Нюктэ Одран

Орден Прометея

1 из 6

ОРДЕН ПРОМЕТЕЯ

25.07.2006

– Готов ли ты принять новое имя?

– Надеюсь, оно благозвучное?

– Зачем тебе?

– Имя должно быть достойно человека.

– Человека?.. Человека? Человека?! Забудь! Ты и люди теперь враги навсегда!

– Высокие лорды, я ваш слуга?

– Нет. Ты – наш брат. Наш новорожденный младший брат.

– Я – ходячий мертвец, я – изгой, но это ни в какое сравнение не идет с мукой кровожадности…

– Но наш дар послан в удовольствие, не в наказание. Впрочем, некоторые несчастные братья умудрились превратить его в таковое…

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

ПРАВИТЕЛЬ РОТЕБУРГА

Граф Ульш Ротмунд правил в местечке Ротебург с незапамятных времен. Имя его полностью звучало Юлиус, но народу сложновато было выговорить, и они переделали его на свой лад. Почему с незапамятных? Даже в архивах аббатства Вольфгартен не находилось сведений ни о каких других правителях, кроме него, а аббатству стукнуло триста лет в позапрошлом году, не говоря уж о фундаменте храма, свидетеле язычества. Любители поставить все на твердую почву рационализма наверняка нашлись бы, как объяснить такую странность, например тем, что все представители рода Ротмундов носили одно и то же имя, что в семье рождались только мальчики, или что Ротмундов не существует вовсе, это лишь удачное прикрытие для ловких мошенников. Но, на нашу беду, в Ротебурге таких рационалистов не было.

Ротебург стоит посреди лесистой равнины, с востока защищенной холмами. Населяют его простые люди, нечто среднее между дельцами-мастеровыми и разбойничьей вольницей. Как гласят легенды, вначале было перепутье, где собирались раз в месяц крестьяне окрестных деревень, чтобы обменяться товарами своих промыслов. Об этом пронюхали бандиты и регулярно совершали на эту импровизированную ярмарку набеги. Крестьян это достало, и они наняли для охраны уже порядком разросшегося рынка рыцаря Ульша Ротмунда, которому доверили набрать ватагу умелых воинов. Ульш с задачей справился и даже выстроил дозорную башню. К башне потом прилепили небольшой деревянный форт. Когда денег от бойкой торговли прибавилось, а на земли позарились соседи-феодалы, деревянное укрепление стало каменным, а рыцарь Ульш – местным графом. Со временем рыночная площадь превратилась в центр богатой деревни, а деревня, спустя лет пятьдесят, – в полноценный город. И дела обстоят так уже лет четыреста. Город свой ротебуржцы называют просто Город, и делится он на три квартала: Хвост, Грива, а посредине – Всадник. На вопрос приезжих: 'а где же лошадь?' шутники отвечают: 'ускакала'.

Одним словом, прогресс налицо. С развитием важных феноменов экономико-социального свойства, как то: больница, церковь, суд и гильдии мастеров, – и без того свободные и полноправные граждане города возжелали узреть своего правителя и обсудить с ним форму своих отношений. Горячие головы даже поговаривали о выборе губернатора. Было это лет сто назад. Охранять город от нападения кого бы то ни было стало излишним, разбирать преступления – ведение суда, а налоги собирать можно и городскому Совету, он же и решит, на какие нужды потратить деньги. Короче, Ульш чуть было не получил отставку за ненадобностью. Рука помощи протянулась совершенно с неожиданной стороны – от представителей Святой Церкви.

Почему с неожиданной? Про Ульша горожане открыто говорили, что он – вампир. Скрывать сей факт он и не стремился, но пожаловаться на него никто не мог – не на что. На людей он не кидался, младенцев не воровал, кровь молоденьких девиц не пил, вел самый что ни на есть скромный образ жизни, был честным малым и верным хранителем города. Естественную по своей вампирской природе жажду крови удовлетворял, довольствуясь домашней живностью и казненными преступниками. Кстати, последнее обстоятельство имело решающее значение для снижения преступности в городе практически до нуля.

Жить бы под сенью замка Ротмунда да радоваться, но нет: горожане терпели свое соседство с Ульшем исключительно на период неспокойного междуцарствия. Ротебург и Хольфштаттская равнина относились к королевству Эрбенгот, а при дворе который год не могли утихнуть споры за трон. Покойный король Густав был любвеобильным мужчиной и оставил пятерых сыновей от двух своих официальных жен и четырех, рожденных вне брака. Пока они и их потомки боролись за корону, в стране не утихали стычки между партиями наследных принцев, вплоть до раскола в регулярной армии и начала затяжной гражданской войны. Но вот, наконец, законный наследный принц Эрих, отправил на тот свет большинство своих родственничков, и в стране воцарился мир.

И без того процветающий городишко Ротебург воспрял духом, и горожане немедля послали дорогому графу Ульшу коротенькую записочку, дескать, 'мы, уважаемые и достойные граждане Ротебурга, от лица всего населения города и с их полного согласия приказываем в течение суток сложить полномочия, собрать вещички и покинуть территорию Ротебурга, удалившись в добровольное изгнание, благодарим за оказанную ранее помощь (см. пп. 2 и 3 Договора о найме на службу от 865 года Эпохи Рассвета) и впредь без особого разрешения Совета Города воспрещаем проникновение на вышеозначенную территорию… охота на диких животных, за исключением обитающих на землях королевских заказников, разрешена… однократная попытка нападения на человека, не повлекшая за собой травмирования или смерти данного человека, ограничивается предупреждением… повторное нападение, травмирование и/или гибель потерпевшего караются согласно положениям Хартии Вольного Суда города Ротебурга по всей строгости закона Королевства Эрбенгот'.

Записочка немало позабавила графа Ротмунда, поскольку являла собой яркий образец бумагомарания. Назвать эту писульку документом, обладающим юридической силой, язык не поворачивался. Подписи видных горожан были на месте, но отсутствовала его, графа, личная печать для указов, а посему, пока он еще полноправный господин земель, согласно п. 1 'Договора…', пусть хоть двадцать раз объявляют приговоры, по тем же самым Законам Королевства Эрбенгот они ничего не значат. Для его изгнания им понадобятся куда более веские причины, нежели простое желание. Перечитав пару раз послание, Ульш не поленился написать ответ, в котором под сладким соусом смирения предложил обсудить условия на собрании в приемном зале своего замка, куда пригласил составителей этой филькиной грамоты.

Горожане, конечно, могли сыграть нечестно. Если бы им очень-очень хотелось избавиться от графа Ротмунда, они могли бы выбрать два пути – подослать наемного убийцу либо сфабриковать обвинение в преступлении. Потому, готовясь к совещанию, Ульш с натянутой улыбкой на тонких губах, облачаясь в бархатную черную мантию, не позабыл пристегнуть к поясу верный мирисийский клинок, выручавший его не одно столетье и в сражениях, и на темных перекрестках. Таких мечей сейчас уже не делали, секрет был утерян, пожалуй, задолго до рождения самого рыцаря Ульша. Это был клинок его прадеда – острый, легкий, гибкий, прочный, надежный. Обычно меч хранился в ларце красного дерева в опочивальне и покидал пределы своего упокоения лишь в особых случаях, а пределы ножен – и того реже. Граф Ротмунд любил посоревноваться с дворцовой стражей в искусстве владения холодным оружием, но для этого у него был простой короткий стальной меч. Свой же марисийский клинок (по названию провинции далекой страны Ашака-Нир, о которой у графа, как и у большинства эрбенготцев, были весьма смутные представления) он не то что ценил на вес золота, считал даром Фортуны и гарантией своей, в общем-то, безбедной жизни, но полагал, что в нем заключена часть его собственной, по уверению священников, потерянной души.

Совещание закончилось под утро. В открытую никто против графа Ротмунда идти не хотел. Ротебуржцы, уже порядком забывшие, как вообще выглядит их правитель, а многие, даже сомневавшиеся в его существовании, убедились, что он вовсе не выживший из ума душевнобольной и не звероподобный монстр с затуманенным жаждой крови мозгом. Граф Ульш Ротмунд оказался умным и талантливым политиком, спокойным и рассудительным. Выглядел он своеобразно, но не отталкивающе, и, уж тем более, в его внешности не было ничего от мамкиных баек, которыми стращают на ночь детишек Ротебурга уже не один десяток поколений. Его можно было бы даже назвать красивым, но мороз по коже пробегал от его красоты. Он не производил впечатления дряхлого и немощного старца, каким должен бы быть, судя по его внушительному возрасту. Время застыло для него. Резкая складка, очерчивающая рот, пепельная седина, старый шрам – вот всё, чем одарило его время.

К его описанию очень подходило слово 'средний': среднего роста, на вид – среднего возраста, среднего телосложения, волосы средней длины, даже лицо какое-то среднее, незапоминающееся. Запоминались только глаза – прозрачные, с непривычным, бледно-красным цветом радужки, влажно-блестящие, чуть выпуклые, казалось, фантастически огромные и манящие, завораживающие. А когда он говорил, невольно взгляд приковывал к себе его рот. Если бы в зал тогда пришел инквизитор и спросил бы у собравшихся людей, что они чувствуют, то они бы в один голос ответили, что граф-де наверняка наложил на них какие-то чары. Короче, одного вида Ульша было бы достаточно для наскоро состряпанного обвинения во всевозможных 'сношениях с Нечистым'. Но народ собрался деловой, здраво рассудил, что этому дяденьке пальчиком грозить не стоит, неровен час, откусит: загнанный в угол, успеет захватить с собой в Царство Мертвых немало добрых ротебуржцев, – и задумался о заключении нового договора на новых условиях о разграничении полномочий графа и выборных представителей общественности.

Всю кашу чуть было не испортил тогдашний судья. Он затеял с графом полемику на счет земельного права и сроков валидности древних документов. Суть разногласий сводилось к тому, что судья не признавал значимости того самого 'Договора о найме…' от 865 года, утверждая, что за прошедшие три столетья сильно изменились сами люди, их менталитет и цели, а потому такие древние обязательства теряют цену и лишь тормозят дальнейшее развитие общества. Затем спор скатился до угроз, что ежели граф немедленно не уберется вон, то у судьи есть связи при дворе и одного росчерка пера будет довольно, чтобы стянуть к замку войска. Не будет же граф воевать с целой армией? Или он вырастил себе на защиту полчища гнусных кровососущих тварей?! Далее речь судьи и вовсе растеряла видимость взаимной вежливости, унизившись до матерной брани. Горожане с ужасом наблюдали за нападками судьи, не зная, что и делать – мешок на голову, на двор и в колодец?.. но другого сведущего в Законе человека в городе не было. Да и неловко как-то, все-таки пожилой уважаемый гражданин… Ждать, пока у графа лопнет терпение, тоже не хотелось, слишком уж зыбкими были и молодыми демократические принципы этого поколения горожан, а затаенный страх перед неизведанным – слишком силен. Выручил всех священник часовни святой Катарины-Молельщицы. Он взял слово, и всем стало значительно легче. 'Как скажет – так и поступим' – мысленно решили ротебуржцы.

'Церковь своего не упустит!' – отметил про себя Ротмунд, забавляясь всеобщей сумятицей и кислыми лицами горожан. Явной сиюминутной опасности он не чувствовал, а выкрики разъяренного судьи его не волновали. Он давно наблюдал за 'брожением умов', он следил за ростом и бурным развитием города, в конце концов, он слишком долго жил на этом свете, чтобы не понимать, кто на чьем поле играет из здесь присутствующих, и что в корне всех, пускай чисто политических или религиозных на первый взгляд конфликтов, лежит золото, много червонного звонкого золота. Он был абсолютно прав. В этот раз причина крылась в борьбе за управление налогообложением. Если бы налоги контролировал не граф, которому деньги в личное пользование как-то и ни к чему были, всегда оставалась бы лазейка для утечки и составления баснословного капитала. Можно повысить налоги. Придумать новые. Народ все стерпит, им можно сочинить мудреное обоснование возникновения новых налогов. Граф воочию представил тонущую в пустоте цепочку сменяющих друг друга взяточников, наживающихся за счет обворованных налогоплательщиков. Грустно покачал головой. Он, может быть, и 'гнусный кровопийца', но до сих пор не был в тягость никому, кроме самого себя. Нет, уходить запросто, по первому требованию какого-то самодура он не собирался. Но надо было выждать, не сорваться. И он внимательно выслушал поднявшегося отца Бенедикта.

Священник убедил всех в том, что наилучшее решение – разрешить рыцарю, графу Ульшу Ротмунду, призванному в 865 году охранять поселение Ротебург и управлять его хозяйственными, законодательными, судебными и военными делами, владеть замком Ротмунд и проживать в нем, а также пользоваться свободой передвижения, ведения частной переписки, торговых операций и т.п. и т.п. Следует также признать его почетным гражданином Ротебурга, дабы в должной мере оценить его заслуги как мудрого руководителя, вполне оправдавшего возложенные на него надежды. Также необходимо отметить его бесспорный талант в урегулировании разногласий и распоряжении налоговыми сборами, посему граф Ульш Ротмунд продолжит заниматься этими богоугодными и человеколюбивыми делами. То есть, официально рыцарь Ульш, граф Ротмунд, назначается главным мировым судьей города Ротебурга и начальником налоговой полиции. Также он является полноправным хозяином в своем замке, в рамках законов Королевства Эрбенгот, и только ему подчиняется начальник замковой стражи. Но, и это главное, до чего договорились в ту ночь горожане, все остальные дела города находятся в ведении и управлении Совета Города, Святой Церкви и Вольного Суда.

С того дня казнить и миловать, судить, штрафовать, насылать проклятья и отпускать грехи, клеймить и ссылать, награждать героев и призирать убогих, планировать строительство города – стало уделом разнообразных гильдий, управлений и ведомств. С одной стороны, ушла лишняя головная боль графа Ульша. Потому как, если все хорошо – ротебуржцы себя не нахвалят, если возникают неурядицы – виноват граф Ротмунд. Но теперь он оказался изъят из общественной жизни города и сильно потеснен подрастающей элитой управленцев. Правда, горевал граф Ульш по этому поводу недолго и несильно. Он оставался значимой, даже легендарной фигурой для Ротебурга, и, главное, его положение упрочилось благодаря непреложному авторитету Церкви. Народ не понял, с какой радости священник выступил на стороне прóклятого Богом и лишенного Его милости человека, вынужденного скрываться от всех в крепости, которая стала ему тюрьмой, и только ночь может сгладить его страдания, потому что солнце, друг всех земных существ, несет ему боль и смерть. Пошушукались по углам, посмаковали события и мало-помалу утихли. А Церковь получила полгода спустя положенную десятину. То есть, может, десятина и была явлением обыденным для других городков Эрбенгота, но только не для этого. Здесь Церковь испокон веков пользовалась уважением, но не уплатой мзды. Она существовала исключительно на щедрые пожертвования. И вот те на: десятина! Народ поволновался, конечно, для порядку, но быстро смирился с нововведением…

Да, всё в этом мире продается и покупается. Разве что, кроме братской любви…

ГЛАВА ВТОРАЯ.

ЛАЗАРЬ В ГОРОДЕ

Утро было как обычно. Сизые тучи плыли над городом, чуть не задевая брюхом шпиль ратуши. Шел дождь, но и без того промокший до нитки путник не ускорял шаг. Он не ехал верхом ни на лошади, ни на осле. У него и денег не было ни гроша. И везти ему было нечего – все его имущество он нес на себе: серый плащ, узкие черные штаны, сандалии на деревянной подошве, коричневая рубашка. Все самое ценное – за пазухой. Там лежала бумага, заверенная зеленой печатью со знаками креста и меча. Это было удостоверение личности на имя Лазаря, посланника Великой Инквизиции по особым поручениям. Оно открывало любые двери и развязывало любые языки. Кроме бумаги, еще одна ноша отягощала Лазаря. Да, маленькая металлическая трубка с припаянными барабаном, ручкой и спусковым крючком. Изобретатель сего никогда не вернется домой из казематов Священной Инквизиции, зато Лазарь чуть-чуть приблизился к Богу благодаря этой чудесной вещице. Право выбирать между жизнью и смертью теперь перекочевало рабу Божьему Лазарю. С вещицей он сдружился и управлялся с ней ловко. Огромным плюсом для него являлось неведение окружающих, что подобная штуковина содержит в себе семь смертей. Да, семь смертей вошли тихим утром в город…

Он остановился в таверне 'Веселящий шнапс', снял комнату на втором этаже и, не позавтракав, отправился на разведку. Его, как приезжего, интересовало всё – кто чем живет, занимается, кто в городе наиболее влиятельные люди, что любопытного происходило за последний месяц. Народ Ротебурга говорлив и ласков с незнакомцами, так как твердо верует в то, что такие прожженные плуты, как ротебуржцы, обведут вокруг пальца любого и поимеют от того немереную выгоду. К обеденному перерыву город облетела весть, что путешественник в сером плаще расспрашивает про осквернителей могил и колдунов. Так как поведать что-либо вразумительное на данную тему горожанам было сложно, они с радостью переключали разговор на начальника налоговой полиции, графа Ротмунда. Ну, и далее, по кругу – про аббатство Вольфгартен, брата Маркуса, доктора Хехта, экзорциста Константина и палача Анри. Далее – о прибыли питейного заведения, будущем урожае, вчерашнем урагане, смешном случае у Восточной заставы… на этом обычно беседа прерывалась, Лазарь благодарил и растворялся в толпе.

Так прошел день. К вечеру пересуды улеглись, о чужаке забыли за свежими новостями минувшего дня. Ночь была сырой, глухой и безлунной. Она поглощала звуки и скрадывала шум. Что творилось той ночью на кладбище Фалленгард – неизвестно. На утро там были найдены три трупа в черных рясах с капюшонами, на груди у каждого был вышит красным шелком череп с оскаленными в крике челюстями. Рядом валялись заступы и лопаты, испачканные в земле. Две могилы были разрыты, из одной наполовину вытащен гроб с телом усопшего. Работа была явно прервана на середине, и неудачливые гробокопатели убиты. Что за неведомая сила застигла их? Ни синяков от удушения, ни следов от ударов дубины, ни ран от кинжала или рапиры. Горожане, разгоняемые полицией, сошлись во мнении, что либо это кара небес, и некромантов поразила молния, либо граф Ротмунд опередил палача Анри и, не дожидаясь суда, прикончил преступников в свое удовольствие. Сошлись на том, что, по-любому, еретики заслужили наказание.

День пролетел незаметно, в обычных хлопотах и делах. Болтали много, но только повторяли и без того скудные факты да досужие вымыслы. На месте происшествия побывали председатель городского Совета Орелий Линтал, начальник сыскной полиции Максимилиан Харт и доктор Тома Хехт. Они осмотрели тела убитых, посовещались шепотом и оставили все, как есть.

Стемнело. Аббат Маркус с масляным фонарем, как обычно, перед тем, как закрыть главные ворота на ночь, совершал обход сада, что прилегал к часовне Катарины-Молельщицы. Между деревьями пролетали светлячки, сильно пах шиповник. На синем небе пока не было звезд, но погода обещала быть ясной и солнечной. Все было в порядке, и Маркус уже взялся за тяжеленный засов, как створка деревянных ворот легонько приотворилась. В щель протиснулся незнакомец, с ног до головы закутанный в серый плащ. Не проронив ни слова, он вытащил из-за пазухи бумагу и протянул аббату, но не отдал, а держал до тех пор, пока Маркус, подсвечивая себе фонарем, не прочел ее до конца. Аббат пропустил гостя с вежливым поклоном в сад и закрыл за ним ворота. Молча и быстро они прошли по аллее к приземистому зданию часовни, миновали его и с черного хода спустились в полуподвал, где находилась келья Маркуса.

Они расположились в помещении с низкими потолками, заставленном шкафами с книгами. Келья неправильной формы, напоминавшей вытянутую каплю, чья овальная часть являлась входом, а заостренная – кончалась тупиком, служила сносным жилищем своему хозяину. Лазарь презрительно покосился на жесткое каменное ложе, заменявшее святому отцу постель. Вероятно, оно осталось здесь от какого-нибудь основателя-великомученика. Зачем терзать себя подобным неудобством нынешнему аббату – Лазарь не понимал. Они сели за грубый стол, сколоченный из досок примерно в то же время, что и вытесано ложе. Аббат поставил путнику кувшин кваса и тарелку белого хлеба.

– Отведайте, Посланник, потом – говорите. И если вам позволяет обет, снимите капюшон – я люблю, когда глаза собеседника открыты.

Лазарь отпил немного, отломил краюху, но капюшона не снял.

– Не сочтите за грубость, брат, но я предпочитаю оставить голову покрытой.

– Воля ваша, – улыбнулся аббат, сцепив пальцы и поигрывая костяшками четок.

– Я к вам по поводу свершенного святотатства. Были ли вы свидетелем того, что творилось прошлой ночью? Кладбище Фалленгард практически прилегает к северной стене часовни. Вы слышали ночью крики, шум? Вас не побеспокоили сегодня днем расспросами власти, полиция?..

– Посланник, я сплю как младенец! Даже если бы небеса обрушились, я и то не пробудился. Да, ко мне заходили уважаемые господа Линтал и Харт, но, к моему сожалению, ничего путного от меня они не узнали.

– Кто это – Линтал и Харт?

– Председатель Городского Совета и начальник сыска.

– Кто еще пользуется расположением горожан?

– Палач Анри и его сын Константин, экзорцист. Ну, еще доктор Тома Хехт. Они все иностранцы, но живут здесь давно и освоились в городе.

– А как же граф Ротмунд?

– Юлиус?.. – монах на секунду показался смущенным.

– Да, рыцарь Юлиус Ротмунд. А вам известен еще какой-нибудь Ротмунд?.. Насколько я знаю, он один-единственный. Хотелось бы подробнее услышать о нем от вас, служителя культа. Поговаривают, вы с ним очень близки, чуть не каждую ночь навещаете друг друга?.. правда, он нашел ключи к сердцам всех, кроме Анри Клодена?

– Его прозвище в народе – Тень Палача. Так уж повелось испокон веков в нашем благословенном городе, что рыцарь обладает правом присутствовать при казнях преступников и… утолять свою жажду их кровью. Предшественники Анри почитали это за благое дело и устоявшийся ритуал. Клодену, приехавшему сюда лет пятнадцать тому назад, это показалось диким варварством, и, в общем, не нашли они общего языка. Они в ссоре. Дошло до судебной тяжбы при последнем, на моей уже памяти, исполнении смертного приговора.

– Да? И что? – оживился обладатель серого плаща.

– Да ничем закончилось. Суд принял соломоново решение, и арестованный не достался ни одному из них.

– Как?

– Его отослали на каторгу, на Унтермагенские рудники. Там и сдох.

– Где его можно найти, раз тут больше никто не нарушает закон, и у него нет работы по специальности?

– В мясной лавке. Анри мастерски рубит говядину.

– А его сын тоже мясник?

– Нет. Я же сказал: он – экзорцист, изгоняет злых духов, вселяющихся в тела людей. Кстати, они с доктором Хехтом работают на пару. Являются к семье болящего и предлагают свои услуги. Бывает, что родственники не доверяют медицине, но убеждены в дьявольской природе заразы, и тогда…

– А вы? Какого вы мнения?.. – быстро перебил его Лазарь.

– Я-то?.. На всë Воля Божья, Посланник, – смиренно вздохнул Маркус.

– Вернемся к первоначальной теме нашего разговора. Как часто вы видитесь с графом Ротмундом, что обсуждаете и как так получилось, что священник общается с нечестивцем, нежитью?..

– Кхм, – Маркус натянуто заулыбался и закашлялся. – Нет, вы не ошибаетесь, но, согласитесь, Юлиус столь уникален… Не слыхивал ни о ком подобном. Удивительнейшее и чарующее создание… Не следует сваливать на сатанинское вмешательство любое отклонение от нормы в нашем мире. Не почтите за свободомыслие, Посланник, но граф Ротмунд ни в коем случае не злонравный мертвец и не язычник, не богохульник!

– Что же, он – добрый прихожанин? Его никто и никогда не видел на службе в храме!

– Но, Посланник, он не виноват в том, что не выносит солнечного света. И он не так богат, чтобы ежедневно выезжать в закрытом экипаже к обедне и иным службам. И он не желает причинять неудобства тем людям, что окажутся с ним под одной крышей. Он горько шутит, что любовь горожан крепка на расстоянии. Вблизи в их душах побеждает страх.

– Не хотите ли вы доказать, что этот страх безоснователен? Или, что я суеверен и глуп?

– Нет-нет, Посланник! Как можно! Страх – древний и неизжитый враг человечества, но его происхождение – от незнания. Чем больше мы знаем об окружающем, чем мы образованнее, тем меньше в наших душах страха.

– Отрицаете ли вы, что Бога следует бояться?.. – лукавой лисой нырнул в разговор Лазарь.

– Бог – это Любовь, Посланник. Хотите вы или нет, но я и пастве своей повторял, и вам скажу: чем меньше в душах людей страха, тем они сильнее и добрее, тем они ближе к Создателю.

– Враг не ведал страха, когда пошел войной против Бога. То, что вы проповедуете, недалеко от ереси. Бойтесь, брат. Только страх может вернуть вас к смирению, в лоно Церкви. Не Юлиус ли вселил в вас эти суетные мысли? Не он ли смутил ваш разум, посеял темную веру в безграничные возможности человека?.. Вы и я – всего лишь творение Божье, часть Его замысла, и выше нам не подняться.

– Это мои собственные мысли. Не впутывайте в нашу беседу имя Ротмунда. Я думал точно так же и до того, как стал главой прихода и поселился при часовне Святой Катарины-Молельщицы.

– Но он утвердил вас в ереси. Настолько, что я вижу в ваших глазах твердую решимость сражаться. Расслабьтесь, Маркус, – Лазарь улыбнулся из-под капюшона и похлопал его по плечу. – Я не за тем приехал в Ротебург, чтобы предать вас в руки моих братьев. Все, что я сказал, – мое дружеское предупреждение. Мне интересен граф Ротмунд. Вы утверждаете, что он – вовсе не легендарный кровопийца, не восставший из могилы чернокнижник?.. Кто же он, по-вашему?

– Мы говорили с Хехтом… Он ведь приехал в Ротебург ради него, когда был еще почти студентом, подающим надежды молодым врачом. Из самой столицы королевства! Бросил практику, сулившую деньги и карьеру, признание и славу!

– И что?

– Вот уже десять лет здесь живет, только его исследование за это время не продвинулось ни на йоту… он считал и считает, что Юлиус Ротмунд болен. У него редкая хроническая, вяло текущая и неизлечимая инфекция в организме. Она-то и есть причина его странностей и ни с чем несравнимого долголетия. Но Тома может лишь описать признаки. Истинная этиология ему неизвестна. Хехт убежден, что причина кроется в крови, в ней что-то не так. Но вот что? Доктор бьется над разгадкой с тех пор, как приехал из Лот-Лореана.

– Действительно ли граф отгородил себя от всех прочих людей и скрывается в собственном замке?

– Ну, затворником его назвать сложно! Что-что, а погулять он любит и всегда в курсе всех событий. Да, днем, за исключением нескольких из ряда вон случаев, он не покидал своего убежища, но только сумерки сгустятся, и ночь упадет на землю, – Юлиус отправляется в путь.

– Он что-то ищет? Или кого-то?..

– Он навещает знакомых, а это – я и Хехт. Бывает, заглядывает в трактир 'Под серебряной лозой' – там всегда собираются сплетники округи и странники из разных земель. Известия из первых рук, свежие и достоверные.

– Зачем ему это?

– О, не смотря на то, что он уже лет сто как не правитель Ротебурга, Юлиус нуждается в правдивой и точной информации. И, хотя все тяжбы народ несет в суд, перед тем они заходят за советом к нему, боясь быть обманутыми. Наш начальник налоговой полиции славиться справедливостью. И с честью поддерживает мнение о нем горожан.

– Могу ли я увидеться с ним лично?

– Конечно. Граф принимает у себя, в Зале Торжеств, по четвергам и субботам, после десяти вечера. Советую поболтать со стражей. Вас не пропустят, если не посчитают причину солидной.

Как назло, четверг был только завтра. От нечего делать, Лазарь пустился бродить по незнакомому городу. Он прошел по главной улице до Висельной площади, постоял там немного, оглядываясь на стены замка Ротмунд и решетку кладбища для преступников и чужеземцев Нолердэн, дворами пробрался на улицу Клозобер, мимо аптекарского домика на Базарную площадь, завернул в мясную лавку. На звон монет, брошенных на прилавок, из угловой комнатки выскочил красивый юноша с хрупкими, явно просвечивающими на солнце чертами лица. Он был бледен, словно две недели подряд ему не давали выспаться или он принял на себя все горести мира.

– Чем могу служить?

– Мне грамм триста ветчины.

Хрупкий юноша обратился к зеленой ширме в полутемной лавке:

– Отец, обслужи клиента!

Оттуда немедленно вышел мужчина в самом расцвете сил. Высокий, квадратный из-за чрезмерной ширины мускулистых рамен, то ли совершенно лысый, то ли бритый. В-общем, видок у Анри Клодена был пугающий, если еще указать на то, что руки у него в данный момент были буквально по локоть в крови, кровь стекала с кожаного фартука и капала на каменный пол. Он неспешно вытер ладони грязной тряпицей, выдавил:

– Здрасстье. Чего изволите?

– Триста грамм ветчины, – хладнокровный Лазарь спокойно повторил заказ, ничуть не смущаясь вида палача-мясника. Анри довольно хмыкнул, взял огромный нож и расчетливым ударом отрубил кусочек ветчины, бросил на чашу весов, уравновесил булыжником. Поймав недоуменный взгляд Лазаря, уверил его:

– Я клиентов никогда не обманываю в их надеждах. Эти камни заменяют мне гири, поскольку я не намерен покупать втридорога бронзовые слитки в Палате Мер! Это пустая трата денег. Эти камни проверены лично мной, по весу ничем не уступают и не превышают указанные гири, – буркнул палач и расцвел: – Может, еще и говядинки полкило возьмете?

– Нет, спасибо, – отрицательно покачал головой Посланник.

– Жаль, – искренно расстроился Анри. – А я думал, у вас аппетит проснется. У меня только свежайшие товары, мясо-то вообще парное!..

Но Лазарь уже покинул лавку.

– Всë из-за тебя, полудурок! – услышал он позади себя ругань и звук пощечины. – Что ты сказал приезжему господину, щенок?!

– Ничего, пап!

– 'Ничего, пап!' – передразнил Клоден-старший. – Не вздумай больше говорить с моими клиентами!! Наверняка, опять предсказывал будущее, хиромант-недоучка?!

– Нет, папа!

– 'Нет, папа!' – еще один шлепок. – Доиграешься с неведомым – Инквизиция заберет!..

Лазарь, тихо улыбаясь под сенью капюшона, направился к Южной заставе. Там он поужинал в трактире 'Под серебряной лозой', но появления Ротмунда не дождался. Возможно, он и был среди толпы орущих иноверцев, привезших в город масла, специи и ткани, но собравшиеся представляли собой такое разношерстное общество, что десятка два молчаливых субъектов, прячущих лица, в том числе и сам Лазарь, могли показаться искомым в широченном темном обеденном зале. Просидев до двух ночи, он поплелся в 'Веселящий шнапс' и, без приключений добравшись до постели, лег спать.

В то время, когда Лазарь ковырялся вилкой в купленной у палача ветчине и пил прокисшее вино в трактире, Ульш Ротмунд беседовал с доктором Хехтом. Вокруг города этой ночью были расставлены патрули. Усилена охрана на въезде. Некроманты не были местными, их лиц никто не узнал, поэтому можно было не волноваться, что нынче они посмеют нагрянуть снова.

Начальник налоговой полиции города Ротебурга склонился над чем-то, на что указывал доктор. В комнате горели все светильники, какие только нашлись в доме, но не могли прогнать ночную тьму. Доктор Хехт всегда жаловался на недостаток освещения, особенно когда выполнял работу у себя дома. Больничное масло финансировалось городом, оперировать впотьмах Хехт не любил, а вот иногда приходилось. Он часто вспоминал университетскую лабораторию с ее искусно усиленным зеркалами светом, ровным и ярким, как в солнечный день, но соорудить у себя дома такую же не мог по причине дорогой стоимости зеркал нужной формы. Траты на свечи и ламповое масло были колоссальны, но распределялись равномерно на весь год. А заказать систему зеркал и стекол необходимой конфигурации – сиюминутно выложить кругленькую сумму. Потому Хехт бранился крепкими словами, сопел, отирал пот со лба, но ничего не мог поделать. Летом он предпочитал работать во дворе, но зимой или, как сейчас, в глухой ночной час, перебирался в комнату.

…– Вот видите это крошечное отверстие на груди? Оно практически бескровное. Ранение проникает в грудную полость. Сходные увечья на всех трех телах. Они задохнулись, потому что их легкие слиплись. Я вытащил из этого, – Хехт кивнул на труп, лежащий на столе, прикрытый сползшей на пол простыней, – кусочек свинца. Я ничего подобного раньше не видел. Предполагаю, что причиной смерти всех троих послужило то же самое.

– Но, Тома, как вы объясните, как внутрь тела попали эти кусочки, пробившие на своем пути кожу, мышцы, и если не ошибаюсь, в одном случае даже кости?.. Где, по-вашему, древко стрелы? И кто додумался сделать наконечники из свинца?

– Это не стрелы, Юлиус. Отверстие обожжено порохом. Вы знаете, при короле Эльме с востока к нам завезли два удивительных орудия. Говорят, там, у восточных людей, при их помощи ведут войны. Порох известен нам, но он очень цениться, и приглашенные маги в дни празднеств пускают при его помощи красивые фейерверки. Я считаю, эти люди убиты при помощи таких маленьких орудий, выстреливающих свинцом. Это, должно быть, трубка, внутри которой взрывается подожженный порох, и свинец вылетает из нее под давлением, на большой скорости.

– Тогда убийца – приезжий. Здесь не умеют делать таких смертоносных вещиц. Во всяком случае, я о подобном ничего не слышал.

– Пока я не держал в руках оружие, я не могу утверждать, местное оно или нет, но то, что оно удивительное – побьюсь об заклад на свой годовой заработок!

– Вот как? Вы поделитесь со мной вашими мыслями?..

– Да. Когда я осматривал тела на месте, я обратил внимание, что ранения, полученные в грудную полость, очень схожи. Как я уже сказал, края обожжены порохом. Это свидетельствует о том, что выстрел произведен с близкого расстояния. Орудия короля Эльма необходимо заряжать после каждого выстрела, а это долгая процедура – прочистить дуло, вставить снаряд, вставить заряд пороха, поджечь… Но тогда, напуганные убийством собрата, некроманты успели бы бежать или оказать сопротивление убийце. У нас имелся бы лишь один труп с подобным ранением. У нас их три, причем скорострельность оружия такова, что один убит выстрелом в грудь спереди, второй успел развернуться боком, а третий был настигнут, когда собрался бежать прочь, ранение с дорзальной стороны…

– Что ж, отличная машинка для убийства! – светло улыбнулся Ротмунд. – Если учесть, что их всего было трое – никто не сумел уйти.

– Откуда вы знаете, что их было только трое?

– Я тоже побывал там. На кладбище земля мягкая. Вечером шел дождь. Там следы четырех человек – трое убитых некромантов и непойманный убийца с чудесным оружием. Грязь хранит отчетливое описание того, что случилось. И картина не противоречит вашему рассказу. Это не была случайность. Убийца ждал их заранее. Они его сначала не заметили. Он вышел к ним, и они остановили свою 'работу'. Они долго разговаривали, а потом он их убил одного за другим. Он мог у них что-то украсть, ведь мы не знаем, было ли у них что-либо при себе.

– Я чувствую, вам интересно случившееся, – неодобрительно покачал головой доктор Хехт. – Может быть, Юлиус, вы знаете, кто убийца?..

– В тот день в город приехали Посланник Инквизиции и торговый караван из Абхаркгавада. Думаю, некроманты прошли с караваном, под видом купцов. Убийца либо их сообщник, либо… Мне не хочется, чтобы мои опасения подтвердились… Однако, завтра я жду гостя. Встретитесь с Орелием – передайте мои слова: я переживаю, что на земле Ротебурга в одну ночь чужаком совершено тройное убийство. И пусть люди Максимилиана, расследующие это дело, будут осторожны. И, если вы, Тома, еще не разболтали им свои подозрения насчет оружия убийцы – не говорите им. Ограничьтесь сухими фактами.

– Мне угрожает опасность? – брови доктора полезли на лоб.

– Пока вы молчите и строите из себя дубовую чурку – с вами ничего не случится. Это тело верните обратно, а вот два других я вам разрешаю сжечь. Некромантское тряпье сохраните. И упаси вас Бог до утра субботы пообщаться с Лазарем.

– Я постараюсь.

