Тараторина Даха

Суп из сказок

Присказка

«Скоро сказка сказывается…»

По дороге шёл Иван-дурак. Дурак – не была его фамилия. Это не было даже прозвищем. Это было написано у него на лице. Впрочем, то, что он Иван – тоже. Пустенькое такое лицо. Вместо интеллекта обременённое желанием найти приключений на свою… голову. Зато кулаки были такого размера, что я сразу поёжился, вспоминая, как в вот таких же вот кулаках чуть не оставил свой хвост.

Ну, рисковать так рисковать. В конце концов, нужен мне был именно такой. Я решительно двинулся парню навстречу и торопливо начал нарезать круги, намурлыкивая стишки собственного сочинения:

«Кому дорогу перейду, тот скоро попадёт в беду,

А с кем я рядышком пойду – отыщет птицу какаду.

Волшебную, как в сказке… невиданной раскраски…»

– Да сам ты кака… – не вдаваясь в подробности поднял сапог Иван.

Видимо, говорящие коты не были в его краях дефицитом. Но тут его напоминающая блин ряха просветлела: он уловил ключевое слово.

– Волшебная, говоришь? Ну, пошли к твоей какаде.

И эта образина ухватила меня – меня!! Волшебного кота!! – за хвост и волоком потащила по дорожке, ведущей в противоположную сторону. Я протестующее заорал, но, вспомнив о своём магическом происхождении, быстро заткнулся. И, цепляясь когтями за камни, обратился к попутчику уже на человеческом языке:

– Слыш ты, придурок! Сказано же: с кем пойду. ПОЙДУ-У-У! и нечего меня за хвост на шаурму тащить!

Иван, явно озадаченный моим сопротивлением, остановился и некоторое время огромной ручищей чесал свой кудлатый затылок. Затем, видимо, выудив из него достаточное количество знаний, заявил:

– Ну дык это… Пошли!

И опять направился в противоположную сторону. Я уселся посреди дороги и изо всех своих кошачьих сил заорал:

– А ХРЕН ТЕБЕ!!!!!

Такую информацию Иван-дурак переваривал ещё дольше. Я даже успел вздремнуть на солнцепёке и немного погрустить о былых временах. Придурков, правда, тогда было столько же, но говорящих котов они слушались.

– А чё? – спросил наконец мой визави.

– А вот! Во-первых, ты идёшь не туда. А во-вторых, чтобы достать – тут я сделал многозначительную паузу – сокровище, тебе придётся выполнить три условия.

Дурак осклабился белозубой кривой улыбкой и заявил:

– Только не проси отдать тебе треть, треть и ещё одну треть!

Я даже опешил от столь глубоких познаний в математике.

– Сокровища можешь взять себе все! – равнодушно махнул я хвостом, – А мне нужно всего-то: зубик того, кто встретится нам на пути, ноготок того, кто будет… э-э-э… сидеть рядом с птичкой какаду и перо из хвоста упомянутой птички.

– СОГЛАСЕН!! – гаркнул Иван, и после его дружеских объятий я порадовался, что у меня осталось ещё целых восемь жизней.

Я кивнул на неприметную тропинку, ведущую в сторону леса, и целеустремлённо затопал по ней всеми четырьмя.

Полдороги Иван соображал, куда бы ему приткнуть добытые сокровища, на основании чего я пришёл к выводу, что собственно волшебство привлекает его куда больше, чем богатство.

Но тут мой дурак прервал рассуждения и замер посреди тропинки, ошалело глядя по сторонам. Я выглянул из-за его ноги и по приметной берёзке, на которой сам когда-то нацарапал череп, понял, что волшебная зона началась. Иван замотал головой, стряхивая вшей с насиженного места, и заныл:

– Я туда не пойду-у-у-у!.. Я туда бою-у-у-усь!..

Я вздохнул поглубже и изо всех сил цапнул дурака пониже спины. Тот подпрыгнул от неожиданности и завертелся в поисках обидчика. Я, как ни в чём не бывало, вылизывал заднюю лапу.

– В чём дело, родный? – елейным голосом поинтересовался я.

– Ну дык это… У меня ж это… Кажись… Тогось…

– Неужто знамение? – всплеснул я лапками. – Это судьба! Иди, родной!

– Так ведь болит-то жо…

– Иди-иди-иди! – подтолкнул я, – И не оборачивайся – судьба…

В глазах у Ивана загорелся сумасшедший огонёк, явно отсвечивающий через уши. Он стреконул вперёд с такой скоростью, что мне пришлось его догонять. Пока я перебирал своими хиленькими четырьмя (а перебирать пришлось долго: спринтер фигов!), впереди послышалось недовольное рычание.

Иван уже сидел возле кучки песка и, трагически возводя взор к небу, сжимал в кулаке некий предмет. Я деловито обнюхал импровизированную песочницу и ласково поинтересовался:

– Ванечка, а что здесь было-то?

Иван тяжело вздохнул и махнул рукой так, что я еле увернулся. Из пальцев выскользнул золотой зуб.

– Тут такая девка была… – мечтательно заскулил Иван, – Как выплыла… Да как своей… этой самой повела… И ко мне значит: давай, мол, добрый молодец, я тебя ублажу…

Мне стало интересно: по крайней мере до сих пор ничего с кучей песка не вязалось…

– Ну а ты? – натолкнул я его на мысль.

– А что я? Я ж – мужик! Пожрать всегда горазд… ну и пошёл. А она и давай руки распускать… Ну, у меня это само собой и получилось… Я только стукнул маленько, а она и рассыпалась… Хрупкая такая… Из благородных видать…

«Ой дура-а-ак…», – подумал я.

Ну, как-никак, а первое испытание пройдено: зуб тому доказательство. А уж как его добыли – история умалчивает.

– Ладно, пошли.

– Дык как же? А песок-то?

– Песок? Гм…

Мои инстинкты были мне очень благодарны, а Иван попытался прибить. Я предусмотрительно напомнил про пророчество, брезгливо отряхнул лапки и отправился дальше. Иван, впрочем, тоже горевал недолго. Поняв, что песочная дева вряд ли собиралась его накормить, – а ничего другого ему и не надо было – он благополучно выкинул её из головы. Дурак уже скакал на одной ножке, прикидывая, как будет рассказывать в деревне историю о песчаном чудище, которое он пришиб одним ударом. Что чудище и так держалось на соплях, я предпочёл умолчать.

Вдруг, по лесу разнёсся оглушительный рёв, который, насколько я успел понять, исторг не Иван. Он так и замер на одной ноге, а возле него обнаружился огромный, определённо недоброжелательный, след и обломок когтя. Рядом завывал от боли дракон:

– Ты мне ногу отдавил, растя-а-а-апа!!!

Я мысленно предложил ещё порядка десятка вариантов того, как бы стоило назвать моего попутчика, но вслух сказал:

– О, ужасный… – дракон удручённо всхлипнул, – и непобедимый хранитель… всей этой фигни. Не соизволишь ли ты пропустить на подобру-поздорову? А мы тогда с тобой драться не будем!

На морде дракона проступила смесь облегчения и недоверия:

– А все другие дра-а-а-ались!.. – заскулил он. – Обижали малютку…

Я с любопытством посмотрел на «малютку», возвышающегося над нами метра на четыре, подошёл поближе и доверительно коснулся лапой драконьего хвоста:

– Честное пионерское! – Выдохнул я, как будто лоскут отрывая от своей кошачьей души.

Дракон вытянулся в струнку, отсалютовал нам и даже напоследок помахал красной тряпкой, которая теоретически могла бы служить как пионерским галстуком, так и парусом. В прощальном вое дракона отчётливо слышалось: «Взвейте-е-есь костра-а-ами, синие-е-е но-о-очи…».

Пока дракон обливался слезами умиления, Иван (а не такой уж он и дурак!) сверкал пятками где-то впереди.

– Ну чё, герой! – крикнул я, когда мы поравнялись, – гордись! Ты даже дракона достал! В смысле, победил.

И без того величественная осанка дурака стала напоминать бюст правителя небольшого тоталитарного государства. Больше ничем удовлетворения, полученного от ситуации, Иван не выказал.

– Ну всё, – сказал я, – теперь под горку – и пришли!

Прежде, чем я закончил фразу, Иван был наверху. Взобравшись, я увидел, как он удивлённо рассматривает что-то мелкое, круглое и пёстрое.

– Это что ли какада? – ошалело ткнул пальцем Иван.

Я крайне неуверенно кивнул.

– Дык это ж – курица! Тока, кажись, с петушиным хвостом!

– Но-но, не зарывайся! – пригрозил я, (Я эту курицу красил-красил… А он её курицей называет! Это уже, по крайней мере, индивид! Видовое ответвление, если хотите!) – Ты перо оторви – и свободен!

Но Иван меня уже не слушал. Он с серьёзным видом строил курице рожи, называя её гулей. А когда поймал за клюв, охреневшая от такой наглости птица взбунтовалась и клюнула неудачливого охотника в глаз. Иван взвыл от боли и ударом ноги отправил орнитологическую редкость в бреющий полёт.

Я успел сказать только «мяу!», хотя на языке крутилось несколько гораздо более ёмких эпитетов. Три золотых яйца, на которых сидела горемычная пернатая, выразили всё за меня. Из расколовшейся скорлупы вылетели маленькие бешеные пташки и дурными голосами сообщили Ивану своё мнение о нём, его немеряной силе, неординарной внешности, выдающихся умственных способностях, а также обо всех близких и дальних родственниках по женской линии.

А Иван всё причитал.

Я вздохнул: вот всегда так с этими героями!

Подошёл к совсем не вписывающейся в пейзаж раковине, лежащей у корней векового дуба, хорошенько дунул в неё и деловым фальцетом сообщил:

– Алё, шеф! Запускай сказку, нашёл я тебе героя! Ше-еф? Шеф!!! Тьфу ты, мышина мать! Опять налево попёр, всё б ему песни горланить!

