Анна Воронова

Лунное танго

Если вы можете:

– начать свой день без кофеина,

– быть жизнерадостным и не обращать внимания на боли и недомогания,

– удержаться от жалоб и не утомлять людей своими проблемами,

– есть одну и ту же пищу каждый день и быть благодарными за это,

– понять любимого человека, когда у него не хватает на вас времени,

– пропустить мимо ушей обвинения со стороны любимого человека, когда все идет не так не по вашей вине,

– спокойно воспринимать критику,

– относиться к своему бедному другу так же, как и к богатому,

– обойтись без лжи и обмана,

– бороться со стрессом без лекарств,

– расслабиться без выпивки,

– заснуть без таблеток, – искренне сказать, что у вас нет предубеждений против цвета кожи, религиозных убеждений, сексуальной ориентации или политики, – значит, вы достигли уровня развития своей собаки.

Сэр У. Черчилль

Глава 1

Большая Херь и Бэтмен

Первую монгольскую лошадь звали Большая Херь.

Лошадь – толстобокая, приземистая, косматая – быстро схрупала сухарь и ощутимо ткнула Динку носом. Из Динкиного кармана вкусно пахло, там, помимо сухарей, прятался еще и сахар.

– Пап, ее как зовут?

– Херь.

– Как? – опешила Динка. – Почему?

– А, считай, почти всех монгольских лошадей зовут Херь. Эта – Большая Херь, а вон та, у коновязи, – Маленькая. А рядом – Белоногая. «Херь» – это значит гнедая, масть такая. А других имен тут не дают, монголы не понимают, зачем лошади имя. Ну, жеребцы там, конечно, кони волшебные у батыров… а эти, рабочие, все одна херь.

– Ну как же?! Лошади же! Они же наши друзья.

– Не выдумывай. Друзья! На них ездят, а не дружат. Большая разница – друзья и тягловый скот. Ты же не даешь клички вагонам в метро. Ты этих вагонов даже не замечаешь, просто едешь в школу – и все. Вот и монголы так же. Только метро у них живое.

И папа ушел в гостевой домик.

– Бе-бе-бе, – показала ему в спину язык Динка, – дурацкий пример. Если б это был мой собственный вагон, я бы уж точно не стала его звать просто железякой. Небось у самого как машина, так – «ласточка моя», а как лошадь – так херь. Не выдумывай, Дина, ха! Я бы вагон назвала Терминатором, или Самоваром, или Гремучкой, все лучше, чем ваша херь всеобщая. А ведь вагон железный. А лошадь живая.

И она сочувственно скормила Большой Хери все сухари, а сахар оставила для Белоногой и Маленькой. Плохо, когда тебя не замечают, даже когда садятся тебе на спину.

Динка любила давать имена. В детстве она давала имена дождям. Дожди приходили по очереди, топтались за окнами детского садика, и ей казалось, что некоторые живут неподалеку, поэтому чаще других забредают в гости. Особенно осенью. Осенью дожди ходили целыми табунами. Они казались ей похожими на прозрачных коней с тысячью серебристых ног. Динка всегда хотела, чтобы у нее был собственный конь.

И собака.

В детстве – ну, когда она была совсем маленькая, – родители ни за что не хотели брать собаку. Они все время переезжали с места на место, задерживаясь на год-другой в разных городах на съемных квартирах. Мама частенько говорила: «Не живем, а кочуем». Динке нравилось кочевать, она не знала другой жизни. Вот только собака… ей очень хотелось собаку, невероятно. Чтобы у нее наконец-то появился друг. Лошадь тоже хотелось, но она себя сдерживала – понятное дело, не станут же родители таскать за собой лошадь, им и одной Динки хватало.

Однажды, когда она только пошла во второй класс, мама отправила ее на полгода в маленький карельский городок к тетке – но Динке ужасно не понравилось кочевать одной. Больше она с родителями не расставалась. А собаку ей все-таки завели, только это грустная история…

Последние три года семья жила за границей, в столице Монголии – Улан-Баторе. Удивительный это был город, где по улицам бродили коровы, рысили всадники дэли в национальных халатах, на низких мохнатых лошадках, а в чай клали соль вместо сахара.

И только Динка всерьез стала присматриваться к местным лошадям, прикидывая, не уговорить ли родителей, – как выяснилось, что она едет обратно, в Россию. А из-за чего? Из-за школы! Вот уж засада так засада… Впереди маячил переезд, папу засылали куда-то на границу пустыни Гоби, мама ехала с ним, а Динке там места не нашлось, потому что учиться негде. И как она ни бунтовала, как ни подлизывалась – все оказалось бесполезно…

* * *

Тыг-дым, тыг-дым, – отбивали колеса.

Она прижалась носом к черному холодному стеклу в коридоре вагона. Поезд грохотал, гремел, как чугунная конница или как стая стремительных железных ласточек. За окном покачивался снежный лес, подсвеченный зеленоватой волчьей луной. Так и подмывало завыть, задрав голову к черным летучим небесам.

Она умела выть по-волчьи.

Она научилась у Рэньки, у своей любимой собаки, почти волчицы.

Сквозняк холодил щеку, в дребезжащую щель влетали крошечные колючие снежинки. Холодно, все время холодно. В Монголии тоже было холодно, но по-другому. Там ветер поднимал невесомую морозную пыль, камни смерзались намертво, а вот снега не было, только промерзшая окаменевшая земля. И деревьев не было, и травы. Только пыль, камни, овцы, коровы и лошади. Невысокие косматые лошади с заиндевелыми гривами. Жалко, не успела она себе там лошадку завести…

За окном наконец-то мелькнули первые фонари, поезд дернулся, заскрежетал, сбрасывая скорость, и Динка отлипла от стекла, вернулась в свое купе. Привычно накинула лямки здоровенного походного рюкзака, деловито щелкнула пластиковыми застежками, подтянула ремни. Сонная проводница вышла в тамбур, молча откинула лязгнувшую лесенку, и девочка спрыгнула вниз, на заснеженный щебень.

Станция называлась Лодейное Поле. Тут у Динки пересадка. Московские поезда шуровали дальше, на Мурманск, а ей надо было свернуть в медвежий угол (как говорила мама), к огромному озеру Ладога. Поезд в нужный ей городок ходил всего один раз в день, и пересаживаться на него полагалось в пять утра. Такая вот нечаянная радость. Сам поезд невелик – тепловоз и ровно два вагона.

Динка перелезла через рельсы, вскарабкалась по лесенке на платформу и огляделась.

Что это за Лодейное Поле, скажите на милость? И где тут вокзал?

Пассажиры из других вагонов уже подхватили баулы и тележки, устремляясь к пролету железнодорожного моста. Динка плотнее завязала меховые уши, одернула короткую дубленку и, стараясь не хватать ртом морозный воздух, заторопилась следом. Сверху, с моста, открывались ветвящиеся пути, паровозы, вагоны с бревнами, цистерны, пустые платформы. Московский скорый, казалось, с трудом втиснулся между коричневыми тяжелыми товарняками. Где-то клубился пар, рельсы отсвечивали синевой под мощными прожекторами, лязгало железо, голос диспетчера неразборчиво шелестел, что-то гулко вздыхало в динамиках. Она спустилась вниз возле низкого здания, больше похожего на бункер, в котором можно пересидеть с десяток ядерных зим.

Внутри оказалось еще холоднее. И совсем пусто. На пластиковых синих сиденьях дрыхла пара мужиков в телогрейках, в огромных черных валенках. Динка, волнуясь, сунулась в окошко кассы:

– Мне билет до этого… Длинного Берега.

Длинный Берег – вот как назывался город. Необычное название. Хотя рядом с Лодейным Полем или Медвежьей Горой, которую она разглядела в расписании, это звучало совершенно обыденно.

Кассирша сунула ей обратно паспорт, сдачу и билет, буркнула: «Двенадцатый вагон, отправление в пять тридцать», – и прихлопнула окошко. Динка покосилась на спящих и, несмотря на рюкзак, решила прогуляться.

Морозный воздух обжигал. Привиденческий голос диспетчера все так же гулко вздыхал и бормотал о чем-то своем, железнодорожном.

Холодно, холодно, холодно! Динка потопала ногами, даже попрыгала – а потом пошла в конец длинного перрона, надеясь согреться. На дальнем краешке платформы одиноко маячили два вагона. Она промаршировала мимо раза два, а когда разворачивалась в третий, заметила на зеленом обледенелом боку табличку: «Санкт-Петербург – Длинный Берег».

Постойте, постойте… Это получается же ее поезд? Ее вагон? Конечно, вот он, двенадцатый. А следующий – если присмотреться, видно – тринадцатый. И время уже поджимает, кстати. Так почему же посадку до сих пор не объявили?

Она завертела головой направо-налево. Пусто. Спросить не у кого. Как будто все вымерли, и только поезда живут своей странной лязгающей отмороженной жизнью.

Динка шагнула к краю платформы. Вагоны стояли чуть в стороне, на втором пути, так что пришлось лезть вниз и топать напрямик через рельсы. Платформы тут тоже не было, и вскоре Динка растерянно топталась перед высокой, наглухо закрытой дверью.

Она поскреблась снизу, потом, задрав голову, прошлась вдоль. Свет внутри не горел, было тихо. Как говорится, никаких признаков жизни. Засомневавшись, она вытащила билет. Вроде все верно – и номер поезда, и станция… И двадцать минут до отправления, между прочим! Почему же никто не открывает?!

Динка неуверенно стукнула кулаком в дверь. Меховая варежка глушила звук, да и вообще – стучаться снизу оказалось жутко неудобно. Тогда она сдернула варежку и саданула кулаком со всей дури. Никакой реакции. Пальцы от соприкосновения с железом мгновенно заледенели. Динка заколотила отчаянно, голося:

– Эй! Проснитесь! Я к вам! У меня билет!!!

Внутри звякнуло, завозилось… железная дверь чуть подалась.

– У меня билет, – с облегчением повторила Динка и даже на цыпочки привстала, чтобы ее лучше услышали. – Это же поезд 77-й, верно? Я до Длинного Берега.

– Чего шумишь? – недовольно сунула нос в щель пожилая тетка в синей форме. – Под завязку у меня все забито. В соседний стукни, в тринадцатый. Там у Нинки пусто, ей и билет дашь.

И с грохотом захлопнула дверь.

А Динка осталась, задрав голову.

Тут ее тронули за плечо.

Рядом стояла девчонка в кокетливо расклешенной дубленке, и – о ужас! – совсем без шапки. За ней переминался высокий мужик с объемистой дорожной сумой. Видимо, они подошли, когда Динка разговаривала с проводницей.

– Я все слышала, айда в тринадцатый, – улыбнулась морозоустойчивая. – Я тоже с билетом. Но это даже клево, что в свободном поедем, не люблю толпу.

– А… так разве можно?

Динке казалось, что она попала в какой-то фильм о Гражданской войне. Безлюдье, синие стылые фонари, черные поезда, черные громадные колеса, ледяной вагон, в который все равно не пускают, несмотря на билет, ветер, снег…

В Улан-Баторе все-таки жизнь била ключом. Кругом люди, освещенные проспекты, шум машин. До этого они жили в Питере, и Динке поневоле казалось, что, кроме больших городов, в мире ничего нет. Ну, разве что степи. А тут – маленькие пустые станции и леса, леса, леса…

– Почему нет? Дядя Саша, айда.

Девчонку, похоже, ничто не смущало.

Она напористо забарабанила в дверь тринадцатого – и ей тут же открыли, будто ждали. Молодая проводница (Нинка, надо полагать) ничуть не удивилась билетам в другой вагон, глянула мельком и скрылась в своем купе. До чего же это было не похоже на строгие московские поезда, где перед посадкой тщательно сверяли билет с паспортом, где горел свет, а чтобы попасть в вагон, надо было всего лишь чинно шагнуть внутрь с перрона.

А здесь… мамма миа, лесенка узкая! Динка уцепилась за перильца, высоко закинула ногу – и чуть не сорвалась, потому что тяжелый рюкзак дернул ее обратно. Хорошо, мужик подтолкнул в спину, и она, пыхтя, буквально ввалилась в вагон.

Пахло углем, дымом, разливалось упоительное тепло. И тишина. Проводница махнула рукой: «Мест полно, любые занимайте…» – и принялась шуровать в тамбуре.

Динка пошла вперед. Прямо на полках, без матрасов, спали рыбаки в телогрейках и черных тулупах, составив внизу свои короба. От них пахло рыбой, свежей хвоей и талой снеговой водой. Дальше в вагоне никого не было.

Она свернула в пустой отсек, сбросила наконец рюкзак. Потерла затекшие плечи, расстегнула молнию. После всех волнений ей больше всего хотелось переодеться и выпить чаю. Хотя, может, тут и чая нет? Первобытный же какой-то вагон. Даже свет не включают. Да и сам поезд первобытный: где вы видели нормальные поезда из двух вагонов?

* * *

Динка порылась в рюкзаке, вытащила чистую футболку, книжку, пакет с печеньем – так, на всякий случай. Вдруг проводница все-таки придет проверять билет второй раз, тогда можно будет и чаю попросить.

Просто так попросить она стеснялась.

Между тем подошло время отправки, протянулось еще десять минут, потом еще пять – Динка косилась на мобильник, – а поезд как стоял, так и стоял себе без движенья.

Да что же это такое? Неужели снежные люди на шерстистых носорогах перекрыли все выездные пути?!

Наконец вагон несколько раз основательно тряхнуло – видимо, цепляли локомотив, – и только после этого, еще минут через пять, состав мягко тронулся с места. Чуть погодя в Динкино купе весело ввалилась та самая девчонка без шапки.

– Уф! – Она плюхнула сумку на сиденье, тряхнула заиндевевшими волосами, сунулась к окну, чуть не сметя Динку полами дубленки, и остервенело замахала рукой:

– Дядя Саша, пока-а! Не слышит. Пока-пока! Во глухня.

И развернулась к Динке:

– А тебя как зовут? Ты откуда к нам? Из Москвы, что ли? Я сразу поняла, что из Москвы. С московского пересаживалась, да? А ты к кому? На каникулы, да? А может, на турбазу? К нам туристы ездят, но редко. Рюкзель у тебя, смотрю – круть, походный, да? У меня тоже есть, но маленький. Зато смотри, какие застежки прикольные. А что это за штучка у тебя? И ушанка ничего, необычная. Где покупала? Чего, давай чай пить, ага? Я сейчас, погодь.

Попутчица зашвырнула дубленку на верхнюю полку и умчалась. Динка так и осталась сидеть, вжатая в уголок воздушной волной.

«Здрасьте, Маша, я Дубровский, – подумала она, – это не девочка, а цунами какое-то говорящее – примчалась, умчалась, задала кучу вопросов – и что? Мне отвечать или нет? Чего она хочет? Просто поболтать? Как сложно все-таки с людьми…»

Вообще-то Динка привыкла в поезде спокойно читать, пить чай, валяться на полке, задумчиво глядя в окошко. На соседей она никогда не обращала внимания. А если с ней заводили дорожные разговоры – коротко отвечала, тяготясь и стесняясь вынужденного общения. Даже когда ехала из Улан-Батора до Москвы, а это – пять суток в пути, между прочим.

Девчонка между тем вернулась, зашвырнула на верхнюю полку свитер, цапнула со стола Динкину книжку – «Там про любовь или так, про пчел?» – и кинулась потрошить сумку, вываливая на полку пакеты и пакетики.

– Так, так, ага… да где же?! Вечно в этой сумке все теряется, достало. А, вот! Держи, тут яблоки, бутерброды, печенье – сама бери что хочешь, да? Родичи напихали. Так ты на турбазу или чего, я не врубилась?

– Я нет, не на турбазу. – Динка неловко качнулась вперед, чуть не сбросив пакет, который очутился у нее на коленях. – Я так просто.

– В гости? К бабушке, что ли?

– К тете.

– А, тебя, наверно, предки на каникулы сюда загнали… понимаю. Только я б ни за что не согласилась к нам на каникулы. Какие у нас каникулы? Скукотища, отстой. Я вот на все всегда линяю. Сейчас была в Питере, а в Лодейке у нас родственники, да ты видела дядю Сашу, к ним тоже заехала на пару дней… ты с лимоном будешь или без?

– С лимоном, – машинально кивнула Динка. – Я не на каникулы, а вообще. Жить.

– Жи-ить? – соседка перестала запихивать в сумку пакеты, и они тут же вывалились обратно. – Из Москвы – и к нам? Жить? Во ты даешь!

– Я не из Москвы, – терпеливо пояснила Динка. – Я из Монголии еду. Из Улан-Батора.

– Как?

– Ну, это столица Монголии – Улан-Батор, «Красный Батыр» переводится. Богатырь то есть…

* * *

Динка поневоле вспомнила, как они подъезжали к Улан-Батору в первый раз.

Поезд грохотал по склону высушенной бесконечной сопки, заходя на огромный круг, а внизу колыхалось серое слоистое марево.

– О, а вот и Батор, – пояснил папа.

– Где? – не поняла Динка.

– Да вон, внизу. Это дым поднимается, ему уходить некуда. Юрты дымят. Раньше это место называлось, кажется, Долиной Смерти. Улан-Батор вообще древний город, раньше назывался Урга, можешь почитать, у него интересная история.

Вот как, значит, Долина Смерти… чудное, должно быть, местечко. Динка так и приклеилась к стеклу. Все казалось необычным, странным. Тайга осталась позади, возле Байкала, на горизонте давным-давно маячили только лысые сопки. И степь, бесконечная степь. Редко-редко мелькал поселок: несколько юрт, низкорослые лошадки, дети, которые отчаянно махали поезду, запыленный старый «газик» – и опять степь, пыльные пустые тропинки.

Поезд нырнул в туман и загрохотал вниз. Дальше был вокзал, встреча, тряский военный «козел» – впечатления наслаивались, и очнулась Динка уже в подъезде самой обычной пятиэтажной хрущевки. Будто никуда и не уезжала. Папа подмигнул, открывая дверь – и навстречу им, из кухни, с улыбкой вышла мама, а следом выкатился серый толстолапый щенок.

– Ой! Ма-ама! Ой! Пап, это кто?

– Сюрприз. Ты ж хотела собаку?

Хотела собаку! Да она, сколько себя помнит, приставала к родителям – давайте, ну давайте возьмем щенка! Во втором классе предки взвыли, и у нее появился Арс, рыжий ирландский сеттер. Он был ее лучшим другом целых четыре года, а потом они снова переехали в другой город, и ее услали в лагерь на целое лето. Через неделю Арса сбила машина. Ей ничего не говорили, пока она не вернулась. После этого Динка угрюмо и категорично отказывалась ездить в любые лагеря. Родители некоторое время скандалили, но смирились. А Динка до сих пор порой тосковала. Она считала, что Арс погиб из-за нее. Если бы она осталась – ничего бы не было.

После Арса она, кстати, не то чтобы очень просила, просто… просто часто застревала на улице, глядя, как чужой пес носится за палкой.

Но чтобы родители сами… фантастика!

Щенок, переваливаясь, подошел к ней и осторожно куснул шнурок. Динка топнула ногой, щенок тявкнул, наморщив нос, и она поняла, что эта самая Долина Смерти, похоже, лучшее место на свете.

Самое счастливое, самое.

* * *

– А где этот Батор? В Сибири, что ли? – вернул ее обратно голос попутчицы. – Тебя как зовут? А у вас там снега тоже навалом, да? Я – Нонна. Красивое имя, правда? И редкое. Редчайшее, я одна такая в городе. Вон, соседи дочку Таськой назвали, Таисией то есть – ну, вроде тоже ничего, хотя Нонна, конечно, лучше. Я актрисой хочу стать, сама понимаешь: сериалы, кино, пресса – хорошо, что редкое, сразу запомнится. Я читала, у актрисы главное – имя красивое и глаза, чтоб выразительные. Вот Мерилин Монро… У меня, кстати, выразительные-превыразительные. За мной знаешь сколько мальчишек в школе бегает? Стада.

Тут вошла проводница, поставила на стол два стакана с чаем.

– Это я заказала, ты ж будешь чаек, да? Принесите нам еще лимон, пожалуйста, а то я вначале стормозила. Так, чего тебя из этого Красного – как там, Бутера? – предки выписали? А в Сибири холодно?

– В Сибири холодно, – согласилась Динка. – Только Улан-Батор не в Сибири, он в Монголии, еще дальше, вообще другая страна.

– Ну ни фига себе!

– Ага, рядом с Китаем. И снега там нет совсем, кругом голая степь, а мороз…

– Надо же, другая страна! А чего тебя предки сюда выпнули?

– Да само как-то получилось, – пожала плечами Динка. – Просто у отца новый контракт, в другом городе, переезд, то-се… А мне учиться надо, я пока здесь буду, у тети.

– А я никогда в другой стране не жила. Только в Финку ездила, ну, в Финляндию, тут рядом, я как раз через пару дней снова туда рвану, в Хельсинки. Там круто, вот куда на каникулы надо. А у вас сплошные китайцы, раз Китай рядом? А ты в каком классе?

– В десятом.

– Супер, я тоже в десятом. – Нонна опять отвлеклась на проводницу: – Ой, спасибо, вот ей лимон бросьте, она хочет! А белья нам не надо, пара часов осталась, мы так поболтаем.

Динка неловко полезла за мелочью, Нонна замахала руками:

– Ерунда, оставь, я уже заплатила копейки какие-то, не парься. Бутеры бери, мне нельзя, я на диете, сама понимаешь – актрисам нельзя. А с чем они там, кстати? Ладно, дай мне с ветчиной… Один бутерброд не считается, верно? Что я, из-за этой диеты голодать должна? Ерунда какая! А ты на диете сидела? А на какой? А калории умеешь считать?

Нонна уплетала бутерброды, хрустела печеньем – и все время что-то рассказывала. Динке казалось, будто ей в голову залетела парочка огромных шмелей – и жужжат, жужжат, летают, нарезая круги. Она не поспевала за Нонной, только собиралась ответить на один вопрос – та уже задавала десяток новых. Впрочем, Нонне, похоже, ответы и не требовались. Поняв это, Динка перестала дергаться, успокоилась и принялась просто слушать.

Она никогда не умела легко сходиться с людьми. Она даже в магазине старалась разобраться сама, прежде чем спрашивала, сколько стоит. Если спрашивала, то с запинкой. А тут какая-то девочка-коммуникатор, атомный дружелюбный ветер, ей-богу.

Но чай был горячим, бутерброды – вкусными, и, прихлебывая из стакана, Динка постепенно оттаяла и даже ощутила тайную радость от того, что Нонна так решительно взяла ее в оборот. Все, что требовалось, – мудро кивать и жевать бутерброды из дружеских рук. Так что вскоре бутеры кончились, а Динка ознакомилась с первыми двумя томами Нонниной биографии.

– А парень у тебя есть? В этом Баторе остался, да? Скучаешь, наверно? Он тебе эсэмэски шлет?

– Нет.

– А че так? Связь плохая?

– У меня… нет парня.

– Да ну?! Поссорились?

– Нет, у меня вообще еще… не было еще. Вообще никого.

– Ну ты, мать, даешь! – Нонна хлопнула по столику бутербродом так, что колбаса взлетела и удачно приземлилась Динке на колено. – Или там одни китайцы? Тогда понимаю, они все задохлики, выбрать не из кого. Вон у нас на рынке с пуховиками толкутся, а сами мелкие – пучок пять копеек. Хотя, если совсем никого, никого-никого, никакого совсем парня, – тогда, конечно, можно и китайца, чтобы из школы провожал. А у тебя вообще никого? Бедная девка… Ну, ничего, у нас парни нормальные. Ты в какую школу собираешься, а?

– Не в курсе еще, – помотала Динка головой.

– Давай к нам, во вторую. Ты где жить будешь, в смысле, на какой улице?

– На Гоголя.

– Ой, тогда, конечно, к нам! Оттуда до первой тоже близко, но к нам лучше – через лес по тропинке, потом через стадион – и все. Слушай, как тебя зовут, забыла?

– Динка.

– Динка – Диана, значит, да? У ашников в одиннадцатом тоже есть Диана, ничего такая, только зазнавала. Слу-ушай, я тебе сейчас про своего парня расскажу…

* * *

У Динки, можно сказать, никогда не было подруг. Не потому, что она была занудой или зазнавалой, как неведомая Диана из ашников. Но попробуйте завести друзей, если каждые два года нужно менять школу. Динкин отец работал по контрактам, был связан с геологоразведкой, поэтому семья часто переезжала. Она успела пожить в Питере и в Казахстане, в Карелии и в Монголии. Если б Динка зарегистрировалась на «Одноклассниках», ей пришлось бы разыскивать человек двести. Потому что к настоящему дню она сменила шесть классов в пяти школах. Некоторые помнила смутно, некоторые – очень ярко.

Например, первый класс. Первой у нее была училка-садистка, которая лупила по партам указкой, рвала тетради и с особым наслаждением ставила всему классу колы за поведение. Ее Динка помнила во всех подробностях, словно на подкорке выжгли, – длинные вампирские кровавые ногти, прилизанную, волосок к волоску, стрижку, скорбно поджатые губы. Динка иногда думала: может, поэтому она и недолюбливает школу? Все-таки первая учительница, «школьные годы чудесные». «Не забывается такое никогда», вот уж точно.

В третьем классе, уже в другой школе, она с ходу разругалась с местной заводилой, которая, не откладывая надолго, после уроков заманила ее к проруби, чтобы утопить. Этот эпизод Динка вспоминала с особым удовольствием, потому что они подрались на льду, и Динка безоговорочно победила. Еще неизвестно, кто бы кого утопил, дойди до дела. Ее противница потом неделю отсвечивала фингалом, а Динка неожиданно стала считаться Бэтменом и защитницей обиженных.

В пятом она, как говорится, не вписалась в коллектив, и ей объявили бойкот. Но Динка была уже закаленным бойцом, бойкот пережила, а потом поймала местную королеву, которая все и устроила, втолкнула в пустой класс и предложила «поговорить один на один». Поговорили, роняя стулья. Больше ее не трогали, но сама она через месяц перевелась в другую школу.

К восьмому Динку уже ничто не пугало, попадись даже училище юных людоедов. Но последняя школа в Монголии неожиданно оказалась мечтой. Народ там подобрался пестрый и необычный, все чем-то похожие на Динку – дети дипломатов, спецов-контрактников, вполне терпимые учителя… эх, да что говорить! Она ходила туда три года и, уезжая, так ревела на вокзале, что у Егора, ее лучшего друга, промокла на груди рубашка.

Конечно, она обещала писать. И ребята обещали. Спасибо Интернету, который стер границы и расстояния. Но Динка по опыту знала – переписка рано или поздно кончится. Они начнут жить своей жизнью, писать все реже и реже… а потом все прекратится. Скорей бы уж получить аттестат, перестать мотаться с места на место и поступить в университет. Там у нее наверняка появятся настоящие друзья.

А пока лучше не загадывать наперед.

* * *

– …а он собирается стать сценаристом, прикинь? И тут я поняла – судьба. Прямо рок какой-то мне подыгрывает, просто супер, да? Во, думаю, кто напишет мне кучу сценариев. Хочу, хочу, чтобы самая звездная роль была моя! Чтоб все лежали, понимаешь, да? Ну вот, мы зацепились на этих фильмах, ролях, сценах – ля-ля, тополя – и все, закрутилось. Никитос долго, конечно, раскачивался, он такой, не то чтоб тормоз, а просто мамашей надрюченный сверх меры. И серьезный. Он сейчас уже журналистом подрабатывает, статьи пишет. В школьную газету-то – ладно, ерунда, но его и в городской печатают. У него там мама редактор, но от этого еще хуже, она его статьи режет безжалостно, как крокодил, я слышала, они дома ругались. А печатают потому, что он пишет здорово. Я читаю порой, а псевдоним у него – Ник Бессон. Супер, да? Это я ему, между прочим, придумала – Бессон, от фамилии Бессонов. В олимпиадах участвует по литературе, выигрывает все время. А еще театру нашему помогает – «Песочным часам», тоже пишет для них что-то. Они прикольные ребята, я там была тыщу раз, я тебя свожу, ты, главное, не теряйся…

Динка слушала внимательно, стараясь представить себе все, о чем говорит Нонна. Скоро это станет ее жизнью. Хорошо, что у нее в новом городе сразу будет кто-то знакомый. Нонна, похоже, очень добрая, отзывчивая. Вон как хочет помочь…

Если б не Нонна, Динка, конечно же, так и провалялась бы с книжкой на полке, разглядывая бесконечный заснеженный лес.

– …только ты не подумай, что он ботан сушеный. Никитос, знаешь, какой заводной? Помню, козел один из училища приперся к нам на вечеринку, бухой в дым, пальцы стал гнуть – да вы тут лохи малолетние, да я всех тут носки жевать заставлю. Парни все расползлись по стеночкам, а Никита вышел, ка-ак вломил ему! Потом из училища дружбаны этого приходили разбираться, сами сказали – типа, все нормально, наш первый быковать начал, все по-честному…

Лес был дремучим, диким, звериным каким-то. Уже рассвело, посветлело, и огромные косматые ели бесконечно тянулись за окном, изредка расступаясь перед замерзшим озером или болотом…

– … мы перед Новым годом поцапались, но это мелочи жизни. Все-таки он – мальчишка, сама понимаешь, да? Я его жуть как люблю, и все такое, но командовать – фигушки, я сама все буду решать. К тому же с ними только так и можно, с мальчишками, – поводок отпустила, потом опять подергала, чтоб не расслаблялись. Он мне и звонил потом, и писал, весь телефон в эсэмэсках, места уже нет! Я читаю, конечно, но в ответ – могила, до сих пор молчу, кстати. Пусть помучается! Наверно, на вокзал встречать примчится… мне самой жуть как интересно, как он мириться будет. А тебе какие парни больше нравятся – блондины или брюнеты?

– А?! – Динка оторвалась от окна. – Я не думала как-то… брюнеты, скорее.

– Брюнеты – ну-у-у… ничего, сойдет. Джордж Клуни, к примеру, брюнет. Ой, Джонни Депп, как же! А вот Никитос у меня блондин, истинный ариец, сама увидишь. Красавчик – сил нет! В школе девчонки по нему просто хором рыдают. Но он – мой, и только мой, пусть все знают. Пусть только попробует кто-нибудь к нему прицепиться, сразу голову оторву. Шучу, ясен пень. Никуда он не денется, кого он лучше меня найдет? Даже думать смешно. Вон, страдает до сих пор, бедняжка, что со мной поругался. Я ему уже все простила, а на эсэмэс не отвечаю, потому что сюрприз, ну, скоро уже увидимся, час всего остался…

* * *

Жалко.

Жалко Динке было расставаться с родным монгольским классом, так она там хорошо жила. Жалко и немного страшно впервые так надолго уезжать от родителей. Все-таки не на месяц, а на полгода, а потом, возможно, и на целый год. Но жальче всего было расставаться с Рэнькой.

Ведь это самая лучшая в мире собака.

Во-первых, она наполовину волчица. В Монголии летом адская жара, а зимой – адский мороз, поэтому овчарок там смешивают с местными степными волками. Дикие звери лучше выживают в диком климате. А в том, что Рэнька – дикий зверь, Динка убедилась в первый же вечер, когда милый толстолапый щеночек до крови разодрал ей щиколотку.

– Ах ты, зараза! – орала она, вздернув зверюгу за шкирку. – Я тебе покажу, кто из нас в стае главный! Фу, скотина бессовестная! Фу! Нельзя кусаться, нельзя!

Скотина рычала, еще по-детски визгливо, извивалась и норовила, ни капли не раскаявшись, вцепиться ей в запястье.

Много было после этого прожито вместе. Полтора года Динка терпеливо и упорно Рэньку воспитывала, бегала с ней на стадион, приучала к поводку и наморднику, ходила заниматься в собачью школу. Рэнька выказывала характер, дикий, неуправляемый, стойкий. При этом хитрый и коварный. Она грызла диван, в лохмотья ободрала обои в коридоре, куда могла допрыгнуть, измочалила папин портфель, изничтожила гору обуви, доводила до истерики родителей, пугала соседей и одноклассников. Динка заливала царапины йодом, зашивала дыры на одежде, успокаивала соседей… и была совершенно счастлива. Именно такую собаку ей хотелось всегда. Умную, чуткую, недоверчивую – и восхитительно дикую, дикую, дикую!

Когда они прыжками неслись по огромному пустырю, когда Рэнька с азартным рыком рвала зубами поводок, когда они вместе бесились, дрались, валялись на высохшей земле – Динка ощущала счастье, огромное счастье, первобытную радость прыжка и бега. Она была зверем, как Рэнька, она была дикой, она была свободной.

Теперь волчица осталась с родителями. Конечно, они обещали следить за ней… но призрак Арса порой вставал у нее перед глазами во весь рост.

А к тете, увы, с собакой нельзя. У тети аллергия на шерсть. Да и вообще она к собакам как-то без энтузиазма.

* * *

– …а ты в Москве долго жила?

– А?! В Москве… недели две, у нас там родственники.

– А я туда поступать собираюсь после школы, в театральный. Я бы прямо сейчас переехала. Это же столица, там жизнь кипит, бурлит – кино, музыка, театры-фигатры, клубы всякие… Здорово, правда?

– Да, ничего… только я как-то напрягаюсь. Народу много, в метро – толпа, такие лица, будто друг друга с утра утюгами гладили, раскаленными, по голове.

– А мне нравится толпа. Не то что наша глухомань, три алкаша, две бабки – уже демонстрация. Ты на Арбате была? А на Красной площади? А на Манежной? А в магазине там рядом, такой здоровый?

– Да вроде везде была. На площади точно, а магазин не помню, я их не очень люблю.

– А я обожаю. Я, когда была, все облазила вдоль и поперек тридцать три раза.

– Я в музей палеонтологии три раза ходила, еще в зоопарк…

– Ой, в зоопарк, не смеши! Я в зоопарк только в первом классе, папа таскал. А в клубы на вечеринки, да? Мы ведь уже большие девочки?

Динка пожала плечами.

В клубах она была, но ей там не нравилось, чего особо афишировать не хотелось.

– Я туда первым делом, потусоваться, с сеструхой троюродной. Жаль, времени мало было, всего пять дней. Ладно, какие наши годы. Будут у нас еще и клубы, и веселая жизнь. Мне и так все завидуют, из-за Никитоса, понятное дело. Типа, мы не пара, не подходим друг другу. Он, типа, такой спокойный весь, серьезный, а я с детства на ежа севшая. Знаешь стишок? «Не садитесь на ежей, жизнь покажется хужей!» Только мы с Никитой вполне пара, хоть он вправду спокойный, как танк в одуванчиках. Ой, смотри, уже скоро приедем, надо собираться!

Нонна выволокла сумку и зашуршала пакетами в обратном порядке. Динка сунула книжку в рюкзак и уткнулась носом в стекло.

Мелькнул заснеженный переезд, лесная дорога, несколько машин. Потом ели потянулись медвежьими лапами к первым многоэтажкам – и нехотя расступились. Взревел тепловоз, медленно поплыл навстречу заснеженный пустырь, по которому тянулись бесконечные ободранные трубы теплоцентрали. За ним – низкие домики, копченая труба кочегарки. А там уж замаячила красная кирпичная туша вокзала, засуетились, задвигались среди белых сугробов черные фигурки встречавших.

– Какой вокзал интересный, – отметила Динка. – Большой.

– А, недавно отгрохали по финскому проекту. И что толку, спрашивается? К нам ходит-то два вагона и три товарные тележки. Поэтому он пустой все время и закрыт.

– Поня-ятно… – протянула Динка, хотя было совсем непонятно, зачем строить здоровенное здание для приема двух вагонов. – Смотри, вон тетя моя!

– А вон моего папы машина. Папа, эй, я тут! Тебя подкинуть, кстати?

– Да тетя, наверное, на такси.

– Ладно, ой, а телефон-то! Давай, давай, давай, я тебе свой быстренько продиктую, пиши!

Динка торопливо забила в память новый номер, а тут и поезд загремел, закачался, останавливаясь. Девчонки, подхватив вещи, двинулись в тамбур.

