Анна Платонова

Нереальность

Песочный человек

Дверь минивэна захлопнулась. Картер, не отнимая телефона от уха, обернулся и бросил назад:

– Кэсс, милая, будь аккуратнее.

– Да, папочка. Извини! – ответила девочка.

Она сложила куртку и рюкзак на соседнее сиденье и пристегнула ремень своего детского кресла.

– Пристёгнута!

Картер кивнул. Он всё ещё слушал собеседника, когда они выехали с парковки перед начальной школой «Светлые горизонты» и свернули в сторону залива. Картер с затаённым раздражением посмотрел наверх, в направлении шумящей над ними автострады. Дорога от начальной школы дочери пролегала далеко от скоростных шоссе, и теперь придётся плестись до самой Третьей улицы, чтобы добраться в северные доки, где его ждали весь последний час.

– Да, мистер Стоун, – ответил Картер умолкшему наконец собеседнику. – Мы успеем закончить работы по графику. Я знаю про инспектора и уже общался с ним. Вряд ли бюрократические проволочки смогут задержать нас надолго. – Он выслушал несколько фраз мистера Стоуна, закатил глаза, радуясь, что они общаются не по видеосвязи: заказчик был не то параноиком, не то перестраховщиком. – Я почти на объекте. Как только будут новости, я вам обязательно перезвоню.

Картер отключил звонок и убрал телефон во внутренний карман. Он думал только об одном: скорее бы закончить стройку и освободиться от заказчика. Мистер Стоун вечно лез не в своё дело, менял варианты планировки будущего офиса своей фирмы несколько раз в процессе строительства и по каждому малейшему возникшему сомнению звонил Картеру. Эти телефонные разговоры выматывали, а суета заказчика раздражала.

После узкой Третьей набережная Эмбаркадеро казалась практически взлётной полосой для толстопузых самолётов. Картер прибавил скорость и вздохнул свободнее. Через пару минут он свернул на Ховард и сразу же оказался у высокого серого забора с предупреждающими табличками «Вход воспрещён. Частная собственность».

Картер припарковал минивэн около громоздкого красного джипа, из открытого кузова которого торчали брусья и куски профиля, вышел, обошёл машину и открыл багажник, взял с пола белую строительную каску, надел, в коробке среди инженерных схем и геодезических планов нашёл нужный и сунул подмышку.

Картер уже поднял руку, чтобы захлопнуть багажник, как вдруг заметил светлую макушку дочери.

– Кэсс, – позвал он.

– Да, папочка.

– Мне нужно сходить поработать. Жди меня в машине, хорошо?

– Да, папочка.

– Вот и молодец, – пробормотал Картер, захлопывая багажник.

Он подошёл к джипу – это была машина прораба – и заглянул в кузов. Под белой парусиной лежало что-то объёмное.

– Чёрт побери, Дэвид! – ругнулся Картер, когда приподнял ткань и увидел, что именно там находится.

* * *

Кассандра смотрела папе вслед, пока он не скрылся за двойными дверями строящегося здания, окутанного лесами, а затем посмотрела наверх. Леса оплетали здание, заканчиваясь на высоте пятого этажа. Ветер пробовал легковесную конструкцию на устойчивость, заставляя её покачиваться, словно лодку на волнах. Редкие куски упаковочного целлофана, проглядывающие из-за лесов, развевались, напоминая Кассандре о праздновании Четвёртого июля, когда улицы были украшены флагами и их полотнища хлопали на ветру, добавляя в праздничную какофонию дополнительную ноту.

Особенно сильный порыв ветра поднял и бросил в окно машины несколько мелких камушков. Кассандра отстранилась от стекла. Зашумели леса, прогибаясь под напором ветра.

Кассандра подумала о том, что, наверное, надо быть очень бесстрашным, чтобы ходить там, на самом верху, а ещё немного о том, что сверху, должно быть, видно даже западный берег Окленда. Бросив ещё один взгляд на самую высокую площадку лесов, Кассандра дотянулась до переднего сиденья и достала из кармана планшет и наушники.

Из рюкзака рядом с ней раздался скрип и тихий шорох, похожий на скрежет когтей о дерево.

– Не сейчас, Санда! – бросила девочка, не повернув головы. – Папа занят. Ему некогда.

Она была готова надеть наушники, но на мгновение задержалась и прислушалась. Санда в рюкзаке затих – значит, был с ней согласен.

Кассандра надела наушники и включила мультфильмы. Пока играла весёлая заставка, девочка ещё раз посмотрела в окно. Обычно папа задерживался на работе надолго, она успеет посмотреть несколько серий целиком. Кассандра бросила взгляд на рюкзак, и губы её сжались в тонкую розовую линию – совсем как у папы, когда он был чем-то недоволен.

Кассандра вздохнула и решила, что времени до сна ещё полным-полно, папа успеет увидеть её сегодняшнюю работу.

* * *

За неполных два часа Картер успел разобраться с претензиями пожарного инспектора, внести изменения в план работ, отдать новые распоряжения работникам и поругаться с прорабом – старик Дэвид Джонсон взялся за халтурку неподалёку от их основного объекта.

Картер вернулся к машине раздражённый самой перспективой того, что его сотрудник будет пропадать в течение дня неизвестно где. Переубедить Джонсона не удалось. В итоге Картер пригрозил ему увольнением, в которое и сам не верил: старик был лучшим прорабом, с которым ему доводилось работать и, кажется, он сам об этом знал. В любом случае, угроза увольнения его не напугала.

Картер бросил каску в багажник, заглянул в салон и не увидел дочери на месте.

– Кэсс, – позвал он.

Ветер прошелестел по гравию, поднимая в воздух пыль и мелкую крошку. Заскрипели леса. Раздался чей-то крик. Картер обернулся. На стройке переругивались двое рабочих.

Площадка перед зданием была пуста. Леса, кажется, тоже.

– Кэсс! – громче позвал Картер.

Из-за джипа Дэвида Джонсона выскочила растрёпанная Кассандра.

– Иду, папочка! – Она подняла на него ярко-голубые глаза, светящиеся от радости, и обстоятельно сообщила: – Там у оврага щенки, пап! Маленькие. Три штуки.

– В машину, живо.

Картер открыл заднюю дверцу и подождал, пока дочь заберётся внутрь. Ему совсем не хотелось выслушивать ни о каких щенках, ни о овраге, ни даже о том, почему Кассандра нарушила наказ и вылезла из машины. Хотелось домой. Предстояло много работы.

Он сел за руль, занятый мыслями о том, что предстояло сделать именно сегодня: изменить схему проводки, проверить смету – скорее всего и её изменить, – созвониться с заказчиком.

– Чёрт!

Картер вспомнил про обещание позвонить Стоуну, как только он разберётся с требованиями пожарного инспектора. Он мысленно прикинул, что сначала ему придётся позвонить и сообщить про изменения, затем позвонить повторно и сообщить про изменения сметы и, возможно, о сдвинувшихся сроках. Нет, определённо, два раза за вечер выслушивать гундёж Стоуна он не был готов. Решено: позвонит ему после того, как изменит смету.

Картер вдруг подумал о том, как семь лет назад он был никому не известным инженером. Тогда у него не было крупных заказчиков и полезных связей в муниципалитете. Лишь съёмная квартира на окраине города, далеко идущие планы и молодая беременная жена, Сара, только что ставшая выпускницей факультета журналистики, смелая и амбициозная.

А теперь все его мечты воплотились. У него был шикарный дом, карьера, своя строительная фирма и успешная жена-репортёр.

* * *

К дому Картер приехал первым, машины жены ещё не было. Кажется, у неё сегодня на работе аврал. Она говорила с утра, что задержится.

Открывая дверь, Картер услышал за спиной хлопок двери минивэна. Он обернулся. Из-за машины вышла Кассандра. Картер замешкался и замер у двери, ожидая дочь.

Кассандра несла свои вещи в одной руке: и рюкзак, и курточку. Это было неудобно. В какой-то момент куртка выскользнула и упала на дорожку. Дочь остановилась, чтобы поднять её.

