидать по полу одежду, а затем упал на нее как подрубленный, испытывая невероятное желание зачирикать — тут было очень тепло. Восхитительно тепло. Воняло, правда, просто невероятно как, скорее всего вечно влажными и перегнившими китайскими тряпками, в которых зарождались и дохли поколения крыс, мышей, клещей и риэлторов, но мне было уже на-пле-вать.

Умостившейся мне на таз Юльке, внезапно представшей в голом виде, я удивился слабо. Девушка, впрочем, усевшись, приняла задумчивое выражение и, как говорится, ушла в себя. Мне от этого было ни холодно и ни жарко, а отсутствие веса, тепла и запаха не позволяло среагировать мужским инстинктам, так что я, закрыв от греха глаза, принялся отдыхать. Попускало, как говорится. Ни раз и ни два за время этого путешествия во тьму Стакомска я боролся с искушением. Послать Юльку подальше, а самому… принять бой, как бы идиотски это не звучало.

Мы все — чертовы обезьяны, дамы и господа. Уверяю вас, убегать, будучи обычным хомо сапиенсом, куда проще, нежели, когда ты можешь поднять машину и кинуть в неугодное рыло. Наша внутренняя макака жаждет доминировать, втаптывать в грязь, ужасать. Убегать, поджав хвост, ей, не нюхавшей силы противника, дичайше западло.

— С одной стороны, я испытываю смущение, — поделилась со мной сидящая на мне Юлька, — По крайней мере, именно так я интерпретирую эту эмоцию. С другой стороны, я понимаю, что без эмуляции физиологических процессов эта ситуация абсурдна.

— Не понял…? — сонно пробормотал я.

— Для этого я и позвала тебя в парк. Подальше от прослушки, — пояснила мне призрак, — Хотела попросить провести со мной эмуляцию полового акта.

— Совсем не понял?! — оживился я, задирая голову так, чтобы видеть, восседающую у меня прямо на бездыханной пипиське блондинку.

— Моя эмоциональная сфера неполна, ущербна, — поведала мне девушка-призрак, тыча в меня пальцем, — Ты мне небезразличен также, как и мама. Но иначе. Проблема в «небезразличии». Я не могу определить свои эмоции. Нина Валерьевна советует ждать. Ждать и помогать другим призракам понять то, что понимаю я. Ограничивать их. Мне не хочется ждать.

— Думаю, что ты ошибаешься, — подумав, ответил я, прикуривая подсыревшую сигарету, — Этот эксперимент провалится, потому как я, всё-таки, мужчина, так что во время секса транслирую свои, мужские, эмоции и хотелки. А ты девочка. Резонанса не будет.

— Шанс отличен от нуля, — тут же возразила мне Юлька. Я прищурился. Она смотрела на меня с таким честным лицом, что было даже как-то не по себе.

— Так, не говоря уже о том, что тут уж точно не время и не место, давай всё-таки эту тему обкашляем как взрослые люди, — предложил голый я, курящий на полу в китайской влажной вонище, в то время как на мне сидит полупрозрачная девушка, вовсю прижимающаяся своей писькой к моей. Последнее меня особо не трогало по трем причинам — нудело неосапиантское нутро, слегка надорвавшееся тасканием рюкзака, воняло очень уж удушливо… и, главное — я сам, своим умом эту внешнюю часть письки юлькиной проектировал. Это остальное тело надо было лишь изменить, а вот эта деталь была рождена по слову моему!

Ладно, не деталь, оформление.

— Не вижу смысла что-либо обсуждать, — ввергла меня в шок сидящая сверху девица, — Действие вызывает противодействие. Мне одинаково небезразлично твое согласие, твой отказ, твоя попытка уползти или продолжить разговор. На некоторые вещи мне хочется реагировать ударом электричества…

— Так, короче! — запаниковал я, — У тебя дырка есть? Нет! Удовольствие получить можешь? Нет! Так что это будет бесцельным изнасилованием!

— Ты прав, — тут же кивнула эта блондинка, добавив, — Или репетицией.

— Да ты издеваешься! — обреченно взвыл я, чувствуя, что сейчас произойдет нечто, чего бы я точно не хотел в таком месте. Меня либо трахнут током, либо просто трахнут. А так, как у моего цветка зимний период, то возбуждать, скорее всего, тоже будут током! То есть, поимеют дважды!

— Всего лишь помогаю сбросить стресс, — был дан мне внезапный ответ ровным и даже слегка участливым тоном, — С тех пор, как мы спустились под землю, ты ведешь себя нетипично и напряженно. При резком возбуждении нервной системы период отдыха источника сокращается.

Ну офигеть. Помогла называется.

Интерлюдия

В Стакомске все бегут вниз. Это аксиома. Иных путей нет, есть только надежда на выход из огромного каменного лабиринта, мечты о глубоких подземных путях, что проходят под зонами действия ограничителей, о тайных картах на стенах потайных бункеров, демонстрирующих каждый из установленных в Союзе ограничителей. Легенды о складах, полных запасов, о жилых зонах, организованных давным-давно спустившимися вниз местными, вполне лояльно относящимися к визитерам, но при этом достаточно сильными, чтобы отпугнуть кого угодно.

О подземной части Стакомска ходит множество тщательно скрываемых легенд. И их всё больше и больше. Их создают и распускают специально для того, чтобы все всегда бежали вниз. Во тьму, в тишину, в место, где преследователи безбоязненно смогут использовать свои способности, чтобы изловить беглецов. Или уничтожить.

А что? Удобно же. Можно даже сказать, подобный лабиринт-ловушка жизненно необходим для Стакомска… пока что.

Настоящей же редкостью в этих темных подземельях было присутствие обычных людей.

Сплюнув, Колдун закончил отливать на стену, а затем, застегнувшись и поправив разгрузку, вернулся к своей группе, в которой и состояли эти самые «простые люди» в виде двух пятидесятилетних мужчин. Оба, кстати, выглядели куда старше из-за явных следов недосыпа и нервной жизни, да и выглядели в городском камуфляже как два перепивших охотника, потерявшиеся в тайге. Однако, правили всем балетом именно они. Пришлые московские бойцы слушались этих двух типов как родную маму.

— Продолжаем движение, — коротко кивнул Колдун двум крайне опасным на вид женщинам, не отходящим от «начальства» ни на шаг.

— Вы знаете, куда идти? — хрипло и нервно спросил один из москвичей, — Мы уже три часа спускаемся…

— Знаю. Тут один нормальный спуск вниз. По нему все группы пойдут. Точнее, уже идут, — поправился Алексей, делая отряду отмашку выдвигаться.

Прости, Симулянт, но тебе жопа. Может, временная, может, как пойдет. Эти два престарелых утырка откуда-то вытащили почти полсотни людей, снаряженных, и, сука, с припасами как на рейд. Большинство не неогены, а нормальные, зато упакованы очень плотно. Подготовка прямо хорошая, Колдун смотрел. Свои люди причем, спецура или десантура, никого младше 20-22-ух нет, уверенные, спокойные. Нарисовались так внезапно, что «когти» чуть огонь не открыли. А теперь сами по дулами ходят. У своих.

Будь он помоложе, то сейчас спускался бы, мучаясь соблазном — а вот полоснуть бы по этим двум упырям очередью, что было бы, а? Ну, ему-то кранты, это да. А потом?

А сейчас нет, Колдун птица стреляная, понимает, что пулей вопрос не решишь, этих престарелых гавриков обязательно предстоит выпотрошить на сведения. Нужно идти, нужно смотреть. Нужно прикрыть Витьку, когда его спеленают. А его обязательно возьмут, у преследователей есть как нюхач, так и два неосапианта, помогающие преодолевать препятствия — масс-телепортатор на сверхкороткие в пределах видимости и телекинетик, работающий только с живыми организмами.

— Мы разве не можем спускаться быстрее?

Алексей не запомнил, кто из этих типов «Георгий Никитич», а кто «Валерий Павлович», но упустить возможность слегка помочь партнеру по клубу не захотел.

— Мы преследуем Симулянта в сопровождении мощного электромансера, а не простого беглого пацана с девчонкой, — бросив взгляд искоса, пояснил он «начальству», — Гробить своих людей я не дам.

— Дочка Окалины не проблема, — тут же отрывисто бросил один из москвичей, — наши люди её спеленают за секунды! А пацан тебя, сержант, чем пугает?

— Тем, что на нём три десятка трупов? — Колдун позволил себе скупую ухмылку при виде квадратных глаз гостей из столицы, — И что половина из них неогены? Или что парень отлично знает, что ожидать от моих ребят? Вам мало? Могу добавить. Симулянт абсолютно беспощаден. Он ни разу не колебался перед тем, как убить…

— Какого лешего мы об этом узнаем только сейчас?!! — тут же взорвался один из москвичей, кажется, по фамилии Век, по отношению к другому, Лаханову, — Жора, ты **уел?!?

— Заткнись, — дёрнув щекой, ответил ему партнер, — Не знал. Этого не было в донесениях.

— Вам и не положено было такого знать, — пожал плечами Алексей и ушёл вперед, с удовольствием чувствуя, как его спину прожигают два бессильных ненавидящих взгляда. Говоря подобное тем, чей статус ему никто не разъяснил, он очень четко донес до гостей Стакомска, что они на чужой территории, где царят свои порядки и правила.

Дальше потянулись долгие часы спуска. Несмотря на помощь телепортера и телекинетика, особо быстрым продвижение отряда преследователей быть не могло. На координацию и связь уходили время и усилия, то и дело кто-то задерживался, чтобы отлить или отложить личинку, а его группа должна была ожидать, чтобы человек не потерялся. Голосовой связи не было, вместо неё был неосапиант, раздающий между всеми участниками экспедиции чувство единства, что позволяло ощущать, где и кто в данный момент находится.

Через десяток часов они устроили общий привал. Ищейка, молодая девушка с веснушчатым, но очень бледным лицом, устало пила кофе из походной кружки. Ей Колдун мог только посочувствовать: идти за живым и дышащим Симулянтом, зная, что в любом новом помещении тебя может поджидать совершенно никак не чувствующаяся Юлька, способная прожарить человека за долю секунды — удовольствия мало. А Юлька могла. Конечно, «когти» мало общались с дочерью их начальницы с тех пор, как та стала призраком, но слышащий да поймет. А уж Ржа редко себя сдерживала в комментариях по поводу этого «вихрастого говнюка» и того, что тот творит.

Ржа… Закрыли её. Вменили всё, что смогли нарыть, сверху придумали в два раза больше. Когда «когти» уходили, там как раз новый пакет доставляли следователям. И всем насрать, что Темеев в больничке, что у самой майора в крови внезапно наркоты навалом допросной, что две знаменитости в бегах, а за ними табун народа отправлен…

Кем бы ни были эти два охраняемых бабами комитетчика… они очень хорошо всё организовали. Самим пришлось сунуть под Стакомск, что да, то да, но выход на Витьку они точно получат. В том то и дело, что выход, большего этим двум козлам не надо…

Наверняка у них есть устройство, вызывающее телепортатора, либо что-то подобное, внезапно понял Алексей. Возвращаться отсюда наверх по нормальному они точно не планируют! Слишком уж много с них должны спросить! Ну хотя бы вот за этот табун народа, который, внезапно, оказался в городе!

С-сука.

Когда дошли до нижней реки, оба человека были уже на последнем издыхании. Пришлось заниматься переформированием групп. Часть, включающая в себя всех «когтей», отправилась дальше в погоню, для чего было необходимо подняться на пару уровней вверх, а еще часть из наиболее боеспособных, как понял Колдун, «гостей города», осталась караулить сон начальства. В пору было возмутиться такому эгоизму, но «когти» умели держать язык за зубами, а нос по ветру.

Через девять с половиной часов их группа настигла Виктора Изотова и его спутницу.

Не совсем так, конечно. Скорее, они понюхали их свежий след, а потом взялись очень быстро отступать из-за нехилого пожара, разведенного добрым Витей на пару этажей ниже. Парень явно обнаружил старые запасы топлива, которые и использовал к своей выгоде. Ожоги преследователям не грозили, но вот выжираемый пламенем из воздуха кислород был слегка другим делом. Ворча и ругаясь, солдаты вынужденно отступили к наиболее продуваемому залу из пройденных, где и расположились на привал. Настроение, впрочем, у людей пошло вверх — долго топливо гореть не могло, а парень ясно продемонстрировал, что они к нему слишком близко подобрались.

Однако, это была лишь уловка. Симулянт показал себя невероятно хитрожопой личностью, прокравшись в коридор, из которого преследователи ретировались ранее, а затем обмазав верхние ступеньки лестницы своей поганой скользкой слизью! И, разумеется, без опаски ступившая на них второй раз уже ищейка… полетела вниз со всей дури!

Три сломанных ребра, треснувший крестец, четыре зуба, вывих нижней челюсти и прикушенный язык. Девчонка и выжила-то только удачей, иначе не скажешь, потому как добрый Симулянт не поскупился, смазав всю лестницу и площадку-пролёт, так что в стену ищейка влетала на полной скорости в соответствии со всеми законами физики. И, если бы с ними не было пользователя теплового излучения — ей бы пришлось еще и лежать без посторонней помощи час, а то и больше. Это происшествие настолько затормозило их, что отставшая группа с начальством успела догнать передовой отряд.

Вяч и Лаханов рвали и метали, но ничего сделать или приказать не могли, ищейка у них была одна. Единственным выходом было перевязать девчонку потуже, а затем вколоть ей стимулятор, одновременно выдав в авангард всех «гостевых» бойцов, умеющих использовать то или иное излучение, способное поразить призрака или псевдоматериальный туман Симулянта. Единственным исключением в этом авангарде стал сам Колдун, вызвавшийся тащить ищейку.

Прошёл еще час и Изотов рассыпал на них, поднимающихся по лестнице, несколько мешков цемента, превращая всю подъёмную шахту в адскую зону, что, конечно, еще и усугубилось тем, что вихрастый гад снова смазал ступеньки, замаскировав слизь той же цементной пылью!

