Бородкин Алексей Петрович

Пять картин

Картина первая: Спонсор

Доктор позвонил поздно, в первом уже часу ночи. Анна Адамовна посмотрела на телефонный аппарат (без малейших эмоций), сняла трубку – трубка сразу ожила, зарычала, зафыркала словами. Пару секунд женщина удерживала её на коленях (собираясь с мыслями), затем поднесла к уху:

– Я вас слушаю.

– Ну, наконец!..

В первые мгновения показалось, что доктор (звонил Михаил Николаевич) вдребезги пьян. Он перескакивал с одного на другое, сбивался, повторял слова по нескольку раз, суетился, как комнатная собачонка на уличном морозе.

– Срочно приезжайте! Есть меценат… то есть донор… спонсор… донор. А чёрт, я пришлю за вами машину… нет, лучше приеду сам… Нет, сам я приехать не могу, не имею права! Мне нужно подготовиться. Приедет Бескровный… я попрошу…

Анна Адамовна пропускала через себя словестный поток и ждала. Ждала, когда появится четкая конкретная инструкция, как поступить ей. Врач оказался слишком взволнован и точных "цэ-у" не мог сформировать. Тогда женщина взяла ответственность на себя:

– Мы будем готовы через двадцать минут. Этого достаточно?

Криг (Михаил Николаевич) ответил через паузу. Анна Адамовна подействовала на него отрезвляюще (как и всегда).

– Ночью без пробок… да. Думаю, да. Достаточно. И… – доктор остановился. – Сегодня великий день.

– Будем надеяться.

Анна Адамовна прошла в спальню. Верхнего света зажигать не стала, подошла к кровати дочери.

– Астя!

Дочь спала крепко и сосредоточено. Вдумчиво. Так спят чрезмерно уставшие люди, или грудные младенцы, сон для них – прямая должностная обязанность.

– Астя, проснись! Нас вызывают.

Женщина включила ночник – яркий, режущий – дочь тут же открыла глаза. Она всегда тянулась к свету, любила летние дни, такие, чтобы в обед, часов около четырёх, делалось знойно и солнечно до одури. Чтобы трава и листья вяли, от света выгорали краски.

– Удивительно… – проговорила дочь.

– Что именно?

– Как быстро пролетела ночь.

– Нет, ночь ещё не пролетела, – голос матери стал низким грудным. Любящим. – Нас вызывают.

Несмотря на краткую передышку, на щеках девушки уже играл румянец. Под ночной сорочкой проступала развитая грудь. Анна Адамовна подумала, что её дочь зачнёт и родит здоровых детей (подумала не без гордости). "И счастлив будет муж, её познавший", – прилетела цитата из ниоткуда.

– Надо умыться и собраться. За нами пришлют машину.

Через двадцать минут Анна Адамовна и Астя стояли у подъезда. Было тихо и пусто; формально присутствовал фонарь – желтушный лампион; покачивалась ветка. Машина не приходила ещё четыре минуты, и четырежды мать подумала, что доктор катастрофически непунктуален, а она – неразумная – допустила оплошность: можно было перекусить: "Неизвестно, как всё сложится".

Подъехала "Волга" – тёмная машина из тёмного прошлого, – доктор Бескровный (тоже врач, коллега Крига) распахнул дверь: "Садитесь!"

Анна Адамовна с дочерью уселись позади. Доктор молчал всю дорогу. Лишь однажды, подняв к зеркалу глаза, произнёс: "Ничего не знаю. Никаких подробностей. Криг позвонил, сообщил адрес". Анна Адамовна кивнула, принимая извинения Бескровного.

…Криг шагал за стеклянною дверью кабинета (мелькала светлая тень), жестикулировал, что-то записывая на диктофон. Этот простецкий до примитивности деревенский человек долгое время был для Анны Адамовны загадкой. Потом она поняла, что док – гений. Только и всего.

Михаил Николаевич умел трое суток кряду спать на кушетке, питаться "дошикраком" и вяленым кизилом (присылали родственники из Ферганской долины; посылки приходили в тряпичных тюках-коробках с сургучовыми потрескавшимися печатями, и вопиющими орфографическими ошибками в адресе). Чтобы поддерживать бодрость жевал табак "насвай" – он тоже таился в посылках. Умел выслушивать от технички пролонгированные томительные нравоучения о трудностях поддержания чистоты в "муниципальных объектах здравоохранения" (рыхлая полная техничка выписывала "Медицинскую газету" и прекрасно владела понятиями)… делал неловкое замечание, словно бы оступался, чтобы потом извиняться, тосковать, возвращать свои слова обратно и ещё полчаса выслушивать нравоучения. Но в операционной он был велик. Демон. Врубелевский демон: гривастый, чернявый, рельефный, беспощадный.

От главной хирургической медсестры валил пар, когда заканчивалась операция, и она выползала из кабинета. Анестезиолог глухо матерился, пил коньяк и зарекался работать с этим "безумным идиотиной".

Но в нужное время и в нужный срок команда собиралась по одному звонку.

– Появилась пластина? – спросила Анна Адамовна. Нарочно бесцветно, как бы предлагая доктору рассказать самому.

– Что? – Криг очнулся от мыслей. – А… нет… к сожалению нет… пластины не будет. Денег не нашли, пластины нет… но есть лучше, – доктор забеспокоился: – Есть донор.

Женщина огляделась. Она тысячу раз бывала в этом кабинете, однако впервые оказалась здесь ночью. "Следует заменить гардины и повесить тюль… и вообще, этот "квадратик рабочего помещения" следует стереть с лица Земли. Как порочащий звание Человека".

– Появился донор, – повторил Михаил Николаевич. – Я собираюсь рискнуть.

Он нервно побарабанил пальцами по столешнице, перелистнул тетрадный лист туда-обратно. Как оборотень, Криг находился в состоянии превращения из "бытового рохли" в "гениального демона". Ему следовало помочь, только Анна Адамовна не знала, как это сделать. Криг и сам не знал – как?

– Вы боитесь? – спросил (в большей степени, чтобы заполнить пространство кабинета).

Анна Адамовна опустила ресницы. Все мускулы лица расслабились, с него исчезло выражение.

Просто женщина.

Просто красивая.

Афродита.

Криг подумал, что у неё очень правильные черты. Высота лба равнялась длине носа, правильной формы подбородок с волнующей ямочкой. Расстояние между глазами тоже выбрано не произвольно: в него можно вписать третий глаз. Природа явно не торопилась, работая над этой женщиной.

Некоторые люди выходят из-под резца случайно, между прочим. Над некоторыми Природа долго корпит, не жалеет ресурсов.

– Нет, я не боюсь.

Картина вторая: Скин

В конце зимы, в феврале (кажется) месяце появилась первая… депеша. Анна Адамовна называла эти бумажки депешами.