Они раскланялись, и Юлиус немедля покинул дом Хехта. Без малого десяток лет назад, когда вчерашний студент-практикант Тома Хехт в старом залатанном пальто и с саквояжем появился в Ротебурге и искал работу, граф Ротмунд оказал ему протекцию и помог закрепиться здесь. Родители Тома были из соседней Лиции, из Косса. Когда родился Тома, в Лиции шла война, и они с маленьким сыном перебрались через Кергамол и Довнеле в столицу королевства Эрбенгот – Лот-Лореан. Некогда Эрбенгот слыл сильной империей, простиравшей свои владения дальше страны камров, но времена былого могущества миновали. Войска ушли даже из пограничных Нобера и Лиции. В голодный 1281 год, год засухи и пожаров, горели Зоссер, Довнеле и Лот-Лореан. Тома только-только зачислили в Университет, он, радостный, ехал сообщить родным, но вся его радость оказалась унесена ветром вместе с пеплом на еще горячем пожарище, оставшемся от их дома. Брандманн пожал плечами и покатил водовозку, запряженную тощими пегими клячами, к соседнему, пылающему во всю, строению…

Тома задумчиво гляделся в свое отражение, намыливая руки и нещадно натирая их пемзой. За эти годы его юношеское округлое лицо осунулось. Челка черных волос больше не падала на по-мышиному бисерные глаза. Теперь он коротко стригся. Совсем коротко, и походил на солдата. Он и был солдат среди бесконечных уличных драк и вооруженных конфликтов, резни в кабаках, пьяных побоищ. Он чувствовал себя иногда кукольным мастером. К нему приносили поломанные игрушки, он зашивал их, ремонтировал, что можно было починить, ставил на ноги, и они возвращались в свой игрушечный, заводной мир. С вдовушкой Мартиной они выезжали по воскресеньям на пикники, она уже давненько уламывала его жениться на ней, но он молчал и смотрел в небо. У нее было отличное приданое, великолепный дом с садом, а Тома совершенно не умел распоряжаться деньгами. Она и уговаривала, и требовала, Тома отвечал: 'да-да', обычно думая в этот момент о своих пациентах. Он часто спрашивал ее, почему они не могут народить детей просто так, без вступления в брак, без свадебной церемонии, гостей, угощений, священников? Она или начинала плакать и заявлять, что он ее не любит, либо делала большие глаза и называла еретиком. Очаровательная простушка! Тома избегал всего, что касалось божественного культа, не без оснований полагая, что храмы и церкви – еще один вид рабовладения, самый изощренный, потому что забирал в плен не тело, но сознание. Насквозь лживый институт по добыванию денег, бедняки, жертвующие на храм последние крохи, в надежде, что Бог поможет, – все это Тома ненавидел. Соседи привыкли к его поведению и списывали все на его иноземное происхождение. Жить вместе, рожать и воспитывать детей – это с удовольствием. Но быть почему-то за это обязанным Церкви – Хехт отказывался понимать. И воспринимать подобную идею всерьез. В нынешнем, 1299 году, ему исполнялось тридцать шесть, вполне зрелый возраст, а он все еще не был женат, не обзавелся семьей. Доктор угрюмо посмотрел на себя в зеркало, высушивая тщательно омытые руки расшитым звездами полотенцем (подарок вдовушки). Вспомнил обещание, развернулся к трупу в черном балахоне, надел форменный коричневый плащ, кожаные перчатки и птичью маску, переложил неудачливого гробокопателя на носилки, позвал слугу. Рыжий прыщавый малый из Тюрига отозвался не сразу. Тома нетерпеливо двинул грубым ботинком в дверь. Та с грохотом распахнулась настежь, слуга вскочил, что-то бормоча, и, босой, выслушал поручение. Бесшумно и споро нарядился в коричневый плащ, нацепил маску, и они потащили носилки во двор, погрузили труп на скрипучую повозку.

Хехт стоял над погребальным костром, провожал взглядом взметавшиеся к небу языки пламени в красных и белых искрах. Он помнил, как гнусно пахнет жареная человечина. Черный смрад пожара 1281 года чудился ему в запахе костра, и вставали в клубах дыма призраки далекого прошлого. Неизвестно, что страшнее было в те часы, пока убитые превращались в обугленные скелеты, – увидеть недвижимую фигуру Хехта в птичьей маске или все же без нее?.. К пяти утра, когда слабенькая заря бледным лучом прочертила восток, все закончилось: в Нолердэне стало на две безымянные могилы больше, а тело некроманта лежало у стены часовни в точности там и в той позе, что и было найдено.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

ЦЕПИ ВЗАИМНЫХ ОБЯЗАТЕЛЬСТВ

Маркус после прихода Лазаря закрыл ворота, закрыл двери часовни, закрыл ставни. Потом спрятал в чулан кувшин кваса и достал со вздохом бутыль самогона. Налил, поморщился, выпил. Поколебавшись, отставил кружку. Сидя за столом, перебирал бусины четок, прокручивал разговор с Посланником. Сами собой всплыли полустертые воспоминания о первых годах жизни в Ротебурге. Маркус был родом из крошечной деревушки около Цвилига. Там же он прожил до совершеннолетия, принял постриг и уехал в древнейший монастырь страны, в городе Атру, где проявил похвальное рвение к изучению богословских дисциплин. Острый язык и прямота взглядов не только помогли ему завоевать уважение, но и вызвали зависть и опасение, что молодой провинциал становится слишком близок престарелому Главе Церкви. Освободившийся пост настоятеля в приходе Ротебург оказалось как нельзя кстати, чтобы отвязаться от конкурента. Честолюбивый молодой священник Маркус проклинал братию атрусского монастыря весь нудный путь через горы, реки и леса до Тюрлагена. От Тюрлагена до Ротебурга он уже не матерился, забился в угол омнибуса и предался созерцанию Хольфштаттской равнины пополам с мечтами о просветительской деятельности и духовном спасении заблудших детей нации.

Ротебург его приятно удивил. Особенно ему понравился аббат Иверис Проген из Вольфгартена. Тот очень обрадовался приезду молодого, сведущего в науках и теологии Маркуса, встретил как родного сына и надавал кучу советов о том, как лучше общаться с гражданами Города. Горожане отнеслись к молодому настоятелю приветливо, но опасливо – безбородый широкоплечий парень походил на королевского гвардейца больше, чем на монаха. Впрочем, его проповеди были понятны и привлекательны – простые люди видели в них ответы на свои насущные вопросы, образованным льстила тонкая ирония и красочные примеры при толковании священных текстов. Так что довольно быстро Маркус завладел симпатиями всех.

Он ждал, когда к нему явится граф Ульш Ротмунд. С первого дня, когда ему наболтал глупых баек Проген. Ждал долго. С замиранием сердца озирался вечерами на зазевавшихся прихожан. Гулял у замка Ротмунд, задирал голову и смотрел на зубцы двойных стен. Ждал. Слушал сплетни. Ждал. Время шло. Он побывал уже на завтраке у председателя Совета, на обеде у судьи, на ужине у брандмейстера. Начальник налоговой полиции, неуловимый и таинственный, почти мифический граф-вампир, все не приходил. По всем законам жанра, они встретились в тот вечер, когда за обыденными заботами Маркус и думать забыл о навязчивом напряженном ожидании неведомого.

***

Был теплый летний вечер. Солнце село за горизонт, но небо еще горело на западе золотом и багрянцем. Светлые сумерки окутывали сад. Маркус запер ворота и прошел по дороге к келье, занятый мыслями. Он вздрогнул и остановился, краем глаза приметив узкий силуэт на обочине. Легкий ветер шевелил складки черного бархатного плаща. Замеченный, он шагнул навстречу, снимая капюшон. На плечи упали пряди серых волос, и алые глаза захватили Маркуса – всего, разом. Лучистые, пронзительные и мягкие, обворожительно-прозрачные. Глядя в них невозможно лгать. Они были полны спокойствия и безмятежности, внимания и… доброты?.. Маркус непроизвольно отшатнулся, сглотнул ком в горле.

– Добрый вечер, – граф низко поклонился. Маркусу показалось это смешным и старомодным. Он привык, что люди приветствуют друг друга едва заметным кивком или пожатием руки. – Простите, что не предупредил вас, что загляну к вам сегодня… Я – рыцарь Юлиус Ротмунд. Вероятно, вам уже жизнеописали в красках и меня, и историю становления Города, потому буду краток: прошу позволения познакомиться с вами. Горожане вас полюбили, а это многое значит. Я близко общался со всеми вашими предшественниками и, не скрою, пользовался их поддержкой. Мне чрезвычайно важно и почетно поговорить с вами о вас, ваших целях и вашем мнении о Городе. Если вы согласитесь уделить мне часть ночи на беседу – я буду счастлив. Если вам неприятен мой визит, и вы не хотите больше со мной видеться – я вас пойму и больше вас не потревожу.

– Ну, что вы… – засмущался сбитый с толку монах, собирая разбредшиеся мысли. – Заходите, поговорим, конечно…

Они просидели до утра. Не перебивая, Ротмунд слушал, кивал, изредка задавал вопросы. Главное, что его интересовало в новом настоятеле – его отношение к людям, к пастве. Он просил пересказать некоторые моменты проповедей, они обсудили избранные фрагменты святых книг.

– …Я стараюсь быть наставником для горожан, донести до них слова великих истин, воспитать в них смирение и веру в будущее.

– Прежний настоятель предпочитал стращать их картинами Конца Света.

– Нет, ни в коем случае! – горячо запротестовал Маркус. – Страх – оружие Врага Господа. Любовь – путь, ведущий к спасению!

– Председатель Совета был у меня вчера в гостях. Он заставил меня поклясться, что я непременно навещу вас. Но он сказал больше – вы наделены свободомыслием. Местные жители склонны узреть в свободомыслии признак порока. Вы считаете себя порочным?..

Маркус не был готов к такому повороту беседы. Неожиданно, он густо покраснел.

– В частных рассуждениях вы оспариваете догматы веры. Вы отмечены здравым рассудком, пытливым и бунтарским. Вы не признаете двуличия в том, что ваши слова, обращенные к простым ремесленникам и солдатам сильно разняться с тем, что от вас узнали председатель Совета и судья?..

Молодой священник задумался, как бы половчее ответить. Наконец, медленно выговаривая слова, возразил:

– Я стараюсь дать людям то, чего они более всего нас свете желают получить. Чернь тянется к свету истин, она слепо верует, а знатным горожанам, прежде всего, необходимо доказать необходимость веры.

– Ах, как складно! – неестественно восхитился Ротмунд. Впрочем, это могло и показаться Маркусу: в прозрачных глазах гостя не прятались ни ложь и ни язвительность. Улыбаясь, он плотно сжимал губы, вероятно, по привычке скрывать острые клыки. Потому мерещилось, что он улыбается по принуждению.

– Вы считаете это обманом? – осторожно нащупывал почву, вдруг ускользнувшую из-под ног, Маркус.

– Нисколько, – продолжал раздирать в улыбке бледное лицо граф. – Ведь вы действуете во благо?.. Ведь вы просто доступным языком растолковываете постулаты Веры?..

Маркус спросил себя, а так ли это на самом деле. И нашел разом в себе и оправдания, и упреки.

Ротмунд предугадал замешательство. Возможно, он даже рассчитывал на такой эффект. Он тут же поднялся, откланялся:

– Спасибо, что смогли перебороть себя и подарить мне этот чудный разговор. Если вы не против, я приду еще?..

– Да-да, конечно…

И начальник налоговой полиции ушел, оставив после себя страшный погром в мыслях и чувствах аббата.

Да, он вернулся на следующей неделе. И они вновь провели ночь в беседе о трактовке священных текстов, о праве указывать верующим их ошибки, об искажениях и неточностях, неизменно вкрадывающихся в речь и в восприятие речи слушателями. На этот раз Маркус был вооружен лучше, бойко отражал атаки, словно школяр, выучивший урок. И опять попал впросак к окончанию беседы. И снова обдумывал и взвешивал, оценивал свою недельную работу.

Маркус ожидал прихода графа как явления строгого экзаменатора, а предрассветного исчезновения – как знака, что ему отведена еще неделя на исправление ошибок. В какой-то мере, Маркус передал Ротмунду привилегии совести.

Эти беседы и развлекали, и пугали, но не могли оставить равнодушным. Они безжалостно рассекречивали изъяны и вытаскивали их на поверхность, исследовали и оставляли там распространять кричащее укором зловоние. Их нельзя было забыть, похоронить, их обязательно надо было исправить. Поначалу было трудно. Маркус с удивлением обнаружил, что атрусское учение превратило его в ленивого схоласта, и вновь вдохнуть жизнь в дряблое тело церковных постулатов, не повредив чистоте их изначального смысла, удавалось не всегда.

Однажды, два месяца спустя, Маркус завел речь о нравственности и границах общепринятых норм. Полуприкрыв веки, граф Ротмунд слушал его, ничем не препятствовал развитию мысли. Даже не задавал вопросов.

Маркус слышал отзвуки собственной болтовни и терялся в собственных предчувствиях. Он и не осмеливался быть откровенным до конца, и навредить завязывающемуся покровительственно-дружескому тону отношений, и нечаянно обмануть себя, выдав желаемое за действительное. Он осекся на середине нового предложения. Промямлил:

– Вы служили в армии. Вы должны знать.

Ротмунд светло улыбнулся после долгого молчаливого разглядывания лица Маркуса.

– Да, я помню… 'Любовь вместо войны'. Эта песня, кажется, до сих пор популярна?..

Маркус окончательно смутился. Проклял жадность души человеческой и тщательно избегал, обходил эту тему в дальнейшем. Да, до годовщины своего приезда в Ротебург.

Маркус любил свою работу, свой приход. Он слыл образцом монашеского служения. Не пьянствовал, не злословил, соблюдал все посты и обеты. Был скромен, тих и прилежен в исполнении обрядов. Народ не нарадовался, так же как и аббат Проген из Вольфгартена. Только вот по Городу упорно ползали слухи, что, ой, не спроста он водит дружество с Ульшем Ротмундом. А, так как ни одна живая душа в Городе не ведала, чем они заняты каждую ночь на вторник и пятницу, плодились самые невероятные истории.

И вот, ровно через год, беседа споткнулась о старый камень.

– Скажите, Юлиус, вы когда-нибудь кого-нибудь любили?..

– Почему вас это интересует? – расслабленно отозвался граф.

– Вы невыносимо загадочны для меня. Кажется, целый год имею приятную возможность обсуждать с вами все на свете, а о вас до сих пор мне неизвестно почти ничего.

Ротмунд согласно закивал, устремив взор поверх глаз монаха, на каменную кладку стены.

– Вы верно говорите. Но мне не хотелось тревожить вас своими тяготами. Каждый человек имеет право не пускать к себе в душу чужие печали, и дело тут не в черствости и сухости, в нежелании понять другого. Вам по долгу службы приходиться ежедневно освобождать людей от коросты грехов. К чему выслушивать еще и мои жалобы?.. Да я и позабыл привычку открывать людям свои думы. Я редко обладаю роскошью общения, вот так вот, запросто, без оглядки на то, что будут неверно истолкованы мои слова.

У Маркуса аж сердце заныло, потому что он чувствовал точь-в-точь то же самое!

– Вы, наверное, желаете насытить любопытство касательно моей частной… жизни? Сравнить услышанное с реальным положением дел?.. – терпеливо и неторопливо, в обычном темпе их ночных бесед, выяснял предпосылки Ротмунд, и его волшебные глаза искрились в свете лампы.

– Да, – не без труда согласился Маркус. – В какой-то мере я постоянно отмечаю, как перекликаются наши с вами взгляды, сужденья, образ… жизни даже.

– Надеюсь, вы не находите в этом ничего дурного?..

– Нет, ну, что вы!

– Спасибо, – поблагодарил с поклоном Ротмунд. – Остановите меня, если я затрону вещи, кажущиеся вам неприличными. Я действительно обитаю в замке Ротмунд более четырех сотен лет. И за все это время у меня не было ни жены, ни наложницы в том смысле, как это понимают люди. Я отличаюсь от обычных людей не только обликом и запретами, установленными природой. Боюсь, мне незнакома любовь в человеческом ее эквиваленте – с ее обязательным половым влечением. Люди любят друг друга, чтобы зачинать детей, чтоб черпать удовольствие от интимной близости. Я не нахожу в соитии ни капли эстетического блаженства. Ко мне обращались многие, и смиренно просили, и угрожали. Я нравлюсь многим в Городе, но их влюбленность я принимаю только в виде ухаживаний и бескорыстной заботы. Мне противна животная слепая страсть. Я ее избегаю. Я не наивен; я смею утверждать, что знаю этот мир. Я говорю, что достаточно насмотрелся на людей, их хитрости и уловки. Не одни только женщины и девушки искали моего внимания, надеялись на взаимность. Некоторые мужчины и юные пажи клялись звездами и солнцем, что лучше умрут, чем услышат 'нет'. Однако, все они вынуждены были смирить свои порывы. Я не зря заговорил об этом, – глаза Ротмунда распахнулись и, просвеченные огнем лампы, поймали Маркуса с поличным. Монах вздрогнул, но замаскировать выражение лица не успел. Ульш мягко продолжил, как ни в чем не бывало:

– Я догадывался о многом. Я выбирал нужное время. Мне кажется, я дождался часа. Говорите.

– Целый год я не решался сказать вам это. Я боялся быть осмеянным и непонятым.

– Теперь вы убедились в моей чуткости?..

– Да. Но я смиренно прошу, скажите, на что я могу рассчитывать?

На этот раз Юлиус размышлял долго. Он сидел недвижимо с закрытыми глазами на каменном ложе. Брат Маркус, спрятав лицо в ладони, стоял в углу, боясь шелохнуться, спугнуть мысли гостя.

– Я не дозволю больше того, что дозволю. Можно целовать меня, трогать, но я запрещаю осквернять мое тело.

От сместившейся грани заповедного стало дурно. Маркус сел на прежнее место, обхватив руками голову, стыдясь посмотреть на благодетеля… или палача?..

– Вы хотели услышать мое решение. Что же вы?..

– Простите, я себе самому кажусь грязным существом и аморальным человеком! – взволнованно начал Маркус. – Как могу я проповедовать, будучи не лучше, а много хуже самого последнего преступника?..

– Не спешите обвинять себя, Маркус, – граф говорил, и слова цветами витражей распускались в темной келье – острые и ясные. – Я ничем не лучше вас. Право, мы стóим друг друга. Только вдумайтесь: каждый из нас, не сдерживай его опасение навредить установившемуся порядку, охочь до тела другого. Под маской рассудительности и бездействия я скрываю свою суть: я – зверь, всегда готовый насытить чрево кровью человека.

Лишь отзвучали жестокие, беспощадные по наготе вскрываемых причин, самоосуждения, и маска оказалась снята. Она приоткрыла оскал голодного хищника, не ведающего людской разумности. Но хищник был в узде и вызывал скорее жалость, нежели панический ужас. На секунду Маркусу почудилось, что морщины на белой коже складываются в сеть, неумолимо стягивающую разверстый рот, сшивающую его края, как хирург расправляется с раной. Еще мгновение – и ни тени борьбы, прежний рыцарь Юлиус приветливо и ровно говорил:

– Я не так красив, как может показаться. Моя сила – во взгляде, и только.

Он снял куртку, через голову стащил шелковую рубашку.

– Мне сложно вспомнить, когда последний раз я представал перед кем-либо без одежд.

Маркус опомнился, резко подошел, сжал его худые руки. Граф улыбнулся по привычке одними губами. Привлек к себе. Отстраненно добавил, едва заметно покачиваясь, словно баюкал младенца:

– Тебе должно быть страшно, брат Маркус. Никто не желал бы стать ближе мне. Это опасно.

Обнимать его Маркуса почему-то не тянуло. Смертельная худоба, какой не увидишь даже у нищих и больных, синие узлы и линии вен, пролегающие под кожей – невольно отталкивали. Маркус освободился от невесомых уз, чуть медленнее, чем чтобы дать посчитать свой поступок проявлением пренебрежения.

Граф не удерживал его. Опустился на край каменного ложа, выжидательно подперев ладонью подбородок. Монах сделал вид, что ищет что-то в шкафу. Не издав ни единого возгласа разочарования или гнева, Ротмунд по-солдатски быстро оделся. Когда монах отвлекся от пустых закромов, то увидел невозмутимо ожидающего его графа за столом. Тот кивнул ему, приглашая присесть напротив.

– Я хочу просить ответного 'жеста доброй воли'. Пожертвуйте свою кровь. Будьте моим донором. Я не требую этого. Решите сами, как вам быть. Мне было бы приятно. В целом мире для меня нет больше ничего, что взаправду могло бы осчастливить меня, сблизить нас.

– Боже, Боже, в какую пропасть я сейчас падаю… – еле выдохнул Маркус, силясь уместить душевную боль в огоньке готовой погаснуть лампы. Его озарила спасительная идея: – Скоро рассвет. Если вы повремените немного, до будущей встречи, я обещаю поразмыслить над этим. Договорились?..

***

Маркус все еще сидел за столом, перекидывая пальцами бусины четок. Непроизвольно он дотронулся до белой тряпицы, которой была перевязана ладонь правой руки. Размотал, уставился на сухую стигму на тыльной стороне. Между собой, они с Юлиусом называли ее 'цветком', 'розой' и 'поцелуем возлюбленного'. Юлиус редко ею пользовался, всего лишь раз в год, но она упорно не зарастала и, что удивительно, не гноилась. Улика, за которую Лазарь продал бы душу, знай он ее значение.

Ах, как крепко они с Юлиусом были опутаны секретностью, они двое – прямо тайный орден! Церковь, гниющая изнутри, вобравшая в себя все земные пороки, и власть гражданская, опьяненная золотом, – обе хотели жить, во что бы то ни стало. Жить в роскоши, в лености. Они с радостью бы вступили в сговор, подвернись удобный случай. Когда улеглась незримая битва за Престол в Атру, братия немедленно обратила взор на восток. Ротебуржский приход приглянулся многим, и кто-то ждал, когда появится возможность оттяпать лакомый кусок. Тут собственная распущенность сокрыта, и главное – пристыдить и публично ославить брата своего. А рыцаря Ульша четыре века спасала недоказанность употребления в пищу человеческой крови. Кровь домашней живности, изредка, преступников – неприятно, но терпимо. Общество может это простить и даже поставить в заслугу ('вот, де, у нас в Городе какая диковина…'). Прознают о полюбовном договоре с Маркусом – взвоют до небес первыми те, что полузадушенным шепотом по углам стенает о том, что как это Город позволяет себе содержать чудовище да еще распоряжаться ему налогами?!

Самое паршивое во всей этой истории – это то, что по большому счету, их странные отношения суть никого, кроме них, не касались. Смех смехом, но если бы это был заговор против Торговой Палаты или лично председателя городского Совета, при всплывшей информации, они могли рассчитывать на прощение хотя бы со стороны народа.

Восемь лет назад, в частной беседе, еще совсем молоденький доктор Тома Хехт, помешанный на всем, что связано с вампиризмом и долголетием Ротмунда, заинтересовался раной и, хотя Маркус отказался комментировать ее происхождение, высказал свои умозаключения и оказался прав. С той поры 'тайный орден' включал троих. Естественно, Хехт пообещал, что известное ему не выберется за пределы его дома. Не верить ему не было причин.

Маркус трепетно запеленал 'розу', встал и убрал в чулан бутылку самогона, вышел во двор ополоснуть кружку водой из родника. На небе играла нежными красками утренняя заря. Тишина окутывала Город вместе с туманной дымкой. Роса блестела на листьях сада. Маркус отпил глоток студеной воды, умылся. Кое-кто из Слуг Церкви уже пробудился. Вон заспанный Артебанд потягивается, собрался колоть дрова, печь хлеб. Маркус оставил кружку у родника и, приветливо улыбаясь, зашагал к нему, узнать, как спалось и не нужна ли помощь…

Лазарь проспал до полудня, затем принялся бесцельно шляться по Городу. Там, где заворачивает к северным воротам дорога на Лот-Лореан, Лазарь притормозил. Каменный серый дом, судя по облупившейся краске, бывший раньше и красным, и желтым, и синим, по описанию совпадал с жилищем доктора Хехта. Лазарь усмехнулся под капюшоном и направился к дверям. На стук нескоро отозвался ломающийся юношеский голос, вдобавок, с невыносимым ноберским акцентом.

– Че нада? – в двери со скрежетом открылось окошечко, и показались мрачные глаза, еле различимые за рыжими спутанными волосами. Причиной мрачности явно служил расчесанный прыщ на щеке.

– Господин Хехт дома?

– На дому не принимает, – свирепо ответил молодец. – Заболел – тащи свои мослы в больницу!

Хамоватый юноша уже собрался захлопнуть окошко, но поубавил спесь, когда увидел бумагу с зеленой печатью.

– Читать умеешь?

– Гм. Да.

– Господин Хехт дома?

– Никак нет. Они-с с Константином Клоденом ушли-с на вызов-с. Будут к вечеру-с.

– А к кому?

– Почем я знаю? – удивился парень. – Э, порасспрашивайте в больнице, может, туда заявится…

– А где больница?

– Ща выйдете и на главную дорогу, не сворачивая, мимо здания Ратуши, на площадь, слева кирпичная пристройка с деревянным крыльцом. Да там больные сидят, не перепутаете!

На этом помощник врача с лязгом затворил-таки ставню.

Посланник Инквизиции смешно почесался за ухом, но не последовал совету юного норберца. Вместо этого предпочел отобедать остатками ветчины на скамейке перед каким-то не то складом, не то сараем. У торговки купил свежую булку, водовоз утолил его жажду стаканом теплой, нагретой солнцем воды. Лазарь с удобством расположился на скамейке. Прямо над ним, на холме, в свете дня, высилась громада замка Ротмунд. Оживленная улица, битком набитая попрошайками, странниками, гуляющими горожанами, будто отсеченная мечом, пустела, чуть дорога поднималась на холм.

– Не угодно ли Посланнику посмотреть Город и послушать рассказ о его достопримечательностях? – тут же прицепился какой-то нищий. Лазарь с презрением покривился на его черное, пропахшее потом тело, на беззубый рот (бродяга в этот миг поймал и раздавил вошь) и, отрицательно покачав головой, снялся с места и двинулся вверх по дороге.

Шел второй час дня. Солнце припекало. Земля источала ароматы чего-то родного, полузабытого. На вершину холма ветер доносил звуки из района Гильдий и терпкие запахи с Базарной площади.

Стража перегородила вход, скрестив алебарды. Сверкающие шлемы, светло-серые с красным оттенком плащи. Ни пышных плюмажей, ни вышивок – вечных спутников городской стражи. На черных щитах – серп луны, песочные часы и капля крови.

– Добрый день, Посланник! – дружелюбно приветствовал Лазаря стражник, что казался чуть старше своего напарника. – Прошу меня простить, но без приказа начальства мы не имеем права вас пропустить внутрь.

– Что же мне делать?

– Каждые четверть часа комендант или его заместитель, капитан Криег, совершают обход постов. Вы подождите и поговорите с ними.

Лазарь послушно встал в сторонке. Через обещанные пятнадцать минут, когда часы на здании Ратуши прогудели перезвоном колоколов, раздались шаги, обмен паролями, бряцание оружия. В арке показался усатый офицер с синей повязкой на плече.

– Здравствуйте, – Лазарь продемонстрировал заветную бумагу, – скажите, когда я могу увидеться с рыцарем Юлиусом Ротмундом, почетным гражданином Города?

Прищурясь, офицер внимательно рассмотрел сопроводительный документ, перевел взгляд на владельца:

– Приветствую, Посланник. Я – капитан Криег. Здесь ждали вашего визита. Но, прежде чем вы попадете на прием к графу, прошу проследовать за мной.

Лазарь повиновался властному жесту капитана. Они минули четыре поста стражи, несколько служебных помещений за толстой крепостной стеной и остановились около центрального здания. Внутрь вели три двери. Капитан открыл крайнюю справа. Лазарь не без содрогания шагнул в полутьму. За дверью оказалось просторное помещение без окон, но, в целом, уютное, со столом и даже кроватью, застеленной медвежьей шкурой, мехом вверх.

– Это комната дежурного офицера. Тут мы с вами можем поговорить еще четверть часа, до следующего обхода. Вина налить? Вы что-то бледны, вам надо взбодриться…

Криег выудил из огромного сундука узкогорлый кувшин и головку отменного сыра, завернутую в кусок вощеной бумаги.

– Вы сказали, что меня ждут. Как мне понимать ваши слова? – уселся за стол Лазарь.

– Ну, когда столь важный гость приехал в Ротебург, нет ничего неожиданного в том, что однажды он решит посетить Ульша Ротмунда. За ваше здоровье!

Выпили, капитан расправил усы, причмокнул.

– Вообще, я привел вас сюда, чтобы без помех потолковать о правилах поведения в Замке.

– Я слушаю.

– Я сообщу о вашем приходе графу, вам не придется ждать до ночи.

– Он разве не спит днем?..

– Вроде, умный человек, а по части доверчивости – сущее дитя! – покровительственно проворчал капитан. – Да ни хрена он днем не спит, бредни это! Честно – я понятия не имею, спит ли он вообще, – перешел на шепот Криег. Громко продолжил: – Чтобы предупредить вопросы, скажу: граф очень честный и прямодушный человек. Я вижу вашу недоверчивую улыбку. Именно, человек! Не воспринимайте его как сказочного монстра или бесчувственного мертвеца. О, он вполне живой! Я свидетель того, что вся его жизнь – страдание и труд. Он вынужден скрываться от дневного света и избегать людского общения, но, видит Бог, я не знаю более достойного гражданина Города. Почет – малое, чем могли отплатить ему люди.

– Чем же он заслужил ваше уважение, капитан?..

– Он – старый воин. Его боевой опыт бесценен. Он сам тренирует замковый гарнизон, он не высокомерен и по-отечески добр.

– Люди графа живут отдельно, здесь, в Замке?

– Да. Мы и наши семьи проживаем под защитой крепостных стен.

– А в том есть необходимость? Вас не жалуют в Городе?

– Смотря, какой квартал Города вы имеете в виду. Жители Всадника благоволят нам – мы следим за порядком.

– А в остальных?..

– Везде есть люди, лояльные Ротмунду и нам, его верным слугам. Мои солдаты не участвуют в разбоях и пьяных драках, но мы и не полиция, не сыск.

Криег говорил с выражением спокойной гордости, отделяя замковую стражу от городских патрулей, как зажиточный крестьянин отличает себя от бедняков. Лазарь отметил мимоходом, что, в противоположность прочим горожанам, никто из увиденных в замке не носил никаких украшений – ни колец, ни серег, ни цепочек, тогда как не раз повстречавшиеся ему те же полицейские издали походили на новогодние деревья – все переливались от блеска самоцветов, не говоря уж об озолоченных купцах.

– Ваша работа оплачивается из казны города?

– Нет. Нам платит граф, раз в полгода. Мы служим за пищу, одежду, вооружение, кров.

– Сколько вы получаете?

– Триста талеров серебром.

– Откуда он берет эти деньги?

– Это доходы от поместья и продаж вина.

– Он – торговец?

– Нет. Однако, законами Города ему не запрещено вести дела. Поместье Блумберг находится в его собственности, но, естественно, всем заведует управляющий, господин Клоцц. Граф получает процент от прибыли. Кроме того, отчисляется часть из налогов. Мы несем службу не только в Замке; мы – постоянный гарнизон Ротебурга.

– Вы не подчиняетесь королевской власти?

– Мы служим вольному Совету, – капитан отдал честь, – но наш непосредственный начальник – граф Ротмунд. Потому Совету важно сохранять хорошие отношения с Ульшем.

– Да, я понял… (Нельзя кусать руку, что кормит!) А что насчет правил?..

– Не передвигайтесь по территории замка без сопровождения. В разговоре с графом не повышайте голоса. Не подходите к нему ближе десяти шагов. Я не прошу вас сдать оружие, если оно у вас имеется, но не пытайтесь пустить его в ход – нам придется передать дело в Суд, а вас препроводить в тюрьму.

– А как же самооборона?..

Капитан не успел ответить – часы на башне оповестили о прошедшей четверти часа, и Криег лишь погрозил пальцем и попросил еще чуть-чуть потерпеть.

На этот раз Лазарь прождал в одиночестве довольно долго. Наконец, Криег вернулся.

– Пойдемте. Я доложил графу. Ульш Ротмунд ожидает вас в зале.

Они вышли во двор. Солнце сияло в зените. Криег указал на центральную дверь. Лазарь решительно распахнул ее и ступил в темный коридор. Чуть дальше тускло горели застекленные лампы. На стенах были развешены гобелены. Лазарю захотелось остановиться и рассмотреть их, чудная тонкая работа притягивала взор, радовала и успокаивала. Вот фазаны чинно гуляют по волшебному саду, полному цветов и маленьких певчих птиц. А вот древняя битва. Уж ни Юлиус ли в центре сечи?.. Лазарь пригляделся – нет, не разобрать. Торопливо кинул взгляд в оба конца коридора и достал из-за пазухи широкий кожаный предмет. Он походил на собачий ошейник, только неизмеримо шире и короче. В кожу были вшиты металлические пластины. Он закрывался потайным замочком. Лазарь мысленно обратился к Богу за помощью, призвал силы и надел эту вещь на себя. 'Страж' плотно сел на шее, и Посланник почувствовал себя защищенным. Лазарь смело направился в полутемную залу. Смерти безмолвно прятались на его груди.

Не без внутреннего напряжения Лазарь подобрался к кругу света. Шесть факелоносцев словно статуи, не шелохнувшись, застыли у ступеней трона. Тот, кто ожидал прихода Посланника, был облачен в черную бархатную мантию, его лицо скрывал капюшон. Его голова склонена вперед и вбок. Он, что, спит?.. Раздался голос – глубокий, приглушенный и удивительно спокойный:

– Добро пожаловать, Посланник. Не скажу, что рад вас видеть, но мне интересно, с чем вы пришли.

Голова качнулась, сидящий выпрямился. Страшно худые, истощенные кисти рук узкими пальцами обхватили подлокотники. Жест был нарочито медлителен и лишен угрозы. Ладони легли и умерли.

– Надеюсь, граф, мы не станем играть в кошки-мышки, и наш диалог не превратиться в пустую трату времени?

– Вы читаете мои мысли, Посланник, – кивнул Юлиус. – Я питаю схожие надежды.

Как торговцы живым товаром демонстрируют покупателям рабов, Лазарь и граф одновременно сняли скрывавшие их лица завесы ткани. Минуту сосредоточенно взирали друг на друга.

– Впервые посчастливилось воочию убедиться в существовании вампиров, – сознался Посланник Инквизиции. – Так странно…

– Доктор Хехт считает это болезнью. Он называет ее Порфириа имморта сангвизи.

– Говорят, она не лечится?..

– Не лечится, – эхом подтвердил Юлиус. – Будьте добры, объясните причину вашего визита.

– Я думал, она вам известна, – рассудительно и тихо произнес Лазарь, избегая встречаться глазами с взглядом графа.

– Не имею ни малейшего представления, – не захотел расписываться во всеведении граф.

–.Да ну! Об этом весь Город шумит! Вы не могли не слышать о некромантах, осквернивших кладбище Фалленгард.

– Да, я слышал. Все трое были убиты неизвестным способом. Убийца не найден. Вы ищете преступника? Вы подозреваете кого-то из замка?.. – Ротмунд любезно улыбнулся.

Лазарь выругался про себя. Так и хотелось крикнуть, чтобы он прекратил валять дурачка, но сдерживали молчащие свидетели беседы.

– Убийцу ищет полиция. Инквизицию интересует сам факт явления некромантов в Город и их связь с вами.

– Смею уверить, что я не имею никакого отношения к некромантам! – веско и раздраженно сделал выпад Ротмунд.

– Верю. Можете не уверять. Да, вы не имеете к ним никакого отношения. Но они имеют отношение к вам.

– Не понимаю, – отрывисто буркнул граф, сверля собеседника с ума сводящим взором алых глаз. – Хотя нет. Постойте… За свои годы я видел множество странных союзов. Порой вампиры искали защиты у магов, иногда мародеры отсиживались под крылом у вампирских кланов… Хотел сказать, что, пожалуй, не бывало такого, чтобы дружба свела вместе священника и вампира, но немедленно проклял собственную забывчивость: настолько свыкся уже с нашей с братом Маркусом взаимной симпатией, что и за служителя Бога не воспринимаю… Итак, по-вашему, этим жалким осквернителям трупов нужен был я, но они не пожелали в открытую прийти ко мне, предпочтя творить беззаконие от моего имени, у меня за спиной? Я рад, что они теперь там, куда они стремились проникнуть, – в могиле. Но вы желаете узнать, куда тянуться ниточки от этой горстки адептов?

– Да. Вы избавили меня от труда утомительных объяснений. Мы отлично поняли друг друга.

– Не стóит преувеличивать мою любезность, поскольку выслеживать этих людей – ваша задача, мне же они нисколько не интересны. Вам я ничем не могу помочь.

Лазарь помолчал. Порывисто запахнулся в плащ. Гневно бросил:

– Будь у меня разрешение Инквизитора и необходимые навыки, вы бы сейчас не улыбались, а рычали, подыхая с осиновым колом в сердце!

– Гм. Так как у вас, милейший, оные отсутствуют, попрошу удалиться и более меня не беспокоить, – граф с ледяной вежливостью указал на дверь.

Лазарь поспешил на выход, задыхаясь от бешенства, сдирая с шеи 'страж'. Когда он уже коснулся ручки, раздался медленный и тяжелый голос хозяина, долетевший из сумрака залы:

– Повремените немного. Не кипятитесь по пустякам. Я взвешу решения и завтра вечером пришлю вам, в 'Веселящий шнапс', письмо, где подробно изложу свои мысли на счет этой истории. Возможно, со своей стороны, – граф жирно выделил эти слова, – я вам помогу с расследованием. Теперь ступайте.

Когда за Посланником захлопнулась дверь, факелоносцы как один развернулись и строем покинули помещение.

Ульш остался один в кромешной мгле.

Ах, как тяжело и беспокойно! Ротмунд с усилием поднялся, отцепил медную фибулу. Плащ камнем утопленника упал на спинку трона. Сердце глухо стучало в груди, и его работа отзывалась шумом в черепе. Ульш прокусил запястье. Кровь потекла не сразу, вязкая и густая, точно смола. Она горчила и моментально всасывалась через стенки неба и глотки обратно.

Да, машина мунди завертелась, закрутились гигантские колеса, со скрипом заработали поршни, из котла повалил пар. Агм. Если Лазарь не наделает глупостей в ближайшие сутки, то план удастся исполнить.

Ротмунд направился к себе, в просторную комнату на третьем этаже. Добротная деревянная лестница вела к массивным дверям. В дверях, запиравшихся на засов изнутри и снаружи, внизу зияло овальное отверстие – для ежевечернего приношения. Так витиевато в замке именовали миску свиной крови или еще теплую курицу со свернутой шеей. К ритуалу в замке все относились по-солдатски просто, как к утреннему омовению или обеденной молитве. Юлиус жертву принимал без энтузиазма, как больной лихорадкой выносит диету, прописанную доктором. Неприятно, морщишься, давишься, но через силу, механически, каждодневно вливаешь в себя яд и надеешься: поможет?..

Шалунья Эльгеберд всегда выдумывала всяческие проказы. И когда была совсем малышкой, локоть ростом, и когда повзрослела и стала прекрасной девушкой. Она, словно птичка-вьюрок, все хлопотала и щебетала, бегала туда-сюда по замку и рассеивала тоскливую тишину.

Теперь она совсем взрослая. Замужем и ждет второго ребенка. Но по-прежнему озорно улыбается при виде Хозяина. В ней как-то не привились ростки суровой услужливости, пропитавшей каждого обитателя замка насквозь. Как была сумасшедшей девчонкой, так и осталась.