На этом моменте Алексей уже сам захотел его убить, особенно когда услышал сверху слабый треск электрических разрядов, от чего очко сжалось с небывалой силой: он понял, что Окалина-младшая пытается разрядом подорвать цементно-пылевое облако, заполняющее многоэтажную шахту. Догадался не только он, из-за чего впервые за всё путешествие говорки пошли и среди москвичей. А уж когда один из его бойцов объявил, что они сейчас находятся под китайцами…

— Он идёт к китайцам!? — простывшим голосом поинтересовался Валерий Павлович, неумело сжимающий автомат в своих не знавших физического труда руках.

— Скорее всего, — индифферентно пожал плечами Алексей, — Они уже проявляли в нем заинтересованность, а благодаря Юлии Игоревне есть шанс, что они не смогут утаить факт их наличия в городе. Вполне просчитанный риск.

— Твою мать…, — захрипел второй, который Георгий Никитович, подскакивая на месте и разворачиваясь к телохранительницам, — Вы — вперед! Все — вперед! Разбиться на тройки! Догнать! Навязать бой!

— Товар…, — начала одна из неосапианток, но была прервана буквально хоровым воплем:

— Это приказ!!

Глава 18

Спущенные с поводков

То, что шутки кончились, я понял довольно быстро. Можно сказать, сразу, как только услышал дикие вопли на десяток с лишним пролетов вниз, которые не смог погасить даже клубящийся в воздухе цемент. Ну… как шутки? Никто и до этого момента шутить не собирался. Мы чинно убегали, нас чинно и по всем правилам преследовали и даже почти нагнали. Но это всё происходило мирно и взвешенно — можно сказать, профессионально. Однако, у кого-то не выдержали нервы.

И не сказать, что меня это радовало, так как в паническое бегство пришлось пускаться, прихватив с собой только самое ценное, то есть Юльку. Выигрыш по времени у нас был крошечный, единственное, что могло затормозить преследующих была опаска наступить на скользкую ступеньку, а это давало выигрыш максимум минут пять.

Зато, уже не отягощенный одеждой и рюкзаком, я сквозанул от погони со страшной силой!

…и, спустя пять минут бешеных метаний по этажу, понял, что заблудился.

— Не заблудился, — спокойно возразила мне Юлька, когда я принял человеческий вид, — Это закрытый этаж, без сквозных коммуникаций.

— Раньше не могла сказать? — выдохнул я, лихорадочно думая, что теперь делать.

— Только что определила, — покачала головой призрак, — Это очень большой, сложный и однообразный архитектурный проект. Учитывая, с какой скоростью мы перемещались, я не могла уверенно отследить наше точное местоположение. Кажется, мы находимся в зоне госпиталя, а они строились как карантинные центры.

— Значит…

— Да, принимаем бой или пытаемся прорваться на другой этаж, — Юлька была спокойна как дохлый кабан, но меня подобные перспективы устраивали слабо.

— Тут должна быть расширенная вентиляция, Юль, — указал на очевидное я, — Да, в будущем она сменилась бы принудительной и через фильтры, но сейчас-то…?

— Точно, — немного удивленно кивнула красавица, — Тогда нам вот туда…

Окончательно всосаться в зарешеченную дыру я сумел буквально в самый последний момент. Троица влетевших в техническое помещение солдат тут же зарядила по моему хвосту пулями, тепловым лучом и каким-то зеленым шаром, от детонации которого у меня всё зазудело. А дальше послышался грубый нецензурный мат, так как никто не представлял, куда меня там понесло — вверх, вниз или, может быть, вообще по трубам налево?

На самом деле дорога там была только вверх, но об этом кроме нас с Юлькой, уже пребывающих на месте, никто не знал.

— А это пищевой склад, — просветила меня Юлия свет Игоревна, озирая огромное помещение, — Точнее, склады.

— И на вентиляции выше тут стоит заглушка, — мрачно ответил я, — Воздух идёт отсюда, я чувствую ток.

— А я слышу людей.

— Значит, буду драться, — решение пришло как-то само собой, — Юль? Я буду. Полезай назад в вентиляцию. Вылезешь через пару суток, вернешься тем же маршрутом домой.

В ответ на меня посмотрели сложным нечитаемым взглядом, а затем сказали, что в принципе имеют половой орган, на котором подобные предложения вертят. И не просто так, а еще и потому, что наши силы столь различны, что ни о каком взаимодействии на поле боя речь идти не может, так что шёл бы ты, Витюша, отсюда, а Юленька как-нибудь сама разберется, чем ей заняться. Ну, конечно, это было быстро и в других терминах, но плюс-минус такой вот смысл.

— Ты сам говорил, что я — не женщина, — завершила свой логический экспромт Палатенцо, — И не живая. Это верно. Но я хочу это исправить.

— Рискуя жизнью? — проглотил я слово «существование».

— Эмулировать половой акт было бы интереснее, — пожала плечами полупрозрачная блондинка, — Но ненамного.

— Ох…, — махнул я рукой, — Выживем — хоть обэмулируйся, надоело.

— Я запомню, — самым серьезным образом кивнула эта… эта…

Плюнув, я превратился в туман и отправился подальше от этой безумной девчонки. Разбираться с её и своими домыслами, когда ситуация уже полностью скатилась к жопе, занятие безблагодатное. Сейчас время совершенно для другого.

Вариантов для действия у меня было немного — лишь прорваться на этаж выше, который, скорее всего, окажется сквозным и даст куда больше маневра. При этом растекаться в объёмные формы я не мог себе позволить, «конденсация» бы заняла слишком много времени. Так что мне пришлось действовать новым способом…

Плюсы в моей форме? Она позволяет высунуть из-за угла буквально микроскопическую пиписюндру, с помощью которой я могу видеть, что там происходит. А происходят у нас сейчас две вещи — либо тьма, в которой моя туша ориентируется чуть ли не на ощупь, либо светят фонари тех, кто эту тушу страстно хочет. Ну а тот, кто хочет, тот и получит.

Первым мне под горячую руку подвернулись две тетки в камуфляже, умудрившиеся слегка подсветить друг другу лица. Уверившись, что они точно не из «наших», я не стеснялся в атаке, а банально высунулся гигантским червем из-за угла, пролетев метра четыре, а затем протаранил обеих теток так, что они свалились на задницы. Тут же сконденсировался, попутно слегка насыщая им глазницы липкой слизью, а затем отвесил обеим по подзатыльнику. Тетки раскинули мозгами и прекратили существование.

Я уже был таков, слямзив попутно один из их фонарей… который ровно через десять секунд мне пришлось со всей дури бросать в обернувшегося на хлопки взрывающихся голов теток неосапианта, в руках которого горели два комка зеленого пламени. Это получилось как-то по наитию — вот я бегу приблизительно туда, где есть вход на спасительный этаж выше, вот мужик с огоньками, а вокруг него с десяток лучей от фонарей! С десяток! И молча ведь стояли!

Здесь я мог только бросить и тут же сменить состояние на туман. Очень вовремя, так как быстро среагировавшие люди начали палить в меня из автоматов. Но только из них. Слегка успокоившись, я налетел на них, накрывая собой, а затем принялся быстро искать получившего мой фонарик. Пока попавшие в плен моей туманной формы ругались, орали и называли меня нехорошими словами, я обнаружил искомое — неосап валялся у стены, хрипя и поддёргивая конечностями. Влепившийся ему в грудь фонарь натворил делов с его ребрами, скорее всего фатально, потому как оказался наполовину погружен в тело мужика.

Дальше… я слегка растерялся. На мозги давило, что эти люди, что пытаются из меня выбраться, цепляясь друг за друга руками, они… беззащитны и, скорее всего, совершенно не виноваты. Но если я сейчас продолжу драпать, то они точно начнут орать окружающим неосапам, в какую сторону я побежал… А еще у них есть автоматы, и они из них меня могут продырявить.

Я заколебался. На секунду или две, просто-напросто растерявшись.

Позади треснуло. Затем грохнуло. Потом вспыхнуло ослепительно белым светом. Те, кто сидел во мне, заорали еще громче и отчаяннее, прижимая руки к ушам. Видимо, сильно там долбануло…

А затем в зал влетел… кирпич. Светящийся кирпич. Знакомым таким мягким белым светом. И крикнувший мне знакомым таким Юлькиным голосом:

— Вперед!

Почему-то я не послушался, а вместо этого рванул частью себя к этому кирпичу, накрывая его, вбирая, дергая на себя. Потом я планировал как раз и выполнить указание своей соседки по комнате, но мне в этом слегка помогли — вслед за кирпичом воздух прорезал медленный голубой луч, уткнувшийся удирающему мне… ну, пусть будет, в зад. Какой у облака может быть зад?

Онемевший, вот какой. Сразу и полностью.

Утаскивать онемевший кусок себя и девушку-кирпич стало для меня незабываемым опытом, навроде переноски на себе двух пар штанов, в каждую из которых было насрано. Но получилось, а Юлька, на прощание, сумела высунуться и гвоздануть по недообработанным мной служакам несильным, но выведшим их из строя цепным разрядом.

Громовой кирпич. Кирпич Судьбы по имени Юлька. Я достоин!

Какой только дебилизм не придёт в голову, когда ты панически убегаешь с квадратной жопой, которая, несмотря на то что состоит из тумана, довольно туго и нехотя пролазит в дверные проемы! Но я же не могу себя смазывать? Как оказалось — могу!

Паническое бегство на два пролёта вверх, затем, сквозь несколько больших, даже огромных темных залов, в каждом из которых вело несколько входов. Здесь я торможу, заметив в углу нечто приятное, радостное и дающее надежду. Относительную, конечно, но, как и всё по заветам дедушки Эйнштейна. Мешки цемента. Много. На этот раз не того сухого, заботливо обернутого в полиэтилен, прекрасно сохранившегося в забвении, что я находил раньше, а мощно отсыревшие и давно застывшие пятидесятикилограммовые брикеты для метания!

Идет человек во тьме, несет человек фонарик, который светит. На свет реагирует любитель насекомых Витя Изотов, запускающий мотылька в виде мешка цемента. Тот летит красиво и далеко, попадает в фонарик, человека уносит. При хорошем ударе цемент трескается и лопается, выпуская облачко сохранившегося в середине порошка, от чего людям с фонариками становится грустнее, а Вите, у которого жопа онемевшая даже в состоянии человека — облегчение.

Главное — уворачиваться от разной дряни, которую в тебя пуляют наощупь. Или не на ощупь, потому что если даже бледный медленный луч мажет, то пока летит, он освещает достаточно, чтобы любой желающий рассмотрел мою бледную и светоотражающую персону.

Правда, спеша как можно скорее реализовать «цементный» потенциал, я совсем забыл, что в мире, кроме способностей, есть гораздо более худшие вещи — интеллект, очки ночного видения и огнестрельное оружие.

Первая пуля уютно нырнула мне в район печенки, вторая вжикнула рядом с ухом, третья толкнула плечо, а еще одна, самая везучая, шарахнула в колено, заставляя тут же начать заваливаться набок. Слава яйцам, что на подобное был уже почти моментальный рефлекс — превратившись в туман, я тут же принялся убегать, захватив ждавшую меня за стенкой Юльку. Не хочу выяснять, что будет, если мне прострелят голову.

— Виктор, — Окалина-младшая, вновь принявшая форму кирпичика, опять была спокойна как дохлый слон, — Я поняла, где мы. Лети, куда говорю. Там шахта центральной вентиляции…

Большие вертикальные воздуховоды! Они не пронизывают всю эту гребанную Морию насквозь, это выдало бы слишком большую уязвимость, но на десяток-другой уровней вполне идут! Это ж победа! Я что-то очень сомневаюсь, что мои уже изрядно цементированные преследователи смогут продолжить своё черное дело!

Я летел как на крыльях у любви, как домой в пятницу с зарплатой, как на рыбалку после развода, как на второй секс с той же девушкой в молодости…

Воздуховод в виде чрезвычайно толстой колонны, бывшей шире даже стандартной лифтовой шахты, торчал ровно посередине просторного зала, в котором не было ничего кроме пыли. Я, аж закрутившийся сверлом при виде близкой безопасности, ломился к ней, не особо посматривая по сторонам. Да и не видно было этих сторон, в тусклом-то свете от сидящей внутри меня Юльки. Колонну-то еле можно было разобрать.

И, когда от неё в меня ударили две мертвенно-белые вспышки, причиняя боль и дезориентацию, я просто не успел среагировать. Никак. Слишком удачно они вошли мне в «лицо», пройдя насквозь до трети длинного «туловища» Глиста.

Боль? Нет, это было не просто больно. Это было на 90 процентов оглушительно и умопомрачительно, а вот на 10 — да, больно. Во всяком случае, я потерялся полностью, отдавая себе приказ о трансформации только потому, что площадь живого тела куда меньше и в неё точно сложнее попасть. Дальше были вспышки, крики, угрозы срывающимся голосом, треск разрядов… и удары. Много ударов, на фоне которых укол в плечо был бы не заметен, если бы игла не царапнула кость.

Только Юльку не…

К сожалению, меня не вырубило, а просто дезориентировало еще больше, так что пришлось бороться с собственным сознанием, наглухо отказывающимся понимать, что происходит. Я лишь чувствовал, что меня куда-то волокут в темноте, зацепив за подмышки, а затем прислоняют спиной к очень холодной стене. Зато перестают светить фонарем в рожу, и за это мои глаза очень благодарны.

Минусы — я оказался в плену и, в который раз за свою молодую жизнь, под химией. Плюсов же было несколько. Во-первых, сияние Юльки, беспрепятственно бултыхающейся рядом. Во-вторых — что меня взяли «когти», которые не стали переть в лоб на психованного тупого подростка, у которого периодически клинит мозги на полную неразборчивость в средствах самозащиты и самонападения.

Кроме плюсов и минусов еще была жопа. Даже не так — ЖОПА.

Выражалась она в том, что наши преследователи разделились на две неравные половины и угрожали друг другу оружием, периодически вопя грозные и предостерегающие вещи. Я не особо еще понимал, что происходит, но когда ты голый и лежишь яйцами к трём десяткам припорошенным цементом военных с автоматами, и, при этом, не можешь стать туманчиком, то как-то сильно переживается за всё подряд.