Картер нахмурился. Было ведь тепло, зачем девочке куртка? Он взглянул на тёмно-серое небо, затем опустил взгляд на газон. Зелень травы была припорошена опавшими жёлтыми и оранжевыми листьями. «Уже осень», – с удивлением подумал он. Вид неухоженного газона навёл его на ещё одну мысль. Он выудил из кармана сотовый и открыл список дел.

– Закроешь дверь за собой, – бросил Картер дочери и вошёл в дом.

Он создал заметку вызвать газонокосильщика, чтобы привести двор в порядок. "А ещё лучше, нанять его на всю осень, чтобы собирал и выбрасывал опавшие листья", – подумал он и добавил эту мысль в заметку.

Снизу хлопнула дверь, Картер вздрогнул и решил, что надо сказать этой девочке обращаться с дверьми аккуратнее.

* * *

К ужину приехала жена, и за столом они сидели все вместе.

– Ещё и гарнитура села. Я без неё, как без рук, – жаловался Картер, – и инспектор этот. Все нервы истрепал!

– Ты знаешь, чего он хочет, – ответила Сара, параллельно строча кому-то сообщение в телефоне. Полученный ответ её устроил: она улыбнулась. Подняла взгляд на Картера. – Дай ему взятку.

– У меня всё по правилам. Я никогда не платил взяток и не собираюсь начинать это делать!

– Как скажешь, – безразлично отозвалась жена и отвлеклась на очередное сообщение. – Гарольд, – она указала на телефон, как будто он и был её выпускающим редактором, – не даёт ход моему репортажу. Говорит, что вкусы толпы изменились, рейтинги городских знаменитостей рухнули в пропасть забвения, и вообще, лучше бы я принесла ему преинтереснейший репортаж о цветочной ярмарке в Брисбэне.

Сара скривилась от предложенной перспективы.

– Позвони Молли. Она всё ещё жена вашего директора и имеет на него влияние.

– Предлагаешь воспользоваться знакомством с начальством?

– Да.

Сара закатила глаза – похоже, это было их семейной привычкой.

– А мы сегодня на занятиях рисовали свою комнату, – раздался в тишине тихий голос Кассандры.

– И что ты нарисовала? – спросила Сара, по-прежнему ведя активную переписку с редактором.

– Я нарисовала дом Санда.

– Хм, – Сара нахмурилась. – Санда – твой друг из школы?

– Нет, мамочка. Санда живёт в моей комнате. Я нарисовала его дом.

– Санда – одна из твоих игрушек?

– Нет. Просто он живёт у меня в комнате. – Кассандра увидела, как родители переглянулись. – Я могу показать, – предложила она.

– Давай, детка.

Кассандра слезла со стула и побежала в комнату за рисунком. Картер вопросительно выгнул бровь, на что Сара пожала плечами.

– Какая-нибудь очередная детская фантазия.

– Хорошо бы, – ответил Картер, размышляя о том, что в его графике совсем нет времени на то, чтобы возить дочь к детскому психологу.

Девочка прибежала обратно, держа в руке рисунок.

– Вот, мамочка, – сказала она, кладя рисунок на стол около Сары.

– Сейчас, сейчас, – отозвалась та, на мгновение отвлеклась от нового сообщения в телефоне, бросила равнодушное: – Отлично, детка, – и поспешно встала. – Я всё же позвоню Молли.

Кассандра осталась стоять около рисунка одна.

– Покажи мне, – попросил Картер.

Необходимость возиться с ребёнком больше, чем это приходилось делать сейчас, всё ещё вызывала в нём недовольство, но желание разобраться пересилило.

Кассандра принесла рисунок Картеру.

– Миссис Уотер меня похвалила, – сказала девочка.

Картер посмотрел на рисунок. На белом листе бумаги светлым оранжевым фломастером было нарисовано окно с тонкой жёлтой занавеской, и розовые цветочки на обоях вокруг – Картер узнал комнату дочери. А в центре рисунка – закрытая тёмно-синяя дверь с большой жёлтой ручкой. Размеры были не соблюдены, и дверное полотно словно бы висело в воздухе. Картер глубоко вздохнул. "Это ребёнок", – напомнил он себе.

– Что это за дверь? – спросил он.

– Это дом, где живёт Санда, – ответила девочка.

– У тебя в комнате нет этой двери, – сказал он, и его губы сжались в тонкую розовую линию.

– Конечно нет, – поддакнула Кассандра, и Картер немного расслабился.

– Тогда почему ты нарисовала её, если её там нет?

– Это дверь в дом, где живёт Санда. Она появляется в комнате, когда все спят, – начала объяснять Кассандра, выдавая информацию как можно быстрее, чтобы успеть всё рассказать до того, как Картера поглотят дела. – Ночью дверь появляется, и ко мне приходит Санда. У него чёрный мех и большие белые глаза. – Кассандра заметила недовольство, промелькнувшее на лице Картера, схватила его за рукав и поспешила успокоить: – Он совсем не страшный, папочка. Он добрый и играет со мной, чтобы я не мешала вам с мамой.

Картер наклонил голову набок и задумался. Ребёнок придумал себе друга, чтобы было с кем играть. Так бывает. На посещение психолога не тянет. Он отдал рисунок дочери.

– Тебе нравится играть с …с Санда?

– Да, папочка! – Кассандра улыбнулась, и Картер вдруг обратил внимание, что она так похожа на него: большие голубые глаза и светлые вьющиеся волосы. Дочь продолжала: – Он даже показывал мне свой дом. Там очень весело. Есть цветы, бабочки, есть даже настоящие качели. Санда говорит, что, если вы с мамой мне разрешите, он заберёт меня туда и мы с ним будем играть вместе всегда! – последние слова Кассандра уже выкрикивала, перебивая мелодию звонка.

Картер достал из кармана сотовый и увидел фамилию звонящего: мистер Стоун.

– Мне нужно поговорить, – сказал он, вставая из-за стола.

– Папочка, можно мне пойти играть со Санда? – спросила Кассандра, повиснув на руке Картера.

– Да-да, – согласно закивал он, буквально стряхивая девочку с рукава, – играй, сколько хочешь. – Картер встал, поднёс сотовый к уху и ответил: – Да, мистер Стоун. Как раз собирался вам звонить.

Когда он вышел, Кассандра осталась совсем одна. Она забралась обратно на свой стул и продолжила ужинать. Надо же подкрепиться, прежде чем пойти в дом к Санда, где она сможет играть с ним на лугу, полном ярких, вкусно пахнущих цветов и качаться на качелях столько, сколько ей захочется.

Рисунок, что лежал рядом с ней, вдруг шевельнулся. Один его угол приподнялся, как от порыва ветра. Послышался скрип.

– Я уже почти всё, – торопливо ответила девочка. Она запихала в себя последний кусочек тоста, запила и вскочила из-за стола. – Я поела! – крикнула Кассандра в тишину дома.

Где-то в соседних комнатах родители были заняты своими делами.

Девочка убежала к себе, но почти сразу же вернулась обратно и забрала со стола свой рисунок. Синяя дверь на картинке была приоткрыта.

* * *

С утра у Картера было много дел. Вчера изменились планы по электрике. Изменения были незначительны, но они были, а это значит, что их следовало согласовать с заказчиком. Мистер Стоун ждал его у себя с новой сметой.

Картер принял душ, оделся и вышел из спальни. Жена вставала позже, и он не стал её будить.

Заметно потянуло холодом. В конце коридора хлопнула и со скрипом отворилась дверь. Картер подошёл ближе и заглянул в комнату. Светлые обои с розовыми цветочками, оранжевые рамы окон и развевающиеся на ветру тонкие жёлтые занавески.

Картер прошёл, захлопнул и запер оба окна, думая о том, что надо бы не забывать делать это с вечера, чтобы холодный ночной воздух не выхолаживал дом. Он уже собирался выйти, когда его взгляд привлекло какое-то пятно на стене. Большое, почти прямоугольное – оно напоминало очертание двери, висящей в воздухе.

– Песочный человек[1], – почему-то пробормотал Картер.