– Что-то вы бледны сегодня! – выпалила Эльге, прятавшаяся за занавеской. В руках – веник и мокрая тряпка, рыжие волосы собраны в косу. Набекрень кокетливо повязан белый платок. Сиреневое с розовым платье обтягивает растущий животик. Чудо как хороша! Разбойница и чертяка, сказочный эльф!

– К вам привязался заблудший пес Священной Инквизиции? Гонит, как лису, а лиса в норе, и не выкурить?..

– Было дело, – прищурился Ротмунд, сторонясь ее. А Эльге, наоборот, приближалась. Это была старая-старая игра 'я не боюсь тебя, ты мне ничего не сделаешь'. Скользнула рукой по поясу, не нашла ножен, подняла изумленные глаза (прелестные глаза, ах, до чего же прелестные!).

– В драку и без ножика? Что за безрассудство! А если пес бешеный? а вдруг бы укусил?

– Поводырь кормил своего пса сладостями, и пес растерял все свои зубы. Хотел прикусить – да нечем.

Юлиус подержал на весу ее ладонь, невесомую, шелковистую, почувствовал биение двух сердец и поспешно выпустил. Отступил. Она горделиво заулыбалась.

– Мой вам совет, Хозяин: прежде чем собака вернется, выройте запасной ход из норы и оставьте шавку с носом!

– Лисы не роют нор. Они занимают чужие.

– А, правда, что у вас с посыльным Сэржем что-то интересненькое завязалось?.. – Эльгеберд встала так, что хоть срочно зови художника рисовать картину 'Воплощение бури'.

– И кто такие слухи распускает? – Ротмунд сел за стол, от свечи зажег лампу.

– Сам Сэрж и распускает! Проходу не дает – на каждом углу пищит!

– Бедному мальчику заняться, похоже, нечем… – чуть ворчливо прокомментировал донос Юлиус. – Я его и видел-то последний раз на его собственных крестинах во-о-от такусеньким пострелом…

– Мне, кстати, тоже нечем заняться. Вы знаете, я обожаю цветы – ну, такие зеленые штучки с разноцветными лоскутками сверху. – (Еще одна старая игра – 'объясни мне, я никогда не видел'). – Скоро зима, и мне сказал капитан, что я не смогу разбить сад во дворе, потому что это, видите ли, противоречит какой-то там стратегии. А у меня в комнате их уже некуда девать, да и света солнечного им не хватает. Вот были бы вы растением, с вами и хлопот не было: сидите себе в темноте, на вас не нарадуешься, а с цветами – прямо беда!

– Обычно жалуются, что ты все преувеличиваешь. Но когда твои кадки с розами и ящики с геранями заполонили даже оружейную офицеров, и ты говоришь скромно, что тебе их некуда девать, чего же ты хочешь?

– Если мне нельзя разворотить мостовую и посадить цветы во дворе, может, вы разрешите ма-а-алюсенькую оранжерею на четвертом этаже?.. Зимний сад?..

– Смешная, ты предлагаешь разобрать крышу и застеклить ее?

– Ага. А мы бы с Сэржем занялись его благоустройством. Можна-а-а? Ну, можна-а-а?..

– Ты представляешь, во сколько это мне обойдется? Удовольствие не из дешевых. Работа стекольщиков – раз, залатать все швы в перекрытии, чтобы вода не просачивалась, – два, земли туда натаскать – три, а само содержание?..

– У-у-у-у…

–…но я подумаю над этим.

– Правда?! Правда?! Уррра!

Размахивая тряпкой и веником, она убежала.

Юлиус посидел еще за столом, подперев кулаком подбородок. Взял лист гербовой бумаги. Потянулся за пером. Задумался. Отложил гербовую бумагу, встал, прошел в дальний конец комнаты, достал из конторки обычную писчую, оторвал клочок, нацарапал коротенькую записку. Тщательно высушил, свернул вчетверо и, поколебавшись, оставил на столе.

Замер у дверей, прислушиваясь. С тоской посмотрел в окно – еще не стемнело. Огненное солнце золотило шпиль ратуши, отсвечивало и слепило. Можно, конечно, и так пробраться, при желании… Юлиус натянул кожаные перчатки, помедлил, задержался у ларца с заветным клинком, но не открыл его, не достал. В один миг почувствовал страшную опустошенность и слабость. Лег у двери, опасаясь шевельнуться. Закрыл глаза. Камень станет песком, песок обратится в землю, земля даст всходы. Люди не торопились с 'ежевечерним приношением'. А ведь еще столько надо сделать! Впрочем, они и не опаздывают. Терпение, немножко терпения…

В голове кружили в причудливом танце мысли. Постепенно складывались в стройную схему. Логичную. Без изъяна. Будь он обычным человеком и сознайся он кому, его назвали бы помешанным: он слышал голоса. Всегда, сколько помнил. Так привык к этой странности, что не отличал собственные решения от чужих советов. Правда, никогда еще эти чужие слова, проникавшие извне, из ниоткуда, в его мозг, не приносили ему вреда. Они были удивительно мудры, его незримые наставники.

Наконец, раздались быстрые шаги. Привычным жестом, не расплескав ни капли, кто-то поставил в проем миску. Ульш дернулся к теплой пахучей жидкости. Приник к ней губами. Ощущение нестерпимой жажды завладело им. Казалось, высохли все внутренности. Он выпил бы втрое больше. Он представил море. Блистательный Океан. Жажда потихоньку убралась восвояси, уползла гадюкой. Остался железный вкус, соль и горечь. Кто-то за дверью привычно ожидал. Превозмогая себя, Ульш собрал последние капли со дна. Нужны силы, много сил. Крепость и уверенность в своем теле. Что не подведет. Сослужит. Кто-то забрал пустую миску.

Ротмунд встал и осторожно тронул деверь: заперто снаружи. Улыбнулся самому себе – знал ведь наперед. И все равно проверял. Нет, его люди хорошо изучили звериные повадки. Они откроют дверь часом позже, чтобы не возникло искушение перегрызть глотку зазевавшемуся пажу или служанке. Да что, он бы и на стражника согласился, только бы повозиться пришлось – что-что, а защищаться он их научил…

Нерушимый договор крепче стальных цепей сковывал Юлиуса и его слуг. Добровольные жертвы ради всеобщего благоденствия. Ну, разве не чудо?..

Ульш уныло поскребся в дверь. Еще чуть – и заскулил бы. Беззвучно рассмеялся. Оставил бесплодные попытки разжалобить тюремщиков. Но был еще способ.

Он позвонил в серебряный колокольчик. Отдаленная перекличка. Шум, побрякивание.

– Да, господин граф. Я слушаю ваши указания, – по ту сторону разлилось напряженное молчание.

– Ничего из ряда вон. Мне требуется еще. Сопроводите меня на место.

– Стойте смирно. Отойдите на пять шагов назад.

Дверь отворилась, в свете фонаря вырисовалась фигура коменданта Берна. Кличка ли то, или имя – он и сам не мог ответить. Но от медведя у него было все, начиная от бурой растительности на лице и загривке, походки враскачку и кончая широченными лапищами и басом.

– Ну, что за дела?.. На прогулку собрались?..

Комендант – большой любитель пошутить, добр, покладист и говорлив.

– А почему бы и нет? Погодка славная, дождя не намечается.

– Ну, ладно-ладно, чего уж там. Поразмяться не помешает.

– Одна просьба: можно обставить это поскромнее, а то у меня невольно возникает чувство, что я иду на казнь. Или на собственные пышные похороны.

– Как скажете. Будет исполнено, – кивнул Берн, развернулся на каблуках (всей спиной наблюдая за дверным проемом) и крикнул вниз: – Сэрж!

Сию секунду появился долговязый подросток в нечищеном лиловом камзоле и уставился хмуро на коменданта.

– Сбегаешь за капитаном Криегом, доложишь, чтобы снял посты вдоль южной стены, остальным – неукоснительно следовать второму правилу. Все понял?

– Да, господин комендант, – Сэрж юркнул вон.

– Вы спешите? – обернулся Берн к графу, покорно стоящему в пяти шагах по ту сторону от двери.

– Нет, но до заката хочу управиться, чтобы потом быть свободным.

– Сейчас, только выполнят вашу просьбу – и мы пойдем. Хотите подождать на выходе?

– Мне все равно. Если это сэкономит время – то да.

– Тогда – вперед, – Берн пропустил его и тенью последовал за ним.

– Посты сняты, стража предупреждена, – отрапортовал посыльный.

– Отлично. Вали с дороги, малец! – пробасил Берн, и они двинулись, наконец, 'на место'.

Ничего страшного эти загадочные пароли в себе не несли. Это не зашифрованные намеки на убийство или охоту на людей, упаси Бог! И меры, принятые Берном, вовсе не являлись признаком угрозы. Нет, все просто: они следовали на конюшню, где как 'запасной вариант' всегда находилась списанная со службы по причине дряхлости лошадь. Звучит аппетитно?.. Хм. Вот и Ротмунд думает точно так же, но иного выхода нет, раз уж ввязался четыре сотни лет назад в игру в честность. А стража просто по привычке торжественно приветствовать каждое появление 'на людях' своего обожаемого и бессмертного Хозяина (разубедить их в последнем не представлялось возможным – они все равно не верили аргументам) попортила бы и без того гадкое настроение. Правило номер два – на посту хранить молчание и быть начеку.

Берн вежливо и тактично подождал снаружи. Когда граф вернулся, солнце уже село.

– Благодарю вас, комендант. Что бы я без вас делал?..

– Поселились бы у доктора Хехта и кормились от операций.

– Боюсь, тогда бы народ вскоре забыл бы дорогу в больницу, предпочитая мучиться и болеть, но не попадать к врачу.

Обмен корявыми остротами завершился. Формальности завоевали разговор:

– Вы когда вернетесь?

– Около четырех. Может, раньше. Пароль прежний?

– Да. Не теряйте бдительность. Я с Лазарем не общался, но он опасен.

– Я сам не стремлюсь встретиться с ним сегодня… – в пол-лица улыбнулся Юлиус, накидывая капюшон.

Стражи у главных ворот вполголоса произнесли девиз: 'Мы служим за веру. Кровь – священная жертва. Время – наша сила'. Юлиус склонился перед ними, но не замедлил шаг, сбежал по дороге напрямик к часовне Катарины.

– Все спокойно? – первым делом спросил он у Маркуса, отворившего на условный стук.

– Да, вроде. Заходи, – кивнул монах.

В келье было уютно и тепло от очага. Юлиус с удовольствием подсел поближе к огню, погреть старые косточки. Поболтали о том, о сем. Спросил о неприятном:

– Что тебе известно о Лазаре?

– Лазарь? Пасынок инквизиции? Да о его задании полгорода знает! Вчера ко мне приперся среди ночи, шпиона из себя строил: 'Не замечали вы в аббатстве разрытых и опустошенных могил?'

– А сегодня его бес ко мне принес…

– К тебе? Какого хрена?..

– Сказал, что они связаны со мной.

– Может, ими двигал чисто научный интерес?

– Этот корридигер утверждал, что они в обрядах действовали от моего имени.

– Прости, но черное очернить невозможно. Если инквизиция пытается припаять тебе связь с некромантами, то это никоим образом не меняет твоего шаткого положения вампира на службе у добрых горожан. Тут кто-то явно перемудрил. Это игра не против тебя, можешь расслабиться.

– Я и сам вижу. Не понимаю пока, чего им надо, и это меня настораживает.

Они помолчали. Легкая натянутость диалога мешала.

Маркус подобрался близко-близко, сел рядом, обнял, дотронулся раненой ладонью до его щеки. Юлиус отнял разом онемевшую кисть от лица.

– Я сыт сегодня. В другой раз.

Сцена со стороны выглядела весьма неприлично, хотя ничего предосудительного, в общем-то, и не происходило.

– Иногда мне хочется стать таким, как ты. Быть может, у меня было бы больше времени приручить тебя… – шептал Маркус. – Ведь ты сделаешь меня вампиром, правда?..

– Друг, за пятнадцать лет можно было смириться и успокоиться? Ты знаешь, я не смогу этого сделать. Я не умею. Меня этому никто не обучил.

– Но ведь ты был рожден как человек? Ведь ты не всегда был таким? Ты же помнишь, как стал таким?..

– Я помню, – согласился Ротмунд, и его рубиновые очи вспыхнули в свете пламени. – Но это тайна. Я не решаю таких вопросов. И, даже если бы право выбирать у меня не отняли, я все равно отказался бы. Если бы я не нашел цель в служении Городу, я бы давно покончил с собой или позволил себя убить.

Тема всплыла уже в который раз. И, как и бессчетное количество раз до того, граф ответил отказом. Все та же старая игра, что и с крошкой Эльгеберд: 'Уговори меня сдаться'.

И тут в дверь постучали.

Маркус вскочил на ноги, бросился к двери, на ходу приводя в порядок одеяние.

– Кто там?

– Посланник Священной Инквизиции. Откройте, брат Маркус.

– Минуточку!! – метнулся обратно, жестом предложил собрать вещички и затаиться в чулане. Видя всю комичность ситуации, Юлиус, улыбаясь, без пререканий забрался в чулан, устроился поудобнее на дне, а Маркус накидал сверху для пущей маскировки барахла.

– Богом прошу, не выдай меня! – стоя на коленях и закрывая чулан, взмолился Маркус, хотя в глазах прыгали лукавые бесята.

– Да пребудет с тобой Его сила, – абсолютно серьезно благословил его рыцарь, зарываясь в тряпье.

– Что-то вы долгонько, – посетовал Лазарь, вваливаясь в келью, пристально озирая все темные углы и разминая затекшие мышцы.

– Да я уже готовился ко сну.

– О, простите великодушно! Если я помешал, то я, конечно же, уйду! Я слышал, вы засиживаетесь за святыми делами допоздна, видимо, меня дезинформировали…

Без спросу уселся на скамью, сцепленные пальцы положил на стол.

'Уже освоился, гаденыш, как у себя в Доме Божьего Правосудия!' – отметил Маркус.

– У вас кто-то был? – в лоб задал вопрос Лазарь.

– Нет. С чего вы взяли?

– Показалось, вы с кем-то говорили.

– Я читал молитву. Что-то случилось?

– Да, конечно! Я пришел обсудить кощунственный проступок. И вы виноваты в этом, брат Маркус!

– Я?.. Господи всемилостивейший, что я такое натворил?!

– Почему в вашем приходе безнаказанно проповедуют лжепророки?

– Кто, простите?.. – голова преступника занята анализом собственных преступлений, и Маркус был сбит с толку странным сообщением.

– Лжепророки. То, что они говорят, даже не ересь, это язычество! Самое малое, что давно надо было сделать, – выгнать их из Города. А вообще, я предлагаю спасти их души очищающим огнем.

– Уж не о предсказателях будущего вы мне толкуете? – начал догадываться Маркус.

– О них, брат.

– Помилуйте, они – сущие дети! Наказывать их – все равно, что младенцев или юродивых! В чем их грех?

– Брат, у вас общение с графом Ротмундом отняло последние крохи совести? Вам нечем мерить прегрешения паствы? Вы потеряли веру? – ласково начал Лазарь, набрал побольше воздуха в легкие и закричал: – Они смеют извращать замысел Господень! Никому не ведомы предначертания судьбы! А эти самозваные пророки утверждают, что знают наперед всю жизнь человеческую, как если бы читали в Книге Земных Дел! Кто они? Слуги Господа? Они даже не истинные верующие, темные и дикие, до них не дошло ни единое слово Святых Писаний!

– Но, Посланник, у них, несомненно, дар. Они не шарлатаны. Они никогда не ошибались в предсказаниях.

– Брат, да что вы несете?! Они вас заколдовали, что ли?! Ведь это дар Врага Господа!!

Голос Лазаря гремел в тихой келье подобно раскатам грозы. Его искаженный рот уже собирался выплюнуть ужасное, но Маркус строго сказал, заслонившись рукой:

– Только не произносите это гнусное имя. Не в этих стенах и нигде. Оно проклято и в самом себе заключает разрушительную силу.

– Я знаю, – Лазарь побледнел и приглушил крики. Успокоено продолжал: – И деятельность экзорциста Константина я подвергаю большому сомнению. Во-первых, он не обличен священным саном. Во-вторых, уж очень странные методы он использует. Попахивает самой зловредной ересью, которая прикрывается щитом добра, – неверием. А Враг отмечает таких людей, и они послушно выполняют его волю, подчас сами о том не догадываясь.

– Так что же, теперь и Константина на костер?!

– Я до конца не разобрался в этом деле. Приедут добрые Патрульные Инквизиции и побеседуют с ним. Если беседа не поможет – тогда покаяние и наложение искупительных обрядов.

– Вы сами прониклись сочувствием к бедному юноше или кто вам подсказал заняться его 'воспитанием'?

– Его отец Анри слезно просил меня понаблюдать за сыном. Он обеспокоен его выходками. Я согласился помочь, и в самом деле, заметил странности в поведении Константина.

– 'Где мой топóль? – сказал мясник' – рассмеялся Маркус.

– Что?

– Да поговорка у нас в городе о палаче… Он любезен и убедительно добр, вот только за глаза черств и откровенный хам. На самом деле, у него нет резона избавляться от сына. Просто припугнуть его хочет и заставить слушаться. Деньги-то все равно Клоден-старший себе забирает. Его совсем другое интересует, уж поверьте.

– Что же?

– Как избавиться от начальника налоговой полиции.

– Я сегодня был у него.

– Ну, и?..

– Он слишком осторожничал. У меня создалось мнение, что он знает неизмеримо больше, чем произносит вслух.

– Думаете, он – загадочный убийца? Что некроманты пришли к нему, а он их нагло обманул и поубивал?

– Нет, что за бред! – поморщился Лазарь. – Я знаю, кто убийца. Но это не ваше дело. А Ротмунд мне интересен по долгу службы. Признаюсь, он меня не впечатлил. Ожидал увидеть грациозного хищника, а узрел угасающего больного. Он передвигается без поддержки стражи?

– Вообще, да.

– Немыслимо, – пожал плечами Лазарь и снова поморщился. – Если бы не глаза и зубы, принял бы его за прокаженного. Я так надеялся на его помощь. Он ограничился обещанием прислать мне письмо с советами. Очень надо! Ну, да, ладно, до сих пор Бог дозволял мне справляться с бедами в одиночку… Я завтра, скорее всего, покину Город. Ждите Патрульных через неделю. Я вас предупредил, какие ляпы в приходе нужно немедленно исправить. Удачи вам, брат. Ваших взглядов я не разделяю, но человек вы хороший и будет обидно, если вы пострадаете.

Посланник похлопал Маркуса по плечу и ушел.

– Радость моя! – пропел монах, заглядывая в чулан. – Под счастливой звездой родила тебя мать!

– Под счастливой звездой я умер, мой сладкий!

Маркус не удержался – поцеловал в губы. Почувствовал острый вкус, но не отпрянул – судорожно поцеловал в щеку, крепко-крепко прижал к себе.

– Мне тяжело было не влезть в вашу беседу. Меня посетила дурная идея выглянуть и полюбоваться на выражение лица Лазаря, этой серой поганки. Жаль, капюшон не снимает, важничает. Впрочем, мне он лицо свое сегодня показал.

– Красивый?..

– Дурак же ты, – пробурчал печально Ротмунд, рассеянно смотря в темноту. – Все об одном и том же… Не урод. Он с юга, наверное, из Гальвартена. Акцент, правда, почти не различим.

– Ты бы поостерегся. Там все с мала до велика ох какие вояки!

– Да ну! – с сомнением покачал головой Юлиус. – Он меня повеселил 'угасающим больным' и 'прокаженным'. Главное, в точку… и совет я ему обязательно пришлю. Уже написал. Осталось отправить. Прости, но мне пора, – добавил он после недолгого молчания, вставая.

Маркус взялся провожать до ворот.

Ветер трепал листья садовых деревьев. Слабенький серпик луны светил на небе.

Постояли у решетки.

– Ты не думал, что я могу уйти однажды?

– Я уйду раньше.

– Я не о смерти сейчас говорю.

Каждый внимательно всмотрелся в черты собеседника, словно запоминал навсегда.

– Что ж… твое право… Честно, не думал. Я тебе больше не нужен?

– Не в том дело. Не знаю, увидимся ли мы еще. На всякий случай, чтобы потом не жалеть, что не успел сказать, – спасибо за все. Понимание и принятие – вещи важные и драгоценные. Мне было с тобой интересно и приятно. Дожить тебе дни сладко и спокойно.

– Постой! Что такое происходит?..

– Что-то меняется. Нестерпимо тянет на приключения, в странствия. Я еще ничего не решил. Но следующие две ночи все сложиться. Может быть, я, наконец, умру… – мечта и блаженство озарили его волшебные глаза. – А, может, и нет.

Маркус вдруг понял:

– Ты снимаешь с себя обязательства перед Городом?

– Да. Я же сказал: я уйду. Но – через двое суток.

– Тогда прощай. Легче ли мне будет забыть тебя или помнить?.. Одним себя тешу: надеюсь, это была не только и не столько страсть, неискорененное вожделение, но и честная дружба. Я люблю тебя всего: и голос, и манеры, и взгляд, и принципы, и поступки. Не одно лишь тело. Сознание, тебя мыслящего, тебя страдающего.

– Вот это и бесценно, – улыбнулся Юлиус Ротмунд. – Прощай!

Маркус цеплялся за решетку ворот как висельник за воздух. Было полвторого ночи.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

НАКАНУНЕ

После трудного разговора с настоятелем часовни Святой Катарины, рыцарь добрался до 'Серебряной лозы'. Пристроился там в самом темном углу и молча следил за посетителями.

С его приходом стало заметно тише. Даже число толпящихся в зале выпивох резко пошло на убыль. К полтретьего ночи последний пьяница расплатился с девушкой-официанткой и на неверных ногах поспешил прочь.

– Ну, вот опять! – недовольно подвела итог девушка в красном сарафане до колен, с нарядной шнуровкой спереди, одетом поверх вышитой белой блузы. Она пересыпала монеты в высокогорлый кувшин. Со вздохом посмотрела в упор на графа: – Ну, чего вы все ходите и ходите к нам, будто медом намазано! Вас клиенты пугаются! Из-за вас я не собираю обычной ночной выручки! Меня дядя прибьет! Еще чуть – и мы разоримся!

– Ну, чего ты шумишь?.. В первый раз, что ли, я прихожу сюда?.. Даже не первый век… А все – 'пугаются', 'разоримся'…Неустойку выплачу, не расстраивайся.

Он бесшумно поднялся и направился к прилавку, развязывая кожаный кошель с золотом.

– Нет! – закричала девушка, заметавшись по тесному закутку, где на полках лежали бутылки дорогих вин, окорока, хлеб и корзины с овощами. – Знаем мы, за что вы платите!

– И за что же? – с любопытством поинтересовался граф, но слова прозвучали зловеще.

– За кровь!! А-а-а-а!!

Девушка завопила так, что череп треснет.

Порывом ветра, что в течение ночи разбушевался и давно хлопал ставнями, задуло разом все светильники.

– Нет! Нет!! – девушка завизжала еще громче, хотя, казалось, куда уж еще.

Он увидел ее, забившуюся под стол, закрывшуюся руками.

– Это не я. Это ветер.

– Нет! Нет!! Уходите вон!! Вон!! Не надо мне ваших денег!! Убирайтесь!! Помогите! На помощь!!

Чертовски обидная ситуация. Ульш не стал перечить и убрался.

Он только переступил порог и взглянул на небо, собираясь с мыслями и понимая, какая паршивая история появится завтра же в городском фольклоре, как услышал оклик:

– Стой и не рыпайся, скотина!

– Вы ко мне обращаетесь, молодой человек? – спросил Юлиус, но замер на месте.

– К тебе, к тебе! Руки вверх и медленно поворачивайся!

– А иначе?..

– Иначе я тебя заколю на месте!

Юлиус выполнил просьбу. Перед ним стоял не то охотник, не то лесной разбойник лет тридцати отроду, с сабелькой наголо.

– Сымай капюшон, дай взглянуть в твои ясны глазоньки.

– Как зовут тебя, скандалист?..

– Эй, ты! Тебе что, жизнь не дорога?! Сымай капюшон, говорю! Дай плюнуть тебе в рожу!

– За что?..

– Ах, мы ни при чем, да?! До чего же вы, ротебуржцы, наглые, диву даюсь! Как невинную девушку забижать – с удовольствием, а как по-мужски ответить – так мы сразу в кусты?!

– Боюсь, ты неправильно все истолковал. Я и пальцем ее не тронул.

– Да-а-а?! Так это она мыши испугалась?!

– Темноты.

– Да ты, я смотрю, разговорчивый! Может, тебе язык отрезать? Или что еще мешает? Сымай капюшон, богатей!

– Хочешь выяснить, кто из нас прав и кто – настоящий мужчина, предоставь мне возможность сражаться с тобой на равных.

– Оружия тебе подавай?! Вот наглец! – подивился бродяга. Поразмыслил. – Сымай капюшон – дам кинжал.

– Давай кинжал – сниму капюшон.

Не успели слова отзвучать – бродяга метнул кинжал в Ульша. Правда, кинжальчик был отнюдь не предназначен для метания. Легкий, но длинный и не сбалансированный, это был сильно укороченный одноручный меч. Возможно, это и был меч, но некогда он сломался, и владелец сточил клинок, чтобы тот еще какое-то время послужил. Ротмунд отклонился, схватил кинжал на лету, но времени разглядывать это странное оружие у него не было: бродяга тут же ринулся в атаку.

– Я тебя поучу вежливости в обращении с девушками! Пожалеешь, что нарвался на меня!

– Остынь, приятель! Как бы тебе пожалеть не пришлось!

Было приятно биться. Кровь задвигалась по сосудам, Каждая мышца пробудилась. Упоение ладностью ведения боя не мешало думать. Парень неплохо владел навыками. Нет, это не был ни разбойник, ни охотник. По крайней мере, эти профессии не были его основным занятием. У него хорошая школа, умелый мастер, он сам – успешный ученик. Тогда кто же? Засланный убийца?.. Нет, чушь! Повод нелепый. Если бы этот парень выслеживал его, то Юлиус обратил бы на него внимание гораздо раньше. И в кабаке его не было. Просто случайный прохожий? Услышал крики и, не разобравшись, что к чему, полез защищать девичью честь? Странно. И в прежние времена таких людей вроде как не водилось. Последний романтик?

– Кто она тебе? Сестра?

– Нет. Я ее и не видел даже. Но это не позволяет тебе, ублюдок, домогаться ее!

Новый шквал атак. И вот ошибочка. И вот еще недоработка. А вот грубый просчет. И вот бродяга лежит и тяжело дышит. Нет, живой. Даже не ранен. Оглушен – удар плашмя по голове.

Ульш огляделся – причина конфликта на пустом месте ойкнула и скрылась в доме. Да, офигеть, что за история утром взбодрит горожан! Ульш фыркнул. Взял бродягу за руки и потащил за деревья, на задний двор.

Ах, какие заманчивые мысли проносились мимо! Да, да, что там жалкие подачки 'ежевечерних приношений', старая кляча, негодная даже на живодерню. Не кровь – водица. Уже и нет ее. А вот свежая, горячая, щекочущая ноздри… Только протяни ладонь, только поднеси ко рту, только вонзи зубы в плоть… Ведь ты уже все решил, рассчитал? До послезавтра – и свобода! Труп можно спрятать, никто и не хватится…

Юлиус сел рядом, оперся на рукоять 'кинжала'. Капюшон сам собой слетел, пока он тащил бродягу сюда. Земля была сыра и холодна. Ротмунд сглотнул ком в горле. Оцепенел, с тревогой следя за горизонтом. Уже немного до четырех. А там и рассвет не заставит ждать.

Проигравший застонал, схватился за голову, приподнялся на локте.

– М-м-м…

– Ну, что, теперь ты в состоянии спокойно побеседовать?..

– А… – бродяга открыл глаза, и одного взгляда даже в тусклом свете луны ему хватило, чтобы сообразить, кто перед ним.

Рывком он сел. Заговорил, с паузами, тщательно подбирая выражения:

– Простите, граф, за грубые слова, но, если честно, я не жалею, что мы подрались. Нелепо было думать о вас как о насильнике, но теперь, похоже, догадываюсь, чего вы от нее хотели… Признаю, вы ловчее меня. Если бы не это, я бы вас убил. И не пожалел бы, когда открыл правду.

– Вот как?.. Почему же? – Ульш помог ему встать и протянул кинжал рукоятью вперед.

– Ты не человек, – просто ответил бродяга, пряча оружие в заспинную котомку.

– Что же мешает тебе сейчас убить меня?

Бродяга хрипло рассмеялся:

– Ты не дашься! Я даже пробовать не буду.

– Да. Пожалуй, ты и прав… А ведь я хотел тебя зарезать и выпить.

– Что же помешало тебе?..

– Репутация. Чем ревностнее бережешь ее, тем более хрупкой становится она.

– Репутация верного слуги Ротебурга? Удивительного создания, пожертвовавшего свободой и инстинктами во благо Городу?

– Да. Не смотря на то, что ты проиграл, мне понравилось, как ты владеешь оружием. Я хочу узнать твое имя и род занятий.

– Меня зовут Иоаким. У меня нет занятия. Я странствую и подрабатываю от случая к случаю.

– Тебя может заинтересовать мое предложение?

– Смотря какое.

– Оно должно тебе понравиться. К сожалению, денег я не обещаю. Этот кошель отнеси девушке, которую ты бросился защищать, представишься моим победителем, объявишь, что я больше не вернусь. Больше у меня нет золота. Но есть кое-что взамен, что может тебя привлечь. Ты умеешь ездить верхом?

– Да.

– Тогда я достану для тебя отличного коня. Или – на выбор – дам три урока фехтования.

– Коня могут украсть. В конце концов, он сдохнет. Да я и привык передвигаться пешком. Я выберу уроки. Только, надо понимать, награда зависит от того, как я справлюсь с заданием?..

– Видишь ли, я не могу тебя заставлять… И обманывать – тоже. Задание более чем опасное. Ты можешь и не вернуться. Погибнуть тут проще простого. Если ты вернешься ни с чем, я все равно награжу тебя. За одно то, что ты вернулся.

– В чем оно заключается?

– Только, когда ты дашь слово, что возьмешься за него. Оно секретное.

– Даже так?

– Да.

– А время подумать есть?

– Совсем немного.

– А если нет?

– Я сам его выполню.

– Для этого надо… кого-то убивать?..

– Возможно. Но я бы не хотел. Только ради защиты.

– Сколько времени займет выполнение задания?

– Не более суток.

– Я… согласен.

– Тогда живо к красавице 'Под серебряной лозой' и, пока не рассветет, к доктору Хехту. Знаешь, где это?

– Не-а, – помотал головой Иоаким.

– Пойдешь сейчас налево, вдоль стены Города, мимо кладбища Нолердэн, и упрешься как раз в его дом, с каменной оградой. Постучишь два раза в окно. Объяснишь, что я послал. Меня не будет – подождешь.

На том и разошлись.

***

В дверь забарабанили. Юлиус прислушался, не трогаясь с места. В дверь настойчиво стучали. Его слуги так никогда не поступают. Это были чужие. Он спрятал в рукаве клинок и направился к двери.

Он немало был поражен, увидев пришедших. Там стояли предсказатель погоды, гадалка и гаруспик – толкователь будущего по внутренностям животных.

– Чем обязан? – слегка подивился Юлиус визиту этой троицы.

– Мы получили очень четкое предзнаменование, – ответил гаруспик. – Такого не случалось никогда. Мы слышали о таком лишь от старых, знающих людей. Такое бывает чрезвычайно редко.

– Это касается меня?..

– Да. Мы, независимо друг от друга, пользуясь своими собственными приемами, узнали одну вещь. Мы взволновались. Нам не с кем было посоветоваться. Мы встретились со звездочетом, и он сказал, что наши мысли подтверждают звезды. Он сказал, мы должны прийти к вам.

Предсказатель погоды, здоровенный детина лет тридцати, человек леса, пахнущий травами, улыбнулся, неумело подражая манерным гражданам Ротебурга.

– Вы хотите зайти или лучше будет побеседовать под небом?

Пришедшие переглянулись.

– Да мы, собственно, почти ничего… – начал было гаруспик, по-волчьи косясь исподлобья.

– Нам свыше ниспослано принести одну весть, она короткая, – вступилась гадалка, завернутая в серую шаль. – Просто это поворотное событие для Города. Вы только не обижайтесь, но меня учила моя бабка, что вы – Эруду, Хранитель Места.

– Все же мне очень неудобно, что вы теснитесь за порогом. Заходите.

Он посторонился и пропустил гостей внутрь. Не скрывая опасения, они прошли в комнату, не выпуская из поля зрения дверь. Юлиус не препятствовал им разглядывать обстановку, отступил к стене, освобождая путь к выходу из комнаты. Он на виду у всех достал марисийский меч и положил обратно в ларец.

– Времена тяжелые. Смутные. Оружие приходится обнажать чаще, чем того требует обычный уход, – пояснил Юлиус спокойно и мирно. Он обернулся к гадалке, закутанной в грязное тряпье. – Я был знаком с женщиной Лаиде, которую ты зовешь своей бабкой. Она говорила мне то же самое. Но Церковь считает, что Эруду либо не существуют вовсе, либо что они – наказанные Господом сторонники Его Врага. Ты думаешь так же?

– Нет, – еле различимо прошептала совсем молоденькая девушка. – Лаиде учила, что вы не являетесь частью мира людей и ваши поступки нельзя объяснить человеческими словами. Вы не злые и не добрые. Вы совсем другие. Вы можете не понимать целей, но вы их чувствуете и исполняете. Вы подчиняетесь законам другого мира.

– Интересное суждение, – понимающе кивнул Юлиус. – Я слушаю. Что это за весть?

– Кхм-кха, – откашлялся гаруспик. Его кожаное одеяние насквозь пропиталось кровью жертвенных птиц и зверей. Ротмунд чуял тяжелый аромат, исходивший от гаруспика, и боялся взглянуть в его желтые волчьи глаза. – Дело было вчера вечером. Я принялся за работу, и мне открылось нечто потрясающее. Я, признаться, сначала усомнился в выводах. Перепроверил. Так и есть! Но моя голова отказывалась верить увиденному глазами. Я, в подавленных чувствах и задумчивости, пошел было к кабатчику Гредэ, пропустить стаканчик и обмозговать сногсшибательную новость. Смотрю – сидит там предсказатель погоды, грустный-грустный, а перед ним целая бутыль дрянного зелья. Спросил его, что к чему. А он мне: так, мол, и так, ветер ему нашептал что-то странное. И тучи ту весть подтвердили. Следует ждать перемен – неведомых, страшных. Тут и мне взгрустнулось. Рассказал ему, что выпало мне на телячьих почках и петушьем сердце. Вдруг к нам подходит гадалка с базарной площади. Оказывается, беседовала она с цветными картинками и куклами, а они ей все одно твердят – будет-де удивительное. Поняли мы, что об одном и том же нам сообщали наши духи-советчики. Поразмыслили и отправились к звездочету. А он нам с порога: знаю-знаю, зачем пожаловали; вам надо срочно идти к тому, кому посвящается ваше предзнаменование. Откуда ты знаешь, зачем мы пришли и что за весть не дает нам покоя? А он: мне звезды поведали…

– Ясно, – бесцветно и размеренно произнес Юлиус, ставя точку в нескончаемом рассказе гаруспика. Гаруспик нахмурился, потер заросшую щетиной щеку, оборвал историю. Гости молчали, тупо и пугливо рассматривая хозяина, точно заморского зверя. Надо было помочь разговору: – Что же вы вчера не пришли, сразу после разговора со звездочетом?..

– Так уже рассвело, – запоздало засомневался в верности принятых решений предсказатель погоды. Он был одет ничуть не приличнее единомышленников – тоже в каком-то рваном тряпье: мешковатом сером свитере, коричневых штанах, замотанных у щиколотки конопляными веревками. Наряд дополняли выцветший зеленый плащ и стоптанные башмаки. В руках предсказатель держал посох, за спиной висел мешок для сбора трав. В отличие от спутников, Тобиас раньше виделся с графом Ульшем. Правда, мельком и довольно давно. Нельзя было его винить в том, что он не знал распорядков Замка и делал заключения на основе бывших в ходу у простого люда басен.

– Хорошо, – кивнул Ротмунд. – Вообще-то вы могли узнать у стражи, что днем я принимаю визитеров… Но это не главное. В чем смысл ваших предсказаний? Что вам известно?

– Очень скоро, возможно, в течение трех суток вы уедете из Города. Навсегда, – избегая взгляда рыцаря, пролепетала девочка-гадалка.

– Причины?..

– Э-э-э… нам это неизвестно, – сокрушенно помотал головой травник-метеоролог. – Мы не ведаем также и о последствиях. Просто, поймите, это так неожиданно. Непривычно.

– Это всё?

– Да, – нестройным хором отозвались бродяги.

– Нам убираться вон?.. – с вызовом прорычал гаруспик.

– Хотите – оставайтесь, – равнодушно разрешил Ульш, отворачиваясь к окну. Он отдернул темную занавесь, с шумом втянул свежий ночной воздух.

– Нет, мы пойдем, пожалуй… – умоляюще обратилась к мужчинам гадалка. Те не собирались поддерживать ее стремление сбежать.

– Мы еще не договорили, как мне кажется, – весомо выдал на-гора гаруспик.

– Да, я слушаю, – терпеливо, всё так же равнодушно-бесцветно проронил граф Ротмунд, отвлекаясь от вида из окна.

– Вы-то сами как объясните свой уход?

– Разве вы не поняли слов вашей спутницы?.. Я – Эруду. У меня нет объяснений. Я чувствую, что пришло время. Меня ждут другие дела. Город станет вашим по праву. Вы сами принесли мне эту весть. Не вам ли не знать, что судьба написана не нами, но для нас. Разве ваши предсказания лгут? Вы пришли и пророчите мой уход. Что я должен, как не подчиниться вашей воле?..

Если бы в комнате ударила молния, гости не казались бы более изумленными. Они не получили ответа, только утвердились в сомнениях и недовольстве. Завтра наступит новое утро. Возможно, уже без незримой власти Юлиуса Ротмунда, Растревоженные, травник, гаруспик и гадалка поклонились и покинули графа, не имея оправданий, чтобы задержаться.

Юлиус поспешно дописал пару строк в письмо, сунул в карман куртки. Поколебался, достал марисийский меч, спрятал за голенище сапога. Быстро спустился вниз, догнал троих предсказателей. Позвал их негромко. Они остановились в нерешительности.