– Ничего и не налево, – послышалось из раковины недовольное мурлыканье, – просто мне тут Ляксандр Сергеич творческое совещание устроил. Что за герой-то хоть? Правда, что ль перед искушением устоял?

– Ещё как устоял! – с готовностью подтвердил я, – девка твоя наколдованная не устояла, а он устоял!

– А дракона – неужто не испугался?

– Да он его даже не заметил! – заявил я, размышляя, насколько правдив был мой ответ.

На другом конце довольно заурчали.

– А перо как? Перо вырвал?

– Всё, как и предполагалось, – отрапортовал я, – Перо, – я подчеркнул это слово, – даже не тронул.

– Неужели пожалел?! – ахнули на другом конце раковины.

– Ну не то, чтобы пожалел… – я удручённо глянул в сторону, куда унесло бедную птицу, – но перо, – как есть говорю, – не тронул!

– А как, говоришь, звать парнишку?

– Да как обычно – Иван-Дурак.

– Да что ты, в самом деле! У нас тут и без него дурачья хватает: что ни Иван – либо дурак, либо придурок!

– Так по другому-то и не назовёшь балду этакую! Его хоть Диогеном, хоть Эйнштейном, хоть профессором Лихачёвым назови – всё балдой останется!

– Балда? А вот это хорошо, Балды у нас ещё ни в одной сказке не было! Молодец! Теперь мне, знаешь, что надо? Найди-ка мне девицу – чтобы к мышьяку была устойчивая и яблоки любила.

Я тяжко вздохнул: – Ну, работа есть работа… Я своё дело здесь закончил, а сказка начнётся уже без меня.

На стыке

Глава 1

Он

06.55. Стеклов Петр Игоревич, водитель такси, в прошлом – почти интеллигент, ныне – скромный житель небольшого городка, дрых без задних ног.

06.59. Не просыпаясь, Петр Игоревич с ужасом подумал, что сейчас точно позвонит Люська и приторным, как малиновое варенье на мёду, голосочком, спросит:

– Петрусенька-лапусенька, сладенький мой, ты уже проснулся? На работу не опоздаешь, кусенька моя?

Заботливость её объяснялась не столько искренним вниманием, сколько обычной вредностью: сама Люська на работу ходила к половине восьмого, но, коль скоро она всё равно проснулась, чего это Петька спать будет?!

И он, конечно, скажет, что давно встал, думает о ней и готовит диетический салат на завтрак. На самом деле, недокрашенную блондинку он терпеть не мог, придумывал любые поводы, чтобы не приходить на свидания, а не бросал её только потому, что втайне боялся. Люська же, несмотря на всю свою блондинистость, не была абсолютной дурой и бульдожьей хваткой вцепилась в «Петрусика», систематически делающего ей недешёвые подарки, на которые уходила добрая половина зарплаты.

На завтрак Пётр ел яичницу. На масле. Сливочном. Вовсе не из внутреннего протеста: просто ничего, кроме неё, готовить не умел. Понятие же «диетический» вошло в его лексикон благодаря той же Люське, вечно худеющей и помешанной на диетах. По сути, диеты давно для неё превратились лишь в модную «фишку», а фигура, по мнению того же Петрусика, и так отличалась излишней худобой, по крайней мере, ни взгляд, ни руки, случись вдруг незапланированные объятия, ни на чём особо не задерживались.

07.00. Утробными звуками взвыл мобильник, звон его напомнил Стеклову похоронный марш. На дисплее всплыло страшное «Lus`ka» – из трубки потекло малиновое варенье:

– Петрусенька-пусенька, ты не проспишь?

– Н-н-нет… Люсь… Я… это… в метро! И… это… заболел! И… О! Контролёр! Пока, спокойной ночи!

Он нащупал кнопочку с красным телефончиком своего доисторического, но неразбиваемого аппарата, как бы невзначай понажимал на неё «до полного отключения» и снова повалился не подушку в драной наволочке. Сон, поджидавший за тумбочкой, метнувшись лягушачьим языком, навалился на уже почти одинокого таксиста.

Проснулся Пётр к девяти. Точнее, встал, проснуться он так и не удосужился. Натянул носки – один чёрный, другой – тёмно-синий (обнаружив неделю назад, что они разного цвета, Пётр честно попытался понять, почему: покупал вроде одинаковые? Ещё через три дня оказалось, что в шкафу носки тоже разные. Через два до него дошло, но обмен всё равно не состоялся: носимые носки уже слегка попахивали, а постирать их ни одному мужику в голову не придёт).

Стеклов посмотрел в зеркало. Вид сонной небритой физиономии произвёл на него странное впечатление. Физиономия ухмыльнулась, гыкнула и, насвистывая цеплючую мелодию по модные туфли, неспеша отправилась жарить яичницу.

«А Люська-то обиделась – минимум до завтра звонить не будет». Мысль оказалась крайне позитивной, на её фоне даже песня стала менее дурацкой.

Пётр стал посреди комнаты, осмотрелся. Чего-то не хватало, но чего именно? Вроде все утренние дела закончены… Он пожал плечами: совесть почти чиста, можно и поработать.

По пути подключил телефон. Тот сразу сообщил о трёх пропущенных вызовах с работы. Звонила Иринка – весёлая рыжая девчонка лет двадцати двух, любительница спортивной одежды, боевиков и сальных анекдотов. Обычно она его прикрывала. Может, до начальства и не дойдёт слух об очередном опоздании? Хотя… Давно пора эту работу менять! Мечтал же когда-то свою кофейню открыть! После института думал подработать немного и… вот.

Вот бросить всё и укатить на юга. С Иринкой. А что? Она девчонка симпатичная, отчасти даже интеллигентная, вон как анекдоты хорошо рассказывает! Люську бросить наконец. Эх, поменять бы всю свою жизнь!

Звонок – опять Иринка. Не здороваясь, поинтересовалась:

– Живой?

– Ну?

В ответ – ядрёный трёхэтажный мат.

– Ты хоть когда-нибудь вовремя приходишь?! Пулей сюда! И чтоб в последний раз, кусать тебя за ногу!

Через тридцать минут так и не проснувшийся Петр Стеклов ехал на вызов. На сиденье рядом лежали два томика Достоевского. Всё-таки в душе Стеклов оставался романтиком. Или просто искал способы взаимовыгодного сотрудничества с ростовщиками.

Резкий поворот – одна из книг юркнула под сиденье. Пётр потянулся за «Идиотом».

«Да сам я…» – успело мелькнуть у него в голове.

На дороге стояла миниатюрная девушка. Хорошенькая, но для сентябрьского дня одетая слишком легко: мини-юбочка и джинсовая куртка. Распущенные волосы цвета голубики почти закрывали лицо. Петр запомнил только глаза – испуганные, удивлённые, непонимающие, обиженные… Её жизнь обрывалась до смешного быстро. Водитель пытался вывернуть руль, но тот словно заклинило.

Да что же она так и стоит на месте?!..

Глава 2

Она

06.55. Она, как обычно, проснулась немного раньше, чем зазвонил будильник. Ганя (родители постарались и выбрали имя с подвывертом) задумалась о вчерашнем дне. Память услужливо выдала два списка, заполненных аккуратным почерком: «намеченное» и «выполненное». Списки, разумеется, полностью совпадали. Ганя удовлетворённо зевнула: она всегда выполняла всё намеченное. Начальство её за это ценило, а сотрудники прозвали длинно, но справедливо: «кто-везёт-на-том-и-едут».

Гане её образ жизни нравился. Она всегда знала, где что лежит, всюду появлялась вовремя, её планы из разряда «надо бы» неизбежно переходили в разряд «успела». Вроде бы всё идеально. А в личной жизни – только дымчатый кот Енот. Постоянно гадит под диваном и ходит грязными лапами по ковру. Одно слово – мужик. Почти (как-то после весеннего загула хозяйка, разозлившись, сволокла его к ветеринару). Но, несмотря ни на что, девушка кота любила: какой-никакой, а мужчина в доме.

07.00. Прозвенел будильник. Не позволяя себе раскачиваться, Ганя села. Встала. Тщательно заправила кровать, чтобы складки не портили внешнего вида. Смотреть на покрывала в течение дня некому, но девушку грела мысль, что вечером она вернётся в аккуратно прибранную квартирку. Накинула халатик и отправилась наводить утренний марафет. Уходило на него не больше десяти минут (всё-таки она в этом деле профессионал), но вставала Ганя всегда за целых три часа до выхода. Рабочий день в салоне красоты «Идиллия» начинался в 10.30. На дорогу – семнадцать с половиной минут неспешным шагом. Десять – на непредвиденные обстоятельства. Две с половиной – привести себя в порядок и сосредоточиться. Рассчитано до секунды.

Лёгкий макияж – и можно завтракать: кофе с гренками. Ничего против здорового питания Ганя не имела, но всяческие диеты терпеть не могла, справедливо считаля, что любое ограничение в еде сделает её нервозной и дёрганой, а это обязательно повредит работе.

Час на просмотр любимого сериала. Решив, что Хуан-таки мерзавец, а сеньорите Розе, как и ей самой, давно пора замуж, Ганя с горя выпила ещё одну чашку кофе, бессовестно использовав запас «непредвиденных» минут. Оделась (юбочка и блузка, конечно же, приготовлены с вечера).

Ещё бы схватить какую-нибудь книжку, чтобы свободное время на работе не пропадало зря. Выбор довольно велик: от лирики до фэнтези. Немного поразмыслив (а подобные решения стоили ей огромных усилий), девушка надумала перечитать классику. Спор между Достоевским и Толстым решился в пользу Федора Михайловича, чтобы не только запустить мыслительный процесс, но и похвалиться этим перед коллегами. Ровно в десять она вышла из дома. Перед дверью остановилась и перепроверила, не забыла ли чего: за котом убрала, посуду помыла, газ выключила, кран закрыла, за котом убрала, утюг не включала, ещё раз убрала за котом. Как обычно.