Он смотрел на стену, смутно напоминавшую ему о чём-то важном. Будто бы он уже видел всё это где-то, но никак не мог вспомнить, где именно. Чего-то не хватало этой картинке для того, чтобы он узнал её.

Картер подошёл и провёл рукой по пятну на стене. За ладонью оставался чистый след. Картер повернул ладонь и увидел, что она вся покрыта мелкими чёрными волосками. Он отряхнул руку и пригляделся: совершенно верно, стена была покрыта прямоугольным пятном шерсти. Может, здесь раньше висел ковёр? Наверное, так и есть.

Ветер за окном зашумел листвой, напоминая, что жизнь не ждёт. Картер вышел. За спиной раздался скрип и что-то стукнуло, будто бы хлопнула большая дверь. Картер вздрогнул, снова распахнул дверь и осмотрел комнату. Окна были закрыты. В комнате никого не было. У стены, запачканной шерстью старого ковра, лежал лист бумаги. Картер подошёл, поднял его и увидел детский рисунок. Стена этой самой комнаты, распахнутая большая синяя дверь посередине, а за ней, на лугу, полном цветов и ярких разноцветных бабочек, маленькая светловолосая девочка с ярко-голубыми глазами.

Картер спустился вниз. Рисунок не шёл у него из головы. Он не выбросил его, а оставил на столе в столовой. Хотел вечером спросить у жены, не помнит ли она, была ли дочь у предыдущих владельцев. Зачем ему это знать, Картер не мог объяснить даже себе.

Он зашёл в гараж и сел за руль серебристого минивэна, взглянул в зеркало заднего вида и почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он отчётливо понял, что ему не хватает при взгляде на заднее сиденье: детского кресла и светлой макушки маленькой девочки с голубыми глазами.

– Кэсс, – произнёс Картер одними губами.

В кармане громко зазвонил сотовый.

В масках

Голос без капли эмоций объявил: «Осторожно! Двери закрываются». Дрогнули и поехали друг к другу створки дверей.

В два мощных шага-прыжка Егор оказался рядом с одной из таких дверей, проскочил внутрь и сразу же ощутил, что его тянет назад: дверьми «зажевало» рюкзак. Он выскользнул из лямок и рванул рюкзак на себя. Створки дверей отпустили добычу и с голодным щелчком схлопнулись. Егору показалось, что он слышит голодное урчание в их желудках.

– Извините, сегодня останетесь голодными! – извинился перед дверьми Егор.

Рядом послышалось задорное, словно детское, девичье хихиканье. Егор обернулся. Около двери сидело несколько человек. Самая ближняя к Егору женщина – в синем плаще и таком же синем берете – смотрела на него поверх белой медицинской маски и её глаза улыбались. Светлые пушистые ресницы были почти не заметны на бледном лице.

Егор развёл руками, мол, не накормил я голодные двери, прошу простить.

Женщина посмотрела на двери, на Егора и в притворном испуге приподняла брови: «Как же они теперь, голодные-то?!»

Егор указал взглядом направо, налево, кивнул в сторону двери: «Пассажиров много, кто-нибудь, да накормит!»

Женщина приподняла одну бровь: «Вы думаете?»

Егор кивнул: «Я уверен!»

К дверям подошёл невысокий мужичок с большим баулом на спине, и Егору пришлось потесниться, чтобы освободить ему дорогу. Женщина в синем пропала из его поля зрения.

Чем ближе к центру, тем больше в вагоне становилось народа. Егору даже пришлось пару станций проехать, вжимаясь в белую надпись «Не прислоняться».

«Да я бы с радостью!» – мысленно оправдывался Егор перед надписью с запретом, который он так нагло нарушал.

Готовясь к переходу на другую ветку, Егор протиснулся к дверям. Женщины в синем на месте не было.

«Жаль», – подумал Егор и улыбнулся, вспомнив их безмолвный разговор.

Два пролёта переходов и снова перрон. Снова секунды электронных часов слагаются в минуты, а минуты тикают, неумолимо приближая…

«Поезд! Поезд они приближают!» – прервал поток мыслей о бренности жизни Егор и дал себе зарок больше философов на ночь глядя не читать.

Подъехал поезд. Толпа схлынула с перрона, набиваясь в вагоны. «Осторожно! Двери закрываются»… Дальше Егор не слушал: перед ним мелькнула синяя беретка и безразличные ко всему серые глаза вдруг осмысленно сфокусировались на нём.

Сначала это была улыбка: глаза лучились весельем, и даже Егор невольно улыбнулся. Затем их «диалог» продолжился.

Женщина округлила глаза: «Ах, это снова вы!», прищурила их и слегка повернула голову в сторону: «Вы меня преследуете?»

Егор бросил взгляд на себя, потом на женщину и расширил глаза: «Я?!»

Женщина кивнула, не прекращая щуриться: «Да. Вы!»

Егор снова бросил взгляд на себя, а затем помотал головой: «Я? Нет!»

Женщина посмотрела на него и кивнула: «Вы. Да!»

Егор замотал головой ещё резче: «Нет! Нет! Нет!», пристально посмотрел на женщину.

Она продолжала щурится, а затем медленно подняла вверх одну бровь: «Чем докажете?»

Взгляд Егора прошёлся направо, затем налево. Затем снова туда и обратно. Быстрее. Ещё быстрее. Потом замер. Указал на себя, на неё и сощурился: «Я. Вас. Преследую!»

Брови женщины подлетели вверх: «О как! Признался, значит». Она склонила голову к плечу и приподняла одну бровь вверх: «И зачем?»

Егор снова указал на себя, а затем свёл зрачки к носу: «Я сумасшедший!»

А женщина снова захихикала. Совсем, как девчонка. И Егор невольно улыбнулся.

Они ехали посреди толпы и изредка пересекались взглядами – обмениваясь беззвучными фразами.

«О! Вы всё ещё здесь?» – спрашивала она, чуть расширив глаза, Егор склонял голову к плечу и смиренно кивал, роняя взгляд в пол: «Простите, так надо», его зрачки съезжались к переносице, он поднимал на неё перекошенный взгляд: «Я ведь сумасшедший», а она тихонько хихикала – подрагивали плечики в синем плаще, а звуки тонули в шуме метро.

Но вот голос объявил его остановку. Егор прошёл к дверям. За поручень чуть ниже него взялась тонкая рука в синем рукаве. Егор обернулся, встретился взглядом с незнакомкой. Хоть они и стояли рядом, она не сказала ни слова.

Сначала её глаза прищурились: «Вы и дальше будете меня пресле…», затем осмотрели Егора с ног до головы и часто-часто заморгали: «…преследовать меня впереди меня?»

Егор возвёл взгляд к потолку: «Ах, и правда! Что это я?»

Он сделал шаг назад и поднял руку, которой держался за поручень. Женщина проскользнула у него под рукой и встала впереди.

Её веки опустились, и она прошлась по Егору снисходительным взглядом: «Так-то лучше».

Егор кивнул, замещая этим поклон: «Вы абсолютно правы!»

Они подъезжали к станции, когда Егор вдруг заметил у женщины на тыльной стороне ладони розовый с чёрным рисунок: довольная девичья мордашка с ушками и два пальца у щеки.

– Ня? – вырвалось у Егора само собой.

Женщина повернулась, проследила за его взглядом и посмотрела на Егора уже заинтересованно.

– Ня-я? – спросил Егор, сменив тон и склонив голову набок.

– Ня! – довольно ответила женщина и зажмурилась так, как обычно рисуют эмодзи довольного кота: «^.^».

Егор поднял вверх руку, зажав пальцы в жесте «V», поднёс к лицу и нерешительно уточнил:

– Каваи?

– Kawaii! – воскликнула женщина, поднося руку в том же жесте к щеке.

– Наркоманы, что ли? – раздался рядом ворчливый старческий голос.

В глазах женщины мелькнуло очень многое: от испуга до возмущения. Она отвернулась к двери и опустила голову. Егор повернулся к старушке.