На толстом дорогом картоне было начертано: "Пришло время очистить общество! Чтобы строить Будущее, мы должны избавиться от биологического балласта! Сдохни, тварь!"

Анна Адамовна автоматически отметила три восклицательных знака в трёх предложениях – начинающий автор всеми тщедушными силами пытался нагнать страху. Хотела выкинуть письмо, однако…

"Однако кто-то написал эту цидулку. Написал от руки…"

Женщина осмотрела конверт и бумагу, подумала о сыщике, который мог оказаться на её месте.

"Он молод – вне всяких сомнений. И хочет выплеснуть свою ярость. Только поэтому он не напечатал послание на машинке, не распечатал на принтере, но написал от руки… ненависть его переполняет – он так сильно давил на перо, что расцарапал бумагу… бедный мальчик".

Женщина слегка посочувствовала. Анна Адамовна разбиралась в предмете. Она работала в средней школе, преподавала русский язык и литературу. Знала, как сильно играют у подростков гормоны, и какие причудливые, порою чудовищные формы эта игра принимает.

Ученик девятого класса выпрыгнул из окна третьего этажа. Почему? В коридоре толпились "зрители" – стайка девочек из параллельного класса. Удалец сиганул в кучу снега. Выкрикнул какую-то глупость, в ключе: "Исследуем свободное падение одушевлённых тел!" – дело происходило перед уроком физики. Приятель Коля, гы-гыкая, запустил секундомер…

Опыт почти удался – вмешался лом. Случайно оставленный (или забытый) в снегу металлический лом пробил пареньку бедро. Такой вот, гвоздь программы.

Слава богу, в тот раз обошлось малыми потерями: рубец на сердце у директора школы, слёзы матери, комок растраченных нервов отца, семь швов на бедре экспериментатора и… и через два месяца "молодой самец" снова скакал в строю.

"Сдохни, тварь!"

Записка вернулась в конверт; Анна Адамовна поднялась в квартиру.

С этим парнем она ошиблась. Опыта много, да, поди ж ты… ошиблась.

На плите жарился лук, шкворчал и наполнял окружающее пространство томительными запахами. Следовало немедленно вмешаться, иначе нежная луковая плоть грозила обуглиться, а это, в свою очередь, разрушило бы суп. Анна Адамовна дивно умела приготовить грибной суп. Это умение было её тайным талантом.

Депеши продолжали приходить, появлялись с определённой периодичностью. Установить цикличность оказалось нетрудно, ибо она совпадала с коммунальными платежами. Какое-то время Анна Адамовна анализировала содержимое (было забавно наблюдать, как варьируются угрозы), затем утратила интерес к депешам. Текст крутился вокруг одного и того же: неполноценные должны быть уничтожены.

От такого однообразия родилась мысль, напоминающая вывод: "Единственный неполноценный в нашей компании – это ты, парень".

После этого Анна Адамовна перестала распечатывать конверты.

Была осень. Судя по слякоти – поздний октябрь. Рабочий процесс в школе утихомирился и вошел в колею. Начали "изучать" произведения Чехова. В программе значился "Дом с мезонином", и Анна Адамовна придумывала, как тактично (и незаметно) подменить его "Чайкой".

"Дом статичен, – размышляла учительница, – хотя и не лишен зерна истины. Чайка – живая… хотя и застрелена Треплевым. Парадокс".

День учителя прошел без потерь. Случалось, что преподаватель математики, приняв "допинг", делался кабацки развязен, болтал лишнего и даже давал рукам волю. Пожилой еврейский мальчик с манерами ямщика. Едва ли можно придумать, что-либо более парадоксальное.

В квартире стало прохладно, однако отопления ещё не включили; Анна Адамовна надевала шелковый французский халат на подкладке и тёплые носки.

Утром, первым делом, женщина поджигала газовую конфорку. Пока умывалась и приводила себя в порядок, кухня наполнялась теплом. Ставила кофейник, спускалась к почтовому ящику. Газету выписывала всего одну, и та приходила не каждый день, однако сформировался своеобразный ритуал. Остался от "прежних энергичных времён"… Когда-то в квартире проживала ещё одна семья: двоюродный брат мужа с женой и маленьким сыном. Оба (отец и сын) были "заводными мужиками" – так называла их Неля (жена и мать). В квартире было шумно, как на восточном базаре, весело, бестолково. Всё время (такое складывалось впечатление) что-то искали, а когда находили – радовались всем миром, будто нашли золотой слиток или рецепт вечной молодости, а не забытый безмен. Потом (когда от Анны Адамовны исчез муж) втора семья съехала. В квартире повисло облако предательства, брат не смог его выносить, собрал своих и уехал. Прощался глядя в пол – боялся глаза поднять.

Нелепый Закон Перехода Предательства: предаёт один (нечестный), а невыносимо стыдно делается другому (порядочному).

Впрочем, Анна Адамовна не считала себя брошенной. Она не любила бывшего мужа и не находила его исчезновение недостачей. "Всё к лучшему", – решила женщина и сменила входные замки.

В этот день она вышла в подъезд чуть раньше, спустилась на второй этаж. Вдоль почтовых ящиков (длинного ряда металлических коробочек) мелькнула тень. Кто-то спрятался за трубу мусоропровода. Затаился.

Анна Адамовна открыла замок – депеша. Подумала:

"Вот и славно. Рано или поздно, встреча должна была произойти… уж коли мы пользуемся одним почтовым ящиком".

Не поворачивая головы, громко произнесла:

– Выходи. Я тебя заметила.

Она готова была увидеть прыщавого подростка лет четырнадцати-пятнадцати, однако из-за трубы вышел сформировавшийся молодой мужчина совершеннолетнего возраста. Самоуверенный, скользкий, неприятный. Его щёки чуть порозовели, и женщина поняла – ещё не всё потеряно. Под нахальством сохранилось что-то живое. Милосердное.

На парне была короткая кожаная куртка с меховым воротником. На голове вязанная чёрная шапочка.

– Ты хочешь поговорить? – осведомилась Анна Адамовна и вынула из кармана пачку сигарет.

"Кофе на плите… – вспыхнула мысль. – Ничего… Астя выключит".

Курила Анна Адамовна крайне редко, табачного дыма не любила, но теперь этот жест с сигаретой должен был показать кто здесь главный, и что предстоит долгий разговор.

– Смелее!

Парень заговорил о… гуманизме.

В принципе, ничего нового он не придумал (хотя слушать было забавно): человечество находится в глубоком кризисе, необходимо очистить расу, сделать её более жизнеспособной. Для этого – первым делом! – требуется избавиться от хронически больных, уродливых и неполноценных особей. "Избавиться от балласта", – так он сказал.