– У меня для вас тоже есть весть. К сожалению, дурная. Она только для вас. Никому не говорите о ней. И не спрашивайте, откуда знаю я.

Он поманил их к себе.

Они неохотно подались чуть вперед.

– Бегите из Города прочь, растворитесь в лесах, спасайтесь в горах, бегите как можно дальше. Скоро сюда прибудут основные силы Инквизиции. У Лазаря на вас донос. Если вас схватят – вас сожгут.

– Но мы же не делали ничего дурного! – возмутился гаруспик.

– А это не важно. В Эрбенготе может быть только одна официальная религия. Таких, как вы, по статистике, лет триста, как истребили. Мой совет – пробейтесь к северо-восточным рубежам, уходите за горы Локен-Фре.

– Э… там же людоеды обитают! – испуганно воскликнула гадалка, прячась на груди Тобиаса.

– Вранье, – отрицательно покачал головой Ульш. Хотел добавить: 'я сам оттуда родом', но вовремя сообразил, что его слова неверно поймут.

– Спасибо, – робко поблагодарила гадалка.

– Если мы случайно встретимся однажды, можете рассчитывать на мою поддержку. В Северной Лиции мое имя послужит вам оберегом. Если там меня еще помнят… Поспешите – у вас неделя, чтобы выбраться за границу. Там вы будете в относительной безопасности.

Троица, не мешкая, удалилась.

Юлиус заглянул в подсобку к капитану замковой стражи.

– Криег? Не спишь?

– Никак нет, господин граф, – Криег непроизвольно зевнул. – Еще час – и моя смена закончена.

– У меня будет к тебе небольшое поручение. Точнее, два.

– Да, я с удовольствием помогу.

– Первое несложно: можешь подарить мне свой меч? Я знаю, он отличный. Если не навсегда, то хотя бы одолжить на пару суток.

– В чем вопрос? Конечно, забирайте! Отличный меч, не пожалеете! А второе?

– Посложнее. Скажи, у тебя есть друзья среди старших офицеров городского гарнизона?

– Да, есть.

– Ты можешь устроить, чтобы завтра на южной и восточной заставах вся стража весело отмечала какой-нибудь праздник? Все без исключения, от самого главного начальника до распоследнего солдата?..

– Ну, могу… А зачем?

– Только это должна быть просто грандиозная пьянка, чтобы вся орава к утру не была в состоянии вспомнить, что творилось в Городе ночью!

– А зачем?

– Они не должны видеть и слышать, как в Город пройдут человек восемьдесят некромантов, накуролесят в очередной раз в Фалленгарде, может, кого-то убьют, потом в том же составе спокойно выберутся из Города и направятся восвояси.

– А… а… Граф, а вам… лошадь, может, поменять?..

Ульш позволил себе счастливо рассмеяться:

– Криег, я кажусь тебе сумасшедшим?

– Э… я понимаю, неделя выдалась будь здоров, эти непонятные убийства, эти некроманты, этот Посланник Инквизиции, будь он не ладен… Тут любой спятит… Может, вам отдохнуть? К черту работу! Я давно говорил, что эта полудохлая животина не в состоянии дать доброй крови…

– Криег, ты меня слышишь?..

– Да, господин граф.

– Обеспечишь праздник?..

– Да. Я скажу, что завтра – день рождения короля. Нормально, если я напомню, что он родился между полуночью и пятью утра, роды были затяжные?..

– Отлично! То, что надо!

Они посмеялись вместе над славным замыслом.

– Да, и вот еще что, Криег… – предельно серьезно добавил Ротмунд. – Незаметно пусть все в замке соберут пожитки… Подготовьтесь в любой момент отразить атаку и бежать.

– Что-то неладно? – капитан насторожился.

– Надеюсь, обойдется. Но будьте готовы.

– Начать сборы сейчас?

– Да. Идеально – под покровом ночи. Меньше шума.

– А в чем причины? – смущенно спросил Криег.

– Ты – воин?

– Да.

– Повинуйся приказам.

Юлиус развернулся и почти побежал к Хехту, стремясь опередить рассвет.

Иоаким сидел на крыльце и вырезал ножиком на перилах звезды и ругательства.

– Что такое?

– Меня не пустили.

– Ага… – недовольно хмыкнул Юлиус. – Щас разберемся! Это вот тебе, выкидывай свои железки, отдашь их старьевщику… – всучил Иоакиму меч Криега. Тот только восхищенно залюбовался работой мастера. – Пункт второй: это мой перстень. Надень его на указательный палец правой руки. Так, хорошо.

Небольшая печатка – рубиновый кабошон в серебряной оправе. На камне вензель Ю.Р., щербинка сбоку, от нее тянется трещина внутри камня. А на самом донышке переливается неизвестно как сделанный герб – луна, песочные часы и капля крови.

Размышляя, Юлиус причмокнул языком. Иоакима аж передернуло от этого звука.

– Посиди здесь. Попытаешься улизнуть вместе с новоприобретенными вещами – умрешь. Понял?

– Да.

Граф постучал в окно.

– Кого там носит ни свет, ни заря?! Я же ясно выразился: еще раз услышу стук – спущу собак!!

– Какие собаки, Бог с тобой, Франс! Что ты выдумываешь!

– Господин Юлиус?.. – у помощника врача дыхание прервалось. – Простите ради всего святого, тут какой-то бродяга ломился в двери…

– А ты в упор не слышал, что он пришел от меня, по моей воле?

– Простите… Заходите, пожалуйста!

– Тома спит?

– Да.

– Где мантии некромантов? Я просил оставить.

– Вот, держите!

Одну Юлиус кинул Иоакиму, вторую забрал себе.

– Одевайся. Так, отлично. Сейчас выспись. Пообедаешь у доктора. В одиннадцать вечера ступай на кладбище Фалленгард. Хехт объяснит, где это. Ни с кем не говори. Скрывай лицо. Оружие спрячь, но так, чтобы можно было легко достать и защищаться. На кладбище придут люди в таких же одеждах. Следуй за ними. Охраняй человека с окровавленной повязкой на левой руке. Но никогда, слышишь? Никогда не вставай между ним и прочими людьми! У него есть особенное оружие. Если он пустит его в ход, ты – мертвец. Забираете необходимое из их тайника и отступаете в город. Добираетесь до дома доктора. Здесь ты оставляешь человека с повязкой и идешь ко мне в замок. Тебя пустят без помех. Там поговорим. Ясно?

– Да.

– Удачи.

Поглубже прячась в бархатный капюшон, Ротмунд со всех ног кинулся на противоположный конец Города – в восточный предел Хвоста, в таверну 'Веселящий шнапс'. Почти взлетел по лестнице, на что изумленный хозяин только посмотрел вслед. Словно вор, проник в комнату к спящему Лазарю и положил в изголовье мантию и запечатанное красным сургучом с оттиском перстня письмо. После чего не рискнул выходить тою же дорогой, а незаметно выбрался через окно.

Солнце встало. На секунду это открытие парализовало Юлиуса. Потоптался на месте, выбирая путь. Сузив глаза в щелки, собрался с духом и сделал последний рывок. Когда он поравнялся с первым постом замковой стражи, солнце оторвалось багровым шаром от линии горизонта. Кожу сквозь слои ткани обожгло как кипятком. Стиснув зубы, задавив панический страх, спотыкаясь и шипя, Ротмунд бросился к спасительной тени своего жилища. Упал. Пополз, извиваясь, захлебываясь воем – тело горело. Судорога скрутила конечности. Поколебавшись, стражники покинули посты и подхватили его под руки, поволокли в здание, наверх, в логово. С неожиданной силой он отбивался, кричал что-то на незнакомом языке, рычал. Его запихнули в комнату и заперли дверь на засов. Подперли каменной плитой. Подождали, пока затихнет возня и вскрики. Подоспели капитан Криег и комендант Берн.

– Откройте, – скомандовали переполошившимся стражникам. Те на автомате выполнили приказ. Инстинктивно отступили прочь.

Криег протянул руку, чтобы зажечь хотя бы свечу.

– Нет-нет, капитан, умоляю!

Капитан положил ладонь на рукоять нового, непривычно тяжелого и недостаточно острого меча. Комендант осторожно двинулся на голос.

– Стойте, где стоите, комендант! Мне уже лучше. Я за столом. В трех шагах справа.

– Как такое произошло?

– Нет, комендант, это я у вас должен спросить, как это произошло! – гневно начал Ротмунд, но сорвался на стон. Зашипел: – Как солдаты посмели нарушить Устав?! Они не должны были действовать без приказа. Всех ослушников на гауптвахту!!

– Но, господин…

– Никогда! Вы слышите?! Ни-ког-да без приказа!!

– Почему вы задержались, Хозяин?.. – неловко поинтересовался Берн.

– Здесь я вопросы задаю, – отрывисто донеслось из темноты. – Криег, как задание?..

– Я сообщил знакомым. Всё должно удаться.

– Хорошо. Запомни: в итоге никто не должен вспомнить, что слух пущен тобой.

– Я обязуюсь.

– Мне-то что, тебе же не сдобровать, если сорвется… Можете зажечь свет.

Криег послушно чиркнул огнивом, хлопнула крышка масляного фонаря. Они с Берном застыли как вкопанные от безобразного зрелища: Юлиус срезал лезвием одежду вместе с кожей. Лицо покрывали сухие, бескровные язвы, правая щека прорвалась насквозь, обнажая жуткие челюсти. Десны, наоборот, кровоточили.

– Поздравляю, за четыреста лет вы – пятый и шестой, кто увидели подобное.

– Мы… можем чем-то быть полезными?.. – проронил Берн.

– Уходите. Заприте дверь. Принесите мне, во что одеться.

– Всё? А лекарства?

– Позовите священника, брата Маркуса, – выдавил нехотя Ротмунд. – Он один способен помочь мне. Ослушников – на гауптвахту! Лично проверю!! – прокричал вдогонку.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

ПО СЛЕДУ НЕКРОМАНТОВ

Прижимая белую тряпицу к проколотому предплечью, Лазарь перечитал записку раз пятнадцать, но оттого она не перестала казаться бредом.

'Выходит, он знал всё. Но то, что он предлагает, – сущее безумие! Но если все так, как он пишет, то почему не попробовать?.. В конечном счете, я ничем не рискую, кроме собственной жизни…'

В это же время Маркус испытывал смесь страха, блаженства и неизлечимой печали. Ротмунд сидел перед ним, напряженно, сжавшись в комок. Теперь он выглядел как обычно – ни ран, ни язв.

– Прости меня. Это в последний раз. Клянусь.

– Я рад был помочь.

– Принеси мне одежду.

Подал требуемое, отвернулся.

– Ты не передумал уезжать?

– Нет. Еще две ночи – и уеду.

– Пощади себя самого. Стόит ли так мучиться? За что?

– Так надо. Сегодня я не подрассчитал время. Увлекся. Впредь буду аккуратнее. Можешь смотреть.

Монах не отозвался.

– Маркус?..

Ульш обошел вокруг, нагнулся, заглянул в лицо.

– Ты плачешь?..

– Нет… Думаю, почему именно послезавтра, а не сто лет назад, не двадцать лет назад, не пятьдесят лет спустя?..

– Глупым вопросом задаешься. Тогда бы твоя жизнь была совсем другой. Разве ты не стал богаче?..

– Да. Но мне остается одно ужасное одиночество.

– Неверно: твой сан тебя обязывает все время находиться в обществе, общаться.

– Да, но столь близкого общения уже не будет ни с кем.

– Не переживай об этом. Зато у тебя появится самостоятельность. Неплохое качество?..

– Пока ты здесь, хочу спросить совета.

Ротмунд достал из-под кровати объемистый пыльный сверток и принялся распутывать множество веревочек, которыми он был перевязан.

– Да. Что за совет?

– Я давно планировал построить в Ротебурге приличный храм. Не часовню, а большой собор. Уже накопились достаточные средства. Но для его строительства необходима площадка, придется сносить часть жилых построек.

– Предполагаешь расчистить место в Гриве или Всаднике?

– Или занять часть улицы Клозобер, там, где склады, или на Главной улице, напротив сада.

– Поговори об этом с Орелием. По сути, тебе только взять официальное разрешение. Но жди, что стройка будет долгой. И придется возводить третий этаж в гостевых домах, иначе некуда будет переселять жителей района под снос. При чем, это надо сделать заранее и следить, чтобы новые этажи не занимали приезжие. Лучше строиться во Всаднике, все-таки земля у Нолердэна дешевле.

Ротмунд за разговором развернул содержимое пыльного пакета и по одной стал доставать и раскладывать по полу части рыцарских доспехов. Коллекция получилась занятной. Маркус даже отвлекся от своих мыслей и подошел поближе. Поражала техника исполнения: одни части – кольчужные, другие – пластинчатые, третьи – цельные, из одного куска металла, и все они крепились на кожу неведомого существа, может, даже легендарного единорога, а сверху набрасывалась мелкоячеистая сеть с вкраплениями зеленых лоскутьев.

– А щит и шлем?

– Да не знаю, брать ли их с собой…

Ульш отряхнулся, встал и снял со стены жутковатые трофеи.

– Это череп и шкура дракона. Все бы ничего, но чертовски тяжелые… Музей в Городе организовать не хочешь? Они бы открыли экспозицию. Назовешь как-нибудь вроде 'Доспехи Основателя, 832 год от сотворения мира'. Я бы взял, будь это обычный военный поход, будь у меня хотя бы кавалерийский отряд… Но я иду один и рассчитываю лишь на себя. Драконьи останки – обуза в моем предприятии.

– Ты точно не вернешься?.. – с тенью надежды в голосе спросил Маркус.

– Могу ли я быть в чем-то уверен? Нет. Все дороги открыты. Какая-нибудь да окажется кружной… Но насколько длинны ее петли?.. Один умный странник рассказал мне притчу о жителях далекого острова. Им было предсказано: кто из них пойдет по прямой – немедля умрет. С тех пор они вынуждены вечно ходить по кругу. Потому не мучай себя, выигрывая лишнюю долю часа, ступай к себе.

Маркус повиновался. Ушел, сгорбившись.

Ротмунд сделал глубокий вдох, задержал воздух и выпустил со свистом и прерывистым рыком через полуоткрытый рот. Ни о чем не жалел. Ничего не чувствовал. Ровное, тихое, белое бесчувствие. Равнодушие. Пусть. Зато он готов к битве. И он выстоит. Неспешно принялся облачаться в доспехи. Солнце клонилось на закат.

***

Еле дождавшись смены в восемь, старшие офицеры из охраны городских ворот втихаря потянулись в питейные заведения. Часом позже туда снарядились служивые рангом пониже. К десяти на улицы высыпал любопытствующий народ: 'Что за праздник? Что отмечаем?' Ремесленникам и люду из других гильдий показалось обидным, что стража скрывает от них повод веселья. Но сердобольные солдаты, естественно, нашлись, и Город узнал, что этой ночью родился король.

Люди ликовали, целовались, поздравляли друг друга, обнимались, кричали: 'Да здравствует король!' Хлопали ставни, из окон высовывались разбуженные горожане, спрашивали, что за шум, и почти тот час же появлялись среди гуляющих. Лаяли без умолку собаки, плакали младенцы, ругались няньки и слуги, ломались двери винных погребов. 'Король! Да здравствует король!'

Маркус сидел в келье, размышлял спокойно и методично. Эмоции отошли на второй план. Действительно, нет резона ломать копья. Оттого ничего не изменится. Ждать смуты?.. Торопиться со строительством?.. Или бежать самому?.. От мыслей его оторвал ор в саду:

– Святой отец, вылезай из хибары!

– Что такое?

– Что же ты, ученый человек, а не знаешь, что сегодня ночью родился наш король?!! – ответила дюжина пьяных голосов.

– Да? За это надо выпить!

Открыл двери настежь, благо, воровать было нечего, выглянул наружу.

– А какого короля? – задал вполне адекватный вопрос. Вопрос поставил (за)гулявших горожан в тупик.

– А, и в самом деле, какого? Эриха? Густава? Вильхольма? Не тебе ли это знать, отче?

– Я земными делами не ведаю.

– А выпить?! – свирепо настоял народ.

– Это с радостью!

– А пойдемте к Ратуше – там архив, спросим у библиотекаря!

Народ с радостью ломанулся на Главную улицу, увлекая Маркуса с собой. Кинув поверх голов взгляд в сторону Замка, заметил силуэт, скользнувший вниз, в Гриву, на перекресток.

***

– Тома? Зашел предупредить, что, возможно, эта ночь у вас будет нескучная. В промежутке между часом и шестью к вам могут ворваться двое парней в черных рясах, раненые. А то и полумертвые. Или прибежит гонец с воплями поскорее мчаться туда-то и туда-то на помощь. Так что спите – вполуха бодрствуйте. Заранее приготовьте саквояж с инструментами. И будьте готовы ко всему, Тома, тут дело серьезное.

– А меня в заблуждение не введут? Если я помогу врагам, то это обернется чем-то трагическим?

– Один из вероятных клиентов будет наш новый знакомый Иоаким, предъявит вам мой перстень как знак права отдавать приказы. Второй – Лазарь, Гончая Инквизиции. Я очень надеюсь, что мои предупреждения излишни, ночь пройдет спокойно и ваша помощь не понадобится.

Хехт помолчал, спросил:

– Не знаете, кому можно доверить важное дело?

– Какое?

– Хотел заказать в столице набор инструментов.

– А как же здешний медник? Сколько помню, вы у него все время числитесь в вернейших клиентах.

– Так-то оно так, да только продукция его, мягко говоря, не высокого качества. Мне нужны стальные посеребренные приборы. И он тут не при чем: Ганц – мастер, я ценю тонкую работу. Дело в материале. Медные инструменты тупятся, гнутся, и от них гноятся раны.

– Уж не хотите ли вы поручить покупку мне? – усмехнулся Юлиус.

– Шутки неуместны. Ваша веселость – знак для меня. Плохи наши перспективы? – в открытую выразил беспокойство Тома.

Ротмунд не стал переспрашивать и делать вид, что не понимает, о чем думает доктор, говоря 'мы'. Потому что по негласной традиции 'мы' – это связанные воедино доброй волей и странными обязательствами, которые взвалили они на себя сами, Тома, Маркус и Юлиус.

– Если Иоаким согласится, за плату, конечно, то он выполнит поручение.

– Вы про инструменты?.. Да, на него можно положиться. Но вы ничего не сказали о нас.

– Вы знаете, я уезжаю. Я ничего не могу вам обещать. Бойтесь быть превратно истолкованным. Заступиться за вас я не смогу, – рыцарь подыскивал нужное слово, признался: – Да, я бегу. То ли от чего-то, то ли вслед за чем-то.

– Навсегда?

– Моя жизнь много длиннее. Ни вы, ни мой добрый друг – вы можете не увидеть моего возвращения в Ротебург.

***

Смеркалось. На башне Ратуши пробило раз, другой. Тьма сгустилась и заполнила тягучей массой пространство. Лазарь с неудовольствием плотнее подоткнул тоненькую мантию за пояс, дыхание облачком тумана вырвалось изо рта. Слабое передвижение в темноте. Ни звука. Кто-то, пригнувшись, прячась за надгробиями, пробирается к стене.

Лазарь все же вздрогнул, когда сзади крепко и тяжело ладонь легла на плечо, обвязанное белой, кровяной тряпицей. Посланник Инквизиции дотронулся до этой узкой и холодной ладони. Луна, своевременно вышедшая из-за туч, осветила рубиновый перстень с вензелем 'Ю.Р.' и, словно тени предков из древних легенд, выступивших из-за камней некромантов. И труп у ног наших авантюристов.

Лазарь, хоть и был не робкого десятка, не смог сдержать инстинктивного желания бежать прочь, пока не поздно. В голове – страшный беспорядок, сердце взбесилось и готово разодрать изнутри грудь. Если бы не свирепый хищник, грозно стороживший Лазаря, сорвался бы, наделал шума и провалил задание Великого. Но нет – он не позволит себе доставить хитрецу удовольствие утвердиться во мнении о собственном превосходстве. Про себя, в уме, Лазарь именовал рыцаря Ульша не иначе как 'зверем'. Успел еще кратко обратиться к Всевышнему и Всеблагому, а из рядов некромантов выдвинулись трое.

– Приветствуем вас, братья, – сказал крайний справа. – Мы удивлены и рады видеть вас в здравии.

– Признаться, я сам удивлен, – не нашел, что поумнее ляпнуть, Лазарь. 'Вдохновенно лгать' – значилось в письме Ротмунда, который Посланник обнаружил этим утром у себя на постели. Приободрился, и понеслось: – Я ведь умер. Я ничего не помню. Не помню даже, как меня зовут. А вы кто?

Некроманты переглянулись. На этот раз вышел средний.

– Братья, скорбь затмила наши души! Печально слышать, что вы потеряли память…

– Это я – память, а другой брат – речь, а третий так и вовсе не вернулся к жизни, – развязно ответил Лазарь, пиная труп.

Некроманты застыли изваяниями, что твои фигурные фонтаны в столице. Лазарь замер, готовый сражаться.

– Чудо!!! – возвестил неожиданно крайний слева, воздев руки к небу, оборачиваясь к товарищам. – Наши деяния узрены, и наши мольбы услышаны!!! Братья, ликуем!!!

Некроманты из вежливости что-то невнятно пробормотали, с опаской посматривая на своего экзальтированного предводителя и с подозрением – на 'оживших' братьев.

– Почему я не слышу радости и воодушевления в ваших голосах?! – разгневался провозвестник чудес.

– Так это… ночь на дворе… и тайна… ну, мы же здесь незаконно?.. секретность там, миссия?.. и пусть болтун покажется нам, если это действительно один из братьев, мы узнаем его.

Уже, не дожидаясь приказа, какой-то громила потянулся сорвать покров, но Лазарь легко ускользнул, отведя кисть искателя истины четким движением.

– Наши лица нельзя видеть – или случится страшное.

– Что за бред! – раздались недовольные выкрики среди некромантов.

– Тссс! – отклонил возражения средний из предводителей. – Брат прав – нам не стόит искушать судьбу, когда начало сбываться Пророчество!

– Пророчество! – благоговейно отозвались некроманты и вскинули вверх сжатые в кулак ладони.

'Ну и ребята!' – подивился на них Лазарь. – 'У них настроение меняется как водные блики на обшивке лодки. Интересно, они головой-то хоть думают? Худо, если все же да…'

Из тьмы выкатилась еще одна фигура в мантии с изображением вопящего скелета и бросилась под ноги троим лидерам:

– Братья, горожане сошли с ума! У них там, похоже, переворот!.. Пророчество!..

– Что такое?.. – отреагировал более хладнокровный крайний справа. – Объясни толком, брат!

– Горожане бродят по улицам толпами, вопят, пьянствуют, жгут факелы, танцуют. Сейчас они собираются у Ратуши, похоже, собираются подпалить дом губернатора!!

– Пророчество!.. – с болью в голосе простонал средний, повалившись на колени.

– Пророчество! – хором отозвались собравшиеся и рухнули на колени.

Лазарь чуточку растерялся, но не зевавший 'зверь' потянул его вслед за всеми преклонить колена перед таинственным Пророчеством.

А распаленный крайний слева уже вскочил на ноги и призвал к действию:

– Братья! Мы должны увидеть собственными глазами час нашей славы! Час славы нашей веры! Час славы Разрушителя Устоев!!!

– Грунтзатцершторер!!! – прогремела толпа и без команды, своевольно вывалилась с кладбища в переулок между больницей и Закутками.

Там отряд затормозил, двинулся в рассыпную, выслеживая обезумевших горожан. И впрямь, на улицах было светло как днем от огней, зажженных ротебуржцами. Сами жители Города шатались от дома к дому пьяные и веселые, будто наступил праздник весеннего солнца или урожая, или ночь откровений. Мало того, завидев кого-нибудь из некромантов, они нисколько не пугались, приветствовали, высказывали благие пожелания, причем, вроде, даже искренно. Некроманты осмелели и, не таясь, вышли около здания цеха стеклодувов на улицу Клозобер.

И здесь народ гулял. Стояли две внушительные бочки вина, каждый желающий подходил со своей посудой и пил, сколько влезет. Разумеется, не задарма – торговцы тоже пробудились и зорко следили за пополнением своих кошелей. Тут и стража, прислонив алебарды к стене портняжной мастерской, сидела на тюках с тканями и играла в 'кувшин желаний'. Со стороны посмотреть – экие цервезские султаны! На мед стянулись глотатели огня, фокусники. Бродяги устроили шутейское ристалище, оседлав набитые сеном мешки и вооружившись пиками из длинных булок, которыми ради случая снабдил их пекарь из дома напротив.

На Базарной площади и того чище – там разыгрывали спектакль 'Козлиная правда'. Народ улюлюкал, смеялся и хлопал в ладоши. По сдвинутым в кучу прилавкам ('сцена') разгуливали вычурно одетые актеры в масках и без зазрения совести поносили королей, изображая миниатюры из истории государства. И так у них здорово получалось! Некроманты, что недавно были приняты в круг почитателей Грунтзацершторера, увлеченно вклинились в толпу, слились с ней и наравне с горожанами принялись исправно надрывать животики над трюками актеров. Некоторые из исполнителей даже подбросили в толпу пищу для пересудов: в них узнавали видных горожан, и отказывались верить своим же догадкам…

Лазарь и его молчащий напарник в окружении кучки не растерявших самообладания некромантов стояли поодаль и проникались духом упадка нравов и хаоса последнего дня живущих. Ведь в Пророчестве говорилось о наступлении Эпохи Царства Мертвых… Смерть уходит прочь из мира и непременно одарит слуг тлена и праха своей благодатью… И далее все в том же напыщенно-мрачном духе, сколь можно было понять из бормотанья братьев, шепчущих воззвания Грунтзацерштореру.

Возникла небольшая неразбериха – двое более рассудительных предводителей пытались удержать третьего, порывавшегося залезть на 'сцену' и толкнуть речь о наступлении новой Эры и т.п. В конце концов, пришлось его связать и, едва не придушив, заставить отречься от замыслов. Самое странное, что горожане никак не отреагировали на всю эту картину, хотя ближайшие прекрасно видели, что происходит. Может, приняли за ряженых, высмеивающих события недели?..

Палач Анри Клоден разглядывал столпотворение с другой точки местности, а именно с крыльца своего дома, что рядом с лавкой зеленщика. Думал, что предпринять. То ли к губернатору бежать – вот только, кажется, мужчина вооон там, у самой 'сцены', и есть губернатор. Или к Максимилиану Харту? Но, вот беда – он, в драбадан пьяный, валяется на рулонах ткани около стражи, оставшейся в одних подштанниках, кроме одного счастливца, обыгравшего их в кости. Запереться в доме и прикинуться, что мир не сошел с ума? Нет. Клоден довольно крякнул и скрылся за дверями. Быстро покидал вещи в заплечный мешок, тихонько выбрался черным ходом и направился в деревню на четверть пути до Кергамола. Славные места! Тишь, ширь… ну, грязь… ну, скука… Зато если потом хватятся – куда смотрел Клоден, когда в Городе творилось черте что, он смело ответит: в окно. И ничего запрещенного или странного не замечал.

– Надо уходить! Над Городом висит проклятье! – авторитетно заявил один из лидеров некромантов. – Вы понесете еще не воскреснувшего брата, – повелел он нашим авантюристам. – Все вон из Города!

Того, что рвался выступать перед народом, тоже пришлось нести. Нет, сначала он шел сам, но почему-то в другую сторону. Пришлось связать основательнее – еще и по ногам – и нести.

Лазарь следовал из Города в составе колонны некромантов, не устававших монотонно распевать свои бредовые гимны Грунзацерштореру. Луна светло смотрела на процессию с потолка небес. Ей было наплевать на людишек, но чем ей еще занять себя, как ни пялиться на их затеи?..

Сначала они пылили на восток, потом свернули в холмы на юг, где дорога отходит к Зоссеру около хлипкого домишки старика-процентщика, живущего на отшибе. Лазарь слышал, что в дремучие времена в тамошних холмах дикари оставляли своих покойников в нишах, вырубленных глубоко под землей, в скальном основании, являющимся продолжением массива гор, что начинались громадами Локен-Фре и уходили за границу Кумарны плоскими, поросшими лесом вершинами Зана-фра.

Некроманты со товарищи взошли на каменную площадку размером в два куатрема, оставив позади еле различимую тропу, поросшую колючими тсугами мортенса, хрустящими под подошвами сандалий, впивающимися в кожу сапог. Здесь был странный климат: над холмами Фогштиль (так называли жители Эрбенгота эту местность) столбом стояла морозная соль – едкая светящаяся субстанция, облачками вьющаяся в воздухе и с каждым вдохом проникающая в легкие. Лазарь последний раз мельком оглянулся на мир, оставляемый позади, и начал спуск вглубь.

Алтарь Святилища стоял в недрах пещеры, освещенной факелами и толстыми свечами, больше похожими на шляпки конических грибов. Некроманты остались в отдалении от алтаря, накрытого куском тонкой кожи с набивным рисунком, изображающим человека в маске зверя с высунутым языком, с черепом в левой руке и изогнутым мечом – в правой. Края кожи обработаны дорогой синей тканью с костяными бляшками. Лазарь покрепче ухватился за рукоять револьвера, представив, как его раскладывают на этом жертвеннике. Благо инструменты, поблескивая, лежали рядом.

– fubcnj-'ktyyt-vfhb'-eukeu-ybfyj-[byt-'-nt! – воскликнула троица ведущих.

Лазарь ушам не поверил, что можно произнести такую околесицу. Лишь бы они не потребовали воссоздать что-нибудь этакое. Меж тем из отходящего вправо тоннеля, занавешенного подобием грязной рваной простыни, вышел высокий в бардовом, опираясь на посох. 'Главарь', – решил Лазарь, не спуская с него глаз. Высокий в бардовом сыпнул из сумки на боку волшебной пудры в оловянную курильницу, отчего в ней вспыхнул синевато-зелено-оранжевый огонь. Некроманты, как по команде, замолчали.

– Итак, Братья, что есть сказать у вас об Исполнении Пророчества?

'Что за дурацкая манера так нелепо выражаться?' – синхронно подумал Посланник. – 'Иноземец?'

– Узревший! – низко поклонились трое руководителей 'отряда'. – Пророчество собирает на Жатву! Семена взошли!

'Еще того хуже! Ну и ну! Сельскохозяйственная терминология у некромантов в ходу! наверное, потому что все с землей да в земле…' – продолжал ехидно думать Лазарь, уже нервно поглядывая на соучастника: пора бы и знак какой подать для нападения. Не за ученьем высокомудрым лжеправедным пришли они сюда, но искоренить эту пакость во славу Церкви! 'Зверь' апатично, даже излишне расслабленно стоял в углу пещеры, покачиваясь в такт словам.

– Вы потрудились, Братья, славно! – прогремело в ответ. От обладателя бардового балахона такого голосищи даже и не ждешь. – Я знаю, мы на пороге сейчас Возвращения. Это последняя ступень. Но – ритуал я последний один проведу. Когда вернетесь сюда вы, меня уже не найдете в моем облике привычном. Я знаю, среди вас есть воскрешенные силой и властью Грунтзацершторера! Приблизьтесь! Уйдите остальные прочь! Немедля!

'Наличие строгой дисциплины у некромантов отрицать невозможно', – про себя отметил Посланник, шагнув вперед, когда все присутствующие дружно развернулись и потопали к выходу из Святилища. – 'Время настало! Застрелю главного, найду документы, расквитаюсь с вампиром и – дело сделано!'

Тут в ход событий вмешалось два неучтенных фактора: при попытке выхватить оружие сотоварищ скрутил руку Лазаря с такой силой, что тот чуть не заорал нехорошо; высокий в бардовом приблизился и, приподнимая ткань, скрывающую лицо, быстро сказал:

– Я вас ждал. Мое имя Синоуэй. Вы, конечно же, слышали обо мне.

Засвидетельствовав наличие лысой головы, обтянутой желтоватой кожей, зеленовато-коричневых выцветших глаз и отсутствие пары зубов в верхнем ряду слева, Посланник только и смог, что выдохнуть:

– Зинавей! Я так рад!

– Ну, хватит таращиться! – Зинавей поморщился нетерпеливо. – У нас не так богато со временем, чтобы …твой спутник? Кто он?

Лазарь не успел ответить – 'зверь' отскочил, выхватывая меч и глухо рыча. Алой каплей блеснул перстень.

– Довольно! – властно окликнул Зинавей. – Я вижу, кто.

Напарник спрятал клинок.

– Бумаги у меня, – Зинавей указал на кончик листа за пазухой. – Я вас выведу запасным ходом. Поспешим! И – тихо, ради всего святого!

Перед тем, как окончательно уйти, Зинавей подбросил на алтарь Грунтзацершторера еще какого-то порошка, бухнул его же в жертвенный огонь – и мгновенно занялось сильнейшее пламя, повалил дым. Зинавей подхватил полы мантии, содрал ее с себя и кинул в костер, пляшущий на алтаре. Под некромантской хламидой у него оказалась еще одна, темно-зеленая. В вороте виднелась серебристая чешуя кольчуги и кожаная ладанка. 'Бежим!' – скомандовал Зинавей, и дуэт соглядатаев, побросав в огонь свои некромантские тряпки, последовал за шефом разведки Инквизиции.

В овальном проеме, неожиданно возникшем за очередным поворотом, показалось звездное небо. 'Фух!' – выдохнул Зинавей, осеняя себя священными знаками, – 'Мы у цели. Придется попотеть ради общего дела, зато скоро мы будем в безопасности. Сейчас предстоит нелегкий спуск почти по отвесной скале. Считайте про себя до ста восьмидесяти. Потому что некромантов ждет отличный фейерверк как раз на счет сто восемьдесят. Может, тряхнёт. Держитесь крепко. Когда я вам скажу – прыгайте. Но делайте это в точности так, как я. Там есть карнизик и еще ниже – пещерка. В пещерке немного переждем, передохнём – староват я уже для цирковых трюков. А оттуда уже легко'.

Чуднό, но до пещерки, а попросту – одной из тех ниш, что выдалбливали древние люди для своих мертвецов, наши трое пройдох добрались сравнительно беспроблемно. Места там было на четверых, и четвертый не возражал новоиспеченным соседям – в пустых глазницах запеленутой в ковер мумии набился песок, принесенный вечно веющими здесь ветрами. Ни тебе золота, ни тебе россыпей драгоценных камней – пара битых черепков в углу и древесная труха – то ли лук, то ли копье.

– Ох, старость… – пожаловался Зинавей, хватаясь за поясницу и больную ногу. – То ли дело лет так пятнадцать назад! нет, вот закончу с делами в Рюгемене – и на покой!.. дряхлый ты старец, Зинавей, развалина!..

'Дряхлый старец Зинавей' неожиданно распрямился стальной пружиной и прижал спутника Лазаря к стене, почти воткнув в него два отличных кинжала – 'осу' и 'зуб', славной северной работы.

– А теперь поведай нам всю правду о себе, безъязыкий. Некроманты нас не услышат. Можешь даже кричать свою биографию. Только учти: старого пса Господня не обманешь. Потому – только правду.

Лазарь, сидевший около мумии, стал на нее сильно похож распахнутым до отказа ртом.

– Я – Иоаким, странник. Нанялся выполнить частное поручение графа Юлиуса Ротмунда.

– Цель?

– Защищать вот его, – Иоаким кивнул на Лазаря.

– И всё?.. – кинжалы прокололи одежду.

– Способствовать успеху его замыслов.

– Кого – его?..

– Посланника.

– Гм-гм… а потом убить и завладеть информацией?..

– Нет, – Иоаким поколебался. – Только защищать и замещать самого графа при Посланнике. Маленький маскарад. Ничего больше.

– А потом?

– Доставить Посланника в Город и прийти с докладом к рыцарю.

– Но зачем?! – лицо Лазаря перекосило от ирреальности происходящего.

– Я всего лишь выполняю поручение графа, – монотонно ответил Иоаким, свободно пожимая плечами – Зинавей уже убрал оружие.

– Я ждал подобного, – согласно покивал Зинавей. – Все как по маслу, даже подозрительно.

Зинавей улыбался довольно, и слова его никак не отражались на его лице, и окраска фразы чувствами никак не совпадала со смыслом слов. Три разных человека: один думал, другой говорил, третий улыбался.

– Хорошо! – как будто решившись на что-то, сказал Зинавей, вытащил бумаги, отдал Лазарю:

– Вот всё: счета, договора о поставках, контракты, ведомости, записи баланса. На самом деле в Клубке Змей всем ворочает госпожа Ханнибалл. Настоящая ведьма, это точно! Ждал, что она меня раскусит, но пока Бог миловал. Она сильно занята на юго-востоке, и я пока имел возможность отсидеться здесь, расправить, так сказать, крылья, наладить контакты с Братьями…

Зинавей продолжал улыбаться, теперь уже мечтательно:

– Грунтзацершторер послужил мне хорошим прикрытием. Эти болваны (я все-таки надеюсь, что они – всего лишь честолюбивые болваны) некроманты так им увлеклись! Не последнюю роль сыграли эффектные выступления с порошочками – не зря мы, псы Господа, тогда, в смутные годы, накрыли придворного алхимика! Отличные порошочки, fvsckm-'thu-qyvf-'kbncrfhy-etlo'hszn!

– Да, хотел спросить, а что это за абракадабра? – запихивая бумаги под куртку, поинтересовался Лазарь.

– Подумаешь, Зинавей выжил из ума, но это – могущественное заклинание! Только Великому не говори, ладно?.. Некроманты, их учение… как бы выразиться… Я с ним ознакомился довольно плотно, чтобы разбираться и судить. Оно не лишено смысла. Зерно Истины есть и в нем.

'Ох, уж эта мне сельскохозяйственная тематика!!!' – подумал Лазарь, сожалея, что начал разговор. – 'Зерно! Почва! Земля! Понеслось…' – и деланно рассмеялся: – Что, Зинавей, и вы теперь будете по кладбищам куролесить?..

– Упаси меня Господь! Нет, как раз в этом и заключается заблуждение, ересь некромантов – они забыли сакральный смысл текстов, которые им дарованы, и увязли в практиках по осквернению погребений. Я выучил пару дельных книг. Выйду на пенсию – займусь дешифровкой посланий древних. Некроманты чудовищно исказили весь смысл культа предков. 'Колдовские гимны' ведь просто история этих холмов. Да, наследие далекой, забытой эпохи. Голоса вот этих, – Зинавей указал на мумию.