– С сумками поможешь? – громко спросила старушка, заметив его внимание. Она указала ему на три огромных пакета, из которых торчали края обойных рулонов и ещё какие-то строительно-ремонтные мелочи.

– Давайте! – согласился Егор.

– А ты точно не наркоман? – уточнила старушка. Её глаза сузились, но с ней Егор в молчаливую беседу играть совершенно не хотел.

– Не хотите, не надо, – сказал он.

– Надо же, какой прыткий! Помоги уж.

Поезд затормозил, дрогнул, останавливаясь, и двери распахнулись. Женщина в синем шагнула на перрон, сделала несколько шагов, остановилась и обернулась. Её взгляд с интересом следил за Егором. Тот подхватил три сумки старушки, перешагнул на перрон, и старушка скомандовала ему поворачивать вправо.

Егор поднял взгляд.

«Жаль», – говорил ему взгляд его молчаливой попутчицы.

«Мне тоже очень жаль» – ответил ей взгляд Егора, и он отвернулся.

Отделаться от старушки удалось только после того, как Егор вынес её сумки из метро и поднял по лестнице.

Егор огляделся. На мгновение ему показалось, что он видит на другой стороне улицы женскую фигуру, укутанную в синий плащ. Он взглянул на часы. Через десять минут ему нужно быть на месте. Сегодня его ждёт важное собеседование.

– Анастасия Викторовна вас сейчас примет, – сказала секретарь.

Она была затянута в застёгнутую на все пуговицы белую блузку и улыбалась Егору сухой бездушной улыбкой. «Видимо, это тоже часть дресс-кода», – подумалось ему.

Секретарь поднялась со своего места и исчезла за дверь кабинета, где красовалась надпись, выполненная белой краской через трафарет: «Логистика. Закрепина А.В.»

Егору вспомнилась надпись на двери метро, утро, незнакомка, и он улыбнулся.

Дверь кабинета открылась. На пороге показалась секретарь.

– Войдите, – сказала она и прошла на своё место.

Егор вошёл в большой светлый кабинет.

Анастасия Викторовна сидела за большим широким столом и читала какие-то бумаги. Егор подошёл ближе, вытянул шею и опознал в бумагах своё резюме и анкету.

– Здравствуйте, молодой человек! – сухо произнесла Анастасия Викторовна. Это была взрослая женщина с крашенными рыжими волосами, собранными на висках парой заколок. Её глаза в рамках чёрных, густо окрашенных тушью ресниц, смотрели словно бы сквозь него. Она указала Егору на ближайший стул: – Присаживайтесь!

Егор сел. Он уже не вспоминал своё утро. Самые простые вопросы заставляли его мозг закипать, а самые простые ответы он давал запинаясь и по нескольку раз останавливаясь для того, чтобы подобрать ускользающий единственный верный термин.

Егор никогда не любил собеседований. Ему жилось бы гораздо проще, если бы работодатель смотрел только на его прошлые заслуги и рекомендации с прежнего места работы, а не проводил этот адский допрос, который почему-то называли «собеседование».

Наконец, этот ад подошёл к концу. Анастасия Викторовна сделала последние пометки в его анкете и отложила её в сторону.

– Ну что ж, Егор Степанович. Я вижу, вы отличный специалист, – сказала она. – Но специфика нашей работы такова, что нам с вами придётся много работать вместе. Много придётся работать с людьми. – Она посмотрела Егору в глаза. – А я вижу, что мы с вами не сработаемся.

– Мне очень нужна эта работа, – сказал Егор. – Я подхожу на эту должность идеально.

– Да, – согласилась Анастасия Викторовна. Она подвинула к себе его резюме и ещё раз пробежалась по нему глазами. – Давайте сделаем так. Вы попробуете меня убедить, что мы с вами сможем найти общий язык. И если ваши аргументы будут весомыми, я порекомендую взять на эту должность именно вас.

– Профессиональные качества и мой опыт для вас не аргумент? – спросил Егор.

– Для меня – нет! Я вижу, что общение вам даётся труднее, чем ваши служебные обязанности и повторю: нам придётся много работать вместе. Я должна быть уверена, что мы с вами будем понимать друг друга с полуслова. – Она улыбнулась и добавила: – С полувзгляда.

Егор пытался придумать хоть что-то, чтобы убедить эту женщину. Его взгляд скользнул по её плотно сжатым губам, считывая в них явное «нет», пробежался по тонким, сплетённым в замок пальцам и буквально запнулся о размазанное чёрно-розовое пятно на тыльной стороне ладони.

Анастасия Викторовна тяжело вздохнула и развела руками.

– Ну вот видите! – сказала она.

– Подождите, – сказал Егор. Он захлопал по карманам пиджака, пытаясь найти кое-что очень важное. – Подождите!

Он поднялся, замахал на Анастасию Викторовну руками, указывая оставаться на месте.

– Я сейчас! Подождите!

Егор выскочил в коридор, схватил рюкзак, вытащил оттуда медицинскую маску и вернулся.

– Вы вообще нормальный? – спросила Анастасия Викторовна, глядя на него с беспокойством.

– Нет. Я сумасшедший! – ответил ей Егор, скашивая глаза в кучу и высовывая набок язык.

Глаза Анастасии Викторовны расширились от недоумения, а рука потянулась к телефону.

«Скорую или охрану?» – вертелось в голове у Егора. Он сел, надел маску и поднеся к щеке два пальца в жесте «V», спросил:

– Ня?

Анастасия Викторовна ахнула, широко улыбнулась и ответила:

– Ня!

– Kawaii? – спросил Егор, наклоняя голову к плечу и подмигивая.

– Kawaii!!! – воскликнула Анастасия Викторовна и хлопнула обеими ладонями по столу: «Это ты?!»

Егор развёл руками: «Прости, дорогая, так получилось».

– Анастасия Викторовна, у вас всё в порядке? – дверь приоткрылась и в кабинет заглянула секретарь.

– Ня! – ответила Анастасия Викторовна.

– Чего? – брови секретаря поползли вверх.

– Ой, – Анастасия Викторовна прижала ладонь ко рту. – Светочка, оформите молодого человека, пожалуйста. – Она взглянула на Егора и подмигнула в ответ. – Думаю, мы сработаемся!

Егор закатил глаза к потолку: «А ты ещё сомневалась!», и Анастасия Викторовна хихикнула.

«Ну совсем, как девчонка» – подумал Егор и улыбнулся.

Дождь

Гулко упала первая капля. Бухнулась на землю, выбив столбик пыли, и замерла. За ней последовала вторая, третья и сразу четвёртая. Дальше они падали непрерывным потоком. Лились с неба сплошной стеной, заполняя всё вокруг мягким шуршанием. Шумели возмущённые листья деревьев, трещали, споря с тяжёлыми каплями влаги, кустарники. А капли всё равно падали, деловито собирались в глубокие лужи, не обращая внимания на то, что кто-то может быть против дождя и его мокрых сопровождающих.

Закончились огромные каплищи, и дождь затих. Мелкие капельки нежно, почти шепотом, падали на уже мокрую землю.

– Ну-у, такой надолго затянется! – проворчал Никита. – Замороси-ил! – протянул он, обращаясь к другу Ваське, сидящему рядом.

Тот пригладил мокрые волосы, стряхивая с них дождь, и огляделся.

– Красиво! – тихо сказал он, любуясь умытой улицей.

Зазеленели деревья, заблистали на выглянувшем в щёлку облаков солнце умытые руины домов. Даже вывернутая взрывом арматура, бывшая когда-то автомобилем, выглядела свежо и бодро. То тут, то там блестели нашивки на форме. Дождь смыл кровь и грязь с убитых солдат. Вася отвернулся и посмотрел в другую сторону. Небольшая церквушка в конце улицы чудом уцелела. Её белые стены утопали в зелени деревьев, и только коптящий бронетранспортер у самых дверей портил мирную картину.

– Красиво! – повторил Вася, любуясь на то, как играют солнечные блики в мокрой листве.

На колокольне сверкнул отблеск. Выстрела Вася не услышал. Он замертво упал на искусственную насыпь, за которой они сидели. Никита пригнулся, дотянулся до друга и оттащил его тело назад. Рядом ударила вторая пуля. Он сел, почти лёг, и прижался спиной к насыпи, прячась. Мельком выглянул в сторону церкви.