На лестничной клетке её поймала соседка тётя Наташа. Скалясь золотыми зубами, она пожелала «доброго утречка». Так основательно, как и на фиг не каждый сумеет послать.

– Галечка! Ни к тебе это вчера мужчинка приезжал? Статный такой, усатый? По всему видно, большой начальник!

– Не ко мне, тёть Наташ. Только я – Ганя.

На самом деле, гость вчера ломился как раз к ней. Приезжал извиняться горячий кабардино-балкарский парень Влад, торгующий на рынке «а-абрикосами сладкими, медовыми». Влад пытался ухаживать за ней месяца два назад, но серьёзных отношений не вышло: кавалер проливал кофе на обивку дивана и пинал Енота. Ганю это не устраивало, и она вежливо попросила его удалиться из квартиры, а заодно из её жизни.

Незадачливый жених, уже ретируясь, пытался оправдаться тем, что кот тоже не особенно чистоплотен и постоянно рвёт эту же обивку.

– Quod licet Jovi, non licet bovi^1! – с достоинством парировала Ганя, и для особо одарённых перевела: «Что дозволено Еноту, то не дозволено всякому козлу!".

Влад, разозлившись, назвал её дурой.

На «дуру» Ганя не обиделась: она-то знала, что окончила школу с серебряной медалью (только из-за упрямой мстительной физички, а то получила бы золотую!). Однако в отместку за оскорбление назвала Влада «самовлюблённым эгоистом с садомазохистскими наклонностями». Такого изощрённого ругательства Влад не понял, из-за чего обиделся ещё сильнее. Перебранка приняла масштабный характер. Жирную расплывчатую точку в их отношениях поставил обругиваемый Енот, которого вырвало на ногу Владу. Тот убежал, пообещав больше никогда не посещать этот сумасшедший дом с бесстыжими зверюгами и ненормальными хозяйками.

Обещания хватило ненадолго. Влад приезжал извиняться, но Ганя его выставила, пригрозив котом.

– Как это не к тебе, когда к тебе? Мы с кумушками все порешили – к тебе! – расплылась в золотой улыбке старуха.

– Ну, раз вы с кумушками порешили, значит ко мне, – согласилась Ганя. – Извините, мне пора.

Девушка с неописуемым удовольствием выскочила из дома и быстрым шагом направилась в сторону салона красоты «Идиллия»; переходила дорогу и уже могла видеть дверь с угадывающейся надписью «Служебный вход».

Из-за поворота вырулила машина. Слишком быстро.

Девушка растерялась. Как же так? Не бывает такого!

Не с ней!

Не сейчас!

Ганя видела лицо водителя. Он ещё пытался что-то сделать, но слишком медленно.

«Не успеет», – обречённо поняла она.

Гане уже представлялся чёрный блестящий камень с надписью:

СИМОНОВА ГАНЯ СЕРГЕЕВНА

Была – и вот её нет.

Глава 3

Про него

Девушку увезли в реанимацию. В Петре ещё теплилась надежда: а вдруг обойдётся? Уж он бы тогда!.. С ней бы в больнице сидел, цветы каждый день… А потом бы её выписали, и он бы её на свидание пригласил. И понравился бы ей. Обязательно понравился бы! А через месяц или два он бы сделал ей предложение, а потом отпуск, кредит, кофейня…

Но не обошлось.

Потом он узнал, что звали её Ганя. Странное имя. Но какое-то правильное.

Долго длились судебные разборки со скандалами, телефонными звонками и документами. Как будто, стоит шлёпнуть на бумажку печать, она сумеет заменить человека.

Какая разница? Уволят так уволят; посадят так посадят. Заслужил. Но трагедию признали несчастным случаем: то ли в машине нашли поломку, то ли девушка переходила дорогу в неположенном месте.

С работы его на всякий случай уволили. Иринка попыталась вступиться, но что рядовой диспетчер может поделать с перепуганным начальством?

Пётр медленно осознавал, что случилось страшное. Нет, не потеря работы, не психологическая травма и не мучающие его каждую ночь кошмары. Намного, намного хуже: он не мог жить без той девушки. Хотел её видеть. Постоянно. Непременно. Ходил на кладбище. Но разве разговоры со стандартным надгробием из гранита могут помочь изрезанному болью сердцу?

С того самого дня Стеклов пребывал в состоянии амёбы. Он ел, хоть и без особого воодушевления, спал, передвигался… Являться в приличное общество больше не требовалось, и Пётр совсем перестал следить за собой. Счёт времени он потерял и, бродя по странно пустым улочкам города, даже не был уверен, утро сейчас или вечер.

Первое время его пыталась поддерживать Иринка. Она звонила, предлагала помощь. Но мобильника Стеклов однажды утром не нашёл, других же способов связи с ним бывшая коллега не знала: домашнего телефона нет, адрес неизвестен. Последний мостик, связывавший Петра с внешним миром, обломался с негромким треском.

В один из пасмурных осенних дней, похожих друг на друга, как туристы из Китая, мужчина, бездумно измеряя город шагами, забрёл в дешёвый книжный магазинчик. Он находился в одном из тёмных хмурых двориков, в подвале. Из углов пахло сырым холодом, кое-где угадывались островки плесени. У входа сидел одинокий старичок, видимо, являющийся одновременно охранником, продавцом и хозяином лавки. Его лысина поблёскивала в свете слабенькой лампочки. Старичок поднял на Петра огромные удивлённо-доверчивые глаза: покупатель был ему в диковинку.

Но какой из Петра покупатель? И деньги-то закончились… Наверное. Он не знал, не помнил точно. Старичок снова уставил в пол удивлённый взгляд наивных глаз.

Стеклов бесцельно прохаживался меж стеллажей. Иногда брал какую-нибудь книгу, равнодушно пролистывал несколько страниц и ставил обратно. Одна была на каком-то иностранном языке, кажется, на латыни. Или на японском. Но точно не на русском. Он уже хотел поставить находку на место, как что-то знакомое хлестнуло по глазам: среди непонятных слов и выражений с туманным смыслом выпрыгнула часть фразы на нормальном человеческом языке: «…чтобы вернуть то, чего не должно было случиться». И снова латынь.

Пётр долго пытался найти ещё хотя бы одно русское словечко. Безуспешно – сплошные непонятки. Рискнул почитать вслух (лучшее, что можно придумать, открыв книгу неизвестного происхождения!) – язык чуть морским узлом не завязался. Но просто уйти он уже не мог. Неужели судьба великодушно кинула ему копеечку, дала шанс всё исправить? Уж он его не упустит! Петр похлопал себя по карманам – мелочь печально зазвенела в куртке. Не хватит. Он провёл пальцем по строкам, судорожно пытаясь что-то запомнить. Бесполезно: слова вываливались из памяти, как попкорн из рук при просмотре ужастика. А может попросить хозяина не продавать книгу? Подождать? Так дома тоже ни гроша. А если спереть? Петр задумался. В себя его привела острая боль: укололся, видимо, краем обложки. Кровь медленно расползалась по линиям на пальце, которые, говорят, у каждого неповторимые, тяжёлая капля, похожая на зёрнышко граната, сорвалась и упала прямо на центр страницы. Бумага с поразительной быстротой впитала пятнышко, не оставив следа.

А дальше – туман. Как добрался домой и лёг спать, Петр не помнил.

* * *

Утром, ровно в семь, позвонила Люська. Он грубо соврал, что заболел, и отключил телефон. Проснулся к девяти. Собрался на работу. Подключил мобилу. Позвонила Иринка. Обматерила. Опоздал на работу.

Всё вроде как надо, но Стеклова не покидало назойливое ощущение повторного просмотра забытого фильма: вспоминаешь, что именно должно произойти, только когда сцена закончилась.

Выехал из-за поворота.

Девушка на дороге.

Вспомнил! Петр изо всех сил рванул руль влево. «Неужто бывает?» – мелькнуло у него в голове. Больше у него в голове ничего не мелькало: она неподвижно лежала на руле. Тёмные липкие капли торжественно и чинно перетекали от виска ко рту.

ДТП. Один погибший. Мужчина, 29 лет. Стеклов Петр Игоревич.

Глава 4

Про неё

Ганя несколько минут стояла, не двигаясь. Она тупо смотрела на расплющенную «калину», и до неё медленно, очень медленно доходило, что мужчина в такси погиб, причём погиб из-за неё. Где-то вдалеке выла милицейская сирена. Наверное, «скорая помощь» тоже приедет… Вот только зачем?

Потом её подталкивали к полицейской машине, успокаивали (или ругались?). Путь пролегал мимо злополучного такси. Девушка завизжала. Даже не от страха: вида крови она, конечно, боялась, но не настолько. Ей было безумно… Просто безумно. Реальность расползалась на клочки, куски лоскутного одеяла, сшитые гнилыми нитками. Всё не так, не правильно! Это она должна лежать где-то здесь, вся в крови! В последний миг кто-то встал на её место в очередь за смертью, вытолкнул на поверхность омута, вынудил выжить!

Следующие дни наступали один за другим, но проходили мимо: серые, мерзкие, липкие, похожие на грязную пену. Словно нырнула в болото и теперь никак не может смыть с себя налипшую тину и вонь. Всё не так, не правильно! Случившееся – обман, сон, кошмар!

В суде её признали невиновной: водитель не справился с управлением. Как же! Выжившая точно видела, что машина неслась прямо на неё, а тот мужчина… нет, не тот мужчина. Пётр. Петя. Петенька! Он специально провернул руль, чтобы не столкнуться. Но об этом девушка молчала. Нет, она не боялась новых разборок и вопросов. Просто думать о нём, вспоминать, пытаться выхватить из мыслей ускользающий, окровавленный образ – слишком. Она просыпалась с его именем на губах, засыпала с удавкой вины на шее. Но не могла не думать. Стоило ей вспомнить о чём-нибудь совершенно безобидном, да хоть о чашке кофе, как мозг услужливо выдавал цепочку: кофе→я люблю кофе→я его обычно пью по утрам→интересно, а пил кофе Петр?→если и пил, больше не сможет…

День за днём. Час за часом. Снова и снова. Её это злило, раздражало, мучило, но в голове всё равно звучало имя. Это её вина, её судьба. Это она, она его убила! Вот этими самыми руками!