– Великий не одобрит ваших планов, Зинавей, посмотрите правде в глаза! – попробовал урезонить его Лазарь.

– А у правды глаз-то и нету… – ответил Зинавей, еще раз указав на соседа Лазаря, страшного в своей немоте и бесчувствии. Это был единственный раз за все время разговора, когда на секундочку слова, мысли и эмоции Зинавея совпали.

Глава разведки собрался уходить. Посоветовал, какой дорогой в их случае лучше добираться до Города. Его последние слова перед расставанием были: 'Да, и передавайте от меня привет Ротмунду. Сколько живу на свете – всё обещаю себе с ним встретиться. Несравненный экземпляр. Уникальная персона. Да так никогда и не увижусь…'

– Превосходная игра! Я забыл, с каким балаганом вы странствуете?.. – съязвил Лазарь, когда они с Иоакимом брели по пояс в мокрой траве по оврагу между Фогштилем и пологими склонами Зана-Фра.

– Я не из труппы. Я не актер. Я – бродяга-одиночка.

– И что вам Ротмунд пообещал? Вечную жизнь?..

– Что за глупости вы городите?..

Больше за всю дорогу Лазарь не пытался завязать разговор.

Горы Зана-фра населяет занятный народец заны. Они ведут ночной образ жизни, очень энергичные и волевые, но с некоторой глупцой. Заны очень миролюбивы. У них нет собственной государственности. Их земли принадлежат короне Эрбенгота. Основной культурной традицией этого народа является поклонение Мячебогу, выражающееся в интересном празднестве, случающемся четыре раза в год – в день первых проталин, в день первого сбора съедобных корневищ, в день появления приплода круторогих и в день слияния теней двух главных вершин – Заммуфа и Меззера, в веровании этого народа олицетворяющих светлую и темную ипостаси Мячебога. Если будете проезжать по тем местам, обязательно поглазейте на ритуалы занов – зрелище того стоит! Самые добропорядочные заны, сыновья и дочери высокородных особ, прыгают в пропасть, в богатых, разноцветных одеждах, прихватив с собой только кусок белой ткани. Ткань сворачивают особым образом, и когда до земли остается не так уж много лететь, полотнища разом раскрываются! Выживает 30-70% участников… В зависимости от устойчивости к падениям и прокачанности навыка 'прыжки'. Ну, и от удачи… Ритуал сигания в пропасть называется 'пати заны', дословно – 'скачущие (в) радость (себе и людям)'. Еще нельзя не упомянуть обряд 'спатики', что бывает в первое новолуние после самого длинного дня в году. За неделю до празднества молодые заны начинают поститься и уединяться в шалашах по берегам ручьев (уединяться! быть наедине сами с собой! избегать общества кого бы то ни было!). Затем, собираясь в команды, девушки с девушками, юноши – с юношами, заны изготовляют традиционные наряды. В заветную ночь юноши и девушки наряжаются в странные костюмы и маски и бегают от дома к дому с песнями и танцами, жгут костры. Под утро образуются пары молодоженов. Смысл мероприятия как раз в этом и заключен. Ну, плюс еще и изгнание злых духов, привлечение добрых, обеспечение плодородия земли и пр., и пр., и пр.

Заны в войлочных шапках с любопытством выглядывали из-за крошечных деревцев и построек, пересмеивались и болтали на своем наречье. Иоаким грозно рыкнул на них – заны шумливо рассыпались по домам и не казали больше носа на улицу.

Наша пара приключенцев бодрой рысью без проблем добралась до стен Города. Солнце еще не успело как следует проснуться, лениво посвечивало сквозь тучи, сизой пеленой стянувшие небо. На улицах – шаром покати. И куда народ подевался?.. Всюду кучи мусора, разбросанное тряпье, следы костровищ. И тишина.

В доме Хехта, который с раннего утра вынужден был с волнением ожидать их, волей судьбы оказавшиеся ввязанными в одну историю горе-напарники переоделись и разошлись в разные стороны, так и не обмолвившись ни словом (мы гордые птицы, как же!) – Лазарь в 'Веселящий шнапс', а Иоаким в замок с докладом.

– Да, постой, двумя словами перемолвиться, – задержал Иоакима Тома. – Куда ты после направляешься? Я заплачу золотом, если выполнишь мою просьбу.

– Что за дело?

– Мне необходим набор вот таких врачебных приборов, – Хехт открыл деревянный сундучок, показывая каждую вещь со всех сторон, называя, для чего она, и примерную стоимость, за которую рассчитывает приобрести в столице. – Эти – медные. Мне необходимы посеребренные.

– Я в этом ничего не смыслю. Вдруг, меня обманут?

– Вот бутылочка, в ней – специальная смесь. Капнешь на краешек лезвия: почернеет – серебро, нет – подделка.

– Ну, я не знаю… почему бы вам самому не съездить?

– Как я могу бросить больных? Кто их будет лечить? Нет, я не в состоянии… Берешься?..

– Попробую. Вернусь через десять дней. Устроит? Мне бы еще денег сверх – на еду, на дорогу…

– Я человек небогатый, вот все, что у меня есть, – признался доктор Хехт, вытряхивая из кошелька последние кругляшки золота с заметно пообточенными краями, что их сильно обесценивало.

– Гм. Попробую, – согласился Иоаким, но сбережения врача не тронул, взял только сумму, необходимую для покупки.

Иоаким шел вверх по холму и пробовал сложить в уме наброски речи-отчета. Ничего стОящего не получалось. В самом, деле, участие в засекреченном предприятии закончилось ничем. Выгоды во всем этом балагане, совершенном прошлой ночью, Иоаким не видел. Бред какой-то. Простоял тупо на входе в замок. Просидел в коморке дежурного офицера. Выслушал все предписания, но Берн провел его не в залу, где Ротмунд беседовал с Лазарем, а прямо в личные покои.

– Если что – я здесь, – многозначительно пробасил Берн, прикрывая дверь за оглянувшимся Иоакимом.

Иоаким напрягся, внутренне готовый к отражению нападения, прищурился, пытаясь разглядеть полутемную, освещенную одной неяркой лампой, комнату. Окно с тяжелой плотной занавесью, стол, два стула, конторка, комод, кровать. Около кровати – еще один столик. На нем – ларец. Все скромно, полное отсутствие украшений. Полы деревянные, чистые, натертые песком. Где же хозяин? Дверь в помещение открывалась наружу. Иоаким видел засовы и цепи по ту сторону. С удивлением обнаружил их и изнутри. Узкая, неприметная тень, помедлив, сдвинулась из самого темного угла, вышла в тусклый свет лампы.

– Рад тебя видеть. Присаживайся. Есть будешь?

– Ээээ… да, – Иоаким ошалел от своей наглости, усаживаясь за стол, не позабыв, однако, следить за перемещениями Юлиуса по комнате.

Ротмунд позвонил в колокольчик, отдал распоряжения Сэржу и, пока тот отсутствовал, поставил стул на приличное расстояние от гостя, сел, стал спокойно ждать, смежив веки, будто подремывая. Иоаким не нарушал молчания. Сэрж, в своей обычной манере – неряшливо-полушутейно, сервировал стол, радующий простой и сытной пищей. Утолив голод незатейливым горячим мясным супом, румяной булкой, Иоаким заговорил, отвергая вино и притягивая тарелку с фруктами:

– Не слышу вопросов 'Как там ночь прошла? Все ли живы-здоровы?'

Иоаким не подумал, как жутко-захватывающи распахнувшиеся очи графа Ульша, алые, прозрачные, внимательные. Чуть не поперхнулся. Не только от пронзительного взгляда, но и от последовавших слов:

– Не задаю вопросов, потому что знаю ответы. Я видел все сам, потому что присутствовал, был рядом всю ту ночь.

– Мать честнАя, но не в роли трупа мертвопоклонника, я надеюсь?!

Юлиус беззвучно рассмеялся. В вырезе рта на мгновение сверкнули острые зубы.

Иоаким выжал еще пару ругательств.

– И что же я здесь сижу? Тогда полная бессмыслица было мне являться в замок ради доклада.

– Не ради доклада – ради награды.

– Но я ничего такого не совершил! Более того – и этому вы свидетельствовать не можете – я раскрыт. Инквизиция знает о подмене.

– Это пустяк. Даже к лучшему.

– Да ты не верил мне! Ты думал, я не сумею выполнить поручение?!

– Я боялся другого, – покачал головой Юлиус, и серые волосы мягкими прядями упали на лицо, прочерченное глубокими морщинами. Ощущение старости собеседника только сейчас поразило Иоакима. – Невинные, ненужные жертвы – это дорого.

– Ага. А меня ведь чуть не убили! И как раз таки без лишних свидетелей!

Оба понимали пустоту нападок. Рыцарь сменил тему:

– Я видел лютню у тебя в котомке прошлым утром, там, на задворках. Играешь?

– Нет, для красоты ношу! – Иоаким покопался в вещах, достал инструмент хорошей хюльской работы, настроил, взял аккорд. Сам того не ожидая, разразился балладой.

Песня о мертвом короле.

Возвращался король из далекой страны,

Одержавши немало побед.

Наш король заболел, он устал от войны,

Стал он хмур, стал он стар, стал он сед.

Притомилось и войско, и ропщет народ,

А война та неслыханно сколько идет.

Меж сражений и битв наш король возмужал,

И на золоте ел, и на каменьях спал.

Видит край он родной, и дома, и сады;

Королевский дворец – за холмом.

Видит – скачет навстречу им конь без узды,

Едет маленький мальчик верхом.

'Что стряслось?' – вопрошает мальчишку король,

Сердце сжалось от чувства беды.

'Все прекрасно, о, мой благородный король!' -

И унесся прочь конь без узды.

В гору путь, двор шумит…

Вдруг мрачнеют счастливые лица:

Пыль столбом – впереди по дороге спешит

Им навстречу младая девица.

'Что случилось?' – нахмурился было король,

Губы бледные мелко дрожат.

'Все в порядке, о, мой знаменитый король!' -

И со смехом умчалась назад.

Вот король и цвет рыцарства всходят на холм.

Слышен бой барабанов и труб медный звон.

Даль туманом покрыта, не видно ни зги:

Ни дворца, ни садов, ни солдат, ни страны…

Только кто поднимается с той стороны?..

'Кто там? Эй, отзовись!' – слабо крикнул король.

И ответа себе он не ждал -

Из тумана на лошади, черной как смоль,

Им навстречу он сам выезжал.

И растаял туман, и увидел король,

Что напрасно он шел, возвращался домой:

Во главе павшей армии, сам неживой,

В царство мертвых въезжал наш бесславный король.

– Хорошо, – покивал Ротмунд, улыбнулся, вслушавшись в слова и мелодию. – Все верно… 'во главе павшей армии…' А я вот здесь задержался, неловко как-то…

Сощурив глаза, спросил:

– Когда дань с меня соберешь уроками?

– Это срочно?

– Если нам с тобой не по пути – то да: я ухожу завтра из Города прочь.

– Я пойду в Лот-Лореан, мне доктор заказал купить посеребренные инструменты.

– Тогда не по пути: я через южные ворота.

– И куда?..

– Пока не знаю. Ветер подскажет.

Без предупреждения, элегантно, был совершен выпад. И раз – фрукт в ладони Иоакима распался на половинки. И два – клинки зазвенели, скрещенные. На 'три' в комнату влетел Берн, остановился на пороге, мотая головой, – отродясь такого не случалось.

– Все хорошо, о, мой доблестный комендант, – мы упражняемся во владении оружием, – успокоил его Ротмунд, выбивая меч Криега из рук Иоакима.

– Аааа… ну, тогда, ладно… – с сомнением в голосе протянул Берн и вышел.

Иоаким оставался в стенах замка до следующего вечера. Уроки перемежались застольем, беседой. Ночь он провел в помещении стражи. На утро – еще занятие, заключительное.

– Эх, жаль, что только три, – пожалел Иоаким, тяжело дыша, отдыхая после занятия. – Впервые встретил такого мастера!

– Просто на большее у нас не хватило бы времени, – справедливо рассудил граф Ротмунд, убирая меч в ножны. – Мастерство – дело времени. Его у меня было предостаточно.

Иоаким что-то вспомнил:

– У меня все еще ваши вещи: меч и перстень.

– Меч отдашь при выходе капитану Криегу – он выдаст тебе клинок попроще, из чего не следует, что похуже. А кольцо… поступай, как знаешь. Оставь себе. Вряд ли его купит кто-нибудь в Эрбенготе, разве что, попытай счастья у восточных купцов. Боюсь, камень несчастливый. Не даром, он красен как кровь…

– Спасибо, – Иоаким благодарно поклонился, – удивительно и щедро. Будут у меня дети – поведаю без утайки, каков из себя рыцарь Ульш Ротмунд, и в доказательство покажу перстень и пару приемчиков!

– Доброго пути, – завершил Юлиус затянувшуюся аудиенцию. Тренировка вымотала его, хотя проведена была на вид с блестящей легкостью. Надо набраться сил перед последним рывком – прочь, прочь из Города!

***

Лазарь собирался не спеша, зашил каждую завалящую бумажку в ткань, потом – сложил все в суму, парой десятков стежков намертво скрепил ее края, чтоб ничего не просыпалось, и надел через голову под вечную мышиную мантийку. Расплатился с хозяином постоялого двора, погулял до вечера по городу, посветился. Побывал у губернатора, который, впрочем, никого не принимал в силу нестерпимейшей головной боли. Пошнырял еще на местном рынке, завернул к мяснику. В дом он не зашел, остановился на пороге, подсматривая и подслушивая, благо семья Клоденов была очень занята выяснением семейных проблем и даже не заметила соглядатая.

– Да придешь ли ты в себя, придурок?!! – папаша Клоден взял сына за плечи и легонько тряхнул. У папани рожа красная – тяпнул шнапса, что ли, уже с утречка?..

– Ах, оставьте меня, отец! Пустите меня!

Тонкий, как щепка, экзорцист Города висел в ручищах отца и старался вырваться.

– Там никого нет!! – орал Анри Клоден.

– Нет, меня ждут! – отвечал Константин. – Я с ними беседую!! Зачем прерываете вы наш разговор?!

– Да с кем ты беседуешь?! С кем, во имя *?!

Лазарь вздрогнул: упоминиание Врага Господа было под запретом.

– С духами! С тенями умерших! С образами Природы!

Признание сына только раззадорило Анри, и тот обрушился на мучимого с новыми угрозами и рукоприкладством:

– Умалишенный!! – (затрещина) – Замолкни!!! – (подзатыльник) – Прекрати сейчас же!!!

– Это правда! Если вы меня не пустите, я позову, и они придут сюда!

– Да провались ты к *, кретин! – Анри вытолкал сына за дверь, еле Посланник успел отскочить в проулочек. Константин, покачиваясь, встал, отер с подбородка сукровицу. 'Тоска в глазах, на сердце тяжесть…' – подумал Лазарь, разглядывая из-за угла худого сероглазого всклокоченного парня в дешевой сермяжной рубашонке, штанах из некрашеной холстины и драных кожаных ботинках на деревянной подошве. На шее висел круглый камешек с дыркой – местный оберег от сглаза и мора. На широком поясе – мешочек для сбора пожертвований, явно не отягощенный звонкой монетой. Константин поковылял к Нолердену. Лазарь не стал больше за ним наблюдать.

В сумерки Лазарь не решился покинуть Город – стража, злая и опухшая, досконально проверяла каждого входившего и выходившего. Отложил уход на сутки, тем более, что торопиться теперь особо было некуда: документы все при нем, обстановка выяснена, логово некромантов ликвидировано – и как прикрытие, и как сборище еретиков, следов нет. Подумал: а не зайти ли к Ротмунду? Идея заманчивая. И опасная. Сейчас, как никогда четко, Лазарь понимал, что в Городе зреют (тьфу ты! Опять это сельское хозяйство, чтоб его!!) серьезные изменения. Бумаги важные, а Ротмунд их не получил. Даже не попытался. Иоаким – хват, сразу видно, гаденыш-бродяга. Спутал ли Зинавей карты графа?.. Нет, идти в замок – глупость, безрассудство. Даже если припрятать документы. Могут проследить. Но уходить не попрощавшись – дурной тон. Лазарь усмехнулся, нащупав в душе понятие 'вежливость'. Не ожидал ее там обнаружить. То ли Лазарю понравилась инсценировка операции 'Клубок Змей'. Нет, не восхитила, но заставила зауважать оппонента (а оппонент ли он вообще? Собственно, почему Лазарь так враждебен к этому зажившемуся созданию ночи?). То ли… хотелось потягаться в красноречии? Что-то выяснить еще, сверх полученной информации. Да, наверное.

Нет, Лазарь переломил нарождавшиеся личные желания, дожевал сочный фрукт, повыплевал косточки в ладонь. Посидел еще на лавке у ворот храма, обдумывая дальнейшие действия. Переночевал опять же в 'Веселящем шнапсе'. Хозяин никак не отреагировал на возвращение постояльца, молча подал ключ от той же комнатушки.

Ночью не спал. Вертелся с боку на бок, ждал недобрых гостей. Никто не наведался. Под утро озарила Лазаря мысль: сочинить записку и отослать графу. Безобидную, не требующую ответа, формальную – и все же, между строк, высказать все, что выкристаллизовалось за ночь. Сказано – сделано. Письмо передал через Франса. Упрямый ноберец, заспанный и хмурый, наотрез отказался выполнять поручение Посланника Инквизиции, заявив, что Лазарь хоть и духовное лицо, но он, Франс, не его слуга. Пришлось поговорить с Тома, чтоб тот повлиял на строптивого ученика. Пообедав и отужинав в старом добром кабаке 'Под серебряной лозой', покинул Город через южные ворота и двинулся по дороге на Цвилиг.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В ДОРОГЕ

На синем бархате неба, украшенном сизо-розовыми перьями облаков, вырисовался силуэт черного всадника. До ворот южной заставы оставалось три полета стрелы. Всадник, тяжело вооруженный, в матово поблескивающих вороненых доспехах, пустил коня шагом, хотя и до того ехал неспешно. Спина всадника была столь же пряма, как копье с полосатым флажком, упертое в стремя. Щит был зачехлен и приторочен к высокому седлу глубокой посадки. Всадник держался непринужденно, спокойно, но чувствовалась скрытая угроза в этой громаде. И рыцаря, и броню коня покрывала многодневная дорожная пыль.

Ему на встречу торопливо шел налегке одинокий человек. Завидев всадника, остановился.

– Здравствуйте, – приветствовал незнакомец рыцаря, – я смею предупредить вас, что в Городе сейчас неспокойно, лучше вам…

– Я Вердер Оберхольцер, прозванный Шварцриттером за цвет одежд и сердце, не ведающее пощады! – прогремело из-под забрала. – А ты кто, спесивый путник?!

– Да я, вообще-то, тоже рыцарь, только безлошадный…

– Может, по обочине пойдешь, сир Безлошадный, или ваша светлость считает, что дорога создана исключительно для него одного?!

– Дорога достаточно широка, чтобы разминуться, – с легким поклоном ответил пешеход.

– Я не собираюсь уступать дорогу какому-то нищему, заявившему, что он всадник без лошади! Я затопчу тебя!

– О, господин Оберхольцер, признаюсь, это не самое лучшее решение – с давних пор у меня проблемы с лошадьми. Потому и безлошадный. Они меня боятся.

– Чушь! – выкрикнул Шварцриттер и направил коня на путника.

Конь всхрапнул, заржал и поднялся на дыбы. Рыцарь выругался, в седле удержался, но седло не удержалось на месте – и всадник полетел в сточную канаву.

Шварцриттер взревел громче мамука, которому наступили на хвост (хоть о подобном Юлиусу слышать не приходилось – хвосты у мамуков короткие, чуть длиннее коровьих). Оберхольцер тяжело поднялся на ноги и выхватил оружие – огромную двойную секиру. Но в ход не пустил.

– Отвечай, кто ты?! Колдун?!

– Нет. Я же говорю: лошади меня не жалуют. А вы зачем в Ротебург-то ехали? Если не секрет, конечно.

Если бы в словах 'сира Безлошадного' Вердеру померещилась доля насмешки или, что хуже, сочувствия, – он побил бы путника. Нет, рубиться – привилегия воинов. В рыцарство странного встречного Вердер не верил. А вот в дурной глаз – это точно!

– Я – новый губернатор Ротебурга, – заносчиво ответил Оберхольцер, собирая в горсть поводья, вылезая из канавы. – Указом короля. Отныне власть над городами даруется короной. Прошли те времена, когда крестьяне и ремесленники могли своевольничать!

– Вот мы и разминулись, – отчетливо сказал заколдованный. И в самом деле, теперь они поменялись местами.

– Удачи, – пожелал странный путник, собираясь удалиться.

– Назови себя! Имя!! – заорал Шварцриттер, вновь берясь за секиру.

– Вам скажут. В Городе. Обязательно скажут. А мне понравилось быть сиром Безлошадным, Веселым Рыцарем. Кажется, это мое.

Шварцриттер рванулся к нахальному смельчаку, но не обнаружил того на дороге. Обегал вокруг немало куатремов – никого. Ни на лугу, ни на пути, ни в зарослях молодых деревьев.

А между тем, Юлиус Ротмунд и не прятался. Сбежал – да. Не от Шварцриттера. Из Города. Удивлялся, почему не сделал это раньше, озираясь на шпили башен. Пожухлая трава хрустела инеем. Нагнулся, поднял соколиное перо. Повертел в пальцах, сдернул капюшон и воткнул перо в берет. Вернулся на дорогу.

Лазарь размышлял, как бы упрочить свою дряхлеющую сопроводительную грамоту. Того и гляди, от частого употребления разорвется. Может, копию сделать? Нет, в скриптариуме ведь и чернила прольют, не ровен час. Останешься с промокашкой вместо документа. А если татуировку на грудь попросить мастера?.. Не потеряется, не сотрется. А, нет – народ завистливый, скорый на расправу – недолго и кожу живьем сдерут! Опасно…

Только представил разбойников – и на тебе! – прямо к нему приближается кто-то в черном плаще. Пригляделся.

– Господин Ротмунд?..

– Доброй ночи, Посланник.

Лазарь придирчиво осмотрел его с ног до головы.

– Откуда у вас перо сокола?

– С соколиной охоты.

Я скачу по ночам по болоту

На остове мертвой кобылы.

А что, вам это не мило?

Поэзия, Посланник, растворена в ночи. Ей пахнет воздух. Куда путь держите?

– Возвращаюсь в Дом Божьего Правосудия с отчетом о выполненном задании. А вы что же делаете за стенами Города?

– Я пришел к выводу, что засиделся в Ротебурге. Все, что мог, я ему дал. Довольно. Могу я сопроводить вас в вашем путешествии?

Странно, но Лазарь, очутившись в двух шагах от зловещего легендарного вампира, ни испуга не почувствовал, ни скованности.

– С целью?.. – Лазарь прихватил правой рукой револьвер под балахоном, левой – суму с документами.

– Я не буду вам помехой. Не волнуйтесь, – Ротмунд поклонился, отступив на шаг, одновременно протягивая и разворачивая какой-то листок. – Ваша записка?

– Моя, – Лазарь почему-то смутился.

– Она многое изменила в моем отношении к вам, – Юлиус выпрямился, рука с запиской безвольно опустилась вдоль тела.

– Да? Рад слышать.

Впереди замаячили зеленые кроны деревьев. У дороги вырос замшелый деревянный идол. Пустыми глазами он смотрел в небо, сочащееся слезами осеннего дождя. Высотой он был не менее двух человеческих ростов, в обхват – три сажени. Причудливая резьба вилась по его тулову, сбегала вниз. У идола было вытянутое лицо, плотно прижатые к груди, скрещенные руки. И вообще, это был не он, а она. Удлиненный нос, скулы в трещинах, скорбно и насмешливо сжатый рот. Волосы стилизованными кудрями спадали на спину. Древняя богиня сторожила вход в лес.

– Люди говорят, ее встарь красили золотом и приносили цветы к ее стопам… – просто так, чтобы не молчать, произнес Лазарь.

– Ты знаешь, кто это? – немедленно откликнулся Юлиус.

– Нет, – поежился Лазарь, приостанавливая шаг.

– Это Мать Фраз. В прошлом верили, что она помогала Создателю творить наш мир.

– Что за ересь! – поморщился Лазарь. – Эти дремучие олухи считали, что наш Создатель – женщина! Да как вообразить себе можно подобное?! Дикие люди! Хорошо, у нас есть Церковь, которая вырезает на корню подобные богопротивные верования!

Юлиус покачал головой, остановился перед идолом. Он нагнулся к земле, оборвал сорные травы, очищая оплетенные ядовитыми побегами ноги богини.

– Мать Фраз ведала страдания. Но она заставляла таких болванов, как мы с тобой, отвечать за содеянное. Она строга и к себе, и к нам. Не гневи ее глупостью, что произносишь. Мать Фраз, может быть, и не являлась богиней, но я знаю, что она существовала. Ты ведь не называешь принца Грэлля богом только потому, что ему поставлен памятник? Но ты считаешь, как все в Эрбенготе, что Грэлль заслужил это всей своей жизнью.

Лазарь ничего не возразил. Он с беспокойством проследил, что Ротмунд всматривается в очертания уже подступившего совсем близко леса.

– Дальше – Запретный Лес Эрудэмерн, там – Черный Народ, – прошептал попутчик, и Юлиус заметил, как его губы стали серыми от оцепеняющего ужаса. – Мы ведь туда не идем?..

– Там – мои братья. Это – Поющий Лес. Я слышу каждого…

'Я не пойду туда!' – едва не заорал Лазарь, но не заорал. Не стесняясь показаться трусом и справедливо полагая, что лучше перестраховаться, нежели погибнуть от безоглядной храбрости, граничащей с глупостью, он проверил застежку 'стража', достал револьвер, крутанул барабан, посмотрел, все ли ячейки заняты патронами, вернул механизм на место, бережно сунул в потайной карман на поясе. Юлиус с затаенным интересом наблюдал со стороны за приготовлениями спутника. Спросил:

– Ты думаешь, что пройти через лес Эрудэмерн опаснее, чем путешествовать со мной?

– Я успел убедиться, что ты скорее навредишь себе, нежели идущему рядом человеку. Твои братья могут не понять такого великодушия. Для них я – бурдюк колодезной воды в жаркий полдень.

Юлиус внимательно посмотрел на спутника и спокойно и просто сказал:

– Я пойду через Лес.

– Ладно, – поколебавшись, согласился Лазарь. – Идем вместе. Признаться, столько наслышан о нем, что мечтал хоть одним глазком увидеть его изнутри.

Дорога обрывалась сразу же у первого дерева. За первым деревом показалось второе, третье – небольшая роща. Долгие мхи покрывали землю ковром, вытеснив травы. Деревья становились старше, выше и дряхлее – узловатые, с расколотой сердцевиной, дуплистые, развесистые. Ни птиц, ни насекомых. Только странные звери с огромными глазами и цепкими, людскими пальцами выглядывали из крон, свесившись книзу головой. Лазарь вспомнил, что читал о них когда-то. Это лемуры – духи умерших. Все чаще приходилось перелезать через упавшие стволы и пни, но деревья стояли, плотно прижавшись друг к другу, так что лунный свет не проходил сквозь их кроны. И вдруг, приглядевшись, Лазарь ахнул: это были не деревья. Это были грибы невероятных размеров. Вот почему в Лесу чувствовался острый грибной запах. И ни звука. Моховой ковер поглощал шаги.

Не смотря на то, что дороги больше не было, между гладкими, словно полированными, ножками грибов-деревьев, оставался довольно широкий промежуток. Постепенно, привыкая к душной мгле, Лазарь стал различать, что среди тишины и мрака затаились бледные тени, что они следуют неотступно за путниками, не то паря, не то передвигаясь прыжками, достойными заезжих акробатов.

Так они шли, сопровождаемые незримым эскортом. Юлиус улыбался, его движения замедлялись. Вот он остановился.

– Что?

– Поют… Чуднό так поют…

Лазарь напряг слух и ничего не услышал.

– И что поют?..

Ульш не ответил. В его голове кружились и пели тени. Он никак не мог определить, один певец или их много. Стоило кому-то замолчать, мелодию подхватывал новый голос. Они шипели и визжали, рыдали и смеялись, они не умолкали ни на миг.

Старые,

наполовину замороженные в одиночестве,

быстрее и быстрее мы вели хоровод…

Заключенные в боль,

кричащие беззвучно…

мертвые в тумане…

наши печальные глаза говорят:

мы потеряли наш взгляд!

Мертвые души не знают покоя…

могилы одиноки и холодны…

но обещанный покой,

боюсь я,

мы никогда не обретем,

потому что то место

лежит далеко,

за мучительным светом…

Спрятанные меж благостных теней,

огражденные от дневного света,

вынужденные охотиться и убивать,

мы зовемся 'детьми ночи'.

Через тысячи столетий

мы шепчем из праха

о нашем бессмертии.

Ты можешь убить нас

тысячи раз,

но мы – те,

кто воскреснет вновь,

в муках.

Смерть и прах.

Трупные яды.

Для нас нет рая,

только ад.

После поцелуя мертвого любовника

ты падешь в оцепенении,

но с твоим вторым дыханием

ты станешь принцем в нашем мире.

День ото дня,

когда миллионы солнц

убивают своими лучами,

тьма гробниц сохраняет меня и мое…

Живой!

Посмотрите на живого!

Слепо танцуйте,

Теряйте равновесие!

Выберешь ли ты муку?

Или предпочтешь Покаяние?

Живой!

Посмотрите на живого!

Слепо танцуйте,

Теряйте равновесие!

Выберешь ли ты муку?

Или предпочтешь Покаяние?

Покаяние.

Живой и немертвый -

Танец живого и немертвого -

Это Покаяние.

Покаяние и мука.

Живой!

Посмотрите на живого!

Слепо танцуйте,

Теряйте равновесие!

Выберешь ли ты муку?

Или предпочтешь Покаяние?

Покаяние?

Свет и тьма,

Две главные тропы.

Умереть, чтобы воскреснуть.

Или жить в не-смерти…

Жить в не-смерти.

Одна для живого,

Другая для немертвого.

Немертвого.

Немертвого.

Немертвого.

Свет и тьма,

Две главные тропы.

Умереть, чтобы воскреснуть.

Или жить в не-смерти…

Жить в не-смерти.

Одна для живого,

Для живого,

Только для живого.

Другая для немертвого.

Для немертвого.

Жизнь с одной стороны,

Не-смерть с другой стороны:

Она на темной стороне.

"Я никогда не вернусь на твою сторону!

Я – один из немертвых!" -

Вот что сказал бледный мальчик.

Бедный мальчик!

Лазарь достал револьвер. Заколебался – отойти ли от Ротмунда или прижаться к нему спиной. Встал в некотором отдалении. Бледные силуэты между деревьев зашевелились, подступили ближе. В их рядах возникло некоторое замешательство – они не пускали к путникам своего собрата, безмолвно цепляясь за его шелестящее одеяние. Существо вырвалось и внезапно выросло перед замершими недвижно Лазарем и Юлиусом.

'Экая страхолюдина!' – подумал Лазарь.

Человеком назвать пришельца язык не поворачивался. На труп человека он еще более-менее походил. Совершенно белая кожа обтягивала кости; огромные выпуклые темные глаза; острые зубы; длинные, в несколько дюймов, ногти. Существо скрестило руки на груди, задрапировалось в кусок холстины. На голове у пришельца был венец, словно сотканный из паутины и капель росы. Венец светился, маленькие шарики-капли, скрепленные серебристыми проволочками, подобно бриллиантам в свете луны, переливались.

Юлиус услышал мягкую, плавную речь:

'Приветствую, брат. Зачем ты взял с собой, к нам, этого человека? Смотри, он глуп и слаб. Страх сковывает его. Он способен натворить множество неумных дел, обеспокоив сон братьев. Пусть стоит смирно. Я его не обижу. Я пришел с тобой говорить. Не с ним'.

– Посланник, не шевелитесь! – полушепотом приказал Ротмунд прицеливающемуся Лазарю. – Не смейте стрелять! Мы в гостях. Мы под защитой духов Леса, – обернулся к встречающему, поклонился.

Пришелец грациозно поклонился в ответ.

– Вас так много. Братья подобны тебе? Как тебя зовут?

'Юлиус, Юлиус! Не разочаровывай меня! Мы все разные. Мы не носим имен. Мы всегда знаем, мы чувствуем, кто из нас кто. А ты ничуть не изменился. Все такой же. Ничему новому не научился. Ты почти не отличаешься от своего сопровождающего, от человека…'

– Это плохо?

Лазарь чуть шею не свернул, стараясь наблюдать разом и зубастую бледную тень, с обезьяньими ужимками приплясывающую вокруг, и говорящего с ней Юлиуса, и таящихся за стволами эруду.

'Плохо ли это? Это странно. Милый юноша, большинство из нас так долго не тянули с перевоплощением. Мы рады, что, наконец, ты пришел к нам. Это поступок. Все прочее, на что ты тратил время, бесценное время, четыреста лет, четыреста лет – пустота'.

– Я так не считаю. И я не к вам иду. Вы знаете.

'Да. Мы знаем. Конечно, не к нам. Но ведь ты мог выбрать другую дорогу? А пошел этой. И не любопытство погнало тебя сюда. Долг. Ты уже осязаешь связь. Мы связаны с тобой. Ты связан с нами'.

– Я думал, вы мне ответите.

'А мы задарим тебя вопросами! Все ответы – в тебе. Не жди, что мы облегчим твою участь. Ты достаточно силен, но слишком осторожен. Это застопорило твое развитие. Твоя медлительность губит в тебе ростки нового знания. Ты несвободен. Нас это огорчает'.

– Да мне и так неплохо, – попробовал отшутиться Юлиус.

Лес жутко засмеялся.

'Шутник, брат! Всем плохо. Всем тяжело. Ну, да, Бог с тобой… Посмотреть на тебя хотел. А то советы расточаю, а кому советую – затрудняюсь сказать. Позволь пообщаться с твоим спутником. Предупреди, чтобы не делал резких выпадов – нам в Лесу ни к чему скандалы с Инквизицией'.

– Лазарь… ты не дури, ладно?..

Посланник попятился было назад, взводя курок, но остановился, расслабился. Поступил верно: существо не проявляло злого умысла и не причинило вреда. Дотронулось до щеки, провело легонько по коже кончиками ледяных пальцев. Аккуратно, не задев острыми ногтями. Улыбнулось.

– Мальчик, мы следили за тобой и, к нашему прискорбию, вынуждены сообщить, что на искупление содеянного тебе не хватит оставшейся жизни!

Лазарь оторопел. Не успел отозваться – существо сгинуло, как рассеивается утренний туман в лучах солнца.

– А вы и вправду, настоящий живой человек?.. – раздалось вслед Лазарю.

Когда он обернулся, на тропе уже никого не было.

Тонкие тени встретили собрата с интересом. Он помолчал и простонал:

– Братья! Нам следует пересмотреть современную концепцию естествознания! Живые люди действительно существуют!

И у Эруду начались научные прения…

В пути по Запретному Лесу прошел день. Эруду смеялись своей славной выдумке на разные голоса, и у Ротмунда от их хохота и воплей стоял звон в ушах.

За лесом куцая полянка обрывалась беснующейся рекой.

– Как пойдем?

– По мосту, – бесшабашно ответил Лазарь, шагая в никуда, прямо в волны.

– По какому мосту?..

– Он под водой. Я же иду. И не раз ходил. И, как видите, все в порядке.

– Да на фига такой мост?! – вскипел Ротмунд.

– Чтобы перейти реку, а не переплывать.

– Да его ж из-под воды не видно!

– Ну, потому его и зовут Брод Надежды. Кстати, там посередке он обрушился, идите осторожно…

– Безобразие!.. – буркнул Юлиус, кое-как удерживаясь на ногах, по колено в воде бредя по 'мосту'.

– Никогда не бывали в здешних краях? – посочувствовал Лазарь, ловко прыгая по камушкам.

– Не довелось… чертов мост…

– Что поделать, стихия своенравна: лет тому двести назад в горах случился обвал, перегородивший Агмарель, она прорвала образовавшуюся насыпь и поднялась на шестнадцать локтей над первоначальным уровнем. Говорят, она течет из озера, что на леднике Тотлаа.

– Хороша речушка… – прорычал Ульш, доставая меч и втыкая в трещину меж камней, чтоб хоть как-то утвердиться в увлекающем за собой потоке. – На равнине она совсем другая… Что еще любопытного пишут в инквизиторских летописях?

– Да немало ценной информации можно почерпнуть в писанине святых отцов Церкви! Жемчуга и самоцветы рассыпаны меж сермяжных страниц хроник! Вон за тем хребтом, лишь минуем перевал, долина Зинцграбе…

– Веселенькое какое название! Аж дух захватывает!! – отплевываясь от воды, фыркая и по-звериному отряхиваясь всем телом, успел ввернуть словечко Ротмунд, выбираясь на твердый грунт. – И чем знаменита эта дыра?..

Лазарь, тоже вышедший на скалистый берег, отжал воду из серого плаща, презрительно посмотрел на попутчика и невесело заметил:

– Знать надо такое. Тем более, вам!

Юлиус удивленно вскинул брови и почесал затылок, подгоняя кровь к мозгу.

– Гоцкое название среди угерских свободных поселений?.. Здесь был рудник, колония короля?..

Лазарь устало кивнул, вычисляя, сколько еще пилить по отрогам горной цепи до Обители.

– Но я никогда не слышал об этом месте! В Ротебурге ни один торговец не заикнулся даже, чтобы дела занесли его в Зинцграбе! (Тьфу, имя какое поганое, даже во рту горчит!) А я этот народ знаю, везде их носит, неугомонных… Выгоду ищут и в болотах, и в унылых северных снегах. Нет, место это давно не принадлежит короне. И вообще оно покинуто населением. И отрезано от мира. Я прав?..

– Ну, в общем, да… – Лазарь вдруг замялся и сник. – Такова предыстория. Да, там развалины шахтерского городка. Вот только не все население покинуло эти разрушенные временем постройки…

– Что же? Они не пускают путников? Там военная застава? Они стерегут выходы с перевала? Придется топать через ледник?.. Прости, не уразумею. Давай уже, не темни! В чем загвоздка?

Лазарь как-то совсем странно покосился на Ротмунда.

– Ты, что, и впрямь ничего не знаешь?..