Голову слегка отпустило, и я смог вникнуть в суть переговоров, которые вели Колдун и два шатающихся дядьки, которые, кажется, находились под тяжелой бодрящей наркотой. И в ярости.

— Повторяю! — рычал Алексей, — Объект — взят! Юлия Игоревна дала гарантии, что будет сотрудничать с нами! Мы готовы транспортировать его назад! Но! Вы двое к нему не приблизитесь даже на десять метров! Только вы двое, как вас там!

— Это… нарушение…прямого… приказа! — с ненавистью кричал ему в ответ один из дядек, — Я…

— Головка от *уя! — оборвал его «коготь», обращаясь к замершим солдатам, — У вас камеры работают? Хорошо! Я, Алексей Владимирович Спицын, собираюсь выполнить приказ! Но отказываюсь допускать к объекту государственного значения гражданских, не имеющих подтвержденной квалификации!

— Витя не дергайся, ударю, — отреагировала на мои шевеления Юлька, наставив на меня руку. Заметив дернувшихся «когтей», тут же уточнила, — Сильно ударю. Планы изменились.

— Не буду…, — выдохнул я, обмякая. Ну и кивнув заодно Сергею-Дуре, держащему в руке, направленной в сторону девушки-призрака, белесо-синюю вращающуюся сферу энергии. Эта штука очень хорошо летала и отлично взрывалась, создавая мощный воздушный толчок по окружающим, но вот тому, в кого она попадала, приходилось очень плохо. Точнее, совсем плохо. Энергетическая мясорубка мгновенного действия.

Дядьки выли больными шакалами и грозились всем, чем можно и нельзя, но вот остальные бойцы под их командованием проявляли серьезное непонимание такого поведения, что было даже ясно нехило ушибленному и отбитому мне. Людям и неосапиантам, прошедшим многие километры в темноте, было крайне непонятно желание притащившихся с ними шпаков приблизиться к смертельно опасному мне.

— Хватит! — наконец, не выдержал один из незнакомых мне мужиков, — Это похоже на фарс! Колдун, мы берем Симулянта и Окалину на себя, конвоируем сами, вы контролируете Георгия Некитовича и Валерия Павловича, раз у вас подозрения. Под вашу ответственность! Годится?

— Годится! — тут же охотно кивнул Колдун, — Держим дистанцию, никаких фокусов! Я просто не хочу…

— Да вы **ели!! — раненным зайцем завизжал один из дядек.

— Наверху разберемся, кто уху ел и сколько раз, — мрачно осклабился Дура, опуская руку с активированной способностью.

Брали меня на поруки жестко, но аккуратно, а на Юльку навели очередную энергетическую способность. Безусловно, все присутствующие были бы очень рады прикончить призрака просто потому, что жмыхнуть молнией Окалине стоило бы долю секунды, только вот брошенная Палатенцом фраза о том, что я, мол, её жених — очень неслабо всё поменяла. Хотя, в принципе, вытребовав себе штаны, точнее, разрешение раздеть один из собственноручно зашибленных цементным мешком трупов, я и вёл себя смирно, приняв после одевания еще одну инъекцию каких-то веществ. Впрочем, как и наручники, как три ствола в спину и угрозу Юльке.

Впрочем, основную массу внимания забирали идущие впереди люди Окалины, держащие под прицелом Георгия Никитича Лаханова и Валерия Павловича Века. Сказать, что тем это не нравилось — было ничего не сказать. Мы начали долгий спуск вниз, а эти два мужика продолжали разоряться, угрожая «когтям» всеми возможными и невозможными карами, среди которых расстрел всей семьи был далеко не самым страшным исходом. Такая истерика вызвала негромкое, но постоянное перешептывание среди тех, кто вёл меня с Юлькой.

И чем глубже мы спускались, тем веселее орали мужички. Под конец, они даже стали порываться подняться ко мне, но спецназеры Окалины очень нежно прервали эти суетливые телодвижения, а затем бодрый Дура пообещал, что если они продолжат нарушать шумовой режим на миссии, то поедут на плече у этого самого Дуры с кляпами, засунутыми по самые желудки. Это помогло.

А затем, когда мы уже были, судя по запаху сырости, около нижней реки, так и не ставшей канализационной, девушка, которую буквально тащили по очереди мои конвоиры, и которая периодически вырубалась, бессильно повисая у них на плечах, внезапно начала подавать слишком уж активные признаки жизни. Не просто так…

— Нас преследуют…, — прошамкав что-то вроде этого, девица отключилась в очередной раз, здорово всполошив людей.

От таких новостей мы, как в том анекдоте, побежали. Быстро побежали. Лестницы, повороты, коридоры, сырость, темный гладкий камень сверху, снизу, вокруг. Легкие жадно глотают спертый воздух, лучи фонарей бешено пляшут в руках у трех десятков бегущих людей. Тяжелое дыхание тех, кто вымотался еще на полпути сюда.

Среди нас были далеко не все неосапы.

А среди простых солдат нет никого, кто был бы в форме после таких забегов и моих упражнений с цементом.

Теперь мы двигались тремя группами: «когти» с москвичами-начальниками, за ними я и Юлька, конвоируемые четырьмя неосапами, тащащими девушку-сенсора. Остальные бойцы отставали всё сильнее и сильнее, после того как девчонка хрипнула, что нас догоняют.

— Прекратите напрягаться уже, парни, — прохрипел я, видя, как народ места себе не находит, — Нихера мы вам не сделаем, пока оба этих фрукта у Колдуна, сечете?

— Заткнись, сука! — зло, но тихо рявкнул один из конвоиров, угрожающе поведя стволом.

— Сам ты пидорас нехороший, — не остался я в долгу, — Вспомни, с какой силой я мешки швырял, дятел. Захоти я, вы бы уже по стенкам барельефами были бы…

Ну и что, что я одетый? Мужику зачем знать? Ему расслабиться нужно, чтобы мне печень не проветрить…

Грохот выстрелов сзади всё изменил. Палили вовсю, как говорится, на расплав ствола, долбили на полную, причем сразу, минимум, из десятка автоматов. Отметив лишь краем затуманенного сознания, что очень странно, что китайцы не начали орать приказы остановиться, бросить оружие и оголить жопы, а сразу начали войну, я ускорился, догоняя передовой отряд. Следом за мной устремились и неосапы с Юлькой.

— Колдун! — нагнал я Алексея, продолжая поглядывать на валяющихся на плечах у Дуры москвичей, сжигающих меня взглядами, — Что делать?

— Снимать штаны и бегать! — зло рявкнул «коготь», — Буквально! Сейчас хватаешь обоих придурков, раздеваешь их, раздеваешься сам, берешь на себя, а потом делай, что хочешь, но доставь их Рже! А мы…

И застыл на месте. Точнее, не так. Он застыл, я застыл, Юлька застыла, даже Дура с москвичами застыл. Все застыли. Моментально. А затем мы начали падать. Просто на пол. Было даже не больно, как будто я внезапно стал дуб дубом. Призрак не упала, конечно, но двигаться перестала, став походить на голограмму. Упали все. Я видел как лежащего Алексея, так и отвалившихся от него истеричных дядек.

Я чувствовал, слышал, даже видел кусок пола, пронзительно неинтересный и надоевший уже хуже горькой редьки, но не мог двигаться. Мало того, всё моё тело застыло точно в той позе, в какой его накрыло нечто неведомое. Видимо, как и у остальных вокруг, а может быть, даже у тех, кто остались прикрывать нас от китайцев. А молодцы они, братья по разуму, строю и городу. Зачем орать «стойте!», «руки вверх!», «ногу свело!», когда у вас в группе быстрого реагирования есть такой замечательный неосап как массовый парализатор? Да еще и дистанционный?

Ну что же, на каждую хитрую жопу находится своя…

Тень подошедшего человека закрыла слабенький свет от призрака. Он, неторопливо прошагав к Колдуну, сначала, хмыкнув, попинал москвичей по ногам, а затем подошёл ко мне, тут же присев на корточки. И выдав:

— Ну, здравствуй, племяш…

Глава 19

Кровь — не водица…

Язык не повернется сказать, что вторая жизнь у меня удалась. Не то чтобы я прямо жаловался и ныл, но живу я эту суку-собаку ну прямо как первую, нихерушеньки-то и не зная. И это, знаете ли, выебешивает на «ура», как любили говорить мои некоторые знакомые из другого мира. Нет, переродись я в нормальном Советском Союзе здорового человека, то… тоже бы ныл, видя, как тот разваливается, потом рвал бы жопу в девяностые, а удачно её порвав, ссал бы со страшной силой братков или вообще бы свалил в Америку, а там, грабанув пару человек, закупился бы акциями ай-ти контор. И, может быть, даже встречал своё тридцатилетие на знойных Багамах, попивая пафосный коктейль и имея свой хер заглоченным по самые яйца какой-нибудь знойной профессиональной красоткой с десятилетним стажем, которой на днях стукнуло 18 лет.

Всё может быть. Перерождение, дорогая публика, вовсе не даёт гарантию того, что тебя в десять лет не собьет трамвай. В моем случае всё печальнее, так как трамвай может быть брошен… или, например, убежавший из тюрьмы дядя, ранее бегавший за артефактами в Дремучий, сам окажется невдолбенной силы адаптантом, который парализует в одну харю массу народа, а затем телепортирует себя, меня и двух долбанных москвичей в Стакомск буквально за четыре прыжка. Причем не на улицу сракой в мокрую и холодную грязь, а сразу на хату. То есть, в уютную двухкомнатную квартиру, в сухость, тепло и комфорт в меру толстого ковра.

Вот за ковер, свет и сухость мне даже перехотелось его убивать. Секунд на 20.

— Кофейку сделаю, Витёк! Обоим! — бодро крикнул за спину уходящий на кухню мужчина лет, эдак, 50-ти, оставляя нас троих валяться безвольными одеревеневшими куклами. Был он, как я успел заметить, внешне совершенно обыкновенным русским мужиком. Средний рост, худощавость, жилистость, могучая алопеция, сломанный пару раз нос, да трехдневная щетина. Всё, что я успел уловить за этот короткий промежуток времени.

— Тэээкс…, — слегка озадаченно протянул вернувшийся Никита Павлович Изотов, перевернув меня ногой так, чтобы я его видел, — Кофейку бы нам выпить, племяш? Поговорить о том, о сём? Только как это сделать, если ты тот еще засранец, а? Хм…

Сложный вопрос, конечно. Я же тебя по стенкам тут хоть и не размажу, но сил шею свернуть хватит с лихвой. Ты ведь явно не силового типа неосап, дядька… и прочностных свойств у тебя тоже нема. А значит, тебя надо кончать при первой же возможности, паралитика хренова…

— О! Придумал! — насквозь фальшивым тоном и с такой же фальшивой улыбкой выдал этот кадр, — Ты же у нас парень сообразительный, да? Представь, что будет, если ты попытаешься сменить состояние, а я тебя заморожу вот прямо в самом начале? Реакция у меня, парень, просто отличная… а ты себя даже на двадцати кубах чувствуешь паршиво, да? Представь себе, каково будет, скажем, на пяти…

Вот от такого подачи я напрягся не на шутку. Действительно, сжимать себя было очень неприятным, вплоть до ощущения нестерпимого запора наоборот, круто так замешанного с мигренью и головной болью. Я обычно ходил по краю этого ощущения, превращаясь в ВБГ и, как не тренировался, не мог себя ужать еще сильнее без совсем уж гадких ощущений. Если этот плешивый мудак меня «заморозит» в состоянии «развертки» … ууу…

— Вижу, ты понял, — улыбка адаптанта вновь стала с претензией на искренность, — А если ты начнешь хулиганить без смены формы, то я заморожу тебя без возможности моргать. Часа на четыре. Понял? Вот и хорошо.

Тем не менее, он, поставив кружку на пол рядом со мной, сначала отошёл в другой угол комнаты, захватив по дороге стул, уселся, а лишь затем, прищурившись, отменил свою способность.

Тело закололо. Аккуратно пошевелившись, я проверил свою подвижность, а затем сел по-турецки, хватаясь за кружку. Советский растворимый кофе, кислая мерзость, оставляющая на языке ощущение недорастворившегося порошка… но сейчас я её заглатывал жадно, как бультерьер свою какашку, когда боится, что хозяин отнимет. Не то чтобы мне льстила такая ассоциация, но вкус и консистенция напитка были бесподобно похожи.

Дядя, закурив сам, не пожалел метнуть пачку племяннику, попытавшись вдобавок попасть мне коробком спичек в лоб. Этот маневр был успешно заблокирован.

— Ты обо мне много знаешь. И не похоже, чтобы ты сидел в тюрьме последние двадцать лет, — спокойно проговорил я после пары глубоких затяжек. В ушах зашумело от длительного перерыва. Многие часы в сырой тьме гигантского подземного лабиринта внезапно стали казаться иллюзией.

— Что еще скажешь, умник? — криво усмехнулся мужчина.

— Слух ты тоже умеешь блокировать? — поинтересовался я, кивая на москвичей, — Не похоже, чтобы ты их пёр сюда, чтобы прикончить.

— Ты еще скажи, что готов обсудить условия сотрудничества и я прямо заплачу от восхищения, — криво хмыкнул неосап, — Или от сожаления. Мозгами ты явно пошёл не в родителей. Шириной кругозора, то есть.

— Я так рад твоей оценке…, — кисло улыбнулся я, вновь закуривая. Химия, бурлящая в крови, и так была не очень сильной, а теперь всё сильнее и сильнее сдавала позиции.

— Нет, серьезно! — аккуратно поставив пустую кружку на пол, весело хлопнул дядя ладонью по колену, — Тебе еще девятнадцати нет, ты только что из плена, где тебя накачали, и, спустя пять минут уже можешь спокойно общаться, причем ни с кем-нибудь, а со своим единственным родственником! Великолепная адаптация, племяш!