Платформы не было. Снизу протянулись руки, мелькнуло сияющее тетино лицо, Динка спрыгнула – и тетя принялась тормошить ее, причитая: «Диночка, ну наконец-то, а я уж переволновалась, девочка моя! А выросла-то как! А бледная-то какая! Ушки натяни, холодно, простудишься, моя девочка, наконец-то, а я уж с утра жду, жду…»

Нонна потерялась в суматохе, и Динка все вертела головой, стараясь ее отыскать. Но та сама вдруг вывернулась откуда-то из-за угла, когда они с тетей уже подходили к стоянке такси. Подскочила налегке, без сумки:

– Ну что, все ок? Звякни мне прямо сейчас, я твой номер тоже запомню. И в школу нашу обязательно, да? Вторая, десятый Б. Ага, высветился, сама тебе вечером позвоню. Ну, давай, пока-пока, не пропадай, да?

И тут Динка увидела его.

Он быстро шагал через привокзальную площадь, почти летел, рассекая плечом воздух, а в руках у него полыхал букет красных роз. Светился тяжелым горячим огнем среди сахарных сугробов и синих теней. На холоде розы обычно кутают в бумагу, в целлофан, а он безжалостно сдернул обертку, выставив цветы напоказ.

Снежная иголочка кольнула Динку в сердце. Он шел, словно подчиняясь невидимому ритму, в такт неведомой, неслышной остальным музыке.

Стремительный. Без шапки. С розами.

Он в упор глянул на Динку, ей показалось – прямо в правый глаз. А потом еще отдельно, в левый. Длинным движением откинул со лба темную, чуть заиндевевшую челку. И только потом улыбнулся. Белозубой, остро вспыхнувшей улыбкой.

– Чего там? – живо обернулась Нонна. – А!

– Нонна! Прости меня! Я был гад и дурак!

Парень снова тряхнул головой, смоляная челка эффектно рассыпалась по лицу.

– Но я раскаялся, о моя вампирская королева! Я ломал стекло, как шоколад в руке! Я резал эти пальцы за то, что они не могут прикоснуться к тебе. Я смотрел в эти лица и не мог им простить…[1]

Нонна фыркнула.

– Хорошо, – парень остался серьезным. – Могу по-другому. Мой милый друг, такая ночь в Крыму, что я не сторож сердцу своему – рай переполнен, небеса провисли. Ночую в перевернутой арбе, и если по ночам приходят мысли – то как уснуть при мысли о тебе?[2]

– Обойдешься без мыслей, – хмыкнула Нонна, впрочем, улыбаясь. – Не было никакой любви.

– А если нет любви – зачем, обняв колени, я плачу по тебе в пятнистой тьме оленьей?![3] – отчеканил черноволосый, на лету разделяя букет на три части.

Часть он с полупоклоном вручил Нонне. Одну розу галантно протянул Динкиной тетушке, которая взяла, опешив. А три розы с улыбкой подал самой Динке:

– Позвольте представиться – Бонд. Джеймс Бонд.

– Спасибо, – пробормотала та, растерявшись не меньше тети.

Не таким, совсем не таким представляла она Никиту со слов своей новой подруги.

Спокойный? Молчаливый? Извините, блондин?!

Здорово же он изменился! Неужели все из-за ссоры?

– Можешь звать его просто – Бэтмен, – хихикнула Нонна. – Джеймс Бонд Бэтмен.

– Можно и так, – серьезно подтвердил тот и взялся за лямку Динкиного рюкзака. – Разрешите вам помочь, прекрасная незнакомка.

Рюкзак застегивался спереди, на груди и на поясе, стащить его за лямку было невозможно. Динка от движения качнулась и невольно ухватила парня за плечо.

– Ой, не надо! Я сама справлюсь…

– Дожили, – с подчеркнутой грустью махнул челкой Никита. – Неужели мне даже рюкзак доверить нельзя? Пойду приму триста капель валерьянки, а еще лучше – выпью три тысячи капель яду…

– Да я не потому… не поэтому… просто…

Динка вдруг смутилась.

Никто не дарил ей при встрече розы.

Никто не называл ее прекрасной незнакомкой.

Никто никогда еще не отбирал у нее на вокзале рюкзак.

Она глянула на Нонну – та была, кажется, вовсе не против. Руки сами защелкали застежками, и Никита подхватил груз.

– Где ваш экипаж? – галантно обратился он к тете.

– Там. – Та ткнула розой в припаркованное такси. – Ой, Диночка, ты уже с ребятами подружилась? Как хорошо, правильно, чего одной-то?

– Ладно, мне пора. – Нонна развернулась к красивому серебристому джипу. – Динка, не забудь, вторая школа, десятый Б! Чао, Бэтмен!

И легко побежала к машине.

Динка от неловкости готова была сжевать подаренные розы вместе с листьями. Никита пришел помириться с Нонной – а она помешала. Рюкзак этот нелепый. Тетушка со своими причитаниями.

Но Никита из вежливости даже не поморщился. Только послал серебристому джипу воздушный поцелуй, а потом терпеливо запихивал Динкин здоровенный рюкзак в заставленный канистрами багажник. Рюкзак, как в дурной комедии, лезть не хотел. Шофер пыхтел рядом, Никита же только улыбался.

– Давай кинем его назад? – предложил он, когда зловредный рюкзак окончательно отказался пропихиваться внутрь. – Поставим наискосок. Ты худенькая, влезешь.

И рюкзак чудесным образом лег на сиденье, и рядом с ним правда оказалось достаточно места.

– Извини, – начала было Динка. – Глупо получилось. Ты из-за меня тут завис, Нонна уехала.

Никита смахнул челку со лба:

– Дина, знаешь, ты первая симпатичная девчонка, которая извиняется, когда я за ней ухаживаю.

Она не нашлась что ответить.

И отчего-то здорово разозлилась. Она ни на какие такие ухаживания не набивалась, мерси. Сам прицепился. И с рюкзаком прекрасно справилась бы, не впервой. Тоже мне герой, слово-то какое откопал – «ухажива-аю», ухажер нашелся. Спасибо, мы и без вас ухоженные. За тараканами у себя в мозгах ухаживайте.

Никита придержал дверь для тети, которая садилась на переднее сиденье, а потом опять развернулся к Динке:

– Ты к нам надолго?

С языка чуть было не сорвалось: «Не твое дело!» А потом неплохо бы небрежно кивнуть, как Нонна: «Чао, Бэтмен!»

Злая Динка глянула ему в глаза… и тут же вся злость испарилась, а сердце стукнуло невпопад. Ну и глазищи – черные-черные, насмешливые. И в каждом по огненному чертику.

А Никита смотрел на нее чуть с прищуром, и Динка прям лопатками чувствовала – не просто так смотрит, ой не просто. Разглядывает. Оценивает. Мачо фигов!

Ладно, решила она, хватит в гляделки играть.

– Спасибо за помощь, до свидания, – светски кивнула она с холодком, игнорируя вопрос.

– Я тебя найду, – кивнул Никита, игнорируя ответ, тут же развернулся и зашагал по своим делам.

Машина тронулась, тетя снова завела: «Ой, слава богу, добралась, а я тебе пирог испекла, и воду горячую как раз на прошлой неделе дали, помоешься, как белый человек, а то у нас дома студено, батареи еле живы, деньги-то небось платим – а за что? За то, что сволочи эти, из домоуправления, все нас поделить не могут с другими сволочами, из компании управляющей…»

Динка глядела в оттаявшее наполовину окно, отмечала – вон магазин, вон рынок, вон школа. Злость отхлынула, странная грусть сменила ее. И чего она на Никиту окрысилась? Сама виновата, если честно. Смутилась, вот и потянуло хамить. «Симпатичная девчонка», скажет тоже. А вообще-то… ну… она ведь не хуже других, верно? Вдруг она ему вправду понравилась? А она сразу – «до свидания»… обиделся скорее всего. Ну и наплевать, в конце концов, пусть топает к Нонне, это у них там любовь-морковь.

Машина переваливалась через ямы, по обочинам громоздились великанские сугробы, мелькали прохожие, по уши замотанные в шарфы. Дети в ярких комбинезонах гоняли по ледяным дорожкам. Малышей родители тащили на саночках – укутанных, больше похожих на меховые кульки. Бросилась в глаза огромная куча угля, чуть припорошенная снегом, рядом с кочегаркой. Мимо проплывали низкие деревянные бараки, увешанные сосульками, заметенные по самые окна.

Машина свернула к площади.

– А вот и наш дом, – оживилась тетя, – да ты помнишь, наверно, Диночка. Вон, дальний, на краю леса. Ко второму, будьте добры. В лесу-то как раз кладбище, Диночка, сходим как-нибудь, проведаем своих…

Серая блочка одним концом выходила на городскую площадь, а другим упиралась в лес. И лес этот, как Динка помнила, уже не превращался в город. Там, дальше – кладбище, дорога на городской пляж, дорога на родник, поля – а дальше уж вовсе тайга непролазная. Над площадью, на горе, красовался облупленный Дом культуры – фасад от старости осыпался, там и тут в дырах штукатурки проглядывали кирпичи. Выглядело страшновато, что не мешало дому вести активную культурную жизнь. От него вниз сбегала длинная ледяная горка. Там стоял сплошной визг – ледянки, санки, картонки, вся окрестная малышня.

С другой стороны площади возвышалась мэрия. Перед ней на гранитной стреле торчала облепленная снегом голова. В ней смутно угадывался облик вождя мирового пролетариата товарища Ленина.

– В самом центре живем, – похвасталась тетушка. – Все рядом.

Тут машину особенно сильно тряхнуло – и они подъехали.

– Середину только чистят, оборзели совсем, – подал голос шофер, отсчитывая сдачу.

Динка вышла наружу, вытащила рюкзак. Перед глазами стояла сценка, выхваченная на ходу: из барака вывалился мужик в тельнике и валенках, качнулся и съехал с крыльца. Следом за ним вышли два друга, принялись тащить падшего, один сам повалился сверху. Интересно, чем дело кончилось?

– Смотри, Диночка, в ДК – дискотека по субботам, супермаркет вон там, недавно открыли, а вон и завод, воняет с него, конечно, но редко, когда ветер с Ладоги. А так тут у нас хорошо, спокойно.

«Херь, – отчетливо подумала вдруг Динка, – Большая спокойная Херь. Большая-пребольшая…»

Глава 2

Любовь – это слово похоже на ложь

Нонна, как и обещала, позвонила вечером. Динка записала имя директрисы – документы в школу надо было подать как можно скорее, – и Нонна взахлеб принялась выкладывать, как здорово ее встретили дома. Динка осторожно вклинилась:

– Нонна, ты извини, что так вышло… ну, с Никитой.

– Чего?!

– Ну, что я между вами влезла.

Нонна изумилась:

– Ты чего городишь, мать?! Я Никиту сто лет уже не видела!

– Подожди… а на вокзале?

В трубке – секундное замешательство и хохот:

– Ну, даешь! Это ж Толик был, Ванин, из нашего класса. Ты думала, Никитос? Ой, не могу, держите меня семеро! А волосы-то, а челка!

Динка сжала трубку, ощущая себя не просто круглой дурой, а дурой четырехугольной. То есть дурой особой, элитной породы. Хоть сейчас заноси в Красную книгу редчайших идиотов.

– Он на тебя запал, засекла? – хихикнула напоследок Нонна. – А Никиту маман на неделю в спортлагерь сплавила, на лыжах рекорды ставить, его вообще в городе нету. Мне папик сказал. Мой Никитос, натурально, моему папе звонил, спрашивал, когда я приеду, представляешь? Извинялся, что не встретит, просил передавать привет. И на мейле три письма. А ты думала, что Толик – Никита, ха-ха, шутка века!

Динка вздохнула. Черт ее дернул попутать черноволосого Толика и белобрысого Никиту.

– Угу, смешно… – мрачно перебила она. – Скажешь тоже – запал, ерунда, с чего бы?

– Так это ж Толик, пфе. Он всегда на новеньких западает. У мальчика семь пятниц на неделе, а так – ниче. Вообще-то он умный, только трепло. Ко мне тоже подкатывался, как видишь… Но это так, выпендреж сплошной и провокация, понты нереальной красоты. Я с ним даже не ссорилась, просто надоел, трубку в последний раз даже не кинула – нежно положила, а он сразу на колени. Это просто у него стиль такой, типа, Зорро. Он, кстати, мне звонил, телефон твой клянчил. Я не дала. Хочешь, дам?

– Нет, ты чего! Хотя… не знаю. Зачем ему мой телефон?

– Потрепаться, чего нет? Толик же прикольный, хоть и со сдвигами. А кто сейчас без нервных сдвигов?

– Ладно, можешь дать.

Потом Динка рассеянно кивала, слушая про Хельсинки, куда Нонна намылилась через два дня, рассеянно пообещала срочно занести документы в роно и повесила трубку. Подошла к своему новому столу.

Осторожно тронула три красные розы в высокой стеклянной вазе.

Зачем она Толику?

Розы молчали.

Длинный-длинный день подходил к концу.

Дел было полно, да вот хотя бы рюкзак разобрать – но делать ничего категорически не хотелось. Компьютера пока не было, а значит, Интернета тоже. Тетя выделила ей целую комнату, и теперь Динка как бы наводила тут порядок. За окном, на сиреневой ледяной горке возле черного леса, летали на ледянках дети.

Взять бы Рэньку, помчаться на улицу, гоняться друг за другом, кувыркаться в сугробах. Лес под боком, такое счастье… а разделить не с кем. Одной по сугробам прыгать неохота. Скучно. Может, все-таки на горку пойти?

– Теть Вера, я бы на улицу сбегала?

– Диночка, да ты что придумала? Поздно уж, да и холодно там, к вечеру всегда мороз, вон на градуснике – минус двадцать два, все в кружевах. А ты с дороги, после ванны – посиди уж со мной, сейчас сериал начнется хороший, а там и твои должны позвонить. Волнуются ведь, а мне до них не дозвониться, связь плохая, срывается все время, а может, я тыкаю не туда, не понимаю я этих новых телефонов… сейчас очки возьму, ты уж сама глянь – то ли набираю?

– Не надо, правда связь плохая, не срабатывает. Я тоже не дозвонилась. Ладно, сегодня дома.

– Ну, пойдем тогда к телевизору чай пить.

Динка кивнула, а сама покосилась на часы. Десятый час. На горке целый детский садик оттягивается, а ей, получается, поздно. Придется в будущем повоевать за свою независимость. Родители давно привыкли, что она с собакой гуляет по вечерам сколько хочет. Впрочем, не очень-то ей сейчас и хотелось.

Она выпила чаю, попялилась минут десять в телик, послушала зубодробительные охи-вздохи и ускользнула к себе.

Хорошо, что места много. Три комнаты, хоть на лыжах по квартире бегай. Хорошо, что комната своя. Конечно, кое-что надо переставить. Шкафы пусть остаются, диван тоже сойдет. Одно кресло, пожалуй, лишнее. Стол новый, компьютерный. Специально тетя купила, готовилась. Эх, сейчас бы комп с инетом – и никаких проблем…

Но об инете пока можно только мечтать. Динка вытащила из рюкзака толстую тетрадку, воткнула в уши плеер, щелкнула настольную лампу. Чего бы послушать? Пусть будет танго, разное… Яркий, тревожный танец, словно угли, присыпанные красным перцем.

Она представила себя с гладко зачесанными волосами, в узком черном платье, похожую на всполох темного пламени, в красных туфельках на кинжальных шпильках. Опасная женщина, женщина-лезвие, женщина-волчица с горящими глазами, полными лунного света. А навстречу, из полумрака выходит Он – охотник с красной розой в руке…

Тьфу! Лезет же в голову такая ерунда! Как в дурном кино, ей-богу, – ну какие охотники, какие черные тени, какие кинжалы? Это все Толик со своими розами… а может, просто поговорить не с кем.

Рэньке, наверно, тоже сейчас грустно. Надо найти компьютерный клуб, предкам написать, чтобы почаще с собакой гуляли… а еще пусть папа купит ей мороженое. Рэнька любит мороженое.

Динка вздохнула и открыла тетрадь.

Дневник Динки Волковой,

январь, каникулы

Первая неделя нового, 2010 года. Первый вечер на новом месте.

Компа нет, цивилизации нет, Интернета нет – поэтому пишу сюда. Никогда не жила в маленьком городе. Но на первый взгляд – дыра дырой, боюсь, тоска тут несусветная. Познакомилась с местной девчонкой в поезде. Сейчас про нее напишу. Главное, все время вспоминаю Рэньку, вздыхаю, скучаю невыносимо…

* * *

Следующие два дня прошли в беготне.

Нонна уехала в Хельсинки, Толик так и не позвонил, встреча на вокзале забылась, утонула в повседневных заботах.

Через знакомых (тут все всех знали) тетя разузнала, какие документы нужны для школы. Но роно открывалось только на следующей неделе, поход пришлось отложить. Динка надеялась, что у нее получится записаться именно во вторую, и непременно в 10-й Б. Какая разница чиновникам, куда ее запихать? А человек, если твердо знает, чего хочет, всегда своего добьется.

Зато она нашла компьютерный магазин и заказала ноутбук. Ей давно хотелось не огромный, а современный, плоский, чтобы можно было таскать с собой, смотреть фильмы в поезде и выходить в инет даже с вершины сопки. Старый комп со здоровенным монитором она оставила папе. На время. Там видно будет. Родители согласились, что без компа в современном мире – никуда, и щедро отсыпали денег. Динка вместе с тетей торжественно сняла их с карточки. Выбор тут оказался невелик, поэтому Динка предпочла заказать по каталогу. Помучается еще несколько дней, пока не привезут, зато потом получит нормальную рабочую лошадку.

Компьютерный клуб тоже нашелся. Первым делом она нетерпеливо влезла в почту, потом – в «Контакт». Папа писал с работы, что у них все в порядке, привет тете. Динка тут же отщелкала, что у нее тоже все в порядке, тетя рада, передает ответные приветы, и – «береги Рэньку, не отпускай ее без поводка, купи ей мороженое».

«Не волнуйся, куплю», – сразу ответил папа, и она улыбнулась, представив, как он тоже сидит у компа в эту же минуту.

Было еще письмо от лучшего друга из соседнего класса – Егора. Народ из Батора разъехался на каникулы. Егор скучал и жаловался, что его одного предки не пускают путешествовать в Китай.

Тут Динка сочувственно хмыкнула. Егор был человеком будущего, абсолютным жителем мегаполиса. За городом, в глуши, он увядал, а на людных улицах из него буквально искры сыпались. Для него и Улан-Батор так, большая деревня, даром что столица Монголии. Сам из Бурятии, черноволосый, узкоглазый Егор мгновенно ввинчивался в любую азиатскую культуру. Он уже побывал на Таиланде, в приграничном Китае, и теперь вздыхал о городах-гигантах – о Токио, Гонконге, Пекине. Это он таскал Динку по всему Улан-Батору, показывал клубы, музеи, рассказывал о великом Чингисхане, которого монголы почитают, как божество.

Хороший друг.

А подружились они, потому что Динка Егора, по сути, спасла. Дело в том, что Егор… ну, полноват. Бывает. Не всем повезло шуметь стройными рябинками. Динка не обратила бы на него никакого внимания, если б не Рэнька. От неугомонной псины ничто не могло укрыться. Они гуляли тогда подальше от посторонних глаз, среди сопок, начинавшихся сразу за «русским районом».

Шпарило солнце, пылили под ногами высохшие тропки, степь горьковато пахла сухими травами. В небе кружил орел. Динка щурилась на свет и пила теплую воду из бутылки, а Рэнька, несмотря на жару, неутомимо прыгала за палкой, а потом рванула на вольный выпас, когда Динка отстегнула наконец поводок. Тут, вдали от народных масс, можно было не цеплять намордник. Собака ведь в некотором роде тоже человек, она не может все время бегать с подвязанной челюстью.

Крайние хрущевки еще просматривались за спиной, а девочка с собакой забирались все дальше и дальше. Слева осталась гудящая вышка связи, а впереди начинались дикие овраги. Вот в такой овраг, насторожив уши, внезапно свернула Рэнька. Динка следом. Щенок-злюка уже подрос, мог наворотить дел. По счастью, она успела вцепиться в ошейник – так они и влетели в ложбинку, на всех парах, как два счастливых паровоза. А там, прямо на земле, сидел черноволосый паренек, смахивающий на монгола. Он оглянулся и быстро вытер рукавом лицо.

– Ты чего? – растерянно спросила Динка, соображая на ходу – а говорит ли он вообще по-русски? – Плакал, что ли?

Рэнька угрожающе рыкнула – просто от переизбытка молодой дури.

– Тебе какое дело? – Парень глянул исподлобья.

Восточное смуглое лицо, а глаза непривычно круглые, точно черные переспелые вишенки.

Он хмуро покосился на Рэньку, и та в ответ недружелюбно набычилась, даже исподтишка показала зубы, молча приподняв верхнюю губу. За что тут же получила по ушам.

Надо было уходить, но Динка медлила, вглядываясь в незнакомца. Никто сюда не ходил, кроме собачников – откуда он, зачем? На вид ее ровесник. Может, она его мельком видела в школе? Русская школа тут одна…

Парень между тем, не поднимаясь, хмуро шевелил носком кеда песок. Рядом с ним казалось, будто в раскаленном воздухе плавает колючее облачко холода. Он сидел сгорбившись, обняв сам себя за колени, будто замерз…

И Динка неожиданно узнала в нем… себя. Она вспомнила, очень ярко, как однажды сидела на балконе, в упор разглядывая белые кирпичи, прижимая колени к животу. А в животе саднил и саднил мамин крик. Она не помнила, из-за чего поссорились, а боль ощущала до сих пор – горячую, жгучую, точно лужа расплавленного металла. Боль и белые кирпичи. Кирпичи и сейчас перед глазами, она изучила их до последней трещинки, до прошлогодней трепещущей паутинки…

Ей так хотелось тогда, чтобы кто-нибудь – хоть соседи, что ли? – заметил ее, позвонил, окликнул, спросил, что случилось. Но она была одна, совсем одна, с горячей болью внутри. И никто, никто, никто не пришел на помощь.

Динка успокоила псину, заставила ее сесть, обмотала поводок вокруг кустарника. Подошла, опустилась рядом прямо на траву:

– Мы сюда тренироваться ходим. В городе везде люди, она кидается. А все время в наморднике – тоже плохо.

Парень сидел, глядя в землю.

– Я тоже иногда плачу, – неожиданно призналась Динка. – Ничего в этом такого, честно. И тоже прячусь от всех. Так что ты… извини, ладно? Собака тебя почуяла, вот и рванула. Она молодая еще, дурная, но умная, как черт. Я ее обожаю. Хочешь водички? Только теплая.

– Меня моя девчонка бросила, – посопев, выдал парнишка, не поднимая головы. – Говорит, я толстый.

Динка молчала, долго. Рэнька легла на землю, заскучав.

– Ну и радуйся, – решила она наконец. – Значит, совсем не любила! Иначе ты бы ей все равно нравился.

– Да, радуйся, легко тебе… Меня в классе теперь задразнят. У всех девчонки, а я один. Ты бы небось тоже с таким не стала дружить, как я. Пончик. У меня погоняло такое – Пончик. А еще Чингиз. Чингиз покруче, согласись? А теперь она меня назовет Одинокий Пончик, и все будут ржать! Плевать, в общем-то… Только обидно. Мне кажется, теперь у меня вообще никого никогда не будет.

– Как тебя зовут?

– Ну Егор.

– Балда ты, Егор! А меня – Динка. А ее – Рэнька, она наполовину волк.

Так и познакомились. Ради Егора Динка потом совершила подвиг. Полгода она с азартом изображала, что она – его девушка. Понарошку. Чтобы поднять его имидж. Егор ужасно важничал, Рэнька к нему привыкла, как к родному. Потом они как бы «поссорились», но при этом «остались друзьями». Был момент, когда Динке казалось, что Егор в самом деле… ну, собирается в нее влюбиться. Она сразу насторожилась тогда – и чуть всерьез не поругалась с Егором. Любовь – это же совсем другое, это не игра, не надо смешивать. Потом у Егора появилась новая девушка, из монгольской школы, и Динка с облегчением перевела дух.

Да, было, было… Динка прищурилась. Надо описать ему городишко, расшевелить. Тут даже кинотеатра нет, а в Баторе они каждую неделю в кино бегали. Пусть ужаснется, дитя Интернета.

«Привет, Егор! Прикинь, – начала она, – тут кругом бараки, без воды, сортир на улице, о вай-фае никто не слыхал, телефон отрубается сразу за городом, аномальная зона, книжного магазина нет, сижу в компьютерном клубе, кругом мелкота, все рубятся в первобытные стрелялки…»

Тут зазвонил мобильный.

– Алло, я еще в клубе, в Интернете сижу, – не глядя ответила она, думая, что тетя.

– Рад за тебя, – отозвался незнакомый голос. – Это в «Буратино», что ли?

– Не знаю, – честно призналась Динка. – Не обратила внимания. А что, тут компьютерный клуб «Буратино» называется?

– Да это бывший детский садик, – пояснил незнакомец. – Все привыкли. Был бы садик «Березка» – и клуб звали бы «Березка». На каток пойдешь вечером?

– А вы, простите, кто? – спросила Динка, догадываясь.

– Принц датский. Пойдешь со мной на каток, принцесса Диана?

– Нонна телефон дала?

– Дала! – усмехнулся Толик. – Я вымолил его, как раб на галерах. Мне пришлось полчаса целовать порог ее квартиры. Я, можно сказать, на руках вынес ее неслабую тушку из подъезда. Вместе с креслом и чемоданами. И только сейчас она, неблагодарная, небрежно скинула мне твой номерок.

– Ааа… это я ей разрешила.

– Садистки. Значит, это из-за тебя две бессонные ночи я одиноко выл на луну? Теперь ты просто обязана со мной покататься. Пойдешь?

– Коньков нет.

– Ерунда, нароем чего-нибудь. Вон у сеструхи моей возьмем.

– У меня 37-й.

– Какое совпадение! У нее тоже.

Динка засмеялась:

– Я вижу, тебя ничто не пугает. Ладно, пошли. Только зайди за мной к тете, я ж тут ничего не знаю, запоминай адрес…

Они договорились на семь вечера.

Письмо Егору она закончила наспех, добавила только: «Скоро поставлю дома ноут, все расскажу, жди!» – и побежала собираться.

Дневник Дины Волковой,

январь, каникулы

Говорят, все девчонки должны думать о любви. Вот я сижу тут – девчонка девчонкой – и думаю о любви. И что толку?

Что такое любовь?

Где она, любовь?

Конечно, первым делом предполагается, что любовь – это ОН.

И делать ничего не надо: сиди, жди – вот явится ОН, а с ним и великая любовь в придачу. На белом коне. Или на белом слоне. На худой конец, на белом лимузине.

Смешно, неужели кто-то до сих пор в это верит? То есть в коня?

Чем больше я смотрю вокруг, тем меньше верю в любовь. Если она есть – то где? Ведь она должна быть на каждом шагу – сколько людей, столько и любви. А что на самом деле? Нет ее нигде, ни намека, ни капли. Нигде.

Вот у меня хорошие родители, я их, наверно, люблю… И они друг друга, наверно, тоже любят… особенно когда не скандалят. Или когда мама ужин готовит. Или когда папа футбол смотрит. Это, типа, любовь? То есть все, получается, ради этого?

Разве о такой любви плачет, кричит все человечество?

Вот у нас в семье вечером за ужином:

– А кетчуп (хрен, майонез) у нас остался?

– Посмотри в холодильнике, справа, вечно ты ничего сам найти не можешь!

Это любовь? Угу, с хреном.

Или в ванной:

– Опять ты заляпал раковину пастой…

Любовь, да? С щеткой в зубах.

Или на диване перед теликом, по которому крутится «райское наслаждение-выбирай-зажигай-ты этогодостоин!», папа хочет новости, мама – нудный старый фильм… Это тоже любовь?

Разве об этом все книги, стихи и песни, вся страсть и кровь?

Я сейчас слушаю Башлачева:

Любовь – это слово похоже на ложь —

Пришитая к коже дешевая брошь…

Мой детонатор испачкан в крови —

Я еду по минному полю любви,

Я хочу каждый день умирать у тебя на руках,

Мне нужно хоть раз умереть у тебя на руках.

Похоже, он знал, что такое любовь.

Любовь – сумасшедший поезд, который врезается прямо в грудную клетку… Может, только поэты и умеют любить по-настоящему? А у простых людей все равно получается кетчуп с яичницей и зомбоящик с зубной пастой в придачу.

Короче, нет в мире любви. В телевизоре нет любви. На нашей кухне нет. У соседей – никакого следа. Только яичница.

Где любовь, где, куда делась? Ау! Она умерла? Ее придумали с самого начала? Никто никого никогда не любил?

Не знаю.

Только знаю точно, что люблю свою собаку. Свою волчицу. Она просто часть меня, часть моей души, пусть на четырех лапах и в собачьей шкуре. Может, люди просто не умеют любить друг друга? Может, поэты умеют, а обычные люди – нет? Одна собака, зверь понимает меня, понимает так, как не поняло бы все человечество…

* * *

Толик зашел за ней вовремя, притащил с собой коньки, прикрученные к белым ботинкам, которые Динка тут же и примерила. Коньки подошли, Толик на прощание ослепил тетю улыбкой – и они сбежали.

В ее монгольской школе девчонки вообще-то дружили с парнями, часто ходили общей компанией в город, или в сопки, или в кино. Так что она не особо смущалась – ну, насколько можно не смущаться рядом с парнем, которого видишь второй раз в жизни.

Громкое имя «каток» носила старая хоккейная площадка, где, вежливо задевая друг друга плечами, ногами и клюшками, тренировалась местная подростковая команда. Под ногами у них вертелась куча мелюзги на коньках и без. Один маленький мальчик пришел с саночками, благодаря которым на скорую руку организовал игру: «Как грамотно догнать нужную девочку, уронив при этом всех остальных».

Снежные заносы давно уже завалили и высокий забор, отгораживающий площадку и все входы в нее. Попасть внутрь можно было одним способом – сначала залезть на окружающую снежную стену, а потом осторожно спуститься по крутым склонам, стараясь не воткнуться в лед головой.

Динка некоторое время сидела на вершине главного сугроба, с опаской наблюдая жизнь. Мальчик с санками лихо затормозил внизу, взметнув полозьями вихрь ледяной крошки.

– Мда… – Динка смахнула льдинки с лица. – Уж лучше бы этот маленький гоблин сразу катался на бензопиле.

– Да ладно, ерунда, – Толик первым соскользнул вниз и удачно приземлился на пятую точку. – Давай руку!

– А других развлечений тут нет? Ну там… туристические маршруты сквозь тайгу наперегонки с лосями? Или ныряние в прорубь с холодильником на шее? Или соревнование – кто первый пожмет лапу спящему медведю?

– Прорубь есть, – кивнул Толик. – После бани – милое дело. Народ купается, могу показать. И медведя неподалеку видели, шатуна. Ладно, вру, медведей в городе нет, его в Кителях видели, в поселке поблизости. Газета писала. А вот весной волчья стая прямо на наш берег приходит.

– А-а, то есть население не скучает.

– А то. Мы тоже медведю лапу пожмем, если встретим.

Динка наконец решилась сползти вниз. Толик почти успел ее подхватить. По крайней мере, помог встать и отряхнуться.

– А теперь – вперед! Как говорил первый космонавт: «Поехали!»

– Хорошо ему было, космонавту, он в ракете в гордом одиночестве стартовал. Никто плечами не толкался…

В Улан-Баторе из-за того, что снега не было, никаких зимних развлечений тоже не имелось – ни коньков, ни санок, ни лыж. И Динка здорово подзабыла, каково это – стоять на коньках. Ноги не слушались, разъезжались, а еще кто-то все время загораживал путь.

– Это каток для камикадзе. – Динка увернулась от высокого парня с клюшкой. – Что ж они все ездят-то, и все на меняаааа!

Она всем телом приложилась к забору, а сверху за шиворот тут же бухнулась кастрюлька снега.

– Привыкнешь, тут весело! Я тебя научу, – резко, с поворотом, затормозил рядом Толик. Схватил за руку и потащил за собой, набирая скорость. Мелькали лица, стены, клюшки, сугробы… Динка верещала: «Пусти-и!» – и летела по кругу, а Толик лавировал между хоккеистами и шустрыми детишками. Когда за ними погнался мальчик с саночками, Динка уже не могла ни визжать, ни хохотать. Они сделали последний круг, оторвались от адского создания и впечатались в мягкую снежную гору на месте калитки.

– Здорово! – признала Динка. – Хотя этот вампиреныш на саночках – настоящий маньяк.

– Наверное, из тех мальчиков, про которых стишки пишут, ну, знаешь: маленький мальчик нашел пулемет…

– Ага. Только тут получается: маленький мальчик санки нашел…

– Кто-то домой безголовым пришел. Или так: мальчик на санках крошил всех в лапшу…

– Встречу без санок, тогда придушу, – подхватила Динка.

– Надо же что-то с этим делать, – подмигнул Толик. – Я сейчас.

– Да ладно, не надо, куда ты?

Но тот уже крутанулся на коньках, запетлял по льду, высматривая «вампиреныша», а через пару минут мимо Динки проехал живой поезд. Толик впереди, запряженный в санки, сверху – гурьба мальчишек, сзади – цепочка малявок на коньках. Народ расступался, и даже хоккеисты уважительно съезжали с дороги.

Сделав круг, Толик разогнался, резко свернул, и санки врезались в мягкую кучу снега у хоккейных ворот. Куча-мала рассыпалась со счастливым визгом.

Толик картинно затормозил рядом с Динкой, она засмеялась. Вроде пустяк – развлек малышню, – а отчего-то стало хорошо и весело. Они влезли наверх, помогая друг другу. Переобулись, Толик запихал коньки в рюкзак. В сумерках мягко кружился снег. Лязгал вдалеке завод. Возле площади перемигивались сиреневые и оранжевые фонари. Динка остановилась на границе тени и света, задрав голову вверх.

– Смотри, снег… как будто белые бабочки с неба летят. Целая стая снежных бабочек. Я от снега отвыкла, в Монголии дубак, но без снега, а он такой красивый, оказывается. Какие тени – розовые, сиреневые…

Толик придвинулся ближе, подхватил:

– Это еще что, вот когда вьюга – с неба не просто бабочки, настоящие белые птицы летят. А в феврале, если заметет, то и снежные бомбы.

Он наклонился, обнял ее за плечи, притянул к себе…

– Не надо, перестань! – отстранилась Динка.

– Но ты мне нравишься! Хочу, чтобы ты была моей девчонкой. Девушкой в снежных бабочках…

Динка улыбнулась с холодком:

– А в снежных бегемотах не хочешь? Ты меня видел всего два раза, с какой стати?

– А вдруг… любовь с первого взгляда?

– Да ну? А со второго не хочешь? – она вдруг ощетинилась. – Бабушке своей лапшу вешай. А что такое любовь, ты знаешь? Ты ее чувствовал когда-нибудь, любовь? Ты ее видел? Слышал? Думаешь, если я с тобой пошла на каток, то меня лапать сразу можно? Тьфу, придурок!

Она сама не понимала, что с ней.

Хотелось плакать.

Хотелось толкнуть Толика изо всех сил, убежать, заорать.

Может быть, потому, что никто никогда не любил ее по-настоящему, никто никогда. И нет в мире никакой любви. А Толику просто хотелось потискать ее, вот и все. Вдруг прокатит на свежачка?

Она свирепо развернулась и быстро пошла к дому.

– Динка, подожди! – Толик рванул следом. – Я правда дурак, извини! Но ты ж симпатичная! Ты мне сразу понравилась…

Динка молча накинула капюшон, чтобы он не заглядывал сбоку в глаза.

– Эй, ты ж не можешь так сразу злиться, ну да, я хотел… но я должен был хотя бы попробовать! Не удержался. У тебя ресницы все в снегу – не удержался. Дина, остановись, я все понял. Извини меня, дурака. Ну, мир, мир! Должен же я был рискнуть!

Такая бесхитростная честность ее рассмешила.

– Ах ты, скотина, – остановилась она.

– Скотина, – тут же подтвердил Толик. – Каюсь – скотина, трижды скотина, а еще тиран, деспот и маньяк. Но стараюсь сдерживать свои дикие инстинкты.

– Ну-ну.

Динка больше не убегала.

