Бояджиева Мила

ПОЦЕЛУЙ НЕБЕС

Судьба и Случай затеяли большую игру, запутывая жизненные пути героев романа. Каждого из них ждут головокружительные приключения, суровые испытания и сногсшибательные сюрпризы. Шаг за грань мечты и реальности сделан: скромная дурнушка становится «звездой» рекламы, провинциальный паренек — могущественным восточным принцем, нищий — миллионером, а дерзкий хирург — экспериментатор обретает власть над живой плотью.

Съемочные площадки в живописнейших уголках Земного шара, виллы европейских архитекторов и восточные дворцы, тесные квартиры российского захолустья и цветущий оазис средиземноморского Острова, дома «высокой моды», частные клиники, затерянные в Альпах монастыри — все это огромная сцена, на которой разыгрывают свой вечный сюжет бессмертная Любовь и великое Мастерство.

«Поцелуй небес» — правдивое повествование о невероятном. О том, чего не было, но очень хотелось бы придумать.

Ни посторонние взгляды, ни прицелившийся из-за куста олеандра объектив «эклера», ни страх разоблачения не могли заставить ее плечи ссутулиться, а ступни — смущенно косолапить. Напротив — забившийся в висках азарт представления пробудил знакомый кураж: она повернулась к оператору и глядя куда-то поверх камеры и его плешивого темени, счастливо потянулась, закинув голову и тряхнув золотой гривой. Алый закат над притихшим морем, белые мотыльки парусов у каннской набережной, вылизанная ленивой волной полоска песка, по которой ступают босые ноги, легкое будто собирающееся взлететь тело, обращенное к прощальному солнцу лицо — это это неповторимое, единственное лицо! «Назад! Портрет — не зевай Билли, крупный план!!» — заорал вдруг Артур, повинуясь охотничьему инстинкту профессионала.

А на следующий день вернувшаяся к жизни «звезда» улыбалась с телевизионных экранов миллионам своих поклонников. «После катастрофы наша Антония стала еще прекрасней!» — единодушно ахнули комментаторы, не лукавя и не заподозрив обмана…

ЧАСТЬ 1

ПОЛНОЧНЫЕ ИГРЫ

1

Над Римом собирались тучи. Уже третий день кряду со стороны Авентинского холма упорно наплывать серая дымка, сбивавшаяся, в клочковатые тяжелые облака. Резкий порыв горячего ветра с хлопаньем оконных рам и пыльными вихрями, поднимающими пеструю метель уличного сора — и вот уже по зазевавшимся на тротуарах столикам кафе начинают барабанить тяжелые капли. Синоптики торжествовали: их смехотворный прогноз на середину мая отличался снайперской точностью, а вот настроение съемочной группы рекламного агентства «Адриус», расположившейся перед фонтаном Треви, с каждым часом катастрофически падало. В первую очередь это можно было заметить по лексикону оператора Эжена Карно, обогащавшемуся в минуты повышенной нервозности уличным арго.

Они работали с семи утра — четырнадцать человек, не выспавшихся, вымотанных, загнанных в угол сроками контракта и вывертами обезумевшей погоды.

Три дня в Риме — полоса сплошных неудач: прежде чем потонуть в сером мареве, солнце появилось лишь на пару часов да еще слишком низко и не с той стороны, чтобы создать в струях фонтана хрустальную игру, должную служить по замыслу постановщика фоном к новой коллекции купальных костюмов Дома Шанель.

— Здешний май страдает недержанием мочи. Уж лучше было бы отснять всю эту хренотень где-нибудь на экваторе. — Эжен следил за работой осветителей, устанавливающих среди мраморных скульптур, низвергающих водяные потоки, два дополнительных софита. Заглядывая в объектив, недовольно махал руками, давал отрывистые команды и снова заставлял перетаскивать штативы, пылая негодованием: — И какому мудаку пришла в башку идея снимать голые жопы на этих долбаных камнях?

— Господа! — обратился к загалдевшим коллегам Артур Шнайдер.

— Выбор римских пейзажей в качестве фона продиктован нашим клиентом. Маэстро Лагерфельд назвал свою коллекцию «Капитолийское лето». Главным же принципом нашей фирмы является исполнение воли заказчика, тем более, если заказчик — фигура номер один. А также соблюдение норм литературного языка, хотя бы в присутствии дам. — Бросив укоризненный взгляд на Эжена Артур Шнайдер кивнул в сторону манекенщиц, расположившихся в тени полотняных зонтиков с эмблемой «Адриуса». Как менеджер одной из них, Артур считал, что оператору платят достаточно много, чтобы он не корчил из себя крутого малого из американского боевика, делающего задарма чертовски грязную и чертовски дорогостоящую работу.