Я ничего не ответил, потому что невербальные сигналы, исходившие от этого человека, не давали никакой общей картины. Он не производил впечатление настороженного и готового к немедленному отпору бойца, как и не демонстрировал ни малейших физикомоторных подтверждений своих притязаний на родственника. Никакого особого желания общаться, точнее, что-либо рассказать, он тоже не демонстрировал, просто выдав похвалу и наблюдая, как я курю эту вторую сигарету. При всем моем жизненном опыте я просто… не понимал существо, расположившееся в другом конце комнаты. Он даже не ожидал реакции на его похвалу, а просто сидел, рассматривая меня блеклыми голубыми глазами.

Так продолжалось ровно до момента, пока я докурил.

— Ты всё? — вновь быстрая нейтральная улыбка при виде меня, нагло тушащего бычок об пол, — Замечательно!

И… знакомый прищур. Я тут же теряю контроль над собственным телом, а человек, назвавшийся Никитой Павловичем Изотовым, теряет его над своим лицом. Оно тут же становится из нейтрально-вежливого тяжелым, набрякшим, почти угрожающим.

— Ты вполне тянешь на гения, пацан, — хрипло и ломко проговаривает он, — Но… я не вчера родился. Твои глаза. Так смотрят на тех, кого давным-давно решили шлепнуть. У тебя нет сноровки, нет понимания как скрыть свой взгляд, но ты мне им рассказал достаточно. Впрочем… это ничего не меняет. Я, видишь ли, не нуждаюсь в том, чтобы ты мне отвечал. А так будет спокойнее.

У меня внутри всё обрывается. Я готовился… не знаю, воспринять новую реальность. Вступать в переговоры, обдумывать новые условия, реагировать сообразно сказанному и изложенному. Ведь в ином случае какой смысл этому неосапу меня уволакивать с москвичами, поить кофе и курить сигаретами? Никакого. Если только он не проанализирует меня до того, как я открою рот по-настоящему. Если только не сделает выводов. Но он сделал. Или…

— Не принимай на свой счет, племянник, просто твое мнение никого не интересует, — спокойно произнес плешивый мужчина, подходя вплотную ко мне, чтобы изъять пачку сигарет, — Ты да я, да мы с тобой… мы тут только по одной… нет, двум причинам. Первая — экстракционному отряду нужно к нам пробраться, а вторая — я сделал так, чтобы это у них заняло какое-то время. Я, видишь ли, хочу исповедоваться.

Ох-ре-неть…

Человек вновь встает, а затем слегка нервозными движениями разворачивает стул так, чтобы сесть лицом ко мне и, одновременно, уложить руки на спинку своего сиденья. Так ему определенно комфортнее. Тем не менее, выражение его лица ни в одном месте не намекает, что Никите уютно.

— Сразу определимся с одним положением, — говорит он, — На тебя мне насрать. Тебя не должно было существовать, вообще. Да и Анька если бы сдохла еще тогда, когда они в студентах ходили, тоже было бы здорово. Именно она, дура, утащила Толика на практику в акушерку…

История была проста и тупа как пробка. Два юных будущих фармаколога, влюбленных друг в друга по самую мякотку, решили пройти мед. практику в акушерском отделении роддома. Как мне объяснил дядя — именно туда требовалось двое, а оторваться друг от друга придурки не могли. И… попали под мощнейший выплеск беременной адаптантки с телепатическими способностями, истерящей от страха потерять ребенка. Дестабилизация источника в связи с поздней беременностью, пиковый выброс не такой уж и сильной способности и… все, кто был в роддоме обзаводятся легким устойчивым психозом по поводу детей. Ну, кроме младенцев, разумеется.

— Импринтинг сверхценной идеи, навязанное клеймо психоза, — вяло шевеля пальцами, рассказывал Никита, — Буча поднялась… ты бы знал. Мама не горюй. У сотни с лишним человек чердак нагнулся. Спустя три часа у каждой бабы старше 15-ти лет в роддоме начала лактация, представляешь? Их закрыли на обследование. На карантин.

Молодые, здоровые, будущие врачи. Очередь до них дошла чуть ли не до самых последних. К этому времени мои будущие родители успели наговориться на полную, усугубив импринт и… закрепив его. Им запретили на десять лет даже думать о детях.

— …и они ушли в науку, Витя. Хорошо ушли, — блеклые глаза моего дяди стали почти мечтательными, — Толик вытянул дуру на свой уровень, замотивировал, приподнял. Анька начала ему соответствовать. Я был очень рад за брата. Очень. Если бы не…

Если бы Анатолий Изотов не решил полностью посвятить себя работе и будущей семье, забыв про своего брата и… некоторые обязательства этих родственников перед другими людьми. Теми, на кого и работал Никита. А это были очень серьезные люди. Они не беспокоили свою инвестицию по имени Анатолий, так как их устраивало сотрудничество с Никитой. Зато это не устраивало последнего, особенно потому, что именно через него, если что, планировалось взаимодействовать с моим будущим отцом.

— Я брата очень любил, Витя, — скрежетнул мой дядя, — Но въехать на своем горбу в рай даже ему… не простил бы.

Никита не находил два радужных артефакта. Ему выдали целых три, выдали прямо у подъезда дома, в котором жил брат и его жена. Идея, предложенная самим Никитой, была проста как мир — после того, как Изотовы станут адаптантами, их навязанный психоз не позволит остаться им вместе. Он заберет Анатолия, возможно даже силой, ну а Аня станет ценным экспонатом для его начальства. Здесь, конечно, был ого-го какой вопрос насчет того, с какой стати в одном месте собрались аж три «радужных» артефакта и почему их тратят на подобное, но… Никита вопросов не задавал. Воткнув усыпленной парочке бруски измененного дерева, он отправился на одну из своих лежек, где и проделал то же самое с собой, справедливо рассчитывая, что ни один адаптант, чувствуя изменения, из дому не выйдет.

Все так и случилось. Чета Изотовых из дому не вышла, а, обдолбавшись возбудителями, принялась меня зачинать. Психоз не просто вышел в острую фазу, а выскочил в неё с размаху, погрузив моих дорогих родителей в навязанное безумие. А потом, отойдя от трансформации и начав разведывать обстановку вокруг брата, Никита узнал, что Анна Изотова беременна мной. Его начальство тоже узнало.

— Тогда-то всё и пропало, Витёк, — глаза сидящего напротив меня человека наполнились слезами, — Вот тогда-то…

Брата-находника не просто отозвали, его тут же взяли под стражу. Затем с помощью срочно приехавшего в город могущественного неосапианта был создан клон Никиты Павловича Изотова. Этот клон и пошёл на явку с повинной, в итоге угодив за решетку почти на двадцать лет, а самого Никиту отозвали в Африку. Через год он узнал о аварии, в которой погибла чета Изотовых. Банальная попытка похищения мексиканцами, банальный огонь команды прикрытия, ведшей машину, банальная контузия Анатолия, из-за чего тот не справился с собственными способностями, угробив себя и жену.

— Ты даже не представляешь, через что мы прошли с братом, Витя. Я в курсе, как ты жил в Ейске. Это, сучонок, была прекрасная жизнь… по сравнению с тем, через что мы прошли. Где мы это прошли. Только вот Толя всё предпочел забыть. Нашел себе бабу и решил, что прошлое прошло. И я прошёл вместе с этим прошлым. А я его ждал, племяш. Я целых десять проклятых лет ждал, когда у моего брата, этого трусливого жалкого дегенерата, проклюнется совесть. Что эта падла вспомнит о том, что каждый раз пихая свой хер куда-нибудь Аньке, он должен благодарить меня за то, что у него есть эта роскошь — нормально жить. Благодарить и помнить о том, что надо вернуть этот долг, хоть немного. Хоть чуть-чуть. Понимаешь, Витенька? Хоть чуть-чуть?

Какие откровения. Кроме потекшей крыши могу с уверенностью утверждать, что этот человек, которого я вижу впервые в жизни, знает обо мне слишком многое. Очень и очень многое. Можно сказать, знает всё. Но при этом шансы, что он имеет отношение к нашим службам и государству? Ниже нуля.

— Ни хера ты не понимаешь…, — качнул головой дядя, вставая со стула. Он подошёл ко мне, сжимая и разжимая кулаки, а потом, как следует размахнувшись, зарядил мне ногой по ребрам со всей дури. Я свалился набок, пережидая вспышку боли, но это было лишь началом.

— Ты! (удар) Знаешь?! (удар) Что!? (удар) Такое?! (удар) Жизнь?!!

— Ты, недоносок, когда-нибудь жрал гнилую гориллу?!

— Ты учился в восемь лет вырезать из себя насекомых, гаденыш?!!

— Тебя поливали напалмом, сука?!! Тебя гоняли по джунглям месяцами?!!!

Он бил и орал, орал и бил. Ногами, то одной, то другой. Бил на полную, давая себе время и прицелиться, и отдышаться. Даже выбирал, куда сунуть носок сапога, чтобы мне было побольнее.

Да, это было больно. Имей я возможность напрячься, заблокировать удар, подставить руку или бедро… но нет. Дядя лупил меня куда его душе было угодно, прямо по расслабленной брюшине, по ребрам, по голове. Бил он от всей души. Будь я обычным человеком, то, скорее всего, просто сдох бы, а так… было просто паршиво. Даже непросто паршиво, а совсем. Но сознания я не потерял, оно даже не помутнело. Ублюдочная способность лысеющего адаптанта продолжала меня удерживать ровно в том состоянии, в котором захватила. Плюс боль. Её я не мог не ощущать, но мог перетерпеть.

— Э-эх, как полегчало! — с чувством выдохнул родственник, возвращаясь к стулу и садясь за него снова, — Прямо вот, отлегло! Давай очухивайся, крысеныш, а я пока покурю. Мы еще не закончили.

Он курил, а я вспоминал, о чем он орал. Бомбы, охота, выживание. Борьба с паразитами. Напалмовые бомбы с самолетов. Поисковые партии. И они вдвоем, два пацана с русскими фамилиями, именами и отчествами, имеющие с собой лишь пару ножей и запаянный в четыре слоя пакет с документами и деньгами. Они бежали где-то по джунглям, прятались, искали еду, запутывали следы. Да, это круче, чем жизнь в советском сиротском доме, какие вопросы? Но я-то причем?

— Последние восемнадцать лет, Витюша…, — вновь начал говорить дядя, — …я неплохо жил. Отлично жил, можно сказать. Деньги способны на многое, а их у меня всегда хватало. И, знаешь что? Деньги херня. Связи. Вот они решают. Знаешь, что такое связи? Ну, наверное, понимаешь, взрослый уже. И, судя по тем записям, что я видел, ого-го какой ты взрослый. Так вот, представь себе… гм. Крадут где-нибудь молодую девчонку. Лет, ну… сколько тебе надо, такую и возьмут. Девчонку, мальчишку, вот насрать, никакой разницы. Так вот, в чем соль? Тебя опрашивают. Внешность, привычки, язык, да? А через год доставляю тебе коробку, в которой маленький красивенький человечек. Ты её открываешь, она на тебя смотрит и… всё! С этого момента твой заказ для тебя готов на всё. Трахаться, работать, учиться, убивать, умирать. Абсолютно на всё. Он на всё согласен ради тебя. Небесплатно, конечно, Вить. Их нужно гладить. Хотя бы раз в месяц.

Он с упоением рассказывал, как живёт где-то там с тремя такими обработанными девчонками. Что они моют, стирают, готовят, убирают, делают буквально все мыслимое и немыслимое по первому его, Никиты, слову. Да, конечно, такой рай не навсегда, спустя несколько лет установка ломается, мощно фрагментируя всю приобретенную за этот период память, но это даже неплохо, потому что б/у рабыню можно за очень нехилые деньги продать в элитный бордель, а себе заранее заказать свежую. И она выйдет даже дешевле проданной, потому что после такой гипнообработки эти молодые красавицы становятся очень… ласкучими и послушными. Так сказать, профессиональная деформация, въевшиеся привычки. Но это мелочи, речь о том, что предельно замотивированные сотрудники способны устроить своему хозяину рай на земле.

И именно этот рай я кое-кому сломал.

— Я девятнадцать лет жил, пытаясь забыть предательство Толика, Витя, — Никита Павлович с хрустом сжал кулаки, сверля меня взглядом, — Очень старался. А еще мне было насрать на тебя. Ты был куском мяса с определенной задачей, ты был материалом, с тобой работали. Меня устраивало, это было правильно. Но потом тебя отправили в Стакомск…

И Лещенко со своими опытами вылетел в трубу, а его место занял неподконтрольный ученый. Проходит некоторое время и Витю начинают прикрывать. Жестко прикрывать от всех. К этому времени у него уже есть дом, друзья, знакомые, даже любовница. Деньги, продукты, учеба. Права.

Жизнь.

Прямо как у Анатолия Павловича Изотова в свое время.

…и у Никиты сорвало планку. Он сам вызвался на операцию по экстракции племянника.

— Витёк-Витёк…, — тепло улыбнулся сидящий на стуле дядя, — Видишь ли, ты для меня — не человек. Ты доказательство трусости моего брата. Он был как страус, засунувший голову в песок. Он думал, что если будет жить как нормальный и обычный, то про него забудут. Может и нет, конечно, так как жопу он себе всерьез рвал, чтобы засветиться со своими работами перед Москвой… но ты о них не знаешь. Знай лишь одно — он был подлой трусливой курвой, которая захотела убежать от своей судьбы. Свалить всё на меня. И ты такой же. Только я позабочусь о том, чтобы у тебя нихера не вышло. Вообще ничего. Даже сдохнуть. Ты будешь жить, Витя, будешь жить долго, но не очень счастливо. Эксперименты с раздражителями вернутся. Я буду смотреть записи по вечерам на своей вилле. Буду смотреть, буду пить ром двадцатилетней выдержки, мне будет сосать очередная недвадцатилетняя сучка с вышибленными на покорность мозгами, а я буду поднимать бокал за твоё здоровье. Годами, сучонок. Пока из тебя не выжмут всё.

Стул отлетает в сторону, а безумно улыбающийся дядя за три шага приближается ко мне, склоняясь так, что между нашими носами едва может протиснуться муха.