У подъезда Толик чуть придержал ее за руку, нащупал мизинец:

– Мирись-мирись и больше не дерись. Давай просто дружить. Дружить-то можно?

Динка помедлила, но капюшон скинула.

– Ладно, проехали, можно. Спасибо, что проводил.

И ушла, не оглядываясь.

Дома она поставила перед собой вазу с розами. Лепестки чуть почернели по краям, но еще сохранили свежесть и бархатную глубину. Говорят, чем дольше простоит букет, тем больше тебя любит тот, кто подарил. Сколько он еще протянет? Два дня? Пять? Неделю?

Динка вытащила цветы, стряхнула воду со стеблей, перевязала подарочной ленточкой и полезла на стол. Зацепила букет за край карниза бутонами вниз. Теперь розы высохнут тут, под потолком, и никогда не сбросят лепестки. И она никогда не узнает, на сколько бы их еще хватило.

* * *

Она думала, что он не позвонит ей вовсе, но Толик позвонил в тот же вечер. Потом стал звонить через день, еще раз вытащил ее на каток, потом – просто прогуляться. Болтал про школу, рассказывал всякие байки, смешил ее до слез, даже сводил на городской пляж по заснеженной лесной дороге.

Динка быстро привыкла к нему. С Толиком весело, с Толиком хорошо. Других знакомых пока не наблюдалось.

Дневник Дины Волковой,

январь, каникулы

Не писала почти неделю. Неделя прошла, семь огромных долгих дней. И что от нее осталось? Ни-че-го.

Время. Уже несколько дней о нем думаю (знала бы мама, о чем я думаю… а то все – «о мальчиках, о мальчиках»). Странная штука – время. Как вода или песок. Что толку хватать песок руками? Даже в пустыне, по колено в песке, его все равно не удержишь. Вот и время так же – стоишь по колено, а его нет.

Все говорят, что им не хватает времени. Мне тоже не хватает. А уж если инет врубить – у-у-у, как не хватит! Чаю отхлебнуть некогда.

Иногда мне кажется, что жизнь – очень длинная, а иногда – что жутко короткая. Ну что можно успеть в этой жизни? Любить? Работать? Завести семью? Иногда мне кажется, что это очень важно, а иногда, что все – какой-то огромный обман. У моих родителей есть все: любовь, семья, работа, даже я, любимый ребенок, – а что толку? Разве я хочу такой жизни, как у них?

Нет, не хочу. Все какое-то… серое.

Мне часто кажется, что настоящая моя жизнь еще не началась. Вот я сейчас пишу в дневник – а сама думаю: не-ет, это не настоящее. В настоящей жизни я буду счастлива. В настоящей жизни меня будут любить и понимать. В настоящей жизни у меня будет… ну, кто-нибудь будет.

Но когда же начнется настоящая жизнь? Думаю, когда поступлю в институт. Но иногда еще думаю: а вдруг там тоже стану откладывать на потом? И опять начнется вечное «завтра»: вот через год, вот через месяц, вот через пятнадцать минут начнется…

И черт бы с этим! Но ведь самый ужас – «завтра» никогда не наступает.

И… я вдруг подумала… почему не сегодня? Пусть настоящая жизнь наступит прямо сейчас. Да, меня никто не любит… вернее, родители любят, но это не в счет. Главное, что никто не понимает, вообще никто, кроме собаки. И у меня почти нет друзей, есть Егор, но это же несерьезно. Может, поэтому я и завела дневник? Чтобы разговаривать сама с собой?

Ведь на эту ненастоящую жизнь уходит самое настоящее мое время. А я жду, будто жизнь еще и не начиналась. А годы-то уходят, страшно представить, допустим, 25 или 29 лет… я же буду совсем старенькая.

Жалко времени. Надо попробовать быть настоящей. Там, в институте, я буду смелой, доброй, интересной, никого не буду стесняться…

Почему бы не начать? Хоть попробовать. Надо улыбаться людям, делать что-нибудь хорошее. А то дни проходят, а жизнь все не наступает и не наступает.

Глава 3

Будка и Никита

В городе она освоилась быстро, за неделю. Тут не было ни автобусов, ни маршруток – все ходили пешком, и Динка, которую поначалу это изумляло, сама вскоре стала привычно бегать по улицам, изучив тропки и короткие прямые дорожки.

Каникулы еще не кончились, так что она часами бесцельно болталась по улицам, глазела, что называется, пока ноги не заледеневали в модных меховых ботинках. Ей нравилось сворачивать в незнакомые дворы, рассматривать двухэтажные бараки с выбитыми стеклами, останавливаться, чтобы вдохнуть колкий запах печного дыма, от которого вспоминался костер, рыбалка и хруст подгоревшей картофельной кожуры.

Динка смотрела, как жители таскают воду ведрами из колонки, обламывала сосульки с невысоких крыш дровяных сараев, гуляла по лесной дорожке до кладбища. Ее завораживал снег. Она так давно не видела снега. Раньше и не замечала, какой он странный, волшебный – жемчужно-серый в безлунную ночь; а под луной – сияющий, в звездочках, в длинных сиреневых тенях. Она слушала скрип под ногами, трогала снег голой ладонью, позволяла растаять между пальцами. Она подолгу стояла под фонарем, глядя, как очумелые хлопья валятся из черноты. С шорохом – шух-шух-шух.

Это же чудо – снег. Белые бабочки.

Особенно нравилась ей тропа, уводящая вверх, сквозь лес, мимо бараков и частных избушек до самого дальнего универмага. Динка всегда старалась подгадать так, чтобы пройти по ней лишний раз. Тропу подпирали могучие сугробы, по сторонам торчали дровяники и сарайки. Дворовые псы всех мастей лаяли, бряцая цепями, и просовывали любопытные морды в дыры заборов.

– Ну-ка, тихо! – бросала Динка какой-нибудь особо настырной жучке. Уж кого-кого, а собак она не боялась ни капельки. Динка останавливалась, угрожающе рычала в ответ (у своей научилась) и угрожающе смотрела незнакомой псине в глаза. Как правило, жучка тут же начинала смущенно отводить взгляд и торопилась убраться обратно, от греха подальше. И только из-за безопасного забора позволяла себе вволю высказаться.

Динка шагала дальше, улыбаясь. Не родилась еще такая собака, которая могла бы ее напугать.

Довольно скоро окрестные псы ее запомнили и отныне провожали только уважительным осторожным подгавкиванием. Динка даже за молоком стала ходить в дальний магазин, так ей нравилось. Вот тут и появилась Будка.

Помнится, Динка тогда остановилась у колонки. Мальчик набирал воду, ледяная борода вокруг крана сверкала на редком январском солнце. И все это как будто с другой планеты – бледное небо в кайме темных туч, яркое синее ведро, пацан в огромной ушанке. Динка повернулась идти дальше и обнаружила, что за спиной у нее сидит собака, серая, похожая на исхудавшую лайку. Сидит и смотрит заискивающими глазами, потухшими, почти без надежды. Динка сунула руку в пакет – та шарахнулась в сторону.

– Бестолочь, это же тебе. На, возьми, не бойся.

На снег полетела булочка.

Серая хапнула ее в один укус.

– Ничего себе.

Динка отломила половину батона – хватило на два укуса. В три минуты она скормила молчаливой псине все, что было. Наконец пакет заметно полегчал, взгляд у серой повеселел, она сторожко подошла к девочке, ткнулась носом в дубленку – спасибо, мол! – качнула хвостом и убежала.

В следующий раз Динка специально положила в карман пачку крекеров. Собака возникла мгновенно, стоило встать у колонки. И Динка решила, что будет приходить сюда почаще.

Совсем не похожа была эта серая на ее любимую Рэньку. Тощая, несмотря на зимнюю шубу, с запавшим животом, с порванным, надломленным ухом. За неделю Динка ее прикормила, приручила так, что Будка (надо ж было как-то называть) уже позволяла себя гладить, а порой даже провожала ее немножко по лесу. Динка перестала таскать печенье и прочее баловство, а стала брать сухой корм в пакетах. Да еще печенку замороженную покупала, потому как одним сухим кормом сыт не будешь, а печенка – и дешево, и сердито. И ходить туда стала каждый день, специально, чтобы встретиться с Будкой.

Дневник Дины Волковой,

январь, каникулы

Мне кажется, что один человек никогда не поймет другого. Это же так сложно – представить, что другой человек тоже есть! По-настоящему. Что он такой же, как я, живой. Люди не понимают друг друга вообще. Не слышат. Не видят.

Как будто кругом не люди, а зеркала. И мы видим там только себя, свои отражения. И в другом ищем то, чего не хватает нам самим.

– Мне не хватает снега, пусть ты будешь – снег.

– Но я – огонь.

– Нет, в моем мире полно огня, а снега совсем нет. Мне нужен снег, а не огонь. В моем мире ты – снег…

А потом этот снег обжигает руки.

Боже, как я устала от этого с родителями! Они видят во мне кого угодно, только не меня. Какую-то другую, придуманную девочку. И когда я пытаюсь из-под этой девочки вылезти, меня запихивают обратно. «Не спорь, мы лучше знаем, что тебе надо!» – говорят они.

Откуда они могут знать?! Я сама не знаю, что мне надо. Но они меня «любят» – поэтому вправе решать за меня, навязывать всякую чушь, утверждать, что я хочу того или сего. «Нам виднее, – говорят они хором. – Ты еще маленькая… ты ничего не понимаешь… так будет лучше».

Интересно, кому?

Завели бы себе манекен, ему было бы лучше. А у меня можно как минимум спросить, чего же я хочу – однако никто не спрашивает.

Меня от такой любви тошнит. Тошно, просто тошно. Она мучает, а не помогает. Там совсем нет меня.

Вот поэтому я люблю Рэньку. О, тут никаких сомнений – люблю, очень! Потому что для нее существую только я. С ней не надо притворяться, врать, изображать кого-то. Надо просто быть. Жить. Дышать. Она любит меня за то, что я нашла ее в этом мире. И она меня нашла. Мы обе нашли друг друга.

Какое счастье, господи, найти хоть кого-то!

Пусть даже собаку. Это уже много.

А теперь о Толике. Так. Так. Нет, я все-таки это напишу.

Неужели он в меня… влюбился?!

«Не верю!» – как говорил Станиславский, кусая соседей. Зачем я ему? Почему он не бросил меня в тот первый вечер, после катка? Ему же не обломилось…

Не понимаю.

Ну а я? Влюбилась в Толика? Хоть немножко?

Нет, конечно, глупости.

А что тогда?

Ну-у-у… ничего.

Тогда почему ты с ним?

Ну-у… с ним забавно.

А он тебе нравится?

Да, нравится.

Так, значишь, влюбилась?

Нет, мы просто дружим.

А если честно?

Ну… не знаю. Может, чуть-чуть. Самую капельку.

Толик, конечно, симпатичный. Мне с ним интересно… Наверно, потому, что у меня еще никогда не было своего парня. Конечно, я дружила с Егором. Но это совершенно точно дружба была, без всякого такого, а тут все наперекосяк, фиговина с морковиной.

Мне кажется, я про Толика совсем не думаю – в смысле, о его желаниях, о том, что он тоже есть… А просто мне хочется, чтобы у меня был парень. Боже, никогда, никогда у меня не было своего парня!

Но вот любовь ли это?

Вряд ли.

Если подумать, мне с Толиком ни жарко ни холодно. Да, я радуюсь, когда он звонит, когда мы встречаемся, но тут же забываю о нем после прогулки…

(Э-э, подруга, а почему ты тогда целый вечер о нем тут пишешь??)

Совсем запуталась. Столько вопросов в голове, а ответов – ноль.

Особенно когда о любви.

Вот моя тетушка. Она меня любит? Ну… по-своему. Как папа с мамой. Она любит какую-то придуманную девочку. Вечно у этой девочки проблемы: «Закрути шарф, не бегай по лестнице, убьешься, кушай больше, вон какая худенькая!»

Можно всю жизнь закручивать шарф, никогда не бегать и кушать, пока не лопнешь. Только зачем все это? Чтоб тетушке угодить? Разве жизнь ради этого? Кушай больше… А что дальше? Кушай больше, и станешь толстым уродливым бегемотом?

Хотя тетя меня любит, конечно… это она так заботится. По привычке всех взрослых – совсем не замечая меня.

Ладно, немножко времени я уже убила, на сегодня хватит. Обещаю, что на следующей неделе займусь чем-нибудь полезным. Надо снова начать английский учить, что ли, я же ни бум-бум. Вдруг когда-нибудь поеду путешествовать, как Егор… когда-нибудь в настоящей жизни. Так и не получилось у меня начать настоящую жизнь, все равно откладываю.

А Толик, в конце концов, сам большой мальчик. Хочется ему со мной дружить – пусть, я ему ничего не обещала.

Мне ведь уже скоро исполнится шестнадцать лет. Говорят, молодость – самое лучшее время в жизни, самое счастливое… Не знаю. Кто это говорит? Был ли он сам счастлив в молодости хотя бы пару часов?

* * *

– Девушка, девушка-а!

Она задрала голову – и тут же – щелк! щелк! – с крыши невысокого дровяного сарайчика в нее уперся черный объектив.

– Отличный кадр.

На крыше возвышался незнакомый парень с фотоаппаратом, в красном пуховике, в смешной яркой финской вязаной шапке с длинными ушами. Она нахмурилась – просто от неожиданности, – а он подмигнул:

– Сверху совсем другой вид. Чего-то как раз не хватало, изюминки в пейзаже, а то все снег и снег, сугробы и сугробы. А тут ты. И волосы красиво рассыпались.

Динка пожала плечами.

Что такого красивого в ее волосах? Обычные, темные, с чуть заметным рыжим оттенком. Торчат небось сзади из-под ушанки, как веник. Она давно хотела покрасить их в какой-нибудь яркий цвет. В красный. Или зеленый, перьями. Только лень.

Парень хотел сказать что-то еще, но тут рядом, во дворе, гавкнула собака, он повернулся на звук, что-то разглядел с высоты, легко перепрыгнул с крыши на крышу – и исчез.

Динка потопталась с минуту, пошла дальше. Насыпала Будке корма, посвистела, но та где-то шлялась, не вышла.

Всю дорогу к магазину этот папарацци в смешной шапке не выходил у нее из головы. И на обратном пути тоже. Странный парень. Симпатичный, сероглазый. И улыбка такая… интригующая. И высокий. Хотя, может, ей только показалось, что высокий – он же на крыше стоял. И как ловко, зараза, прыгнул.

Интересно, как она на фото? Чего телефон не спросила? Попросила бы фотку на мыло кинуть, заодно и познакомились бы. Может, он тоже во второй школе учится. А почему нет? Вот пойдет она на днях в новую школу, прямо в коридоре столкнется с этим прытким сероглазым товарищем и спросит…

– Ой!

Пока она мечтала, ноги сами собой несли ее через лес, по знакомой дорожке, к дому. А стоило вернуться к реальности и поднять голову – нате вам пожалуйста! – этот самый товарищ с фотоаппаратом замаячил впереди, метрах в пятидесяти. Подходи и знакомься, хоть десять раз подряд.

Но Динка не торопилась. Легко представлять, как она небрежно кивнет ему: «Привет! Как моя фотка? Может, кинешь на мыло?»

И очень трудно догнать его здесь, на тропе, и сказать… что? Тот самый «привет»? Так виделись уже. «Как тебя зовут?» Глупо. «Давай фотку?» Неловко как-то…

Она нарочно замедлила шаг, давая ему уйти вперед, пока он не обернулся. Ну ее, эту фотку. Не очень-то и хотелось.

Незнакомец свернул к сарайчикам, остановился, поднял фотоаппарат. Динка поняла, что он снимает низкое солнце, выглядывающее из-за крыш, тоже остановилась, не решаясь его догонять.

И тут на тропу выскочила Будка.

Динка давно поняла, почему Будка вечно голодная и тощая – стоило только пройти по следам да определить, что у нее логово под сарайкой. Будка прятала под дровяником щенков. Динке иногда казалось, что она слышит писк и возню. Но залезть под сарай она не могла, а Будка щенков никогда не выводила.

Но сейчас! Сейчас по сугробам переваливался толстенький щен с черной мордочкой в рыже-серых подпалинах. Он то и дело проваливался в снег, но жизнерадостно выпрыгивал снова и снова.

Парень нацелился на него. Будка остановилась и вздыбила шерсть.

Щелк! Щелк! Щелк!

Щенок уселся на тропу и с интересом склонил мордочку набок. Будка предупреждающе зарычала. Она не понимала, почему человек ведет себя так странно. Парень, не обращая на нее внимания, шагнул к щенку поближе и снова вскинул фотоаппарат…

– Осторожно! – крикнула Динка, да поздно.

Будка решила, что странный человек с черной щелкающей коробкой в руке покушается на ее чадо. Конечно, а на какое еще сокровище?

Будка прыгнула.

Динка тоже.

Собака с кровожадным рыком рванула парня за рукав.

– Фу!! Нельзя!!! – заорала Динка, но Будка не понимала команд.

Парень шатнулся, попытался пнуть озверевшую псину – та увернулась и, захлебываясь от злости, вцепилась ему в ногу. Подскочившая Динка схватила ее за загривок, дернула на себя, откидываясь назад всем телом – только так можно было ее удержать. Будка рвалась из рук, хрипела, лаяла. Напуганный щенок давно удрал.

Парень тяжело дышал. Толстый обшлаг рукава висел на одной заклепке. Фотоаппарат каким-то чудом остался на шее. Шапка свалилась в борьбе, светлые волосы торчали дыбом.

– Ты че, больная? – крикнул он почему-то Динке.

– Аууу! – вклинилась Будка. – Рррав!

– Где поводок, ты че, не видишь, она же бешеная?!

– Почему бешеная?

– По кочану! Идиотка, блондинка безмозглая! Ты что, дура, творишь? Тут дети ходят!

– Блондинка? Кто – я?!

– Тупорылая! И глухая вдобавок!

– Гау-гау-гау! – перебила Будка.

Наверно, выкрикнула страшное собачье ругательство, которое смывается только кровью. Может, она ждала, что подозрительный тип встанет на четвереньки, как все приличные собаки, и примет наконец бой. Но тип не захотел купаться в крови. Подхватил упавшую шапку, сплюнул и быстро пошел прочь. Крикнул, обернувшись:

– Пристрелят когда-нибудь твою шавку, туда и дорога!

Динка отпустила Будку, и та некоторое время яростно лаяла вслед побежденному врагу. Потом вернулась, улыбаясь во всю пасть, точно Александр Македонский, разогнавший косяк боевых слонов.

– Будка, так нельзя, – укорила ее Динка. – Нельзя бросаться на людей. Ты чего? Куртку человеку порвала… нельзя!

Будка уселась в снег, почесалась, вывалила язык и хитро покосилась на девочку. Она как бы говорила: «Да ладно, ладно… Знаю я, на кого бросаться, а на кого – нет, сама с хвостом! А коли он нормальный человек, так пусть топает мимо, а не тычет в морду подозрительной черной коробочкой. Почем я знаю, что у него там, в коробочке? Может, у него там полная коробочка блох!»

Раскаиваться она не собиралась.

Динка обошла сарайчик, попыталась выманить щенка, но бесполезно. Будка наблюдала, насторожив уши, хитро кося глазом. Небось сама пролаяла отпрыску что-то вроде: «Прячь нос!» – а теперь наслаждалась. Динка сдалась.

– Ладно, вылезет еще, увижу. Теперь начал выходить, не удержишь.

Будка насмешливо потянулась и полезла в лаз. Весь ее вид говорил, что она удержит кого угодно и где угодно. У нее не забалуешь.

Динка вернулась на тропу. Пока держала собаку – упарилась, дубленка нараспашку, а теперь мороз разом прихватил вспотевшую спину. А через день, между прочим, каникулы кончаются, здравствуй, новая школа. Заболеть только не хватает.

Она не очень любила школу, но каникулы в январе длинные, заняться особо нечем, так уж лучше побыстрей познакомиться с новыми одноклассниками, чем шататься без дела.

Дома тетя долго ахала, причитая: «А нос-то синий, а руки-то, руки – ледышки! Ополоумела совсем! Да разве так можно?!» – и все совала ей мед, малину, заставила натянуть колючие шерстяные носки. Динка выпила огромную кружку горячего чая, отогрелась, разнежилась… Очень тянуло завалиться с книжкой на диванчик. Но в комнате ждало чудо – новенький ноутбук. И Динка, жмурясь от удовольствия, загрузила Сеть.

Дневник Динки Волковой,

январь

Теперь у меня есть комп, ура, наконец-то! Надоело ручкой писать, оказывается, это трудно, пальцы устают. Как это предки без компа жили? Конечно, я пишу для себя, никогда не буду выкладывать. Но мне хочется, чтобы помнить.

Сегодня встретила парня прямо в лесу. Он меня сфоткал, я даже мыло хотела у него спросить, ну, чтоб фотку потом выслал. А тут Будка на него кинулась (да, у нее вправду щенки, как я и думала; по крайней мере один – смешной, с черной мордой, на Рэньку похож).

Так вот… этот парень, фотограф, сначала мне улыбался, а потом наорал чуть ли не матом. Так получилось. Я его могу понять, конечно. Но меня больше волную я сама. Моя реакция.

Я на него обиделась?

Не знаю. Хотя… обиделась, да.

Что его оправдывает?

Ну, во-первых, это он со страху (сам дурак – зачем полез к щенку? Я думала, он понимает, что Будка может и цапнуть).

Во-вторых, он меня принял за хозяйку, потому и орал. От страха только глаза велики, мозги-то сразу уменьшаются. А с пустым черепом и соображать тяжело. Сколько ни напрягайся, один скрип. Ну и орал же он, мама родная! Блондинкой обозвал. Если я блондинка, то он – мать Тереза. Сам, между прочим, блондин! Так что, мальчик, не надо приписывать людям свои недостатки.

Короче, знакомство оказалось коротким. А жаль, честное слово.

Из-за этого парня я тут сейчас сижу и размышляю. О доверии.

Ведь часто бывает – доверяешь кому-то, а он тебя предает. Сначала улыбается, как этот… а потом кричит: «Дура тупорылая!» И думаешь – спасибо, не надо мне таких улыбок. А то вначале улыбка, а через минуту в душу плюнут. И ладно, когда чужой человек плюет. А если свой? Что тогда?

Вот родители, например. Я их иногда ненавижу. Знаю, что так писать нельзя, но ведь это правда.

Тысячу, миллион раз зареклась рассказывать что-нибудь маме. Иногда она такая добрая, такая понимающая – размякнешь, все секреты выложишь – все самое светлое, самое тайное. А в ответ – бац! «Так вот ты о чем на самом деле думаешь! Какая ерунда, лучше подумала бы об учебе, дневник весь в замечаниях, читать стыдно…» Или, еще хуже, вывалит все через месяц, когда поссоримся: «Оте-ец! Иди посмотри на нее, чего выдумала! А ты знаешь, что у нее в голове на самом деле, что у нее творится там, в башке? Она мне сама рассказывала…»

В такие моменты мне хочется завизжать, завыть, упасть на пол, крушить все. И орать, орать:

– Заткнись, замолчи! Как ты можешь?!

Хуже нет, когда на тебя плюют свои. Хуже нет, когда все это делает родной человек. Это и есть предательство.

Вот я поверила этому парню, его улыбке, а он меня потом немножко предал. Чуть-чуть. Но все равно царапнуло внутри. Все-таки зацепило. Если честно.

Но как же тогда жить, как с людьми? Никому не верить? Не доверять? Не раскрываться? Смотреть на всех исподлобья – мол, только попробуйте мне улыбнуться, гады, предатели… Щас сама как первая плюну!

Не знаю.

Одно я знаю точно – надо молчать. Никому ничего не рассказывать. Особенно своим. Чтобы у них не было этой возможности – немножко меня предать. Пусть лучше они не знают обо мне ничего, совсем ничего. Пусть думают, что у меня все нормально. Я и так на все расспросы отвечаю: «Нормально». Вон папе сегодня написала: «У меня все нормально». Да так каждое мое письмо к ним заканчивается. И мне кажется, родителей это устраивает. Ну что они будут делать, если ненормально? Это ж разбираться придется, по-настоящему. А мне кажется, они совсем не хотят знать, какая я – настоящая. Они хорошие, но они все равно никогда меня не поймут.

А теперь уже я сама не хочу, чтоб поняли.

Всегда человек носит внутри свое одиночество. Всегда. Мы ходим, а внутри нас – по горлышко – залито одиночество. Оно темное, черное, течет по венам вместо крови. У каждого в душе своя ночь.

Черные реки одиночества.

Мне кажется, я давно утонула.

* * *

Знакомство с новой школой прошло тихо. Все-таки поначалу Динка немножко нервничала. Но 10-й Б оказался нормальным, хоть одноклассники и посматривали на нее с повышенным интересом, как на всякую новенькую. И классная – тьфу-тьфу-тьфу! – вроде ничего, не монстр.

И Нонна наконец-то вернулась из Финляндии. Недолго Динка парилась одна. Первым делом новая подруга заговорила о Никите, с которым Динка, кстати, до сих пор еще не познакомилась. Ему мало показалось каникул, он задвинул школу еще на несколько дней. Нонна шепнула по секрету, что вместо учебы он теперь рванул на какую-то турбазу. Везет же некоторым, родители прогуливать разрешают. Потом, конечно, придется нагонять… хотя после каникул все равно никто ничего не помнит, неделю в классе вспоминают, сколько будет дважды два: уж не четыре ли?

Каникулы еще гудели в голове, а все-таки школа мгновенно втянула Динку в привычную жизнь. На переменах по коридорам носились табуны мелюзги, орали, дрались портфелями. Из столовой пахло булочками с изюмом, компотом и макаронами. Во дворе на переменах бушевали войны, летали снежки, со смаком впечатываясь в школьные двери – оттепель, спасайся кто может! Так что выйти можно было только на полусогнутых, тщательно прикрываясь рюкзаком.

Подумаешь, еще один класс, еще одна школа, еще один урок, еще одно домашнее задание, еще один день. Ничего нового.

* * *

– Уж полночь близится, а Бэтмена все нет!

Нонна сердилась, Динка улыбалась.

Был у Толика такой недостаток: он часто опаздывал. Чтобы зря не дергаться, Динка, отправляясь на встречу с ним, брала книжку. Вот и сейчас она сидела на широком подоконнике Дома культуры с книжкой на коленях, а Нонна сидела рядом и нервно качала ногой.

– Толик, ну что за дела?! Пятнадцать минут! Убить тебя мало! В следующий раз вообще не приду.

– Простите, девчонки, раньше никак не мог, летел, обгоняя ветер!

– Ага, вижу, как летел. Как страус над Северным полюсом!

– Нонна, полюс моей души! Прости несчастного, смиренно припадающего к стопам твоим…

– Ладно, ладно, не припадай. Нашелся тоже припадочный. Шевели уже костями.

Сходить на репетицию танцевалки была Ноннина идея. Толик занимался танцами. И – хоть это и казалось Динке удивительным – очень этим гордился. Почему удивительным? Потому что странно и необычно – парень, а танцует. Динка думала, что парни на танцы ходят исключительно из-под палки. Ну там, предки доминируют и гнетут. А Толик при слове «танцы» становился похож на гоблина, которому подарили долгожданную ядерную бомбу. Или даже две. Он говорил о танцах со страстью. Он махал рукой, отбивал ритм, отбрасывал челку, тыкал в мобильник, чтобы немедленно включить музыку. Он почти взлетал над землей, честное слово. В глазах его плескалось темное пламя, в котором вспыхивали названия – самба, румба и прочие пасодобли.

Динка сама обожала танцевать, особенно под латиносов. Но делала это дома, тайно, проверив замки на входной двери. Только так, в одиночестве, могла двигаться, закрыв глаза, позабыв, кто она такая.

А вот Толик ни капельки не стеснялся. Он давным-давно зазывал ее на репетицию, но ей все казалось неудобным. Ну, припрется – и что? Постоит у стенки, пока они скачут на сцене, кони молодые?

А Нонна сразу взяла быка за рога – мол, пошли, так надо. Динка спросила зачем, и Нонна тут же по большому секрету объяснила, что у нее на танцующего Толика «серьезные планы».

– Ты ж понимаешь, впереди бал, День святого Валентина.

Динка лениво кивнула – да хоть день святого патологоанатома. Будущий бал влюбленных был ей по барабану. А вот Нонна ушла в подготовку с головой, записалась в оргкомитет, бегала по девчонкам, вела по телефону бесконечные переговоры, жаловалась, что Никита тянет со сценарием и что днем с огнем не купить ничего приличного из шмоток…

– Уф, успели вроде.

Толик буквально тащил их за собой, пытаясь наверстать время. Они рысью пробежали длинный коридор и, пыхтя, свернули к лестнице. На площадке второго этажа им навстречу попался высокий парень в сером свитере.

– Никитос! – ликующе взвизгнула Нонна, бросаясь ему на шею. – А-а-а, Никитос! Наконец-то! А что не позвонил, не сказал? Я думала, ты еще на турбазе!

Толик закатил глаза к потолку и чмокнул губами. Потом сверкнул улыбкой – мол, прости, Динка, время поджимает, – и скрылся за углом. Он торопился переодеться.

Динка пару минут рассматривала потолок, будто на запыленную люстру опустился одинокий ангел. А что еще делать, когда рядом целуются?

– А у меня сюрприз! Смотри сюда, Ник. Я тебя с подругой хочу познакомить, помнишь, я тебе рассказывала про поезд.

Динка с облегчением перевела взгляд с лампочки на серый свитер.

И вздрогнула.

Не так давно обладатель этого свитера, этих серых, широко распахнутых глаз орал ей, что она непроходимо тупорылая блондинка.

– Это Дина. – Нонна подтолкнула Никиту поближе.

Они замерли.

Динка нарочно глядела ему прямо в бесстыжие глазищи. Пусть знает.

Никита отвел взгляд. Как будто это она ему рукав порвала, ей-богу!

– Э-э-э… очень приятно.

О, а мы, оказывается, вежливые.

– Да, мне тоже, – светски кивнула она. – А вы, насколько я поняла, увлекаетесь фотографией?

Так ему и надо, пусть помучается.

Но сероглазый быстро собрался:

– А вы, насколько понял я, увлекаетесь травлей прохожих?

– Просто люблю собак, – Динка решила не отступать. – Собака – друг человека, к тому же хороший защитник. А то, знаете ли, попадаются иногда в лесу отмороженные личности. Чуть что, начинают орать: «Дура! Изыди!» Надо же как-то защищаться.

Никита чуть заметно порозовел. Запустил пятерню в аккуратно зачесанные светлые волосы.

– Только полные дуры ходят без поводка.

– Ага, и без намордника тоже… Чем же полная дура вас так напугала? Она вас укусила?

– Господь с вами. – Никита злился, щурил глаза. – Накаркаете еще. А вдруг глупость со слюной передается, как бешенство? Страшно, знаете ли. У дуры в голове не тараканы, а, похоже, мамонты живут. Весь мозг истоптали, раз ей в лесу всякие ужасы мерещатся. Мало ли что она выкинет в следующий раз, вдруг вправду вцепится?

Нонна, ничего не понимая, вертела головой туда-сюда.

– Вот как? – Динка тоже начала заводиться. – Между прочим, это не моя собака была. Я просто мимо проходила. И некоторым образом вас спасла.

– А… – начал Никита и осекся.

Дошло.

Глянул на Динку диковато и вдруг сорвался вниз по лестнице.

– Нонна, я тебе вечером позвоню! – крикнул он, обернувшись.

– Никита? – перевесилась Нонна через перила. – Что происходит, я не врубилась?

– Прости, опаздываю, срочно!

Динка тоже перевесилась через перила и успела заметить, что теперь Никита покраснел по-настоящему.

– Что это было? – обернулась к ней Нонна. – Вы что, уже знакомы?

– Не. – На Динку напал нервный смех. – Просто он в лесу перепутал меня с блондинкой.

– С какой еще блондинкой? – нахмурилась Нонна.

– Спроси у него сама!

* * *

Вечером она увидела в почте письмо.

Обычно Динка не читала писем с незнакомых адресов, все равно один спам. Но тут в теме четко значилось: «Дине Волковой от Никиты, прочти обязательно».

Динка с минуту напряженно глядела в экран, покусывая кончик карандаша. С одной стороны – очень хотелось прочесть, а с другой – страшновато. Что он там пишет? Вдруг опять какие-нибудь гадости?

Она понимала, что глупо переживать заранее, да и с чего бы – ну пишет и пишет, подумаешь… тоже мне, писатель. Размочаленный карандаш хрустнул на зубах.

Она ткнула мышкой.

«Динка, извини, я был жутко не прав…» – прочла первую строчку и откинулась на спинку стула. Сразу захотелось танцевать. Она щелкнула наугад папку с латинской музыкой. Откликнулся Рики Мартин:

– Хэй-хэй-хэй! Оле-оле-оле…

Динка пробежала глазами все послание, подпевая и чувствуя сильное желание пойти и попрыгать на диване. Это ж лучший тренажер хорошего настроения – диван, особенно если пружины мощные и подкидывают высоко. В Баторе они с собакой диван сломали, не выдержал он прыжков двух молодых жизнерадостных тел. Поэтому у тети Динка старалась сдерживаться. Есть, в конце концов, и другие способы порадовать тетю, кроме как весело ломать ей диван.

Никита через слово извинялся, честно признавал, что наорал на нее от страха, а вообще с девушками ведет себя спокойно. В конце был номер мобильника. Она перечитала письмо раз семь, прежде чем великодушно набрать в ответ: «Не парься, я не обиделась, все в порядке. Очень рада с тобой познакомиться, а то Нонна все уши прожужжала, какой ты классный».

Пусть у него тоже настроение повысится, ей не жалко.

Она занесла в память его телефон (на всякий случай), хотела послать эсэмэску, но передумала. Много чести, обойдется.

Лучше она ему свой пошлет, если захочет – сам позвонит.

Но Никита не позвонил, только прислал в ответ ее фотку, снятую в необычном ракурсе, сверху, ту самую. Динка сама себе не очень понравилась – глаза маленькие, нос большой, но то, что Никита не забыл, порадовало.

Нонна права, симпатичный парень.

Динка вновь перечитала письмо. А она бы вряд ли смогла вот так прямо признаться: «Извини, я была не права». Сколько раз она рогами упиралась, ругаясь с мамой, понимая, что – да, не права… но признать это вслух казалось совершенно невозможным. А у Никиты получилось. Динке стало легко. Какая-то тут была загвоздка, над которой стоило подумать.

Но думать Динке не хотелось. Она сделала музыку погромче, благо тетя ушуршала в магазин, и прыгнула-таки на диван. Диван укоризненно затрещал, а Динка изо всех сил голосила: «Самба!!» – и кидала под потолок подушки.

Глава 4

Танец, который ломает кости

Они вышли из ДК после очередной Толиковой репетиции. Улица тихо светилась, распушившись после снегопада. Слева, сквозь еловые лапы мерцали синие звезды и золотистые фонари на площади.

– Снег, – выдохнула Динка, чтобы хоть что-то сказать. Толик промолчал. Протянул ей руку, когда они спускалась с обледенелого крыльца. Она до сих пор не привыкла к такому вниманию. В молчании они сошли по длинной лестнице. С еловых лап иногда соскальзывала невесомая россыпь снежинок. Одна такая холодная змейка тихонько просыпалась Динке за шиворот.

– К тебе идти-то два шага, – Толик кивнул на желтые окна хрущобы. – Давай через мемориал пройдем, что ли? Чтоб подольше.

Динка честность оценила. Подольше так подольше, почему нет? Они свернули с общей тропы и вскоре выбрались на расчищенную площадку перед вечным огнем. Огонь давно уже не был вечным, его включали один раз в год на День Победы.

– Хочешь послушать?

Толян сунул ей в ухо один из своих крошечных наушников, он вечно слушал музыку в телефоне.

– Танго Пьяццоллы.

– Танго – это танец, в котором ломаются кости, – Динка забыла, где вычитала эту красивую фразу.

Толик помотал головой. Снял наушники, настроил громкость и положил телефон прямо на твердую вершину сугроба.

– Слушай.

Музыка захватила ее, будто сама Динка была ею – просто музыкой, ничем больше. Музыкой до кончиков пальцев, до кончиков ресниц…

Толик загородил ей дорогу.