Ганя тряхнула волосами цвета голубики и вышла на улицу. Куда? Толком и не знала. Просто шла, пытаясь обогнать собственные мысли.

Она полюбила этого человека.

Вокруг кипела жизнь, норовя затянуть в хоровод красок: коллеги звали на вечеринки, чего не делали никогда прежде, дети кричали, борясь за место на самой высокой горке площадки, воробьи истошно голосили, возомнив себя по меньшей мере соловьями.

Она скользила мимо бледной тенью. Жизнь? Какая жизнь? Это не её, не ей принадлежит. Гани нет и никогда не было, а всё, что происходит, не происходит вовсе, а просто кажется. И ничего реального в этом нет – это просто сон. И сон не её даже, а чей-то ещё. И этот кто-то её даже не знает.

Ганя уперлась в маленькую подвальную дверь с угадывающимися следами шурупов: видимо, на них когда-то держалась вывеска, ныне канувшая в небытие с прочим металлоломом.

Она вошла. Почему бы не войти? На скамеечке у входа в крошечную книжную лавку сидел лысенький старичок с добродушно-удивлёнными глазами. Ганя не поздоровалась.

Она ходила по магазинчику, просматривала книги, но все они были какие-то… не её. Не хотелось долго держать их в руках. Вообще ничего не хотелось. Старичок у дверей следил рассеянным взглядом, но кому какое дело?

Ганя подцепила двумя пальцами старенький томик; хотела сразу, пока не развалился, поставить на место, но что-то назойливо царапнуло глаз. Что бы? Строки на испанком ни о чём не говорили: язык Ганя узнала, но едва могла что-либо перевести. Но где-то в начале страницы маячила надпись, не требующая перевода, чистейший русский: «…исправить свою ошибку…». И ни единого понятного слова дальше. Она захлопнула книгу, ответственно запомнив страницу, и направилась к старичку со скоростью опаздывающей первокурсницы.

– Сколько? – сразу спросила она, указывая на фолиант.

– Вот и я говорю: сколько? – отозвался дедуля.

– Извините? – не поняла Ганя.

– Да я-то извиню, мне-то что, – загадочно отвечал собеседник.

Она настойчиво подтолкнула покупку:

– Сколько книга стоит?

– А сколько стоит человеческая жизнь? А сколько раз мы будем пытаться изменить прошлое? Сколько ещё мы будем изображать из себя царей природы?

Мерзкий старик над ней издевается! Почему глаза продавца показались Гане добрыми? О нет, они беспощадны, сверкают ехидством!

– Я! Хочу! Купить! Эту! Книгу! – чуть не плача, крикнула девушка. – Вы вообще продавец?!

– Да продавец я, продавец… судеб. – Добавил старик едва слышно. – Уверена, что хочешь купить эту книгу?

Ганя закивала, радуясь, что её наконец поняли.

– Именно ты? Именно эту? – устало повторил старик.

Снова кивок.

– А послушай-ка, что я тебе скажу, – старик, кряхтя, поднялся и, привстав на цыпочки, зашептал на ухо, обдавая серным запахом.

Она закашлялась и… проснулась.

* * *

На часах 06.55. Ганя попыталась вспомнить, что ей снилось. Не смогла. Помнила только запах. Ровно в семь, по звонку будильника, она встала. Позавтракала. Убрала за котом. Собралась на работу. Убрала за котом. Посмотрела сериал. Почитала. На выходе встретила тётю Наташу. Пошла в салон.

Да что за проклятье такое?!

Ганя переходила дорогу, как вдруг её будто ударило кувалдой по голове: вот что ей снилось.

О нет, не снилось! Происходило на самом деле! А значит, сейчас…

Девушка подняла голову и совсем близко увидела испуганное лицо водителя «калины». Её резко толкнуло. Ганя ещё слышала звон бьющегося стекла, вопли «Милиция! Девку задавило!», детский плач и утешения чьей-то мамы. А вот и сирена… Ганя подумала, что упала в лужу: голове было как-то уж очень мокро. Последние мысли вытекали тоненькой струйкой. Думать не хотелось. И глаз открывать тоже. Вот её сейчас кто-то поднимает, а ей так хочется спать…

Случайный свидетель точно видел, как девушка, переходя дорогу, почему-то вдруг замерла, как её сбила выехавшая из-за поворота машина, как она упала на асфальт и как вокруг головы страшным алым нимбом растеклась тёплая кровь.

Глава 5

Другие

Пётр не стал ждать. Он всё помнил и не собирался сидеть без дела. Едва дотерпев, пока его отпустят из отделения, стремглав полетел в сторону магазинчика с книгой, смутно надеясь, что тот работает круглосуточно. Нашёл, хоть и с трудом. Долго петлял по туманно пахнущим улочкам и всё никак не мог высмотреть нужную. В конце концов, просто доверился интуиции и пошёл туда, куда вели его ноги. Наконец-то! Лавка стояла на месте, утопала в редком для города тумане, словно готовясь нырнуть. Толкнул дверь – та поддалась с лёгким скрипом. Рядом с входом (он же выход) сидел добродушный старичок. Петр не обратил на него внимания и сразу ринулся к стеллажу. Долго, очень долго искал нужную книгу, но всё никак не мог найти. Наконец, переборов мужскую гордость, обратился к старику, который уже давно наблюдал за ним с нескрываемым интересом.

– Тут у вас книга была… Такая… Ну… В обложке…

– А-а-а! – протянул старик, сверкая глазами, – «Колобок», что ль? Так продали давеча. Ты, милок, «Курочку Рябу» возьми. Оч-ч-шень познавательно!

– Хватит издеваться! – нахмурился Петр, – Мужик ты или как? Ты ж сразу понял, что я ищу! Понял – и молчишь!

– Так меня не спрашивают – я и молчу! – всплеснул руками старик.

– Книгу давай! – грубо потребовал Стеклов.

Старичок помрачнел. Он, встал и, вздыхая, нырнул в голодную чавкающую темноту. К удивлению Петра, через пару минут он появился не с книгой, а с двумя обрывками нитей – чёрной и белой – и поцарапанной обложкой для учебника, которые, наверное, уже и не использовали в школах. Старик развернул целлофан и с серьёзным лицом принялся объяснять:

– Вот представь себе два мира: с этой стороны плёнки и с той. Они совершенно одинаковые, но они разделены. И представь себе двух людей, – хозяин лавки зажал нити по разные стороны целлофана, – они так близко, но всё-таки с разных сторон пограничья. И совсем рядом они, и похожи, и книги одни читают, и в одно время просыпаются, – старик закручивал сооружение, следя, чтобы нити не соприкасались, – а встретиться не могут. Но так уж сердца друг к другу стремились, что прорвалась тонкая граница, – в одном месте скрюченный палец проковырял дыру, сумасшедший перекрестил нити и продел по разные стороны, – но не могут они жить в одном мире! Видишь? Одна нитка там, другая – тут. И где одна – там другая заканчивается. Не судьба им рядом быть. Не выдержит их обоих только один мир. Нельзя им друг к другу стремиться! Понял?

Пётр кивнул. В смысл лекции он не «въехал», но уж больно живыми получились образы.

– Понял. Психушка по тебе плачет.

Скрюченный палец ехидно погрозил:

– Тогда зачем ты сюда явился?

И то верно. Пётр глубоко вздохнул, надеясь, кажется, разорвать грудь на части:

– Значит жить может только один?

– В этом мире, – безжалостно подтвердил старик.

– Тогда пусть она. И… и чтобы не знала… про другую нитку-то…

– Ты у меня ещё торговаться будешь?! – вскипел продавец. – Они тут в чужие миры лезут, развлекаются, а шишки кому?! Я не уборщица какая, порядок за вами наводить! – но тут же остыл, смягчился. Задумчиво раскрутил забавное сооружение. – Несложно всё ж.

– Люблю я её, – совсем тихо проговорил Петр. – Пусть живёт и радуется. А обо мне пусть не знает.

Старик моментально подобрел и ободряюще улыбнулся:

– Коли утешит, она тебя тоже любит. Приходила. В этом мире. До того, как померла. Тоже просила тебе дать пожить. Одного не пойму: на кой вам обоим та книжонка сдалась? Непутёвая ж. Всего-то, что самое сильное желание угадывает. А так… И написана-то абракадаброй такой: ни прочесть, ни разобраться.

Стеклов попытался объяснить, что укололся, что страница кровь впитала… Старичок только рукой махнул.

– Где ж ты видел артефакт, который крови не любит? Ни при чём книжонка: я вас из мира в мир кидал. Ох, и надоели вы мне! Живите спокойно!

Старик неуловимым движением извлёк из-за пазухи трубку, вырезанную, из чего-то, напоминающего выбеленную временем кость, и закурил. Петра обдало резким серным запахом, он увидел желтоватый дымок и упал на пол, моментально захрапев.

* * *

Ганин день начался точно по расписанию. После расписанного по минутам утра она отправилась на работу. Ей полагалось благополучно добраться до места, в 19.30 вернуться домой, покормить кота и пойти в кафе, чтобы без укоризненного взора Енота посидеть на сайте знакомств. И, пока Ганя не знала, но этому суждено было произойти, там она познакомится с барменом. Как полагается, походит на свидания, потом выйдет замуж, уйдёт в декрет и родит двух близняшек. И научит их по минутам расписывать свою жизнь.

Размеренная жизнь Гане нравилась. В ней не было места на мысли о том, чего никогда не должно случиться.