– Блядь! – выругался снайпер. Поставил винтовку рядом и в который раз протёр оптику. – Этот дождь! – Капля дождя смазала прицел. Он промазал. – Мало того, что этих щенков сторожить пришлось, так ты и сейчас продолжаешь мне мешать! – Снайпер снова выругался и поставил винтовку обратно, нашёл в глазок прицела место, где только что пристрелил парня, и осмотрел ещё раз. – Я знаю, что ты там! – шепнул он и пообещал: – В этот раз я тебя достану!

А дождь продолжал, не обращая внимания ни на солдат, ни на снайпера. Он знал своё дело и просто продолжал. Ведь там, за следующим холмом его ждёт крохотная деревушка, спрятавшаяся глубоко в лесу. И когда он придёт туда, на улицу выбегут дети. Выбегут гурьбой, смеясь от его мокрых капель. И они будут бегать по грязным лужам наперегонки и ловить его ртом. Ловить, закрыв глаза и улыбаясь. Поэтому дождь продолжал. Не обращая внимания на ругань снайпера и слёзы оставшегося одного Никиты, он продолжал. Дождь привык и поэтому продолжал, не обращая внимания ни на броневики, выползающие на улицу, чтобы в упор расстрелять белоснежную церквушку – единственную оставшуюся целой после вчерашнего авианалёта, ни на созданий, сидящих в них и называющих себя …людьми.

21.07.2006г.

Гардины

Пальцами заскорузлыми берёт телефон наш Паша. Кажется, так ему сын говорил. И Паша чуть видит экран. «Очки. Мне нужно очки, – в голове, а поверх: – Валя, Валюшенька, Валечка. Просила и надо найти. Прямо сейчас. А зачем же откладывать. Это же Валечка».

И Паша ищет очки. Очки на месте. В футляре. Синий такой. Строгий. Сам выбирал. Он тогда ещё инженер: умный, красивый. Не то, что сейчас, убогий! Развалина! Ну ты и сдал, старина. Но ничего, ещё повоюем. Очки на носу. Экран не дрожит. Или то руки. Вот ты ту старость поди и пойми.

– Но ничего, – шепчет, – осталась лишь малость. Валя просила…

Экран. Ничего. Пустота. Тишина. Как дома сейчас. Но не до того. Паше срочно нужно другое. И палец находит «П».

…почта

…посылки

…погода

…пенсия

Но всё не то. А где другие хорошие слова? …и тоже на п? Первый. Папа. Паша, в конце концов. Да. Он никогда и не был лучшим из отцов. Но и Паша папа, и сын у него есть. Олег. Олег скоро будет. Заходил, кажется, совсем недавно. Прими это как данность, Паша. Вырастают дети. И уходят, а у нас остаётся лишь старость…

Но ни погода, ни пенсия сегодня ему не нужны. Паша ищет другое. Ведь Валя просила…

«ПО»

…а в запросах всё то же. Паша хмыкнул. Технологии. Что ж он никак не привыкнет. Глупее людей, но глупые люди ставят их на пьедестал и клеймят тех, кто отстал, кто не понял, кто устарел. Вот! Паша! Ты не стар. Ты просто их не догнал.

– А зачем? – вопрошает шёпотом Паша.

И правда. Зачем ему гонки? У него есть дом, сын Олег и его – понимаешь ты, глупый! – его Валюша! А у неё батарея рассады на подоконнике, запах всегда сладкий с кухни и руки, нежные такие, обнимают. Всегда тёплые. Но Валюша просила ж…

«ПОВ»

…повышение пенсии

…повысилось давление

…поводок для собак

Паша смеётся. Ну и помощник. И предложил же такое. Да что он знает о Паше. Чем может ему помочь, кроме как запутать совсем.

– И жили ж как-то раньше без тебя. И не было никаких проблем.

Качает наш Паша головою седой. Путает его поиск. Да что ж это за поисковик такой. Вот раньше, когда Паша был молод. Он ещё не переехал в город. Походы, реки и сплавы. Огонь у костра и бурные переправы. Теперь лишь фотографии в альбоме. Да и тех людей, что там молодые, улыбаются все как на подбор, Паша уже и не вспомнит. Только одну. Самую, что ни на есть свою.

«ПОВЕ»

…поверка счётчика

И всё. «Как будто более ничто в поверке не нуждается, – раздумывает Паша. – А как же нравственность детей. А состояние общественности? Умственное и моральное. А то развелось тут уродов аморальных! Как тот же сосед, что даже здороваться не думает. Ходит, гремит дверями железными, а у самого за душой ни тепла, ни ответственности. За ближнего. Весь такой бесполезный. Ничего у него нет. Ни детей, ни родителей. Ни того, ни другого».

Но поиск не ждёт, и Паша возвращается к поиску. А поисковик, чертей происки, всё подсказывает, да всё невпопад, глупый! Ни Паша, ни поиск, никто друг другу уже и не рад.

«ПОВЕС»

…повестка

…повесть

…повесть о настоящем человеке

Да что ты, поиск, знаешь, о человеке то. О настоящем! Паша смеётся. Но рассказать машине о душе человеческой – о томлении духа, духовности, как и грешности, о непостижимой человеческого ума бесконечности – и он не возьмётся. Да и надо ли браться, братцы? И о душе – человек, и о теле. Там, где жизнь есть, никаких тем не стоит стесняться. Томление в груди, груди женской вид, любовь, текущая по венам и страсть, сметающая всё на своём пути, пред ней никто не устоит. У Паши есть такая – Валентина. И это попросту необъяснимо. Как средь космоса, среди дорог и городов, и сёл такое может быть, чтоб ты судьбу свою нашёл. Такую, что одна на мил… нет! На весь тот чёртов свет! И как же их пути сошлись, иль то на небе звёзды? Парад планет? Но суть лишь в том, что нет… Нет слов, чтоб машине объяснить, что есть жизнь. А тут поисковик…

«ПОВЕСИ»

…повесить люстру

…повесить телевизор

– Вот ещё! Кому он нужен! Валь, ты слышишь? Телевизор. Чтобы сидеть и пялиться в экран, сажая зрение. И по чьему-то скудному уразумению мне там должно быть что-то интересно. Ни космос не освоен, ни счастья нет в сердцах людей. По телевизору тому лишь скопище конфликтов, войн, да сборище кричащих в микрофон блядей.

Паша хлопает себя по губам и пригибается. Он помнит, как ворчит Валентина, когда он ругается.

– Я больше не буду! – кричит Паша всё туда же, где Валя.

А где же она?.. На кухне, конечно! А что же за мысль жужжит в голове? Назойливо, будто полуденная муха. Какая-то мука. Как будто тебе говорят, а ты не слушаешь. Не слышишь. Не хочешь ни слышать, ни понимать. О чём эта мысль? Как и за что её ухватить, поймать?

Ну и ладно. Всё равно не то. И Паша набирает дальше.

«ПОВЕСИТ»

А ответы всё те же.

– Ну ты и дурак! А я бы смог предложить вариантов на раз так! И «повесит и отвалится» и «повисите, раз вам так нравится»! – смеётся Паша. Аж до слёз. Машина не предлагает разных вариантов на его запрос. Ну пусть так и останется. Паше так даже больше нравится.

«ПОВЕСИТЬ»

…повеситься?

Да. Осталось только повеситься! Но что для этого нужно Паша и так знает. Нужна лестница. А где-то же была у него стремянка. Неказистая, скрипучая. С неё только падать. Но падать Паше не надо. Ему нужно повесить гардины. Валя уж сильно просила. Красивые, в цветочек, сизые. Как глаза у любимой женщины. И если ж просила, подвести нельзя! Надо повесить! Нельзя находить иные причины. Не «некогда», не «не знаю, как». Не надо вести себя, как тот же поисковик, дурак. Нашёл «как», нашёл стремянку иль лестницу. И повесил. Успеешь ещё повеситься! Но сначала гардины. Валя же так просила.