– Ты знаешь, что такое танец? – спросил, заглядывая в лицо.

– И что?

Мурашки побежали у нее между лопаток, мурашки.

Толик скинул в снег рюкзак.

– Дай руку.

– Еще чего, – огрызнулась Динка, протягивая руку.

– Не бойся.

– Сам не бойся!

Дыхание перехватило. Толик стащил перчатку. Сдернул с Динкиной руки толстую меховую варежку.

– Зачем?… – Он переплел ее пальцы со своими. Горячие пальцы с холодными.

– Танец – это свобода. Ты вообще умеешь танцевать с мужчинами?

– Мм…

Толик вдруг сделал шаг вперед, оказался совсем близко, так что Динке пришлось отступить. Мягко подхватил ее и развернул.

– Не напрягайся… Мужчина всегда ведет. Это доверие, просто верь мне – и все.

Гитара выводила ритм, а вокруг него обвивался тягучий медовый плач скрипки. Скрипка плакала, скрипка лилась, серебристой холодной струйкой, скрипка превращалась в сиреневые звезды, в золотые фонари, в тропу, уводящую в глубину леса. В странное ощущение, что воздух становится теплее. Отодвинулся город, исчез шум машин, ставшее привычным лязганье завода. Только гитара и скрипка. Только шаг вперед и назад. Только чужое дыхание, чужие горячие пальцы.

Динка споткнулась. Разозлилась, сбилась с такта, качнулась в сторону. Но Толик поймал и развернул ее к себе.

– Не останавливайся.

– Почему?

Поворот. Смазанная линия огней. Пальцы уже не мерзнут, горячо…

Все кружилось: желтые окна – темная стена леса – синие сугробы на площади – перекресток у булочной – фары близкой машины – снова желтые окна – темный лес…

Странное безволие нашло на нее. Она почти повисла у него на руках, теряя равновесие, – а его руки держали, поворачивали, вели.

Смятение, вот что она чувствовала, смятение. Она всегда считала себя свободной. Это шло изнутри – она вставала на дыбы при малейшем нажиме. Никто не мог решать за нее. Конечно, она слушалась родителей, подчинялась учителям в школе, но никогда ей не хотелось растворяться в чужих руках… А сейчас это чувство заставляло завороженно повторять его движения.

– Хватит! – взмолилась Динка, потому что от головокружения, от смазанных быстрых звезд, от снежной пыли на губах стало совсем страшно. Пальцы горели в его ладони, теперь горячие, прямо обжигающие.

И весь мир – сплошная горячка, шар, полный огня, летящий в огненном хвосте звезды по имени Солнце… ведь внутри земли – огонь, и мы дрейфуем на тонкой льдинке материка по раскаленному океану лавы.

Толик прижал ее к себе, она оказалась в кольце его рук – и ей не хотелось вырываться.

– Будешь моей девчонкой?

Динка остановилась. Она приходилась ему по грудь, в которую – она чувствовала – так и тянуло ткнуться носом, и… что? Рассмеяться? Расплакаться?

Она не понимала.

Она не понимала, страх царапал изнутри… она молча отвела взгляд, зачерпнула снега, потерла щеки.

– Не ешь, простудишься.

– Тебя не спросила, – Динка наконец-то обрела дар речи.

– Ну что, какой будет твой положительный ответ?

– Не знаю. Не приставай. Отвали!

– Какие ж вы все девчонки дуры!

– Тоже мне, умник выискался, – мгновенно ощетинилась Динка. – Еще раз дурой назовешь – в лобешник получишь, без базара. Подумаешь, устроил тут сеанс черной магии с разоблачением.

– Холодно разоблачаться-то. – Толик заулыбался, превращаясь в себя привычного, подбирая рюкзак и телефон. – А так я всегда готов.

«Сейчас начнет приставать», – подумала Динка с сожалением. Ей хотелось, чтобы он снова стал… взрослым, что ли? Чтобы снова все закружилось, чтобы летели бараки и фонари, лес и труба завода, киоск и ледяные горбыли сугробов. Чтобы их пальцы снова переплелись.

– Все, спасибо, что проводил, я дальше сама, – скороговоркой выпалила она возле подъезда.

– Подожди! Дина… я хочу одну вещь сказать.

Динка остановилась почти со стоном:

– Чего еще?

– Было здорово, – просто ответил Толик. – Ты здорово танцевала. Мне очень понравилось.

Вся ее злость мгновенно улетучилась.

Он смотрел на нее чуть улыбаясь… он имел право на такой же искренний ответ.

– Мне тоже! – крикнула она, убегая от его улыбки.

Весь вечер странный танец возвращался к ней снова и снова. Пустынная заснеженная площадь, темная стена леса рядом – и они, обнявшись. Он ведет, она доверяет. Танго, оказывается, вовсе не ломает кости. Танго лишает воли к сопротивлению – а ведь сломать можно лишь то, что сопротивляется. Она не сопротивлялась. Первый раз в жизни она не сопротивлялась.

Она сама захотела подчиниться, вернее – довериться.

И теперь не знала, что с этим делать.

Дневник Динки Волковой,

январь

Рэнька, как мне тебя не хватает! Иногда я плачу во сне, просыпаюсь – подушка вся мокрая. Иногда не могу заснуть – тоже плачу.

Я одна в этом городе, совсем одна.

Хуже нет, чем плакать ночью, уставившись в сумрачный потолок. Лежишь, как будто утонула, плывешь подо льдом, а холодная вода течет прямо сквозь тебя… черная вода.

Потом появляются слезы – сначала горячие, быстрые… Щеки горят. Слезы остывают, саднят кожу. И нет никого в целом мире, кто бы меня пожалел. Просто выслушал. Просто подержал за руку.

Так много людей в мире – миллионы. Всем хочется одного – любви. Чтобы их понимали. Чтобы их любили. Но почему, если все мы одинаково и так сильно хотим одного, в мире ничего не происходит? Почему вечно любят не те и не тех? Можно ли найти свою половинку, просто найти, просто хоть раз в жизни оказаться рядом? Может, эта половинка на Мадагаскаре, пока я здесь, почем я знаю?!

И думать не хочу. Вернее, как подумаю – сразу тоска до слез. Как мы одиноки, все… И мои родители тоже. Два одиночества не сливаются в одно, у каждого свое. Папино называется «работа» и «телевизор», мамино – «кухня», мое – «компьютер». Но у меня еще есть собака, а у них никого нет.

Как хорошо, что я могу писать в дневник все, что думаю.

Быть собой.

Быть свободной.

Мама, папа, вас мне тоже жутко не хватает…

* * *

– Будка, эй, Будка! Вылезай! Еда пришла.

Динка вытряхнула из пакета кусок замороженной печенки. Обычно Будка мгновенно вывинчивалась на зов из-под сарая. Но не сейчас. Девочка потопталась на тропинке. Замороженный кусок леденил пальцы, она бросила его на ближний обледенелый сугроб.

– Шляется где-то, – пожаловалась Динка стенке сарая. – Чего шляться? Нормальная собака в такую погоду и блоху из-под хвоста не выгонит.

Она нехотя сошла с тропы. Легкие собачьи следы вились поверх твердого наста, а у нее нога сразу провалилась по колено. Чувствуя, как снег щедро сыпется в ботинки, Динка все-таки догребла до дровяника, постучала ногой в дощатую стенку, надеясь, что Будка просто дрыхнет, угревшись в каком-нибудь темном уютном уголке. Никто не откликнулся, и она решила оставить кусок прямо тут. Конечно, его могла утащить любая залетная псина. Но тут уж Будка сама виновата – на месте надо сидеть. И щенка не слышно. Уж этот толстолапый наверняка прятался где-то поблизости. Динка постояла еще минуту. Щенок (если он вообще был там, под сарайкой) сидел тихо-тихо. Из щели внизу тянуло теплым воздухом, пропахшим сухой травой, опилками, псиной. Динка пыталась заглянуть в лаз, но он уходил слишком глубоко. Снег, набившийся в ботинки, таял, пальцы коченели, и она, разозлившись, побежала домой.

Дома лениво полистала дневник, вывалила на стол гору учебников. Покосилась на компьютер. Нет-нет-нет, только сядешь – все уроки из головы вон. Динка вовсе не стремилась в отличницы, но ей не хотелось огорчать тетю. Да и в новой школе лучше сначала показать себя с хорошей стороны, и если не грызть гранит науки, то хотя бы его понадкусывать. А потом можно и расслабиться.

Уговаривая себя саму, она открыла учебник по алгебре, удачно разделалась с половиной задания и облегченно решила попить чайку. На подоконнике в кухне валялась местная газета. Тетя всегда внимательно читала ее, уделяя особое внимание поздравлениям к юбилеям и свадьбам. Динку больше волновали анекдоты на последней, она лениво пролистнула страницу, и тут ей в глаза бросился заголовок «Собачий вопрос – нет отбоя от зверья!».

Какая-то тетка прислала письмо в редакцию – мол, в городе расплодились собачьи стаи, шагу не ступить, чтобы не наткнуться на «рычащую, злобно оскаленную пасть» (тут Динка хмыкнула). Эти самые «оскаленные пасти», похоже, преследовали бедную тетку и днем и ночью. Впрочем, никакой другой вины, кроме того, что они «лают, как бешеные», «являются переносчиками опасных инфекций» и «держат в страхе весь город», собакам не предъявлялось. Динка похихикала, представив дрожащий город в кольце кровожадных бешеных тварей, и тут взгляд ее зацепился за последний абзац. Там тетка с великим торжеством утверждала, что недавно «злобное животное» кинулась-таки на некоего молодого человека и «принялось рвать его с диким остервенением прямо на моих глазах».

– Вот как, рвать? – прищурилась Динка. – Рвать, говорите? А после, видимо, еще и метать?

Дальше тетка сама, не хуже той собаки, с диким остервенением накидывалась на местные власти. Которые, сволочи, бездействуют, вместо того чтобы рвать и метать в ответ. В конце шла врезка от имени редакции. О том, что «меры будут приняты», «опасное животное будет нейтрализовано», и что «специальная бригада в ближайшие дни наведет порядок на Строительном квартале».

Строительный квартал, Строительный…

Что-то знакомое вертелось в голове.

Динка вчиталась еще раз – «бешеная тварь… рвать с остервенением… кровожадно вцепилась в рукав молодого человека».

И вдруг в голове всплыла табличка на углу развалюхи, мимо которой она ходила несколько раз на дню.

Строительный квартал!

Та самая тропа в магазин!

Будка!!!

Она оделась в три прыжка, впихнула ноги в невысохшие ботинки, позабыв о теплых носках. Она мчалась сквозь лес, уговаривая себя саму – ну мало ли собак на этом Строительном, ну мало ли кто и где рвал с остервенением молодых парней, ну мало ли куда выехала эта проклятая бригада…

Оступаясь и проваливаясь, она прыгала по сугробам напрямик.

И, наконец, тяжело дыша, ткнулась в стенку знакомого дровяника.

Кусок печенки исчез.

Динка с облегчением привалилась к сараю плечом. Улыбнулась.

Ну, слава богу! Конечно, статья о какой-то другой собаке. А Будка где-то здесь, слопала печенку и сейчас сладко дремлет в тепле со щеночком под боком… Сейчас она посвистит – и Будка выйдет.

Но Будка не выходила.

Натоптанная собачья тропа уводила за угол сарая. Динка свернула туда. Снег за углом был разворочен и смят. В мешанине следов выделялась широкая полоса проломленного наста, будто что-то тащили волоком. Ветерок трепал клочья шерсти, прилипшие к сломанному репейнику. Она наклонилась ближе.

Серая шерсть.

Серая…

За воротами ближайшего дома, у поленницы, кто-то ходил, поскрипывая валенками.

– Извините! – крикнула Динка через забор. – Вы не видели, что тут произошло? Я ищу серую собаку, она тут жила.

– А ты кто, журналистка, что ли? – живо обернулась к ней женщина в тулупе и платке. – Прикончили эту псину, как раз сегодня утром, прям у нас вон под окнами. Стрельнули ядом каким-то. И правильно, бешеная она. До чего дожили – уже до колонки с ведром не дойти. Михална говорит, на парня бросилась, Михална-то, соседка, вон, из окошка все углядела. А на нас брехала только, а мы и не знали, что бешеная. Письмо, вон, в газете – только тогда спохватились. Небось в мэрии до этого никто не почесался, а у нас тут ребятишки бегают – так хоть бы кто задницу от стула оторвал. А за свет им плати, как же! Скоро уже всю пенсию забирать станут, довели народ до ручки.

– Как… прикончили?

– Туда и дорога, кинули в машину – да и дело с концом. Как на мужиков-то она бросилась от сарайки вот этой – бешеная, ну точно бешеная! Ее бы в мэрию нашу запустить, ох уж там они бы забегали, а то сидят по своим креслам, по бокам уже жир свешивается, а на людей им плевать. Так и напиши в газету-то. Колонку когда починят? С ноября на дальнюю ходим, они что там думают, вечно над народом издеваться можно? Народ им еще пока-ажет!

– А…

Губы не двигались. Она качнулась и побрела прочь.

Перед глазами все время стоял ее первый пес, Арс. Рыжий ирландский сеттер, шебутной, веселый, с летящими ушами, в каждом как будто запутался рыжий ветер. Как они сидели под столом в сумерках обнявшись… как он ронял ей на одеяло обглоданную косточку в подарок… как они наперегонки мчались с горы…

Зачем ты бросил меня, Арька, зачем сорвался с поводка? Я знаю, все собаки после смерти попадают в небесную собачью страну. Там лесные поляны и лужи с вкусной водой, там круглый год стоит погода «гулять», там летучие кошки на каждом дереве, и за ними гоняются летучие псы, размахивая ушами-крыльями…

Динка вытерла глаза варежкой.

Там все собаки время от времени становятся грустными и садятся возле облачной границы – ждать своих хозяев. И некоторые, самые нетерпеливые, засовывают нос прямо в облака…

«Щенок, – стукнуло в голове, – щенок!»

Все это время, оказывается, она бездумно шагала вперед по лесной дороге. Огромные ели медленно шевелили верхушками, снег невесомо сыпал и сыпал сверху. Похолодало. Мокрые варежки заледенели.

Она бросилась обратно.

Возле сарайчика никого не было. Динка пролезла под самую стенку, разгребла ногами сугроб. Лаз все равно получался слишком узким. Она встала на колени, остервенело принялась отгребать смерзшийся снег руками.

– Эй, малыш, на-на-на! Ты где? Иди ко мне, иди…

Бесполезно, щенка не было.

Наверно, тоже пристрелили. Усыпили. Придушили. Проломили голову дубиной.

Наверно, он тоже бешеная тварь. Наверно, в небесной собачьей стране стало на одного щенка больше. Вот только кого он будет ждать там, возле облака? Ведь у него так и не успел появиться хозяин.

Динка всхлипнула – безнадежно, отчаянно, – и тут в ответ из темного лаза раздалось несмелое поскуливание.

– Эй! – позвала она в черную дыру. – Вылезай!

Щенок завозился в глубине, но вылезать не спешил. Пришлось лечь на живот и просунуть-таки голову в темноту. Через минуту, когда глаза привыкли, она разглядела его в углу.

– Ну-ка, ко мне! – Она извернулась и схватила щенка за лапу. Тот испуганно взвыл, вцепился ей в ладонь зубами-иголками, но она уже тащила его наружу.

Взмокшая, растрепанная, она кое-как вылезла наружу, сунула щенка под дубленку. Он оказался тяжелым и теплым. Сначала протестующе ворочался и скулил, но потом угнездился, притих.

А Динка растерялась.

Куда теперь?

Мысли прыгали. Ясно только, что к тете нельзя. Тогда… к кому?

Она выдернула мобильник, нашла Нонну. Занято, черт! Ну, это надолго…

Набрала Толика. Тот не отвечал – наверное, отплясывал на очередной репетиции.

У нее остался еще один городской номер. Последний. Она помедлила минуту – и набрала его. Никиту. Сигналы, казалось, протыкают голову изнутри длинными спицами.

– Алло! Да?

– Э-э-э… – Динка хоть и ждала, что он ответит, а оказалось – не ждала. Трубка запрыгала в замерзших пальцах.

– Слушаю, – терпеливо повторил Никита.

– Э-э-э, Никита… э-э-э… привет!

– Привет. А кто это?

– Это, ну… это я.

Тут, наверно, любой нормальный парень уже бросил бы трубку. Но Никита, похоже, ненормальный.

– Привет. Я – это кто?

– Динка, Динка! – выдохнула она, сообразив, что от нее требуется. – Ты мне письмо написал.

– О, привет, Дина. Спасибо, что позвонила.

Динка автоматом откликнулась: «Пожалуйста», – и тут же перепугалась, что он сейчас все-таки отключится. Поэтому закричала страшно:

– Никита, стой!!!

– Стою, – осторожно ответил он. – А что, есть шанс упасть?

– Никита! Слушай, Никита… – Динка запуталась и брякнула то, что волновало ее больше всего: – У тебя есть аллергия на собачью шерсть?

Никита в этот момент стоял у окна. Была у него такая привычка – разговаривать, глядя в окно. Он обрадовался, когда загадочная Динка позвонила, а то совесть его покусывала до сих пор. Но девчонка оказалась не просто загадочной, а инопланетной. Сначала она мычала и сопела в трубку, потом зачем-то страшно заорала: «Стой!», а теперь выспрашивала у него про аллергию. Что она спросит дальше? Есть ли у него перхоть? Или птичий грипп?

На той стороне трубки загадочная Динка громко шмыгнула носом.

– Нет у меня аллергии, – утешил ее Никита.

– Ф-фу, как хорошо, как это хорошо! – обрадовалась та. – Извини, что так сразу, но, кроме тебя, больше не к кому. Ты только не пугайся. А если занят, ничего страшного, так и скажи, я Толика подожду.

– А что случилось? – Никита уже не мог не волноваться. Волнение не просто просачивалось из трубки, оно хлестало, как из сорванного крана. – Говори, я тебя слушаю!

– Ты э-э-э… можешь прийти? Помнишь тот сарай, где ты меня щелкнул? Вот туда. Только прямо сейчас! Я буду ждать.

Динка не стала ничего объяснять, отключилась.

Если она ему скажет про щенка, он, может, и не придет. А если он не придет – она останется тут навсегда. Просто вмерзнет в стенку сарая.

В домах загорались золотые окна. Пахло печным дымом, теплом, уютом. Фонари за лесом казались низкими звездами.

Щенок единственный в этом ледяном мире грел ее, как маленькая печечка. Он завозился, задергал лапами. Сердце его колотилось быстро-быстро. А ее, рядом, – медленно, да она и не чувствовала его, сердца – только щенка, его теплое тяжелое тельце.

– Ничего, – пообещала она то ли себе, то ли щенку. – Вместе что-нибудь придумаем, обязательно.

На всякий случай она еще раз набрала Толика, но тот упорно молчал. Телефон разрядился на морозе и, обреченно пискнув, погас.

* * *

Как же она замерзла!

До самых косточек. Январские сумерки вползали под кожу, застывали там, внутри, замораживая, превращая всякое движение в лед, в холод, в черную пустоту.

Динка сделала все, что могла: прыгала, стучала ногами, бегала по тропинке туда-сюда… Потом она устала, привалилась, съежившись, к стенке сарая, накинула капюшон, уткнула нос в варежки. Дыхание согревало. И щенок грел под дубленкой, так что больше всего хотелось свернуться вокруг него и заснуть. И чтобы тепло-о…

– Динка!

Она, кажется, впрямь начала задремывать.

Над ней стояла Нонна, а чуть дальше маячил Никита.

– Ты чего тут? С тетей поцапалась? Ногу подвернула? Ой, сейчас на льду все падают, жесть! Ногу, да? Никитос, помоги! Холодно же на снегу, да?

– Хо…ло…дно… – согласилась Динка.

В голове наступило белое безмолвие. Тихо… и никаких чувств. Высокий Никита наклонился к ней и легко поднял вверх. Динка качнулась.

– Ты чего? – он испугался. – Тебе плохо? Нонна!

– Хо…ро…шо… что…при…шли… – Динка совсем не чувствовала пальцев ног.

– Надо скорей такси. – Нонна достала мобильник. – Нога – это ужасно, надо в больницу, в травмпункт. Переломы вообще трогать нельзя.

– Тебе уже лучше? – Никита боялся отпускать эту странную Динку, еще упадет. И что делать с ней, если вправду начнет падать, тоже не знал.

– Холодно… – повторила Динка, чуть шевеля губами. – Не надо в больницу… перелома нет. Домой. Просто замерзла.

Никита заглянул к ней под капюшон:

– Сейчас машина приедет. До дороги сможешь дойти?

– Погодите… – остановила Динка. – У меня тут… вот.

Расстегнула молнию, и щенок высунул в щель черный нос.

– Ой, собачка!

– Это ще…нок, – пояснила Динка, слегка оживая от волнения. – Он ничей. Теперь мой. Только некуда.

– Понятно, – кивнула Нонна. – Так ты из-за него тут кукуешь? А чего тут, чего домой не идешь?

– Нельзя, – мотнула головой Динка. – У тети. Аллергия.

– Ясненько. Пошли, тачка сейчас будет.

– А щенок?

– Ну, щенок и щенок, разберемся. К тебе нельзя, ко мне, мм… тоже нельзя. Значит, к нему. – Ноннин палец уперся Никите в грудь. – И лады.

– В смысле? – не понял Никита. – Кого ко мне?

– Ну, не ее же, – махнула Нонна на Динку, – щенка к тебе, будет твой. У тебя мама клеевая, не выгонит.

– Погоди… это ж собака!

– А ты что думал, марсианский ежик?

Никита открыл рот, сказал: «А-а-а…» – и закрыл. Динка косилась на него, не решаясь глянуть в упор. Щенок же уставился и даже слегка тявкнул, как бы подтверждая: «Не сомневайся, никакой я не ежик марсианский!»

– Все, машина пришла, бежим, – скомандовала Нонна, хватая Динку под руку.

В такси Динка рухнула на заднее сиденье, блаженно откинулась на спинку, ощущая одно – тепло-о… Щенок, который до этого никогда не ездил в машинах, взволнованно вертел мордочкой, пытался выбраться из плена и скулил.

* * *

Нет, не верила она, что все кончится хорошо.

Это где-то в настоящей жизни все кончается хорошо. А в этой, временной, все всегда погано. Как с Арсом.

Динка не верила, но она так устала, так замерзла, так хотела согреться, что решила – а, наплевать! Будь что будет, пропади оно все пропадом! Пусть их вышвырнет со свистом мама Никиты, но зато сейчас ей наконец-то тепло.

Нонна раскинулась на переднем сиденье, вполоборота к ним, как будто не в машине ехала, а в персональном бассейне. И все время тараторила про шоу, которое должно продолжаться, то есть про бал влюбленных. С театральным капустником от студии «Песочные часы», с романтическими конкурсами, и – хит программы! – с настоящими бальными танцами, приглашениями, платьями… Приглашения и платья были сейчас Динке, как дятлу адронный коллайдер. Она бы уснула в тепле, если бы внутреннее беспокойство отпустило хоть на минуточку. Увы, не отпускало. Никита молчал рядом. Ей казалось, что от него тянет холодком, как из открытого холодильника. Отодвинувшись в самый угол, она тихонько растирала ноющие пальцы и грела их, прижимая к щенку под дубленкой.

Ехали, по местным меркам, долго, минут десять. Машина затормозила возле двухэтажного насупленного барака, низкая крыша которого, утыканная сосульками, напоминала крокодилью пасть. Внутри, впрочем, оказалось вполне обитаемо, даже мило. Только деревянная лестница истерично шаталась под ногами.

Никита спутал ключи, долго бестолково крутил ими в замках. Динка ждала, привалившись к стенке.

– Проходите, раздевайтесь. – Он толкнул наконец дверь, ногой задвинул валявшиеся посреди коридора кроссовки и сунул Динке тапочки.

Нонна гибко скинула дубленку ему на руки, стянула сапожки и упорхнула в комнату. Сразу чувствовалось, что она тут как дома. Впрочем, Нонна везде как дома.

Динка неуверенно присела на табуретку, медленно стащила ботинки. А вот дубленку расстегнуть все никак не решалась. Ей казалось – пусть щенок поспит еще хоть полчасика. А иначе выскочит – и что тогда? Придется ведь что-то решать.

– Ты чего тут? – вернулся в коридор Никита. – Чайник закипает, давай, не стесняйся, проходи. Кухня налево.

Динка скользнула за ним по коридору. Одна дверь в конце вела в кухню, а другая – в открытую комнату. В проеме виднелся компьютер, огромный телевизор. Позади, на стеллажах, громоздились коробки с дисками. Очень много, до потолка. Был еще шкаф с книгами, завалы журналов на компьютерном столе и целая стая черно-белых и цветных фотографий по стенам.

– Динка, где застряла? – крикнула Нонна из кухни.

Та спохватилась и свернула к ним. В кухне было светло, ворковало радио, Нонна удобно, с ногами, полулежала на угловом мягком диванчике. Никита разливал чай.

– Ты чего в одежде?

Тут только до Динки дошло, что она переминается на пороге в мягких тапочках с помпончиками и наглухо застегнутой зимней дубленке. Щенок, уставший дожидаться освобождения, мирно сопел за пазухой.

Она, мысленно перекрестившись, расстегнула молнию. Щенок, почувствовав волю, потянулся всем телом, зевнул, показав красный язычок, и бодро завертел мордой. Динка поставила его на пол. Он немедленно потрусил к Никите. Тот вздрогнул и залез с ногами в кресло. Щенок радостно нырнул под стол. У него не было опыта общения с огромными, странно пахнущими двуногими собаками. Он был свободен и бодр.

Нонна издалека рассматривала его с недоверчивым любопытством:

– Ой, смотрите, как голову наклоняет, как будто слушает нас, надо же! А он овчарка или лайка? Или, может, этот, который у Путина, как его?

– Лабрадор, – подсказала Динка.

– Во-во, лабрадор, гибралтар… песня такая. Ой, он мой тапок грызет, кыш отсюда, кыш! Надо ему имя придумать.

– Надо его накормить, – вклинилась Динка.

– Надо с ним что-то вообще… что-то делать, – Никита свесился с кресла.

– Жучка, Шарик, Мухтар, Рекс – кстати, Рекс, а? – или лучше Годзилла, вот! Пусть будет Годзилла. Годзишка? Годзюшка? Нет, ерунда. Пусть лучше будет Бетховен, как в кино. Или Джонни, отличное имя – Джонни. Как Джонни Депп. Всегда хотела хомячка, я бы его так и звала – Джонни.

– Вот и заведи себе хомячка, – откликнулся Никита.

– А у вас есть молоко? – опять влезла Динка.

– Он точно кусачий, по морде вижу, кусачий, – Никита опасливо наблюдал перемещения под столом. – А еще у него наверняка блохи… – В голосе его сквозила неподдельная мировая скоробь.

– Ну, ты скажешь, ерунда какая, ты подумай, откуда у такого симпатяги блохи? – Нонна потрепала щенка по спине, он тут же завертел хвостом и всей задней частью. – Ты мой пушистенький, ты мой хорошенький… Блохи только у дворняжек. У щенков их вообще не бывает, только у взрослых.

– Нет, вот блохи у него как раз могут быть… – разочаровала ее Динка, опасаясь глядеть на Никиту. – Вернее… уже есть.

– Как?! – ахнула Нонна, подпрыгивая. – Что ты молчала? А это заразно? Они ж перескочут! – Она быстро вытерла руки полотенцем и отбросила его подальше.

Динка замерла. Ну, все. Сейчас Никита скажет: «Извини, на фига мне этот блохастый?» И пойдет она… куда? Вот куда она с ним пойдет? Разве что к Толику?

– Извини, молока нет, – перебил ее тяжелые раздумья Никита. – Есть котлеты. Мама готовила. Ему можно котлеты? Или надо какую-то особую еду? И где ее покупать? И сколько нужно молока – литр, два? Я сейчас сбегаю.

– Э-э-э…

Тут бухнула входная дверь.

Первым на звук из-под стола выкатился щенок. Следом сорвалась Динка, надеясь поймать его по дороге. За ней теснились остальные.

Щенок увернулся от всех, и, проскальзывая задними лапами на линолеуме, влетел в прихожую. Там как раз щелкнул свет. У двери стояла незнакомая женщина с короткой мальчишечьей стрижкой и в больших очках. В руках – кучи пакетов, в которых щенячий нос мигом унюхал множество вкусностей.

– Здрасте пожалуйста! – обратилась женщина ко всем, но в основном к щенку. – Это что? Это кто? Это откуда?

Щенок перестал тявкать, деловито обнюхал пакеты, повертелся, присел и… на линолеуме появилась маленькая лужица. Сукин сын оглядел ее с гордостью.

– А это что еще за лебединое озеро? Здравствуйте, девочки.

– Это щенок, – выступил вперед Никита.

– Сама вижу, что не велосипед.

– Это мой щенок, – уточнил Никита. – Я завел.

– Угу. Завел. Какой, однако, заводной, – прищурилась мама Никиты. – А кто будет гулять-кормить-убирать?

– Я все буду. Я сейчас уберу. И за молоком сбегаю. Ему молоко нужно, – пояснил он на всякий случай, – два литра.

– Вы его что, купать в молоке собрались?

– Да. То есть – нет! – вступила в семейную беседу Динка. – Молоко просто, а купать будем обязательно, но в шампуне, потому что блохи.

Кажется, поторопилась. Про блох можно было выложить и позже.

– Это Дина, – официально представил ее Никита. – А это – Лариса Олеговна. Мама моя.

– Угу. Дина сама, думаю, видит, что не дедушка. А его как зовут? – Мама указала вниз. Щенок с писклявым тявканьем хватал ее то за правый, то за левый сапог.

Нонна высунулась вперед:

– Ой, Ларисолеговна, я предлагала Бетховен или Джонни, ведь хорошее имя, как Джонни Депп, да? Особенно если хомячку. А то ведь Ник наверняка назовет Годзиллой какой-нибудь. Динка его на улице нашла, не бойтесь, у него только блохи, а так он не злой, не кусается, вернее, кусается, но от него можно убежать, он еще маленький.

– Попробовал бы он меня укусить, – мрачно хмыкнула мама. Щенок стащил губку для обуви и терзал ее у стены, разбрасывая кругом клочья. – Ладно, сын. Тряпка в ванной. Место ему сделаем в чулане, гулять будешь ты. С ним сколько примерно гулять надо?

– Да немножко надо… – подсказала Динка. – Ну, раз шесть в день.

– О, Никита, тебя ждут великие дела. Шесть раз! И, зуб даю, с утра? Не знала, сын, что ты великий герой. Ладно, приходите на кухню чай пить.

– Мы уже пили, – отвергла предложение Нонна.

– Ничего, от чая еще никто не лопнул.

Щенок с воинственным рычанием напал на снятый сапог. Никита пошел за тряпкой. Динка за шкирку оттащила мелкого поганца в сторону.

– Айда в комнату, – шепотом позвала Нонна. – Там посидим. И сними дубленку, наконец, что ты в ней бродишь, как призрак глобального потепления?

– Ой, правда. – Динка повесила в шкаф одежду, затолкала щенка в комнату, прикрыла дверь, а потом вернулась в прихожую и попыталась отнять у Никиты тряпку. Тот не сдавался:

– Я сам.

И правда, развернул Динку в сторон комнаты, а сам остался убирать.

Они еще долго сидели у него. Динка никак не могла поверить, что все обошлось. Ноги до сих пор противно покалывало, а пальцы рук казались раскаленными. Она осторожно, украдкой, трогала горящие щеки и старалась держаться подальше от Никиты. Глупо, конечно, но ей казалось, что она излучает жар, который чувствуется на расстоянии. Щенок, слопавший две котлеты и получивший втык за попытку погрызть компьютерные провода, дрых в углу.

А над ним бушевал спор.

– Ну ладно, ладно, пусть не Джонни. Тогда давай Эдвардом, как вампира. А что, красивое имя – Эдвард, да? Динка, ты смотрела «Сумерки»? Ну, конечно, смотрела, все смотрели, правда, там они все такие красавцы… тебе кто больше из вампиров нравится?

– Нонна, ну какие вампиры, – отверг Никита. – Что за кровавые бредни? Тогда Дракулой давай или вообще Ктулху. Край непуганых вурдалаков от Москвы до Мордора.

– Ой, тоже мне, знаток вампирского бреда! Хватит интеллектом трясти.

– Ребята, – осторожно вклинилась Динка. – Собаки на букву «р» хорошо откликаются. Самые лучшие имена должны быть с буквой «р» – Гром, Рик, Рэкс, Арс, Мухтар, Акбар…

– Ага, сейчас он предложит – Тарантино, Мураками или Джевахарлал Неру. Давайте тогда уж Леонардо. Как ди Каприо, здорово, ага? А коротко: Дик, Леонардик, а можно еще Лео… круто, как в фильмах про аристократов.

– Нонна! – завопил Никита.

– Да нормальное же имя – Леонардо, для черепашек-ниндзя годится, а для собаки – нет?! Другие вообще Донателло и Микеланджело! И ничего, живут себе как-то, хоть и ниндзя.

Нонна отвернулась, надувшись.

Никита осторожно погладил спящему щенку уши:

– Джим. Его будут звать Джим.

Динка удивилась. Неужели в честь знаменитого стихотворения: «Дай, Джим, на счастье лапу мне, такую лапу не видал я сроду…»?

– Опять Джим, – скривилась Нонна. – Я так и знала! Джим Моррисон. Великий шаман психоделики. Ты, Никитос, если б хомячка завел, тоже бы его Моррисон звал?

– Нет, я бы в честь тебя назвал, Нонна Мымровна.

– Хватит на меня бочку катить, тоже мне джедай, мастер Йода с огорода…

Так, в милом щебете, пролетело часа три. Динка объясняла, чем кормить, сколько гулять, как обучать элементарным командам. Никита быстро щелкал по клавишам, записывал, попутно разыскивая в Сети всякие полезные статьи о собаках. К сожалению, он не знал вообще ничего, поэтому Динка все говорила и говорила, а он все задавал и задавал новые вопросы.

– Вы так сто лет протрындите, – не выдержала Нонна. – Ах, морковку тереть или нет? Ах, миску с водой куда? А подстилочку? А поводок? А сколько дырочек на ошейнике? Да пока вы тут бла-бла-бла, щенок вырастет и носорогом станет. Короче, вы меня достали. Динка, все, сваливаем. Приходи к нему завтра. Будешь морковку тереть и наставления читать, как папа римский, а то у меня уже крыша слетает от ваших базаров.

– А можно? Завтра, в смысле?

– Конечно, – обрадовался Никита. – Я сам хотел попросить, только напрягать тебя неудобно. Приходи, если есть желание, после школы, поможешь. Созвонимся.

– Ну и лады, – потянулась, вставая с дивана, Нонна. – А теперь айда, уроков по уши загрузили. Никитос, ты алгебру сделал? Дай скатать. Или давай я тебе звякну, а ты мне продиктуешь.

В коридор провожать их вышла Никитина мама.

Динка, как назло, запуталась в рукаве дубленки, которую джентльменски придерживал Никита. И особенно остро почувствовала себя неловкой, неуклюжей, лишней. Ненужной здесь, в этом теплом и дружном доме. Все они тут были свои, а она – чужая. И даже щенок, который утром еще был беспризорником, теперь превратился в Джимку, уважаемого зверя при хозяине. И судьба у него складывалась, судя по всему, счастливая. А она, Динка, никому тут не нужна.

– Приходите, девочки, еще.

– Придем, – со смешком пообещала Нонна. – У вас теперь курсы дрессировки Годзилл открыты, куда мы денемся.

Нонна жила ближе, так что последние пять минут Динка с Никитой молча шагали по площади. Ну не знала Динка, о чем с ним разговаривать. Хотелось поблагодарить, но было неловко, глупо. «Спасибо, Никита!» – слишком пафосно. Не хватает только в ноги пасть, стучась лбом об ледяную дорожку. Смешно.

Никита сам молчал, как партизан после взрыва.

«Тоже, что ли, алгебру попросить списать? Не доделала ведь».

Она поглубже сунула руки в карманы. Из-под капюшона ей было сложно разглядеть его лицо. Только снег, танцующий перед глазами, огромные шуршащие хлопья.