– Нет! Говорю же, не знаю я этих гор! И мест этих не знаю!! И кто здесь живет – не знаю!!!

– Вот в этом-то и проблема, что не живет… – вздохнул Лазарь, наблюдая звезды.

Ротмунд, как стоял, мокрый и злой, посреди глыб льда, валунов и щебенки, так и сел на камень. В его голову разом ломанулось такое полчище сумасшедших голосов, что устоять на своих двоих он не нашел сил. Эруду со смеху помирали, благо, приближались к фактическому бессмертию. Юлиус скрипнул зубами и выдал на-гора:

– Там Изгнанник Запретного Леса… – выждал паузу, коротко спросил: – Через ледник?..

Посланник Великой Инквизиции пожал плечами. Подтянул ремни котомки, заправился черствой горбушкой.

– Как скажешь… – хмыкнул он разочарованно.

Юлиус забеспокоился за здравие лесных Братьев – его мозг не выдерживал их безумного веселья. Они уже успели пересмотреть ставки на результат совместного похода человека и Юного Брата, поспорить о выборе дальнейшего маршрута, о вероятности встречи Юлиуса и окопавшегося в Зинцграбе изгнанного восемьсот лет назад Последнего Первородного (он-то считал, что ушел по собственной воле), о результатах подобного столкновения. Ульш мысленно призывал их заткнуться и лучше поделиться подробным описанием изгнанника, на что Братья высмеяли его и действительно замолчали. От нежданно свалившейся тишины зазвенело в ушах и сжало тисками голову.

– Мы идем долиной Зинцграбе, – вынес он непререкаемый приговор, с трудом поднимаясь. На окоченевших, не сгибающихся ногах, доплелся до шумной Агмарели и, зачерпнув воды в горсть, омыл лицо, смочил ноздри. Тягучая кровь, смешиваясь с водой, сползала по нёбу в горло, жгла язык. Ульш утерся тыльной стороной ладони. Постоял на краю бесноватой реки, опасно нависая над черным взъерошенным потоком. Эруду в далеком лесу, казалось, притаились и ждут, чтоб радостно вскрикнуть, когда он прикоснется к телу реки и отдаст ей себя целиком. Ульшу представился один из мотыльков, летним вечером гибнущих в замковой бочке с водой. Их прозрачные крылья, раз прильнув к влаге, остаются удержаны незримой силой в плену умиротворенной, ленивой водной глади.

– Да, долиной, – повторил Ротмунд, осторожно отступая от заманчивой стремнины, все еще опираясь на меч. Когда он обернулся к Лазарю, то уже носил заслуженную, выработанную за века маску непроницаемой приветливости. – Кстати, а какой дорогой ходишь ты из Дома Божьего Правосудия?.. Не по льдам Тотлаа, ясное дело?..

– Господь содействует своим слугам, – не пожелал раскрывать секретов технически продвинутых мастерских Инквизиции Лазарь и покрепче зажал в сырой ладони рукоять револьвера.

Юлиус про себя подумал о драконах, смутно представил этакую ручную громадину, таскающую во славу Господа туда-сюда всякий сброд по приказу Великого Инквизитора. Улыбки не получилось. В лунном свете сверкнули лезвия обнажившихся клыков. Юлиус прикусил нижнюю губу и ускорил шаг, предпочтя открыть спину Лазарю, нежели впиться с лязгом в замысловатый лазарев Страж. В добавок не терпелось узреть самолично Последнего Первородного. Да и заря не заставит себя ждать, надо обеспечить себя какой-никакой защитой от солнца…

Быстрее, чем гонит Смерть свою тощую клячу, добрались они до поселения шахтеров. Долина начисто лишена какой бы то ни было растительности, перекопана карьерами, отовсюду исходит тяжелый серный запах. Того и гляди, провалишься сквозь размытый, источенный пласт земли в ствол шахты. И вот – выветренные стены, булыжная мостовая.

– Шутники твои хронисты! О том, что местные добывали в рудниках, в хрониках не упоминалось?.. – заматывая лицо обрывком рукава, спросил Ротмунд.

Посланник Инквизиции молча зарылся глубже в плащ.

– Если и дальше такая же 'расчудесная' картина, боюсь, дневной привал или придется отменить, или кое-кто до вечера не доживет, – проворчал Юлиус. Слова невнятно доносились из-под четырех слоев ткани.

– Пшш! Можно подумать, если привала не будет, нас останется двое! – энергично отреагировал Лазарь, кашляя.

– Уточняю: полтора. В голову напечет – приведешь в Обитель придурковатого урода.

Лазарь все ж таки не зря потратил годы на обучение в стенах Дома Святого Правосудия и его многочисленных филиалов. Замечание спутника позволило по-новому проанализировать доступные сведения. А вот скрытность у Лазаря оказывалась второсортной, с недочетами. Потому Посланник скользнул завистливым взглядом по неприметной, неблестящей, потаенной кольчуге. Вздохнул, что хороша, но не ему ее носить, снова закашлялся.

Путники замешкались перед единственным почти не пострадавшим от стихии и времени зданием. В очертаниях угадывалось, что это храм. Воздух вокруг был заметно чище. У ступеней журчал родничок и, диво дивное, росли крупные белые и фиолетовые цветы с острым пряным запахом. Лазарь рискнул высунуть нос из складок материи. Скинул у ручья заплечный мешок.

– А вот и место для привала! Интересно, дров не найдется ли? Сходи внутрь, может, повезет?

– Костер запалить хочешь?

– Да. Надо же как-то просушить вещи, одежду? Я весь промок, да и с тебя вода льется в три ведра, скажу я тебе по правде.

– А кто предупреждал на счет местных обитателей?.. Жечь огонь – привлекать лишнее внимание.

– Да я толком не знаю, есть ли тут кто, – признался Лазарь, однако, почти скатившись до шепота. – Летописцы подчас сильно страдают мифотворчеством…

– Не в нашем случае… – шепотом ответил Ротмунд, выпрямляясь навстречу неизвестному, что шел из тени храма к арке главных ворот.

Лазарь тоже услышал, вскочил. Шаги явственно раздавались под сводами забытой людьми и Богом церкви. Шаги неожиданно стихли. Юлиус напряг зрение, но никого не увидел.

Послышался сухой смешок, и в замерших путников полетели кости, доски, камни, стекла. Ульш и Лазарь отбежали чуть назад. Окрестность взревела тысячью глоток:

– Проваливайте, изгои! Здесь жизни нет и смерти нет! Одна тупая Вечность!

– Покажись, Последний Первородный!!! – заорал во тьму Ротмунд.

Все стихло. Шорох раздался совсем близко. Юлиус наполовину вытащил меч.

– Ты знаешь обо мне, странник?.. – голос исходил сразу со всех сторон, но не гремел и не угрожал. Обладатель голоса казался сбитым с толку и даже обрадованным. Говорил он на превосходном лицийском, поскольку Юлиус обратился к нему именно на этом языке, в волнении вспомнив родимые корни. Голос ничем примечательным не обладал. Он не был ни певуч, ни зычен. Немного хриплый, словно застуженный.

– Покажись! – настаивал Юлиус.

– А вот не покажусь! Я не хочу разочаровать тебя. Вдруг я совсем не такой, каким ты представлял меня себе?.. И, можешь торжествующе смеяться, я боюсь умереть. Вы двое, молодой человек и молодой Обращенный, легко одолеете меня, ветхого старца, в открытом бою. Я бы испил ваши соки и продлил свое угасание еще на срок, пока не придут в эти горы новые странники, но вы можете убить меня случайно, даже не заметив этого и никогда не поняв, что натворили. Парадокс! Вы можете меня погубить и звать, и проклинать, но я вам более не отвечу, а вы не поверите, что меня нет.

– Ты невидим? Ты не похож на человека? У тебя есть лицо, имя?

– Я, безусловно, человекообразен. Вот только моя человекообразность так глубоко спрятана, что редко кто может вообразить, что она у меня есть. Простите мне мое многословие, но, моя слабость – я болтун. И обрел сегодня слушателей! Так приятно! Нет, не покажусь. Чего доброго, сбежите, и я не успею вас пожрать!! Нет, я буду осторожен… – невидимый Первородный размышлял вслух, ничуть не заботясь, что теперь его планы не единственно его достояние. – Я страдаю здесь, всеми забытый, вдали от Эрудэмерна…

– А разве ты не сам ушел?

– Ах, да, конечно! – спохватился Первородный. – Твои Братья получили двойное наказание: я ушел, и – я ушел по их вине!.. Ты представить не можешь, Обращенный, как мне ненавистны твои Братья, Перерожденные! Как я жалею, что однажды явился их создателем! Давно бы их уничтожил, если бы не Игра, которую они затеяли… весельчаки и плуты! Поделать ничего не могу – она мне нравится. А без Эруду Игра рассыплется.

– Игра?.. Что за Игра?

– Тсс! Ничего не скажу, это против правил. Ты же в ней, кроха!

Лазарь деловито влез в разговор, удивив Ротмунда беглостью своего лицийского:

– Все прекрасно, добрые судари, но меня волнуют куда более насущные вопросы! Я имею право говорить?

– Валяй! – разрешил прячущийся в храме.

– Всего их наберется три: каковы ваши намерения, разрешите ли вы нам переждать день в этой постройке и разжечь костер?

– Вам нечего опасаться. В округе никого, кроме меня и вас. Только кости горняков, так хорошо меня встретивших в изгнании! А день Обращенному не угроза – это место зачаровано, здесь тьма не рассеивается сутки напролет. Костер – да ради вашего вечного Бога! Дровишек я даже вам еще подкину. А намеренья… Я буду продолжать беседовать и наверняка попробую не по-честному воспользоваться любым представившимся моментом, чтобы напасть. Но драться с вами я не собираюсь. Так что, если вы до последнего будете на стороже, мне, увы, не посчастливиться полакомиться вами…

Ротмунд уже не вникал в пустой трендёж Первородного, завалился на землю у разгорающегося пламени. Он чувствовал, что Первородный действительно слаб и даже не рискнет подойти к ним. Им ничто не угрожало.

День в безрассветной мгле прошел спокойно. Первородный болтал без умолку. Лазарь подремывал у огня. Ротмунд с интересом слушал байки седой древности, изредка спорил с невидимым собеседником и потихоньку кумулировал силы для очередного перехода.

Накрапывал дождь. Тучи висели низко.

– Вечер, – прервал себя Последний Первородный. – Вам пора в путь. Меня гложет любопытство. Вы правы, мне иногда охота позабавиться. Я покажусь на краткий миг. Я вас видел. Невежливо мне и дальше скрываться.

И он вышел к ним, высокий, лишенный возраста, человекообразный, и удивительно чуждый всему человеческому. Не похожий ни на Эруду, ни на Юлиуса. Не Перерожденный, не Обращенный. Истинно Первородный. Остановился совсем близко. Свободно мог совершить все, что вздумается. И не было бы сопротивления его воле. Иссушенный жаждой, но – хозяин себе, он выдержал. Что-то перетекло из его ладоней в руки рыцаря.

– На. Раз уж тебя не отвадить от дурных привычек, и ты намерен ходить среди людей. Вот мой подарок. Он не будет лишним. Позже я расскажу тебе легенду об этой вещи… А сейчас – идите.

Первородный крадучись убрался восвояси.

– Что это? – заглянул через плечо Лазарь, пытаясь рассмотреть вещицу, зажатую в кулаке Ротмунда.

– Я думал, этой вещи нет в природе, – развертывая подарок, заворожено прокомментировал Ульш.

– Карнавальная маска?.. колпак палача?.. что это?

Продолговатый, на вид – кожаный, предмет вмещал два матовых круглых стекла, твердый выступ посередине предназначался для защиты переносья, ниже – вырез для рта.

– Это Шлем Вёлунга, названный в честь мастера, изготовившего его.

– И что в нем такого особенного? Я видел такие на лотках у пустынных караванщиков. Обычный кожаный шлем, для скачек по песчаной местности, чтоб пыль в глаза не летела. У нас такие не в ходу.

– Такие да не такие.

Протянул Лазарю меч. Крепко взявшись за растянутый на ладонях, как хозяйки поступают с пряжей, шлем, приказал:

– Руби!

Лазарь замахнулся… Меч со звоном полетел в одну сторону, Посланник Инквизиции в другую, матерясь почем зря – неловко повернул руку при ударе. Шлему не сделалось ровно ничего. Лыбился наглой амфибией.

– Крутая штука, – уважительно произнес Лазарь. – А при чем тут желание быть среди людей?..

– Шлем Вёлунга заговоренный. Или там не знаю что еще… В общем, считается, что владелец без боязни может расхаживать при свете дня.

– Ясно. Только выглядит он не особо презентабельно.

– Это не важно. Все мне полегче будет… Капюшон натянул – и не видно, что там на башку нацеплено, зато впервые за четыреста с лишним лет погуляю в свое удовольствие на свету, праздник цвета! Наконец-то не сумеречное черно-белое зрение!

– А-а-а… а мне подумалось о другом… что проще пропитание раздобыть…

Они уже покинули долину, и спускались по осыпающейся тропе вниз. Снова была ночь, но уже настоящая, не магическая.

– Гм. Я все забываю, что больше не на иждивении Города, – вспомнил Ротмунд, и свирепо заскребло в желудке.

– Впереди деревня Сшулаг. Может, там чем-нибудь поживимся?..

– Хотелось бы! И я надеюсь, что, проделав большую часть пути, мы испытали уже все неприятности, и дальше будет легко и спокойно.

Куда там!!

В деревеньке Сшулаг, населенной преимущественно угерами, с небольшой примесью лициев, царило буйное веселье. Полыхали огромные костры до неба, народ плясал и пел. 'Тили-тили, туру-туру!' не смолкало ни на мгновение. Играли на гигантских трубах, звук протяжный и гулкий мог заставить пробудиться сказочных великанов в горах. Об оползнях и обвалах, видимо, деревенские не переживали. Дружно пели 'Тыц-тыц-тыц', 'Засох шавар, и сдохли гваарназы', а еще 'Шумел харвах, и гнулися туйваны, а ночка темная была…'

Путников закружили в хороводе, задарили угощениями. Зазывали в каждый дом. Лазарь был не прочь и покутить. Он заозирался на рыцаря. Тот ничего против не имел. Договорились встретиться на рассвете. Под шумок Ульш незамеченным посетил парочку хлевов, отчего, когда похмелье выветрилось из голов жителей Сшулага, пять коров обнаружились больными и несколько цыплят придушенными и обескровленными. Погром списали на ласок. Хотя откуда им взяться на такой-то высоте?..

Как и условились, собрались на рассвете. Оба довольные сверх меры, бодрые и отдохнувшие.

Настал час опробовать подарок.

Только шлем прикоснулся к коже, сработали скрытые крепления. Наверно, жеребенку не нравится быть взнузданным ни в первый раз, ни позже. Ротмунд замотал головой, зашипел, попытался содрать Шлем Вёлунга, но напрасно. Намертво шлем соединился с его черепом, укрепившись шестью скобами за коренные зубы и резцы.

В голове раздалась неспешная речь: 'Вот так, дружок. Спасение есть мука. Рычи и жалуйся, ты не первый, примеривший Шлем Вёлунга. Чуешь вкус пластин? Они солоны. Эта вещь, раз надетая, сохранит тебя от лучей дневного светила, но не отпустит тебя до конца твоих дней.

…С начала времен она принадлежала одному чокнутому Первородному. Как и дети его, Первородному не было жизни при свете дня, а по натуре своей он был страшно общителен и страдал от одиночества. Надоело Первородному таиться в ночи и, услышав в одном из северных районов, что в Пределе живет великий кузнец Вёлунг, он отправился в путь, чтоб заказать себе волшебные доспехи, защищающие от солнца. (Кольчужка-то на тебе его работы, меня не обманешь!) Предел, друг мой, – существовавшая полторы тыщи лет тому назад местность на краю Света. Тогда ведь не то что Эрбенгота или какой другой страны не было, а и вообще никаких государств. Люди жили в селах и стойбищах, одевались в невыделанные шкуры, немногим отличаясь от лесных дикарей. Предел – жестокий край. Именно, что край – кромка мира. С одной стороны об узкую полосу льда бьются волны моря, с другой – огонь земли бушует. Лучшего места для древних колдунов и не сыщешь! В Пределе стояла занесенная снегом землянка, от которой валил пар и дым на всю округу – ее очаг питался от земных недр. В ней, по слухам, и обитал кузнец Вёлунг. Вёлунг вопреки слухам оказался не богатырем три метра росту, а хромоногим карликом с большой уродливой головой. У карлика была всклокоченная черная бородища, красная плешь во весь череп, он пыхтел от натуги, ковыляя по кузне и подскакивая на каждом шагу, путаясь в кожаном фартуке. Он недовольно уставился на вошедшего Первородного. 'Ты, что ли, Вёлунг?.. Мне сказали, что ты – великан, а ты вон какой махонький!.. Наверное, и до наковальни не дотягиваешься?.. Может, ты – гном? Тогда тебе по гороскопу должна быть присуща веселая щедрость.' (Первые Эруду тоже любили шутить.) Вёлунг рассердился и недобро ответил: 'Я – великан! Просто я самый маленький из великанов! Говори, зачем пришел или проваливай! У меня и без тебя хлопот хватает!' Первородный заказал Вёлунгу доспехи и установил трехдневный срок для исполнения. Коротышка сначала уперся и, выкрикивая 'нет, нет и нет!', собирался вытолкать незваного гостя вон, вооружившись раскаленной до красна заготовкой, вытащенной из печи. Веселенькое было бы побоище, да Вёлунг поостыл немного, оценил, кто к нему пожаловал, и согласился. На следующий же день броня была готова. Все ладно, но вот загвоздка: шлем не удался, хоть ты тресни, от одного удара меча разлетается как глиняный горшок! Вёлунг хоть и кузнец, а торгаш тот еще, попытался клиента надуть, но только опозорился. Первородный расстроился и убрался вон из землянки Вёлунга, пообещав зайти назавтра, и если ничего не измениться, посадить его самого в печь – может, толк и выйдет?.. На следующий день шлем стал заметно лучше. Но опять не то: сквозь щели в забрале солнышко мстит нашему Брату. Первородный повторил угрозу и удалился. На третий день он получил желаемое. Вёлунг преподнес ему чудо-шлем, утаив, что над заказом в одиночку не справился, пришлось звать дядьев-хримтурсов, плести тончайшую кольчугу колдовским способом и наживлять на нее чешуйки из неведомого никому металла. А уж отделка-то, отделка! Эти превосходные линзы из вулканического стекла обладают таинственным свойством – они не пропускают свет солнца, однако, позволяя прекрасно видеть на любое расстояние и днем, и ночью. Что за волшебная работа! Ни пятна ржавчины, ни единого изъяна! А на ощупь – ну бархат и замша, а не сталь!.. Но Вёлунг желал Первородным и их детям еще больших мук. Он сделал шлем погребальной маской, лицом убийцы…

И ты его надел, польстившись на обман. Ты хотел обмануть Солнце.

Да. К Шлему Вёлунга надо привыкать. Веками. Что ж, у тебя найдется время.

Пару дней будет трудно говорить, а потом ничего, освоишься.

Иди, странствуй, служи людям. Безобразный хищник. Зверь, зверь! Служи им!'

Юлиус взвыл с досады, но поделать ничего было нельзя.

Солнце встало. Почудилось, что жжет. Нет, только почудилось. Шлем надежно защищал. Как и гибкая броня. Ее он вытащил из древнего захоронения в Локен-Фре, когда еще был безызвестным пехотинцем-наемником на службе одного лицийского князя. Человеком. Так петелька за петелькой, лицевая, изнаночная, плелась судьба.

– Эзаразный зерь, значит… я знаю теерь, за что тея изгнали, Эрародный! Загрызу! Шутник гаже Эруду. Отец семогущий! Ернусь и загрызу!! Хрррао-рау-раор-рррра!! Тьфу…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ИНКВИЗИТОР

Во время отсутствия Лазаря и Юлиуса в Городе произошло немало событий.

Начнем с прихода Патрульных. Предсказатели-лжепророки успели сбежать из Ротебурга заранее, дня за два, потому рассвирепевшие Слуги Господней Воли бросились терзать Константина Клодена, экзорциста. Пока что не костер и не пытки. Клетка позора. Колодки. Однако довольно для папаши Анри. На Главной площади воздвигли самопальный эшафот, привинтили клетку, в которой бродячие артисты выставляли напоказ диких животных, и каждые полчаса призывали Константина, разутого и раздетого, покаяться и сознаться в неверном истолковании Святого Писания, и отречься от своих крамольных методов исцеления болящих. Основой для обвинений послужили сочинения Святого Морфана Ирригийского, содержащих весьма точный состав преступных деяний, на которые может быть искушаем экзорцист. Вот некоторые выдержки сего досточтимого документа:

– экзорцист должен принадлежать к цеху и иметь при себе бумагу с печатью установленного образца, подтверждающую таковой его статут…

– экзорцист во время процедуры изгнания бесов руководствуется исключительно текстами поучений святых отцов Церкви и не привносит в их слова искажающий смысл…

– противно самой сути экзорцизм употребление экзорцистом слов и символов, незнакомых церковной традиции, упоминание имен собственных кроме имени болящего и Господа нашего, придание особого значения надписям и изображением, создание амулетов и сомнение в божественной сути Провидения…

– ежели паче чаяний болящий не исцелился, то экзорцизма могла не возыметь действия по причине малой веры экзорциста, либо малой веры присутствовавших, либо малой веры болящего, либо того, что страдания болящего суть необходимая ступень в самосовершенствовании…

Без малого всех пунктов обвинения набралось сорок сороков, что не облегчало положения Константина. Еды ему не давали, только воду. Впрочем, дальнейшие события вынудили Патрульных убраться вон, да с такой скоростью, что они часть вещей оставили на постоялом дворе, чего уж говорить о завершении судебных разбирательств.

Ганс Печник, или Ганс Истопник, слыл в Городе юродивым, дурачком. Был ли он таковым – выяснить затруднительно. Возможно, он и был идиотом, но вот восстание поднять сумел, так что, Шварцриттер оказался весьма возмущен встретившей его в Ротебурге действительностью.

Они вышли на площадь, обнесенную каменной стеной, выкрашенной в канареечный цвет. Парадный вход был обозначен мощными пилонами – серыми, безликими, громадными, внушающими трепет. На воротах стояли часовые, одетые в синее с желтым. Кирасы и шлемы матово блестели в свете луны.

Лазарь в который раз вытащил на всеобщее обозрение бумажку с зеленой печатью, что-то шепнул, и стража пропустила их без слов. Ротмунд спиной ощущал, что они еще долго провожали их взглядами.

Площадь за оградой была хаотично застроена двух– и трехэтажными зданиями. Порою, первый этаж полностью врос в землю. На узких окнах – решетки. Высокие черепичные крыши утыканы трубами дымоходов.

Площадь показалась в неверном свете луны гигантской и страшно пустой. Юлиус заставил себя следовать за Посланником. Они успешно добрались неведомыми тропами до почерневшего дома, от которого несло сыростью и гнилью. Дом оброс мхами и грибами. Вместо дверей – полуосыпавшаяся арка, ведущая в нутро, в утробу дома.

Тепло и духота мягко обняли вошедших. Лазарь поежился, Ротмунд быстро облизнул сухие губы. Посланник решительно повернул направо, налево, вниз по лестнице, на ощупь по коридору с низкими потолками. 'Зришь ли ты святое пламя веры?! Попробуй на вкус власть Господа нашего!' – гневно, издевательски, отзывался эхом на каждый шаг голос в мозгу Юлиуса. Ротмунд упрямо не замечал этих назойливых мыслей и, уж тем более, не отвечал злопыхателю. Он изначально установил для себя правило и ревностно его соблюдал: прислушиваться советов, но не говорить с незнакомыми существами, запрудившими его сознание.

Меж тем путь перегородил несомненно человек, но какой человек! Его кожа изъязвлена и сочится желтой сукровицей, глаза закатились, язык вывалился изо рта. Словно слепец, он вытягивал вперед руки. Его одежда изодрана. Он бос и хром, но, неким чутьем опознав присутствие чужаков, он прытко выбежал наперерез. Юлиус не испугался, скорее, опешил. Ничего более изумительного он не видывал. Отступил на шаг, откланялся:

– Доброй ночи, сударь. Мы ищем Великого Инквизитора.

Долгая пауза. Ротмунд уже задумался, не проскользнуть ли мимо покачивающегося взад-вперед, полуживого человека, как тот раскрыл гнилой рот и ме-е-е-еэдленно спросил:

– А вам кого?

Юлиус повторил. Еще пауза.

– А вам зачем?

Лазарь, убежавший вперед, вернулся и дернул Ротмунда за рукав куртки.

– Я знаю дорогу. Не тратьте время попусту.

– Кто это был?

– Это один из корпусных монстров. Их здесь пруд пруди.

– Корпусных монстров?..

– Да. Дом Святого Правосудия или, как его обычно называют, Дворец Инквизиции, – это множество корпусов, соединенных подземными туннелями, и в этих туннелях бродят корпусные монстры. Чего непонятного?..

– Все понятно. Эти бедняги – прокаженные? Они от природы увечные? Или…

– Чушь! Они здоровы! Их ни одна зараза не берет. Но, вы видели, какие побочные эффекты… Мы их изучаем. Они опасны, но если их не злить и вовремя избегать близкого контакта, то ничего страшного не происходит.

Чудище промычало вслед:

– А вы кто?

Сварливый голос рассмеялся: 'Юлиус, милый, ты как нельзя кстати добровольно прибыл в гости к Инквизитору! Твое-то бессмертие да здоровье этих скотов дают вкупе нечто невероятное! Чуешь?..'

Ротмунд доверял незримому советчику, напрягся и прикинул по времени, сколько займет вытащить меч. Тут же вспомнил, что Посланник вооружен куда лучше. Понадеялся, что голос в обычной своей манере испытывает терпение, смеется: у жителей Эрудемерна скверное чувство юмора – и шагнул вслед за Лазарем в распахнутый проем резных дверей.

Огромная комната была заставлена книжными шкафами. Взгляд Юлиуса цепко перечитал корешки книг. 'Законодательство' Рихарда Великого в 20 томах, 'Заметки о вреде колдовства', 'Странный случай на восточной границе', 'Как овладеть приемами ближнего боя на коротких клинках за три дня', 'Благая весть', 'Книга мира и благоденствия', 'Книга бытия', 'Исход', 'За грехи наши', 'Деяния святых отцов Церкви', 'О походе в Срединные Земли. Онфим Егуда', 'Допустимые наказания во искупление прегрешений', 'Магия. Начальный курс: Магия телесных сущностей', 'Природа солнечных затмений' Франкла, 'Собрание поучений и слов философов', 'За гранью мира сего' и другие не менее любопытные манускрипты. Бросались в глаза ярко раскрашенные полки: 'Донесения из Етерготской провинции', 'Донесения из Фрибенготской провинции', 'Донесения из Лот-Лореана'… особенно, черно-красная – 'Донесения из Ротебурга'.

В центре комнаты, за столом, сидел сухощавый мужчина, едва переваливший полувековой рубеж. Сидел он недвижимо, он хотел, чтобы его хорошо разглядели. Яйцевидная голова. Загорелая, красная лысина во весь череп, орлиный нос. Карие глаза сощурены, морщины на лбу. Впалые щеки. Вид дневного хищника. Homo lupus. Человековолк, человек – лиса. Он силится не улыбаться. Он ласков и добродушен, на лице высвечивается: 'уж не обессудьте, работа у меня такая, приходиться держать себя в ежовых рукавицах, быть строгим и несентиментальным'.

– Ага. Вот и вы.

От голоса Инквизитора Юлиус вздрогнул. Если инструментом овладения душами людей у Ротмунда был взгляд, то для Инквизитора таким инструментом был именно голос. Негромкий гнусавый фальцет с медовыми переливами. Капризный и переменчивый. С каждым словом он проникал внутрь, ввинчивался, зудел и впивался, делался колючим и въедливым, не теряя приятности.

У Инквизитора было тело пловца и пилигрима – короткое, узкое, мускулистое, плоское. Серый балахон наподобие Лазарева небрежно накинут на спинку кресла. На плечах Инквизитора свободно простерта мантия – парчовая, темно-изумрудная, с бардовыми лацканами. Ни каменьев, ни вышивки. Жилистое тело обтянуто белым свитером крупной вязки. На шее – клетчатый шарф. На мизинце левой руки – золотая печатка.

– Он исихаст, его лучше не трогать, – почтительно и с примесью благоговейного страха шепнул Лазарь.

– А что это за чин?

– Он ищет, в каком органе у человека содержится душа.

– И в каком?..

– У разных людей по-разному.

– Ну, что вы там жужжите?.. – прервал их Инквизитор. Обратился к Лазарю: – Молодой человек, можно вам сказать гадость?..

– Можете даже сделать. Я не обижусь.

– Спасибо. Как вы упрощаете мне мою службу! Почему вы задержались с отчетом?

– М-м-м… возникли непредвиденные препятствия… Докладываю: операция 'Клубок змей' прошла успешно; ставка некромантов ликвидирована; требуемые записи доставлены. Разрешите предоставить вам на рассмотрение?..

– Да, положите сюда, – милостиво указал ручкой на стопку бумаг. – Так, что за 'непредвиденные препятствия'?

– М-м-м… мы пошли прямым путем…

– Да? Странно… Ведь наименьшее расстояние между двумя точками есть прямая. Другое дело, если бы вы двигались по дуге окружности. Так? Курс тригонометрии в духовной семинарии преподавали?

– Шутить изволите? Мы же через Запретный Лес шли! А потом долиной Зинцграбе!

– Интересно… У нас нет достоверных сведений об этих регионах королевства. Если вы оформите свои впечатления по форме, мы примем их со вниманием и благодарностью.

– Экхм-гхм… Да, завтра будет готово… – Лазарь осенил себя священными знаками, вполоборота повернувшись к спутнику. – Позвольте представить вам рыцаря Юлиуса Ротмунда, почетного гражданина Ротебурга. Он был столь любезен, что покинул пост начальника налоговой полиции и сопроводил меня, скромного служителя культа, ревнителя чистоты веры, до самых врат Дома Божьего Правосудия. Прошу отметить, что господин Юлиус оказал мне неоценимую поддержку в делах Ордена и защищал от множества опасностей, что нас поджидали в пути.

– 'Полна чудес могучая природа, полна-полна…' – процитировал задумчиво Великий Инквизитор, взирая с любопытством, подперев подбородок, на Ротмунда, закутанного в плащ.

Ульш помедлил, пробуя сообразить, как действовать в подобной обстановке. То ли на колено опуститься – но Инквизитор не король. Или вежливость требует открыть лицо? Но проклятый Шлем не даст… Говорить ему не хотелось. За спиной хлопнула дверь. Лазарь и Юлиус отскочили в стороны, ожидая западни. Но за оружие не взялись. И правильно.

На пороге стоял грустный-грустный, обрюзгший и немолодой монах. Не вполне поседевшие черные волосы топорщились какими-то клочками, глаза в темных кругах бегали из стороны в сторону, наконец, остановились на Великом Инквизиторе. Визитер поспешно отвесил поклоны замершим Посланнику и рыцарю, те сдержанно ответили. Монах, явно в расстроенных чувствах, в нерешительности потоптался у входа, потом, словно крестьянин бросается в пылающий хлев выводить скотину, нетвердыми шагами направился к столу.

– Падре Зайнц? Всегда рад видеть.

– У меня донесение из свободного поселения Эрцен.

– Да? А у меня донесение на вас, преподобный Зайнц, – Инквизитор взял со стола бумагу, подержал перед светом, – от падре Вольфа.

Зайнц покачнулся и переменился в лице. До той поры оно отсвечивало желтоватым, теперь же окрасилось цветами побежалости, став зеленовато-серым. Наверное, виной всему витражные стекла…

– От Вольфа?.. как же так… да вы поймите, это, должно быть, ошибка какая-то… Вы знаете, сколько лет добропорядочной службы… тяжелая работа, эти эрценские смутьяны, эти отступники…

– Знаю, знаю, – Инквизитор поморщился. – Ближе к делу. Вы сказали, у вас доклад?

– Ээээ… донос, – поправил падре Зайнц, поежившись.

– Ну, так говорите, чего тут мнетесь?! Вы у меня не единственный посетитель!

– Да-да, я уже… – падре задохнулся и принялся вытирать лоб замусоленной тряпкой, вытащенной из сумки. Сделал еще два неровных шага и выложил на стол две толстые книги и несколько мятых кусков пергамента. – Это, – монах сглотнул ком в горле и указал на документы дрожащей рукой, – было отобрано у нерадивых слушателей Университета. Эти школяры на занятиях читают запрещенную литературу и высмеивают мою манеру ведения учебного диалога! Вы только посмотрите, что они пишут о богословии! – он нервно выхватил один из пергаментов, наклонился ближе и стал тыкать в текст пальцем: – Вот здесь, здесь, и здесь опять же! Это кощунство! И это повсюду! Они заявили отцу Теодору, что я 'несостоятелен как педагог'! Где и слов-то таких нахватались!!

– Успокойтесь, падре Зайнц, – мягко отодвинул его ладонью от себя Инквизитор. – Падре Вольф мне описал довольно подробно и этот инцидент, и многое другое. И, представляете, в чем-то я даже соглашусь с вашими 'нерадивыми школярами'. Вы не подумывали об отдыхе, о путешествии куда-нибудь к морю?..

– Ссылка?! – ахнул Зайнц.

– Нет же, какая ссылка? – с неудовольствием прогнусавил Великий Инквизитор.

Он не любил, когда перед ним так трясутся и теряют последние крупицы рассудка. Зайнц его начал злить и раздражать. Да, было время – Зайнц отлично работал. Но давно. Его отправили на щадящую, 'теплую' должность – поручили надзирать за настроениями студентов Эрцена. А он и обрадовался – завалил корреспонденцией, где уныло и педантично жаловался на проделки веселых школяров, нападки преподавателей и выдумывал ложные обвинения. Приходилось перепроверять все возрастающее числом и нелепостью сочинительство падре, посылать в Эрцен агентов, а это – время. Деньги, кадры! В общем, Зайнц утомил и Инквизитора, и Посланников, и свободное поселение. Его, Зайнца, еще можно было спасти. По сути, безобидный старик. Так думал Инквизитор, пока Зайнц был в значительной удаленности от него. Он даже отложил донос Вольфа, предпочитая смотреть на происходящее в Эрцене сквозь пальцы. А вот падре приехал, видя, что его не воспринимают всерьез, и совершенно зря. Теперь мнение Инквизитора о нем стремительно переменилось. И в гораздо худшую сторону.

Лазарь и Ротмунд замерли тоскливо в противоположных углах помещения. Присутствовать при таких сценах всегда несколько неловко, особенно, если тебе лично распекаемый не причинил никакого вреда.

В стене по левую руку от Великого Инквизитора открылась потайная дверь. Оттуда вышел высокий и плечистый голубоглазый блондин с вьющимися волосами. Инквизитор изобразил гримасу приветливости и чуть оживился:

– Господин Дорош? Вы закончили? И что, еретик сдался, не упорствует в своих заблуждениях?

– Нет. Он просто кончился. Мы его похороним как и подобает мученику…

– Господь Вседержитель! Опять?! Я же вам уже говорил, что с заключенными следует обращаться рачительнее, как так можно – 'кончился'?!

– Мы увлеклись… Я кусочек пальчика, Цайгер кусочек, я руку по локоть, он ногу по колено… Увлеклись, честно… Даже и не заметили, как еретик закончился… Вот все, что от него осталось…

Джош Дорош виновато потупился и с шумом поставил на стол скомканный мешок. Горестно вздохнув, вытер руки о коричневый шерстяной балахон и замер. Великий Инквизитор брезгливо отогнул край мешковины, заглянул внутрь и покривился. Махнул рукой:

– Закопайте. И будьте впредь бережливее. А то уже пятый инцидент за неделю. С вашей манерой работы мы скоро не напасемся золота на похороны невинных граждан. С вами да с Цайгером придется обновлять пантеон святых. То ли дело Кристоффель, жаль, его в прошлом году удар хватил от чар швелерской ведьмы…

– Мне идти? – Дорош стащил со стола поклажу и вскинул водянистые глазки на Великого Инквизитора.

– Да. Только этого, – Инквизитор кивнул на падре Зайнца, – прихватите с собой…

Зайнц вскрикнул и упал в обморок. Дорош бесцеремонно схватил его за руки и потащил в темный проход. Дверь с шумом захлопнулась и слилась со стеной, как и не было.

– Теперь перейдем к вам, господин Ротмунд. Для начала – представлюсь. Меня зовут Петрόстасос. Или, на местный лад, Петер Стасас. А вообще, зовите меня просто: Великий Инквизитор.

– Вы с Южных Островов?

– Да. Я там родился. А вы с Хехтом оба из Лиции. Ведь, правда, ваше детство прошло в предгорьях Локен-Фре?..

– Вам известно? Это было так давно…

– Когда вы приехали в Эрбенгот, вы были обычным человеком.

Инквизитор замолчал. Сказанное звучало и вопросом, и утверждением. Но ни допрос, ни обвинение не слышались в ней. Констатация факта.

– Не скрою, Инквизиция давно собирает сведения о вас. Вы – единственный из вам подобных, кто добровольно и верно служит людям, причем, успешно. У нас не было ни единого повода усомниться в ваших гуманистических взглядах. При этом вы остаетесь великим воином. Мы думали, что ваши слава – достояние прошлого. Но мы убедились, спустя четыре века вы не стали хуже владеть оружием, – Инквизитор удовлетворенно опустил тяжелые веки поверх тусклых глазных яблок, тут же вскинул испытующий взор на Юлиуса. – Задавайте вопросы.

– Вы уже ответили на большинство из них. Единственный – зачем я понадобился вам? Что за работа предстоит мне? Это, должно быть, нечто исключительное, для чего нужен исключительный исполнитель.