— А знаешь, что мы делаем, когда выжимаем все? — почти с наслаждением выдохнул мне в лицо адаптант, — Наши яйцеголовые запускают процедуру случайных каскадов раздражения. С отработанным материалом обычно не церемонятся, но у нас всё по-другому, Виктор сука Анатольевич. У нас церемонятся. Берегут. Даже кладут на полочку, если не уверены, что выжали всё. Об этом ты и будешь молиться всю оставшуюся жизнь. Чтобы тебя положили. На полочку…

Тут-то меня и пробрал мороз по коже. Этот моральный урод мог болтать что угодно, но было и ежу ясно, что он меня ненавидит в сотню раз сильнее, чем я ненавидел его. Но несмотря на торопливую болтовню, на всю экспрессию, я смотрел ему в глаза и видел там холодный твердый рассудок. Да, человек бесился, да, вскрывал свой старый гнойник, который пронес с собой всю жизнь, но он не был психом. Говоря о том, что меня ждёт, он говорил с уверенностью, со знанием дела, слегка мимоходом, как говорят об обыденных вещах. И это в устах парализующего телепортатора — пугало до судорог. Всё, от чего я всю жизнь бежал, всё, с чем был готов драться до последней капли крови, всё это неожиданно приблизилось ко мне почти вплотную и дышит в лицо. А я могу только дышать и моргать.

Резкий писк прервал нашу дуэль взглядов. Дёрнувшись на звук, Никита неожиданно отшатнулся от меня с глухим потрясенным воплем, а затем, не удержавшись на ногах, шлепнулся навзничь. Быстро работая ногами, отполз, не сводя с меня потрясенного взгляда и часто-часто дыша, а затем, как-то в секунду взяв себя в руки, с досадой выплюнул:

— Всё-таки не смог я удержаться. Связь установилась. Ладно, пока не страшно. Погоди-ка здесь, Витёк, сейчас я отвечу, а потом мы что-нибудь с твоим лицом придумаем…

Надеюсь, он имеет в виду закрыть мне лицо, а не отрезать его. Впрочем, я об этом думал не очень долго так как из кухни, куда унес большую спутниковую мобилу Никита, донесся его пораженный вопрос-выдох:

— …как перехвачены??!

Глава 20

…но ей можно напиться

На заднем сиденье «москвича» воняло. Отработка, неповторимый запах насиженных сидений, покачивание двигающегося транспорта, смрад от дерюги, которой меня накрыли… и усугублялось всё порывами пронзительно свежего воздуха от бушующего вокруг дождя. Всё это я бы вытерпел без особых проблем, но вот нервную болтовню Никиты Изотова, с которого моментом слетел «флёр бывалого профессионала» как только запахло жареным… вот эту болтовню я уже не мог выносить.

Только куда вот от него денешься?

Драпал Никита Павлович, драпал. Бросив москвичей как приманку, он из кожи вон лез, чтобы вывезти меня из Стакомска. И нервничал. Не подходило его умение спонтанной массовой телепортации для быстрого выхода за пределы города, слишком короткий радиус «прыжка». А территории вокруг внешних городских стен мало того, что мониторятся, так еще и зона действия ограничителей не даст этого спокойно сделать. Так что ему подходил только один из легальных маршрутов. Я, правда, не видел ни единой возможности, как во время такого шухера можно выскочить по одной из трех магистралей, ведущих из города (причем одна из них китайская), но Изотов-старший был настроен оптимистично.

— Ничего, Витёк! — бодрился он, доводя меня до ментальных рвотных спазмов, — Мы еще повоюем за твое светлое будущее! Прорвемся! Не переживай!

Уъу, сука.

Он меня бесил невыносимо, причем я был обездвижен, избит, полон отчаяния и чувства беспомощности, но всё равно, будь у меня выбор удрать или вцепиться этому плешивому козлу в глотку, я бы выбрал второе. Не только из-за того, что Никита Изотов чем-то жутко напоминал мне меня как в изломанном кривом зеркале, но и из-за понимания, что враждебный телепортатор — это не то, с чем можно жить спокойно. Если нормальные террористы ходят в Стакомск один раз, откидывая коньки в процессе, то такие кадры…

Опытным путем, в течение следующих шести часов, выяснилось, что парализующая способность моего дяди действует около полутора часов, потом требуется её обновлять. Также я узнал, что он запросто может менять её параметры даже когда уже применил. Во всяком случае, этот гад, остановив машину в одном из закоулков города и выволоча меня наружу, вполне профессионально расстегнул джинсы, а потом буквально вынудил меня отлить. В таком же скупом профессиональном темпе он залил уже внутрь моего беспомощного тела полбутылки газировки, а затем запихал обратно, сопровождая это всё действо комментариями о том, что беречь родню — это святое, а то всякое раньше по молодости бывало. То мочевой пузырь жертвы порвется, то он забудет «разрешить» ей моргание и сглатывание…, а один раз, Вить, ты не поверишь…

После этой короткой истории мне очень хотелось сблевать. Но не смог.

А затем, по истечению этих самых шести часов, что-то произошло. Из-под вонючей рогожи, которой меня накрыли на заднем сидении, я не видел никаких деталей, только услышал хлопок двери со стороны водителя после остановки, несколько негромких и дополнительно приглушенных корпусом и тряпками выкриков, щелчков, и… спустя пару минут с меня содрали вонючую маскировку, тут же начиная материться простым человеческим советским голосом удивленного милиционера. Последнее тоже выяснилось достаточно просто, так как товарищи стали шатать туда-сюда моё, застывшее в одной позе, тело.

Оно было не одно, а в компании еще двух служителей закона, над которыми вовсю ругались, правда, уже потише, их слегка успокоило наличие меня, находящегося в таком же состоянии. А раз меня куда-то везли, то вполне вероятно, что их товарищи, пораженные параличом, тоже отойдут.

Удача? Нет, Стакомск. Тревога по всему городу, усиленные патрули, милицейские патрули дополнительно прикрыты находящимися в отдалении силовиками. Когда те увидели милиционеров, валящихся подрубленными столбами у остановленного ими «москвича», то тут же открыли огонь на поражение. Изотов ушел, даже, вроде, по словам злых стрелков, с поверхностным пулевым ранением в районе локтя.

Доклад с описанием моей симпатичной внешности вызвал бурную реакцию у того, кому докладывали, и он тут же накрутил хвосты доблестным защитникам правопорядка. Через пять минут моё одеревеневшее тело лежало в аптеке, три человека пасли вход, не сводя с двери автоматов, а еще один… правильно, целился в меня, проговаривая приблизительно раз в две минуты, что, если я очухаюсь — чтоб не дёргался, иначе стану мертвым и спокойным.

Дёргаться мне не хотелось, так что, когда парализующее действие окончилось, я, под возбужденным взглядом милиционера, остался смирно лежать, улыбаясь, правда, во всю пасть. Ощущение от потери беспомощности было в разы мощнее и приятнее, чем от потери девственности. Правда, что делать дальше было совсем неясно. Наши внизу, майор закрыта, я в розыске. Наверное, буду сидеть тихо и там, где скажут, пока не станет ясно, что делать дальше. Тем более, что погода на улице всё хуже и хуже. Проливной дождь со шквальным ветром сменился настоящим ураганом.

Тут и микроавтобус подъехал с забранными решеточками окнами.

— Да не тычь ты в меня, — вяло возмутился уже сидящий в машине и увозимый в неизвестном направлении я, — У вас же разнарядка есть, что я в туман превращаюсь. Нафиг в меня стволом тыкать, мужик?

— Положено контролировать! — отрезал сержант милиции, сидящий сбоку, но прекратил, когда я ему предложил полюбоваться на синий цвет моих ребер. Один из конвоиров, кстати, имел кое-какое медицинское образование и, ощупав меня ранее, констатировал, что пара ребер сломаны, но не опасно. Гребанный дядя…

И, только я слегка отрешился от происходящего, думая о теплой уютной камере, куда меня посадят, хотя не воровал, как резаным кабаном заорала рация у перевозящих меня товарищей. А следом хором заорали они. Причем, вместе со мной. Почему? Ну, потому что нас, ехавших в вполне себе мирном настроении в ближайший пункт милиции с КАПНИМОМ, внезапно перебрасывают на срочный вызов.

Точнее, перебрасывают меня. В идущую неподалеку перестрелку, где появился злой парализующий телепортер, делающий окружающим плохо, больно и обидно. Ну то есть шла операция, наши кого-то успешно гнобили (и я даже догадываюсь кого), а тут из кустов появляется мой дядя и внезапно положение меняется. Теперь некто, хрипящий в рацию, хочет, чтобы появился я и стало как прежде.

— Да вы **ели! — возмущенно удивился я, потирая ребра.

— Приказ старшего лейтенанта специальных сил города Стакомска, Темеева Анатолия Викторовича лейтенанту КГБ Виктору Изотову! Оказать поддержку перехватчикам, задержать противника до прибытия подкреплений! — хрипло вякнула рация и, издав вопль агонизирующей электроники, замолчала.

— Нихрена се тут у нас лейты гэбэшные! — удивился тыкавший в меня ранее дулом милиционер.

— Не смотрел бы ты на меня, добрый человек, — процедил я, внутренне собираясь, — Спать плохо будешь.

Наш транспорт заскрипел шинами, выполняя резкий разворот на 90 градусов, а затем мы понеслись в новом направлении. Вокруг уже царил глубокий вечер, с неба извергались струи мощнейшего ледяного дождя, почти непрерывно долбил гром и сверкали вспышки молний.

Преступники спрятались в пожарной части, окруженной сейчас ОМОН-ом и прочими хорошими людьми в количестве как бы не под сто человек и три бронетранспортера, один из которых уже лежал на боку, чадя дымом. Часть стакомовцев находилась в таком же непрезентальном состоянии, то есть, была наглухо вырублена и заморожена в странных позах. Они были оттащены своими подальше от пожарки и складированы так, чтобы льющаяся с неба вода не заставила несчастных захлебнуться. Сама пожарка то и дело демонстрировала через темные окна вспышки выстрелов.

— Ты Изотов?!! — заорал на меня мокрый свирепый тип, к которому приволокли меня нервные милиционеры. Получив мой кивок, он продолжил, — Вадьков! Майор! Похер! Слушай! Мы этих пидоров разделили! Десять в гаражах сидит! Десять или около того, понял?! Еще где-то шестеро в жилых сидят. Один пидор на крыше!

— А телепортатор где?! — тут же решил уточнить я.

— В манде! — ответили мне в рифму, — В жилых сидит, сука! Из гаражей к нему рвутся, наши не дают!

«Наши» — четверо неосапиантов, влезших между преступниками, как шило между булок. Они держали основную лестницу пожарки, сидя по самые ноздри в дыму, устроив оборону за счет талантливого гидрокинетика в своих рядах. Будучи невидимыми, они вслепую долбили по пытающимся прорваться бандюгам, те вслепую отмахивались, но так, как пожарка была сделана не из говна и палок, а из нормального бетония и чугуния, пока держалось и здание, и оборона.

— Сможешь ушатать телепортатора?!! — заорал на меня Вадьков и, не дожидаясь ответа, продолжил через шум падающей с неба воды, — Видишь, как льет?! Видишь, пацан?!! Вот пока оно херачит, он не может произвести визуализацию для переноса, понял?!! Не может их оттуда убрать! Нет, ну может, но из комнаты в комнату! Пока пацаны в середке держатся и дым пускают… ну ты понял, да?!!

Опа!

— А еще дыма можно?!! — заорал я, подскакивая к опешившему майору вплотную, — Погуще?! Засрать им там всё?

— На кой хер, дятел?!! — любезно отозвался майор, — Меня снайпера с говном сожрут!

— Я есть дым! — ответил я товарищу милиционеру в традициях другого мира.

Он, конечно, нихрена не понял, потребовалось объяснять на пальцах, но спустя пару минут в пожарку полетело пару десятков дымовых гранат сразу, плюс еще пару щедрые гранатометчики уронили сбоку здания, чтобы дать мне возможность подобраться к нему незамеченным.

Ребра в форме тумана тут же перестали болеть, зато взвыло всё моё многокубовое тело, получающее тысячи ударов от падающих с неба тяжелых капель. Матерясь на чем свет стоит, я просквозил под прикрытием к самому торцу пожарки, а затем, скрутив себя в тугого червя, одним махом забурился на крышу, каждую секунду испытывая крайне неприятные ощущения. Прячущийся там мокрый как мышь человек с рацией, удерживаемой у рта, не отреагировал на моё появление, приняв за дым из гранаты, от чего и раззявил пасть, когда белесый туман вокруг него внезапно пропал, а сам он получил короля всех пинков, отправивший его в полёт прямо к объятиям собравшихся милиционеров. Правда, скорее труп с копчиком, застрявшим в горле, но это уже издержки производства.

Прождав буквально пару секунд, я подпрыгнул на месте, размахивая руками как играющий кот лапами, но летящую ко мне по уговору дымовуху так и не поймал, пришлось подбирать, а затем швырять её, изрыгающую из себя сонмы горячего и вонючего дыма, прямиком по лестнице с крыши вниз. А следом уже переть туда самому, вновь приняв форму тумана.

На этот раз я миндальничать и тормозить не собирался, идя на большой, но просчитанный риск. Мои выводы были предельно просты: Изотов-старший меня может «заморозить» в любой форме, стоит ему только определиться с объектом атаки. Пожарка слишком мала не только для нас двоих, но и для трехсоткубового меня одного. Единственный адекватный маневр — стремительный врыв под покровом дыма и слизь, слизь, слизь. Жутко вязкая, неимоверно липкая, отвратительно скользкая!

Момент моей «смазывающей пол атаки» совпал с решением засевшей в казармах шестерки неосапов открыть ураганный огонь «из всех стволов» по нашей доблестной милиции. Точнее, пятерки. Угрюмый кашляющий Никита свет пидора его Павлович, сидящий на койке с забинтованной рукой, орал на кого-то по спутниковому телефону. В комнате было… дымно.