– Может показаться, что я говорю жестокие вещи, но, если вдуматься, я говорю о спасении миллионов. Естественный биологический отбор мы устранили, благодаря техническому прогрессу. Особей с генетическими отклонениями и заболеваниями становится всё больше. Продолжительность жизни увеличивается, но это прирост старых и больных особей. Общество задыхается. Человечество задыхается, оно не может прокормить неполноценных. Если ситуацию не исправить сейчас – погибнут ВСЕ, неужели вы этого не понимаете?

– Понимаю, – согласилась Анна Адамовна. Спросила: – О гуманизме ты когда-нибудь слышал?

Парень стянул с головы шапочку (он порядком раскраснелся), ответил вопросом:

– Погубить всех будет гуманнее? Ведь если гангрена поразила ногу, её отрезают. Лишиться ноги гуманнее, чем погубить весь организм. Неужели вы станете отрицать очевидное?

Они стояли друг напротив друга. В шаге. Руку протяни. Анна Адамовна потушила выгоревшую сигарету, машинально отметила, что так ни разу и не затянулась. Подумала, что фашизм совсем не изменился: "Вероятно, он неискореним, как оспа… время от времени вспыхивает очаг болезни". И ещё: "В семидесятых в Сомали произошла эпидемия. Мать ездила в составе интернационального корпуса, делала прививки…"

– Не стану, – ответила. – Подумай о гуманизме с другой точки зрения. Он индикатор развития. В каменном веке человек мог сделать для раненого друга только одно – добить. Размозжить череп дубиной, чтобы больной или раненый не мучился. Однако это неприятно, убивать – противно человеческой природе. Тогда появились знахари – люди, которые лечили…

– Потом врачи, – перебил парень, – хирурги, психологи, фармацевтические компании подсадили общество на таблеточную иглу. И пасторы, лечившие моральные уродства разнообразными религиями, продавали индульгенции. Всё это мне известно. Но это история. Что нам делать теперь? В теперешних обстоятельствах?

Уголки рта поползли вверх:

– Что? – спросила Анна Адамовна. – Очевидно, тебе известен рецепт. Поделись.

Волосы на голове парня были коротко острижены, затылок выбрит. Его опоясывала надпись. Прочесть Анна Адамовна не смогла, отметила только готический угластый шрифт и аспидно-чёрные чернила. "Обычно, наколки синие… или что-то изменилось?"

– Правое дело, – произнёс парень. – Наше дело правое. Нации тяжело, ей необходима помощь.

– Понятно, – женщина туже затянула пояс халата. – Я так и полагала.

Разговор о фашизме можно было считать законченным. Парнишка болен, но не опасно: "Пройдёт три-четыре года, гормоны успокоятся, он перерастёт "юношеские угри" и свою дурь… лучше бредить очищением Мира теперь, чем в зрелом возрасте".

Женщина шагнула к лестнице, парень поднял левую руку, коснулся пальцами лба. Жест показался Анне Адамовне смутно знакомым. Определённо, она где-то видела этого юношу прежде…

"В школе… – в памяти медленно проявлялись подробности, – у кабинета истории… лет семь или восемь назад. Я ему не преподавала, но помню… теперь ему двадцать один или около того… всё сходится. У него были длинные волосы и сонный затюканный вид… но такая же тонкая фигура. Напоминает удивлённую птицу, особенно, когда трогает лоб".

– Я дам тебе несколько советов. На правах старшего товарища. Избавься от привычки называть людей особями. Иначе, рано или поздно, кто-то повесит этот ярлык на тебя. Второе: уточни полную редакцию поговорки "В здоровом теле здоровый дух". – Анна Адамовна поднялась на середину лестничного пролёта. – И последнее, перестань слать депеши. Иначе я подам заявление в милицию.

Парень резво кивнул, словно услышал нечто ободряющее.

– Вам трудно, я понимаю. Но вы преподаватель, прогрессивный человек, вы должны… – он сбился. – Посмотрите на обстоятельства отстранённо, как бы со стороны. Сверху. Вы сумеете. Ваша дочь – дефектна, и она должна быть отбракована. К чему продлевать её страдания?

Женщина повернулась, сделала ещё шаг. Проговорила (в грудь):

– Если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро.

Парень не расслышал:

– Что вы сказали?

– Не я. Фраза Антона Чехова. Я говорю: моя дочь не брак. Она новый виток эволюции.

Картина третья: Астя

– Ты шутишь, мама? – девушка рассмеялась. Когда она смеялась, на щеках появлялись ямочки – наследие пропащего отца.

– Нет, не шучу. И в мыслях не было. У тебя отсутствует зрение, но глупо считать это недостатком. Ты не видишь внешнего, но различаешь суть вещей. Такое виденье много важнее.

– И поэтому ты считаешь меня "новым витком эволюции"? – Астя налила в кружку кофе, добавила дольку лимона. Кофе с лимоном считался её "фирменным" напитком. Кофе, сахар, имбирь, лимон, плюс один "секретный ингредиент" (корица) о котором "не знала" мама.

– Почему нет? – мудро ответила Анна Адамовна. – Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся. И нам сочувствие даётся, как нам даётся благодать…

В четверг следовало покормить Эдуара.

Астя подогрела в чайнике воду (Эдуар любил тёплую) растворила в баночке кругляш аскорбиновой кислоты. Кто-то поделился информацией, что цветы любят человечьи витамины, Астя попробовала, Эдуару понравилось.

Эдуар – цветок. Кодиеум пёстрый.

Вылила воду в поддон, погладила листья. Цветок обожал прикосновения, млел, Астя любила трогать. Глянец листьев походил на… глянец листьев, и ни на что другое.

Первый клиент был записан на десять утра, Астя приехала в клинику заранее. На целый час раньше – когда ты лишен зрения, мир полон сюрпризов, и время единственная "валюта", способная за них расплатиться.

Впрочем… Мир не был однороден, он имел в своём составе две значимые части. Маленькая Светлая часть: дом, работа (Астя работала массажистом), продуктовый магазин на первом этаже пятиэтажки, две автобусные остановки, театр (фойе и бенуар), музыкальный маркет. Этот Уютный Светлый Мир дружил с Астей. Был родным до самой последней крохотной ступеньки.

И всё остальное – Тёмное Царство.

Тёмной эта половина Мира стала, когда Асте исполнилось двенадцать. Мама подарила книгу Толкина "Властелин колец". Астя прочла и… внешний мир моментально сделался Царством Мордора. Согласитесь, приятнее считать, что живёшь в сказке. Многие зрячие тоже так поступают.

Клиентка опоздала на четыре минуты. Поздоровалась, быстро разделась, легла. От неё исходила дрожащая напряженная аура.

Астя согрела руки.

– У тебя удивительный цвет лица. Каким тональником пользуешься? Или ходишь в солярий?

– Я? – опешила Астя. – Никаким. Это мой естественный цвет.

– Хм… везёт…

Судя по голосу, женщина была молода. Лет около тридцати. Уже не девушка, но ещё не женщина (в полном смысле этого слова).