– Снег летит из дырки в небе, – процитировал вдруг Никита. – Ты любишь снег?

– Я?

– Ну да.

Динка вместо ответа впала в короткий безмолвный ступор. Чего он хочет? Зачем спросил?

– Я люблю, – ответил Никита сам себе, не дождавшись, – особенно ночью. Вон, глянь в небо. Смотри, над нами сейчас нет ничего. Это надо почувствовать, осознать – ничего вообще, только космос – великая пустота, бесконечность. Только звезды, звезды, звезды, которые на самом деле огромные шары пламени. И там, между ними, – холод, ледяной холод. Только зимой можно почувствовать настоящий космический холод. Он как будто спускается оттуда, из черноты. И снежинки. Встань вот сюда, под фонарь… видишь, они появляются словно из ниоткуда. Из тьмы.

Они, задрав головы, завороженно смотрели, как снег валит с черного неба, чуть шурша, норовя сесть прямо на губы, на волосы, на щеки – чтобы тут же побежать по щекам тонкими капельками. Динка по детской привычке высунула кончик языка и поймала одну.

– Вкусно?

– Дашь алгебру списать? – неожиданно спросила она. И тут же сама засмеялась – так неромантично получилось.

– Не вопрос, звони.

На том и расстались.

Она позвонила совсем поздно, после одиннадцати.

– Ну что, диктовать? – спросил сонный Никита.

– Я люблю снег! – выпалила Динка. – Он похож на белых бабочек. Пока!

Дневник Динки Волковой,

январь

Недавно убили Будку. Она жила, пряталась от холода, искала еду, дралась с другими собаками – а теперь ее нет. Может быть, у нее тоже когда-то был хозяин. Старик. Или алкоголик – он, наверно, умер потом от паленой водки… но все-таки он ее немножко любил. А теперь ее убили. Она была теплая, мягкая, живая. И ее убили, потому что она никому не нужна.

Как я все это ненавижу, боже! Как я ненавижу эту жизнь! Сейчас глубокая ночь. Я у окна. Внизу на площади фонари. Никого. Валит снег. Все в снегу. Город снега. Снег похож на перья убитых ангелов. На что угодно похож снег, только не на самого себя.

Я люблю собак, а есть люди, которые не любят собак. Есть я, а есть целый мир, которому наплевать на меня, на то, что я люблю. И этот мир лезет в мою жизнь, корежа, ломая все…

Я ненавижу тех, кто убивает собак. Пусть с ними случится плохое, пусть! Я знаю, надо быть доброй и все прощать, но я не хочу. Я злая, да. Я хочу, чтобы они сдохли, чтобы мучились!

Все, не надо об этом думать, все…

Я буду, буду сильной. Я должна быть сильной.

Но какая же тоска, господи, какая тоска…

Иногда мне кажется, что я – волк, который смотрит из темного леса на город, на крайний дом, прямо на желтые окна. Я – волк, и я понимаю, что меня вовсе не тянет туда, в приоткрытую дверь. Наоборот. Там – засада, там только и ждут, когда же я выйду из тени.

И я не выйду. Я убегу обратно, во тьму, растворюсь в снегах, чувствуя, как ненависть захлестывает горло.

Мой настоящий дом – лес, который у меня за спиной. И если вы придете в мой лес – я убью вас.

Потому что я не хочу быть такой, как вы.

Не хочу жить в вашем мире.

Не хочу быть человеком.

Глава 5

Розы святого Валентина

Несколько дней Динка ходила в школу как зомби. Ни с кем не разговаривала, на уроках молча рисовала в тетрадке собачьи морды. Потом заштриховывала сверху вниз, перечеркивала падающим снегом. Минута – и получалось черное колючее пятно. В ее тетрадке шел черный снег.

Но жизнь не хотела ничего знать, текла себе дальше, подкидывала дел и проблем. Никита звонил по нескольку раз в день, задавал вопросы. Они вместе сходили в собачий магазин, выбрали два поводка, короткий и длинный, ошейник, миску, игрушки, витамины. Никита терпеливо возился со щенком, толок ему уголь и мел, полезные для зубов, покупал большие сахарные кости, чесал щеткой и пробовал обучать первым щенячьим командам. По телефону им никогда не хватало времени, чтобы обсудить все насущные собачьи вопросы. Джимка Никиту боготворил, как любая нормальная собака. Но и к Динке относился по-особенному. Словно чувствовал, что она тоже очень важный для него человек. Всегда бросался навстречу сломя голову, отчего она невольно начинала улыбаться.

Только тропинку на Строительный квартал обходила стороной.

Но время шло, заглушало боль, и Динка постепенно втягивалась в новый распорядок. Теперь она виделась с Никитой очень часто. Обычно шла к нему после школы. Никита необидно прикалывался над ней, заваривал чай, показывал свои последние фотографии, ставил отрывки из разных фильмов, кормил. А потом они шли гулять. Динка присмотрела хорошую полянку возле заброшенной стройки, где можно было спокойно позаниматься, и нещадно гоняла Джимку, вдалбливая ему в голову «фу», «ко мне» и «гуляй». Джимка оказался способным, но упрямым, как будто среди его предков затесалась парочка ослов.

Когда было время, они шли на городской пляж, пустой, огромный, в россыпях заснеженных валунов. Джимка носился между камнями, они разговаривали. О книгах, о собаках, о жизни, о фильмах… Динка читала больше Никиты, но зато он пересмотрел, кажется, все фильмы на свете. Сначала она нехотя брала у него диски, которые подолгу валялись потом на столе. Внутри что-то сопротивлялось, она не хотела следовать Никитиным советам. Но он всегда потом спрашивал, как ей понравился фильм, и Динке становилось неудобно. Постепенно она втянулась в просмотры. Теперь ей самой было непонятно, почему она так долго игнорировала мировое кино. Имена режиссеров перестали вызывать недоумение. Динка с удовольствием брала новинки, лазила по киносайтам, куда до этого в жизни не заглядывала, делилась впечатлениями.

Никита оказался простым парнем, куда проще Толика. И деликатным. Как-то он умел ее растормошить. Поначалу они держались на расстоянии, он был чересчур вежлив, она настороженно замкнута. Но после первой же игры в снежки вся неловкость исчезла, будто они с детского сада дружили. Оба любили длинные прогулки вдоль берега, а Никита еще постоянно искал, что бы такое щелкнуть. Они слепили целый отряд снеговичков, которых можно было фотографировать бесконечно, а потом выстроили за кустами настоящую снежную крепость. Эту крепость они уже несколько раз рушили, а потом отстраивали заново.

Джимка такие походы обожал.

А Никита… Никита, пожалуй, был похож на Егора. Динка все время ощущала его ненавязчивое внимание. Он подавал ей руку, вытаскивая из сугроба, придерживал дубленку, когда она одевалась, таскал специально для нее в кармане ириски. Иногда Динка списывала у него домашку, но чаще они встречались просто так, без корыстных целей. Конечно, в центре всегда был Джимка. Щенок так прямо уверился, что хозяев у него две штуки. Они порой над ним прикалывались, разбегались в разные стороны, Джимка отчаянно метался между, а потом начинал панически завывать, не в силах выбрать, к кому бежать. Они с хохотом валились в снег. Тут уже щенок торжествовал, налетал по-пиратски, хватал шапку или варежку, и беготня начиналась снова.

Записи в Динкином дневнике стали короткими и отрывистыми. «Были на озере, говорили о старых фильмах». «Удивительно, но Никите тоже нравится Гарри Поттер». «В жизни ни с кем так много не разговаривала», «…мы похожи, и, одновременно, абсолютно разные», «…я его совсем не стесняюсь», «Никита считает, что человек всегда свободен, как так?», «я ему верю», «…мне кажется, он тоже думает обо мне…».

Потом она вообще перестала вести дневник.

* * *

Иногда они приходили к Никите втроем. Если не было мамы, Динка сразу шла на кухню, а Нонна – в комнату, где обычно шушукалась с Никитой минут десять. Динка в такие моменты всегда слегка краснела, а Нонна вела себя абсолютно вольно и порой капризничала:

– Никита-а! Принеси мне ча-аю!

– Нонна, погоди, некогда. У меня статья, давай я допишу быстренько, перечитаю и поправлю. А ты пока сама завари, знаешь ведь, где чего.

– Фу, Никитос, ты такой скучный становишься, сил нет! К тебе девчонки пришли красивые, задвигай свою статью, потом допишешь. Радоваться надо. Вот Джимчик нам всегда рад, пушистый мой!

– Нонна, отвали, не могу. Я маме обещал.

– А я твоей маме обещала, что ты со мной не заскучаешь. Ну, покажи статью-то, оппа…

В квартире раздался рев раненого тираннозавра, и Динка, хоть и сидела на кухне, вздрогнула и пролила чай.

– Нонна! Я же просил! Черт возьми, почему ты всегда мешаешь мне работать?!

– Потому что я важнее работы. А будешь на меня орать, вообще все сотру, понял?

– Отдай мышку!!!

– А ты попрыгай, попрыгай. Ну, давай! Давай! Никиточка, ну не дуйся, зайчик. Какая статья? Пошли на кухню, там Динка, наверное, уже под стол залезла, ты ее пугаешь, когда так дергаешься.

– Нонна, сколько раз я тебя просил – не зови меня зайчиком…

– Ну, котик, мне нравится звать тебя зайчиком.

– И котиком не зови!!!

– А как? Симпампунчик? Никита, все, все, мир, бросай комп, считаю до трех. Раз, два-а…

– Ладно, только на полчаса, мне действительно важно…

– Я важнее. Ура, Динка, он выполз из своего рабочего логова! Я ж говорила, я его извлеку. А теперь, Никитос, налей мне ча-аю…

* * *

Что делают люди перед Днем святого Валентина? Некоторые срочно влюбляются. Некоторые, наоборот, поскорее ссорятся. А большинство пыхтит надо открытками, пытаясь придумать достойную события надпись.

Правильно надписать открытку – это уже большая литература. Хочется чего-нибудь эдакого, неземного, лучше всего в стихах, как у Пушкина, или, на крайний случай, у Льва Толстого. Но ведь всю «Войну и мир» на сердечке не уместишь, даже четверть не влезет, вот и приходится все укладывать в три слова. По нынешним временам и три слова – это вполне приличное послание. «Я тя лю сонц!» – оцените, сколько в этой краткости душевного трепета. А уж если совсем Шекспир в душе распоясался, можно добавить: «И чмоки!» Это уже как второй том «Войны и мира», как контрольный выстрел в голову. А можно классически, сдержанно: «Я тебя цалую всю, как писал поэт Басю».

Но для этого надо быть мастером. А Динка была обычной девчонкой и очень мучилась, не зная, что кому надписать, чтоб коротко, поэтично и романтично.

Открытки, кстати, она нарисовала сама. Ей нравилось порой делать что-то своими руками, тем более что валентинки рисовать легко. Редко кто к сердечку пририсовывает трех медведей в сосновом лесу. А вот подписи!

«Я люблю тебя, скотина, с Днем святого Валентина!» – вот это ей нравилось. Она Егору послала, пусть приколется. Но вот одному человеку хотелось написать совсем другое. Совсем.

Динка ощутила холодноватую веселую жуть, будто вампира по голове мимолетно погладила. И решительно подвинула к себе тетрадь.

А, будь что будет, сейчас она напишет, что хочет!

* * *

Нонна о такой ерундовине, как валентинки, вообще не думала. Она пачками покупала их в магазине, уже надписанные. Другое дело – платье. Платье – это серьезно.

Поэтому она позвонила Динке. И вот уже десять минут описывала, чего, собственно, желает ее жаждущая красоты душа.

– Я хочу, чтоб убойно и стильно, понимаешь? И чтоб на других не похоже. Знаю я их, припрутся в розово-голубой синтетике с оборочками. Или в поясе с ботфортами. Или с кринолином, под которым трактор можно спрятать – фу-у, колхоз.

– Да не смыслю я в этом ничего, – отбивалась Динка. – Чего ты ко мне пристала?

– Не свисти, у тебя вкус. Я в поезде еще заметила, шмотки прикольные. Я же не слепая, у меня глаз наметанный. Пошли, заодно позырим, чего там вообще. Мне надо такое – чтоб ах! Чтобы он сразу упал и умер…. и так тридцать три раза подряд. Девчонки недавно на рынок ходили, понакупили того самого розового и голубого, сплошь фуфло китайское… хотя, глянуть, что ли?

– Нет! – дернулась Динка. – Была я там, в рассаднике жутких розочек. Ладно, давай я с тобой по магазинам пробегусь, только быстро.

– Быстрее чем за два часа все равно не получится. Зато головная боль отпадет, тебе ведь тоже нужно прикупить, на бал-то. Давай минут через десять у «Мира»?

– Лады, – сдалась Динка, прикидывая, успеет ли потом пробежаться с Джимкой. А то Никитос без нее всю крепость снежную раздолбает, а ей же тоже хочется.

Первые полчаса они просто ходили из магазина в магазин.

– Господи, да здесь что угодно – только не платья. – Динке хватало нескольких взглядов на вешалки. – Это комплект «веселая мымра», это вообще платье в стиле «боевой экстаз мазохистки». Ой, нет, только не стразы размером с кирпич! А это вовсе не платье, это три бантика, для приличия связанные нитками в единый ансамбль.

Наконец они остановились в большом торговом центре, где платья показались им «ничего».

– Я пошла мерить. – Нонна нырнула в кабинку, нежно прижав к груди десяток вешалок. Динка выразительно помахала вслед мобильником – мол, время – цигель-цигель, ай-лю-лю, постарайся побыстрей.

Нонна по мере сил старалась.

Первое оказалось кружевное, атласное:

– Ну как?

– О-хо-хо… Того, кто эти рюшечки на грудь приделал, надо отправить шить авторские бронежилеты, ей-богу. В них, по-моему, заблудиться можно. К тому же ты в нем толще на размер. Одно это уже поражает воображение.

– Хм… да я и сама вижу, что не фонтан.

– Померяй лучше сразу черное, я его помню, длинное такое.

Черных оказалось два. Первое, с золотым кантом и золотыми пуговицами, Динка отвергла сразу. Мол, прибавь к нему погоны, сапоги и коня – и вперед, в гусарский эскадрон. И ладно бы, даже оригинально, только пуговицы величиной с мяч. И звякают друг об дружку на ходу, как подковы боевой лошади.

Увидев второе, она улыбнулась:

– Вот это классное. Длинное, сидит хорошо, разрез красивый. К нему узкий браслет и цепочку можно, а больше ничего не надо.

– Ты думаешь? – Нонна повертелась так и эдак. – Да ну, как-то слишком просто. Ну черное, ну разрез.

– Элегантно.

– Все девчонки в мини до пупа придут, а я тут в элегантном шушуне до пят… Нет, давай синее посмотрим.

Синее как раз было мини. Сидело оно идеально.

– Впечатляет, – осторожно отметила Динка, – цвет яркий, тебе идет, к глазам подходит. Да и волосы у тебя черные, с синим нормально. Ты из-за цвета его взяла?

– Ага, – Нонна повертелась перед зеркалом. – То есть не из-за цвета, а из-за Никиты. Синий – его любимый, он этот цвет обожает.

– Да? А мне казалось…

– Я и блузку такую купила, потому что он любит. Атласную. Ниче, симпатичная, я специально для него надеваю. Его любимый цвет.

А у Динки в голове зазвучал Никитин голос, когда он отряхивал снег с черных джинсов, после беготни на берегу, и оправдывался: «Хоть и липнет все к ним, а я все равно в черных больше всего люблю. Это мой цвет. В нем всегда ночь, как будто кусочек космоса…»

– …Мне казалось, он любит черный, – Динка сказала это тихо, да Нонна все равно не прислушивалась. Нонна вообще редко кого слушала, кроме себя.

Она померила еще красное, широкое, приговор которому Динка вынесла мгновенно: вот если бы борец сумо был невестой и собрался выходить замуж…

В итоге остались синее и черное. Нонна выбрала синее. Возражать Динка не стала – смотрелось эффектно. А черное ей вдруг захотелось купить самой. Она ведь тоже приглашена на бал, Нонна права. Не в джинсах же идти.

Динка представила себя на высоких каблуках, в черном платье с разрезом, с розой в зачесанных волосах – и стремительную испанскую гитару, и темную тень навстречу…

А синее Нонне идет. Вполне стильно. И даже убойно.

Все как она хочет.

Только любимый Никитин цвет все-таки черный. Чем дальше Динка общалась с Никитой и Нонной, тем больше удивлялась – они как будто не слышали и не видели друг друга. И дело не в том, что они любили разные фильмы, что Нонна предпочитала голливудские блокбастеры, а Никита – авторское кино. Но Никита, такой внимательный с ней, Нонну все время шпынял, подкалывал и пропускал мимо ушей почти все, что она говорила. А Нонна жила в святой уверенности, будто все, что нравится лично ей, – нравится и Никите тоже. И никогда не спрашивала его самого. Прям как Динкины родители…

Дневник Динки Волковой,

Февраль

(после долгого перерыва)

Господи, господи, что мне делать? Какую чушь я тут несла. Какой маленькой девочкой я теперь себе кажусь. Дура, дура, во дура!

Нет, надо быть честной.

Динка, ты ж не будешь врать сама себе?

Нет, не буду. Я же не делаю ничего дурного! Он такой же свободный человек, как я. Он – не чужая собственность. Поэтому… он сам может выбрать. А для этого он должен знать правду. Я так решила.

Ну и дура.

Ну и пусть дура.

Я маленькая девочка. Я маленькая девочка в короткой юбке. Я живу «нидлячего». Я все забыла. Я не хочу больше ни о чем думать.

Я хочу танцевать.

И чтобы всегда шел снег.

* * *

– Ревете тут, как дикие паровозы, ша, мешаете!

Динка обошла сердитую ведущую, которая шикала на парней из танцевалки. Тут, за кулисами, было сумеречно, тесно. На скамейках и стульях валялись костюмы, куртки, пакеты, вполголоса переговаривались девчонки, повизгивали, протискиваясь вперед, малыши. Где-то здесь толкался и Никита.

Она нашла его в дальнем углу, на корточках, с пачкой текстов на коленях. Он быстро просматривал листы и черкал что-то на полях. К нему то и дело подходили с вопросами.

– А, привет, извини, не могу оторваться, запара по полной…

– Да я всего на минутку. Вот, держи, это тебе.

Никита повертел праздничный конверт, в котором угадывалось нечто большее, чем простая открытка:

– Ого! Это валентинка такая? Поэма, что ли?

– Да. Нет. Сам прочтешь. Только не сейчас.

– А чего не… – Тут Никиту потянули за рукав, он отвлекся, и Динка тотчас нарочно спряталась за чью-то широкую спину. Посмотрела, как он ерошит волосы, соображая, что в сценарии нужно переставить местами, как спорит и тычет ручкой в текст, да и двинулась тихонечко обратно. Похоже, ему сейчас совсем не до нее. И хорошо, и прекрасно.

Уже в кулисах ее поймал Толик.

– Ты чего не в зале? Там уже все почти собрались. Слушай, у меня просьба на миллион! Когда мой танец объявят – встань справа у самой сцены, у колонки.

– Зачем?

– Сюрприз. Прыгну на тебя сверху и поцелую. Ты заразишься и тоже станешь ходить в танцевалку.

– Ага, и бегать ночами по крышам, и танцевать стриптиз вокруг телевизионной антенны. И зубами на лету ловить вертолеты.

Толик округлил глаза.

Динка показала ему язык и побежала в зал. Следом неслось:

– Дин, без шуток! Справа, у колонки, обязательно… это очень важно!

Зал был битком. Он шевелился, шаркал ногами, покашливал, смеялся, вскрикивал – в общем, предавался мукам ожидания.

Динка отыскала глазами Нонну – та сидела у центрального прохода, с девчонками, – но пробиваться к ней не стала, а скользнула по боковому проходу к самой сцене. Она шла и пританцовывала на ходу, протискивалась, уступала дорогу, а внутри пульсировала тревожная нервная веселость. Хотелось непонятно чего. Безумств.

Интересно, он уже прочел?

Свет померк, в зале захлопали, засвистели, зашикали. На сцену под романтическую музыку поднялись ведущие, принялись что-то читать, торжественное, из красных папок. Динка не слушала, не воспринимала. Кровь покалывала изнутри, как будто в сердце искрил бенгальский огонь. В голове была одна мысль – прочел или не прочел? Не знает… или уже знает?

Она очнулась, только когда зазвучала тягучая гитара, зарокотала, рассыпая знакомый тревожный мотив. «Ой, это же танго! – узнала она. – Где-то я уже слышала эту гитару, точно слышала…»

А перед глазами сама собой проступила темная заснеженная площадь, огромные белые хлопья, летящие из черноты, вкус снега на губах, качающееся золото фонарей, вихрь, круженье…

Это все ритм, ритм! Капля воды, скользящая по стеклу, капля меда, золотящаяся на кончике ножа. И томительный проигрыш – будто кто-то налил в кувшин чистой печали и поставил туда черный бархатный цветок, и цветок расцвел, и вместо запаха у него – музыка…

Вообще она уже видела это раз пять на репетициях, куда ее таскала Нонна. Той поначалу хотелось, чтобы Толик танцевал с ней, потому и проявляла повышенный интерес. Но ничего не получилось, не срослось, Толик взбунтовался, и Нонна, кажется, до сих пор на него дулась. По крайней мере, на репетиции они больше не ходили.

На сцене мерцал красный прожектор, но никого не было, только музыка в колонках. Динка зажмурилась. Эта музыка будила что-то дикое, странное… Тут ее толкнули сзади, глаза распахнулись, и она увидела черную тень, подсвеченную малиновым раскаленным светом, прямо перед собой, на сцене. Тень развернулась вкрадчиво, как кошка.

Толик!

Конечно, она видела его на репетиции, но без костюмов, без света, без музыки. А теперь черная шелковая рубашка его трепетала, струилось длинное бордовое платье его партнерши. И прибавилось что-то еще, неуловимое. Толик сейчас был не просто мальчишкой, с которым она бегала на каток и перекидывалась колкостями. Он скользил по сцене как ягуар. Прожектора тревожно мигали красным, когда он ронял партнершу, словно падающую звезду – и милостиво подхватывал возле самой земли. Планета вращалась быстрей. Где-то море выходило из берегов. И если бывает взгляд, как удар кинжала, то взглядом Толика можно было вооружить целый отряд тайных убийц.

Динка вытянулась вперед. Мелодия задрожала, как струна, натянутая между быком и матадором, Толик скользнул вправо, к краю сцены, Динка успела два раза хлопнуть ресницами. На третий у него в руках появилась красная роза. Черные глаза нашли ее. И Толик уронил розу прямо на Динку, прям на голову. Сзади завистливо ахнули.

Толик вернулся к своей девушке, бешено закрутил ее напоследок – и мелодия оборвалась. Зажегся свет, зал захлопал, затопал ногами. Танцоры кланялись, девчонка в бордовом платье гордо улыбалась, выходя вперед, а Толик посылал воздушные поцелуи на все стороны света. Выходило, что у света как минимум восемь сторон.

Динка стала пробираться к выходу. Девчонки, мимо которых она проходила, оглядывались ей вслед, перешептывались, косились на розу. Она протолкнулась сквозь душную тесноту зала в коридор и спустилась на первый этаж.

Тихо было в школе, тихо и пустынно. Сверху долетали приглушенные обрывки музыки, смеха, аплодисментов. Здесь же, в прохладном пустом холле перед раздевалкой, никого не было. Динка подошла к окну, прижалась пылающим лбом к холодному стеклу. Уже стемнело, зимние сумерки висели снаружи, разбавленные золотыми квадратиками окон.

«Какой странный день, – думала Динка. – Неужели правда есть святой Валентин, который покровительствует влюбленным? Интересно, какой он? Молодой, с крыльями? С сумкой, набитой валентинками? С красной розой в зубах? Какие глупости в голову лезут… Может, сбежать, не дождавшись? Или вернуться в зал?»

Но она никуда не пошла, села на подоконник, пристроив рядом длинную розу. По тропинке перед школой бегали малыши, плюхались с разбега на ледяную дорожку. Им не было дела ни до святого Валентина, ни до школьных праздников, ни до самой любви. Они отчаянно скользили пузом по льду, не подозревая, что абсолютно счастливы.

Когда-то ей тоже хватало для счастья чистого щенячьего восторга. Теплого дождика, осеннего леса, новой игрушки, шоколадки, сказки, прочитанной на ночь. А теперь она всего этого почти и не замечает. Теперь она не умеет быть счастливой одна, теперь ей отчаянно нужен кто-то еще.

Сверху снова донесся смех. Кончился очередной номер. А минут через пятнадцать, наверно, кончится и вся официальная часть. И начнется бал. Ради которого все старшеклассницы сегодня мучились с утра, делая прически, выбирая наряды, тщательно наводя макияж. Динка ведь и сама выглядела необычно. Длинное черное платье с разрезами струилось вдоль ее ног. Вместо привычного рюкзачка с плеча свешивалась маленькая сумочка на черном атласном шнурке. Волосы подхвачены на затылке в сложное плетение, а вдоль щек завивались длинные пряди. И взгляд у нее – Динка знала это – сегодня таинственный, глубокий, темный. Как будто вместе с платьем ей передалась невидимая энергия женственности.

– Динка!

Сверху по широкой лестнице спускался Толик.

Она совершенно по-детски спрыгнула с подоконника ему навстречу.

– Тьфу, напугал! А ты чего здесь? У тебя же еще танцы с девчонками, разве нет? Слушай, это было неожиданно… но спасибо! Никто мне еще цветов не дарил с таким эффектом. Гляди, начнут теперь вслед горлопанить – жених и невеста, тили-тили-тесто…

И осеклась.

Она-то думала, он ответит: «Ну и прекрасно, всегда мечтал на тебе жениться» или даже: «Пусть завидуют, что у тебя такой крутой жених», – но поняла, что с таким лицом ничего подобного он ей не ответит.

– Толик? Ты чего?

А он приближался – насупленный, жесткий, непривычный. Губы в ниточку. Это Толик-то, у которого рот всегда до ушей. Динка в растерянности остановилась у края подоконника.

На лестнице появилась стайка девчонок – фанатки Толика, по большей части из младших классов. Седьмой, даже шестой – как же, дружить с мальчиком на пару классов старше – это же мечта, высший школьный шик. Да еще с таким ярким мальчиком. С ним после сегодняшнего вечера захотят дружить даже первоклашки. Да что там! Из детского сада прибегут, в очередь записываться с горшками в зубах.

– Ой, Толик, мы тебя ищем. Ты – супер! Слышал, мы тебе «браво» кричали? Мы хотим с тобой сфоткаться.

– Чур, я первая!

– Ой, девочки, давайте вместе, а его в серединку.

– Не толкайся, эй, я тебя сама щас толкну – полетишь со свистом!

– Толик, со мной отдельно, я тебя и в зале снимала…

– Эй, не наглей, сначала со мной!

Ну, понятно – звезда и поклонницы. Сейчас они его еще на сувениры делить начнут. Пуговицы отгрызать, волосы выщипывать. Бремя славы порой тяжело, как мешок цемента.

– Подождите! – отмахнулся тот и крепко взял Динку за руку.

– Случилось что? Чего такой хмурый?

Он вдруг развернул ее – она подалась – и оказался совсем близко. Как тогда, на площади. И глядел блестящими злыми глазами. Она не понимала.

От лестницы послышался шепот, смешки. Динке стало неудобно.

– Это правда? – наклонился он к ней.

– Что? – еще больше удивилась она.

– «Я только теперь поняла, что полюбила тебя, когда ты говорил про снег. Помнишь, мы стояли под фонарем? И ты сказал, что зима – это космос, который приходит к нам в гости…» Это правда?

Динка замерла.

Он цитировал ее письмо. Слово в слово.

Толик не выдержал, выдохнул:

– Чем он лучше… – и вдруг подхватил ее и сделал первый скользящий шаг. Только теперь это было совсем не волшебно. А страшно.

– Откуда узнал? – спросила она, машинально повторяя его движения. Подчиняясь его рукам.

Толик сделал поворот и крутанул Динку:

– Он же мой друг! Сам мне все рассказал.

– Сам? – Они сделали несколько шагов по кругу. – Не верю!

– Он его мне отдал! – Толик рванул ее к себе так, что голова мотнулась. – И правильно. Ты моя девушка. Я должен был знать.

– Твоя? Твоя девушка? – тоже повысила голос Динка. – Когда я была твоей девушкой?! Опомнись! Мы же все решили тогда, в самом начале!

– Ничего мы не решили. – У Толика раздувались ноздри. – Я за тобой месяц таскался. А он, между прочим, тоже не одинок. «Мне кажется, она тебя не понимает… она совсем о тебе не думает», – передразнил он противным тоненьким голоском. А ты зато думаешь!

– Твое какое дело? – взорвалась Динка.

Толик стремительно уронил ее, тут же подхватил, прижал к себе.

Они замерли нос к носу, как мартовские коты перед дракой.

– Предательница! – выдохнул он ей в лицо.

– Сам предатель, – всхлипнула она. – И он тоже! Оба вы гады! – Она развернулась и побежала по коридору.

Сзади раздались аплодисменты. Обернувшись, она увидела, как Толик кланяется девчонкам, а они окружают его со всех сторон.

Она даже не помнила, как натянула куртку – прямо поверх платья, как успела переменить обувь… Очнулась на тропинке, ведущей через площадь к дому. Длинный подол платья цеплялся за снег, в руке болтался пакет с туфлями. Плохая из нее Золушка – сбежала, а туфельку оставить забыла. Да и принц у нее подкачал. Не нужна она ему ни в туфельках, ни без.

Динка остановилась.

Вспомнила, как готовилась к вечеру. Как смотрела на себя в зеркале – в элегантном черном платье, на каблучках – взрослую, неузнаваемую. Как долго подбирала тени. Как закалывала волосы, завивала локоны на висках. Как мечтала: вот он увидит ее – и мир остановится. Медленно начнет гаснуть свет. Снег полетит обратно, с земли к звездам, серебрясь и танцуя. И тогда…

Она пнула пакет с туфлями, злясь на себя, пытаясь загнать слезы обратно.

Предатель, предатель, предатель…

Как он мог?!

– У-у-у, – сквозь зубы взвыла Динка в темное небо, обрезанное зубцами леса и, надо полагать, притаившемуся там, в темноте, святому Валентину.

Небо понимающе промолчало в ответ.

Динка сжала кулаки, в левую ладонь что-то вонзилось, больно. Роза. Та самая роза, которую Толик кинул ей со сцены.

Говорят, танго – это танец, в котором ломаются кости. Да, наверное, в этом и есть тайна музыки. Когда идешь навстречу своей боли, и самое главное – не показать, как тебе плохо. Улыбаться сквозь слезы. Жить через боль. Быть сильной. Быть свободной.

Быть свободной – значит быть одинокой.

Динка медленно вытянула из ладони длинный стебель. Медленно переломила посередине. Еще раз. Сорвала холодные, мягкие лепестки, швырнула подальше. Напоролась на острые шипы. Долго дергала размочаленный стебель, пытаясь разорвать его на кусочки. Потом слизывала кровь с оцарапанных пальцев и вытирала слезы.

Ничего, они ее с переломанными костями не увидят. Она будет стоять прямо, до последнего. И улыбаться.

Дома тетя, увлеченная сериалом, на миг выглянула из комнаты:

– Ты чего так рано? Забыла чего? – но, кажется, даже не стала вслушиваться в ответ. Ей интересно было, кто кого полюбит в конце сто тридцать пятой серии, кого настигнет внезапная амнезия на весь мозг, а кого прижмут к стенке поцелуем, чтобы потом еще десять серий взахлеб это обсуждать.

– Да голова побаливает, – без особого вдохновения соврала Динка и юркнула к себе. Стянула платье, скомкала, запихнула в шкаф. Гори все синим пламенем, да хоть фиолетовым в крапинку.

В Сети никого не было. Даже неугомонный Егор не выходил на связь.

Динка сложила руки на столе и опустила на них пустую голову. Страшно подумать, сколько же в мире людей. Вот она сидит за столом, в темной комнате, под крышей, на пятом этаже. А справа и слева от нее – такие же бетонные коробки, застекленные спереди, и там тоже люди. Ходят. Спят. Смотрят сериалы. Пьют чай. Ругаются. Плачут. Закрывают голову руками и думают, что они одни. Маленькие человечки в маленьких бетонных коробочках.

И все хотят любви. И страшно ее боятся.

Динка влезла с ногами на подоконник, отодвинула занавеску, уперлась лбом в стекло.

Вот опять окно,

Где опять не спят.

Может – пьют вино,

Может – так сидят…[4]

Вон напротив, в бараке, горит свет. Что там, за стеклом? Наверное, на кухне висит маленькая лампа с серебряными звездочками. В соломенной плетенке сладко пахнут булочки с яблоками, а рядом – свежий чай с лимоном. На холодильнике мурлычет телевизор. А за столом сидит… кто? Наверно, улыбчивая женщина в пестром фартуке, а с ней – двое ребятишек. Девочка постарше, мальчик помладше. Сегодня они вместе пекли булочки и припозднились… А завтра их папа уйдет к другой женщине.

Динка горько улыбнулась.

А вон еще окно, с голубоватым светом. Там, наверняка, засело дитя Интернета. Строчит комменты в блогах, или болтает с кем-то по скайпу, или зависает в Контакте. Тут уж никаких булочек – кофе в черной кружке, завал дисков на столе, наушники. И «Одиночество в Сети». И беспричинные слезы в подушку под утро, и смутное ощущение пустоты, которая уже проглотила твой мир, и ты живешь, будто в серой, забранной изнутри паутиной банке.

А в этой шумной квартире гудит вечеринка, день рожденья. Двое вышли на балкон, смешно им чего-то. Понятно, сейчас будут пускать ракеты… А через день поругаются и станут ненавидеть друг друга так сильно, что порежут все общие фотографии.

Вот так они и жили, пока друг друга не задушили.

Здесь, за окном, мужик с тяжелым лицом спит, сидя на табуретке, навалившись на стол. Под столом – пара пустых бутылок. Кошка осторожно подходит к своей миске, принюхивается… пусто. Завтра хозяин будет долго булькать пивом, а потом все-таки соберется на озеро за свежей рыбой, вон шарабан уже выставлен в коридор. Этого мужика уже бросили все, кроме кошки, поэтому у него все будет хорошо.

Динка потерлась горячим лбом о стекло.

В этой квартире мальчик делает уроки. Если подумать – зачем? Бесполезные знания, каша. Разве они помогут потом в жизни? Станет ли ему легче от интегралов, если его девчонка уйдет к его лучшему другу?

Она так и знала, так и знала, что ничего хорошего не выйдет. Где любовь – там всегда предательство. Любовь! Обхохочешься…

Толик читал ее письмо. Он ведь видел, понял – кому оно…

Значит, на Динку им обоим наплевать с высокой колокольни.

Про второго лучше не надо, слишком больно. А вот если б хоть Толик ее любил…

Ах, если б он ее любил – он принес бы конверт ей. Не заглядывая внутрь. И плевать, почему письмо не попало по назначению. Толик должен был его вернуть!

А он орал на нее, как… как… как на жену свою, вот как!

Цирк устроил на глазах своих малолетних фанаток. Как будто специально подгадал для соплюх.

Динку аж передернуло. Теперь о ней будет сплетничать вся школа. Ну и наплевать, как говорил когда-то Егор. Наплевать и растереть.

Но ей было больно, ей хотелось сжаться в комочек, подтянуть колени к подбородку, пряча слезы в горле, пряча саднящую боль в животе. Хотелось уснуть, забыться, проснуться – и ни секунды не помнить ни о сегодняшнем бале, ни о Толике с его танцами, белозубым смехом и красными розами.

Он ее предал, предал, предал!

Они оба.

Господи, как больно…

Один сначала приручил, а потом предал.

А второй сначала присвоил, а потом плюнул в душу.

А Динка любила свободу.

Вот скажите, что хуже: когда тебя присваивают без малейшего повода и согласия – или когда тебя предают? Был в Баторе один парень, из соседней школы, с которым что-то завязывалось. Они гуляли пару раз апрельскими, пропахшими дымом и цветущей степью вечерами. Болтали, сидя на скамейке. Он рассказывал, а Динка слушала, втайне гордясь, что у нее наконец-то все как у людей… И он подарил ей расцветающие тюльпаны. Похожие на огонь, они быстро сгорели, осыпались почерневшими лепестками, но Динка была счастлива.