Я очень сильно хотел собраться возле дяди, а затем выдать ему родственного леща таким образом, чтобы его больная голова распылилась на атомы по всему доступному помещению. Очень хотел. Но, не являясь дураком, понимал, что «команда экстракции», на выручку к которой он пришёл, не может не являться очень опасными людьми, прекрасно реагирующими на внезапное появление голого парня. Поэтому всё, на что я решился, было заливание пола густым слоем слизи, на который я и столкнул родственника, вдарив по нему дымной «мордой» своего Глиста. А затем я просто втянул атакующую часть назад из комнаты и под полный ненависти вопль Изотова-старшего «Витяяяяяяя!!» ломанулся в гараж, где сидело куда больше злого народа.

Ну никак не мог я вывести его из строя в сложившихся обстоятельствах! Пожарная часть — это не сцена театра, тут не так много места. Тут, блин, просто хранится с пару десятков мужиков, отдыхающих между пожарами! Тесно, мало места! Оперативно собрать большую часть себя в одной точке невозможно!

С проходом до гаража и его атакой получилось не так гладко. В середине пути меня резануло несколько лезвий, созданных из воды, плюс попутно оскорбило матом и небольшим горячим импульсом энергии в «хвост», а встреча со второй половиной преступников прошла еще более ярко — несмотря на то, что напакостить я сумел, кусок меня кубов на пятнадцать гады просто-напросто сожгли, атаковав лучами, электричеством и крио-полем, превратившим целую область моей псевдоматерии в замороженный иней.

Было… больно.

Очень больно.

Я знал из прошлого опыта, что если потеряю большой кусок туманного себя, то не смогу сразу перевоплотиться в человека, поэтому, вместо того, чтобы сидеть и трястись между молотом, наковальней и злым стакомовским гидрокинетиком в тумане, я бодро рванул назад на крышу… и остановился в своем порыве, видя, как с той самой лестницы наверх осторожно крадётся своей массой в полтора центнера никто иной как Колдун. Ужаться перед мужиком по стенам, освобождая ему проход, у меня получилось как-то инстинктивно — очень не хотелось еще раз работать мальчиком для битья, чтобы дядя Леша мог придавить подушку без литра спирта с «сяпой»!

— Витя? — моментально понял происходящее Алексей, стаскивая набок противогаз, — Вали отсюда! Сейчас тут будет жарко!!

Я лихорадочно отрастил конец потолще, а затем начал махать им перед лицом у… ну не приятеля, но хорошего знакомого точно. Технически я, изнывающий от боли усекновения и не очень хорошо соображающий из-за фигурного сжатия самого себя, демонстрировал бойцу знак «С**бись с прохода, дурила!», но он почему-то его понял как «Никуда не пойду, пока всех не порву в щепки!». Огромный дятел скуксился, как будто сожрал целый лимон, а затем, шепнув «Тогда прикрывай!» … ломанулся в комнату с моим ляцким дядей!! А за его спиной еще одно знакомое рыло вылезло!

Ну и куда мне?!

Алексей среагировал моментально, увидев лежащих на полу и матерящихся людей. Поняв, в чем дело, он рванул вперед в длинном прыжке на сидящего на кровати дядю, одновременно выпуская импульс какой-то тусклой энергии по одному из лежащих. В итоге получилось середина на половину — лежащего отбросило сломанной куклой, сучащей конечностями в судорогах, к самой стене, а вот Изотов, мигнув всем телом, исчез!

Дальше уже ворвался я, с жуткой натугой обходя «своих» и усиленно пихая «чужих» так, чтобы они, крутясь волчками на слизи, не могли в дыму сосредоточиться на «когтях». По сути, только это и спасло парней, так как сдаваться эти ухари враждебные отнюдь не планировали. Колдунство Колдуна делало их… неработоспособными как минимум.

— Вить, Ржа в гараже! — вновь подал голос Алексей, валяясь у стены. Я очень хотел материться, но оба крутящихся на полу казармы солдата демонстрировали вопиющий проигрыш гравитации, от чего пришлось вторично лезть под удары нервного гидрокинетика. Благо их не последовало — дым слегка развеялся, а по рации милиционеру, видимо, сообщили, что толстая белая колбаса вроде как свои.

Окалина действительно нашлась в гараже. Она стояла в выбитой чем-то чрезвычайно мощным, наверное, ей самой, ямке в бетоне и, удерживая за разгрузку тело неосапа, методично долбила им в бок погнутой пожарной машине, с каждым ударов отъезжающей чуть в сторону. Неподалеку от майора лежал на пузе еще один «коготь», стреляющий искрящимися лучами из пальцев. Несколько враждебных гадов, почему-то лежащих на слизи кучно в уголке, прятались от этих лучей за энергетическим щитом, ничего особо не делая, но напряженно боясь лицами. Я банально сунул им свой «конец» за щит, облив остатками слизи так, что они просто не смогли больше оставаться одной кучей. Окалина, увидев происходящее, выбросила поломанного человека, а затем, прогнувшись вперед, коротким резким ударом пробила дыру в пожарной машине. Сунув внутрь несчастной гнутой красной железки руку, майор подтащила грузовик к себе назад, рванула пару раз, добираясь до переднего колеса, а затем, оторвав его, метким мощным ударом вышибла из игры крутящегося на полу щитовика, отчаянно пытающегося излучать несколько щитов.

Дальше всё доделали лучи лежащего на пузе солдата.

— Виктор…, — разогнулась Нелла Аркадьевна, сверля меня хмурым взглядом.

Я покивал свободным концом, активно втаскивая остальное скрученное «тело» в такой уютный и защищенный гараж. Заодно, отрастив еще один плотно свернутый щупалец, начал им пихать так и лежащего на животе бойца в сторону ящиков, опираясь на которые, наверное, можно было даже встать.

— Досталось? — почти сочувственно спросила валькирия, с места запрыгивая на пожарную машину, — Не можешь превратиться.

Вновь киваю. Худо мне, товарищ начальник. Больно, уныло и устало. Мне в люлю надо. Избитый я, частично испаренный, частично замороженный. Хотя… Окалина выглядела тоже потрепанной, но в меру бодрой и злой.

— Слышишь, Изотов-старший поблизости, — внезапно произнесла блондинка, щуря глаза, — Он из-за дождевой интерференции мог уйти только туда, где её нет. А здесь в округе, я уверена, из доступных ему и знакомых мест лишь катакомбы. Бункер. Он ранен, Витя, мне уже доложили. Он устал. Он в темноте. Он ждёт, пока закончится дождь… понимаешь?

Я молча висел, изображая из себя внимательно слушающее облачко. Ныло всё, что можно и нельзя. Голова кружилась. А еще меня тошнило. Здравствуйте, я Витя, я туман, и меня тошнит.

— А знаешь, что еще самое интересное, Вить? — продолжила майор, — Телепортаторы не могут визуализировать пространство для переноса, слишком схожее с тем, в котором они находятся.

Твою мать. Мать! Твою! Окалину! Белобрысая гадкая стерва, умная, проницательная, жесткая как удар по яйцам, безжалостная как триста тридцать три судебных пристава! Сучка!

Зараза!

Да, они не успеют, а главное — не смогут организовать рейд туда, в подземную тьму Стакомска! Более того, слишком не мобильны, слишком зависимым от источников света, слишком… да всё слишком по сравнению со мной! Только я, только здесь и только сейчас!

Зарррраза!

Напутственные слова, добрая женщина с перспективой стать моей тещей? Ну эта, двухметровая широкоплечая безжалостная стерва, только что одной рукой придвинувшая к себе сраную пожарную машину?!!

— Вырви ему глаза, Симулянт, — голосом, от которого икает даже стрелок с волшебными пальцами, карабкающийся на ящики, произносит Окалина, — И сломай ноги. Но оставь живым. У меня к твоему дяде много вопросов. А ноги я ему потом сама отрежу. Если захочешь, то будешь присутствовать.

А что? Захочу. Эта девушка определенно знает, как уболтать молодого человека на подвиги.

Наверное, у меня слегка едет крыша, потому что я выбрасываюсь настоящим смерчем белого тумана прямиком из гаражного окна, выбивая стекла к такой-то чертовой бабушке. Не обращая внимания на выстрелы милиции, на крики, на боль от десятков тысяч капель, барабанящих сквозь моё тугое, но такое неплотное тело.

Удрав подальше от скопившихся вокруг здания людей и неосапов, я сквозь люки вбуриваюсь назад, во тьму, в говны канализации, несусь над фекальными советскими массами огромным белесым червяком с поехавшей крышей, распугивая крыс, бомжей и тараканов. Остервенело ищу по стенам заглушки кабелей, закрытые коммуникации, забранные решетками технические ответвления. Нахожу, куда деваться, попробовал бы я не найти. Это не так уж и сложно, слишком большой этот подземный Стакомск.

Большой и пустой.

А затем я ищу. Знаете, уважаемая публика, а бытие огромным туманным червяком, у которого поехала крыша, не так уж и противно. Даже удобно. Он может перемещаться в темноте со скоростью, которая и не снится обычному человеку, а когда ему нужно что-то нащупать, то он эту скорость может снизить, став натуральным газовым облаком, ищущим свою цель на ощупь. Ну… не совсем на ощупь, всё-таки, я прекрасно ощущаю то и тех, кто в меня попадают.

Он спокойно сидит себе в уголке одного из залов, полуприкрыв глаза и сжимая руку на ране. Недоуменно дергается, когда часть меня его касается, раскрывает глаза и… я с ненавистью бью по ним. Тоненьким длинным отростком туманного себя, таким, какой у меня никогда не получался. Даже в десять раз больше не получался. Подобное длинное и хлесткое щупальце, напитанное максимально вязкой слизью, у меня не выходило, сколько бы и как не пытался на тренировках. А вот сейчас и здесь, в темноте, среагировавший на живое тело так, как кот реагирует на движение, я… хлестнул, подтягивая к обнаруженной жертве свое основное тело!!

Человек вскрикивает, хватается за лицо, за глаза. Правильное, но неправильное движение, потому что я — уже вокруг него. И спустя пару секунд у человека больше нет точки опоры, туманное щупальце, в разы большее, чем то, что нанесло первый удар, толкает его в плечо, вынуждая упасть на живот, на слизь.

А затем я, презрев острую пульсирующую боль, намекающую, что так делать ну очень небезопасно и вредно, конденсируюсь в человека. Да, поскальзываюсь, конечно, на своем же собственном разлитом богатстве, но с каким же удовольствием я в падении бью этого паскудника по внутренней стороне колена!

О, у меня есть еще одна не испачканная пока еще в слизи рука? Надо пожать родному дяде что-нибудь! Руку? Пошло! Пожму-ка я ему здоровое колено, оно очень весело хрустит!

Человек захлебывается мучительным криком. Он вопит срывающимся голосом, но при этом, я чувствую, ищет точку опоры для руки. И находит, но не только её. Он также находит в себе силы перевернуться на рывке, одновременно с этим раскрывая поврежденные, полные слизи, но работающие глаза.

— Скажи-ка дядя, ведь не даром…? — шепчу я, а когда он наводит на меня взгляд…

…трансформируюсь.

Моя способность срабатывает за неполную секунду до того, как он активирует свою парализацию. Я успею превратиться в облако, заняв, приблизительно, шесть-семь кубических метров пространства вокруг искалеченного человека, лежащего в углу на слизи. Застываю, как и полагается. В чрезвычайно мучительном для себя виде «неполной развертки». Это очень больно и неприятно, как засунутый в задницу кактус, как попытка просраться после недельного запора от незрелой хурмы, как…

В общем, хреново. Жутко. Это, наверное, будут самые хреновые два часа, которые я запомню за две жизни.

Только вот у Изотова Никиты Павловича, окруженного моим концентрированным туманом, достаточно плотным, чтобы его отчаянно шарящие по сторонам руки не могли продавить псевдоматерию даже на сантиметр, эти два часа будут последними.

Нет, он останется жив.

Последними для его сраной больной психики.

Глава 21

Тень старого башмака

— Ты феерический мудозвон, Изотов, — было сказано мне буквально с порога. После этих слов возникла тяжкая тишина, которую могут генерировать две осуждающие тебя женщины пожилого (тридцать плюс тапок лет) возраста, которым давно и прочно хочется компенсировать себе переживания за счет нагнетания атмосферы. Хотя бы. Ну просто потому, что бить лежащего под капельницей меня ногами — это слегка не комильфо.

Я честно держался с мужественным выражением лица, пока усевшаяся у меня в ногах Окалина Нелла Аркадьевна не извлекла самым подлым образом из кармана пачку сигарет и не закурила, вкусно и шумно выдув клуб дыма. Нина Валерьевна предпочла стоять в отдалении, скорбно поджав губы и разглядывая мою персону, как помершего слишком рано, но очень перспективного в прошлом покойника. Меня, кстати, это всегда умиляло. Гикнется кто-то в сорокет и окружающие вокруг охают как беременные курицы: «Ну как жиж так, ну чиво он так рано ушёл? Такой молодой еще был». Какой молодой, я еще в тридцатник в прошлой жизни заколебался от этого всего! А чувства мужика, берущего в 35 ипотеку… вообще предположить боюсь.

— Курить у постели больного…, — наконец, подал я хриплый, жалкий и дрожащий голос, — …и не давать закурить ему — это издевательство.

— Я б тебе…, — усталое, но очень красивое лицо майора скривилось от переизбытка эмоций, но затем она, под изумленно вздёрнутые брови подруги-свидетельницы, выковыряла из пачки еще один белоснежный столбик, прикурила его и сунула мне в рот. Надо сказать, я тут же улучшил ей настроение, с кряхтением, скорбью и болью двигая левой рукой, чтобы завладеть вожделенным предметом и, наконец-то, покурить.

Несколько минут мы потратили на вредную привычку и осуждающую тишину. А потом Окалина начала рассказывать, что произошло со мной и всеми остальными, после… ну да, я ничего не помнил, очнувшись сутки назад в больничном крыле.