В карточке было записано имя: Ирина Вязина. И вид массажа: антицеллюлитный.

– И халатик у тебя стильный. На заказ шила?

– Нет, – ответила Астя. Она чувствовала себя неуютно. Её рассматривали, а она не могла. В принципе, такое происходит ежедневно, но не настолько в упор. – Униформу привезли из Таиланда, для всего персонала. Директор ездил отдыхать в прошлом году. Очень удобный халат. Жаль, я не могу оценить его красоты.

– Не можешь? – удивилась клиентка. – Почему?

"Ну, вот!" – Астя не любила говорить о своём изъяне.

– Я лишена зрения. Вас разве не предупредили на ресепшене?

– Нет.

Девушка резко села, схватила блузку, прижала к груди (точно слепая могла оценить красоту её персей). Астя механически продолжала согревать руки. Выжидала: клиент имеет право отказаться или потребовать другого массажиста. В сущности, это резонно: зачем оказывать услугу, если она неприятна?

– Хотя… не страшно… так даже лучше. – Ирина вернула себе горизонтальное положение. – Хм… лишена зрения… это что значит? Абсолютно слепая?

– Можно и так сказать, – согласилась Астя.

Обиды она не почувствовала. Мелькнула лёгкая досада (как облачко), и только лишь. На себя ли досада? На беспардонность Ирины Вязиной?

Постоянные клиенты любили Астю. Тому имелось множество причин…

Каждая живая личность чем-то наполнена. Правило работает от улитки и до небесного селезня. У психически здорового человека такое "наполнение" состоит в основном из зрительных образов.

Чем наполнена наша память? Немного формул/схем/правил из университетского курса. Прочитанные книги (полузабытые), инструкции по работе (полуненужные), телевизионные передачи (беспечные в своей пустоте), заботы/хлопоты по хозяйству, тревоги о здоровье, знакомые/родственники/дети – но это опять же визуальные образы.

Мы воспринимаем Мир глазами.

Астя ощущала его по-другому.

Вопрос: сколько звуков издаёт закипающий чайник?

Зрячий человек ответит – два: "ещё не закипел" и "уже кипит".

Слепая могла рассказать, как холодный сосуд начинает потрескивать, как в его чреве зарождается нота, тонкий бархатный звук восходит по гамме, томится, нервничает, чтобы замереть на четверть минуты в высшей точке (китайцы зовут её "белая вода") и превратиться в бульканье – грубое, простецкое. Кипит.

Что такое тишина, для зрячего? Отсутствие речи, выключенный телевизор… молчание…

Ерунда! А шум воды в трубах? Этажом выше открыли кран.

За стеною ругаются люди. Семейная пара выясняет отношения.

В соседней комнате заработал компьютер. Сонливый гул вентилятора.

…звуки – тонкие струны – связывают воедино пространство…

Стучит сердце. Стука не слышно – метафора, – но ощутимо, как кровь двигается по жилам. Зрячий человек может услышать ток крови только, если поднесёт к уху морскую раковину. Звук крови – звук моря.

Наконец, самый нежный тон – падение листочка на мёрзлую землю. Его можно услышать лишь в Абсолютной Тишине.

Китайцы тысячу лет ищут ответ на вопрос, что такое "хлопок одной ладони"? Астя знала прекрасно – снежинка. Когда она опускается на подоконник.

Кончики пальцев ощущали предметы. Через руки проходила огромная часть информации. Астя умела чувствовать – за это её ценили постоянные клиенты. Она отличала десятую долю градуса, чувствовала эластичность кожи (здоровую-нездоровую), толщину жирового слоя. Знала пульс… пульс она никогда не считала, цифра вспыхивала в голове, как данность.

– Всё хорошо? – спросила Астя.

Она только что разогрела бёдра клиентки, прошла от ягодиц к икрам. Вернулась к пояснице.

– О, да! – Ирина Вязина тихо млела, плавилась, как масло на сковороде. – У тебя пальцы волшебницы. Знаешь, я…

"Знаю…" – мысленно ответила Астя.

"Не нужно человека перебивать! – так учила мама. – Дай ему высказаться, и он будет тебе бесконечно благодарен".

Правило простое, но никогда не подводившее. Астя массировала и слушала. Слушала и массировала. Массаж невольно совмещался с сеансом психоанализа.

Излить душу, ведь это тоже терапия. Притом самая эффективная.

Слепая массажистка оказывалась лучшим собеседником. Даже лучше попутчика в поезде дальнего следования. Мы раскрываем душу соседу по купе только по одной причине – мы никогда его больше не увидим. Отстучат колёса, пшикнут тормоза и… разбежимся. И можно не опасаться последствий. Астю… с Астей всё хуже и… много лучше. Мы её увидим, а она нас – нет.

Значит, не сможет опознать.

Значит, не сумеет уличить.

Значит, можно пройти на улице мимо, сделав вид, что не знакомы.

Это плохо, доктор Борменталь? Это великолепно, Филип Филиппович!

Можно быть искренним. Можно сбросить напряжение притворства. Можно побыть самим собой.

Слепая массажистка… что может быть восхитительнее?

Особенно для мужчины.

…и для женщины.

– У вас уплотнение в левом бедре, – сказала Астя. – Следует показаться хирургу.

– Это шрам, – успокоила Ирина. – Я порезалась в детстве. Подвернула ногу и упала на бутылочное стекло.

– Шрам рядом, – ответила массажистка. – Уплотнение в глубоком эпителии. Оно небольшое, скорее всего, вы ушиблись или… Всё же лучше показаться специалисту.

– Я боюсь.

Анна Адамовна готовила ужин. Готовила неспешно, размеренно. "В темпе престарелого паровоза Никифора" – так она говорила. Астя сидела за уголком кухонного стола, читала.

…Сказать откровенно, Анна Адамовна предпочитала такие тихие семейные вечера. Здесь всё успокаивало нервы: нет оснований для неожиданностей; всё на своих местах, обитатели дома живы и, слава Богу, здоровы. На плите варится суп (или булькает в сотейнике рагу), в чайнике заварен крепчайший чай (иного Анна Адамовна не воспринимала), рядом – любимая дочь.

– Чего вы боитесь, Вишенки?

В младенчестве Астя обладала выдающимися щеками (как и все новорождённые дети), в моменты "приступов нежности", Анна Адамовна называла дочь во множественном числе: Вишенки.

– Операции, – ответила Астя.

– Бояться операции глупо, – ровно произнесла мать, – мы много раз об этом говорили.

– Мама! – В голосе дочери появились звенящие ноты. – Ты не берёшься за труд меня понять! У меня есть дом…

– Прекрасно.

– Есть работа…

– Очень хорошо.

– Я люблю джаз, люблю Нэта Кинга…

– Не понимаю…

– Дай мне высказаться, наконец! Не перебивай хотя бы минуту, и ты всё поймёшь!