А потом они шли мимо «генеральского» дома, на скамейках сидела привычная вечерняя тусовка, и он представил ее друзьям – «моя подружка». Как по лицу хлестнул, честное слово.

– Какая я тебе подружка?! – взорвалась Динка, как только они завернули за угол. – Ты больной, что ли, на всю голову?! Я тебе не рыбка, не зайка, не креведко, не малышка, не солнышко и не подружка! Повороши гумус черепной – это когда я была твоей?! Откуда эти замашки рабовладельца – «моя-а подружка!» Угу. Сейчас, твоя! На короткой цепочке, короткими перебежками. Вот что, родной, гуляй-ка ты дальше один.

И Динка ушла, чтобы никогда не вернуться. С того раза она с ним едва здоровалась. Зачем ей человек, способный обозвать ее таким мерзким словом – «подружка»? Еще бы телкой назвал. Это у Пушкина няня была подружка, Арина Родионовна, все в курсе: «Выпьем с горя, где же кружка!» И то небось не от большой радости, раз он с ней шампанское кружками глушил. А она никому в няньки не нанималась. И в подружки – тем более.

Получается, Толик предал ее дважды.

Хоть она и говорила ему, что не станет его девчонкой – все равно в подружки записал. Ну ладно, лишь бы молчал в тряпочку. Так нет, непременно разборку надо было закатить. Зацените, мол, масштаб трагедии.

Ну что ж. Она заценила.

Зрители тоже.

Жаль, Толик им вслух письмо не прочел. Там много красивых мест, трогательных…

Динка обнаружила, что смеется, а может, плачет, упираясь в стекло дрожащим подбородком. Потерлась щекой о собственную коленку, вытерла мокрые глаза.

Любовь всегда кончается предательством. Потому что люди не умеют любить, как собаки, просто и преданно, всегда радуясь своему человеку. Собаки ведь не хвастаются хозяевами, не показывают их друг другу – у кого, типа, круче, не вешают на шею табличку: «Мое!»

Просто любят. Потому что звери.

Бедное человечество. Все несчастны, поголовно. Конечно, когда чувствуешь смертельную обиду, хочется плюнуть на всех. Но, если подумать, никто же не виноват. Никто никого не понимает – вот это правда. А там, где нет понимания, – нет и любви. Поэтому все обречены на одиночество. Обречены медленно тонуть в себе, каждый – в своей черной реке, в своей черной зиме, за которой никогда не наступит лето.

Только собаки умеют любить. Динке иногда казалось, что Рэнька – это ее настоящая половинка, половинка ее души, которая обросла волчьей шкурой и встала на четыре лапы. А между ними, как воздух – любовь. И не надо ничего объяснять. Не надо ведь ничего объяснять своей руке или ноге. И сердцу не надо объяснять, как гонять кровь, и крови – как течь. Вот так и любовь между человеком и зверем. Она просто есть. И не надо бояться, что завтра она исчезнет, что тебя вдруг бросят, присвоят или неправильно поймут.

– Люди не умеют любить, – сказала Динка темному городу. – Любовь умерла. Ее никогда и не было.

Город – это магазины, дороги, дома, бетонные и деревянные коробки, впритык. Внутри люди перед цветными мельтешащими экранами. Легко дружить с говорящим ящиком, так проще.

Когда человек заводит собаку – вместе с собакой он заводит себе рыжий осенний лес, туманный двор поутру, морозную луну над крышами, поляну в одуванчиках. Человек заводит собаку – и мир становится больше. Потому что человек берет собаку на поводок, выходит из коробки, и мир открывается ему навстречу.

А когда человек заводит телевизор – и собака ему не нужна, и мир ему не нужен. Он захлопывает все двери и утыкается взглядом в бормочущий экран. Ему не нужен вообще никто. И он тоже никому не нужен.

Люди живут вместе, иногда – в одной квартире, в одной комнате. Люди раздражаются, толкаются, кричат, цепляют друг друга, словно они не люди, а ходячие кактусы с миллионами колючек. Варят картошку, курят, шуршат газетой, переключают программы, ругают детей… И всю жизнь боятся сказать друг другу самое главное. Что каждый из них хочет только любви. Если б они подняли глаза – им бы хватило на всех. Но люди боятся. Боятся себя. Еще больше боятся других. Потому и прячутся друг от друга, защищаются колючками, даже если живут в одной комнате.

– И он такой же дурак, как все, могла бы и раньше догадаться. Он тоже испугался. Просто испугался. Потому Толику меня и сдал! Предатель…

От слез защипала расцарапанная ладонь. Динка зло всхлипнула и решила: хватит! Все, никаких слез. И задернула шторы. Потом глянула тяжелым взглядом вверх и полезла на стол. Под потолком, на выступе карниза до сих пор висели три сухие розы, отмечая начало ее жизни в этом маленьком городке. Динка оборвала нитку, розы с шелестом посыпались вниз. Она подхватила их, и, как была в тапочках, осторожно прокралась на балкон – благо тетя все еще покачивалась у экрана в сладких переживаинях.

– У-у-у! – змеилась по дорогам низовая поземка, ветер с Ладоги шершавым языком расчесывал лес. Поджимая ноги, приплясывая, Динка взялась за ледяные угловатые перила. Рука тут же промерзла до костей. Пусть. Она смяла между пальцами хрупкие сухие лепестки, пустила по ветру.

– Больше никакой любви! Вот она, любовь! Вот! Лети!

– У-у-у, – космато замахали лапами ели.

Динка вернулась в комнату. Ее колотило.

Она быстро расстелила постель, но до утра так и не смогла согреться и пролежала в тягостной полудреме, а наутро встала с температурой и хрипящим горлом. Ладожский ветер оказался добрым, подарил ей сильную простуду. О школе и всех, кого она там не хочет видеть, можно было забыть хотя бы на несколько дней.

Глава 6

Снежные бабочки

Нонна пребывала в жутком раздрае. В адском брожении ума.

Она так и не смогла заставить Толика показать ей письмо.

А письмо это сидело в голове, как заноза, как нож по самую рукоятку! Как топор в черепе.

Честно говоря, поначалу Нонна не врубилась. Она завернула к Никитосу за сцену где-то в середине концерта, просто так, потусоваться – ей нравилась атмосфера закулисья, хихиканье, передразниванья, толкотня, возбуждение. Никита торчал возле сцены с фотоаппаратом, Нонна взяла его папку – и плотный конверт буквально вывалился ей на колени из растрепанного сценария. И вскрыла-то она его случайно, честно, уголок был надорван, она подумала, что Ник уже читал… Тут же поняла ошибку, но стало любопытно – что там?

Поначалу показалось, что она нашла какое-то письмо счастья, только через абзац дошло, что это Динка пишет Толику… погодите, Толику?!

На конверте стояло: Никите.

Тут-то вот Нонна и поняла, что ум у нее не просто зашел за разум, а разбежался и бодро стартовал в космос. Потому что не могла она совместить несовместимое: ее Динка пишет ее Никите. Что она его, простите, любит.

Ее накрыла детская чистейшая обида:

– А как же я?! Это ж вы меня должны любить, вы оба!

Все спуталось. Нонна выхватывала глазами: «Толик», «понимаешь», «никогда», «я боюсь», «белые бабочки»…

Тут вернулся Никита, она быстро сунула письмо в сумочку. Отчего-то задрожали руки – сумочка крохотная, все торчит, она рассыпала сценарий и сбежала в коридор. И напоролась на Толика.

Сияющего после танго, горячего, как утюг, в струящемся черном шелке.

И – какой-то мгновенный импульс, порыв! – Нонна сунула ему письмо:

– Привет, тормозни, это тебе от Динки.

Она решила это в одну секунду – и зря. Письмо следовало сохранить, перечитать, все понять, разобраться… А тут Толик. Она ведь правда думала поначалу, что это ему.

После этого он ушел, не дождавшись бала, не стал ни с кем танцевать. Девчонки рассказывали, что он публично поцапался с Динкой внизу. И сделал это, как все у Толика, красиво, даже поскандалить умудрился танцуя.

А потом Толик оказался изумительным гадом. Когда Нонна на следующий день попросила глянуть, он с ходу отрезал: «Не дам, не твое дело». Вот она теперь и мучается – что же там было про Никиту?

И как теперь смотреть на Динку?

И знает ли сам Никита?

И почему все парни такие козлы?

* * *

Никита привычно пристроил ее дубленку в шкаф, объясняя:

– Что со щенком, ума не приложу. Не ест почти, на прогулку сегодня еле вылез, правда, потом ожил. Лежит под столом, вздыхает, как сиротинка, кашляет, чихает.

Действительно, никто не выкатился Нонне под ноги, не вцепился в тапки, не рванул из рук пакет.

Джим был созданием компанейским, всегда старался встретить гостя лично. С бодрящим уровнем тепла и пугающим уровнем гостеприимства. Даже когда он сладко дремал на запретном диване, звук звонка подкидывал его вверх, и он мчался навстречу, лелея надежду свалить гостя первым же лобовым тараном.

Нонне его горячая любовь уже обошлась в две пары порванных колготок.

– Небось опять сожрал что-нибудь, – фыркнула она, вспомнив жуткую историю о разодранной вместе с пакетом курице. – Маленький, а жрет как динозавр. Где этот проглот?

Джимка лежал не матрасике, задвинутый под компьютерный стол. Никита считал это место самым надежным в квартире. Джимка при виде Нонны привстал и застучал хвостиком. Нос у него был сухой, в белесых разводах.

– Видишь, как тряпочка. Ветеринара, наверно, надо вызвать.

– Ничего себе тряпочка, да он толстый, как дирижабль. У него, наверно, грипп. Сейчас везде по ящику передают, у всех грипп. Свиной грипп, куриный, человеческий. Я в ЖЖ читала, его в больших городах с самолетов разбрасывают.

– Ты чего, Нонна? Какие самолеты? Гонево это.

– Ну не знаю, какие самолеты, а я сама читала в ленте, на форуме тоже. Что над Киевом что-то распыляли.

– Угу, бациллу тупизма. Она внедрялась в мозги блогеров, и те тут же начинали строчить посты про летающий грипп. Типа – здрасьте, я ваш грипп! Вот, прилетел. На самолетах.

– Ну, не знаю, вечно ты споришь… Я к тому веду, что у Джимки, может, собачий грипп? Раз есть свиной, то и собачий должен быть, да?

– Не знаю, – признался Никита. – Откуда мне знать, чем собаки болеют? Динке звоню с вчера, не отвечает. Похоже, что-то с телефоном. Засада какая-то – звонок включен, а трубку она не берет.

– А-а-а… Не обращай внимания, это она переживает.

– Что-то случилось? – Никита перестал гладить щенка. – Я ее на балу вообще не видел, только перед концертом за кулисами, минуту. А я ведь ее потом искал.

– Ай, ерунда, она с Толиком сразу после концерта поцапалась. Значит, ты ее искал… А Толик, между прочим, ей вчера в любви объяснялся.

Никита трепал уши Джимке, рука его на мгновение замерла, а потом медленно-медленно соскользнула с головы щенка.

– Вот как… в любви?

– Ну, пока вы там, в закулиснике, сочиняли продолжение «Анны Карениной», Толик танцевал. Он же у нас танцор диско, ну помнишь, у тебя его номер был в сценарии, они специально учили танго с Наташкой, которая из выпускного, из ашников, ну, ты знаешь, такая светленькая и полная дура, как будто у нее в голове не тараканы, а хомячки озверевшие между собой грызутся…

– Ш-ш-ш, – остановил Никита. – Какая Наташка? Динка тут при чем?

– При том, что Толик танцевал с Наташкой, а думал о Динке, он мне рассказывал, они вечером на площади танцевали, а она тоже мечтает танцами заняться… похоже, у них давно роман, а то ты не знал?

– У кого роман? У хомячков с Наташкой?

– Балда, вечно ты меня не слушаешь, я же элементарно объясняю, э-ле-мен-тар-но! Толик танцевал с Наташкой, танго, на балу, а на самом деле хотел с Динкой, а она его послала сначала, но потом все равно танцевала на площади, а потом опять послала… и при чем тут хомячки?

– Вот и я о том же, – пробормотал Никита. – При чем?

– Короче, слушай, я два раза объяснять не буду. Толик танцевал-танцевал и уронил розу Динке на голову…

– Во сволочь…

– Да. Только это так и задумано было, это он ей, типа, признавался, как у них там, у горячих латинских парней, принято. Он считал – будет круто, хотя, если подумать – идиотизм, конечно, можно подумать, любовь – это когда розу на голову.

– Действительно, нет чтобы приличное что-нибудь, в горшке.

– Ай, Никита, тебе лишь бы поржать, а у людей трагедия. Он, короче, уронил, а Динка то ли обиделась, то ли психанула из-за его девиц, короче, он ее перед раздевалкой догнал и начал перед ней на колени падать – девчонки рассказывали, красиво, а она взяла и убежала, девчонки даже возмущались – надо же, какая привередливая, а главное – из-за чего?

– И?

– В том-то и дело, что никто так и не врубился. Я Толика потрясла – молчит, как паразит, то есть партизан. Короче, я больше в их личные разборки не лезу и тебе не советую, сами разберутся, правильно, да?

– Ну-у-у… – Никита погладил щенка. – Я, пожалуй, к Динке схожу.

– Ничего себе, ты че, к ней после этого попрешься? Пусть сами! Если б ко мне полезли, я бы вообще убила. Потому что свобода личности и все такое. Так что не вздумай, будем делать вид, что ничего не случилось.

Никита покосился на Нонну.

– Слушай, это же странно. Вот представь, мы поссорились. А друзья делают вид, что ничего не случилось. Что бы ты подумала?

– Скажешь тоже, когда это мы поссорились? Ты что, Никитос, с дуба рухнул? Я-то в чем виновата?

– Да при чем тут, виновата или нет! Просто представь: мы поссорились…

– Ну хватит намеков идиотских! Думаешь, если у тебя ай-кью, как у жирафа, так можно на меня плевать с высокой колокольни? Я об себя ноги вытирать никому не позволю, даже тебе!

– Нонна, да в чем дело? Какие ноги?!

– Вот не надо, Никиточка, я все поняла, с двух слов! Иди, целуй в пупок свою тихоню. И в другие выступающие части ее скелета. Потом сам ко мне прибежишь, да поздно будет! Понял?!

Нонна сорвалась с места и, судя по грохоту, перевернула по дороге в коридор парочку шкафов. Ошарашенный Никита остался сидеть на полу. Некоторое время он слушал долетающие из прихожей всхлипы и шуршанье, потом дверь смачно впечаталась в косяк.

– Ты что-нибудь понял? – спросил Никита у щенка. – Вот и я тоже ничего. Какой ее хомяк бешеный укусил? И в какое место?

Щенок сочувственно застучал хвостом.

– Ладно, сукин сын… ладно. Как говорит мой трехлетний племянник – молниеносный катастроффф. Скажи, ты бы к ней… пошел? Или собаки тоже за свободу личности?

Щенок подсунул морду ему под руку, одним глазом как бы намекая, что ему немедленно следует почесать уши, а другим – что на свободу личности ему глубоко наплевать. Никита присел к нему на матрасик и чесал уши не меньше получаса.

* * *

Что хорошего можно ждать с утра? Разве что падения гигантского метеорита. «Лучший вид на этот город – если сесть в бомбардировщик», – это еще поэт Иосиф Бродский понял. Многие с ним солидарны. И, будь у Динки бомбардировщик, она бы сейчас как раз стряхивала снег с крыла, мрачно натягивала шлем и щурила холодные глаза.

А так она просто щурила глаза сквозь пургу, сидя на любимом месте, на столе, обняв колени, прижавшись щекой к холодному стеклу. Не было у нее других увлекательных занятий, кроме как выглядывать признаки близкого армагеддона. Болеть хорошо, но скучно. Полночи она лениво шарила в Сети. Читала чьи-то дневники, базары сетевых троллей, рецы на фильмы. Сплошь и рядом попадались склоки и разборки, где люди, по сути, пытались сказать друг другу одно: «Я крутой!» – «А я в тыщу раз круче!»

Скучно.

В дверь позвонили. Динка покосилась на часы – десять утра, только-только светать начало. Какую нечистую силу принесло? Вообще-то тетя не одобряла, когда она открывала дверь кому попало, не глядя в глазок. Но Динка все равно открывала всем подряд – торговцам картошкой, почтальонам и задушевно мычащему соседу-алкашу, который вечно путал двери и, покачиваясь, долбился к ним лбом.

Она прошла в коридор, щелкнула замком не глядя… и отпрянула.

Лучше бы там стояла орда алкоголиков.

Но там был Никита.

– Привет.

Он смотрел прямо на нее, чуть улыбаясь. Под этим взглядом она попятилась обратно, в глубь коридора, и он шагнул за ней.

– Ты чего на звонки не отвечаешь?

– Я не хочу с тобой разговаривать, – ожила наконец-то Динка. – Уходи.

Вместо того чтобы немедленно с треском провалиться сквозь все пять этажей, Никита вопросительно поднял бровь:

– Дина, что случилось?

– Я. Не хочу. С тобой. Говорить, – отчеканила Динка и пошла к себе в комнату. От возмущения у нее в глазах темнело. Она задыхалась. Воздух сгустился, его надо было втягивать с силой, иначе он никак не проталкивался в легкие. Пришлось даже уговаривать себя – дыши, дыши же, вот так… Ей было больно, по-настоящему больно, она прислушивалась – когда же хлопнет дверь, чтобы можно было рухнуть ничком на диван, вцепиться в подушку, отгородиться от всего мира.

Но дверь не хлопала. Напротив, из коридора доносился шорох и уверенные шаги, будто Никита там раздевался.

Нет, не может быть, она же велела ему уйти.

Динка приказала себе дышать ровнее.

– Ты не знаешь, Джимка, может, сегодня тут стая крылатых бешеных хомячков пролетала, перекусала всех? – довольно громко раздалось из коридора. И тут же – знакомое цоканье когтей по паркету. Счастливый щенок ворвался в комнату и напал на Динкины ноги, подпрыгивая, виляя всем телом, требуя, чтобы ему немедленно обрадовались, погладили, взяли на руки.

Только не Джимка!

Динка вцепилась в край стола. Зачем он пришел ее мучить? Нарочно? Хочет посмеяться? Поржать? Она ж не бетонная, надо же понимать, что щенок – это ее самое слабое место, она не выдержит, размякнет…

– Джимка заболел, – сказал Никита за спиной. – Что делать, ума не приложу? Хотел вчера ветеринару позвонить, но ему вроде лучше стало. Решил с тобой посоветоваться. Школу прогулял, между прочим.

Динка молчала.

Молчала из последних сил.

Мир медленно проступал из тьмы. Она чувствовала каждый толчок сердца. Ей хотелось шагнуть прямо сквозь стекло, в белые хлопья, в седые космы поземки – и бежать, легко касаясь крыш и верхушек елей – выше и выше.

Как больно!

Все, что она могла, – молча просить, взывать, умолять: «Господи! Господи! Ты же есть! Ты же добрый? Сделай что-нибудь. Я больше не могу. Помоги!»

И тут Никита ее обнял. Вот так просто. Обнял за плечи.

От неожиданности она не сопротивлялась.

– Я ни черта не понимаю…

Он сказал это тихо и серьезно.

Динка мотнула головой, уставилась вниз. Внизу Джимка, обиженный, что его игнорируют, припал на передние лапы и стал хватать ее за ноги, изо всех сил стараясь прокусить джинсы. Он полагал, что, если Динка упадет на пол, ее наконец-то можно будет облизать.

– Отстань.

Щенок радостно тявкнул снизу, как бы обещая, что ни за что не отстанет, и вцепился в другую ногу.

– Что случилось, ну?

Она зажмурилась. Но все равно. Она чувствовала колючую шерсть его свитера, травяной запах одеколона, даже теплый воздух, который он выдыхал, – он был слишком близко, слишком.

Как так?! Почему? Почему… он…

Всхлипнув, она оттолкнула его сразу двумя руками.

– Арвв! – взвился Джимка, решив, что проклятые двуногие не берут его в игру, а он тоже умеет так весело толкаться лапами. Никита мгновенно поймал ее за локти, снова прижал к себе.

– Тише… так в чем дело?

Динка заревела.

Наконец-то. Железная рука, сжимавшая горло, отпустила ее.

Оттолкнувшись от притихшего Никиты, она побрела в ванну. Умылась, посидела немного на краю.

Неужели он ничего не знает? Но ведь с таким лицом не врут.

Никита ждал ее в комнате, у окна, спиной к ней – смотрел на площадь. Смотрел в метель, в белые хвосты, в завесу падающего снега, сквозь которую изредка прогладывали темные тени в тулупах и дубленках.

– Динка, так же нельзя, – сказал он, не оборачиваясь. – Я же тоже человек. Хотя бы объясни.

– Ты ему письмо показал?

– Какое письмо?

– Мое. Я дала тебе. На балу. Помнишь? За кулисами.

– Э-э-э… что-то было, – Никита развернулся.

– Ты его прочел, э-э-э?

– Нет. Оно куда-то потерялось. Я тебе не стал говорить. Решил, что там просто валентинка – может, выпала куда, дурдом ведь творился. Я хотел прочесть, очень. От тебя же. Но оно завалилось, исчезло. Я потом думал – со сценарием выронил, мы его туда-сюда таскали, трясли – мало ли.

Как-то сам собой ее взгляд упирался ему в губы. А губы у него были… вот бывает, смородина, подернутая сизой дымкой, спелая, чуть треснутая… вот такие. Ей даже показалось, что она чувствует легкий, неуловимый запах смородины.

Губы все шевелились, шевелились – Никита говорил, объяснял. А ей хотелось наклониться ближе к его губам… И в то же время хотелось рвануть прочь сломя голову. Ей казалось, она прекрасно знает, как вести себя с мальчишками. А тут – впервые – она совсем растерялась. Как будто в одно ухо кто-то шептал: «Беги!», а в другое: «Останься…»

Поколебавшись, она все-таки встала рядом, тоже уставилась на площадь. Никита сбился и замолчал. Плечо ее касалось его плеча, Динка, сердясь на себя, сделала полшага в сторону и стала вглядываться в падающий снег. А снег валил, заметал низенькие бараки напротив, мягко стучал в окно, раскачивал лес. Ей показалось, что внутри пурги бегут, стелясь над землей, белые волки. Бегут друг за другом, вытягиваясь во всю длину, легко касаясь мощными лапами верхушек деревьев. Снег струится между ними, снег подхватывает их, и снежные крылья вырастают у них за спинами. И один из них, вожак, вдруг поворачивается в прыжке и мгновение смотрит на нее. У него серые глаза, серые, с огромными черными зрачками…

Неугомонный Джимка подкрался сзади, вскинул лапы. До подоконника он еще не доставал, поэтому просто чувствительно прихватил ее зубами за руку.

– У него нос сухой! – Динка наконец присела. Джимка немедля затанцевал, не давая себя разглядеть, тявкая от переизбытка чувств и норовя с ходу заскочить на колени. Он хотел лизнуть ее в щеку, непременно в прыжке, пролетая мимо. Из-за этого у него получалось только в ухо.

– Тише ты, задрыга! – притворно прикрикнула Динка.

– Я его подержу. – Никита сел рядом, повалил щенка на пол и принялся чесать пузо. Тот, счастливый, развалился поудобней.

– И, правда, сухой и соленый, видишь белые разводы? Кашлял?

– Вроде нет.

– Ел?

– Не так много, как обычно, но ел.

– Похоже на простуду. Но все равно к врачу надо. Прививки у него сделаны, раз ест – значит, более-менее… хотя температура у него есть. Можем прямо сейчас в клинику сгонять.

– Сначала скажи про письмо.

Динка уставилась вниз, изучать собственные тапочки. Помпончик вон погрызенный, нехорошо… Никита протянул руку и чуть потряс ее за плечо.

– Я тут тоже есть, эй.

Какой нахал, а? Вот как его игнорировать?

– Не, ну просто… просто письмо.

– А почему тогда ты со мной не хотела разговаривать?

– Да так, ерунда. Забей. Главное – я все поняла. Толик… хотя, нет, подожди. Они переодевались в другом классе, у них же танцевалка. Кто же тогда? Кто-то ему… Ладно. Давай сейчас к ветеринару. Такси вызовешь?

Никита, который все это время чесал пузо Джимке, выпрямился, как ей показалось, с некоторым сожалением.

– Вызову, там буран, – кивнул он. – Полтинник у меня есть.

* * *

В клинике щенок присмирел. Сунул морду Никите под мышку и затрясся крупной дрожью. Испугался.

Посетителей не было, поэтому они некоторое время блуждали по темному коридору, заглядывая во все двери. Пока не набрели на ту, за которой обнаружили стол и доктора.

– Заходите, – поднял голову от бумаг щуплый дядечка в очках.

Джимка заскулил и замахал лапами, давая понять, что заходить нельзя ни в коем случае, что там не доктор засел, а пожиратель щенячьих душ. Жаба в белом халате. Лохнесское чудовище.

Его не послушались. Никита поставил приседающего от ужаса щенка на смотровой столик. Тот немедля попытался геройски сброситься вниз, потом страшно завизжал на врача. Особенно загрустил после того, как у него огромной иглой взяли кровь на анализы. Доктор послушал легкие, пожал плечами, вколол на месте витамины, прописал таблетки и сообщил, что волноваться не надо. Главное, что прививки от бешенства и чумки сделаны. А там видно будет.

– Но анализы обязательно заберите, через два дня. Посмотрим, вдруг воспаление. Хотя не думаю. Упитанный зверь, упитанный. Прививки были. Витаминчики, вот.

Джимка с большим удовольствием перекочевал Никите за пазуху, прижал уши, скорчил жалобную мордашку. Мол, такие страдания нормальная собака спокойно перенести не может. И поэтому, компенсируя, надо немедля бедному щеночку купить косточку, а потом позволить сжевать хотя бы пять-шесть этих вонючих тряпочек, которые люди носят на нижних лапах и называют «моиноски». Понял, хозяин?

– Давай обратно пешком, вроде стихло, а гулять ему разрешили.

Но гулял Джимка недолго. Снег хлестал в морду, залеплял глаза. Так что минут через пятнадцать он попросился обратно в уютное передвижное логово у хозяина за пазухой.

Динка опустила капюшон по самые брови. Возле площади Никита вдруг потянул ее в сторону.

– Чего? – крикнула она, ветер не давал нормально разговаривать, срывал слова и уносил их прямо с губ.

– Пошли покачаемся!

– Чего, не слышу?!

– Покачаемся, говорю! Тут карусель прикольная. Не боись!

Динка растерянно свернула за ним. Никита нащупал извилистую тропку между сугробов, уже почти скрытую свежими заносами. Идти по ней было трудно, они то и дело проваливались по колено. Перед собой Динка видела только его спину. Никита свернул под прикрытие огромных завалов, которые грейдер стаскивал сюда всю зиму. Среди этих снеговых гор в заметенной ложбинке пряталась маленькая круглая карусель, обыкновенная, какую ставят на детских площадках для малышей. Несколько белых холмиков, выстроившихся в круг, среди которых кое-где проглядывал разноцветный пластик сидений.

– Садись, прокачу. Ты любишь качели? Я очень.

– Я тоже! – на всякий случай погромче крикнула Динка.

Никита сгреб снег с сиденья, подождал, пока она устроится, и, проваливаясь, попытался разогнать карусель. Как ни странно, она охотно сдвинулась с места. Никита сильно оттолкнулся и запрыгнул на ходу.

– Поехали!

Динка летела сквозь снег, жмурясь, прячась в воротник. Когда карусель разворачивалась к мэрии, ветер с Ладоги швырял снеговую пыль в лицо, метель крутила хвостом и радостно завывала: ууу, уююю! Потом выплывал лес, они поворачивались к ветру спиной, наступало затишье, и можно было успеть сказать пару слов.

– Так что там, в письме? – крикнул Никита на втором круге.

– Так, ерунда… – снег залеплял рот, не давал досказать.

– А все-таки?

– Ну, я написала…

– Что?

Снежный заряд ударил прямо по глазам, она отвернулась. Вся затея с письмом теперь казалась верхом идиотизма. Вот как можно ему сказать? Молчать, конечно, тоже глупо, ведь она писала, чтоб он прочел. И даже представляла, как он вскроет конверт, сунет пятерню в белобрысую челку, потом начнет перечитывать…

Карусель тихонько остановилась.

Никита сидел напротив, наклоняя голову, щурясь от снега. Джимка давно спрятался под куртку, притих там. Никита прикрывал лицо рукой в перчатке, но Динка чувствовала его взгляд. За спиной у него были сугробы и заснеженный, сердитый, вьюжный лес.

А между ними летел и падал снег.

– Я написала, что я… что ты… что ты добрый!

Никита прикрыл глаза. Если б Динка знала! – Он вспомнил ее у серой стены сарая, когда она нашла щенка: чуть прикушенная губа, мокрые щеки, воротник в инее, пряди из-под капюшона. Так хотелось взять ее, прижать к себе, утешить – все будет хорошо, я с тобой… Такая она была беззащитная, такая одинокая, такая хрупкая, такая несчастная.

– И все? Добрый – и все?

– Ну, еще что ты… ты красивый!

Ветер подхватил это слово и разметал его над площадью.

– Ты тоже! очень красивая! – крикнул Никита навстречу ветру.

– Я?! – испугалась Динка.

– Конечно. Очень красивая. Давно хотел тебе это сказать. И у тебя все волосы в снегу…

Помолчали.

Только ветер продолжал тихонечко подвывать, затаившись.

– А еще? Что там было еще? – Теперь Никита не кричал. Он встал со своего сиденья, склонился к Динке, присел перед ней, положив руки на поручни. Их лица оказались вровень. Они словно летели среди снежных взрывов, и поземка змеилась между ними.

– А еще я решила…

– Что?

– Понимаешь, я подумала – так будет честно…

– Что?

– Понимаешь, я долго думала…

– Что?

– Что… что ты мне нравишься, – прошептала Динка. Зрачки у него мерцали, а сами при этом были черные, огромные. И губы, похожие на лопнувшую кожицу смородины, оказались совсем близко. Губы, на которые падал снег, чтобы сразу растаять. Она зажмурилась и почувствовала вкус снега, вкус талой снежной воды, отчего-то вовсе не ледяной, а теплой. И с чуть заметным сладковатым привкусом.

О, сколько людей всю жизнь прячется по своим бетонным коробочкам! Сколько их пялится в экраны, щелкает по каналам и шарит по Сети только потому, что боится произнести три простых слова.

Я тебя люблю.

Что может быть проще?

Но нет. Страшно! Это самый глубокий внутренний страх, потаенный, непробиваемый, бетонный. Раскрыться? Никогда! Вдруг ударят в ответ? Вдруг оттолкнут? Обидят? Засмеют? Вдруг не руку протянут навстречу, а накинут на шею петлю? Лучше затаиться, забиться в коробочку, влезть под бетонную плиту – там какой-никакой свет, и чайник греется, и ни-ко-го.

Потому что другой страшнее войны. Как же!

Чужак. Иной. Враг.

Страшно.

Лучше заранее оскалить зубы, огрызнуться первой или вовсе не высовываться, спрятаться, уйти с головой в свой мир – потому что в своем мире ты одна и не станешь сама кусать себя за руку. Твоя коробочка всегда внутри – надежная, с железной дверью и старым диваном. А чтобы не думать, можно еще опустить все внутренние шторы, забить наглухо все окна – и тогда мир сам перестанет обращать на тебя внимание, потому что ему некуда будет заглянуть.

Динка отстранилась в каком-то полусне, ощущая чужое тепло на губах. Смородина, точно смородина. Чай он, что ли, с вареньем пил перед выходом? Она, вздохнув, прижалась к его плечу. Он тут же обнял ее.

Радость билась где-то в грудной ямке, горячая, щедрая, неудержимая. Эта заснеженная площадь была сейчас центром мира. Сюда приводили все дороги, летели птичьи стаи, поворачивали реки, грохотали поезда.

Потому что все зависело от них, от Динки с Никитой. Вся вселенная. Поэтому и деревья в лесу, и дома, и даже Ленин в снеговой шапке – все сгрудились ближе, наклонились, замерли, превратились в слух, готовые, если надо, сдвинуться с места, провалиться в черную бездну, исчезнуть… Нет, вранье! Ничто не может теперь исчезнуть! Потому что ничего плохого больше нет в мире. Только ветер, хохочущий дикий ветер, только радость, словно в сердце взорвалась звезда и дверь бетонного бункера наконец сорвало с петель.

Динка поняла – весь мир для нее, всегда, с самого начала. Это для нее росли деревья, бежали собаки, строились дома, любили друг друга папа с мамой… И ветер для нее. Он специально примчался с Ладоги, со свистом прокатываясь по ледяному озеру. Чтобы сейчас швыряться в нее снегом, чтобы она поняла, что нет в зимнем буране ни зла, ни ужаса – только радость от переизбытка сил, радость ветра, дикая радость жизни.

Динка с закрытыми глазами вдруг увидела себя на темной сцене. Танго тревожно переливалось вокруг, словно заиграл сам воздух. Высокий темный силуэт приближался к ней. А в руке у него была роза – белая, снежная роза. Теперь-то она могла разглядеть его лицо. Она на секундочку приоткрыла глаза и потерлась щекой о его куртку. Никита…

Куртка зашуршала в ответ – и наружу высунулась недовольная заспанная мордаха. Джимка проснулся и жаждал немедленно присоединиться к веселью. Никита спрыгнул с карусели, слепил снежок.

– Лови!

Снежок стукнул ее по коленке.

– Ах, ты нападать, ну, держись! – Она спрыгнула следом, провалилась, с хохотом зачерпнула полные руки снега. Никита мгновенно ответил вторым снежком. В перестрелке Джимка сиганул из-под куртки и принялся носиться, возмущенно тявкая, то и дело исчезая в припорошенных ямках. Так они и вывалились к подъезду – тяжело дышащие, распаренные, азартные. Джимка вертелся под ногами. Никита осторожно взял Динку за руку. Она прижалась к нему.

Мир снова был спасен. Плачьте, супергерои! Бейте в грудь бронированными кулаками, стучитесь лбом в тушку очередного восставшего из ада монстра. Вы ничего не решаете. Этот мир стоит, пока двое любят друг друга.

И если вы, люди, проснулись утром – неважно, в дождь ли, в снег, или в золотое солнце – знайте, любовь есть. Мир, где умерла любовь, давно превратился бы в космическую пыль под тяжестью собственного одиночества.

Никита спрятал Динкину ладонь в свой карман и там сжал ее пальцы. Все-таки любовь есть. Не зря люди снимают фильмы, пишут книги, сочиняют стихи и рассказывали друг другу удивительные истории.

Она всегда рядом, стоит только распахнуть дверь.

* * *

По школе гремела и перекатывалась большая перемена. Стая голодных уже ворвалась в столовую, по коридору двигались два встречных потока, а в закутке, у закрытой двери кабинета, возбужденно толпились старшеклассницы.

– Ну че, слыхали, новенькая-то у Нонны Никитоса подрезала!

– Да ты че? Во дела… И чего? И как? Ну, выкладывай, не томи!

– Как, как – звезда в шоке. Да я и сама в трансе. Говорят, они втайне уже два месяца встречаются…

– А Толик?! Погодите, а Толик-то! Он же с этой!

– Это она и с тем, и с тем одновременно!

– Во, жаба поганая! Не успела в класс прийти, уже чужих парней сманивает.

– Девочки, но ведь она же с Нонной дружила!

– Так и дружила, овцой прикидывалась. А сама за спиной – шу-шу-шу, хи-хи-хи, у-тю-тю…

– Она думает – ей все можно. Раз свалилась леший знает с какого бугра, так она теперь самая крутая! Кручу-верчу-запутать хочу. Зубы веером, морда веником.

– Девочки, вы как хотите, а я с ней не разговариваю. А Никитосу все скажу, все-все. Я-то думала – он нормальный, а он такой же, как они все.

– Ой, девочки-и, бедная Нонна!

– Да уж эта-то лошадь бедная! Нечего ее жалеть, она сама Никиту увела у Машки.