* * *

Прихожу домой, а этот старик опять с лестницей. Носится с ней, как с писаной торбой. Как будто других дел у меня нет, кроме как убирать за ним дома.

– Оставь, отец. Поставь! Лестницу… Иди отдыхай.

– Но Валя просила… Гардины повесить бы.

– Так мы ж их повесили.

– Повесили?

И взгляд пустой, потерянный.

– Повесили, отец. Повесили.

Забираю у него лестницу. А гардины мы и правда повесили. Уже год как эта ткань мерзкая, сизая висит, все глаза мне смозолила. Ненавижу! Сорвать бы её, да отец не отстанет: «Повесь да повесь, а то мать заругает!» А мать их так и не увидела. После смерти повесили. Не нашли до этого времени.

«Да мне некогда, мам. Отстань! Я не знаю, как вырвусь! Не звони мне!»

И ругал её ещё мысленно. Да когда бы я выбрался. У меня город, работа, семья у меня, глупая! А тут ты со своими гардинами, то перестановкой, то картинами, Отстань! И она отстала. И тишина телефонная перестала быть неловкой. Просто телефон замолчал. Я даже первое время не замечал. А что мне стоило бросить всё и приехать? Да к чёрту их, эти гардины. Просто прийти домой, на кухню в запах уюта, к тёплым рукам и голосу тихому. Вся эта работа по дому – это ведь только лишь повод. А нужно было просто приехать. Да просто звонки хотя бы не сбрасывать! Просто выслушать. Слушать и просто молчать. Или спорить. Но время не вернёшь назад.

Висят гардины на окне. Мерзкие, сизые. Глаза у мамы в сто крат чище были, врёт отец, что похожие. У неё в сто крат лучше были: потому что родные, живые. Когда-то живыми были. Отец спит уже. Я его уложил. Да и мне пора, но меня не отпускает. Ночь, луна за облаками мутными, неприятными, да звонки те, на которые я не ответил. Некогда, некогда… А теперь поздно. Больше не позвонит. Отстала.

Боже, как же мне сейчас тебя не хватало!

Тлеет сигарета в руке, рассеивается вонючий от неё дым. А мы будто как раньше с ней рядом стоим. Молчим. Каждый о своём. И греемся. Душою о душу. Но больше помощник по дому не нужен. Да и сын из меня так, один только пшик. Она ведь больше не позвонит, а я ей – как всегда, блядь! – не отвечу. Вышло время, отведённое нам на встречи. Не ответил и не приехал. Вовремя. И что теперь? А теперь стою у окна, курю. Никому не нужный, даже себе.

Не вышло времени найти, некогда было ответить. А вышло только похоронить приехать. И могилу украсить цветами. И памятник такой тяжёлый каменный поверх: «Верной жене и любимой маме».

Остался отец. И пусть хоть каждый день таскает эту стремянку дурацкую. Уберу, с меня не убудет. Пусть только он будет. Ладно? И мы с ним со всем справимся. Не так и сложно взять и просто дальше вдвоём жить.

Одного только больше не выйдет. Никогда больше не выйдет взять и себя… простить…

Монолог

Я жду, а тебя все нет. Но я знаю, как ждать. Я умею ждать. Я знаю, ты придешь. Ты входишь и закрываешь дверь. Я кидаюсь на встречу. Не стоило заставлять меня так долго ждать! Ты отмахиваешься? У тебя дела? Поставить чай, позвонить друзьям… Я знаю. Но и ты знай, я рядом.

Ты проходишь на кухню, я следом. Ты же знаешь, я всегда с тобой. Где сегодня был? На празднике? Было весело? И ты думал, что вот так просто ты избавишься от меня? Наивный! Ты же знаешь… Там, глубоко, где всё ещё стучит твоё горячее и чуткое сердце, ты знаешь… Я всегда буду с тобой! От меня нельзя так просто отмахнуться.

Ты идёшь к телефону? Да, кому тебе звонить? Я утешительно хлопнаю тебя по плечам, опуская их ниже. Тебе некому звонить. У тебя есть только я. Друг? Какой друг? А-а, коллега. Не обманывай себя, это не друг. Это тот, с кем ты работаешь.

Но я отойду, подожду, звони. Звони, но знай, что я за спиной. Ты это знаешь, я же вижу. Вижу, как нерешительно рука тянется к телефону. Хочешь, я отвернусь? Звони…

Что? Занято?

Ты кладешь мобильный обратно и поворачиваешься. Ко мне. Я обнимаю тебя крепко-крепко. Ты мой, и нам больше никого не нужно. Никого! Ты слышишь? НИКОГО! А я всегда буду с тобой. Всегда буду рядом. Куда ты? Опять к нему? Не надо!

Ты наливаешь чёрный кофе и садишься к монитору. Урчит, включаясь, системный блок. Не люблю его. Останься со мной! Нет? Нет?! Ладно, я подожду. Посижу рядом с тобой и подожду.

Света нет, и комнату освещает только экран монитора. Не люблю этот свет. Он живой. Он оживляющий.

Ты сидишь рядом с ним. Чувствуешь меня? Я здесь. Тихо прикасаюсь к спине, плечам. Ты устал. Хватит. Иди, ложись. Снова нет? Я прижимаюсь к тебе и жду. Снова жду.

Ты выключаешь компьютер… Мы одни. Теперь ты только мой! Все отговорки закончились. Я обнимаю тебя, провожу по твоим волосам, заглядываю в глаза и вижу её. Искорка жизни. Последняя надежда. Она ещё там. …Но я это исправлю!

Я окутываю тебя со всех сторон. Слышишь тишину – это я. Видишь темноту – это я. Чувствуешь пустоту – это я.

Нет, опусти руку. Нам не нужен свет.

Молодец. Ты ещё борешься? Думаешь, способен меня отогнать?

Я пронзаю тебя насквозь. Чувствуешь, мы едины! Я в твоём теле. Я в твоей крови. А-а, вот оно! До сих пор живое и дерзкое, но такое беззащитное… Сердце. Именно в нём, в самом его центре, твой дух. Непокорный, но уже почти сломленный. Я доберусь до него, доберусь обязательно! Смотри!

Я сжимаю сердце, сдавливаю. Оно трепещет, но всё ещё бьётся. Но как бьётся? Всё слабее и слабее. Я доберусь…

Твоё дыхание становится прерывистым, неровным. Да, это я. Узнал?

Ты делаешь резкий вдох, будто задыхаешься в моих объятьях, и медленно выдыхаешь первое за весь сегодняшний вечер слово:

– О д и н о ч е с т в о…

Узнал-узнал. Это я. Иди ложись, я провожу. Ты же знаешь, я всегда буду рядом. Всегда…

Ты идёшь в спальню. Я за тобой. Скоро ты будешь только мой. Ты же этого хочешь? Не бойся, это будет не сегодня. И даже не завтра. Но я чувствую, что уже скоро, очень скоро. Ты чувствуешь это?

Без тебя никто скучать не будет, у тебя же никого нет. Только я.

Твой дух слабее с каждым днём. Он будет сломлен, как и многие другие до него. Ждать осталось недолго. А я знаю, как ждать. Я умею ждать.      И я дождусь.

18.09.2005г.

Сирена

Андрей не спеша расчищал машину от снега. Мерно гудел мотор, выпуская из выхлопной трубы клубы пушистого дыма. Андрей затянулся сигаретой и вторя выхлопным, тонкой струйкой выдохнул из себя дым. Курить дома жена запрещала. Да и в машине тоже. Андрей с сожалением подумал о том, что в холостые годы он не спрашивал «можно ли мне покурить?» и не искал где можно это сделать.

Очередная порция снега спрыгнула с автомобильной крыши прямиком на него. Андрей ругнулся. Холодный мокрый снег попал на рубашку, на ремень брюк. Теперь всё намокнет. Он попытался стряхнуть с себя снег автомобильной щёткой, но лишь размазал мокрое пятно. Андрей раздражённо сплюнул окурок в ближайший сугроб и залез в машину. Там, в тепле и относительной сухости – рубашка намокла и теперь холодила живот, – он осмотрел показания приборной доски и с тоской взглянул в сторону дома.