– Пожалуйста-пожалуйста… Вишенки.

Мать шутливо пожала плечами. Астя не увидела (не могла), но почувствовала движение.

– Я живу и…

– …?

– И я довольна! – девушка всплеснула руками, словно защищая себя перед судом. – Не нужно удивляться, мама!

– Я и не удивляюсь…

– И перебивать!.. – руки упали на стол, как на клавиатуру фортепиано. Глухой Бетховен впервые исполнял Крейцерову сонату. – У меня есть любимые диски. Музыка…

Мать молчала.

– Я много читаю… ты сама покупаешь мне книги. У меня есть любимые фильмы… их много. Больше, чем может показаться.

– Не понимаю…

– У меня есть ТЫ, наконец, мама. Моя любимая мамочка. И я боюсь! Я отчаянно боюсь, что всё исчезнет! Испортится, растворится!..

– Как такое возможно…

Астя быстро договорила:

– Мир перевернётся! У вас, зрячих, всё по-другому! Мой Мир может оказаться… – на глазах выступили слёзы.

– Ах, вот оно что… – Анна Адамовна погасила плиту, взяла дочь за руки. – Ты об этом, глупенькая…

– Да, об этом, – буркнула Астя. Губы её дрожали.

Она спрятала лицо на груди матери.

– Во-первых, я никуда от тебя не денусь, – заговорила Анна Адамовна. Она "включила" режим ментора. Чуть отстранённый, прохладный, глубоко проникающий. – Я здесь, и никогда тебя не оставлю.

Отстранившись, дочь пробежала кончиками пальцев по лицу матери. Уши, щёки, брови, подбородок… всё было известно до мельчайших деталей. До абсолюта, до морщинки. Чуть изменилась причёска, но… разве это имеет значение?

– Ты перекрасилась?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Прежние волосы по-другому лежали.

– Они были тёмными. Мне разонравилось. Так вот, я останусь с тобою, Астя. Навсегда. Это первое. И незачем об этом говорить. Второе… – Анна Адамовна обвела взглядом кухню. Многое требовало ухода (мужской руки), отставшая кафельная плитка, мойка, люстра с трещиной…

"Одинокая баба столь же нелепа, как и холостой мужик… – подумалось, – Недаром, для старого холостяка придумали кличку "бобыль". Бобыль – неспособный к семье мужичонка… Со старыми бабами на Руси хотя бы церемонились, жалели… Спокойно. Нужно держать себя в руках".

– И потом, врач просил ограничивать аппетиты, – напомнила Анна Адамовна. – Не следует рассчитывать на многое.

– Как это понимать?

– Понимать? – эхом повторила мать.

Разговор повторялся тысячу раз. Каждое новое слово хирурга обтачивалось/обсасывалось всесторонне. Миллион раз.

– Мы должны умерить свои ожидания. Так он сказал.

Картина четвёртая: Доктор

– В лучшем случае, мы имеем право рассчитывать на светочувствительность.

В маленьком геометрически-квадратном помещении врачебного кабинета расположились трое: доктор Криг (за столом), Анна Адамовна (напротив) и Астя (сбоку, на табуретке, у двери).

Анна Адамовна:

– Что вы хотите сказать?

Женщина подняла на доктора свои огромные глаза, сверкнула ими, как кошка… не помогло – док ещё находился в "демоническом состоянии", он только что проводил операцию.

– Буду откровенен. Зрение не вернётся. Невозможно. И вообще, наш проект следует назвать "если".

– Не понимаю… – проговорила Анна Адамовна. Оглянулась на дочь, Астя слушала, не дыша, как мышка.

Криг стянул с голову голубоватую шапочку, швырнул её на пол, точно использованную шлюху. Потянулся к пачке сигарет, рука его замерла на полпути. Анна Адамовна едва заметно кивнула, и хирург полез в портфель за "насваем".

Откинулся на стуле, опустил веки, пожевал.

Через пару минут он "переродился". Стал мирным, добрым, чувствительным.

– Если… всё зависит, от если… Если мы найдём спонсора, получим двести пятьдесят тысяч долларов.

Если пропустят контракт.

Если швейцарцы согласятся сделать пластины.

Если я смогу удачно их имплантировать.

Если они приживутся.

Если не случится других если…

– Тогда что? – спросила Анна Адамовна. – На что мы имеем право рассчитывать?

Вопрос получился пафосным, нелепо-рекламационным. Претензия звучала назойливо, точно вырванная с мясом пуговица. Доктор мог расхохотаться в ответ, воскликнуть: "Ни-на-что! Вы – твари дрожащие! Вы не имеете права надеяться! Таких как вы много".

И это правда: больных много. По стране – сотни, быть может, тысячи. Терапевтов тоже внушительная армия, но здесь недостаточно быть терапевтом, микрохирургом, или офтальмологом. Нужен Волшебник, способный победить "если".

– Вернётся светочувствительность, – проговорил Криг. – Она сможет различать контуры предметов, свет и тень, если…

– Мне страшно! – воскликнула из своего угла Астя. – А если что-то пойдёт не так?

Криг не ответил. Никотиновое возбуждение быстро отпускало, как сумрак, наваливалась на плечи усталость. Трудно пошевелить головой, не говоря, чтобы встать. Упасть на кушетку и задремать – единственная радость.

"К чему все эти разговоры?.. Господи, избавь! Мне нужно работать. Я трачу время и силы на беседы… какая глупость. А операция сегодня прошла успешно… ещё один тополь найден…"

Вспомнился родной Чон-Гар, цыган Ферка.

Ферка… откуда он взялся? Никто не ответит. Сколько ему было лет? Неизвестно. Ферка жил в пригороде, около фермы. На той ферме лелеяли бройлерных кур особой итальянской породы. Ферма была маленькая, скрытная, располагалась за высоким забором. И судьба кур не случалась простой и линейной: ферма-магазин-кастрюля. Три с половиной месяца курочек выращивали в клетках, потом выпускали на свободный выпас. Ещё полгода куры щипали травку и откапывали личинок из сухой земли. Потом их – нагулявших правильный жир – любовно умерщвляли, и отправляли в Ташкент. Высшему руководству республики.

Разжиться курятиной на выпасе не представлялось возможным. Выпас охраняли бактрийцы с ружьями. Они лопотали на своём языке, и стреляли без предупреждения. Убить вора – за счастье. Премия и недельный (кажется) отпуск.

Тогда Ферка проделал под забором подкоп. Караулил, когда женщины-работницы возвращались со смены, требовал пищи. Ему давали… или верно сказать, подавали? Требуху, головы, куриные лапы. Словом, мусор.

Ферка отваривал потроха на костре, добавлял просо, рис и морковь. Делал плов. Ругался на всех языках мира и один раз в месяц напивался дешёвой водкой до положения риз. Как часы.

Напившись, шел бродить по округе – искал самый высокий тополь.