– Ты чего гонишь? Машка дай бог хвостом крутила, да и что там было-то, по малолетству? Дружба на расстоянии вытянутой руки, вспоминать смешно. А эта Динка…

– А я сразу заметила, что она косая какая-то. Вы тоже, да? И глазки у нее змеиные, того гляди ядом плеваться начнет. Вечно сидит, молчит, бычит на всех, как анаконда, ей-богу!

– Я бы на месте Нонны ей врезала. Она же предательница.

– А Толик, говорят, ее сразу послал открытым текстом. Потому что она с Никитосом… ну, сами понимаете.

– Во хмыриха!

– Быстро же она!

– Погодите, Нонна этого так не оставит…

Глава 7

Страшная месть

Месть должна быть ужасной. И в то же время достойной. Например – взять и оторвать ему голову.

Нонна раздула ноздри, всматриваясь в зеркало. Внутри жарким клубком перекатывался гнев. Гнев, злость, ненависть. Ее не просто предали, ее предали гнусно, отвратительно. И предателями были… нет, она даже не могла произнести их имена. Она должна вычеркнуть их из своей жизни, вытравить, выжечь. Она им еще покажет! Она докажет им… что?

Что ей наплевать на них, вот что!

С высокой колокольни, с небоскреба, с самолета, с седьмого неба – наплевать и растоптать кинжальными шпильками.

Она специально решила сегодня одеться получше. Назло ему, так-то!

Нонна тряхнула волосами. Хорошо! Ей тут же захотелось треснуть по собственному отражению в зеркале. Мамочка, ее бросили, бросили! Она теперь брошенная… какое мерзкое слово – «брошенная». Неужели она недостаточно красива? Неправильно себя вела? В чем ошибка?!

Нет, она не виновата. Она не может быть виновата! Какая вина? Это они, гнусные мерзкие предатели, все испохабили!

Все-таки она чертовски хороша. И брючки хороши – соблазнительные, в обтяжку. И белый свитер с вырезом. И волосы сегодня легли удачно, даже не пришлось долго возиться с завивкой. И персиковые щеки, и бирюзовые, злые сейчас, глаза в черных ресницах, и чуть подкрашенные блеском губы, и, и, и…

Вот чего ему не хватало, этому идиоту?!

Другой бы каждый день радовался своему счастью, на коленях бы ползал, а этот… козел, мягко выражаясь. Предводитель всех козлов. Козлище козлиное!

Ненавижу!

Нонна чуть не плюнула в несчастное зеркало. Ей хотелось расцарапать собственное сердце, располосовать его в кровь ногтями.

Она заметалась по комнате, ожесточенно пиная вещи. За окном бушевала метель, и одинокие прохожие переваливались по сугробам, как огромные заснеженные пингвины. Темнотища, еще и пяти нет, а уже полярная ночь.

Между прочим, этот козел сегодня пропустил школу. Мысли все время возвращались к нему – как он мог, как они могли, как? Ник, Никита, Никитос… Я же везде-везде – только с тобой…

А ты? Предатель, боже мой, какой предатель…

И шпилькой, шпилькой растереть (она даже притопнула ногой) – тыкать, тыкать ему прямо в черное подлое сердце. Пусть ему тоже будет больно!

А Динка? Вот уж тварь! Как она с ней возилась, сколько добра сделала – и в класс привела, со всеми познакомила, и всегда ей помогала, и… о-о-о, какая оказалась змея! Змеища! Она ведь даже не врубилась, не оценила, что Нонна отдала ей Толика, на блюдечке поднесла. Просто от себя оторвала, в спину подтолкнула – иди, Толичек, к новенькой, я тебя благословляю. У нее, у бедняжки, парня никогда не было, страшно, аж жуть, в ее-то годы! Ты уж постарайся. А ведь Толик – не самый худший парень в школе, отнюдь. В танцевалку ходит, девки на него толпами вешаются – модный, симпатичный, прикольный. Чего еще надо?

Никиту ей подавай! Никиту, ее Никиту!

Нонна фыркнула, опустилась на мягкий диван, наподдала ногой диванную подушку. Она так долго искала, она хотела, чтоб они были идеальной парой, оба красивые, умные, успешные, энергичные. Это же самое главное – найти человека, который тебе подходит по всем статьям. Чтоб все смотрели и завидовали – да-а, повезло! Чтоб вслед оборачивались.

Она ведь любого могла выбрать. Вон, Мишка из первой школы, красавчик, руки как грабли, в железке качается; и папочка у него бизнесмен, два магазина в городе. А у Владика мама в мэрии работает, юристом, он высокий, на лыжах бегает. Никитка по сравнению с ними – просто вобла сушеная. Владик, правда, туповат, да, может, оно и к лучшему? Хотя, нет, он ей не подходит, ничего, кроме правил по смазыванию лыж, не читал. С ним она со скуки померла бы.

Тут запиликал мобильный, Нонна подскочила – неужели Никита опомнился? Но нет, высветился незнакомый номер.

– Алло! – рявкнула она мрачно.

– Нонна? – какой-то незнакомый парень.

– Да, это я, – она машинально прибавила мелодичности в голосе.

– Привет. Это Стас, твой сосед.

– Сосед? – удивилась Нонна, вспоминая – какой еще Стас? В соседях на площадке у них была бабка Федорова, тихая глухня. Может, внук? Она как-то не вникала в бабкину личную жизнь, может, у нее три сына, шесть внуков и стадо хомячков в придачу, она почем знает.

– Стасик Иевлев, помнишь?

– А, Стасик, – Нонна расслабилась и плюхнулась с мобильником обратно на диван.

Иевлева она помнила прекрасно. Насчет «соседа» он, конечно, загнул – жил в доме напротив, а это не соседи, а так, десятая тень от тридцатого забора. В детстве играли вместе, хорошая была компашка. Потом, как подросли, вместе на лавочке во дворе тусовались, особенно клево, если с гитарой. Иевлев ничего, реальный пацан. Косил под Цоя: «Если есть в кармане пачка сигарет…» Машка из третьего подъезда по нему сохла целых два года. Потом отсохла – уехал ее Стасик учиться в Петрозаводск, в универ. Он старше на три года, а это ведь огромная разница, параллельные вселенные. Машка даже надежд не питала, смысла нет.

– Чего звонишь?

Приятно все-таки, студент, взрослый уже парень, а ее не забыл.

– Слушай… – Стас чуть замялся. – Ничего, что я тебе так сразу?

– Нормально, не переживай. А телефон где взял?

– У брата, у Димки. Он про тебя много рассказывал.

Нонна хлопнула себя по лбу. Ну конечно! Димка Игнатов, ее верный и преданный рыцарь. Идиот, конечно, но рыцарь, особь вымирающего вида. Хоть сейчас в музей сдавай, чтоб из него там полезное чучело сделали. А Стас – его двоюродный брат. Димка, помнится, вздыхал: вот, мол, как повезло брательнику, в одном дворе живете. Она с этим Димкой целый месяц встречалась, когда Никита еще на горизонте не маячил. Но ничего не вышло у них, увы. Нервный он был, Димка, склонный ко всяким дурным романтическим припадкам. Ревновал ее, дрался, дергался, как Франкенштейн, если кто к ней подходил. А это кому надо? Любить – пусть любит, но лоб-то зачем расшибать? Народ и так посмеивается, пальцем у виска крутит. Так что отшила она Диму – мол, прости, мы не подходим друг другу, останемся друзьями, бла-бла-бла… Финита, короче, ля. Тот жутко переживал – да и сейчас еще, кажется, переживает, – но повел себя благородно. До сих пор комменты на каждую ее фотку строчит, а как-то в шутку обещал, что после школы рванет в Питер, там разбогатеет, за ней обратно прискачет на расписном «Бентли». Как будто она его тут сидеть и ждать будет, размечтался. Она к тому времени сама себе машинку купит, и не в Питере, а в Москве. Зачем ждать подачек от мужчины, современная женщина сама всего может достичь.

– Что он мог рассказывать, а? Хотя, ладно. Передавай привет при случае.

Стас заверил, что непременно передаст. Потом кашлянул:

– Потеплело, да? То дубак, то капель, не поймешь, какую куртку брать. Сегодня прямо за шиворот капало.

Нонна улыбнулась:

– Стас, ты звонишь о погоде потрындеть, что ли?

– Да нет, конечно, нет! – Стас расхохотался. – Я тут заехал к своим, видел тебя из окна, ты по двору шла. Высокая такая, красивая, еле узнал. Давай сходим куда-нибудь.

Опаньки!

Вот неожиданность.

– Ну-у-у… – она хотела отказаться, не до этого сейчас. Но снова поймала свое отражение в зеркале – такая красавица, в белом свитере, с прической… И что она делает? Сидит, ждет звонка от Никиты, как последняя… Золушка! Осталось только пойти кастрюли надраивать для пущего несчастья. Конечно, Нонна никогда не надраивала кастрюль и в будущем не предполагала. Но образ требовал завершения. А ведь она никогда не мечтала сыграть Золушку – только принцессу.

– Уговорил, пошли, – решила Нонна, – а куда?

– В «Сказку» для начала.

«Сказка», единственное в городе кафе, в котором продавали мороженое, была местом сбора последних романтиков. Конечно, девчонки иногда забегали кофейку хлебнуть, покурить спокойно в укромном уголке. В принципе нормальное кафе, на безрыбье, а куда еще? Разве что в «Три семерки», но там народ пьянствует, там укромного уголка не отыщешь. А в «Сказке» уютные диванчики, можно посидеть, поболтать, не рискуя нарваться на караоке под шансон.

– Лады. Где встретимся? Или ты за мной забежишь?

И, услышав, что Стас счастлив будет забежать за ней прямо сейчас, Нонна величественно отправилась поправлять макияж. Все-таки Стас – студент. И девушка рядом с ним тоже должна быть соответствующая – взрослая, независимая, яркая.

* * *

– Вы, наверно, тоже хотите стать актрисой?

Динка кашлянула в чашку с чаем. Брызги весело разлетелись между фарфоровым чайничком и блюдечком с тортом (будь он трижды проклят). Скатерть, слава богу, была не белая, а в цветочек, на ней пятна затерялись. Никита элегантно, салфеткой, стер капли со своей щеки.

– Почему тоже?!

– Ну, как-то после Нонны кажется, что все девочки мечтают. Она все время об этом, а Никита тоже любит фильмы, ну вот они, гхм, так сказать, общая почва была, понимаете?

Динка начала звереть.

– Я не Нонна, – тихо отчеканила она, обращаясь к помятому торту на блюдечке.

– Хочешь еще чаю? Я налью, – заботливо вклинился Никита.

Динка покосилась на забрызганный чайничек.

– Мама, Динка вообще кино не любит. Ничего не смотрела, уникум. Чистый мозг, так сказать, белый лист. Я ей свои любимые даю потихоньку, это же потрясающе, это же редкость. У нее ведь абсолютно свое восприятие, свое собственное, никакого влияния. Хороший кинокритик мог бы получиться. Я в ЖЖ специальную рубрику завел, буду за ней записывать.

– Да, Никита у нас очень любит кино, – покивала мама. – У него прекрасная коллекция. Они с Нонной все время фильмы обсуждали. Неужели совсем ничего? А почему? У вас родители сектанты, запрещали телевизор?

Динка почувствовала себя дятлом, затесавшимся в стаю фламинго.

– Я люблю кино, – тоскуя, призналась она. – Никита преувеличивает. Просто очень редко смотрю. И не привыкла ничего обсуждать.

– И какой у вас фильм любимый?

Издевается, точно издевается. Наверно, ждет в ответ что-нибудь типа «Терминатора» или, на худой конец, «Титаника». Ох, как ее подмывало ответить: «Тупой, еще тупее», а еще лучше – «Техасская резня бензопилой». Пожалуй, тогда мама запомнит ее до гробовой доски. Но она пожалела Никиту и сдержалась, ему же потом с мамой объясняться, а он не виноват.

– «Мертвец» Джармуша.

– Очень необычно, – оценила мама.

Молчание повисло над столом и висело, уныло качая ботами.

Динка осторожно коснулась губами чашки, ковырнула ложечкой торт. Ей удалось ни разу не хлюпнуть и не чавкнуть. Господи, как бы соблюсти все приличия-то!

Она первый раз сидела у Никиты, так сказать, в качестве официальной девушки. Уж чего там Никита наплел матери, как объяснил размолвку с Нонной, она не знала. До этого они с мамой сталкивались много раз, но все мельком, на ходу. Динка заходила после школы, мама в это время работала. Вечерами же они с Никитой никогда не засиживались, разве что иногда пили чай в его комнате, и он ставил ей короткие современные мультики, а потом шел провожать.

Мама его всегда была к ней благосклонна. Она добродушно высовывалась на минутку в коридор, элегантная, в бриджах, хоть и с ложкой прямо от кастрюли, а чаще – с книжкой в руках, закрывала за ними дверь, совсем не вникая, куда они и зачем. Динке нравилось, она не любила привлекать внимание.

А вот теперь ей устроили королевский прием, словно она невеста принца Уэльского. Пироги, пирожки, торт, фарфоровые чашечки, чайничек, хрустальные розетки с вареньем, будь они неладны! У Китана в комнате они по-пролетарски грызли печенье из пачки, прихлебывая из огромных кружек.

Китан. Это она ему придумала – Никитан-Китан. Вдруг представила его капитаном, они как раз вдвоем посмотрели «Хозяина морей». Он бы отлично смотрелся за штурвалом – спокойный, загорелый, уверенный. Тогда с языка первый раз и сорвалось – Китан. Динке понравилось, сил нет. Это было ее имя, только ее. Она никогда не звала его так на людях, только наедине и про себя.

– А скажите, Дина…

Да когда ж кончится эта инквизиция?!

На счастье, тут в комнату, потягиваясь, вошел Джимка. Он уснул в кухне, в уголке дивана, уютно свернувшись клубочком. Обычно с дивана его эгоистично спихивали, а тут повезло. Теперь он явился на голоса, узнать, что же такого хорошего происходит в гигантской конуре. Джимка был свято уверен, что в мире происходят только хорошие вещи.

Он сразу уловил запах второго божественного хозяина, который приятно смешивался с запахом первого.

Джимка, подпрыгивая и приседая, кинулся к Динке, которую непростительно проспал. И тут же, не откладывая, принялся штурмовать ее колени.

– Джимка, а ну-ка, фу! – посуровела мама (щенок притворился глухим). – Скомандуй ему, Никита, ну?

– Джим! Место. – Никита строго показал рукой на пол возле своего стула.

Джимка отчаянно подпрыгнул в последний раз, рухнул вниз и потрусил-таки туда, куда указывал обожаемый вожак. Шлепнулся возле стула, вывалив язык, поблескивая темными глазищами. Видно было, что стоит Динке пошевелить пальцами, он мгновенно вернется к непокоренным коленкам.

– Надо его вывести, – решил Никита. – Динка, ты как?

– Я с радостью!

Она облегченно отшвырнула ложечку, тут же в ужасе подхватила ее со стола и прилично пристроила на блюдечко. Стул, который она отодвинула, гнусно загрохотал, но ее было уже не остановить, впереди ждала свобода, свобода, свобода!

Следом за ней колобком выкатился щенок, которого переполняли приятные предчувствия. Не зря же вся стая побежала в прихожую, ох не зря!

Никита с Диной нарочно не произносили слова «гулять». Ведь стоило его произнести – пусть даже шепотом, спрятавшись в чуланчик, надев на голову ведро, – как Джимка из щенка превращался в маленькую бурю. Буря с шумом облетала прихожую, поднимала цунами в миске с водой, роняла табуретки и норовила лбом протаранить входную дверь. Слово «поводок» тоже можно было приравнять к оружию массового уничтожения, особенно после того, как щенок, однажды его услышав, уронил в прихожей Никиту, удачно метнувшись ему под ноги.

Динка мгновенно натянула дубленку – Никита только успел накинуть ей рукав на одно плечо, – топнула ботинками, нахлобучила ушанку. Мама маячила возле зеркала, провожала. Никита наконец снял поводок с вешалки. Джимка залаял, затанцевал в припадке восторженного безумия, мешая застегнуть ошейник.

– Тихо! Цыц! Место! Стоять! Джим, фу!

Щенок неимоверным усилием воли перестал подпрыгивать и только тихо восторженно подвывал и вертелся, путаясь в поводке.

– Мы пошли!

– До свиданья, Дина.

* * *

Как ни странно, «Сказка» ничуть не разочаровала, наоборот. Они выбрали длинный диванчик возле окна, прикрытого сквозной занавеской. Нонна немедля откинула ее, она любила смотреть на улицу. Особенно где-нибудь в большом городе. В провинции нет такого занятия – «сидеть в кафе». Тут и кафе-то нет. Тут бары, радость местных мужиков: надраться и морды друг другу начистить за углом, все развлечение.

А кафе – это волшебство. Огоньки свечей (она очень любила, когда свечи), синие сумеречные окна, темные блестящие улицы-реки в ожерельях фонарей. Люди, толпы людей, озабоченные, торопливые, усталые… А внутри – запах кофе и сладостей, корицы и ванили, плюшевые подушки на диванах и шоколадная глазурь на витой булочке с маком. Божественное ощущение уюта, когда сидишь в тепле, а за окном хлещет дождь, шлепают по лужам прохожие – а у тебя все хорошо и самую капельку грустно непонятно отчего.

Здесь, увы, совсем не то. За окном – заснеженная тишь, разве что собака какая-нибудь протрусит или бабка. Ни тебе свечей, ни синих окон.

Однако тут негромко ворковала зарубежная попса, народу было немного, а кофе пах по-настоящему, черным солнцем, и вроде бы немного тянуло корицей, хоть и без свежих булочек. Здесь хорошо, Стас хороший… Он не зажимался, не умничал сверх меры, как это любят делать стеснительные мальчики, не вываливал на нее кучу сведений о любимых тачках, мочилках и футболе. Он заговорил о детстве, и они вместе проникновенно повздыхали о тех давнишних посиделках на скамейке. Боль по имени Никита ушла в глубину, перестала на время саднить, затаилась. Стас рассказывал про студенческую жизнь, Нонна слушала, невольно примеряя эту жизнь на себя. Господи, скорей бы уж! Как надоело быть маленькой глупой девочкой-дурочкой. Она, конечно, никакая не дурочка, но почему-то, когда у тебя светлые волосы и тебе шестнадцать, люди предполагают, что ты родная внучка сибирскому валенку. А ей хотелось, чтобы ее воспринимали всерьез, хотелось быть успешной, яркой, звездой, кучу денег, толпу поклонников, квартиру в большом городе, маленькую кокетливую машинку. И вот тогда-то она и встретит свою большую Любовь…

Сердце сжалось, вся горечь этого утра вернулась к ней. А Стас, как назло, нежно провел пальцами по запястью и спросил: «Что с тобой, малыш? Ты грустишь?»

Нонна покачала кофе в чашке, стараясь уловить ускользающий запах… Сколько можно быть несчастной и брошенной? Она создана для счастья. Пусть другие мучаются, если хотят, а она, наперекор всему, будет счастлива. Да, Никита ее бросил. Да, он гад и предатель. Но с чего она взяла, что этот козел – и есть любовь всей ее жизни? Разве она могла бы полюбить козла? Да никогда! Она Никиту выбрала, потому что он – самый лучший. Постойте, что ж получается: либо Никита все-таки не лучший – либо она его не любила?

Нонна рассердилась на саму себя. Ну что она зациклилась? Вон, Стас напротив сидит, волнуется, переживает, за руки трогает.

– Ты такая загадочная, серьезная, – Стас помешивал кофе, а сам все заглядывал ей в лицо. Глаза у него блестели под лампой, отсвечивали рыжими крапинами, и очень шла ему модная «рваная» стрижка, и тени на скулах ложились мужественными треугольниками. А в то же время в пухлых его губах застыло столько щенячьего ожидания, что Нонне захотелось погладить его по голове. Студент, а какой еще мальчик, если приглядеться.

Она ободряюще улыбнулась в ответ, рассудив, что загадочности от этого только прибавится.

– Совсем не похожа на себя ту, дрыгалку со двора. Не ожидал. А духи какие, мм… запах уверенной в себе женщины.

Нонна чуть-чуть растерялась даже. На что он намекает? Она еще не была уверенной в себе женщиной, совсем нет. Но, в конце концов, это – мир взрослых, куда она давно хотела попасть. А то развела чувства с Никитой – детский сад, горшок на цепочке, болото в кисельных берегах. Все это несерьезно. Как она могла думать, что Никитос и есть главная любовь ее жизни? Да она, по большому счету, еще и не начинала жить. Вот Стас – он живет по-настоящему, и она скоро уедет из этого… лягушатника.

Пить кофе, впрочем, надоело. В ней и так булькало три чашки.

– Пошли, погуляем? – предложила Нонна, поднимаясь. – Тут, в городе, все равно больше посидеть негде.

* * *

Динка с Никитой ругались, перебивая друг друга.

Нет, сначала Динка молчала. Она твердо решила молчать. Она на лестнице так и повторяла, в такт шагам: молчи, Динка, молчи. Любовь ведь. Ну, прояви добрую волю. Сделай вид, что ничего не случилось. Будь паинькой.

И первые десять минут, пока они шли по главной улице Ленина, гордилась собой – вот какая великодушная! – а на одиннадцатой минуте не выдержала:

– Твоя мать надо мной издевалась. Она меня терпеть не может!

Никита сделал вид, что внезапно оглох. Динка завелась:

– А ты не прикидывайся веником, че замолк? Я без претензий, ты меня защищал, как умел, грудью падал на амбразуру, все такое, я оценила. Но зачем ты сказал, что я ничего не смотрела? Так-таки вообще ничего?

– Но ты реально ничего не смотрела, – не выдержал Никита, – ты полный кинематографический лох, Динка, это правда.

– Нет, Никитос, может, я и лох, – и хватит ржать! – но что-то я все-таки видела. Не надо из меня делать тумбочку с будильником вместо мозга. В следующий раз скажи, что я и не читала ничего, кроме «Репки» в детстве, и до сих пор над ней рыдаю, потому что репку жалко. И любимая песня у меня, конечно, «Валенки».

– Нет, ну про музыку и книги я же ни слова.

– Спасибо, утешил. А твоя маман теперь считает меня жертвой свидетелей Иеговы. Я просто не люблю телик, но я кучу фильмов смотрела, только на прошлой неделе – и «Кабаре», и ««Пиратов Карибского моря», и «Римские каникулы», между прочим.

– «Каникулы» я тебе сам дал. А «Пираты» – это, конечно, высший пилотаж киноискусства. Классика. Икона стиля.

– Да, мне нравятся «Пираты»! И только попробуй скажи, что это плохой фильм. Ну? Ну?! Рискни здоровьем!

– Мерси, я лучше помолчу. Ты же меня за своего Джека Воробья немедля удушишь. Не, Джонни Депп – хороший актер, к гадалке не ходи, он мне нравится. И Нонна его обожала, хомячка хотела назвать…

– Хватит надо мной издеваться!

Все было не то, не так, все катилось к черту!

А вечер, как назло, выдался тихий, сказочный. В бараках желтели низкие окна, дымили трубы над заснеженными крышами, так что развалюхи издалека походили на пряничные домики с открыток. Серый, словно из дыма сотканный, кошак на заиндевелом крыльце проводил их настороженным взглядом. Витрины перемигивались разноцветными лампочками, оставшимися еще с Нового года. Редкие прохожие шагали неторопливо, а не короткими привычными перебежками, сгибаясь от ледяного ветра. На дорогу ложились фиолетовые ветвистые тени придорожных лип, отчего она смахивала на синюю шкуру тигра в фиолетовую полоску.

Вечер вкрадчиво подкрадывался со всех сторон: то морозным вкусным воздухом, то музыкой из припаркованной машины, то запахом свежего хлеба, долетающим от хлебозавода.

Динка раздраженно прошла мимо трех ледяных дорожек, раскатанных до гладкой целлофановой черноты. Если б все было нормально, летела бы сейчас сломя голову, а Джимка непременно нагонял бы сзади, пытаясь ухватить ее за ботинок и разъезжаясь всеми четырьмя лапами.

– Я к тебе домой больше ни за что не приду, понял? Противно играть в институт благородных девиц. Ах, бедная девочка, какие монстры запрещали вам смотреть телевизор?! Ах, выпейте еще чаю, Диана… На фиг! В пыж, в тундру! Запомни – я невоспитанная. Дикая. Дурная. И другой становиться не собираюсь.

– Я понял, – осторожно кивнул Никита, – дикая и дурная, абсолютно согласен. Не заводись на ровном месте, я же не спорю. Не хочешь к нам заходить – я могу к тебе. А на маму ты зря гонишь, она к тебе очень хорошо относится.

– Хорошо-о? Как… к тупорылой блондинке, вот как! Ах, Дина, вы тоже мечтаете стать актрисой? Лучше уж сразу бы сказала – ах, у вас тоже опилки вместо мозгов?

– Ты не права. И к тебе, и к Нонне мама хорошо относится. Нонна, кстати, далеко не дура, ты это прекрасно знаешь.

Динка фыркнула. Надо же, какие мы справедливые!

– У тебя, в кого ни ткни пальцем, все умные, всех твоя мама любит.

– Нет, не всех. Не всех. У меня нормальная мама. С какой стати ей вмешиваться в мои дела? Она считает, что я сам могу решить, в кого влюбиться. И какую девушку домой привести. Она меня уважает, андестенд? Да, она в душе переживает и дергается – где я, с кем, кто у меня? Но при этом допускает, что думаю я головой, а не тыквой. И что сам могу решить, кто мне подходит, а кто – нет. Просто она привыкла к Нонне, сама растерялась и не знает, как теперь с тобой…

Динка хотела крикнуть что-нибудь обидное – мол, никак со мной, обойдусь без вашей снисходительности, вообще без вас! – но вдруг от одной этой мысли ей стало невыносимо жалко себя. Как будто картошку горячую закинули в сердце – печет, жжет. Ведь у Китана вправду хорошая мама. Ему действительно повезло – с ним считаются. Уважают и позволяют быть собой, то есть слушать что хочешь, одеваться как хочешь, дружить с кем хочешь. А у нее? Ее предки убеждены, что всегда все знают лучше. Похоже, втайне они уверены, что у нее вместо головы как раз тыква. И, скорее, это Китан без нее обойдется, а она без него никак.

– Обними меня, – она совсем не собиралась этого говорить. Само получилось, жалобно.

Никита охотно привлек ее к себе, обнял сразу двумя руками, она зарылась ему в куртку, поводила по ней щекой, затихла. Так бы и стоять вечно, чувствовать его руки, его тепло, запах летнего травяного одеколона.

– Никита, я ведь тебя люблю. Почему все против нас? Девчонки со мной в классе не разговаривают. Ты не думай, мне до них, как марсианам до Ходорковского. Но почему они все такие злые? Им-то я что сделала?! Крыски-мутанты. Небось прямо никто ничего не скажет, жмутся, а за спиной только и слышно – во, во пошла, зырьте…

– Динка, не обращай внимания.

– Я стараюсь, Никита. Еще чего – внимания им, сами отвалятся, бактерии! Но вот Лизке я даже списывать давала, а она меня в упор не видит. А я все равно считаю, что я права, а не они! Мне одна начала выговаривать – как ты могла, западло парня у подруги отбивать… А я думаю, западло себе человека присваивать. Можно подумать, у Нонны на тебя права пожизненные. Это она тебя не замечала, это она с тобой только ради приличий, чтоб вслед стонали от зависти – о-о, идеальная пара чешет! А на тебя ей было плевать, прям как Толику на меня.

– Динка, я тебе уже говорил – Толик не виноват. И Нонна…

– Ах не виноват?! Никогда его не прощу! Никогда! Я его ненавижу! Вот дай мне автомат – в капусту покрошу на месте. Сморчок танцующий.

– Динка, Динка, Динка… Толик все же мой друг.

– Я все жду, когда ж у тебя станет на одного друга меньше.

– Обсуждали уже. Я его не брошу.

– А я, если встречу, кажется – убью сразу… Хорошо, что он от меня прячется. А от девчонок наших праведных меня воротит. Мне с ними подраться проще, чем рядом молчать на одном гектаре. Переведусь в другую школу, надоело. Интриги, сплетни. Чего они ко мне прицепились? Всех ненавижу!

– Динка, Динка, остынь. Тебя послушать, так ты глубоко в тылу врага, последний партизан. Мама моя к тебе придирается, Нонна – дура, в классе одни мутанты, а Толик вообще король сморчков. А в центре – ты, на белом коне, вся в белом и пушистом, с белым автоматом наперевес…

– Да! – Динка возмущенно вцепилась ему в меховые отвороты. – Потому что я все равно права! Я тебя люблю, я к ним не лезу, никого не учу, как жить! А они чего? Закопошились, особенно в школе… Ты Нонну предала, ты парня отбила. Я у них отбила, что ли? Да они мне просто завидуют. Потому что сами боятся. Лишь бы все со стороны было тип-топ, лишь бы с кем встречаться – хоть с бревном, хоть с чебурашкой. Одна видимость и показуха, противно. Ой, я сегодня с Ваней мимо школы прошла, а завтра – с Саней мимо магазина. Ой, я уже за гаражами целовалась, а я и за гаражами, и в гараже, и над гаражом тоже, в свободном полете. Чмоки-чмоки, чпоки-чпоки! Олимпийский забег с поцелуями. А я не хочу наперегонки целоваться, пусть они все там зацелуются до синего скрипа… Я хочу просто с тобой быть. Не отчитываться, не оправдываться. Быть свободной.

– Так будь, Динка.

– Да-а, знаешь, как достает?!

– Дали б тебе автомат…

– Именно!

– Динка, но ведь дай – и готово, полгорода трупов. Я думал, влюбленные девушки добрые, всех прощают. Тем более не на пустом же месте они бухтят. С Нонной ты ведь дружила, верно?

– Нонна – дура! – упрямо повторила Динка, а потом надолго уткнулась в куртку. – Сложно все, Никита… Мы бы с Нонной все равно разошлись. Слишком разные. И не отбивала я тебя, ты же знаешь. Но иногда мне самой так паршиво… А Толик все равно предатель, никогда его не прощу.

Динка посопела, стыдясь свой злости. Откуда в ней столько агрессии? Зачем она срывается на всех? Как бы научиться сдерживаться?

– Ну? Замерзла? Назад пойдем?

– Нет, это я так. А где Джимка?

– В кусты усвистал, поганец, мы же не смотрим. Эй, Джим, ко мне!

Щенок тут же дисциплинированно вернулся (команду «ко мне» Динка вдолбила в его глупую голову одной из первых), потерся в ногах и снова намылился в сторону кустов, где его ждали свои, собачьи радости. Там пахло куда занятней, чем на дороге, там кошки шуршали.

– Пошли, что ли, дойдем до Дома творчества, там спокойней, а тут все-таки дорога, машины, люди.

От перекрестка начинался сквер, где Джимка мог носиться безо всякой опаски. Они забрались в самую глубину, Динка остановилась в фиолетовой глубокой тени возле беседки. Никто не видел их здесь, они спрятались от всего мира.

Она знала, что сейчас будет.

Он ее поцелует.

Когда он поцеловал ее в первый раз, она запредельно боялась сделать что-нибудь не то. Ведь тогда бы он понял… что она еще… того. Верней – не того, ничего не умеет. Это был бы позор навеки. Нет, в Интернете Динка, конечно, начиталась теории, со стороны казалось довольно просто, так что можно было поддакивать девчонкам в классе – как же, плавали, знаем… Но когда он в первый раз к ней наклонился, она чуть не задохнулась от страха и волненья. Как… как это делать, мамочка?

Но Никита только жарко прижал губы к ее губам, а потом долго дышал в волосы, а потом стал водить губами по шее, так что она перестала думать, умеет или нет. Руки сами обняли его за плечи, будто всегда так делали. Ей было горячо, это она помнит. И больше всего при поцелуях, оказывается, мешает нос.

Теперь-то другая напасть: все время тянет с ним целоваться. В школе, в раздевалке, на улице, в подъезде, у него в комнате, в лесу. Они умудрились как-то поцеловаться в магазине, прямо на лестнице, ведущей на довольно людный второй этаж.

И сейчас, вжимаясь в него, растворяясь в нем, она не помнила никаких обид, ничего-ничего, только июньский травяной туман в голове.

Они оторвались друг от друга, тяжело дыша.

Рядом, по улице, ездили машины, люди то и дело заходили в супермаркет, останавливались с пакетами на крыльце, хлопала дверь. А у них в темноте мерцал снег, мерцали глаза, мерцали звезды, которые стали видны, стоило только уйти от фонарей и фар.

– А… где Джим? – Динка ухватилась за вопрос, как за спасательный круг. А иначе – все, потоп, цунами, и все утонет в темном мерцании.

– Джим! – позвал Никита.

Но никто не выскочил с готовностью ему навстречу.

– Джимка! Ну-ка, ко мне!

Щенок не отзывался. Совсем.

Через минуту они уже метались по улице, звали его, хватали за руки прохожих с лихорадочным: «Вы не видели?!», заглядывали во все придорожные кусты.

Джимка пропал.

* * *

Конечно, они целовались. Нонна подставляла губы, прижималась к Стасу, будто на качелях вниз летела – у-ух! А Стас целовался жарко, долго, без дурацкой торопливости.

Уверенно целовался. Они спрятались под треугольной крышей, на деревянном высоком крыльце барака, неподалеку от кафе. Сюда углом выходил сквер, совсем рядом был супермаркет, на крыльце которого постоянно толпился народ. Нонна слышала обрывки разговоров и тихонько смеялась – до того здорово целоваться чуть ли не у всех на виду, и одновременно – в укрытии. Тут была темнота, настоянная, густая, будто старая заварка. Только окно над головой отсвечивало потусторонней синевой – там работал телевизор, а вход в подъезд казался залитой чернилами прямоугольной прорубью.

Нонна каждые пять минут прерывалась, чтобы отдышаться, со смешком уклонялась от Стаса, который неудержимо, как вампир, тянулся к ее губам, зажимала ему рот (чтоб не жадничал) – и поглядывала на улицу, на прохожих. Там наверняка ходили и ее знакомые, и знакомые ее родителей. Они – там, а она – тут. И кажется все, проходя мимо, косятся на подъезд. И прислушиваются к шороху курток, к едва слышному хихиканью, к глубоким вздохам и горячему шепоту. И ничего не могут понять, дурачье!

Она увидела Джимку, когда тот выбежал на дорогу, и поначалу не узнала – ну щенок и щенок. Но тот уселся почесаться под фонарем – и она, всмотревшись, окликнула:

– Джимка?

Он подскочил, завертелся, прислушиваясь.

– Точно, Джим… Джимка, сюда!

Щенок рванул на голос, а уже на тропинке почуял ее запах. Радостно тявкнул и бросился к ней напрямик, проламывая наст. В его мире все было просто: увидел обожаемого двуногого – радуйся! То есть – ломись со всех ног. И постарайся лизнуть в недоступную морду.

– Джимка, Джимка, ну ты чего, совсем озверел, балда!

Нонна тоже обрадовалась щенку, потрепала за уши. Джимка немедля стал хватать ее за рукав, запрыгал вокруг – теплый маленький колобок. Нонна выпрямилась, вглядываясь в улицу. Значит, Никита где-то здесь, рядом. Что делать? Эффектно выйти под ручку со Стасом? Поцеловаться на глазах у предателя?

Джимка продолжал крутиться под ногами, обнюхивая Стаса.

– Что, знакомый щен?

– Да… это наших соседей.

Ей не хотелось объяснять про Никиту.

– А где хозяева? Они его одного гулять отпускают?

Действительно, где?

Джимка бросил Стаса и подскочил обратно к Нонне. Ему нравилось общаться с разными людьми.

– Ну-ка, иди сюда!

Она подхватила щенка на руки. Джимка здорово потяжелел за последнее время. Сидел смирно, улыбаясь всей пастью, временами одобрительно помахивая хвостиком. Ему очень нравилось «на ручках». К сожалению, обожаемый хозяин ему в этом все чаще отказывал. Зато вот Нонна пошла навстречу его тайным желаниям.

– Пошли поищем.

Они вынырнули из-под крыльца на улицу, на свет. Никиты нигде не было.