* * *

Пётр проснулся от звонка Люськи. Неожиданно для себя выдал ей, что она – «баба классная и найдёт она себе приличного мужика, а он – козёл». Люська согласилась только с последним. Чтобы та, не дай Бог, не перезвонила, он добавил, что уволился и теперь на мели, да ещё и денег взаймы попросил. Люська первый раз в жизни положила трубку первой.

Потом Петр позвонил на работу и честно объявив, что искренне считает их всех гадами и жлобами, потребовал в бухгалтерии расчёта и задержанную зарплату.

А потом… Он вдруг позвонил Иринке и пригасил её на свидание. Иринка назвала его дураком, однако на свидание согласилась. И ещё тонко намекнула, что где-то на юге бабушка оставила ей в наследство «однушку» и что всем город хорош, только ни одной приличной кофейни нет.

– К чему бы это она? – подумал Петр, прикидывая, какой вид транспорта безопаснее: поезд или всё-таки самолёт?

Которая любила солнце…

Вдох…

Вдох…

Вдох…

Ещё вдох…

Свежий, ещё прохладный воздух врывался в лёгкие, обжигая… завораживая…

Я ждала.

***

Очень хотелось открыть глаза и самой убедиться, что солнце, моё Солнце, на этот раз снова встало и вот-вот заглянет в окошко…

Я не закрывала створки. Я никогда их не закрываю. Не хочу, чтобы первые, робкие и нежные лучики наткнулись на остывшее за ночь дерево. Мне нечего бояться. Ко мне никто не приходит. То есть, приходят, конечно, но только если помощь нужна: больную скотину поднять или на урожай поплевать, чтоб уродился богаче…

Глупые…

Неужели и правда не понимают?

Не понимают…

И не поймут.

Людям проще верить, что девица, которая ушла из деревни и живёт одна у леса, может быть только колдуньей… Пусть. Им так легче. Они никогда не поймут, что я ушла… убежала от их же жестокости.

Глупые…

А урожай…Что ж, и правда после меня богаче. Чему только в лесу не научишься…

Сейчас…

Я знаю. Я всегда его чувствую. Моё Солнце. Я покрепче зажмурила глаза, чтобы не открыть их ненароком раньше времени. Кожа начала мелко дрожать, в животе будто льдинка появилась…

Лучик осторожно, едва-едва, коснулся моей ладони. Чинно переполз на локоть… Плечо… Шею… Будто пушинка упала на щёку. Веки заалели, ресницы начали нетерпеливо подрагивать…

Я улыбнулась Ему.

Пора!

Я открыла глаза. Радостный, тёплый свет полился на меня со всех сторон.

Ради этого стоит жить!

Эти тёплые открытые объятья…

Никогда не забудет…

Никогда не предаст…

Никогда не уйдёт…

Моё Солнце.

Я засмеялась и потянулась к нему навстречу. Откинула одеяло и, не в силах больше терпеть, выбежала на улицу.

Я не знаю, слышишь ли ты меня. Не знаю, значу ли для тебя хоть что-то. Я знаю одно: ты – то, ради чего я буду жить.

Раньше я не понимала этого. Не понимала, что есть в этом мире что-то такое же вечное, как Бог. Что-то, что можно любить так же сильно.

Я до сих пор помню ту ночь. Она до сих пор снится мне в кошмарах…

***

Я знала, что хочу этого… Знала. Но всё никак не могла решиться. Мне было страшно. Я смотрела на чёрную, холодную воду и мне становилось трудно дышать. Кто-то такой же безжалостный, как и сам Ужас, сжимал моё горло…

Я хрипло вздохнула и закашлялась, отплёвывая кровь. Вытерла лицо и с удивлением разглядела тёмную полосу на ладони. Попыталась нагнуться и ополоснуть руку и сама удивилась своей наивности: а зачем? Разве не всё равно, в каком виде умирать? И тут же поняла: нет, не всё равно! Мне хотелось умереть красиво. Так, как я никогда не жила…

Я повернулась на шатком мостике и уже потянулась к пустой глади, но что-то остановило меня.

Я глянула в сторону деревни и увидела… Да, это был он. Он сидел на берегу и равнодушно смотрел на меня пустыми, колючими глазами.

– Неужели не прыгнешь? Я думал, ты смелее.

Я ахнула, но снова закашлялась, отплёвывая густую, сладковатую и до тошноты тёплую кровь.

– Не терпится? – прохрипела я.

– А почему бы и нет? Если ты такая гордая, куда ж тебе ещё дорога? Или я, может, слабо вдарил?

Я чуть не задохнулась от кашля. Рёбра нестерпимо болели, дышать было всё больнее… Нет, вдарил он как надо. Я даже разогнуться не могу.

– А может, передумаешь? Ну что тебе, молодой и красивой себя губить?

Он тяжело поднялся и пошёл ко мне. Я отходила назад, пока было можно…

Всё. Дальше – смерть.

А здесь – боль и унижение.

Я посмотрела на его жадные, грубые руки. Ночь назад они казались мне такими любимыми…

Но это было невыносимо давно.

Я кинулась в ледяную пустоту.

Беспомощный хрип застрял у меня в горле, кожу ожгло холодом. Дышать было нестерпимо больно и уже бесполезно. Последнее, что я увидела – лучи восходящего солнца.

Такие радостные. Такие… живые.

***

Я потянулась и подставила мягким лучам шею.

Нет, я никогда не забуду ту ночь… Ночь моей смерти.

И утро моего рождения.

Недалеко от берега меня выловили местные рыбаки. Да так и оставили. А может, меня просто прибило к берегу почти мёртвую.

Я оклемалась. Сама не знаю как.

Я помню лучи солнца. Последнее, что я видела из темноты. Они были такими яркими… Этот свет никак не уходил из моих глаз. Он не затухал, а разгорался все сильнее и сильнее… С каждым мгновением.

Я не знала, сколько времени прошло. Не знала, сколько длился мой главный в жизни кошмар.

Только потом я поняла, что лежу на земле и незакрывающимися глазами смотрю на солнце… А по тоненьким дорожкам лучей к мне бегут капли жизни…

Я могла дышать.

Я могла жить.

Я хотела жить!

Я ушла из деревни. Никогда больше не вернулась и никогда об этом не жалела. Все, наверно, думали, что я так и утонула… Что ж, мне так даже легче.

Я всё шла… шла… шла…

Я бы стоптала ноги до костей, ногтями бы цеплялась за камни, лишь бы уйти подальше от этого страшного места…

Но мне повезло. Добрые люди часто помогали растрёпанной девке. Думали, наверно, блажная…

Да так оно и было.

Я поселилась далеко. Там, где меня никто не узнает. Где никто не тронет.

Жители окрестных деревень не гнали меня из полуобрушенной хибарки, хотя помогать больше и не стремились. Да я и не ждала.

Но вскоре всё изменилось.

В тот день была ярмарка. Чуть ли не вся деревня с утра проехала по дороге, что проходила недалеко от моего нового дома.

Я старалась лишний раз не показываться людям на глаза, но, видно, Богу было угодно другое…

Одна телега сильно отстала – тянущая её кляча едва передвигала ноги. Сделав ещё несколько шагов, кляча издохла. Странно, что она ещё из дома выйти смогла. Телега перевернулась. Старичок, хозяин павшей клячи, упал и дико заверещал, когда телега придавила ему ногу.

Всё это я увидела, только когда подбежала. А что ещё мне было делать?!

Спотыкаясь о рассыпанные товары, я подбежала к старичку. Тот был жив, но, похоже, к смерти уже готовился. Конечно, раньше, чем до ночи по этой дороге никто уже не поедет – ею вообще редко пользуются, – а до деревни уже слишком далеко…

Я улыбнулась, снова протягивая руки к Солнцу. Я рада, что прибежала тогда на крик. Старичка я тогда выходила. Некому больше было. Не пришёл никто, хоть и звали. А он потом мне зиму пережить помог. Как родную любил. К себе, в деревню, жить звал, но я не пошла. Не любят меня в деревне. Вообще чужаков не любят. А я не захотела кого-то стеснять.

Зато после этого случая ко мне приходить за помощью стали. Дед-то совсем плохой был, того гляди и так помрёт, а тут ещё и ногу сломал…

А как после болезни в деревню вернулся, по двору как молодой бегать стал!

Я не колдунья.

Дед отдохнул, вот и силы появились. Да разве ж им объяснишь?

У кого бородавка, грыжа… Да все ко мне ходить стали. Чем могла – помогала. Денег не брала – нет за мной такого греха.

Вроде хорошо всё. И жить стало легче: кто молока, кто телогрейку старую в благодарность принесёт (низкий поклон им за это!), и дышать свободнее… Да только всё одно плевали мне на подол бабы, дразнили дети, лишний раз зайти боялись мужики – а ну как зачарую?

Холодная тень легла на моё лицо. Кто-то заступил мне солнце.

Я открыла глаза и захрипела от ужаса…

Староста!

Из той, из моей деревни!

Меч обнажён. Зарезать хотел?

Блики Солнца предостерегающе мелькали в его кольчуге…

Староста показал крупные белые зубы. Мне от страха захотелось уползти как можно дальше. Я сжалась в комочек и дрожала. Ни один лучик солнца не доставал до меня, всё терялось в необъятной тени старосты.

Мой гость разлепил пересохшие от старости губы:

– Его. Нашли. В то утро. Когда. Ты. Сбежала. Ведьма!

Староста развернулся и быстро пошёл прочь.

Слова горели пощёчинами на щеках.

Ведьма… Ведьма…

Я не ведьма!

Я не убивала никого!

Да кто ж мне поверит? Как староста сказал, так и будет.

Я снова вспомнила равнодушные глаза и жадные руки. Могильный холод чёрной воды…

Он был сыном старосты.

***

Ночь…

Я ждала, что они придут. Бежать было бесполезно. Меня везде бы нашли.

Я ждала.

Ждала и всё равно пропустила миг, когда жаждущие мести люди кинулись ломать дверь.