– Да, верно, – Петростасос разразился жиденьким высоким смехом. – Лазарь, можешь идти, – кивнул он Посланнику. Когда за ним затворилась дверь, продолжил: – Не нарадуюсь на слуг Божьего Правосудия. Трудятся от зари до зари неустанно, аки пчелы. Я обожаю пчел и все, что с ними связано. У меня у самого пасека, ульи – 187 домиков. Меда одиннадцать разновидностей…

Ульш терпеливо слушал про пчел. Не меньше часа. Узнал о тонкостях обращения с этими стадными насекомыми. О конструкции ульев, рамок, методах сбора меда. Диких пчелах. Истории их окультуривания. Делении на рабочих, трутней, о значении королевы-матки. О пыльце и нектаре, о прополисе, целебных свойствах продуктов пчеловодства, в том числе яда. Даже несколько быличек выслушал: 'а вот был случай у моего приятеля…', 'кстати, было дело лет пять тому назад…'

В середине разговора, когда Петростасос вдохновенно рассуждал о строении крыльев перепончатокрылых и гомологии жала и яйцеклада, Ротмунд шагнул к столу, придвинул к себе кресло и сел. Проделал он это неспешно, на показ замедленно. Хотя, если разобраться, то совпало: внешнее, показное и сдерживаемое внутреннее бессилие. Он просто медленно сдался усталости. Ноги не держали груз тела. Мышцы расслабленно ныли.

Великий Инквизитор заулыбался, отчего загорелое, красное лицо его разбежалось морщинками. Кивнул:

– Да, простите, отвлекся от темы. И – ужасно! – где мои манеры? Присаживайтесь, нелегкая дорога у вас позади, четверо суток пути?..

Ульш безмолвно качнулся вперед, соглашаясь.

– Только вы сможете справиться с этим заданием. Ни один смертный не в состоянии выполнить его. Только вы.

– Так что же это?

– Найти Невнятное Нечто.

Заминка. Молчание.

– Мне приходить к вам, когда я его найду?.. – без улыбки, холодно-каменно, понимающе (хотя в уме вскипела круговерть голосов) спросил Ротмунд.

– Нет. В этом нет никакой надобности.

– Примерный круг поисков не обозначите?..

– По последним, самым точным сведениям, Невнятное Нечто находится на территории Королевства Этвасда и принадлежит наследному Принцу Этвасда.

– Гм. Никогда не слышал о таком государстве.

– Увы! Никто не слыхивал об этом Королевстве! – сообщил Петростасос, не скрывая довольной улыбки. – Говорят, оно располагается где-то на другом конце света, и добраться туда, сами понимаете, очень непросто. – Великий Инквизитор развернул на столе карту: – Здесь изображены все известные нам и нашим соседям страны. Вот земли нашей короны, вот Лиция, вот Кумарна, вот необозримые просторы Ашака-Нир, Цервез… Как вы видите, даже если мы не обладаем информацией о населении, укладе жизни, географии удаленных от нас земель, мы твердо знаем одно (данные перепроверены множество раз, это точно!): береговая линия нигде не прерывается. Мы все живем на одном, бесконечно разноликом, огромном материке. И на нем нет места, называемого Этвасда. Конечно, наименование условное. Аборигены зовут его как-то иначе, но для простоты мы обозначим его Этвасда, тем более, оно уже закрепилось за ним в переписке Инквизиции…

– Вот как? – нечеловеческая усталость помешала возмутиться нелепице. – Вы знаете, что в Этвасда находится Невнятное Нечто, что Этвасда – королевство, что там есть наследный принц, и даже, что Невнятное Нечто принадлежит ему, но вы понятия не имеете, где располагается Этвасда?

– Мы – слуги Господа – собираем по крупицам и сводим воедино данные. Это умение ценно во все времена. Нам известно еще больше: у наследного принца сейчас нелегкий период – на трон два претендента, он – третий. Ему светит навсегда остаться принцем! Потому что один из претендентов – его дядя, последний король Этвасда, а второй – предыдущий последний король.

– У них два последних короля? Чушь какая… – безэмоционально вздохнул Ротмунд, почти утопая во мраке обморока. Но эруду не отставали, теребили сознание, орали в оба уха.

Инквизитор уже убрал карту, успел полистать отчет Лазаря, выслушать что-то от тени в красном капюшоне, просмотреть новые бумаги, только легшие на стол, а Юлиус под броней очевидной неуязвимости отбивался от эруду и тонул в черноте…

***

Очнулся быстро, как от огня. Жизнь втекала в пустые сосуды багровой лентой чужой крови. Вслед за чувствами, на мгновение запаздывая, вернулось сознание. Первым делом, захлопнул пасть, уклонился. А, его держали твердо. Но разжимать зубы не спешили. Услышал радостный возглас:

– Ну, слава тебе, Господи. Напоите его. Он совсем ослаб.

Шуршание, удаляющиеся шаги. Так. Он под крышей… все еще под крышей одного из корпусов инквизиции. Прислужники в коричневых балахонах до пят суетились вокруг. 'Пытать собрались?' – пронеслось в мозге. Голоса не отозвались. Приятное открытие.

– Отойдите, – тихо скомандовал Юлиус. И ведь послушались! Попытался подняться…

– Нет-нет-нет-нет! – бескомпромиссно запаниковал все тот же голос, и в поле зрения вступил человек, настолько нелепо смотрящийся в окружении Слуг Господа, что нарочно не придумаешь – экая заморская птица среди отечественных галок и ворон. – Ариорх Панзар, судовладелец, – отрекомендовался чудаковатый незнакомец, обеими ладонями схватив все еще малоподвижную правую кисть графа и так затряс, что чуть было не оторвал от предплечья. – Вы уж извините за наше самоуправство, но вы так прямо не кстати потеряли сознание в покоях Великого Инквизитора, пришлось прибегнуть к кардинальным мерам… Отличные, между нами, скорлупки! – постучал по броне костяшками полусогнутых пальцев. – Служение людям! Потрясающе! – Ариорх выкрикивал несвязные мысли. – Я рад, бесконечно рад! – снова затряс ладонь в знак приветствия и от полноты чувств.

– Признаться, я не совсем понимаю… Господин Панзар, объясните, какое вы отношение имеете к… ко всему, что здесь… что здесь вообще происходит? – окончательно вернувшись к реальности, Юлиус уже не только сел, но уже и встал, походил по тесному помещению из угла в угол, обнаружив, что Слуги успели просочиться вон из корпуса, оставив собеседников наедине.

– О, о, о! – Ариорх забегал следом, его сине-голубая с желтыми вставками одежда, пышная, расшитая самоцветами, с шелестом и хрустом разлеталась складками по ветру, создаваемому его резкими движениями. – Я вам все расскажу, все-все! Еще чашку крови?.. Знаю, вам это надо… – Панзар чуть не макнул уста с размаху обернувшегося Ротмунда в глиняную пиалу нацеженной из собственного запястья крови, так подобострастно протягивал ее.

Ульш остолбенел.

– Сумасшедший! – отпрянул и возблагодарил впервые Первородного, что носит маску, – выражение омерзения оказалось сокрыто.

– Надо-надо! – сурово настоял Ариорх. Шутовство как сквозь землю провалилось. Перед Ротмундом вырисовался спрятанный под оперением придворного попугая упрямый, волевой… командир. Судовладелец… Нет, пожалуй, этот тип из когорты Синоуэя – делец с сотней лиц и твердой верой. Наверное, он тоже из Инквизиции, но, так сказать, работает 'в поле'.

– Последняя, – осторожно коснулся посуды, снимая с доверительно раскрытых ладоней драгоценное питье.

– Последняя, – согласился Ариорх, подождал тактично и прежним голосом продолжил: – Все и просто и сложно одновременно. Как я уже сказал, я – судовладелец. План таков: мы едем до Оберзее, там нас ждет корабль 'Августа'; плывем до Агобурга – там уладим ряд дел первейшей важности, а потом, а потом… – Панзар засмотрелся на выпуклые линзы Шлема Вёлунга, – отличная работа! С удачным приобретением! – Ариорх расшаркался в вежливом реверансе.

– А потом?.. – напомнил суть диалога Ротмунд.

– Как?! – Ариорх даже подпрыгнул от изумления. – Мы отправимся на поиски Этвасда!!

– Едем прямо сейчас? – спокойно уточнил Ульш, проверив, что марисийский клинок не отобрали.

– Нет-нет, как же сейчас?! – странный судовладелец казался пораженным еще больше. – Ясное дело, через месяц!

– Через месяц?! В голове не укладывается… Что мне целый месяц делать?

– А разве не найдется дела? – Ариорх поразился снова. – Господи, да ведь у вас СВО-БО-ДА!

– Что?..

– Свобода. Она ведь нужна для чего-то, разве нет?..

Что-то заныло в груди и кольнуло, да так, что Юлиус вынужден был присесть.

– Вот и чудесно! – Панзар расценил молчание как согласие с планом. – Тогда через месяц, – судовладелец достал изящную сафьянную книжку для записи, к которой на цепочке прикреплялся золоченый карандаш, сверился с ней, – семнадцатого дня седьмого месяца, на пристани Оберзее, у здания фрахтовщика, что во втором доке. Запомнили?

– Семнадцатого дня седьмого месяца, на пристани Оберзее, у здания фрахтовщика, что во втором доке. Да.

– До встречи!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

МЕСЯЦ СБОРА УРОЖАЯ

Месяц до отбытия корабля выдался жарким и тяжелым. Горели посевы. Бунт против короля, поднявшийся разом в Вольном Городе Ротебурге и ряде северных провинций, охватил полстраны. Тут и там рыцарь Ульш натыкался то на разбойников, то на повстанцев, то на отряд регулярных войск короля. Людей старался не трогать, обходил селения стороной. Изредка, с большим числом предосторожностей, позволял себе забить скотину на покинутом подворье, при том чувствовал себя глупо, словно вор, обкрадывающий самого себя. В первых числах седьмого месяца по календарю Регентов, принятому еще в пятисотых годах, он впервые наткнулся на место крупного сражения.

Ротмунд сначала бродил по полю, усеянному трупами, потом стал передвигаться все медленнее и медленнее, потом опустился на колени; пополз. Он заглядывал им в лица, подолгу останавливался над каждым телом. Он дрожал. В голове вертелось, как заведенное: 'Битва при Зоссере, битва при Зоссере, битва при Зоссере…'

Их было много, они лежали, как попало, насколько хватало взгляда. Это не были воины. Крестьяне-ополченцы в наскоро, плохо сработанных латах, иногда даже в одних стеганых, пропитанных солью, ватниках. Рубили их мастера, конники, отлично обученные и опытные. Они налетали сбоку, сзади и двумя точными ударами убивали их. Один – по ногам, отсекая с костями и мясом возможность бежать. Второй – по горлу, отнимая кровь и жизнь.

'Что, оплакиваешь убитых?' – раздалось в мозгу. – 'Или слизываешь кровь с их ран?'

Голос издевался. Ульш не обиделся. Почему-то он допускал, что обладатель голоса имеет право насмехаться над ним. Ни ярость, ни вкус упущенного шанса не тревожили рыцаря. Да, он мог участвовать в этой бойне. Да, благодаря ему, эти люди могли победить. А для чего им нужна была эта победа?.. Снова – здорово?.. Поселиться в другом городке и за миску крови в сутки разбирать ссоры и тяжбы? Или воевать, раз уж такой талант у него к боевым искусствам? Привычно, просто. Арр, тошно! Повернул на северо-восток, мимо Швелена, обошел отроги Зана-Фра, подальше от границ Нобера, избегая встреч с людьми.

Двигался ночью. За ночь успевал пройти немалое расстояние, даже переплыл реку Брисну. Голоса леса Эрудэмерн становились тише по мере того, как он углублялся в земли Лиции. Идти становилось трудней с каждым шагом – не физически, тело радовалось свободе и быстро приспособилось к новому ритму существования, нет, бороться приходилось с сомнениями и страхами, с призраками прошлого. Во-первых, он все дальше уходил от Оберзее, а до сих пор не решил для себя, отправиться ли в плавание к берегам мифического Этвасда ради поисков совсем уж невероятного Невнятного Нечта. Был риск не успеть на корабль – а будут ли его, Ульша, ждать? Тем более, он не желал быть безголовой марионеткой и терпеть не мог, когда оказывался не до конца посвящен в чужие планы. Во-вторых, до сих пор не сумел сформулировать, чего же он хочет найти здесь, на земле, которую вот уже, да, срок немалый, четыреста лет, не видел, не чувствовал, вычеркнул из памяти даже имя ее…

Горы острым рядом зубьев окаймляли равнину. Осень брала свое: на обработанных полях золотилась пустая солома, деревья растеряли листву. Четыре часа пути – и он дома. Дома… Слово звучало нелепо и враждебно. Бывало, он представлял, как однажды вернется сюда. И все же не так. Обманул он самого себя. Затянул с бегством, отсрочил встречу с родиной. А теперь чувствовал, почему. Потому что эти земли ничем не отличались от всех других земель. Потому что и здесь его никто не ждет. И никому он не нужен, странный и опасный.

Что-то внутри рвалось наружу. Крик или плач. Но ни того, ни другого не последовало.

Ротмунд всмотрелся еще раз в незнакомый южный хребет Локен-Фре. Обернулся лицом на северо-запад. Даже воздух не разбудил чувств. Память не спала, не дремала. Он все прекрасно помнил. Видения прошлого проследовали одно за другим, четкие и суровые в своей неисправимой непреклонности. И все равно, обесцененные.

Шорохи и возня живых существ царапали слух. Ни единого человека на день перехода. Щемящая печаль смутила его твердокаменное спокойствие. У Юлиуса не было больше уверенности в целях, в собственном предназначении. Предназначения попросту не находилось. И оправдания не находилось.

Ротмунд достал клинок и уставился сузившимися зрачками на синий изгиб лезвия. Подержал на весу, посмотрел на горы, раздосадовано сунул обратно в ножны.

Ответов, и впрямь, не было. Спасибо, братья Эруду не нагрузили своими вопросами!

Стоило вспомнить Братьев, как они немедленно отозвались: 'Что, брат, одиноко и бесприютно? А знаешь, почему? Не ждет тебя там никто. Всюду чужая земля. Но и эта земля – чужая. Они ушли. Ты на земле, а они – под. А тем, кто на земле, ты – враг, а тем, кто под, – отступник. Да и им все равно. Потому что их нет. Они – и есть земля. Ты ходишь по ним! Ты топчешь тех, кто составляли твой род, твое племя! Вот почему ты не с ними, и никогда не вернешься к ним, даже став землей!!'

Юлиус сдался. Повернул назад, к стране, которую даже Инквизиция, а уж по части точности данных она собаку съела, считала его родиной. Лиция. Край равнин и плоских мыслей, хлебопашцев и воров. Впрочем, воров и в иных государствах предостаточно, и в Лиции попадаются умные люди. Размышление прервалось появлением с обеих сторон тропинки недобро настроенных, вооруженных теней. С великим изумлением заметил красные глаза, заостренные зубы и… отправил наполовину вытащенный меч обратно в ножны. Чего не ждал – встретить собратьев. И где? И…

Вдруг понял, что отправился в долгое странствие именно ради этого – найти братьев. Не эруду, не Первородного – с их не от мира сего юмором, нелепыми розыгрышами. Кого-то попроще, одного с собой возраста. Да, чтоб наконец кто-то ответил на проклятые вопросы…

'Вот, паразиты, не дали додумать!'

– Мы – Клан 'Над Лощиной'. Проходи прочь. Мы не принимаем чужаков на своей земле.

– И на сколько велики ваши владения?

– За ночь пройдешь. Поторапливайся! Я больше не намерен говорить с тобой, чужак. Иди прочь – или умрешь!

– Это не так-то просто, сударь…

– Не хвались! Думаешь, Дар Крови убережет тебя от гибели?.. Ты нам никто, значит – враг.

– А разве мы не братья?..

– Ты не один из нас. Мы – Клан 'Над Лощиной', а ты не нашего клана! Сомневаюсь, что ты вообще состоишь в каком-нибудь клане, – часовой поразмыслил немного и кивнул сам себе, сделав вывод: – Ты вообще странный какой-то! Короче – иди отсюда, пока не схлопотал!

– А с вашим главным мне никак не увидеться? Может, он выразит желание пообщаться со мной? Я считаю себя ценным собеседником. И не только… Я полезен в умеренных дозах… Зови меня сиром Безлошадным, Веселым Рыцарем.

Ульш смехотворно поклонился. Часовой и его напарник удивленно переглянулись. Не сказать, что они были молоденькими Новообращенными, они уже и позабыли, когда видели свет Солнца. Но никогда еще с таким вот психом не общались!

– Почему ты думаешь, что мы к тебе будем обращаться по имени? – фыркнул другой, до того молчавший. – Мы тебе ясно сказали – вали отсюда! Раз ты придурок – и нечего с тобой лясы точить!!

Они рванулись вдвоем, с кривыми двухлезвийными клинками. Минутный танец – ('Щегольство' – проклял себя Ротмунд, резко обрывая бой зигзагообразным взмахом меча) – безрукие часовые зажимали культями хлещущие кровью глотки. Он приблизился к ним, спокойно, тренированным движением воина, знающего, в каком направлении и под каким углом резать тело, чтобы достичь задуманного результата, располосовал вдоль, от подбородка до паха, потом поперек, отделяя головы от туловищ. Совершив то, что он вынужден был сделать, нельзя рассчитывать на понимание со стороны главы Клана. 'Господь Вседержитель, ошибкой было не послушаться первых слов часовых клана' – признался Юлиус, не медля ни на мгновение, уходя прочь. Впервые сразился он с братьями. Не хотел этого. Не оправдывал себя и не обвинял. Эруду, пару дней молчавшие, тут же подняли вой: 'Отступник!!! Не глядя в святцы, не спросясь братии – бух в колокол! Нет, нет тебе прощенья!!! Беги, младшенький, гнев Клана не шутка! Ты нанес смертельное оскорбление, попрал Законы!!! Беги!!!'

Эруду гнали его со свистом и улюлюканьем до самого моря. Бывший граф Ротебурга всерьез считал, что еще немного – и он точно свихнется. Ночами Эруду особенно назойливо осаждали мозг, взахлеб, наперебой обвиняли и не делали попыток объяснить горемычному внутреннее устройство Братства. На подступах к городу Оберзее – как отрезало. Заткнулись разом и все.

Ульш Ротмунд никогда не видел моря. Не посчастливилось. Он вдыхал ароматы странствий, семнадцатого числа седьмого месяца стоя на пристани Оберзее. Пахло приторным медом. Виной всему был кустарник, росший у дома фрахтовщика, – с мясистыми глянцевыми темно-зелеными листьями, с розовыми бархатными и липкими на ощупь цветами, собранными в подобие спиц зонтика. Его густой, дурманящий запах расслаблял. Всюду – вода, вода, вода, волны, синь неба и синь моря.

– Ну, господин граф, примите мои поздравления, вы прямо принц точности! – из дома фрахтовщика буквально вывалился по ступенькам крыльца старый знакомец Ариорх Панзар, на сей раз наряженный в практичный коричневый камзол и не в меру эксцентричные фиолетовые широкие штаны, заправленные в огненно-красные ботфорты. По манере на показ держаться за рукоять короткой рапиры, привешенной сбоку, быстрый взгляд Юлиуса угадал наличие не менее двух стилетов, припрятанных 'про запас'. – Прошу, прошу, входите в дом, вас уже ждут! Нас уже ждут!

В дымном помещении на противне жарились овощи с мясом. Из-за стола навстречу поднялся толстый приземистый мужчина в восточном костюме, загорелый, в чалме.

– Есхаэк Зейнаб, – церемонно поклонился он, представляясь, – капитан корабля 'Августа'.

– Да, да, – Ариорх дружески хлопнул по плечу капитана, – несравненный капитан Есхаэк Зейнаб! Прямо из Цимму, столицы моря! Про таких говорят – 'родился со штурвалом в руках' или 'родился на палубе флагмана'. Ну, теперь мы все в сборе. Последний вопрос – вам что-нибудь требуется?..

Панзар обращался к Ротмунду. Намек прозрачный.

– Сколько займет плавание до Агобурга?

– Ну, отец родной, что удумал узнать! – Панзар рассмеялся. Зейнаб тоже глухо расхохотался. Пояснил:

– Зависит от попутных ветров и от того, как долго мы будем стоять в приморских портах. Мы ведь неофициально собрались открывать новые, заморские земли. С негласного ведома и по воле господина Петера Стасоса, но ни единая душа, даже на корабле, кроме нас троих, здесь собравшихся, не знает о сути плавания. Даже король, – такая откровенность тягостно подействовала на компанию авантюристов, будто лишало предприятие надежды на успех. – Пойдем на запад. Обычным путем, вдоль берега, под видом торгового рейса. Будем торговать, набирая необходимые припасы для плавания через Нибр. В общем, недели две-две с половиной.

– И команда не осведомлена?..

– Нет, – хором ответили Ариорх и капитан.

– Ну, я имею в виду…

– Ах, оставьте! – Панзар поморщился. – Вы – наш козырь. Сложности, связанные с вашим пропитанием, ничтожны. Свобода – ключевое слово. Не стесняйте себя выдуманными препятствиями! Раз в три-пять дней, до окончательного выхода в открытое море, мы будем приставать к берегу. Сходите на берег, и – весь город ваш. Мы с капитаном, опять же, всегда рядом и готовы, в меру разумного, помочь… вот с путешествием через Нибр – сложнее. Но мы подумаем. Команда – люди пришлые, сброд, неграмотные моряки. К чему им лишняя почва для пересудов?..

– Вы правы.

– Уф! – Панзар промокнул платочком лоб. – Соглашаясь на эту заманчивую работу, никак не ожидал, что придется столько ораторствовать и убеждать! А теперь – командуйте, капитан!

– Все просто: прошу на борт!

Побережье моря Нибр славится большим количеством портовых городочков. Самые славные – Лебекен и Падэн. Там всегда много народа, толчея и шум. Люди приезжают со всех концов света, люди прощаются с сушей навсегда. Там цветет торговля, там вкусно пахнут женщины и мужчины. Там все сверкает и поет. Но мой рассказ будет не о Лебекене и не о Падэне. События, описанные ниже, разворачивались в северном Агобурге, что недалеко от Забрее.

Жители Агобурга шутят, что все дороги королевства ведут в Лот-Лореан, а из Лот-Лореана они стекаются в Агобург. Агобург был построен при короле Эдварде на месте рыбацкого поселения по последнему принципу архитекторского искусства. Триста лет он считался столицей Эрбенгота. Последний король, Герберт Высокий, приказал перенести столицу обратно в Лот-Лореан, и расчерченный каналами и прямыми, широкими проспектами Агобург поспешил возвратиться в забвение, покрытое тусклой позолотой столичного прошлого.

В порту Агобурга судно Панзара задержалось основательно. Ариорх приказал полностью сменить оснастку, просмолить борта и кое-что переделать по собственным чертежам. У Панзара в Агобурге был двоюродный брат, гильдмастер. Корабль 'Августа' и назван-то был в честь жены брата. Семья корабелов всю жизнь связала с морем. Брат-гильдмастер, сам человек уже в годах, воспитал двух сыновей: старший держал верфи южнее, в Кранцбурге, а младший помогал отцу вести дела здесь.

Во время остановок и высадок на побережье Ариорх завел привычку таскать везде с собой капитана и графа, представляя себя и свою компанию как 'трое знатных путешественников'. В первую же минуту прибытия в порт Агобурга выяснилось, что 'Трое знатных путешественников' – одноименная забегаловка в грязном квартале напротив складов, расположенных позади Биржи, вызвав повод для подтрунивания над напыщенным судовладельцем и немало смеха.

– Ну, ладно, ладно вам! – тоже вроде как в шутку нахмурился Панзар, краснея в цвет рубашке, торчащей в прорези черной куртки. – Сейчас мне нечего вам предложить, господа, сушите весла, гуляйте до вечера. К закату приходите в дом моего родственника, вон, вверх по улице, направо, за каменной оградой со львами…

Почему-то львы оказались тоже плодотворной пищей для высмеивания судовладельца.

– Ну, все!! – Панзар всерьез обиделся и ушел, звеня ключами и рапирой у пояса.

Распрощавшись, Ротмунд свернул в какую-то узенькую улочку, тянущуюся на восток, около зловонного канала, наполненного вместо воды зеленой жижей сомнительного происхождения. Рядом с одной из низких лачуг на треногом табурете сидел странного вида человек. Все указывало на его род занятий – сети, растянутые на деревянных подпорках сушиться, и удочки, прислоненные к стене дома, и рыбный аромат, исходящий от стола, в который даже воткнут нож для чистки улова, и блестит кусочек чешуи. Однако, хозяин дома на типичного рыбака не походил ни капли – бросались в глаза некоторая дородность и чрезмерная бледность кожи, что просто немыслимо для моряка. При приближении Ротмунда он встал, хотя не мог его видеть – сидел спиной, и день был пасмурный, и шел тот против солнца, и по привычке бесшумно. У 'рыбака' были ясные, ледяные, выцветшие серо-голубые глаза и такие же, словно вылинявшие, песочные волосы. Нос прямой, широкий, чуть вздернутые пухлые губы. Из всего 'не-рыбачьего' самым 'не-рыбачьим' был его костюм: в шелках и бархате с набивным узором никто, знаете ли, в соленой воде по горло не балахтается, а, раз уж в ходу сети, нестыковка существенная.

– Мой мальчик, я так ждал! – фальшиво воскликнул 'рыбак' и заключил Ротмунда в объятья крепкие – не вырвешься. Притворщик даже слезу пустил! – Пойдем в дом, не терпится поговорить! Столько лет!..

Дом 'рыбака' изнутри обернулся землянкой, подвалом без окон, где в углу были свалены большие ящики, у стены – подобие топчана, крытого соломой; две доски, на них третья – стол. Сразу за порогом крепкие объятья ослабли, и 'рыбак' отошел на почтительное расстояние.

– Меня зовут Гуго, – вывел он из неловкого замешательства беседу. – Просто Гуго, никаких титулов и фамилий. У нас тут, кроме распоследнего бездомного, все – графья да князья, да и то, если нищего попрошайку отмыть в семи щелоках и два дня на огуречном рассоле в чувства приводить, окажется, что он – никем не признанный виконт или дож…

– Чем обязан? Я вас не знаю! – отрывисто сказал Юлиус, до конца не уверенный.

– Ох уж эта мне людская забывчивость! В печенках сидит! – покачал головой Гуго, показывая почему-то на горло. – А кто-то еще когда-то этого подлеца в мир вывел! Вижу, потуги припомнить не помогают, да оно нам и не слишком надо… Н-да, младший брат, наколол ты дров в северной Лиции, аж до сюда гудит! Чу-чу-чу, ты это брось! – властно повел рукой, заметив, что Ротмунд готов всерьез драться. – Сердце в пятки ушло, никак назад не вернется? Меня, может, ломтиками порежешь? Нет, брат, хватит с тебя и учиненного кавардака в Клане 'Над Лощиной'…

– Кто ты? – вконец потерялся в догадках Ульш.

– Я не глава Клана, а то нафантазируешь тут… Это хотел слышать?

– Да.

– И не из числа Слуг Господа Нашего Вседержителя, – прогнусавил Гуго точь-в-точь голосом Петростасоса.

Граф Ротмунд стряхнул с себя паралич овладевшего было им священного ужаса. Гуго внимательно присматривался к нему.

– Правильно. Не надо передо мной на коленях ползать. Я того не стою. Я-то о тебе все знаю, храбрец-удалец. Садись, история длинная, путанная, передается изустно… А для начала – шлемчик сниму с тебя, неразумный детеныш… Что встрепенулся? Да, прямо с кожей и зубами! Уши, уши береги!

Насколько холодными оставались глаза говорившего, настолько неизменно бесчувственным был его голос, даже шутки звучали угрозой. Юлиус готов был поклясться, что в ответ на протянутые к голове руки шлем поменял форму, скрытые крепления как будто поддались. Гуго скороговоркой произнес длинное слово или даже целую фразу на каком-то сверхсложном языке – и Шлем Вёлунга с легкостью старой шкуры пресмыкающегося чулком слез, освобождая лицо из уже почти привычных тисков.

– Ай, ну ты и красавец, брат! Если собирать по пятаку с рыла за показ – завтра же озолочусь, отниму хлеб у комедиантов и дрессировщиков. Держи свой приз, – отдал Шлем Юлиусу, – я тебе пароль на пергаменте, так и быть, запишу, приклею изнутри – выучишь, чтобы не прирасти к этой шикарной вещице навечно. А сейчас подправим мелкие дефекты…

В противоположном от ящиков углу, присыпанный соломой, находился люк в погреб-ледник. Оттуда, из снега и смерзшейся земли, Гуго достал металлическую флягу объемом в одну пинту, не меньше.

– Пей, ну же! – нетерпеливо потребовал Гуго. – Хуже, чем было и есть, уже точно не будет, не робей!

Ротмунд выпил преподнесенное одним затянувшимся глотком, до дна. Почувствовал себя как-то не так. Заметно лучше.

– Отлично, – подбодрил Гуго, – главное блюдо ты получил, а теперь – сладкое десертное вино.

Не церемонясь и далее, Гуго расковырял, показалось, все тем же, рыбным, ножом вену на тыльной стороне ладони, выжал в пустую флягу порцию своей крови, энергично собирая пальцы в кулак, будто разминаясь перед состязанием. Его кровь походила на древесную смолу, такого же насыщенно-янтарного цвета, вязкая и горькая.

– Что-то я устал, брат, – внезапно вслух подумал Гуго, стащил из горы ящиков один и сел, участливо поглядывая на морщащегося рыцаря. – Вот, собственно, и все, – подытожил он, получая назад флягу. – Теперь можно и повествование начать. Вообще, по моему разумению, следовало бы принять канонический вариант текста, напечатать со скидкой в частной типографии и не мучиться. Но моя простая идея не возымела сторонников среди Братьев – мне сказали, что тогда каждый непосвященный босяк сможет узнать секреты дряхлой Истории…

Была предначертанная эпоха… за триста лет от той даты, от которой ныне люди ведут счет, да, время Предела, юной земли и прочая поэтическая галиматья… Самый-самый Первородный был один. А вот его выкормышей, которых потом ложно тоже начали звать Первородными, никак не меньше четырех. Эти вот Первородные создали братьев, называемых Перерожденными, Эруду. Те сразу откололись от общего коллектива, ушли в леса и окопались там основательно, партизане… Но Первородные также дали начало Патриархам Кланов. Тем, в свою очередь, ничего более умного, чем создать Кланы, тоже в голову не пришло. Первородных мы поели, уж извини за правду-матку, дикие времена – первобытные нравы. Один бешеный в горы ушел, ну, да ты с ним встречался… И есть несколько таких, как мы с тобой, свободных одиночек. Что постарше да поопытнее – Высокие Лорды. Что помоложе – Обращенные. Я вот теперь третий по старшинству в бывшей империи… – сказано было весомо, с особой интонацией. Авторитетом подавить, что ли, вздумал?.. неприятно причмокнул, продолжил рассказ: – Теперь немного про обычные практики среди Братьев и роль каждого звена Братства. Как уже догадался, разобщены мы и четкого руководства не имеем. Оттого и закавыки, как с тобой, не редко случаются. Пустились на вяло текущий эксперимент, а он эвон какие плоды принес, мда…

В общем, Кланы – малокомплектные, самоорганизующиеся группировки. Они могут возникать почти 'из ничего', стóит появиться одному пришлому вампиру в какой-нибудь удаленной, изолированной местности. Несколько кланов могут образовывать союзы, сливаться, вбирать соседние в себя, но чаще более сильные полностью уничтожают слабых, распространяя 'протекторат' на обширные территории. В целом, ничего примечательного… Если сравнить с людскими традициями, то Клан – подростковая банда, да, болезнь роста, модные веяния. Потому кланы всегда переменчивы и всегда суть одно и то же. Все члены клана – Обращенные, только ты и они – две большие разницы. Набитые при первом столкновении с ними шишки, надеюсь, еще свежи? Нет, нет, не ищи у них понимания, поддержки – это стая мелких хищников, глухая к голосу рассудка.

Ровня тебе – я и такие, как я. Нас немного. В Эрбенготе, только мы с тобой и есть. Недавно убит султан Адджурати, он был из наших. Смерть Брата – всегда радость и боль. Ты это еще поймешь, не смотри так высокомерно, поймешь и – примешь. Эруду вытьем и криком вряд ли достучались до твоего сердца, когда голосили по погибшим от твоей руки. Ты и ухом не повел. Успокою тебя – мстить тебе никто не собирается, а в кланах тебя Чумой обозвали и Порченным, – Гуго осклабился, выставив два ряда не траченных временем зубов. Юлиус уж ждал, что будет не менее трех. Гуго посерьезнел: – Убить всегда готовы любого из нас – это да, но никогда из-за мести. Занять свободное место, попытать себя в роли идейного лидера, реформатора, влить свежую кровь в застойное болотце Братства – таковы благие помыслы чуть не каждого вновь пришедшего. Тебе смешно – а не твои ли это мечты, твоя конечная цель?.. Тó-то же! Я ведь во втором веке науправлялся вдосталь – всей этой землей, всей! От гор до гор и от моря до моря. Старый город Сизия – слышал?.. Столица была.

Ульш приготовился погрязнуть в мемуарах ностальгизирующего упыря, но Гуго вернулся к теме импровизированной лекции:

– Взамен одного султана образовалось трое неприметных воротил на вроде меня нынешнего. Как видишь, 'подполье' не иносказание, – оглядел потолок землянки хозяин. – Слухи ходят – есть еще на севере один, в диких краях, на тебя очень похож, вояка славный. И все.

Тоскливо сделалось от слов старшего Брата.

– Что загрустил? Пойдем на улицу, город покажу… – увидев едва ли не многовековый страх в расширившихся глазах Юлиуса, Гуго рассмеялся в полный голос. – Вот они, пережитки скудного образования! Вот они, плоды экспериментаторства на широкую ногу! Брось Шлем, я сказал! – накричал, как на щенка, тут же снова расплылся в улыбке: – Пойдем! Ждал тебя я сто лет и три года, чтобы наверстать упущенное при твоем принятии в Братство… Отдуваюсь за всех Ушедших! Кончилось твое затворничество, схимник! Забудь старые привычки! Пора показать солнцу лицо! Четыре горсти с верхом человеческой крови в сутки – и прости-прощай боязнь света! – поучал Гуго, выталкивая гостя под лучи сияющего, разгулявшегося дня.

– Давно я здесь, прилив костями чувствую, – прищурясь, Гуго посмотрел на море, поиграл плечами, мясистым загривком. 'А ведь силен', – с уважением подумал Ротмунд, – 'нет у него здесь соперников и быть не может. В прямом бою – точно'. – Да-да, пинта человеческой крови – и никаких проблем! А уж после моей… – голос Высокого Лорда завибрировал, – …грех жаловаться…

Ульш обеспокоено посмотрел по сторонам, в переулке – ни души. Солнце палит, от дюн несет гниющими водорослями. Чайки зависают, парят над водой, гомонят.

– Да не бойся, хорош! – видя неуверенность младшего Брата, Гуго подал отполированный до зеркального блеска иссера-черный круглый медальон. Не обошлось без издевательского комментария: – Только фасон наряда и прическу сменить – и хоть прям сейчас на бал к королю!

Почудилось, что выглядит даже моложе прежнего. Нет, морщины на лбу, вокруг глаз никуда не девались, все та же складка вокруг рта. А вот ссохшиеся, спавшиеся щеки, сдавленные Шлемом Вёлунга, покалеченные десны явно разгладились. За мертвеца, по крайней мере, Ротмунда теперь сложно было принять. Средний горожанин средних лет, немного старомодный, но успешный.

Перевернул медальон рельефной стороной к себе – по краю письмена, наверное, девиз, в центре – рука, несущая зажженный факел. Ничего не спросил, отдал хозяину.

– Это печать гильдии, – пояснил Гуго, убирая медальон.

– Гильдии фонарщиков? – хорошее настроение посетило Юлиуса. Он снял перчатки, плащ, расстегнул куртку и ворот рубашки. Кольчужно-пластинчатый доспех казался недоразумением.

– Торговцев! – раздраженно отрубил Гуго. Забавная закономерность – эти двое обменивались колкостями и веселились лишь над попавшим впросак собратом. – Торговцев Агобурга! Я управляю всеми этими рыбаками, я ссужаю им лодки, снасти, а потом принимаю улов, плачу за него, сортирую и мариную рыбу, перепродаю купцам…

– Ее ты в ящиках хранишь, в своем подземном доме?..

– Сыры! Там, в ящиках, сыры! А рыба – в бочках, она на складе. Да, торгую сырами и чищу селедку – что такого?

– Ты – главный торгаш города, и сам солишь рыбу?

– Бакалейщики – это уже другая гильдия; тканями, веревками заведует третья, потому я не 'главный торгаш'. Моя работа меня вполне устраивает. Мне больше ничего и не надо. Единственная слабость – ценю дорогую, качественную одежду. На нее все заработанное и трачу да на цирюльника, а что остается – беднякам раздаю, пусть потешаться. Все равно некоторым умирать вне очереди… – Гуго подмигнул и облизнулся. – Я ни в чем себе не отказываю! – пафосно, жестко прозвенели слова. Солнце под углом осветило серые до белизны глаза Лорда, и они неожиданно вспыхнули красным. Кусок мяса, напитанный кровью, – вот кто есть собеседник Юлиуса, лопающийся, расползающийся от излишеств. Жирная пиявка.

– Как я сейчас понимаю того, кто убивает Брата-предшественника… – сквозь зубы, негромко отчеканил Юлиус, ненавидяще глядя на Гуго.

– Га, чаще наблюдается обратный процесс! Вот вернешься из поездки (если, конечно, вернешься) – Богом клянусь – сам приду, чтоб тебе меня не искать! Умру по собственному желанию.

Резко поменял направление прогулки:

– Туда не пойдем, там центр, много народа, а мы с тобой, что ни говори, дивная парочка!.. Врать согражданам, что ко мне приехал брат родной, ничем на меня не похожий, кроме смущающей зевак смертельной бледности, как-то не охота.

– Да я… – начал Ротмунд, собираясь уйти.

– Нет-нет! Стоп! – дородный Лорд затопал ногами. – Я еще с твоим воспитанием не закончил, не смей даже думать до того об уходе! Я тебя ждал столько времени не для того, чтобы ты мне гордо спину показывал через минуту, как только освоился с непривычным положением вещей и позабыл благодарность!! – смех-смехом, а это уже было оскорбление. В пылу и гневе Лорд не особо грозно выглядел. Ульш положил ладонь на рукоять меча. Обозначение границ утихомирило Гуго. – Прости. Не вынуждай меня говорить так с тобой. Ты – умный парень, а ведешь себя… впрочем, и я несдержан… Тут за углом – запущенный сад, где кроме пьяного нищего мы никого не встретим. Доскажу все, что должен, – уходи, убегай, даже лучше, если я тебя больше никогда не увижу: ничего личного, ты – воин, знаешь, тяжело не напасть первым… Выждать – раскрыть тактику врага. Напасть – лишить его инициативы. Мне больше по нраву второе. Пока сидел ты в своем Ротебурге – мне и горя не было, хотя наперед знал, что встреча неизбежна… Сейчас – сил нет, напополам разорвись! – и придушить хочу, и возвеличить. Потому как мы – кровь одна, Брат мой.