На крыльце супермаркета кучковались какие-то тетки с гроздьями сумок и пакетов, квадратные мужики в пуховиках, дети, замотанные в шарфы. Никиты не было точно, уж она-то бы мгновенно его узнала.

– А он дорогу домой знает, такой маленький?

Нонна со щенком на руках вдруг круто свернула в проход между бараками, откуда начиналась извилистая тропка, уводящая далеко во дворы.

– Ты чего? А, Нонн?

– Думаю, надо его домой отнести. Он, похоже, с поводка сорвался, видишь, в одном ошейнике. Его искать будут.

– А-а, ну конечно…

– Пошли, срежем тут. Я знаю куда.

Тропа вилась по задворкам старых домов, мимо открытой помойки, мимо нагромождений дровяных сараев, поленниц, дырявых будочек, пустырей, заросших заснеженным бурьяном и молодыми тополями. Тут было темно, страшновато, но сзади шагал Стас, а Джимка с наслаждением вертелся у нее на руках – его редко пускали в такие места, где отовсюду сочились соблазнительные запахи. Например, помойки, это же экстаз, а не запах, мм… Джимка весь вытянулся, наслаждаясь.

Нонна, обычно не выносившая вони, шла и улыбалась во тьму.

* * *

– Что, что? Никита, госсподи?!

Они ввалились взмокшие, встрепанные, накрученные до предела. Динка плакала. Она и на улице плакала, а теперь в тепле, ее затрясло неудержимо и страшно.

Мама Никиты никак не могла взять в толк, что случилось.

– Никита, быстро объясни, в чем дело?

– Джимка пропал.

Динка всхлипнула с невольной злостью. Сейчас, конечно, милая мама выдаст что-нибудь вроде: «Ну, подумаешь, пропал, тоже мне трагедия. Завтра сам прибежит».

Она-то знала, что не прибежит. Чувствовала. Не прибежит он, никогда! Ничего хорошего больше не будет в мире.

– Так. Где пропал?

– У «Магнита».

– Когда?

– Часа, э-э-э… полтора назад.

– Искали?

– Да, мам, мы все там обегали, всех спрашивали. Никто ничего… Как в воду канул.

– А вот это отлично, – сказала мама ужасную вещь. – Значит, под машину не попал, там место людное, уж точно кто-нибудь заметил бы.

– Под ма-ашинуууууу, – взвыла Динка. Под машину, как Арс! Она гнала эту мысль от себя, отпихивала, отодвигала изо всех сил, а все равно перед глазами маячило – маленькое тельце на обочине, черная проталина крови в снегу…

– Тихо! – рявкнула мама.

Динка замолчала. От изумления.

– Держи полотенце, вместо платка, глаза вытри. Так, дети. Я сейчас Андрею позвоню, он на машине. Объедем район, там бараки, дворы, помойки – будем искать, звать. Там собак немеряно, наверняка увязался за какой-нибудь шавкой. Вроде там целую стаю видели дворовых, давно уже бегают. Если не найдем – будем объявления на столбы клеить, дома распечатаем на принтере, а в понедельник я в газету дам информацию. Город маленький, в конце концов кто-нибудь его отыщет.

Динка слушала и ушам не верила. Она думала, эта женщина в очках просто выставит ее из дома. Мол, поздно уже, холодно, спать пора. Вот тетя, к примеру… тетя бы поохала, а потом так бы и сказала: утро вечера мудренее, что ж поделаешь, по домам надо, ребятки.

А эта, как ее? Лариса Олеговна собиралась помогать им всерьез. И, в отличие от Динки, прекрасно знала, что нужно делать.

– Никита, быстро чайник ставь, на вас смотреть страшно, синие все.

– Н-не надо ча-чайник…

Какой может быть чай, если Джимка пропал?

– Хм, Дина. Пока машина, пока я оденусь, пока выйдем – еще минут пятнадцать-двадцать пройдет. Никита, достань, кстати, девушке свой серый свитер, чтоб не тряслась. Сколько мы ездить будем – час, два, три? Вернемся наверняка поздно. Так что пейте чай, грейтесь, пока возможность есть. Реветь все равно без толку – будем искать, ничего страшного еще не случилось, будем надеяться.

Надеяться… Динку передернуло. Нет такого слова – надеяться. После Арса, после Будки… на что?

Никита молча помог ей стащить дубленку и повел в ванную. Прямо в ботинках. На полу оставались быстро тающие ошметки мокрого снега.

Она долго окунала лицо в ледяную воду, Никита ждал за спиной. Потом ожесточенно терла щеки полотенцем, а Никита все ждал. Он забрал у нее полотенце, вывел в кухню, налил чаю. Динка обняла кружку – горячая, какое счастье! – и наконец-то посмотрела на него. Никита размеренно мешал ложечкой сахар. Такое спокойствие полоснуло по сердцу.

– Ты чего? Уже расслабился, да?

– Мама права, – он бросил ложечку, – сейчас Андрей приедет, будем искать. А в панику впадать бесполезно.

– Ты что… думаешь найдем?

– Найдем. – Никита отхлебнул из кружки. Из той самой, которую не так давно подарила ему Динка. Долго искала, специально, чтоб с нарисованным щенком. Больно было смотреть теперь на этого щенка, а Никиту, кажется, ничего не брало – пил себе и пил. Ерошил челку, и только между бровей проступала вертикальная морщинка.

И Динка вдруг… сломалась, что ли? Она ведь знала точно, что мир полон равнодушия. Равнодушия и одиночества. Что никто никому не нужен. Что никакой надежды нет. Она долго училась никому не верить, потому что потом – больно. Лучше уж сразу ждать худшего – все равно всегда сбывается только плохое.

А тут два человека спокойно и твердо верили, что мир – добрый. И собирались действовать, пока она, Динка, устраивала истерику.

Искать. Спасать. Надеяться.

Никита ее больше не утешал, только погладил по плечу и вышел в коридор – свитер искать, что ли? Динка слышала, как у него зазвонил телефон.

Она пила чай.

Пила, обжигая губы, грея руки, боясь спугнуть осторожный свет, который разгорался где-то в заледеневшем сердце. Почему они так уверены, что все будет хорошо? Неужели они что-то знают, чего не знает она? Неужели – ну на одну капельку, на одну секундочку – она тоже может поверить, что все так и будет…

* * *

– Джимка, отстать!

Ну сердилась она, да, сердилась. А что? Имеет право.

Она притащила Стаса к себе домой, вместе со щенком, потому что совершенно не представляла, что делать дальше.

Предки, слава богу, отсутствовали. Не то чтобы она напрягалась, но лишние расспросы сейчас ни к чему.

Стас, оживившийся было, когда она пригласила его к себе, несколько сник. Он не понимал, что происходит, но старался скрыть беспокойство. Вместо уютных посиделок у нее в комнате, на мягком диванчике, которые он уже предвкушал, вместо ее сладких губ, он недоуменно парился над второй кружкой чая, а Нонна нарезала по кухне круги, как пантера, как рысь, как саблезубая тигрица. За Нонной радостно семенил щенок. Ему нравилось кровожадно нападать на ее тапки.

«Никита предатель, предатель, предатель, – твердила про себя Нонна. – Месть должна быть страшной. Ну и?..»

Страшная месть висела сейчас у нее на ноге, норовя отгрызть ее к чертовой бабушке. Страшная месть, которую подсунул неумолимый случай. Минут через десять, умаявшись, Джимка, шумно вылакав из миски молоко, которое она ему налила, завалился наконец под стол. И что теперь? Она представила, как Никита сейчас мечется по темным замороженным улицам, срывает горло от крика, вглядываясь в темноту. Так ему и надо. Пусть побегает. Но что же дальше?

У мести есть свои законы, и они жестоки. Хочешь отомстить – ударь в самое больное место. Нонна до сих пор никому не мстила, но ведь в каждом третьем голливудском боевике у героя похищают жену, расплющивают ее катком, топят невинного кота в аквариуме и гвоздями прибивают к холодильнику любимую канарейку. И всем хорошо. Кроме жены, кота и канарейки, разумеется.

Никитос очень любит Джимку, очень…

Но ведь не станет же она его того… к холодильнику?

Тем более в боевиках, помянув своих домашних любимцев скупой мужской слезой, главный герой берет в зубы бензопилу, в кулаки – по гранатомету, и наносит мстителям ответный дружественный визит.

Нонна побарабанила по столу, слушая, как глухо щелкают ее длинные полированные ногти, потом заглянула под стол, как будто щенок мог сбежать. Тот безмятежно дрых.

Надо что-то делать. Что-то делать. Надо, надо, надо!

Допустим, зачем к холодильнику, зачем впадать в крайности? Надо просто… увезти его куда-нибудь, вот что. Куда-нибудь подальше. Например, на городской пляж. Хотя нет, пляж близко. Лучше в дачный поселок Юрики – до него на такси сто рублей. Делов-то: сто туда, сто обратно, итого двести. Деньги у нее есть, деньги – ерунда. Зато и месть получится, и совесть не будет мучить: все-таки Юрики – большой поселок, не без добрых людей, пригреет Джимку кто-нибудь, подберет. Ну померзнет немножко, ну потоскует. А потом приживется и все забудет.

Зато Никита никогда его не найдет. И никогда не узнает, куда он делся. Жаль только, нельзя будет открыться, что это ее месть.

Хотя… Сказать, что ли? Прямо сейчас?

Нонна треснула рукой по столу, пытаясь удержать разбегавшиеся во все стороны мысли. Ноготь на мизинце не выдержал и откололся. Она расстроилась, как будто отвалилась половина пальца. И в этом тоже виноват Никита, который умудрялся вредить ей даже на расстоянии.

Сказать ему про щенка, так он ведь сразу прицепится – говори, куда дела? И тогда она наплетет ему про лес – мол, увезла до водопада, выпустила там, ищи-свищи. Или не говорить? А вдруг Никита… вдруг он тоже потом того… с бензопилой? Чего от него ждать? На что он способен? Нонна, может впервые в жизни, ощутила, как настоящий большой страх дохнул ей в затылок. Она ведь совсем, получается, не знает своего Никиту!

Но зато какое наслаждение, какой оттяг – почувствовать вживую его испуг, боль, растерянность. Не-ет, соблазн слишком велик.

И Стас у нее, такая удача. Ведь потом все можно свалить на Стаса. А он в Петрозаводск умотает – и дело в шляпе, ищи его там. И все счастливы.

Кроме Никиты, разумеется.

Действовать надо прямо сейчас, решила Нонна. А когда она что-то решала – она действовала.

* * *

– Да. Слушаю.

– Приве-ет, Никиточка, это я. Как дела? – коварно пропела она в трубку. – Не устал еще от своей дикой барышни? Она же идиотка, верно?

– Привет, это ты? – Голос его чуть запнулся поначалу, но выровнялся. – Что тебе нужно?

– Какой неласковый, а! Сдается мне, ты совсем не обрадовался. А раньше ты мне всегда радовался, Никитос. Раньше, помнится, ты со мной любил разговаривать.

– Нонна, извини, мне сейчас не до тебя. У меня…

– Щенок пропал?

Никита молчал долго. А Нонна наслаждалась. Сердце у нее билось все быстрее, прыгало вверх-вниз, как сумасшедший шарик на резинке. Как шарик, залитый свинцом, – тяжелое сердце, темное, недоброе.

А ведь ей нравились «Ангелы Чарли», эти киношные красавицы: соблазнительные, смелые, неотразимые – и добрые. Она в глубине души хотела стать такой же. Чтобы все ею восхищались, все-все, чтобы завидовали Никите – во, мол, какая девочка рядом, суперкласс, мегакруть, отвал башки! А вместо этого она должна быть злой! Все из-за него, из-за предателя, который помалкивал сейчас в тряпочку. Помолчи, помолчи, миленький, а я послушаю.

– Он у тебя?

– Не-а! – Нонна расхохоталась. – Нашел дурочку с переулочка.

– А где? Нонна! Это не игрушки! Где щенок?!

– Я его… И не ори на меня, понял? Тоже мне, разорался. Будешь орать – трубку брошу, и фиг ты меня найдешь. И не вздумай ко мне домой припереться, понял? Я у своего нового парня, усек? Сейчас он тебе скажет пару ласковых.

Нонна сунула трубку Стасу.

Подтолкнула: давай, действуй, как договорились.

Стас, который из ее просьб понял только, что на нее наезжает какая-то малолетняя шпана, твердо взял телефон. Он был готов помочь красивой девчонке, да что там, ему очень льстило, что она обратилась именно к нему. Сейчас он как рявкнет, мало не покажется.

* * *

Джимка удивленно обнюхал дорогу, завертел головой. Грохочущая будка, жаркая и пустая внутри, невыносимо воняющая бензином и кокосовой отдушкой, не могла исчезнуть навсегда. Ведь там осталась обожаемая двуногая, откликавшаяся на кличку Нонна. Это игра, конечно же, новая игра! Только как в нее играть?

Он сел на обочину, тут же вскочил, увидев приближающиеся фары. Завилял хвостом, но ревущая коробка промчалась мимо, обдав его снежной крошкой. Джимка заскулил. Он понимал, что произошло что-то странное, но не понимал что. Может, ему просто надо ждать? Он поплотнее уселся на кучу обледенелого песка, но вскоре ему стало холодно. Он задрожал, однако продолжал сидеть. Время от времени на дороге появлялись ревущие коробки. И всякий раз, завидев очередную, он привставал, ожидая, что сейчас она остановится, выскочит Нонна и заберет его наконец в тепло, прижмет к себе, и он оближет ей всю щеку…

Тьфу! Проклятый мир!

Нонна открыла глаза.

Она покачивалась в такси.

Все-таки у нее слишком живое воображение. Почему, почему в голову лезет только эта картинка, со скулящим Джимкой на обочине? Почему она не представит что-нибудь хорошее? Как его находят дети, например. А как радостно несут домой. И там у него начинается новая прекрасная жизнь.

Почему уже десять минут она видит только ледяную обочину, ледяную обочину, ледяную обочину…

– Стойте!

Таксист испуганно притормозил, Стас дернулся вперед, Джимка подпрыгнул.

– Ой, извините, я только что вспомнила, что забыла одну вещь, но жутко важную, прям кранты! Надо вернуться, обязательно, давайте скорее обратно в город.

– Ты чего? – подтолкнул ее в бок Стас, когда машина развернулась.

– А, ерунда, не обращай внимания. Мне эсэмэска пришла, срочно обратно надо.

Никакая эсэмэска ей не приходила, но сбитый с толку Стас, кажется, не заметил неувязки. Да ей и было все равно. Пусть думает, что хочет. А она все равно сделает так, как решила.

Ведь главное – делать то, что хочешь, иначе зачем вообще жить, правда?

* * *

Динка смотрела на Никиту и не понимала.

– Что?! Она его – что?!

– Она… отвезла его в лес, только не говорит куда. Попросила какого-то парня.

Никита был потрясен. Динка никогда не видела его таким. Наверно, в его жизни редко происходили вещи, которые он не мог объяснить. Воздух застыл хрустальной блестящей глыбой, заледенел, и они вмерзли в эту глыбу напротив друг друга. Поступок Нонны противоречил… всему. Нельзя так поступать в мире, где они целовались, смеялись и дышали под одним небом. Он забыл сейчас про Динку и пытался понять – как? Как она могла это сделать? Человек никогда бы так не поступил. Неужели Нонна – не человек?!

– Ах она жаба… – Динка выругалась, как сапожник, и воздух перед Никитой раскололся хрустальными острыми иглами. Стало легче, он задышал – и тут же на него обрушился черный, ночной заснеженный лес, в котором сейчас блуждал Джимка. Надо действовать, а не загружать мозг философскими вопросами.

Никита набрал Нонну, вжал трубку в ухо так, что стало больно. Он не знал, что ей скажет. Лишь бы услышать ее голос в ответ. А там он уболтает, вымолит, выжмет из нее, куда она дела щенка.

– Черт! Не отвечает…

– Я ее убью!!!

– Динка, стой!

Динка рванула в коридор – одеться, выбежать на улицу, найти Нонну и задушить. Наверно, это передалось Никите, потому что он поймал ее в прыжке и толкнул обратно на стул.

– Пусти меня! – заорала Динка, которая ненавидела сейчас всех – и его тоже.

– Куда ты?

– Не твое дело!

Он больше не удерживал. В прихожей Динка сдернула дубленку, завязала шнурки на ботинках, путаясь в петлях, зло раздергивая узлы. Никитова мама нарисовалась в коридоре:

– Что, Андрей уже приехал?

И тут страшно и громко заголосил звонок.

Динка вздрогнула, Никита рывком распахнул дверь.

На пороге стояла Нонна, а на руках у нее радостно извивался Джимка.

* * *

Они вышли в темный коридор барака вдвоем. Никита сунул щенка закаменевшей Динке, набросил куртку на одно плечо и прикрыл за собой дверь.

Нонна спустилась на пролет, остановилась у подоконника. Никита засмотрелся на знакомый силуэт в расклешенной дубленке, кашлянул.

– Нонна…

Ничего не получалось. Не клеилось. Из-за двери доносилось возбужденное тявканье, ветер лупил в дребезжащее стекло, деревянный барак покряхтывал и поскрипывал, пахло растаявшим снегом, и все время пересыхало в горле. Они столько раз целовались на этом самом месте, возле окна.

– Нонна…

– Ты трус! И подонок, – резанула она, хлопнув по подоконнику варежкой. – Я тебя ненавижу!

– Я сам себя, может, ненавижу… – трудно сглотнул Никита. – Только не из-за этого. А… помнишь, в самом начале?

– И что в начале?

– Мы же тогда… я тогда… я ведь не любил тебя, Нонна. Ты красавица, да! А я – урод. Моральный. Но я ведь пытался тебе сказать… Несколько раз. А ты и слушать не стала.

– Что… что ты несешь, Никитос?

– Я тебе говорил! Что мы не совсем подходим друг другу. Что я еще ничего не понял, не разобрался. Что я, конечно, счастлив… но не знаю, чем это кончится, наши встречи… Ведь это было, правда?

– Ты больной? – Нонна развернулась к нему.

– Да, может, и больной. На всю голову. Я хотел с тобой быть – и не хотел. Кто ж знал, что все так далеко зайдет? Я просто плыл по течению. Млел, когда мне говорили – о, Никитос, у тебя же Нонна – первая красавица в школе. Круто. Круто, понимаешь? Я был круче всех…

– А я правда… первая красавица?

– Нонна, ты просто… просто нет слов! Ослепительная.

– Тогда почему, Ник?

– Потому что я тебя не люблю. Я раньше не знал, сравнить было не с чем. А вот Динка появилась – и кое-что понял.

– Значит, все-таки из-за этой мымры?

– Нет, Нонна, – мягко перебил Никита. – Это ни при чем. Из-за любви. Я виноват, что сразу тебе не сказал, трус я, ты права. Прости. Можешь позвать своего парня – пусть вломит мне как следует. Ей-богу, легче станет. Пусть отпинает – ты ж хотела, чтоб побольней?

– Придурок! – закричала Нонна, хлеща его варежками по лицу. – Это я, я тебя бросила! Я тебя никогда не любила, я! Понял?! Я тебя убью… гад, гад, гад!

Она закрыла лицо руками и побежала по лестнице вниз.

Чавкнула входная дверь.

Никита вытер вспотевший лоб. Вытер струйку крови в уголке рта.

– Надо бы еще с ноги в живот, Нонна… Я заслужил.

* * *

К концу февраля город совсем завалило снегом. Динка пакетами покупала сладкие марокканские мандарины, но все равно нестерпимо хотелось тепла, солнышка, хорошей погоды.

Она бессовестно прогуливала школу вторую неделю. Никуда она не перевелась, да и девчонки перестали показательно ее игнорировать. Но все равно, на учебу не тянуло. Она показательно кашляла перед тетей, по вечерам нагревала градусник на батарее, а сама бегала каждый день к Никите. Не было времени ни на дневник, ни на Интернет, остались только письма Егору, одно из которых она как раз дописывала:

«Тут сугробы по шею, я таких и не видела никогда. Тебе бы точно не понравилось, я знаю, ты город любишь, а здесь кругом леса, и волки прямо на берег выходят, представляешь?

Так что новостей у меня особо никаких нет, кроме одной, главной – я была невообразимая дура, Егор, фантастическая дура. Теперь, оглядываясь назад, только головой качаю. Помнишь, как я тебе писала про Нонну, убить была ее готова порой, честное слово. Толика дико ненавидела.

А она… видишь, как получилось. Она про Джимку Никите специально наврала, чтобы помучить. А сама тут же притащила его обратно. Она ведь, если разобраться, нормальная девчонка, добрая. За Джимку я ей простила все. Даже письмо. Это она его Толику сдала, больше некому. Наверное, когда свою валентинку Никите передавала, там такая кутерьма творилась на балу. А может, и случайно нашла. Ладно, это неважно. Я тоже хороша, если подумать.

Но я буду исправляться. Я такая счастливая, что всех люблю, целый мир. И тебя тоже люблю, хоть ты мне и не пишешь. Слышишь, Егор? Я тебя тоже люблю! Раньше бы померла от стыда, если б такое написала. А теперь ничего, не страшно. Ладно, обнимаю, чудовище монгольское! Ты должен мне тридцать три письма. Или давай перейдем на скайп, жертва технического прогресса, я вчера поставила. Писем-то от тебя все равно не дождешься».

За окном снова крутила пурга, и не было этому ни конца ни края.

Глава 8

Мартовское солнце

– Смотри, уже проталины у берега. Джимка, куда полез?

– Да пусть лезет, ему же интересно, там воды с палец. Первая весна у парня.

– А я в детстве, когда был маленьким, думал, что снег прилетает прямо со звезд.

– А я снежок однажды спрятала в морозильнике.

– И что?

– Год там пролежал, а потом, перед отъездом, я его с балкона кинула.

– А что ты будешь делать летом, Динка?

Динка отстранилась, замолчала. Она умела внезапно, среди веселья, становиться серьезной.

– Не знаю, Никита. Я пока тут останусь. Потом папе дадут новое направление, он мне уже писал. Опять куда-нибудь переведут… Конечно, я хочу здесь, с тобой школу закончить. И мне родители разрешат, наверно. Но потом ведь ты поедешь в Москву, верно?

– Да.

Под ногами захрустел тонкий ледок, они вышли к обледенелым камням на краю городского пляжа. Белое озеро мягко светилось впереди, сливаясь с пасмурным небом.

– А я раньше хотела в университет, а теперь решила стать кинологом. В питомнике работать, собак дрессировать.

– У нас такого нет.

– Да… точно. Может быть, мы разъедемся…

– А хочешь, я упаду на колени и поклянусь…

– С ума сошел, перестань! Знаешь, Никита, я поняла: любовь – это свобода. Любовь ничего не требует, наоборот. Ее так много, через край хлещет. Я тебя люблю без всяких клятв, просто потому, что хочу любить. Это счастье, что мы сейчас вместе! И даже если разъедемся, я все равно буду счастлива, что ты у меня был!

– А я не согласен на разъезд. С кем я тогда буду целоваться? – Никита притянул ее к себе.

– А вон, с Джимкой! – Она вывернулась и, хохоча, помчалась по тропе к лесу.

* * *

Динка шла по городу. В ушах, плотно прикрытых тяжелыми наушниками, грохотала музыка. Как море – накатывая и отступая в такт шагам. А навстречу ей сорвались с цепей злые февральские ветра – так выло, мело и залепляло лицо взбесившимся снегом. Порой метель наждаком шваркала по лицу, и невозможно было открыть рот, чтобы вздохнуть. Тогда она пряталась за угол и пережидала несколько блаженных минут в затишье, глядя, как между домами крутятся косматые снеговороты, как гудят деревья, как на глазах заметает ее следы. Ей было жарко.

– Я ничего не боюсь, – твердила она себе. – Я ничего не боюсь, я очень храбрая, прям как Джек Воробей.

А февраль, казалось, хотел напоследок вытрясти из города всю душу.

– Надо беречь тех… кого мы приручили, – шептала Динка, не разжимая губ, и порой смеялась беззвучным горячим смехом.

Правда, ей было смешно.

И страшно.

В подъезде она потопала ногами, отчего на полу немедленно образовался небольшой сугроб. Впрочем, снегу еще оставалось навалом – он облепил капюшон, шарф, рюкзачок, намертво заледенел на ботинках и набился в меховой воротник. Динка постучала по ботинкам замороженными варежками, махнула рукой и поднялась на второй этаж.

Замерла перед звонком на секунду.

Выключила плеер.

Тишина, настоянная на вое ветра, показалась ей громче музыки.

Она позвонила и постаралась принять самый независимый вид.

Толик открыл ей босиком. Открыл, да так и остался стоять на пороге, в растянутом домашнем свитере, в синих, потертых на коленях джинсах. Знаменитая челка лохмато падала на один глаз.

– Привет!

– Э… да, привет, конечно.

– Чего не пускаешь?

– О, извини. То есть – заходи. Я думал, это перепись пришла, населения.

Толик подвинулся, она шагнула в сумрачную маленькую прихожую, покосилась на лосиные рога, которые раскинулись над дверью. Толик одной рукой пригладил волосы, другой торопливо подтянул штаны. Вид у него был такой, словно к нему явилось привидение и сейчас пригласит его на экскурсию в подземный мир. В персональном черном гробу, разумеется.

– Где письмо?

Толик помрачнел, дернул плечом.

– Я его… погоди.

Он исчез в комнате, пошуршал там (под кроватью прятал, что ли?) и вынес знакомый толстый конверт. В тепле снег начал таять, и Динка услышала, как капля, сорвавшись с воротника, шлепнулась на линолеум.

– Читал?

– Ну, читал.

Толик мрачно поджимал под себя то одну босую ногу, то другую. Сквозняк свистел по полу.

– И как? Понравилось? Хорошо пишу?

Он помалкивал.

Динка открыла конверт, всмотрелась в исписанные от руки листочки. Вспомнила, как у нее тогда устала ладонь, с непривычки: все-таки ручкой писать – это не на компьютере щелкать. Улыбнулась и прочла вслух:

«…Иногда я всматриваюсь в твои глаза, пытаясь понять – кто ты? Кого впускаю я в свою жизнь? У тебя красивые глаза. Они меняют цвет, не знаю уж, отчего – то ли от погоды, то ли от настроения. Красивые глаза, красивые губы – знаешь, мне почему-то кажется, что они пахнут смородиной. А ресницы тебе точно загибал ангел, дул и загибал, такие густые…»

Толик вздохнул.

«…Я наконец-то поняла, что такое свобода. Свобода – когда ничего не боишься. Я знаю, что ты не мой парень, знаю, что ты любишь другую – но пишу это и не боюсь. В детстве мне всегда хотелось лизнуть железо в мороз, пусть потом придется сплевывать кровью, и сейчас я чувствую то же самое…»

«…я часто вижу свою смерть – она, как большая волчица, идет мне навстречу. Волки не сторонятся друг друга. Но рядом с тобой я перестаю чувствовать себя зверем, которого загнали в темный лес. Просто девчонкой – и я очень люблю тебя, мне все время хочется говорить о тебе и смеяться…»

Динка опустила листочки. Толик смотрел вверх, будто на потолке у него был прикручен как минимум телевизор. Эти слова он почему-то запомнил с первого раза. И теперь они вспыхивали у него перед глазами, прожигали насквозь. Разве не танцевали они на пустой, темной площади, чувствуя, как в ушах пульсирует танго, чувствуя, что весь мир закручивается вокруг них? Так почему же? Почему не он? Почему опять Никита, спокойный как танк, как мамонт, как бронтозавр… этот увалень, пельмень, чебурек хренов, почему опять он?! Почему все девчонки любят его, Толика, стоит ему только пальцами щелкнуть… все, кроме тех, которые нужны ему по-настоящему?

Сволочной мир! Толик сжал зубы, потому что… потому что ему тоже хотелось разреветься! В носу нестерпимо покалывало. Он ненавидел слезы. Последний раз он плакал лет в семь, в первом классе, забившись в угол за плотную штору, да и то – не плакал, а отчаянно боролся со слезами. Он тогда старался загнать их внутрь. Закусив губу, закидывал голову вверх, чтобы они втекли обратно, под веки. Ничего не помогало. Дыхание рвалось, он вытирал проклятую соленую воду рукавами, промокшими по краям. Но она все текла, текла по щекам, щеки щипало, нос распух, скулы свело от судорожного желания удержать боль в себе, не дать ей прорваться наружу… Иначе все снова сбегутся – и будут показывать пальцами, смеяться в лицо, улюлюкать вслед. Поэтому он сжимал край подоконника, а слезы беззвучно капали, капали и исчезали в растрепанной зелени какого-то несчастного цветка.

И теперь рядом с этой девчонкой он ощущал все ту же предательскую водичку, подбиравшуюся изнутри. Нет, ни за что! Это все Динка… она как-то действует на него, а сама, наверно, уже кривит презрительно уголки рта. Толик повторил про себя свое тайное правило: «Они никогда не увидят моих слез… они никогда не увидят моих слез… они никогда не увидят моих слез… я всегда буду побеждать, всегда, всегда!» – и наконец поглядел на проклятую девчонку. Чего она ждет? Чего бы ни ждала, не дождется. Пусть издевается. Посмотрим еще, кто кого.

– Ты дурак, Толик. – Динка смотрела на него спокойно и серьезно. – Ты ведь красивый парень. Я почти влюбилась в тебя. Но все это было нечестно. Понимаешь? Я так радовалась, что у меня наконец-то есть парень, да еще такой крутой. Что у меня хоть кто-то есть. Что я – не хуже других… а тебя самого в этом раскладе не было. Только я одна. Слишком много большой буквы Я. А ведь это неправильно. Тебя надо любить по-настоящему. Думаешь, я не помню, как мы танцевали? Я все ночь потом не могла уснуть, думала о нас, о Нонне, о Никите. Получалось, что я тобой пользуюсь, как… как вещью! Для собственной крутости. Какая разница – мобильник крутой или парень? И я все это поняла потому, что тогда, на площади, все получилось по-настоящему. Я тебе хотела все рассказать после бала. А ты… Нет, подожди, не перебивай! Я понимаю, понимаю. Ты обиделся, тебе хотелось мне отомстить… только зачем так-то? Из-за девчонок, что ли, потому что они смотрели? Ладно, неважно, проехали.

Толик снова уставился в потолок. Динка поневоле покосилась туда же. Что у него там, соседи просвечивают? Хотя какая разница. Ей с каждым словом становилась все легче и легче. Неважно было, как Толик на нее посмотрит, что подумает, что потом скажет в школе. Даже если все журналисты мира сейчас примчатся сюда с камерами и микрофонами – все равно. Все было правильно, абсолютно правильно. Вся злость на Толика, когда-то огромная, давно испарилась, развеялась снежным ветром. Сейчас она чувствовала странную близость с ним, словно они вместе лежали в больнице, а теперь она выздоровела, а он остался. Ей было грустно и жалко его, как когда-то – Егора. Только Егору она могла помочь, а Толику – нет. Точно так же она жалела бы сильного молодого пса с перебитой лапой.

– Я ведь была такой дурой, вспоминать страшно. Я гордилась, что ты меня выбрал, я тобой хвасталась. Я своим девчонкам в Батор фотку выслала, где мы в обнимку, Никита нас щелкнул у ДК. Вот, мол – завидуйте, какой у меня бойфренд. Супер-супер. Но я тебя… не любила. Я любила Никиту. Прости, что я тебе сразу не сказала, после того танго. Прости. Я тебя ненавидела, ужасно ненавидела потом, но потом Никита сказал… одну вещь. А Нонна сделала, неважно что. И вся ненависть кончилась, будто растаяла. Короче, будь счастлив, Толик. Звони, если хочешь, я не буду бросать трубку.

Динка повернулась и вышла.

Толик остался в коридоре, только смотрел теперь не в потолок, а в пол. На черном резиновом коврике, на пестром линолеуме осталась лужа снеговой воды. Как будто тут вправду кто-то таял часа два.

Толик завернул на кухню и встал у окна. Метель вроде затихала, но все равно ничего было не разобрать, только смутные темные фигуры на дороге да облепленные снегом машины. Окна у него выходили на другую сторону, во двор, и Динку он бы все равно не увидел. Да ему и не хотелось. Ему все сильнее хотелось плакать, вот зараза… Он пошел к себе, захлопнул дверь в комнату. В квартире никого не было, а ему все равно хотелось закрыть дверь на замок, на защелку, на крючок, на что угодно, лишь бы отгородиться от всего мира. Хотя никто не торопился ломиться в его незапертую дверь.

– Надо же, супер-супер, – сказал он сам себе, поймав полупрозрачное отражение в оконном стекле.

Это была правда, правда, правда. Он сам слышал, как мать жаловалась тетке Лене: «На нашего мальчика напали девочки… сейчас девки такие наглые, окрутят в момент… и танцы эти еще, боюсь, ночами не сплю, разве тут уследишь?»

Вот уж точно, не уследишь. Он сам кого хочешь окрутит в момент, чего там скромничать. Окрутит и на веревочке за собой поведет, на поводке. Вернее, и поводка не надо – сами побегут, он же звезда.

Наплевать. Наташке, что ли, позвонить? Вечером танцы. А если куртку накинуть, то еще можно догнать…

Толик шагнул в угол, за штору и заплакал, тихо, беззвучно, не пытаясь сдерживаться. Наплевать. Даже если кто-то зайдет и увидит – наплевать.

* * *

Метель утихла внезапно. Только что крутила между бараков ледяными хвостами, подбрасывала и перемешивала обезумевший воздух, а тут – фьють! – и все стихло.

Хорошо бы сейчас было с Рэнькой мчаться по свежему снегу, сбивая ногами верхушки сугробов, хохоча, обгоняя друг друга, дразнясь концом поводка. Интересно, а как бы Рэнька восприняла Никиту? Обрадовалась бы? Приняла в стаю? Или… или стала бы ревновать? Ведь она-то сама почти забыла про Рэньку, пока разбиралась с собой. А теперь в ней столько любви – на всех хватит! Надо папе написать, пусть купит волчице два брикета пломбира, путь у нее тоже будет праздник. А еще, а еще… Динка притормозила. А еще надо написать, что папу она тоже любит. И маму. Пусть знают.

Снежная пыль еще висела в небе, клочковатые темные тучи цеплялись за антенны на крышах, но сквозь них, словно призрак, просвечивало бледное желтоватое солнце. Динка наподдала ногой ледышку и сама покатилась вслед за ней по раскатанной черной дорожке. Конечно, она свернула не просто так, а чтобы пройти под окнами у Никиты. Она всегда так делала. Увидев знакомые занавески, она остановилась, нащупывая в кармане мобильник. Можно было позвонить, конечно… а можно и по-другому. Она мигом отковыряла от сугроба хороший смерзшийся комок – и запулила его в форточку. Через миг занавеска шевельнулась, и Динка бандитски, с переливами, засвистела. Она всегда так подзывала своих собак.

Форточка открылась, и оттуда, стряхивая наметенный снег, высунулась голова мамы Никиты:

– Он сейчас выйдет.

– Ой! Здрасьте, э-э-э, Лариса…

– Олеговна, – подсказала мама.

– Ага… а Никита дома?

– Уже нет. Вон, Джимка в коридоре вопит. Значит, уже выходят.

– А-а-а… до свидания, – Динка от неловкости, кажется, присела в кривом реверансе и через миг уже мчалась на ту сторону дома, к подъезду.

– Эх, повезло, она, кажется, совсем дикая, – задумчиво протянула вслед Лариса Олеговна. А потом вдруг, быстро глянув по сторонам – не видит ли кто? – обломала с окна великолепную прозрачную сосульку и сунула в рот. Разгрызла с хрустом.

У сосульки был совершенно отчетливый острый вкус мартовского солнца.

Примечания

1

Цитата по песни группы «Наутилус-Помпилиус» «Я хочу быть с тобой», слова Ильи Кормильцева.

2

Стихи Александра Кабанова.

3

Стихи Александра Кабанова.

4

Стихи Марины Цветаевой.

Content

Анна Воронова
Лунное танго

Глава 1 Большая Херь и Бэтмен

Глава 2 Любовь – это слово похоже на ложь

Глава 3 Будка и Никита

Глава 4 Танец, который ломает кости

Глава 5 Розы святого Валентина

Глава 6 Снежные бабочки

Глава 7 Страшная месть

Глава 8 Мартовское солнце

Примечания