Я уже была готова. Оделась просто и удобно. Разобрала вещи и выложила из тайников всё ценное. Пусть берут, когда…

Когда мне уже будет не нужно…

Староста вышел вперёд.

За его спиной бушевала жаждущая смерти, равнодушная к жизни (моей жизни!) тёмная толпа.

Мне захотелось заскулить от ужаса.

Староста стоял так близко, что я кожей чувствовала лёд его доспехов. Равнодушный… Пустой…

– Ты убила моего сына, ведьма, – прогремел староста, – Ты сожгла его и бежала.

Толпа заволновалась. Послышался испуганный шепоток:

– Сожгла, правду говорит… Обуглился весь, болезный! Видать, долго мучился…

Староста перекричал всех:

– Наказание за это – СМЕРТЬ!!! Признаёшь ли ты свою вину, ведьма?

Я подняла голову. Загнала страх как можно глубже и, впервые твёрдо посмотрев старосте в глаза, ответила:

– Нет.

Потом были пытки…

К утру надо мной сжалились – развели костёр для ведьмы.

Я уже не кричала. А зачем было кричать?

Верёвки рвали кожу. Огонь лизал ноги, окрашивая всё вокруг в кровавый цвет. Но жара я не чувствовала. Я чувствовала равнодушный холод. Могильный. Смертельный.

Опять…

Я хотела увидеть солнце. Последний раз. Только увидеть…

Я смотрела на горизонт и понимала, что не успею.

Я умру раньше.

Солнце…

Моё Солнце…

И тут я увидела свет.

Этот свет ни с чем не спутаешь.

И я засмеялась от радости!

И боль отступилась.

Нежные лучи оплетали меня, отгораживая от жестокости, от смерти…

Я уже не видела, как тот же добрый свет, что защищал меня, мучил моих палачей. Они корчились и хрипели громче, чем смеялась я…

Они сгорали.

Заживо сгорали от солнечного света.

Как тот, кто меня предал…

Но я этого уже не видела.

Я была счастлива.

Это была моя самая счастливая смерть…

Иногда мне кажется

Иногда мне кажется, что мир всё ещё заслуживает шанс.

Но только иногда.

Что вы чувствуете, когда идёте по пустой улице? Каждому знаком этот холодок внизу живота, когда кажется, что вот-вот схватят за лодыжку. И тогда дышать становится тяжело от одной мысли: вдруг этот кто-то действительно существует.

Когда, наконец, запираете дверь квартиры изнутри, вы убеждаете себя, что в безопасности. Что к вам никто не проникнет. Что вы защищены. И долго длится это спокойствие? Сколько ужасов можно представить прежде, чем рука коснётся выключателя и в глаза ударит спасительный свет? И даже тогда вы стараетесь не смотреть в дальний тёмный угол, чтобы не дай Бог, не потревожить детские кошмары.

Столько страхов… Но разве хоть кто-то из вас смотрел в глаза тому, кто ждёт в темноте? Вас сковывало что-то, кроме леденящего ужаса при виде движущейся тени в пустой квартире? Чьи кошмары оказывались, в конце концов, реальными?

Мои кошмары реальны всегда.

И я не могу убедить себя, что они – игра воображения.

К сожалению.

Вы жалуетесь на свои никчемные жизни из-за несданного вовремя отчёта и опоздавшего автобуса. Как же вы можете увидеть бОльшее?!

Хотя нужно ли смотреть? Разве стал какой-нибудь бедолага счастливее оттого, что разглядел тень, ускользающую за угол? Я – нет.

А зачем, собственно, отвлекаться? Размышления о горькой судьбе явно не сделают за меня неприятную работу. Всё равно никому не захочется лезть в дерьмо, в котором я плескаюсь каждый день.

Сегодня с утра я ела салат. В нём была курица и огурцы. И кукуруза. Я до сих пор помню его вкус: нежный, сладковатый, с лёгкой, едва заметной, кислинкой. А сейчас я стою здесь с пушкой, которую на прошлой неделе вытащила из кобуры мёртвого мента… Нет, полицейского. Они же теперь полицейские. Звучит более пафосно. А сути не меняет. И вот я стою здесь с этой пушкой и готова выстрелить. Стою с ней и вспоминаю вкус салата с курицей. С птичьим мясом. С мясом, подобное которому может в любой момент рухнуть на заплёванный асфальт. Вот только курок нажму – и рухнет. У меня рука не дрогнет, я то ещё чудовище. Привычная. Таких монстров не жалко. Куда вашим грёбаным фильмам про вампиров! Реальность намного страшнее. Зато почти всегда хватает обычного пистолета. Но иногда приходится становиться более изобретательной. Эту тварь я бы зубами разорвала. Все соки бы выжала, как этот монстр выжимал их из тех, кому не повезло пройти здесь ночью. Сегодня не повезло ему.

«Бах…», – я мысленно вторила звуку оружия.

Тело рухнуло на асфальт и зарычало, захлёбываясь в собственном соку. Как курица из салата.

Я не спешила. Это не первый мой монстр и точно не последний. Я уже привыкла не дёргаться при приближении людей. Когда-нибудь меня поймают. Не наверное, точно поймают. Удача не может длиться вечно. Хотя какая, к чёрту, удача? Это моя жизнь – удача? Видеть тварей, которые днём притворяются обычными людьми. Видеть и понимать, чувствовать, сколько душ они сгубили.

Я ведь и собственную душу режу на лоскуты, верно? И в аду меня уже ждёт местечко. Ох и тёпленьким оно будет! Одно радует: этих тварей я отправила туда хоть немного, а раньше. И если мне повезёт… если мне очень-очень повезёт, то и в преисподней я смогу наподдать паре из них.

Звук сирены. О, кто-то кого-то вызвал! Неужели наши граждане становятся более сознательными? Но меня-то это почему должно волновать? Ну, поймают. И что? Плевать! Не могу больше. Устала. Но и остановиться не в силах. Чувствовать вину за разверзшийся на земле ад? Нет уж, для списка моих комплексов это перебор.

Хоть бы суперменом каким была. Ну там, пламя глазами или супер-слух. А то психопатка с пушкой – зрелище жалкое. Но про меня.

Сирена заглохла. Осматриваются, но уже никого не видят – я эти дворы получше знаю. Неспеша удаляюсь и уже лелею мысль о тёплой кроватке. Вот она – моя настоящая любовь. И кошмары-то в ней никогда не снятся. Мне вообще не снятся сны. Вот хорошо это или плохо? Наверное, всё-таки хорошо. Пока спишь, кажется, что тебя и нет. И ничего нет. Нет монстров, от которых надо кого-то защищать. А и не надо, может. Но приходится.

Утром ночная мерзость кажется зыбкой, расплывчатой. Как ужастик, который только что закончился, и ты едва успел вздохнуть, понимая, что всё произошедшее – вымысел. Но чем больше времени проходит, тем больше кажется, что увиденное было реальным, что ещё мгновение – и обрушится, обольёт пахучей липкой жижей страх. Вот так я узнаю своих монстров. Чувство, едва заметное с утра, усиливается, становится навязчивым и щекочет под волосами.

И тогда я снова иду на охоту. Брожу по городу, делая вид, что очень занята. И рано или поздно натыкаюсь на одну из этих тварей. Что бы не пробовала, как бы не старалась, никогда не могла пройти мимо, разминуться, не узнать, ошибиться…

И сейчас вижу. Он выглядит совсем нормальным. Вот же он, обычный старичок… Хотя нет, скорее плохо сохранившийся мужчина. Он берёт сдачу в газетном киоске. Продавщица смотрит, как он аккуратно подтягивает к себе мизинчиком каждую монетку. А вот как его вижу я: этот же человек… да какой, к чёрту, человек? Мразь. Зверь. Возле школы. Недалеко от стадиона. Даже и не заметишь невооружённым глазом, будто сам из памяти выветривается. И все его сальные мыслишки, и потные пальчики, и грязная провонявшая лекарствами тряпка в кулачке. И всё, что он хочет сделать, всё, что мог бы, всё, что сделает…

Ненавижу.

Ненавижу.

Ненавижу.

Мерзкая тварь, монстр. Разве такие жизни заслуживают? Разве такие должны улыбаться продавщице из газетного киоска? А ведь её сын ходит в ту самую школу. И на стадионе сегодня вечером будет именно он.

Не такие люди заслуживают жизни. Такие нелюди заслуживают меня. И сегодня я опять буду охотиться. Как и вчера. Вчера один такой уже лишился своих мерзких желаний. Больше он ничего не захочет. И не захочет ту женщину, которая прошла бы мимо него через пол часа после выстрела. Если бы этого выстрела не было.

Они зовут себя людьми.

Только подумайте, они – люди! А мы – монстры; грешники; одержимые дьяволом садисты. О нет, они боятся не дьявола! Они боятся справедливости. Нас. И правильно: бойтесь.

Плевать, чем вымощена моя дорожка. Я и так прекрасно знаю, куда иду. Но сегодня эта тварь не будет ошиваться возле стадиона. И это я тоже знаю точно.

Не вам меня осуждать. Уйду я. Придёт кто-то ещё. Всегда будут те, кто захочет сделать город немного чище. Хотя я в это верю всё меньше.

Иногда мне кажется, что мир заслуживает ещё один шанс.

Но только иногда.

А вы как думаете?

День первый

Вначале было Слово.

И Слово было – Имя.

Имя звенело и переливалось Силой.

И Сила казалась вечной.

Сила влекла и радовала. Сила Была. И в этом была её сила.

Из Силы явились миры. Миры мешали друг другу, сталкивались и кружились в беспокойном вихре. Миры танцевали. Миры взрывались и рождали себя снова. И они были блестящими, как светлячок.

И так явился светлячок.

И стало видно так много! Стало видно то, чего не видно было раньше. А чего-то другого видно не стало. И неставшее назвалось тенью.

И тень упала на землю. И Земля Стала. И крохи Земли упали в воду и стала Вода.