"Если цыган потерялся, – утверждал Ферка, – он должен найти самый высокий тополь. Сесть под него и ждать".

"Чего?" – спрашивал Миша Криг.

"Когда поднимется сильный ветер, он укажет направление, – отвечал цыган. – Нужно идти в этом направлении и найдёшь своих!"

Сильный ветер поднимался много раз, но Ферка не уходил из долины.

Зато ушел Миша Криг.

Однакось, прежде необходимо сказать хоть несколько слов об отце Михаила Николаевича, Криге старшем. Этот еврей сплошь состоял из недостатков, и национальность была наипервейшим его конструктивным дефектом. Я догадываюсь, как он оказался в Узбекистане… каким порочным ветром его туда занесло. Чья злая воля… впрочем, об этом позднее.

Вторым его недостатком было имя. Отца звали Сруль. Узбеки не ухватывали юмора и охотно кивали головами при знакомстве: Сруль, значит Сруль… чем хуже Ивана? Но устроиться на приличную работу с таким именем было категорически невозможно. И завести русских друзей, и обретаться в приличной компании.

Сруль Криг окончил дорожный университет, приехал в долину по распределению. Три года отработал рабочим, невероятно (просто фантастически) разругался с начальством, был уволен, мыкался, в конце концов, прибился к местной библиотеке. Здесь его имя (и личность в целом) не интересовали никого. Вообще. Узбекская библиотека – высохший колодец в далёкой пустыне.

К счастью, избавиться от отчества оказалось не так уж и трудно. Когда братья (Михаил и Николай) Срулевичи Криги отправились поступать в институт, отец сказал, что не будет противиться и возражать: "Я мучился всю жизнь, нет смысла повторять мои ошибки. Вы больше не мои дети. То есть мои, но ваше отчество теперь…"

"Папа! – вперёд выступил старший сын. – Не говори так!"

"Отныне вы – Николаевичи. Михаил Николаевич, и Николай Николаевич. Берегите честь фамилии! Фамилия у нас раскатистая". И выкатил колесом тощую грудь, словно фамилия была его персональной заслугой.

Что характерно, билеты детям купили только в один конец. Старший сын Николай должен был ехать в столицу, младший – Михаил – направлялся в Худжанд. Там проживала родственница матери, тётя Анора.

Николай должен был поступить в институт и остаться в Москве, а Михаил ехал на заработки. Подразумевалось, что деньги на обратную дорогу он добудет сам.

Клубок – чудовищный, и если вы думаете, что на этом окончилось, вы-таки сильно ошибаетесь.

Братья ехали… ехали… поезд неспешно трусил, кланяясь каждому семафору. Машинист останавливал состав, выходил и лично проверял каждую стрелку – верно ли переведена? Михаилу на ум пришла мысль, что он никогда не бывал в Москве. "И вряд ли когда-нибудь буду. Что если…"

Молодому и сильному, какая разница, откуда возвращаться? Из Худжанда ли? из Москвы?

Судьба… Рок… Жребий… Фортуна…

Не нужно волноваться, господа! Если Провидение имеет на вас виды, оно поставит вас в нужную позицию.

Поезд шел-шел и дошел, куда положено ему. И даже не сильно опоздал – на сутки.

Николай Криг подал документы, ему предстояли вступительные экзамены. Михаил слонялся по городу, изумляя москвичей своей непосредственной дуростью и наивным провинциальным идиотизмом. Он даже попал в милицию по пустяковому скандалу с булошницей, но был отпущен – в отделении обнаружился земляк.

Раннее утро. Три вокзала. До экзаменов – два часа. Братья решили позавтракать пирожками.

Михаил отметил две яркие детали: эмалированная кастрюля (укутанная вафельными полотенцами) была обжигающе горяча, и второе: её глаза непрерывно бегали. Глаза торговки, не кастрюли. Глазки на рельефной лоснящейся физиономии ни на мгновение не останавливались. Шили по сторонам беспрестанно.

"С чем желаете молодые-целые? – осведомилась тётка. – Капуста-картошка-морковь. Лук-яйцо дороже. Натюрлих продукт".

Миша подумал, что брату нужно хорошо питаться и купил ему три пирожка с яйцом. Себе… себе взял минеральной воды в ларёчке.

…Минут через пятнадцать выяснилось, что ни в одном из пирожков нет начинки. Есть только вялое сладковатое плохопропечённое тесто. Тянучее, как слизь.

Но не выбрасывать же, в самом деле?

Николай съел все три "брикета" (брату ничего не пожаловался, не хотел расстраивать).

Ещё через полчаса ему скрутило желудок.

"Слушай… – проговорил Михаил. – Ведь это паршиво…"

Фраза заключала в себя многое: проваленное поступление, гнев отца, слёзы матери, поражение… стыд перед знакомыми – как показаться домой? Немыслимо! Плюс элементарное отсутствие денег на дорогу.

Николай не ответил, цивилизованные условности его мало касались в эту минуту. Унитаз… а лучше бы сдохнуть – вот желанный выход.

"Нет, так не годится". Поразмыслив, Михаил принял единственно правильное решение – пошел на вступительные экзамены вместо брата.

Когда Николай очухался и узнал, что "он" с блеском выдержал экзамен, то жутко обиделся. Как? Как такое возможно? Мишка? Младший? Сдал лучше меня?

"Ты сдал, ты и учись!" – последовал приговор.

"А ты?" – гордость играла в юной душе. Обошел старшего брата – это не шутка.

"А я вместо тебя. Вернусь, проведаю тётю Анору. Не всем же… высоко летать".

"Погоди, – просил младший. – Не горячись, не болтай чепухи. Мы можем…"

"Удачи! – оборвал Николай. – Крепись, ахи (брат, иврит). Теперь на тебе вся ответственность!"

После этого братья не разговаривали двенадцать лет. Можно предположить, что Николай (подсознательно) ждал поражения брата. Ждал, что Миша провалится, сверзится с высоты "столичного студента". Поди ж ты… не сверзился, удержался.

И не просто удержался – выучился, получил диплом, в нужный момент отступил (пропустил вперёд блатных и амбициозных), уехал в заснеженную провинцию – в Сибирь, – на ординатуру. Без столичного пафоса защитил диссертацию. Зато имел теперь клинику, вёл научную работу.

…Ах, да… Николай "заговорил" через двенадцать лет, когда у его супруги диагностировали глаукому. Написал брату, покаялся/попросил…

Ахи вылечил.

Доктор Криг любил яркий свет. Даже тут, в его кабинете, лампы светились ярко. Казалось, можно пощупать ниспадающие упругие волны.

Анна Адамовна сидела вполоборота: линия спины прямая, учительская, на лице – нейтральное выражение. Женщина готова ко всему, и к отражению атаки, и к приёму комплиментов. Профилем можно любоваться.