В саду не было обещанного нищего, непроходимая зелень буйно цвела, поднимали к небу ветви кустарники, образовывая живую беседку.

– Сваливать все на время, эпоху – вредное оправдание. Тот год, восемьсот двадцать второй, не хуже был и не лучше всех прочих дат. Просто для тебя он – особый. Начало пути. По правилам, тогда же и надо было вбить тебе в голову то, что со скрежетом втискиваю я сейчас, разрушая и сдвигая с места, выворачивая с корнем то, что самосеем проросло в тебе. Часть ты узнал. Теперь – разговор пойдет про Эруду. Что кривишься? Они всегда с тобой, и не мне что-то новое добавлять? Ушедшие… Кто они, Дети Первородных?.. Твоя беда – не с теми связываешь судьбу и не так пользуешься Даром; Дар даром пропадает.

– Пинта – это много. Это смертельно много для одного человека.

– Бери от разных людей. Судьба, Бог – называй как хочешь, хочешь – считай, что во всем виноваты обратившие тебя, – тебе столько шансов давали постигнуть то, что элементарно, что я полдня, борясь с сопротивлением, вдалбливаю! Сотни и тысячи тысяч раз за сотни лет! Тебе намекают обстоятельства – ты ставишь блок, тебе объясняют доступно – парируешь! Четыреста лет – как в анабиозе! На грани, на полшага от небытия!

– Это бесполезно, – глухо признался рыцарь Ульш Ротмунд, – я до сих пор стою со щитом. Спасибо за урок, но теперь, зная точно, я все равно не пойду этим путем.

– А, да, мы и в самом деле разные, – агрессивно оскалился Лорд так, что на лбу вздулись синие жилы. На этот раз хватило осуждающего взгляда. Подобрал пухлые губы, светлые глаза стали свинцово-угрюмы. – Расписываюсь в бессилии: ты меня бесишь.

Помолчали. В ветвях прыгали маленькие птички, перепархивали с дерева на дерево.

– Когда, наконец, уедешь?..

– Не раньше, чем через неделю. 'Августа' – большой корабль, пока с хлопотами справятся… Одно не понятно мне – я с самого начала оказался связан с Инквизицией и Эруду, которые всеми правдами и неправдами обоюдно стараются сплавить меня за море. Почему?

Гуго долго не отвечал, пыхтел, глядя в землю, отчего выступал второй подбородок. Желание показать превосходство в итоге возобладало:

– Так ведь интересно же! Интересно узнать, что там, за морем-океаном!

– У Петера Стасоса, допустим, и у Панзара интерес экономический – выгода, прибыль. А вот Эруду? Кто мне мозг изъел, подгоняя к пропасти, отсекая на каждом распутье по одной дороге?

– Они со всеми так.

– И с тобой?

– И со мной.

Пауза. Роскошная бабочка, трепеща крыльями, уселась на соцветие прямо перед собеседниками. И безобразные вспышки гнева, и невыразимая тоска – улеглись, схороненные в бездонной тьме души Высокого Лорда. Лишь в отрешенной холодности он оставался достоин такого титула.

– Я слышал и от них, и от Первородного про Игру. Что это?

– Интересный вопрос. Хотел бы я знать на него ответ. Эти эруду такие затейники!

Бабочка улетела. Цветок покачивался еще некоторое время. Изнуряющая жара.

– Игра иллюзорна. Причудливая вязь из слов, образов, песен, событий, лиц, драм, судеб и жертв. Особенно хорошо ее можно почувствовать в лунном свете. Звучит, как бред. Но это – природа и призвание Ушедших. Кто ее постигнет – станет одним из них. Тебе до сих пор пророчат стать их Повелителем, Порченный.

– Будет гроза, – окинул взглядом небо Юлиус, втягивая носом воздух.

– Будет, в свое время, в свое, строго назначенное, время…

Разговор исчерпал себя.

***

Выписка из судового журнала:

'После стольких недель неуклонного движения на запад, мы, наконец, уверены в успехе нашего рискованного дерзания. Переплыть открытое море! Сегодня, в семь часов по полудни, мы увидели вдали вершины гор чужого мира. Это, безусловно, до сих пор неизвестные нам места: приборы показывают, что мы за пределами всех ведомых человечеству прибрежных вод. Измерили глубину под килем – она снижается. Завтра мы уже высадимся на материк'.

***

Орки всегда подозревали, что за морем есть другие земли…

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Эта повесть основана на впечатлениях, доставшихся моему бедному разуму от RPG:

'The Elder Scrolls 4: Oblivion' → позаимствованы одеяния некромантов, гербы замковой стражи, образ графа (внешность Януса Гассилдора)

'Мор. Утопия' → позаимствованы способ застройки Города, образы доктора (прототип – Даниил Даньковский) и гаруспика (прототип – Артемий Бурах)

2. Название Лот-Лореан сведущему уху напомнит Лот-Лориен Дж. Р. Р. Толкиена. Да, красиво. Никакого отношения к лесным эльфам этот топоним не имеет.

3. 'Корпусные монстры' появились благодаря 'КОРПРУСНЫМ монстрам' из 'The Elder Scrolls 3: Morrowind' и бюрократам, заседающим в различных КОРПУСАХ, + молитва CORPUS IGITUR AVE SATANI

4. Обитатели Запретного Леса созданы по образу и подобию Анны Варни из Sopor Aethernus

Эпилог

1314 год.

Строительство Собора было еще не закончено. Маркус, с седеющими и редеющими волосами, рыхлый и недовольный, пришел проверять, как движется работа каменщиков. Минуло без малого пятнадцать лет с того дня, когда Ульш Ротмунд покинул Город. Поначалу Маркус все же надеялся, что год-другой – и рыцарь вернется. Как-то Лазарь, заглянувший в Ротебург по делам, обмолвился, что граф выполняет поручение Великого Инквизитора за пределами государства. Маркус не очень поверил, он по-прежнему считал Лазаря не более чем соглядатаем и мелким доносчиком, лишенным остроты понимания идей, наполняющих мир. А Лазарь дорос от простого Посланника до Первого Советника, переехал в столицу, не раздобрел, нет, посуровел – достойная смена Зинавею и Стасосу. Кстати, оба еще живы, первый, как и мечтал, на пенсии в провинции, второй – все так же бодро прядет ткань теневой истории.

У Хехта, вот уже не за горами второй десяток лет как женатого (да-да, на вдовушке Мартине), старший сын – подмастерье плотника, младший – в приходской школе, средние по возрасту – целых три дочки. Жена погуливала, Тома это знал. Было время – ругались, выгонял из дому, потом махнул рукой.

Франс открыл собственную больницу с родильным отделением. Город рос, медленно выползая, выливаясь из старых стен. Дома вдоль главной улицы снесли, равно как и бараки за Базарной площадью. На их месте члены Городского Совета отстроили четырехэтажные каменные особняки. Мода на витражи и фонтаны сделала городские виды опрятно-праздными. Запрещено было возводить дома слишком близко подступающими друг к другу, в Гриве стало просторнее. Наконец, все дороги замостили.

Дважды менялись короли и династии, Город сильно выгорел в 1307-ом. Лука Гантварк был избран пожизненно губернатором Вольного Ротебурга. Осада Города королевскими войсками не удалась. Луку поддержал Берн с ватагой наемников – бывшей замковой стражей.

Об Иоакиме ничего не слышно. Куда метнулся – Бог его знает. Пропал. Может, где-то на юго-востоке, в странах Восхода?..

Много позже, когда эта эпоха забылась, пропахла камфарой и смолами, почернела страницей древней рукописи, была сложена легенда о Маркусе, основателе Ротебуржского Собора. Вот она: "…явился настоятелю Дух Нечистый и пообещал бессмертие и силу и власть и вечную молодость, но монах распознал Обманщика и прогнал его. На следующий день Обманщик пришел в человеческом обличье и повел другие речи, что не желает зла, хочет как лучше, потому что, в отличие от Маркуса, видит будущее и всю тщету человеческих стремлений. Пугал скорой смертью. Искушал возвращением красоты и здоровья. Говорил, что ничего не просит взамен. Маркус же сказал ему, что видит замысел Обманщика, который хочет смутить его, монаха, чтоб он, польстившись на греховное, бросил богоугодный план строительства храма. Тут Обманщик напрямую пригрозил, что достроить храм настоятелю все равно не судьба, и сгинул. И на завтра в Маркуса стрелял фанатик-сектант, он истек кровью и едва не умер. Врачи долго лечили его, но Маркус все равно не бросил затеи. Как только смог снова ходить, он отправился в строящийся Собор. Леса были плохи и рухнули, а из перекрытия сорвалась оставленная нерадивым мастером висеть на веревках, ничем не укрепленная, каменная балка. Настоятель испустил дух в святом неведении, что же такое с ним случилось. Поднять балку на место так и не удалось. Другой такой не было, потому кровлю делали по технологии, называемой теперь `ротебуржской'. А злополучная балка стала одной из колонн в первом нефе. Остальные скреплены из нескольких кусков камня цементным раствором и оштукатурены под монолит. Пойди, разбери – какая та самая…"

Сейчас Маркус, как обычно, зашел в обед поглядеть на сработанное за утро строителями. Ах, как много было еще дел! По привычке, перебирая четки и шепча молитвы, задумчиво прогулялся под сводами. Дай Бог закончить до зимы купол, а ведь еще роспись, витражи, скульптурное обрамление, алтарь, страшно подумать, сколько еще…

Когда он все это затевал, дело казалось легким и скорым. Почти год ушел на фундамент. Только разобрались – Приказом Губернатора потребовалось срочно изменить уже утвержденный план, приглашенный оберзейский архитектор вспылил и уехал прочь. Пока нового искали – обнаружились изъяны в фундаменте, просел грунт. В результате первоначальную ориентацию здания поменяли на противоположную: будущий собор стал восьмигранным, вытянутым с востока на запад, тогда как раньше, наоборот, он был шире с севера на юг. Фасады были скруглены, четыре главных – едва заметно выпуклы, четыре дополнительных – сильно вогнуты. И камень брался разный – белый, красный, темно-серый, полированный и матовый.

На стадии возведения главных врат и уровня двух ладоней от начала оконных проемов деньги кончились. Следующие за тем пять лет Маркус слал письма в Городской и Королевский Советы, ездил в Атру к Главе Церкви, окучивал аристократов, льстил крупным промышленникам, изворачивался, как мог. Достал денег – в стране бардак, погромы, раскол в правительстве, убийство наследника… Проект заморозили. Пришлось прождать еще два года впустую.

Последние шесть лет, вроде, стройка развивалась беспрепятственно. Стена за стеной тянулась ввысь, к небесам. Большинство принимавших участие в возведении здания рабочих были добровольцами, потому их количество и рвение к работе отличались нерегулярностью большей, нежели распределение осадков по сезонам. Лука, не лишенный тщеславия, распорядился отчислять на строительство Собора сверх обычной десятины еще одну десятую городских денег. Маркус обещал, что скульптурный портрет Губернатора в бронзе не преминет быть поставлен в створе Врат, дабы его, в образе Первого Проповедника, прихожане первым же и приветствовали поклоном.

Трудности начались снова на этапе сооружения кровли. Два раза, завершенная, она проваливалась. Инженерной смекалки зодчим не хватало. Привычные способы кладки не помогали. Вот и сейчас никто не давал гарантии, что новая попытка не закончится так же, как и предыдущие.

Маркус развернулся, чтобы уйти, но остановился: в пустом громадном помещении, по которому со свистом носился ветер, был кто-то еще. Священник внимательно осмотрел сумрачное пространство. "Показалось", – решил он. Только занес руку для религиозного троекратного знамения, как воздух за спиной чувствительно поплотнел.

– Брат Маркус?.. – позвал незнакомый голос.

– Я… – начал оборачиваться на звук монах, покачнулся: волшебные алые глаза сверкнули в полутьме Собора. Глубокие, чистые, полупрозрачные, с искрой на дне… Чужие. Быстро пробежался взглядом по лицу, рукам, обратно. Нет, совершенно чужие. Ошибки быть не может.

– Вы кто? – с вызовом, справившись с секундным нелепым волнением, поспешил узнать Маркус.

– Друг, – улыбнулся чужак. Влажно блестящие глаза его дрогнули, чуть сузились зрачки. Землистого цвета кожа, серая с желтизной, натянулась на скулах.

– Что вам надо? У меня мало времени.

– У вас его совсем нет, – удивительно не кстати согласился незнакомец, вселяя в настоятеля жуткое недовольство.

– Объяснитесь! – нетерпеливо и сухо откликнулся Маркус, продолжая задаваться множеством вопросов.

– Вы скоро умрете, – не то с печалью, не то с издевкой произнес чудной посетитель.

– Вы убьете меня? – все так же нетерпеливо постарался оборвать странный разговор Маркус.

– Что вы, нет, нет… – покачал большой головой чужак. – Я тут как раз наоборот… – и замолчал, испытующе сверля взглядом монаха. Тот молчал. – Спасти, отсрочить, изменить предначертанное…

– Что за чушь! Вы – с ума сошли! – незнакомец раздражал Маркуса все больше.

– О, вовсе нет! – горячо отрицал чужак. – Обещаю, вам будет интересно узнать…

Маркус напрягся, вглядываясь в неприятное лицо. Нет, никогда не видел.

– Не буду слушать, пока не расскажете, кто вы и откуда, – пригрозил Маркус, отодвигаясь к Вратам. Почему никто из строителей не возвращается на работу?..

– Гм. Это никак не относится к делу. На самом деле – ведь какая вам разница?..

Голос и взгляд. Маркус дрогнул. Смертельное оружие – голос и взгляд. Разят наповал.

– …так что вы хотите?.. – слабее и тише спросил Маркус.

– Предложить весьма выгодную сделку. Все довольны, все в выигрыше. Так как?..

Морозец по позвоночнику.

– Яснее можете сказать?

– Ба, брат Маркус, вы же меня прекрасно понимаете… к чему слова?.. игра закончится по-иному, чем прежде. Я согласен отдать себя, вы – подарить мне себя. Нет?… неужто нет?.. как же – мечта? недосягаемое, желанное?.. а?..

Маркус стал белее полуденного солнца, светящего сквозь оконные проемы в зал. Пыль нескончаемым медленным танцем кружилась в вышине, взлетала, парила, опадала.

– Вы не можете знать… это… нет, не можете! – он порывисто отпрянул назад. Единственное решение, укладывающееся в, нет, не рассудок, нет, догматы веры!! – Прочь из Храма. Имя тебе – Дух Нечестивый, Обманщик, Искуситель! Вон из Божьего Дома!!

Откуда и сталь в голосе появилась?..

Чужак зашипел, обратился в призрак и, как и положено Нечистому Духу, сгинул. Маркус поискал, куда бы сесть. Сел на груду досок. Отдышался. Закрыл глаза.

– Преподобный, вам плохо?..

Маркус через силу разлепил веки – его обступили обеспокоенные строители, добрые горожане…

– Да, что-то с сердцем, голова кружится… пойду, пожалуй, к Хехту.

Хехт был дома. Приветливо кивнул старому другу, зорко оглядел каждую деталь. Чинить сломанные игрушки – да, по его части.

– Что стряслось? Садись к столу, сейчас жена обед принесет. Отобедаешь с нами?..

– Да, благодарю.

Пока ели, он думал, как половчее рассказать о случившемся. Самая средняя дочь без конца ерзала и стучала ложкой по миске.

– Вот ведь егоза, – улыбнулся мягко Маркус, отвлекаясь от тягостных мыслей.

– Прекрати немедля, Катарина, как ты себя ведешь?! – развопилась Мартина, щипнув дочь за руку. Кроха надулась и до конца трапезы сохраняла неприступный замкнутый вид. Только допили молоко – сорвалась и убежала на улицу, где уже слышались веселые крики детей.

– Святой отец, ну, хоть вы ей скажите – растет такая своевольная, никакой управы! Делает, все что хочет, родителей не слушает! – начала жаловаться Мартина, наскоро убрав со стола, села напротив с просительным выражением, подперев пухлой рукой румяную щечку. Платок съехал до затылка, каштановые волосы волнистыми прядями выбились, мягко золотились на солнце. – Что ж дальше-то будет?..

– Вот еще, и не вздумай! – замахал руками ее муж. – Глупости! Пусть себе резвится, когда ж ей потом тешиться?.. Пойдем наверх, в смотровую.

Пружинисто встал, поцеловал жену в щечку. Получил полотенцем по спине, улыбнулся. Поднялись на второй этаж. Дом был все тот же, что и прежде. Залатанный там и сям, дряхлый. Хехт исполнил давнюю мечту – купил зеркальные лампы для операционной. Даже что-то важное написал, кажется, научную статью, ее даже печатали где-то в Агобурге, в "Вестнике Саппру", Маркус не помнил точно.

– Рассказывай, – Хехт стал серьезен и внимателен.

– Тома, даже не знаю… ты душевными болезнями занимаешься? Лечишь?..

Тома сощурился. Много-много морщинок собралось вокруг его серых бисерных глазок.

– Кхм. Не берусь лечить. Наблюдаю – да, но, не зная, как они возникают и что в организме ответственно за душевное расстройство – как, скажи, я могу лечить?.. Вот Клоден, ты знаешь, лечит. И, вообще… ты пришел потому, что… что? – Хехт не нашел слов и решил заранее не обозначать свою позицию.

– Что-то странное. Слыхал о таком, но… Мне было видение. Мне… явился… не иначе как злой дух, – твердо закончил Маркус признание.

– Это точно был… – Тома кашлянул.

– Да. Он был ненастоящий, если ты понимаешь. Это точно был не человек. Видение. Но он говорил со мной! Он знал такое, что никто не знает! только я…

Тома встал, походил по комнате, покивал.

– Понимаю. Да, похоже на… – Хехт поколебался, – это называется расщепление личности. Предполагаю, что это был ты сам. Ты говорил сам с собою.

– Это ужасно, – Маркуса перекосило от отвращения. – Значит, мне идти к экзорцисту?..

– Ну… – Хехт снова посмотрел на старого друга. – Я понимаю, в чем твоя неуверенность… ведь так?..

– Да, смешно, – Маркус выдавил жалкую улыбку, при этом потер ладонью взмокший лоб. – Представь, я, я – священник, и я увяз так!.. Ах, непростительно…

– С кем не бывает, – житейской философией попробовал успокоить его доктор Хехт.

– Да нет же – я, для которого исповедать – ничтожное дело, поставь между собой и исповедующимся занавес, кивай и подбадривай, они ведь говорят в пустоту!! Я, вот никому не признавался в этом, даже своему наставнику, Прогену, – Тома и Маркус по привычке осенили себя святыми знаками, аббат давно почил; Маркус сбивчиво продолжил: – и, вот, – оно нашло меня! Закопанное, не вскрытое, схороненное, – командует мною!!

– Но, послушай, Константин ведь тоже принял постриг аж еще когда его Патрульные поприжали, он ведь брат тебе, в некотором роде. Не думаю я, что будет он расковыривать и бередить заросшие раны, а?.. методы-то у вас, церковников, одни и те же… – настойчиво уговаривал Хехт, занимаясь пустым делом – переставляя бутыли с лекарствами в своем докторском саквояже.

– Нет, что ты мне скажешь?..

Хехт видел подобную реакцию у смертельно больных. Мысленно он уже поставил на приятеле печать – "не жилец". В чумные годы так смотрели и вопрошали: "доктор, а что вы-то скажете?.." те, кого не сегодня-завтра унесут хоронить. Молили и повторяли снова: "доктор, что же вы скажете?" – и он говорил, что "все нормально, все будет хорошо, вот приду завтра, посмотрю, должно стать лучше, легче…" и им становилось лучше и легче. Они думали – вот оно, выздоровление, обещанное доктором! – и умирали во сне. Конечно, все это иносказание, нет, Маркус вот так вот не умрет. Нет. Тома Хехт потряс головой. Речь шла о потере душевного благополучия. Не сегодня-завтра. Да.

– Одного случая мало. Надо подождать. Может, кровь в голову ударила, сердечко не новое, что ни говори. Ты же старший из нас. Тех, для кого…

Тома говорил уверенно, но замолчал – Маркус сидел, закрыв лицо руками и то ли рыдал без слез, то ли стонал, кусая ладони, затыкая себе рот.

– Эй-эй, ты чего?.. – Хехт не раз с Константином унимали бесноватых, поведение настоятеля ему совсем не понравилось. Он взял его за плечи. – Ну-ка, дыши! Раз – вдох, два – выдох!

– Это ужасно! – только и смог сказать врачу настоятель. Мука и страх отразились в его взгляде, но уста опечатаны запретом.

– Слушай, а в твоем роду болезные были?.. юродивые, кликуши?..

Маркус стремительно возвращался откуда-то из нездешних далей. Взгляд стал осмыслен и даже зол.

– Что за глупость! – буркнул святой отец. Нахмурился, встал: – Ты не врач, а знахарь, шарлатан! Я ждал помощи, а ты издеваешься над моим родом, семьей! Фу, как подло! Я тебе говорю – злой бес меня посетил, а ты!!

Больше ничего не сказал, вприпрыжку слетел вниз по лестнице, выбежал на улицу. Передохнул, огляделся. Принял степенный вид и медленно направился в старую часовню, по сию пору служащую ему жилищем.

Ночью не спал. Ждал возвращения страшного призрака. Ничего. До обеда провозился с повседневными делами, в обед снова отправился проверять стройку…

Рабочие пели северную балладу, весьма подходящую случаю – о строительстве дома.

Их хабе плене, гроссе плене,

Их бау дир айн Хаус,

Лидер штайн ист айне трене,

Унд ту цист ни видер аус.

Я, их бау айн хойс ин вир

Унд кайне фенст унд кайне тюр

Иннен вйорте стром кенн зайн

Френдюберт аут кайн лихт и найн

Я, их шаффе дир айн хайм

Унд ту сойц тайлес канцен цайн!

Штайн ум штайн,

Мау их дих хайм!

Штайн ум штайн -

Их велле эма майн дир зайн!

Унэ кляйдер. Унэ шу.

Зист ту мир байнэ арбайт цу

Миттен фюссен им цемент

Фершенерст ту дас фундамент

Тройссен верт айн гартен зайн,

Унд ниман херт дех шрайн!

Штайн ум штайн,

Мау их дих хайм!

Штайн ум штайн -

Их велле эма майн дир зайн.

Их велле эма майн дир зайн.

Велльхай клйопффен,

Велльхай хеммерн,

Траузерн фельтэ зайн цу деммерн

Алле негаль штиль ум штрамм

Дих ци иллер лайт вольфрам!

Штайн!

Рабочие допели и спустились, пошли по домам – обед, как-никак. Маркус заозирался – на "площадке" остался посторонний, невысокий мужчина в темно-коричневом камзоле. Он смотрел на игру света в пылевом столбе.

– Простите, вы что-то хотели узнать?.. – подошел сзади Маркус. Он изо всех сил пытался забыть вчерашнее.

Мужчина обернулся. Маркус похолодел. Это был Нечестивый Дух. На сей раз – во плоти. Глаза более не алые, нет, карие, теплые, маленькие человечьи глаза.

– Да, хотел. Вы вчера отказались меня выслушать. И напрасно. Я решил попробовать сызнова. На этот раз – предельно доступно, – незнакомец нехорошо усмехнулся. – Вы очень глупо поступаете, брат Маркус. Времени осталось – сутки. Завтра вы умрете. Это – никак не изменить.

– И – что? – сурово прервал его Маркус.

– Я вовсе не злой дух, надеюсь, вы сейчас в этом воочию убедились. Ведь да?.. Я не обещаю больше того, что в силах дать. Дать то, о чем вы себе и мечтать запретили!!!

Маркус отшатнулся.

– Нет, вы этого точно не можете. Нет, не можете. Не можете, я знаю точно.

– Могу, брат Маркус. И ты мне воистину станешь Братом, возлюбленным Братом моим, если обратишься, получишь Дар Крови. А?.. Ты ни в чем не будешь знать нужды, я подарю тебе все земные блаженства, всю силу и власть мира!! Да, так и будет!

Тут Маркуса словно разодрали напополам. Он оставался самим собой, прежним, и смотрел на себя со стороны, не на внешнее, не на тело, не на пространство "снаружи", на свою душу, на самого себя как он есть. И Враг, стоящий снаружи, пытался уговорить этого внутреннего Маркуса, и тот почти согласился, но другой Маркус, следящий за самим собой, не разрешал подчиниться. Нет.

– А зачем тебе это? – со стороны спросил Маркус. Нездешним голосом спросил. Враг растерялся!

– Мне?.. Мне… одиноко. Обещаю – никогда тебя не покину, нет, я не…

– Ты не посмеешь произнести это имя, твой гадкий язык не коснется его!

– Я ведь правду говорю. Пусть без имен – но он бросил тебя. И – он никогда не вернется. Более того, он умрет. Один. Далеко, задаром, ни за что. А я – здесь. И я позволю тебе взять все то, что ему было неприятно и не нужно. Наверстать упущенное? Разве не сладко?.. Я верну и молодость и красоту и силу, да, тебе больно видеть себя старым, я знаю. Ты возродишься. Ты будешь править миром. Все, все что хочешь!

Маркус думал. Он представлял такие податливо преподнесенные картины будущего. Нет, лишь сумасшедший поверит, что все это возможно взаправду!

– Нет. Ты – Обманщик. Человек ты или Искуситель, Длань Врага Господа, его язык и семя, я говорю тебе – нет. Ты мешаешь мне. Уходи. Моя задача – построить Собор, венчающий Славу Господа на земле! Ты – всего лишь приспешник Врага. Тебе не отвлечь меня от моей цели.

– Брат мой Маркус! Ай-яй-яй, ты умен, оратор и логик, ну, можно ли так закрывать глаза на факты? Не верю, чтобы ты по своей воле отказывался. Тебя кто-то обманывает. Да, наверняка! Но – не я, Брат, нет, не я. Не могу допустить и того, что ты обманываешь себя сам. Если тебе предложат два проекта этого самого собора: первый – маленький, простой и безумно дорогостоящий и второй – грандиозный, великолепный, и – даром, так неужто ты предпочтешь первый?? Да еще зная, что он и года не простоит после твоей смерти?

– Я буду знать, что делал его сам.

– А вот и ошибешься! – восторжествовал Враг. – Ты его не сделаешь! Так карты говорят, так небо говорит, так линии тела говорят читающему их – не бывать!! Ты умрешь много раньше завершения работ! И замыслы твои умрут с тобой, доделают этот долгострой бездарные люди, не понимающие твою идею, это будет лишь помпезная халтура! Души не будет в этом храме!! Да, ты умрешь завтра ровно в полдень!!!

– Ты говорил, что не можешь изменить предначертанное. Так как же ты хочешь сделать меня бессмертным, вновь молодым?..

– А, это – пустяк. Ты умрешь для всех них, ты станешь Историей, воспоминанием. Тебя даже действительно убьют и похоронят… Но ты вернешься в оговоренный час! И никто не узнает!!

На один миг сомневающийся в выборе Маркус поддался влекущей зазывной пестроте будущего. Он поверил. Да. Он почти согласился.

Второй Маркус, присматривающий за первым, светло улыбнулся. И, рассекая алыми, волшебными полупрозрачными звуками пространство храма, отказал:

– Ты забываешь главное, Враг. Ты не изменишь это и не очернишь. Я любил и люблю не тело, не форму, не физис, не ткань, не плоть. Я восхищаюсь и преклоняюсь перед чистотой его мыслей, красотой его характера, величием замыслов. Даже если на самом деле их нет – я верю в них и для меня они такие. Тебе, обещающему внешнее, не постичь, что все итак уже у меня есть, внутри.

– Ты умрешь завтра, жалкий дурак!! Это, надеюсь, тебе ясно?? Умрешь, и все эти "чистота, красота, величие" не станут памятником любимому тобой человеку! Потому что их пожрет тление!!

– Нет, – спокойно возразил Маркус, более не расщепленный напополам.

– У меня есть еще один козырь – я могу начхать на твой выбор!!! Я могу осуществить задуманное мною даже против твоей воли!!!

Глаза Врага заалели, с кривых и острых зубов слетала бешеная слюна, когда он кричал.

– Ты – Лжец. Лжешь и сейчас. Это невозможно.

– Возможно!! Подавись своей хваленой верой, постигни, что твое восприятие незыблемости мира – узость взгляда, шоры!! Я тебя обращу против твоей разумной и праведной веры, как сделал это с ним, да, с ним, с принявшим имя Юлиус Ротмунд малограмотным горским мальчишкой!!!

– И что же он сделал? – Маркус вдруг вобрал в себя разом сотни сознаний леса Эрудэмерн, их видение событий, их память и их озорство: – Он сбежал от тебя, Первородный. Сбежал тогда, сбежал потом, когда презрел Дар, сбежал после – прочь с континента! Он свободен. Ты нечестно захотел поступить, переиграть. Назад ход сделать невозможно. Тут Маркус прав.

– Ох, доберусь я до вас! – пригрозил Первородный, скалясь и не моргая уставившись в пустоту налитыми кровью глазами. – Партизане, окопались в Лесу, думаете – нет на вас управы?..

– Игра начата. И не тебе ее закончить. Мы убьем тебя раньше. О, как ты смешон! – Эруду залились звонким и шелестящим смехом. Ручьи и листва – их смех.

Окружающее приобрело знакомый флер обыденности. Первородный стер настоящее лицо, прикинулся непримечательным чужестранцем.

– Я предупреждал. Ты сделал неверный выбор. Прощай.

Враг вышел в свет дня, оставив Маркуса размышлять над увиденным и услышанным.

Вечером Маркус осторожно завел беседу с Константином о произошедшем.

– Да, мне Хехт уже описал мучающее вас проявление силы Врага Господа. Он настоятельно просил поговорить с вами. Все повторилось?..

– И да, и нет. Знаю одно – он не вернется больше. Мне удалось его победить.

– Хорошо. Это замечательно.

Клоден-младший на фоне вечерней зари смотрелся очень выгодно. Они с Франсом были примерно одного возраста, у них еще вся жизнь впереди, а для него, Маркуса, он понимал, в большей даже степени, чем для Тома, уже все позади.

– Нечистый хотел помешать строительству Собора. Теперь я спокоен…

Маркус помолчал, глядя в окно на темнеющий небосвод.

– Я умру завтра.

– Да Господь с вами, отче!

– Нет, точно. Обещайте, что будете следить за продолжением стройки?.. Не хочу, чтобы был искажен замысел.

– Обещаю. Мне самому больно будет, если такое великое начинание завершиться крахом.

– Вот мои записи. Я принес их вам. Храните и справляйтесь с ними, если не знаете, как дальше поступить. Вот разрешение нынешнего короля, вот бумага за подписью Губернатора…

Он слюнявил пальцы, отделяя листы пергамента один от другого. Константин молча наблюдал за ним, подперев голову кулаком. Коричневая шерстяная сутана с капюшоном и значок экзорциста – медная гравюрка с изображением борца с ядовитыми змеями, вылезающими из ушей и рта болезного. Экзорцист не был женат. Отец его уехал из города еще во время Первого Восстания и не давал никакой весточки о том, что с ним и где он. Константин искал его сначала, но ничего не разузнал. Совсем старые, потрескавшиеся, сбитые башмаки. Один выглядывал из-под края сутаны. По части всего, что не касалось религии и исцеления души, Константин – большой ребенок. "Мать ему нужна, а не жена" – говаривали в Городе. Его и любили, и боялись его. Слава его ширилась. Он стал известен на добрую половину Эрбенгота.

– Да, отче, я последую вашим заветам. Идите, ни о чем не волнуйтесь.

Сероглазый, широкий в кости, как и его отец, Константин встал, заслоняя собой полкомнаты. На такого не страшно и положиться, надежно такому довериться, да. Добрый малый.

– Скажите, вас… тоже посещали видения?..

– Отче, это не видения. Это – реальность, которой я живу. Есть духи болезней, есть сама Смерть.

– И… вы говорите с ними?..

– Да. У постели больного ли, в поле с пораженной спорыньей пшеницей – они всюду.

– А как же… Инквизиция?..

– Они не могут доказать обратное. Они согласились со мной, что духи не плод воображения, что они существуют. Вот – знак их благоволения, – Константин вытащил из ящика стола документ, скрепленный зеленой печатью, с выдавленными на сургуче крестом и мечом, бросил обратно. – А вот – знак их недоверия, – закатал рукав выше локтя, показал безобразные шрамы. Улыбнулся.

– Значит… вы верите мне? Я не болен?..

– Больны. И противник ваш коварен и могуч.

– Хехт сказал, что мой Враг – я сам.

– В чем-то он по-своему прав, – кивнул Константин, заправляя и зажигая масляный светильник.

– Я слышал голоса. Множество голосов. Они помогли мне одолеть… болезнь.

– Я тоже их слышу, – ничуть не смутился Клоден, задувая спичку. – Всегда. Я их знаю. Это Эруду. Скажу больше – хотя никогда не беседовал с рыцарем Ульшем – он-то с ними никогда не расставался. Они вели его неведомыми смертным путями. Он сам в чем-то Эруду.

Пожали друг другу руки на прощанье, крепко, с чувством. Нет, есть кому продолжить дело! Это – главное. Успокоенный, Маркус спал эту ночь нормально. А днем, да, в полдень, да, в храме, в него стрелял сумасшедший еретик…

Хехта в Городе не было. Настоятеля понесли на руках, потом – на полотняных носилках до больницы Франса. Приемник Максимилиана, Вильфрид Югг, уже допрашивал бы нападавшего, если бы тот второй пулей в голову не убил самого себя. Хехт прискакал на третьи сутки откуда-то из-под Цвилига. Маркус был в сознании.

– Ах, ну что за напасть!.. – Хехт на ходу срывал перчатки с рук, ополоснул ладони в тазу, вытер протянутым сестрой милосердия полотенцем. – Франс, мне сказали, убит наш проповедник?..

– Нет, тяжело ранен.

Франс, высокий рыжеволосый ноберец, слегка презрительно посмотрел на бывшего учителя. Дела его шли хорошо, новые способы ведения операций, чистота в палатах и в операционных (двух!) приносили громадный успех. Он не гнушался брать деньги с пациентов, был цветущ и уверен в завтрашнем дне. Усы и бородка придавали его лицу что-то от гвардейской лихости.

– Как это случилось?..

– Как-как, – гулким басом передразнил Франс, – пойди и сам узнай.

Хехт, едва дыша, прямо-таки прокрался в палату. Остановился у постели.

– Здравствуй, ну, как?.. – полушепотом осмелился обеспокоить дремавшего священника.

– Да живой, вроде. Много крови потерял. Лежу тут как бревно. Франс меня диетами мучает. Сердце ему, видите ли, мое не нравится, не такое оно какое-то…

Тома взял деревянную слуховую трубку, приложил к груди старого знакомого в стороне от бинтов, послушал, постучал легонько пальцами, передвинул. Грудь сухая и впалая, в редких седых завитках волос. Кожа горячая – есть воспаление. Маркус с любопытством следил за действиями Тома.

– Во-во, Франс тоже самое вытворял! Ну, и что слышно?..

– Отек легкого, да, и сердце не очень…

– Жить буду? – в упор посмотрел на врача Маркус.

– Будешь, – уверил его Хехт, хотя, на чистоту, сильно сомневался. – Кто это натворил?

– Не знаю я, вершитварец какой-то, черный. Ты и его можешь осмотреть, он сейчас в покойницкой. Кто за этим стоит – выяснить не удастся, – помолчали. – Устал я жить. Успел не все, ну, да Бог с ним…

Огнестрельные раны попадались с такой частотой, что уже не вызывали удивления ни у полиции, ни у медиков. Только причиняли много страданий. Всем. Их почти невозможно лечить. И почти невозможно выявить преступника. Хехт уже осматривал в доме Губернатора Гантварка само смертоносное орудие. Югг знал каналы поставки этого грозного оружия, знал и тех, кто этим занимается, но, как всегда, виновные были плотно окружены крупными попечителями, для которых Югг – комар. Если будет сильно надоедать, зудеть над ухом – пришибут немедленно.

Этот вид вооружения распространился повсюду, от моря до моря. И спасения от него никто не ведал. Основные сражения все еще велись по-старинке, но огнестрельное оружие вытесняло холодное. Последние рыцари в латах и броне пропивали свои имения, ожидая со дня на день появление армий, полностью укомплектованных дальнобойными пушками и ружьями. Правители соседних государств подгоняли своих ученых. Гранилось множество стеклянных линз, были собраны первые подзорные трубы, вот один смельчак принялся праздно наблюдать в них небесные тела…

Промаявшись неделю, Маркус наконец встал с постели, худой и страшный, еще более поседевший. Он пошел в Собор… Дальнейшее вам известно.

Строительство длилось с перерывами сорок лет. Константин Клоден остался верен слову. Замысел удался. Законченный, собор словно парил над Городом, простой и – баснословно дорогой. Вся его красота, как и задумывал Маркус, была внутри. Снаружи он походил на ракушку или шкатулку, хранящую в себе несметные ценности.

Орнамент, украшавший стены Собора, был взят с рукояти легендарного марисийского клинка. Правда, об этом никто не узнает.

В нишах и между колонами стояли скульптурные портреты видных горожан, одновременно служа изображениями религиозных фигур древности – пророков, царей и воинов. Правда, и об этом никто не узнает. Ушли те, кто мог знать сходство живых лиц с бронзовыми.

И есть в Соборе статуя рыцаря. И позади него, по верхнему краю стены – фреска, рассказывающая об искушении Святого Морфана. Если встать за алтарем, на место чтеца Писания, и взглянуть в ту сторону, ясно видно, что монах с фрески и рыцарь смотрят друг другу в глаза. "И никто не узнает" – вырезана надпись на шершавой колонне слева от статуи рыцаря. И, ведь, в самом деле – никто.

6

Content

Нюктэ Одран Орден Прометея

1 из 6