Поездки по магазинам выматывали Андрея хуже, чем ежедневное стояние в московских пробках утром и вечером – вместо зарядки. А поездка за продуктами к новогоднему столу – что могло быть хуже? Чем новогодний стол так отличается от ежедневного? Количеством еды? Красотой майонезной сетки на салатиках? Непременными мандаринами и шампанским? Которое, кстати, Андрей вовсе не пил, предпочитая более крепкие (и более мужские) напитки, вроде коньяка или виски. Да-а, хороший виски стоил даже предновогодней суеты. Андрей погрузился в мечты о том, как он свалит на новогодние праздники из дома к своему старому другу Лёхе. Накатят по пятьдесят, закурят. Э-эх! Только бы жена отпустила. И Андрей тут же возмутился собственным мыслям. Как это «отпустила»?! Он что, ребёнок что ли?! Предупредит, и уйдёт! Он свободный человек! Но от слова «предупредит» Андрей всё же поморщился. Так и так выходит, а больше не свободный он человек. Семья требовала времени, внимания…

«…и немалых нервов», – про себя добавил Андрей, заслышав знакомые голоса с улицы. Его девочки шли к машине и о чём-то громко спорили.

Андрей уже морально приготовился оказаться меж двух огней. Он сел прямо, пристегнул ремень.

Задняя дверь открылась, на сиденье плюхнулась дочка – двенадцатилетняя Танюшка с большими серыми глазами и прядкой русых волос, торчащих из-под огромных меховых наушников на её голове.

– Мам, я сама за ним буду убирать!

– В сотый раз, Тань, никаких собак!

Жена села на соседнее сиденье. В её руках неизменно светился экран телефона – Instagram.

– Пап, – дочка сразу же переключилась на него. – Ну у всех уже собака есть, одна я, как дура. Ребята гулять выходят, а я стою и из окна смотрю.

– Ходи вместе с ними, – хмыкнул Андрей. – Кто запрещает?

– Одна? Они то с собаками!

– Они с тобой дружат из-за собаки или из-за тебя?

Андрей поморщился. Этот разговор повторялся раз за разом с самого лета. Стоило одному парню в Танькином классе завести лайку – хаски, или как их там, – так дочка заладила своё: «Давайте заведём собаку!»

Он выехал со двора. Дочь не отставала.

– Пап, ну я гулять с ним буду сама. Кормить. Хаски, они, знаешь, какие умные! Ну, если напакостит, я сама за ним уберу.

– Ты уже убирала, – вмешалась жена. – Помнишь, что было, когда мы завели кота? В итоге помнишь, что с ним стало? Пришлось искать, кому отдать несчастное животное.

– Кота я не просила! – парировала дочь.

– А тут чем отличается? Собака чем от кота отличается, Тань? Меньше ухаживать? Наоборот, больше.

– Ну, па-ап!

– Никаких собак в доме! – отрезал Андрей. – Поедешь к бабушке, возьмёшь Полкана на поводок и гуляй с ним, сколько влезет. Но домой собаку – куда?! – на голову если только. – Андрей взглянул в зеркало заднего вида и поймал Танькин взгляд. – Никакой собаки! – Танька насупилась, пару раз открыла рот, не желая сдаваться. – Никаких собак! Я всё сказал! – отрезал Андрей.

– А я… – начала дочка, но её голос уже дрожал. – Я больше с тобой не разговариваю!

Она откинулась на сиденье, натянула на голову наушники и отвернулась к окну.

– Ну вот, – проворчала жена. – Ну Андрюш…

– Что «Андрюш»? Собака – это ответственность. Ты сама говорила. Кота тебе пришлось потом пристраивать. С собакой тоже так будет? Погуляет с друзьями, похвастается – и в хорошие руки? Да и место собаке надо. Уж точно не в квартире её держать.

– Как скажешь, – отозвалась жена.

Андрей повернулся. Жена что-то строчила в телефоне, а на её лице блуждала отвлечённая полуулыбка. Андрей вернул внимание на дорогу, включил поворотник и перестроился в левый ряд. Машин становилось больше, пробки им не избежать.

Как Андрей и предполагал, через пару минут они оказались в пробке. И чем ближе был Большой Каменный мост, тем плотнее становился поток машин. Где-то чуть позади раздалась сирена. Андрей скосил взгляд в боковое зеркало: по соседнему ряду двигалась жёлтая машина скорой помощи – реанимация.

«Да-а, друг, – отвлечённо подумал Андрей, – что ж тебя на мост-то понесло?»

Он взглянул вправо – занято, отъезжать некуда, слишком плотный поток. Машина Андрея и так двигалась где-то в густом межрядье. Полос на трёхполосной дороге было шесть из возможных трёх – это Москва.

Сирена завыла ближе. Андрей снова взглянул назад. Машина скорой пробиралась между рядами, как это делал он. Как это делали все в этой пробке.

Впереди раздался громкий, пронзительный сигнал клаксона. Что-то негромко стукнуло. Взвигнули покрышки по сырой дороге. Несколько машин в пробке просигналили.

– Всё. Приехали, – сказала жена. Она оторвала взгляд от экрана телефона. – Авария.

Андрей почему-то взглянул назад, на машину скорой. Та почти добралась до них. Сирена выла, проблесковые маячки на крыше мигали, требовали, предупреждали – а всё без толку. Проехать было никак нельзя. Мост встал.

– Пап, – раздался сзади голос Тани. – Скорой же нужно уступить дорогу.

– Нужно. А куда? – спросил Андрей раздражённо. – Я бы предложил в речку, но я и до тротуара не доберусь. Пробка, Тань.

– Это не скорая, – тихо сказала дочь и явно прочла с яркого жёлтого борта: – Реанимация новорождённых.

Андрей промолчал. Он положил обе руки на руль и ждал. Внезапно что-то неуловимо изменилось. С неба начал крапать снег. Хотя, как «снег», непонятная смесь мокрых снежинок и полузамороженных капель. Серый день стал ещё тоскливее.

– Пап, – позвала его дочь.

И Андрей вдруг понял, что изменилось: умолкла сирена скорой, над мостом разлилась тишина… Он обернулся. Проблесковые маячки всё ещё мерцали над машиной с большой красной надписью «реанимация новорождённых». Боковая дверь машины отъехала в сторону, выпуская на улицу клуб тёплого воздуха и врача. Она была в зимних сапогах и в тёмно-синем пуховике, наброшенном поверх белого халата. Врач вышла, устало стянула с лица маску и посмотрела вверх. Снежинки жалили лицо, мокрые ледяные капли стекали по щекам. Её кто-то позвал, она обернулась, ответила – Андрей не расслышал слов – закрыла боковую дверь и села в кабину рядом с водителем.

Андрей успел увидеть внутри салона юную девушку-медика. Андрею бросилось в глаза её поникшие плечи и руки, безвольно лежащие на коленях. Всё.

– Пап, – снова раздалось с заднего сиденья.

– М?

– Почему они выключили сирену? Они же торопятся. Они же скорая!

Андрей почувствовал на своём плече руку дочери. Что он ей скажет? Правду.

– Им больше не нужно торопиться.

– С ним всё в порядке? – спросила дочь.

– Нет, – ответил Андрей, мысленно кляня себя за эту дурацкую взрослую честность. – С ним всё не в порядке.

– Но почему… тогда…

И она поняла.

Андрей взглянул в зеркало. Таня смотрела в окно, вцепившись тонкими продрогшими пальцами в дверцу машины, как будто это была её единственная опора в этот момент. По стёклам текли капли, тенями скользя по лицу дочери.

– Пап, – шепнула Таня. – Ну как же… Но может…

– В жизни нет места чуду, – сказал он и сам удивился. Откуда это?

Андрей напряг память и вспомнил: «В жизни нет места чуду!» – частенько говорила его мать, а он и забыл. Помнил эту фразу всю жизнь. Помнил, но сам никогда ещё не говорил. А теперь сказал. Дочери. В этот самый момент.