И стало так хорошо! И стало радостно. И из радости явилась Душа. И Душа сказала, что войдёт в этот новый мир и будет в нём.

А из Души явилось нечто новое. И нечто новое назвалось человеком. И человек сказал, что умеет любить. И душа поверила и осталась с ним.

Но Душа мешала человеку. Требовала, мучала и осуждала. И тогда человек отвернулся от неё. А Душа отвернулась от человека.

Человеку стало одиноко.

Потому что не было с ним Души. И никто не мог вернуть её, потому что никого рядом уже не осталось. Никто не обижался на человека, и никто не видел его обиды.

Потому что Бог тоже исчез.

Потому что, когда Богов не любят, они уходят спать.

Я сам

Я сам свой Бог и свой Дьявол.

Не подумайте только! Я не перечитал Ницше и у меня нет проблем с самооценкой.

Просто до некоторых фактов со временем доходишь. Мне, правда, для понимания сути дел пришлось умереть. Но не беда. Зато сколько интересного узнал!

Вы когда-нибудь видели муравья больше слона и слона размером с пылинку? А я теперь видел. И верблюда в игольном ушке и женщину, обратившуюся в соляной столб – всё видел. И много-много воды. И настоящий свет. Не тот, который можно встретить на земле, нет. СВЕТ. Настоящий. Такой яркий, что, наверное, выжег бы глаза. Если бы они у меня имелись. Вот умора! А глаз-то и нет. И рта нет. Но я всё равно знаю, каковы на вкус самые удивительные на свете блюда. Правда, и вкус отвращения, чистого, неподслащённого тоже узнал. Гадость, скажу я вам. Настоящая гадость.

Так о чём бишь я?

Ах да! Я – свой Бог. И свой Дьявол. Это я к тому, что сам себя наказываю и хвалю за все дела, сделанные ТАМ. Раньше. И это не как в «Заратустре». Не в том смысле, что сам решаю, что такое хорошо и что такое плохо. В глубине души мы все, и старина Гитлер и мерзавец Пушкин прекрасно знаем, как поступать можно, а как нельзя. И, в конце концов, наступает момент, когда за всё содеянное мы получаем сдачу. Иногда пинком. А иногда конфеткой.

Я научные трактаты строчить не собираюсь. Это ж как я вам опишу смерть? Нет уж, увольте. Но наказания за грехи, поверьте, есть. Как и поглаживания по головке за переведённых через нужные дороги старушек.

А вы что думали? Старичок на облаках и дядька с рогами под землёй? Не смешите! Даже теперь это кажется невозможным.

Хотя невозможность – понятие относительное. Я вот вчера… Или тысячу лет назад… В общем, летал на хвосте колибри. Ух! Это вам не Формула-1!

А вот за утопленную кошку я мучался долго. Не раскалённые сковородки, конечно… Но будто сжираешь сам себя, выплёвываешь и начинаешь сначала… Ох, прости меня, Мурёна! Поверь, я за эту глупость получил сполна.

Вот только один минус. Рано или поздно (подозреваю, что всё-таки поздно, очень поздно) всё надоедает. Потому что всё попробовал, всё испытал. И становится тоскливо. Так скучно и одиноко…

Позвольте, каждый день умирает 160 000 человек! И где же они все? С кем погонять в мяч или полюбоваться на закат?

Почему-то я совсем один. Быть может, именно этим я сам себя наказываю за какой-то ещё не ведомый мне грех.

С другой стороны…

Я многому научился.

Я могу созидать.

Создам-ка я себе друга. Нет, подругу.

И назовём её, к примеру, Ева.

Ведьма не может

Ведьма не может плакать. Она может обманывать фальшивыми слезами. Даже если они настоящие.

Ведьма не может умереть. Она может уйти и ждать. Ждать момента, когда появится шанс снова вступить в игру.

Ведьма не может сдаться. Она может ползти вперёд, вгрызаясь в своих палачей и не замечая, как сама становится палачом.

Ведьма не может просто идти. Она может шагать по дороге судьбы с гордо поднятой головой.

Ведьма не может любить. Она может отдавать своё тело как плату за доверие.

Ведьма не может просто жить. Она может двигаться к цели. Веками. Снова и снова спотыкаясь, но вставая и упрямо продолжая путь.

И когда она добьётся всего, чего хотела, она больше не сможет жить. Не потому, что жизнь потеряла смысл, а потому что уже выполнила свой долг.

И она сама станет под нож, который когда-то дала тому, кого не могла любить.

И бесконечно долго будет ждать момента, когда в сердце погаснет последняя искра жизни.

Не тот, кого она не смогла полюбить, принёс смерть. Ведьма сама выбирает участь, сама убивает себя, продолжая взывать к смерти год за годом, веками.

Потому что иначе она не была бы ведьмой.

И она уже не заплачет, потому что ведьмы не могут плакать.

И не умеют смеяться.

Призраки дома Винчестеров

Джон не высовывался из комнаты уже неделю. Жена радовалась, что он хотя бы раз в день отвлекался на еду: по крайней мере, тарелки с супом исправно пустели.

Джон творил. В молодости он был лучшим оружейником города. Родственники искренне радовались в день их с Мэри свадьбы, а подруги столь же искренне завидовали крайне выгодной партии.

Но прошли годы. Время не стало более мирным, но спрос на оружие сильно упал. Появились новые, более молодые и более талантливые оружейники.

Джон сдавал позиции. Упорно и бесповоротно. Требовалось либо чудо вроде наследства от состоятельной тётушки Мэри, либо новый шедевр Джона. И на скупую тётушку надежды было больше.

В это утро сразу всё пошло не так: токсикоз Мэри дал о себе знать ещё в четыре часа и она уже не смогла уснуть. Кухарка опять забыла убрать молоко, а прокисшая жижа не унимала желудок; погода тоже не обещала ничего хорошего и (чему уж удивляться?) что-то загрохотало в мастерской Джона, и по дому медленно начал расползаться запах серы.

– Нашёл! – завопил глава семьи, – Мэри! Мэри! Нашёл! Сделал! Получилось!!!

Наверное, женщине на четвёртом месяце беременности стоило бы рухнуть в обморок и слабым голосом попросить больше её так не пугать. Но Мэри уже пятнадцать лет была миссис Винчестер и на такие мелочи не реагировала. Уж их-то семья всегда славилась крепкими нервами!

Когда женщина спустилась со второго этажа, Джон уже стоял в гостиной. Мистер Винчестер с гордостью демонстрировал жене железяку, которой полагалось восхищаться.

Мэри послушно восхитилась:

– Какая прелесть! А что это?

– Это – наше будущее! – слегка дрожащим голосом объявил Джон.

Если бы он знал тогда, насколько был прав…

***

Винтовка «Винчестер» стала самым покупаемым оружием в считанные недели.

Джон нанял пару помощников, но всё равно не успевал выполнять заказы.

Мэри наконец смогла позволить себе заказать шляпку у миссис Харвелл.

И всё вполне могло пойти хорошо.

Но стоило только подумать о том, что всё налаживается…

– Миссис Винчестер! Миссис Винчестер!!! – кухарка в ужасе бегала по второму этажу. Везде, где она касалась стен, оставались багровые пятна. – Там! В саду! Скорее!!!

В саду обнаружили чёрного мужчину лет тридцати. Со стороны казалось, что он просто присел отдохнуть под деревом. Но глаза его закатились, а руки уже не могли придерживать кровавые обрывки, бывшие когда-то животом.

Мужчина пришёл в себя только один раз. Сфокусировав взгляд на Джоне, он прохрипел:

– Миссури… Меня звали Билл Миссури.

В животе у трупа нашли осколки девятимиллиметрового патрона. В том, что это патрон винтовки «Винчестер» не было сомнений.

***

Мать Билла звали Элен.

Она пришла в дом Винчестеров через неделю, увидев фото сына в местной газете.

Она уже не плакала и была совершенно спокойна, когда выясняла, в какой морг повезли Билла. Она даже слегка улыбнулась, благодаря Мэри за помощь.

Уходя, Элен взяла Мэри и Джона за руки и так же спокойно произнесла:

– Я бы не хотела оказаться на вашем месте. Знаете, духи убитых бывают очень мстительны.

Больше Элен не произнесла ни слова. Эта ведьма вообще была немногословна.

***

«Духи убитых бывают очень мстительны»

Эта фраза гвоздём сидела в голове у Мэри. Когда она в первый раз увидела призрак, хотела тут же отправиться в больницу. И она бы это сделала, если бы прозрачная фигура не следовала всюду за ней.

Тогда это был призрак Билла.

Потом стали появляться другие. Некоторые пытались что-то сказать, другие колотили в стены. Остальные просто смотрели.

О! Как они смотрели! Мэри ненавидела и боялась их. Но вместе с тем чувствовала жалость к погибшим раньше срока людям.

Джон же с каждым днём терял человеческий облик. Он безвылазно сидел в мастерской, повторяя:

– Нету их… Не вижу… Обман…

Через месяц Джон застрелился. Всю мастерскую занимали заготовки для «Винчестера», но он использовал кольт. И почему-то Мэри была ему за это благодарна.

***

Ребёнка Мэри назвали Сарой. Девочка родилась на удивление здоровой. Но здоровья хватило ненадолго.

Больше всего Мэри пугало, что дочь не плачет. При этом жизнь, казалось, с каждым днём вытекает из неё.

Мэри решилась бы на сделку с самим дьяволом, чтобы спасти Сару. И тогда она отправилась к женщине, которую боялась куда больше, чем нечистого – Элен Миссури.

Миссури переехала в Бостон. И путь туда показался Мэри самым страшным за всю её жизнь. А уж за последний год она страшного повидала!

Было бы неправдой сказать, что ведьма встретила Винчестеров радушием – она их встретила с обрезом наперевес. Но, увидев маленькую Сару, Элен не выдержала.