Михаил любил её. Эту женщину. Ощущал своё чувство к ней совершенно определённо. Знал, когда оно зародилось, когда вспыхнуло в полную силу (в тот день Анна Адамовна пришла в больницу отчаянно взвинченной, отчитала техничку так мастерски, что Криг позавидовал).

"Господи, что творится?"

Заурчал желудок. "Насвай" перебил чувство голода, но пустота стенала – требовала пищи.

"Пустота требует наполненности…"

На женщине был минимум косметики, и проступающая усталость (морщинки, бледность) только добавляли ей искренной сексуальности.

"Хочу её! Хочу её взять, хочу иметь, хочу знать, что она моя, только моя! Хочу иметь детей от этой женщины!.. Господи, разве я многого прошу?!"

Анна Адамовна чувствовала, что Криг плавится внутри самого себя. Однако опасалась вмешаться. Опасалась испортить отношения, навредить дочери.

"Что может быть проще: есть мужчина, есть женщина… зачем нужно усложнять?"

Одна из ламп моргнула – погасла и вновь разгорелась – Михаил Николаевич вздрогнул и решил, что всякая определённость лучше гнусной неизвестности:

"Сейчас… прямо в эту минуту сделаю предложение".

– Анна Адамовна!..

– Да?

– Я давно хочу спросить… как вас звали в детстве? Как называла мама?

Картина пятая: Анна Адамовна

"Странно и неприятно… я не могу вспомнить…"

Анна Адамовна задумалась. Она любила дом отца (маленький крепкий наполненный), и семью этого лысоватого молчаливого человечка, однако многие детали исчезли. Стёрлись.

Отец называл её Паулой… да-да, совершенно определённо. Но откуда взялось второе имя? Притом, в зависимости от обстоятельств, Паула менялась на Полу и даже на Полю.

На отцовском лице никогда не задерживалось выражение. Круглая голова, редкие белёсые волосы, прозрачные ресницы. Только голос – низкий, хриплый, – выдавал в нём мужчину.

…В школе Анну Адамовну зовут Евой Браун. Женщина знает и не возражает: "Хоть горшком назови, только в печь не ставь".

Искала сходство (внешнее) с Евой, но не нашла. Однажды затеяла эксперимент, специально постриглась и покрасилась "под Еву" – ничего не изменилось. Не узнали. Поняла, что "Ева Браун" понятие собирательное. Отклик Гитлера… в большей степени. Тень Великого Злодея.

На четвёртом курсе педагогического института все – без исключения – девчонки твердили о любви. Назойливый гул напоминал жужжание мух над навозной кучей.

В потоке имелось два "индивидуума противоположного пола", однако ни один из них не дотягивал до весомого звания "мужчины", или бойкого – "парень".

Худой, как щепка, невыносимо прыщавый Анатолий, и угрюмый Володя (он заикался). Анна Адамовна Вальсе поддерживала отношения с обоими. С Володей можно было играть в шахматы, Анатолий единственный из потока недурственно разбирался в математике. Без него невозможно было получить приличную оценку на экзамене.

Плохая математика – провальная сессия.

Провальная сессия – низкая стипендия.

Низкая стипендия – письма отцу.

Письма отцу – ответные унижения, нравоучения и морали.

Логика (всегда) банальна, а потому оказывалось, что оба знакомства (с лицами противоположного пола) можно было считать выгодными.

Впрочем… что такое "лица противоположного пола"? Люди, которые моются по-другому?

После душа Анна Паула Вальсе разглядывала себя в зеркале. Красивое лицо, сформировавшаяся грудь, широкие бёдра…

"Анька! – завидовали студентки, – какие у тебя ноги длинные!"

"С лица воды не пить. – Анна Паула не понимала о чём речь. В чём преимущество? – С ног тоже".

Первые догадки закрались, когда соседка по комнате привела в общежитие парня. На вахте договорилась (чтобы пропускали), соседкам объяснила, что они "распишутся через два месяца", отделила часть комнаты занавеской и…

они стали жить.

Временами за занавеской вспыхивала живая напряженная электрическая тишина. Там полыхали невидимые искры, что-то яростно происходило. Звуков не доносилось, однако поле любви захлёстывало. Находится в нём было трудно, учиться – невозможно.

Анна Паула выбрала девушку из некрасивых (она уже изучила вопрос и разбиралась, какая мадемуазель красивая, а какая нет), вдвоём они сняли комнату. Вдвоём получалось дешевле.

Магнитное поле любви осталось в общаге, но вопрос не разрешился. Анна Паула смотрела в зеркало и старалась разгадать: для чего груди? к чему необходимы сосцы?

Неужели только для вскармливания ребёнка? И всё?

Эдик жил в соседнем доме. От отца ему досталась машина – бессмертная в своей надёжности "Победа". "Победа" не хотела умирать, но и передвигаться по дорогам отказывалась. Эдик проводил под её днищем свободные вечера и праздники. Он казался прекрасным объектом для исследования.

…Странное дело, но лица бывшего/будущего мужа Анна Адамовна тоже не вспомнила. Подумала, что нужно посмотреть семейные фотографии. "Скажу лишнего, Астя может обидеться".

В подъезде Анна Паула стянула трусы. Скрутила, спрятала в сумочку. На девушке был длинный широкий сарафан, а потому поводов для опасений не наблюдалось. Старушки на лавочке не могли заподозрить неладного.

Анна подошла к "Победе", постучала по крылу:

"Тук-тук! Кто в теремочке живёт?"

И стала ждать, расположившись на максимальном приближении.

Эдик уронил на физиономию гаечный ключ, обозначил сие обстоятельство нецензурно, принялся выползать из-под машины, перебирая по листу фанеры плечами, как червяк.

Когда добрался до кромки… опешил. Над ним перевернулся купол… купол самой древней и самой загадочной церкви. Две безупречные ноги взлетали в бесконечную высоту, чтобы сомкнуться где-то там… у кучерявого треугольника. Притом, вся эта безумная красота принадлежала только Эдику – ткань сарафана/купола замыкала пространство над храмом. В Мире (в эту секунду) существовали три вещи: перемкнувший мозг Эдика, стройные ноги и кучерявый треугольник.

К несчастью, Природе было плевать на исследовательские эксперименты Анны Паулы. Через месяц она обнаружила, что беременна. Пятый курс института пришлось отложить – взять академический отпуск. На Белый свет должен был появиться новый человечек.

Эдик возложил на алтарь любви свою беспросветную серость, комнату в квартире, "Победу" и неискоренимое желание трахаться.

Трахаться он умел двадцать четыре часа в сутки. Даже во сне.

"Примитивный, но ёбкий, – думала Анна Паула. – Как эти два понятия коррелируются? Нужно задать вопрос Володе".

К несчастью (или всё-таки к счастью?) "личностный разрыв" проявил себя очень быстро. Эдик обнаружил, что ему не о чем говорить с женой. Она умнее, образованнее. К тому же, холодна, как лёд. Даже во время секса остаётся спокойна, как снайпер перед выстрелом.