Андрей взглянул назад. Дочь всё так же смотрела в окно. Её глаза блестели от подступающих слёз. Андрей взглянул на жену: она всё ещё была увлечена перепиской в своём любимом Instagram. Хотя нет… Андрей заметил, как она вздрогнула от его взгляда и ниже склонилась к спасительному экрану. Да, конечно, ему не нужно объяснять, что только что произошло. Instagram не знает слова смерть. Ему наплевать на слёзы ребёнка. На смерть ребёнка.

Андрей приоткрыл окно, достал сигарету и закурил. Жена недовольно заворочалась на своём месте, но промолчала. Что она ему сейчас скажет?

«А что ты сам сказал Тане? Что ты ей сказал только что?!» – спрашивал у него внутренний голос.

– Тань, – позвал он. – Так бывает. Это жизнь. – И снова повторил эту взрослую, разрушающую саму надежду на чудо фразу: – В жизни нет места чуду.

– Пап, – позвала Таня.

Её голос был тихим, но собранным. Строгим, взрослым каким-то. Андрей внутренне напрягся. Таким голосом не говорят дети.

– Да, Тань, – откликнулся он.

– Скоро ведь Новый Год! – Андрей молчал. Он пока не понимал, к чему клонит дочка. – Если я попрошу у Деда Мороза, он всё исправит?

– Нет, Тань! – резко ответил Андрей. – Он ничего уже не исправит.

И ему вдруг вспомнились все его отказы: «никаких допоздна!», «никакого бокса!», «никаких татуировок!», «никаких собак!». Может, хоть что-то ещё можно исправить? Собаку, что ли завести? Андрей даже не усмехнулся – настолько эта мысль была смехотворна: «Доча, в соседней машине только что умер ребёнок, а давай тебе собаку заведём! Всё повеселее будет!»

Андрей выкинул окурок на улицу и закрыл окно.

– А я всё равно попрошу! – сказала Таня всё тем же взрослым голосом. Упрямо, наперекор ему. Нет, не наперекор, всего лишь в последней надежде на чудо.

Андрей сидел, смотрел на то, как плачет небо, поливая лобовое стекло талой водой, и молчал, слушая, как Таня вполголоса просит у сказочного Деда Мороза всё исправить.

– И не надо мне собаки, – тихо говорила она. – И подарков не надо. Ты только сделай так, чтобы у него всё было хорошо. Пожалуйста! Сделаешь – и я больше никогда-никогда ни о чём не попрошу. Совсем.

Андрей закрыл глаза. Сильно заболела голова. Вокруг была тишина, такая, про которую принято говорить «мёртвая».

«Я никогда ничего у тебя не просил, – вдруг чётко и ясно подумал Андрей, будто и правда разговаривал с кем. – Я точно знаю, нет в жизни места чуду. Но в этот раз я прошу именно чуда! Один раз прошу. Всего раз в жизни. Не за себя прошу! Слышишь ты?!»

Ответа не было, да и откуда. С заднего сиденья раздались тихие всхлипы. Андрей почувствовал, как его ладонь накрыла ладонь жены: накрыла и сжала.

«Никогда у тебя ничего не просил. Потому что не верил. Я и сейчас не верю, но она верит! Прошу тебя: хватит детских слёз!»

Голова болела невыносимо. Андрей забрал ладонь из рукопожатия, потёр переносицу и открыл глаза.

Впереди раздался громкий, пронзительный сигнал клаксона. Что-то негромко стукнуло. Взвизгнули покрышки по сырой дороге. Несколько машин в пробке просигналили.

– Всё. Приехали, – сказала жена. Она оторвала взгляд от экрана телефона. – Авария.

Андрей взглянул назад, на машину скорой. Та добралась до них, стояла на корпус позади. Сирена выла, проблесковые маячки на крыше мигали, требовали, предупреждали. И вдруг, словно ответом на них, впереди раздался ответный вой сирены. Не скорая, нет. Сирена выла длинным протяжным звуком, а затем «закрякала» – ДПС.

Между рядами машин замелькали сотрудники ДПС. Они переходили от машины к машине, махали руками – указывали, раздавали команды. К машине Андрея подошла девушка в форме. Он опустил окно.

– Доброе утро! – звонко поздоровалась она. – Снежана Гурченко, ППС Москвы. Сейчас водитель перед вами отъедет. Сдвиньте, пожалуйста, машину вперёд. Дадим скорой дорогу.

– Я ещё могу направо сантиметров на тридцать уйти. Поможет? – спросил Андрей.

– Конечно! – радостно воскликнула Снежана. И она как-то поучительно, но очень по-доброму добавила: – Можешь сделать доброе дело? Делай!

Андрей прикрыл окно. Машина впереди него ощерилась красными огнями и медленно откатилась вперёд и чуть вправо. Андрей аккуратно последовал за ней. Автомобили перед ними и слева от них медленно, но верно сдвигались, освобождая проезд для скорой.

Андрей поставил машину максимально впритирку к соседней, огляделся. Двое ППСников продолжали координировать их передвижения. Откуда-то спереди слышался звонкий голос Снежаны:

– Ну-ка вместе! Ну-ка дружно!

Что-то это напомнило Андрею. Он пригляделся и только теперь обратил внимание, что оба сотрудника ППС были странно одеты. На девушке длинный зимний тулуп светлого цвета. Сама она тоже светленькая, голубоглазая, с длинной косой, перекинутой на плечо. Её напарник, высокий рослый мужик с белой окладистой бородой в таком же странном тулупе, но не светлого, а тёмного цвета. Меховая синяя шапка со значком службы и полосатый жезл – вроде всё так, но представь, что у него посох в руках, а у Снежаны этой, Гурченко, на голове кокошник, и выйдет, что это…

Рядом взвыла сиреной скорая, тронулась с места и протиснулась на разделительную полосу.

– Пап! Пап! – зашептала Танька прямо над ухом. – Это же они? Это правда они, да?!

Андрей взглянул на ППСников. Казалось, что мужчина смотрит прямо на него.

– Мне тоже так кажется, – зашептал Андрей дочке в ответ, а сам подумал: «Вот тебе и нет в жизни места чуду!»

Мужчина-ППСник, так сильно похожий на Деда Мороза, указал на Андрея указательным пальцем и легонько ударил себя пару раз по груди, там, где сердце.

Машина в соседнем ряду сдвинулась с места и загородила его и его милую напарницу от Андрея. Вскоре над мостом раздался двойной вой сирены: короткая, волнующая от машины скорой и длинная, временами покрякивающая сирена машины ДПС. Вой удалялся и с каждой секундой становился всё тише.

Андрей положил ладонь на грудь и почувствовал, как бьётся сердце.

– А давайте собаку заведём? – предложил он.

– Андрей, ты чего?! – спросила жена, оглянулась на дочку, но что-то говорить было уже поздно – та обнимала отца вместе с сиденьем.

– Ты же хаски хотела? – уточнил Андрей.

– Пап, давай из приюта возьмём? – внезапно сказала Таня.

– Давай! – согласился Андрей и улыбнулся.

Перестала болеть голова, и даже поездка за продуктами к новогоднему столу больше не раздражала. Андрей включил радио, в машине раздались вечные «Пять минут, пять минут» от Гурченко, но уже не Снежаны. Дочка на заднем сиденье начала подпевать.

Пробка дрогнула, машины тронулись и поехали дальше.

А с неба шёл снег. Большими пушистыми хлопьями, кружась в воздухе, словно танцуя, он падал вниз: на машину, на дорогу, и даже на далёкую от этого моста сирену скорой помощи, которая уже не выла, потому что теперь всё было хорошо. Потому что в жизни всегда есть место чуду. В сердце каждого из нас.

Примечания

1

Песочный человек (англ. Sandman) – фольклорный персонаж, традиционный для современной Западной Европы. Согласно поверьям, сыплет заигравшимся допоздна детям в глаза волшебный песок, заставляя их

Content

Анна Платонова
Нереальность

Песочный человек

В масках

Дождь

Гардины

Монолог

Сирена

Примечания