Саму блондинку в самом начале закрыли на допрос, но разразилась самая настоящая буря как в Стакомске, так и в Москве. Шишки из КСИ, КГБ и КПХ пытались разобраться, что вообще происходит, сразу рубя все возможные инициативы своих подчиненных. Навороченный Лахановым и Веком кавардак, отданные приказы, арест самой майора, шляющиеся непонятно где «когти», считающиеся очень приоритетным активом, всё это сплелось в клубок, в центре которого засела блондинка, терпеливо ожидающая любого случая вырваться.

Надо сказать, что пребывающие в крайне жестком цугундере высокопоставленные злоумышленники, то есть, те же самые Лаханов и Век, никакую долгую партию не планировали. Они устроили этот кавардак только с одной целью — добраться до меня. Буквально дотронуться, как выяснилось. Тем не менее, свалившиеся на голову Неллы неприятности её просто заморозили за решеткой, хотя Темеева она выбить из-под них умудрилась, отправив курировать текущую операцию «когтей». Так как заменить его было некем, старший лейтенант умудрился связаться с нами одной из своих неафишируемых способностей, оставаясь при этом хоть и под надзором, но у руля.

Положение у нас внизу затащил Колдун. Мужик, видя, как дела идут хуже и хуже, а сверху еще могут нагрянуть китайские военные, решился на мой перехват всерьез, блестяще его осуществил без жертв, а затем взял на себя ответственность по сепарации временного начальства в лицах Века и Лаханова от цели. Это был абсолютный выигрыш, так как допрошенные выжившие солдаты из Москвы хором утверждали, что единственными непосредственно подчиняющимися обоим москвичам неосапами были две их телохранительницы. Которых я удачно хлопнул. Если бы они были живы, тогда бы операция продолжилась под риском стычки между отрядами, а так командир приданных москвичам сил… просто съехал с темы, оставив Века и Лаханова беспомощными.

Но тут чертиком из табакерки выпрыгнул Никита Изотов, и все вышло из-под контроля. Единственным, что оставалось сделать Колдуну — это отдать приказ выбираться. Здесь им очень неслабо помогла Юлька, начав сиять со всей дури. Так что лезли они при помощи своих телепортера и телекинетика, а также под светом Палатенца, быстро, решительно и без задержек. Куда быстрее, чем гнались за нами.

Тем временем сама майор, чувствуя нехорошее, сломала камеру, в которой ждала результата прений между комитетчиками, а затем пошла прямо в комнату местных безопасников, откуда в режиме онлайн-трансляции и включилась в идущие переговоры, внеся тем самым, решающую лепту отборным военным матом. Это послужило как пинок старому телевизору, от чего тот внезапно заработал, только в масштабах огромного бардака. А там уже выскочили и Изотовы, и какая-то боевая группа неосапов… Точнее, наоборот. Не суть.

Всё самое «вкусное» случилось после того, как Окалина меня послала, а я, собственно, пошёл.

— Витя, ты же нормально соображал, да? — тихим и проникновенным голосом спросила меня Ржа, от чего у меня по спине пошли мурашки, — Как я могла оценить уровень твоих травм, а? Ты же, *лять, облако. Ты что, не мог отрастить какой-нибудь конец, сучонок, а потом помахать им — мол, не могу никуда идти, меня подбили и всё такое?

Я хрюкнул, пытаясь отпустить губами сигарету, но тут же чуть не проглотил её от раздавшегося завывания. Его издавала, между прочим, куратор дел моих скорбных, Молоко Нина свет Валерьевна.

— Гад! — вскричала женщина почти плачущим голосом, — Ты знаешь, что мне от тебя наверх принесли?! Знаешь кого?!

— Что? — недопонял я, озирая себя, — Нормально же все?

Ну да, похудел. Даже сильно похудел.

— Я, вообще-то, не помню ничего!

— Да если бы она!! — затыкала толстым пальчиком в сторону Окалины Нина Валерьевна, — Если бы она не сдёрнула Ахмабезову! Если бы не утащила её вниз! Тебя бы уже не было, дурень! Самоубийца проклятый!!

Ученая вылетела из палаты, хлопнув дверью так, что зашаталась люстра, а майор почти ровным тоном рассказала о том, что было дальше. Как только я изобразил белого дракона, атакующего стакомские говны, она сразу же начала собирать отряд вдогонку из тех, кто уже был в наличии. Одного из лучших советских целителей, Наталью Константиновну Ахмабезову, приехавшую на всю эту движуху в пожарной части, Окалина, повинуясь каким-то своим инстинктам, взяла с собой вниз, в подземелье. Где они, спустя восемь часов, после того как к поисковикам присоединилось еще целых одиннадцать групп ищущих, и обнаружили тихо подвывающего в углу Никиту Павловича и валяющегося рядом с ним меня. Точнее то, что от меня осталось.

— Полюбуйся…, — мне на грудь, вместе с очередной сигаретой, упал снимок. На нем был обтянутый кожей скелет, в котором я узнал себя только по торчащим черным волосам. На груди у скелета были две полные женские ладошки целительницы Ахмабезовой, уже знакомой мне женщины, обожающей быструю езду и конкретику. Слегка восточное и очень орущее лицо целительницы как раз смотрело в камеру. Еще веселее было то, что какой-то незнакомый мне мужик сидел с рукой у моего рта и, судя по всему, поил меня своей кровью.

К горлу подступил комок. Смерив меня взглядом, злобная ученая мячиком подскочила ко мне, нагнулась, навалившись немалой грудью на мою чахоточную, а затем злобно и мстительно стукнула костяшками пальцев по лбу.

— Ты доигрался, психопат хренов, — лютовала Нина Валерьевна, — Доигрался! Если мы не можем понять, что у тебя в чердаке творится, то значит — недостаточно наблюдаем! У вас там, с Юлькой, кажется, спальня свободная была? Так вот, Виктор Изотов! Она больше не свободна! Теперь там Вероника! Вероника! Израилевна! Кладышева! Понял?!! И мне похер, как и куда вы втроем будете друг друга и чем, но ты теперь под наблюдением специалиста, мудила! Постоянным! Круглосуточным!! Все! Живи теперь с этим! Чао!!!

И вымелась за дверь, оставляя меня в полной прострации с разинутым ртом. Минут, эдак, на пять, не меньше.

Вот попал…

— …Зачем? — вопрос могучей блондинки повис в воздухе между неспешно перекатывающимися клубами дыма.

— Он хотел сунуть меня в лабораторию…, — с трудом вытолкнул из горла я, — Говорил, что в экспериментах надо мной мало раздражителей. Мол, неэффективные. Его начальство недовольно. В том числе и работой…

— …Лещенко, да? — тихо пророкотала Ржа.

— Да, — кивнул я, окончательно выметая из головы вялые обрывки мыслей о настигающей меня в ванне с минетом наголо Кладышевой, — Вы… что-то узнали?

Сразу мне не ответили. Сначала мы еще покурили и помолчали. Почему-то с этой женщиной очень хорошо было молчать. Наверное, это определенный знак доверия, а может быть даже и симпатии. Не зря же Окалину уже давно от моей незакрытой рожи не дёргает?

— Ты, Виктор, полный и отмороженный придурок, — наконец, заговорила товарищ маойр, — И Нинка права, тебя под круглосуточный надзор надо. Даже я вижу, что у тебя с головой что-то не то. То ты нормальный пацан, то… не пойми кто.

— Вы насчет того, что мешками с цементом в своих швырялся? — с глубоким вздохом спросил я.

— И это тоже, — серьезно кивнула блондинка, бросая на меня взгляд сквозь густые пряди собственных волос, — Чтобы работать по своим тоже нужен определенный… склад ума. Опыт. А Юлька мне уже рассказала, что ты ни секунды не затормозил. Да, не кривись. Я знаю, что у них были автоматы, неосапианты и вообще… но, они шли тебя брать, а не кончать. А ты работал на убой.

— А что мне оставалось? — хмуро посмотрел я на валькирию, — Это в вашем случае, Нелла Аркадьевна, «убой» и «брать» разные вещи. А в моем убой-то попредпочтительнее…

Меня смерили долгим испытывающим взглядом, а затем, со вздохом, признали, что таки да, есть такое. Еще бы она не признала, после того как была свидетельницей, как в невиновного пацана закачивают шприц наркоты на «активацию».

А дальше… майор раскрыла свой ноут, демонстрируя мне заранее стоящий там на паузе ролик. На застывшем кадре был сидящий на койке Никита Павлович Изотов с повязкой на глазах, с ногами, закованными в гипс, с руками в наручниках и… с КАПНИМ-ом поверх всего этого богатства.

— Хоть ты, Виктор, и псих, но…, — запнулась моя начальница, — …в общем, ты всё сделал правильно. Твой дядя никогда не сидел в тюрьме, он все это время работал на одну чрезвычайно опасную организацию. Опасную, сильную, тайную — называй как хочешь. Весь мир был уверен, что она уничтожена давным-давно.

— Весь мир? — непонимающе заморгал я, — Я такую только одну знаю…

— Да, Виктор. «Стигма».

Твою мать.

В учебниках по истории дата 13-го февраля 1951 года было вписано чуть ли не красными буквами. День, когда Организация Объединенных Наций приняла декрет, запрещающий формирование регулярных воинских частей из неосапиантов. Еще они признали любой акт насильственного внедрения артефакта в тело человека против его воли преступлением против человечества. Третьим и самым незапоминающимся событием 13-го февраля стало формирование комитета наблюдателей, получившего наименование «Стигма».

9-го декабря того же года, эта «организация исследователей и наблюдателей» при полной военной поддержке таких стран как Франция, Испания, Болгария, Турция и Великобритания взяла под свой полный тотальный контроль аномальную зону джунглей в Либерии. Это был рейдерский захват, интервенция, на которую часть стран-участников ООН, входящих в Восточный блок, выразила решительный протест.

Но на этом все кончилось. Планета корчилась от конфликтов нормальных людей и адаптантов, а мысли о том, что африканская аномальная зона находится под контролем ученых (ладно, так и быть, я произнесу это вслух! Белых ученых), были скорее успокоительными. «Стигме» не мешали развиваться, исследовать, проводить опыты. Наоборот, часть стран вкладывала в деятельность организации всё больше и больше средств и ресурсов. «Стигма» щедро раздавала обещания «изучить», «взять под контроль», «поставить на службу человечеству», «обезопасить»… а взамен просила больше ресурсов, больше тестовых образцов, больше заключенных.

Дальше последовал перелом. 5-го июля 1961-го года мир узнал, что дети адаптантов тоже обладают способностями, более того — могут их развивать… а 7-го сентября того же года военные силы «Стигмы» начали самую масштабную террористическую операцию в истории мира. Они атаковали другие аномальные зоны с использованием тяжелых самолетов, несущих ядерные заряды.

Атака была потерпела сокрушительный провал. На следующий день все активы организации в Либерии подверглись массовой, хоть и не скоординированной атаке из самых разных стран. Напалм, пыль токсичных металлов, тяжелые бомбы… не суть. «Стигма» была стерта с лица земли вместе с либерийской аномалией.

Подробностей в учебниках истории не было, лишь намеки на то, что в «Стигме» вполне могли обосноваться личности, ранее работавшие в других организациях. К примеру, в Аненербе.

— Тайная организация западноевропейских вивисекторов? — пробормотал я себе под нос.

Окалина молча ткнула пальцем кнопку воспроизведения, чтобы я мог насладиться зрелищем трясущегося и истерящего дяди, которого, как оказалось, буквально зафиксировали что КАПНИМ-ом, что дополнительными крепежами, ибо его колбасило просто люто. Он буквально визжал, брызгая слюной, на любой вопрос допрашивающего его человека, остающегося за кадром. Дергался на любой звук, истерично смеялся, гримасничал, завывал. И рассказывал, рассказывал, рассказывал, захлебываясь словами, повторяясь, срываясь на шепот…

— Его закодировали, Виктор, — ткнула воспроизведение на паузу блондинка, — Жесткий контролирующий гипноз, целая схема, обеспечивающая лояльность. И не только, также обнаружили следы «системы императивов», определенной и очень неновой методики, которая позволяет человеку держать свои цели в подсознании, наружу выпуская лишь малообоснованную заинтересованность тем или иным событием. В общем, не суть важно. Возьми мы его в полном сознании, даже испытывающего шок от потери глаза и мобильности, он был превратился в растение в самом начале допроса. Хотя… нет. По словам специалистов, он был бы уже на три четверти мертв, когда мы к вам добрались. Однако ты…

— Дайте угадаю? — кисло отозвался я, — Закошмарил дядюшку и у того обезьянка в голове сломалась?

— Как-то так, да, — моей начальнице определенно не понравилось, как я выразился. Было, в принципе, чхать. На видеоролике был совсем не тот, пылавший ко мне пусть своей, но всё-таки ненавистью, человек. Было психически неполноценное животное с кашей в голове, дерганное и жалкое. Пусть донельзя полезное, но… это был именно материал, с которым сейчас работали советские следователи.

Иронично, но разочаровывает. Кажется, именно материалом он меня называл?

— В общем и целом, я решила, что ты должен знать о том, что начинается. Во всяком случае вы, товарищ Изотов…, — добавила каплю яда в свой голос блондинка, — единственный известный нам источник пристального интереса этой новой, а может быть, и старой «Стигмы».

— Старой, — тут же поправил я, — Он рассказывал мне, как они с братом шли под бомбежками где-то в джунглях. Скрывались от преследователей. Гориллу дохлую ели… Скорее всего, они были тогда прямо там, в Либерии. Насколько я понимаю.

— Вот как. С отцом, да? — тут же посуровела лицом Окалина, — Жди, мне надо сообщить это. Срочно.

Она поспешно вышла, а я остался валяться. Не просто так, конечно, а напрягаясь из всех сил, чтобы дотянуться и спереть неосмотрительно оставленную начальницей пачку сигарет, но… это мелочи. Мне нужно было подумать. Окалина женщина хорошая и понимающая, но пришла сюда, ко мне, имея лишь товарища Молоко и ноутбук. То есть — без сигарет. В смысле без полных запаянных пачек раковых солдатиков, столь необходимых одному лежащему больному. Придется воровать.