"Ты хоть бы постонала".

"Зачем?"

"Всё мне полегче… было бы".

"Тебе и так не тяжело".

Анна Паула переворачивалась на спину. Она знала позу, в которой супруг кончал за считанные секунды. "Хватит гимнастических упражнений. Пора спать. Завтра много дел…"

Эдик не выдержал и ушел. Вслед за ним ушел его брат. Собрал вещи и увёл своё весёлое семейство. Асте к тому времени было четыре годика.

Доктор Криг перелистнул тетрадь, побарабанил пальцами по столу. Он находился на стадии превращения.

"Сомневается, – поняла Анна Адамовна. – Почему?"

Михаил Николаевич поднялся, прошел вдоль окна, сел. Сказал, что повода для беспокойства нет ни малейшего, что доктор Бескровный уже готовит Астю к операции.

– Он сделает лучше меня… в смысле подготовит. Проверит досконально…

Анна Адамовна во второй раз подумала, что шторы в кабинете отвратительны, как "истеричные оперы Вагнера".

– Вас что-то беспокоит?

Доктор Криг моментально отрёкся: "Нет!", заявил, что всё в порядке, тут же сказал, что его беспокоит всё: "Решительно всё!"

Что такой операции никто не делал, что трансплантация глазного яблока невозможна и в теории, и на практике не реализовывалась. Что моральный аспект не менее сомнителен, чем…:

– Я не представляю, насколько этично использовать глаза. Их считают зеркалом души.

– Ведь это же орган, – с вызовом проговорила Анна Адамовна.

– Орган, – согласился Криг.

– Значит, гуманно будет пересадить… – только теперь Анна Адамовна осознала, что они говорят вовсе не о швейцарских светочувствительных платинах. Пластин нет, и не будет.

– А парнишка?! – спросил Михаил Николаевич. Развязал тесёмки, папка распалась на две части. Воскликнул: – Да, признаю, я просил коллег из анатомички… – Док опять вскочил, прижал руки к груди, точно просил прощения: – Поверьте, я не знал и даже не предполагал! Я попросил это так… для… на всякий случай, из академического интереса!

Секундная пауза.

– Дурак! – продолжил Криг, сжимая кулаки. – Какой же он дурак! Мальчишка! Молодой мужчина! Придумал забаву, покататься… как этом… как он называется… пёс возьми это дьявольское устройство?.. Прицепился на доске к джипу… доска с колёсиками…

– Скейт?

– Именно! – Криг опять всплеснул руками.

"В таком состоянии он не сможет оперировать", – подумала Анна Адамовна.

– Именно! На повороте адскую повозку… скейт занесло, ударило об дерево, швырнуло… голова несчастного попала под заднее колесо. Я покажу вам снимки! Это труп! Вне всяких сомнений!

Из папки Криг выдернул фотографии. Анна Адамовна всмотрелась: черепная коробка была смята почти в лепёшку. Труп – вне сомнений. Однако колесо прошло боком, глазные яблоки не пострадали.

– Успокойтесь, – вымолвила женщина.

– Что?

– Я! Прошу! Успокоиться! – внутри Анны Адамовны зародился гнев. В третий или в четвёртый раз в жизни. Внешне она оставалась холодна, но ярость прорывалась, взламывала корку льда. – Об этике подискутируем в другой раз. Если потребуется, я подберу тысячи цитат, докажу, что вы поступили правильно.

– Правильно… в чём?

– В том, что вернули моей дочери зрение.

Криг обмяк. Из него вытекала энергия, словно из дырявой автомобильной камеры. Док пошевелил пальцами, перекинул снимки, в эту минуту он сам напоминал слепого. На одной фотографии явственно просматривалась голова погибшего. Угловатым готическим шрифтом на затылке было наколото: "Nur Gott sei mein Richter".

– Что тут написано? Вы не знаете?

– Знаю, – ответила Анна Адамовна. – "Только Бог мне судья".

– Понятно…

– А вам?

– Что мне?

– Кто вам судья?

– Не знаю… не имею представления… – Еврейский мальчик из узбекской деревни потерял себя. Рубеж обстоятельств оказался выше его возможностей.

– Я вам судья, – выговорила Анна Адамовна. – Послушайте меня внимательно. Сейчас вы пойдёте и сделаете операцию. А в следующий понедельник я стану вашей женой.

– Что?

– Я выйду за вас замуж. В понедельник вы свободны?

Криг кивнул, безумными глазами заглянул в ежедневник, что-то там пометил (правильнее сказать, начеркал), сказал "спасибо" адресуясь в пространство. Переоделся в свежий халат и сунул в нагрудный карман бесполезную авторучку.

…Впервые из кабинета выпорхнул не демон, но Ангел с Хризантемой в Петлице.

Анна Адамовна долго сидела в кабинете, рассматривала снимки. Минута от минуты ей было жаль парня. Следом она полагала, что исполнилась Вселенская Справедливость, и фашист убил самого себя. Избавил планету от балласта. Затем приходили думы о родителях погибшего, но… в бумагах он значился, как сирота. Тело не востребовано.

"Одна жизнь ушла, одна вернётся… круговорот нельзя остановить… кто это сказал? кто-то умный?.. цитаты… цитаты мало значат… – Анна Адамовна замечательно разбиралась в предмете. – Но если чужие мысли бесполезны, тогда что значимо?"

Картина шестая. Послесловие

– Если чужие мысли пусты, тогда что значимо? – Анна Адамовна закрыла книгу, почувствовала усталость и сухость в горле. На прикроватной тумбочке стоял стакан сока, но этот сок предназначался Асте.

Женщина опустила ресницы, представила летний луг и пятнистую рыжую самоуверенную корову. "Как я устала. Жизнь проходит. Откуда идёт? Куда движется? И главное, зачем?"

В палате послышались шорохи, кто-то отчаянно старался скрыть своё присутствие, жестикулировал, шипел.

Анна Адамовна встрепенулась. Огляделась. За ширмой прятался доктор Криг (вне сомнений), медсестра в коридоре махнула кому-то рукой (для выразительности жесту не хватало платка). Через полуприкрытую дверь в палату просачивался холл: половина гибискуса, треснутая ваза, яркие квадраты линолеума, как курточка арлекина; на удалении бормотал телевизор…

– Мама? Это ты?

Асте сняли повязку.

/в качестве обложки использована фотография с сайта "Пикселз"

https://www.pexels.com/photo/woman-in-black-and-red-jacket-holding-her-head-photo-574655/

Content

Бородкин Алексей Петрович Пять картин

Картина первая: Спонсор

Картина вторая: Скин

Картина третья: Астя

Картина четвёртая: Доктор

Картина пятая: Анна Адамовна

Картина шестая. Послесловие