В дом просителей она не пригласила. И вслед им всё-таки спустила пару раз курок, но за то, что она рассказала Мэри, та готова была отдать ей всё, что имела.

– Те, кого убили проклятой винтовкой, никогда не оставят в покое вашу семью. Их нельзя задобрить, их нельзя прогнать. Но вы можете их запутать. Если вы построите дом, в котором они заблудятся, они не доберутся до вас. Но как только стук молотков затихнет, Сара Винчестер умрёт.

***

Дом в Сан-Хосе, штат Калифорния, перестраивали 38 лет.

Лестницы, ведущие в потолок, и открывающиеся в тупики двери действительно запутали духов. Но не остановили.

В возрасте 38 лет Сара Винчестер умерла.

А чёрный ли? Человек…

Памяти Сергея Есенина

Лишь один человек может ненавидеть меня так же сильно, как я сам.

Кто-то, кто знает все тайны, которые я рассказывал с гордостью, о которых упоминал в романтичной полумгле и те, о которых я и сам старался не вспоминать.

Кто ты? Тот, кто так бесстыдно пеняешь мне за то, чего никогда не было? Или за то, чего не должно было быть? За то, во что я уже и сам почти не верил и почти верил в то, что этого не было.

Кто так ловко ускользает от меня и прячется за балдахином, когда я уже почти поймал его за мерзкий сюртук? Кто кажется мне таким щуплым и хилым лишь до тех пор, пока не услышу его гнусавого голоса звук?

Кто пугает меня самой идеей своего существования, но всё время сидит в голове?

Я боюсь его?

Или боюсь потерять его?

Может, боюсь остаться один?

Боюсь спросить сам у себя о чём-то, хоть о сущей безделице: а хорош ли я в этом цилиндре?

А в ответ – тишина.

А в ответ – ничего.

А в ответ – пусто.

Где же, где мой прескверный гость? Где едкие его замечания? Где его ненавистная тяжёлая трость, что так и просилась огреть его приплюснутый затылок?!

Ох, до чего же несладко не слышать привычного шёпота!

До чего же противно не слышать вообще ничего.

Вы спасали меня? Избавляли от кого-то, кто, быть может, МНЕ нужен был больше, чем я ему!

Кто же, кто теперь будет стихи мне нашёптывать? Кто мне правду в лицо, как перчатку, станет швырять? С кем теперь говорить? С кем праздновать то, что мир катится в тар-тара-ры???

Я один.

И разбитое зеркало рядышком.

Я в цилиндре, как тот, с кем хотелось два слова сказать.

Никого со мной нет. И – молчание.

Хоть ты узел вяжи, да в петлю полезай.

Небольшой рассказ о том, как сын городского кузнеца на совершенно трезвую голову был похищен нечистой силой и что из этого вышло

Есть в крепостной стене моего родного Смоленска башня с названием "Веселуха". Много споров было о происхождении необычного названия, но городская легенда гласит, что по ночам устраивала на ней шабаши нечистая сила. Историки же почему-то склоняются к мнению, что это мистификация и досужие сплетни, которые распространяли местные фальшивомонетчики, чтобы не попадаться на глаза любопытствующим.

Ниже – авторская версия.

В тот дивный вечер Козьма, сын городского кузнеца, возвращался домой раньше обычного: совесть в лице хозяина корчмы погнала его к жене и малым детушкам (а младшенькому шёл всего-то осьмнадцатый годок); погнала сразу, как заядлый трезвенник спустил последнюю монету, по чистой случайности оказавшуюся фальшивой.

Из-за дальней ограды доносились пьяные трели местного портного, от дома бабки-повитухи призывно попахивало волшебным зельем, как известно, излечивающим от всех болезней, а в народе именуемым самогоном. Навевая печальные мысли о любящей жене да чугунной сковородке, скулили собаки.

Вечер обещал запомниться.

– Тьфу ты, чёртова животина! – изрёк Козьма, чуть было не отдавив хвост чёрной кошке, юркнувшей под ноги прямо из лаза в крепостной стене. Кошка выразительно промолчала, подумав, быть может, только о своей тяжёлой кошачьей судьбе.

Но Козьма был мужик неробкого десятка! Да чтобы нас, смоленских мужиков, какая-то чернявая нехристь пугала?! Он, себя не щадя, героически плюхнулся в лужу, хватая за шкирку болезную скотинку. Кошка упиралась всеми четырьмя и, вероятно, мысленно костерила всех родственников кузнецова сына по материнской линии.

Бесстрашный победитель с воплями и улюлюканьем уже раскручивал кошку за хвост, дабы неповадно было добрым людям спать мешать, как вдруг та человеческим голосом молвила:

– Ты чё делаешь, скотина?!!!

Козьма аж снова рухнул в грязь, в полёте осеняя себя крестным знамением свободной левой рукой.

– Чё делаешь, спрашиваю, мерзавец?! – уже спокойнее повторила кошка.

– Да… Это… Сижу я тут, вот… – смутился Козьма, для уверенности ощупывая мокрую (такая и была – дождь ночью шёл!) землю вокруг массивного седалища.

– Сидит он тут, ага! – кошка по мере возможности уперла лапы в бока. «Прямо, как жена моя!» – умилился Козьма. Желание удавить кошку мгновенно увеличилось втрое.

– Ну-ка, пошли! – сурово зыркнула умными глазами нарушительница спокойствия.

– Куда?! – не понял Козьма.

– Награжу тебя, сво… добрый молодец, по-царски. За то, что ты, ирод… э-э-э… иррационально мыслящий человек, помог мне человеческим голосом заговорить.

Козьма был человеком доверчивым, да и говорящие кошки ему встречались не каждый день. Он согласно покивал и пополз… зашагал отважной поступью вслед за дивом хвостатым.

В лаз одной из башен крепостной стены кошка юркнула с лёгкостью. Козьма – с руганью и проклятиями.

«Кому что…» – решила кошка и засеменила по лесенке.

В башне слышались голоса и металлический стук. Но ни звуки, ни подозрительные тени по углам не заставили Козьму отступиться от обещанной награды.

Памятуя о жуткой невежливости хозяина корчмы, Козьма уже рисовал в уме (допуская, что таковой имелся) картины своего триумфального возвращения в питейное заведение: вот он, Козьма, бросает эдак небрежно горсть монет на стол и голосит: «Всех угощаю!». Мужичок остановился. Задумался. Нет, так не пойдёт. Нужно что-то другое: вот он бросает горсть монет и… да! И потребляет смоленскую амброзию в одно лицо. Нет, лучше скупает всё в корчме… Да что там! Всю выпивку в городе! И – никому. Вот! Эти ж изуверы не спасали его, болезного, в похмельные минуты грусти и печали!

За альтруистическими размышлениями наш смельчак и не заметил, как оказался в башне. Подозрительные тени приобрели вполне отчётливые очертания и недвусмысленные намерения: там и сям клацали редкими зубами лохматые старухи, приплясывали чуда-юда в рваных рубахах, сновали рогатые, норовя пристукнуть кого тяжёлым молотом…

Испугался герой. Кабы не многолетний опыт, тут бы и протрезвел – шутка ли, попасть на бал нечистой силы?!

Рванул было Козьма по лестнице вниз, забыв про все кошачьи обещания, да не тут-то было! Так просто сила нечистая свою добычу отпускать не желала: ноги с места не двигались, а вокруг звенело, гремело, щёлкало, бухало, кружилось да материлось.

– Ба! Гляди-тка, братцы, – гаркнул однорогий страшила, – кого к нам черти принесли! Никак в помощники напрашиваться пришёл! Гы! Да от него ж несёт, как от попа на Пасху! Иди-ка ты мужик, пока цел! Нам пьянь всякая без надобности!

У Козьмы уже душа в правую пятку спряталась. Неужто сам нечистый его к себе зазывает?! Свят-свят!

Дрожащей рукой кузнецов сын перекрестил нечистого… И был таков! Только пятки засверкали (вот что крест животворящий делает!).

***

Утро наш персонаж встретил в грязной луже и в дурном настроении. Оптимизма не прибавляли ни тяжёлая голова, ни твёрдая уверенность в том, что он, бедолага, побывал в плену у нечистой силы.

Никаких ощутимых повреждений на бренном теле Козьма не обнаружил, однако спина предупреждающе ныла: что-то подсказывало, что жена со сковородкой никуда из дома не делась…

В ходе ощупывания Козьма обнаружил элемент, явно не относящийся непосредственно к нему: этим элементом была вконец ошалевшая, нанюхавшаяся перегара и окончательно потерявшая всякую надежду на освобождение кошка.

Зверюшка, видать, проспала в крепких объятьях кузнецова наследника добрую половину ночи. В звериных глазах явно читалось, что всякое доверие к людям она потеряла.

– Что, больше не будешь обзываться? – угрожающе поинтересовался Козьма.

Кошка, кажется, не собиралась не только обзываться, но и вообще издавать какие-либо звуки. Намяукалась, хватит!

Козьма торжествующе хмыкнул.

– Пойти, что ль, жене рассказать, как меня нечистая сила спаивала на своей веселухе… Ух, Веселуха! – Козьма погрозил башне кулаком и, особо не торопясь, побрёл в сторону дома.

Башня ничего не ответила. Как только её спьяну мужики не величали!

И только местные фальшивомонетчики, всю ночь пытавшиеся вытолкать пьянчужку из своей башенки-убежища, приняли слова мужика к сведению.

В их светлых головах зарождалась гениальная идея, как обезопасить себя от любопытных смолян…

Конец

11.09.2019

Примечания

1

Лат. Что позволено Юпитеру, то не позволено быку.

Content

Тараторина Даха Суп из сказок

Присказка

На стыке

Которая любила солнце…

Иногда мне кажется

День первый

Я сам

Ведьма не может

Призраки дома Винчестеров

А чёрный ли? Человек…

Небольшой рассказ о том, как сын городского кузнеца на совершенно трезвую голову был похищен нечистой силой и что из этого вышло

Примечания