Под никотином всегда лучше думается. «Стигма»? Секретная организация, когда-то потрошившая адаптантов как курят? Пф, насрать. Не в том плане, что не баюс. Баюс-баюс. Только у меня тут намного большая организация, нихрена не секретная, но куда ближе к телу. Называется Советский Союз Социалистических Республик. Тоже, как бы сказать, опасность немалая…

Что остается? Да ничего, просто плыть по течению и отбрыкиваться от острых камней.

Главное — я в очередной раз выжил, заодно закрыв одну большую язву, снедавшую меня горькой злостью всю молодость этой новой жизни. Козёл оказался не просто козлом, а специально засланным, обученным и вредным, но сути это не меняет. Страница жизни перевернута, можно идти дальше. Знать бы еще куда…

Мой внутренний конфликт в том, что как бы я не ностальгировал в свое время по Советскому Союзу, в котором прошло то, первое детство, вырос, возмужал и прожил жизнь я по совершенно другим правилам. Я привык думать по ним, принял их ценности, выстроил жизнь. В ней, в первой жизни, я мог смотреть вперед и вверх, видя социальные лифты, мог планировать своё будущее. Всё опиралось на деньги. Можно было купить дом, машину, плазменный экран во всю стену, дачу, улететь на Багамы, сменить страну обитания… и так далее, тому подобное. Там я мог расти, опираясь на свои силы, связи и способности. Были ли они? Вот это совершенно другой вопрос.

Здесь у меня всё это есть. Молодое выносливое тело, разум, способный жадно заглатывать знания, сверхспособности, о которых и мечтать не мог в той жизни. Черт побери, я умею летать, понимаете, почтенная публика? Думаю, что не понимаете. Я умею летать. Вот просто восстаю сейчас как Ильич в судный день со своего скорбного ложа, локтем в стекло — тык! Решетки богатырски руками в разные стороны — вжик! И палетел— палетел! Со страшной силой!

А еще у меня есть деньги. Дома, в спальне лежит нехилая котлета с зарплат, а рядом с ней еще две такие за проданную «сяпу». Я могу позволить себе со всей этой кучи даже автомобиль купить. Но вместо этого? Дойду до своего НИИСУКРС-а и отдам всё, полученное за суперспирт Темееву. Просто отдам ради того, чтобы увидеть облегчение в глазах этого, в общем-то, нафиг мне не нужного человека. Нет, я не дебил, просто… мне их не на что тратить. Нечего хотеть. Я ведь, дорогая публика, по сути… голым могу жить. Даже не так — полноценно живу лишь полностью голый.

…так зачем усугублять? Не тот мир, не та жизнь, не те правила.

— КактыменядосталИзотов!!! — с боевым кличем в палату ворвалась никто иная, как Ахмабезова Наталья Константиновна, тут же бросившаяся ко мне, как на амбразуру.

— Сил моих больше нет! — чуть разборчивее зазвучала она, шарахнув своими ручками по моей груди.

Я с испугу аж крякнул, а потом расслабился до такой степени, что чуть не зажурчал ниже пояса — привалила кайфа, да так, что вошедшая вслед за целительницей Нелла Аркадьевна показалась просто ангелом небесным повышенной летучести и благости.

— Тусь, а ты не того? — слегка опасливо спросила валькирия женщину, бывшую чуть ли не в два раза её ниже, — Смотри, он поплыл как суслик…

— Нель, не *би мне мозги! — тут же рыкнула одна из самых главных ценностей страны, — Просила срочно? Я делаю срочно! Блин! Я только товарища Сталина дольше обхаживала, чем этого поросенка! Трое суток на паразита просрала и теперь еще вот это!

— Надо, Тусь, надо! — внезапно жестко скрежетнула майор, — У нас тут дело нарисовалось. Срочное.

Въехать в эти слова мне было суждено только тогда, когда целительница, прекратив мацать мои ребристые сиськи, обозвала всех присутствующих по-разному, но Окалину, всё-таки, любя, а потом вновь усвистела в неведомые дали, оставив меня вяло гадать о том, почему этому реактивному шприцу, раз она даже товарища Сталина, не выдали личного телепортера?

— Что случилось? — прохрипел я, шевелясь в кровати куда активнее, чем раньше. Полученный заряд добра бодрил и подталкивал.

— Век и Лаханов, — рыкнула Нелла Аркадьевна, нырнув в коридор и выныривая назад в комнату уже с сумкой, содержащей, как оказалось по прилету мне в рожу, набор моих шмоток (спасибо, что без КАПНИМ-а!), — Их нашли, Симулянт.

Обе кремлевские (или московские?) шишки конечно же, дождались, пока с них сойдет паралич. А затем испарились в неизвестном направлении неизвестным способом. В обычной ситуации при прочих равных Окалина бы положила на них свой большой майорский погон и занялась более неотложными делами, позволив ловить москвичам своих блох, да только вот не тут-то было. Изотов-старший проговорился — Век и Лаханов только думали, что работают с американцами. На самом деле они много лет тесно, но очень аккуратно сотрудничали именно со «Стигмой».

— Записи, Виктор! — громыхнула Окалина, падая на заднее сидение в автомобиле и мастерски выхватывая у меня из кармана свежеукраденную пачку сигарет, — Записи по твоему родственнику — они идут не только ко мне! Далеко не только! Так что нам нужно успеть поймать этих ушлепков. Поймать и допросить, понял?! Очень быстро.

— Они что, еще в городе? — пораженно спросил я, пытаясь забрать свое курительное имущество назад и получая, при этом, по рукам. Впрочем, майор уже брала у водителя рацию, от чего и сдала мне табак почти даром.

— Нет. Но это не беда, — хищно оскалясь, Ржа вдавила кнопку вызова, а как-то из трубки вопросительно мяукнуло суровым мужским голосом, тут же рявкнула туда так, что я чуть не сделал лужу:

— Отряд Когти! Общий сбор!

Почти в каждом городе, в его центре, есть пустые здания. Они частенько расположены в самых людных и ходовых местах, вызывая недоумение своим безжизненным видом и пылью на окнах. Как так? Это же должна быть очень высоколиквидная недвижимость? Может быть, они аварийные? Может быть, с ними что-то не так?

И да, и нет. Часть таких «заброшек» по всей Восточной Европе, расположенных на самых густонаселенных улицах крупнейших городов, представляют из себя замаскированные гибриды гостиницы, склада и тюрьмы. Они называются «холодным отстойниками» и используются государством для теневых операций. В частности — для обеспечения собственных агентов-неогенов, либо содержания захваченных в плен. Каждое из таких зданий имеет связь с подземными коммуникациями, позволяя вводить и выводить нужных людей, не привлекая внимания общественности.

Смысл существования подобных «отстойников» в густонаселенных районах весьма прост и циничен — мирное население используется в качестве живого щита против широкомасштабных операций по вскрытию такой «коробки». Ни одно государство, чьи принимающие решения лица в своем уме, не будет штурмовать дом в центре города другой страны, какими бы ресурсами оно не обладало. А иначе добраться до интересного, содержащегося в «отстойнике», невозможно. Усиленные бронеплитами стены, замкнутая система воздушной фильтрации, автоматические зенитные орудия, спрятанные в коробах на крыше, турели… и, конечно же, люди и неосапианты. Что касается первых, то они, лишенные малейшей возможности коммуникации с окружающим миром, даже не знают, где именно находятся и что именно защищают. Что касается вторых, то… тут всё понятно.

Варшавский «отстойник» считался одним из самых надежных в Европе. Старое большое здание, сто восемь человек регулярной охраны, шестикратно продублированная система ближнего и дальнего оповещения, фиксация всей внутренней и внешней территории широчайшим арсеналом датчиков, регистрирующих и тут же передающих всю информацию на надежно защищенные носители. В этот приземистый широкий дом постройки 19-го века попросту нельзя было вломиться, не растрезвонив о своем появлении на всю страну. Он был защищен со всех сторон по последнему слову самой параноидальной техники.

Именно поэтому данный «отстойник» практически никогда не пустовал. Номера в нем одалживались самыми разными странами и организациями, принося польским властям самого разного рода дивиденды, от материальных до политических. Отель строгого содержания работал круглые сутки, всегда был готов к приему и изоляции для самых горячих и могущественных гостей, а заодно мог предоставить платежеспособному клиенту практически всё и в очень короткие сроки.

Правда, стоит упомянуть, что несмотря на все меры предосторожности и защиты как гостей, так и от гостей, основным фактором безопасности была и оставалась информация. О существовании и предназначении «отстойников» знали лишь очень немногие люди, каждый из которых либо был кровно заинтересован в сохранении тайны, либо боялся, что за её раскрытие его убьют.

Впрочем, из любых правил есть исключения. Любые защиты можно обойти, любые камеры взломать, любые сигналы подделать. Всё, что создано человеком, может быть им разрушено с куда большей легкостью. Людям лишь стоит увидеть цель.

Эти люди её видели, от чего и избрали крайне нетривиальный стиль визита.

Они просто приехали к нужному зданию на автобусе. Высокие, плечистые, с короткими стрижками. Шестнадцать здоровенных лбов в городском камуфляже сухопутных вооруженных сил Советского Союза. Увешанные оружием с ног до головы. Все эти люди спокойно и быстро покинули нутро автобуса, а вслед за ними вышла высокая статная женщина в военной форме кабинетного образца. На плечи у неё был накинут кожаный плащ, волосы небрежно распущены по плечам, а в уголке рта дымилась сигарета. Молодого человека лет 20-ти, в черных джинсах, свитере и куртке, вышедшего последним, почти никто из свидетелей и не заметил.

Впрочем, они вообще мало что заметили, панически разбегаясь от грохота, с которым несколько «силовиков» ворвались в здание «отстойника» через имитацию подъезда. Этих людей не волновала толщина внутренних переборок и даже потолочных плит, легко поддающихся под их ударами, их не беспокоили не визг тревожной сигнализации, ни струящийся у них под ногами густой белый туман, целенаправленно и быстро двигающийся в район центра внутренней безопасности. Они были заняты делом.

«Коготь выковыряет любую грязь». Смешной и местами наивный девиз, но только пока ты не видишь шестнадцать безжалостных убийц, сияющих металлически поблескивающей прозрачной пленкой энергетического щита, которым их одарил один из них. Пока не наблюдаешь, как они бегут по коридорам, моментально подавляя любое сопротивление. Бегут быстро.

Она неторопливо шла, удерживая в одной руке сигарету, а в другой несколько небрежно перекинутых через руку элементов черной одежды. Шла, не глядя по сторонам, не заглядывая в дверные проемы комнат и зал, встречающихся у нее на пути. Незачем было смотреть, женщина в накинутом на плечи плаще и так прекрасно знала, что там находится. Кровь и трупы, больше ничего. А кого может заинтересовать мертвое мясо? Разве что подрабатывающего работника крематория.

Она шла, а война шла впереди нее.

В какой-то момент её неспешного восхождения на третий этаж «отстойника» у женщины появился спутник. Он скромно кашлянул, нагоняя её, а она в ответ, не оборачиваясь, пихнула ему в руки одежду, что несла на сгибе руки. Дальше они пошли вместе.

Выстрелы и грохот быстро стихли. Что ни говори, но польский «отстойник» вовсе не рассчитывался на прямой штурм группы профессиональных ликвидаторов неосапиантов, дополнительно защищенных от огнестрельного оружия простых людей. Последние не сыграли никакой роли, а против немногочисленных адаптантов-охранников отеля сыграло отсутствие у них профессиональной подготовки. Здание было зачищено всё, кроме третьего этажа.

Поднявшись на него, статная блондинка пропустила вперед молодого человека, следовавшего за ней. Тот, ранее посетив комнату охраны, прекрасно знал куда надо идти. Теперь вел он. Мимо закрытых дверей пустых «люксовых номеров», к одному из занятых. Вообще-то на третьем этаже было занято четыре номера, но, как уже раньше и говорилось, парень ранее получил доступ к камерам польского здания.

Указующий жест его руки и высокая блондинка впервые за всю эту короткую историю что-то делает — она кладет свою руку на мощную металлическую дверь, а затем, как-то хитро изменив позицию своих ног, обутых в туфли на каблуках, начинает давить. Дверь сопротивляется секунды, с жутким скрежетом и воем уродуемого металла сгибаясь вовнутрь под чьи-то слабые крики. Организовав небольшое отверстие, богатырша делает шаг вперед, хватается за погнутую дверь, а затем вырывает её одним махом с петель. Стоящий за её спиной парень уважительно покачивает головой, а затем, не спросясь, первым заходит в комнату. Его бледное лицо с огромными тенями вокруг глаз расплывается в жуткой неприятной усмешке при виде двух испуганных мужчин в хороших, но очень измятых деловых костюмах, испуганно сжавшихся в противоположном углу номера.

— Симулянт…, — сипит один из них, нервно дергая ворот рубашки, который и так более чем ослаблен.

— Здраааавствуйте…, — издевательски протягивает парень, делая шаг в комнату и слегка наклоняя, в знак комичного приветствия, свою голову со смешной прической, похожей на взбесившегося ежа, — А мы тут к вам решили заглянуть. Пока не поздно. Хотя, наверное, поздно. Да? Но, как говорят у нас в Советском Союзе: лучше поздно, чем никогда?

Конец второго тома. Продолжение следует.

Content

Харитон Мамбурин
По сложной прямой

Пролог

Глава 1 Эволюции и симуляции

Глава 2 Праздник к нам приходит

Глава 3 Мы рождены…

Глава 4 Шутки в сторону

Глава 5 Распаршигнусный негодяй

Глава 6 Призрачная угроза

Глава 7 Темный попутчик

Глава 8 Служба народов

Глава 9 Переезд и два пожара

Глава 10 Дочь полка

Глава 11 Сквозь тернии в завтра

Глава 12 Внезапный жених

Глава 13 Шоу тайм

Глава 14 Вопросы ясеню

Глава 15 Мартовские кошки

Глава 16 Теория невероятности

Глава 17 Великая тьма

Глава 18 Спущенные с поводков

Глава 19 Кровь — не водица…

Глава 20 …но ей можно напиться

Глава 21 Тень старого башмака