Артуру Шнайдеру недавно стукнуло сорок два. В зависимости от настроения он считал себя либо стариком-неудачником, загубившим все свои недюжинные таланты, больным и никому не нужным, либо весьма ловким малым, чуть ли не баловнем судьбы, сохранившим внешность и жизненный азарт студента-выпускника. На самом деле Артур производил впечатление вполне благополучного джентльмена средних лет из породы холенных стареющих холостяков, придерживающихся классического солидного стиля во всем — от парфюмерии до автомобиля. Футболке и джинсам вполне уместным для работы в условиях натурных съемок при температуре + 28 в тени, Шнайдер предпочитал легкий льняной костюм или светлые брюки с рубашкой, допускавшей в качестве отступления от чиновничьей строгости короткий рукав, распахнутый ворот и легкий рисунок в пастельных тонах. Голубой цвет особенно шел к его небольшим, цвета увядающей незабудки глазам, казавшимся временами то серо-стальными — строгими, ироничными, то ярко-синими — веселыми и легкомысленными. Его темно-русые волосы, несколько поредевшие на темени, контрастировали, как и цвет глаз, с испанским типом лица — узкого и горбоносого. А плотное коренастое тело обещало в близком будущем отчаянное сражение с полнотой. Губы Артура — крупные, изысканно очерченные, — служили предметом особого внимания женского пола, предполагавшего наличие романтических или сластолюбивых наклонностей у их владельца. На этом-то они, бедняжки, и попадались. Артур не выносил «сантиментов» и несмотря на ярко выраженную мужественную внешность не был склонен к длительному и сильному чувству. Он легко оставил трех жен, выплачивая двоим из них приличные проценты на детей, а также придерживал в разных концах света подруг, каждая из которых была уверенна в том, что рано или поздно непоседливый Артур прибьется к ее гавани.

Прежде чем стать менеджером Тони Браун и представителем фирмы «Адриус», Шнайдер имел возможность убедиться, что журналистский труд, финансовая стезя и участь путешественника-естествоиспытателя так же чужды его разнообразно одаренной ищущей натуры, как и деятельность чиновника-фирмача или топтание на сценических подмостках.

Артур повидал много, иногда ему явно везло, но никогда еще судьба не сигналила так настойчиво: «Лови, дурень, свой шанс!», как при встрече с Тони. С тех пор они были всегда вместе — юная звездочка и отечески заботливый менеджер-наставник.

…Наконец, на площадке все уладилось: софиты струили мягкий свет сквозь живую завесу брызг, шустрый напористый ассистент, прозванный Джипом за свою феноменальную проходимость в любых жизненных ситуациях, пробежался по обтянутому бежевым ковролином подиуму и, демонстрируя свое усердие, подал знак, оператору. Тот, надвинув до очков зеленый пластиковый козырек, поднес к губам мегафон: «Все по местам! Повторяем купальники. Фонограмма!» Стоящий рядом микроавтобус с серебристым динамиком на крыше выдал попурри песен Адриано Челентано. Манекенщицы, выпорхнув их объятий гримерши и парикмахера, заняли исходную позицию в «кулисе», изображающей развалины мраморного портика. Нависающий над водой деревянный помост возникал из частокола струй, как лесная тропинка из березовой рощи. Искусно освещенную рощицу пронизывало полуденное солнце — не хватало лишь птичьего гомона и запаха луговых трав.

Артур расположился под опустевшим зонтиком и откупорил бутылку тоника, принесенного Джипом специально для него. На дне стакана плескалась какая-то крепко-пахнущая влага, но совсем немного, всего лишь капля. Шнайдер почти совсем уже отказался от американской привычки накачиваться спиртным до обеда. На чугунные перила, ограждавшие площадку с фонтаном, навалились любопытные — хипповатая молодежь, ошивающаяся здесь денно и нощно, детишки, притащившие за руку мам или нянь, группа скандинавских туристов, навостривших видео- и фотоаппаратуру.

— Ну и неделька! Вначале эта тропическая духота в Венеции, теперь римские ливни, поистине, «Pioggia maggiora» — великолепный дождина — у них здесь все «великолепное». Похоже, наших девчурок кто-то сглазил, — хихикнул подсевший за столик к Шнайдеру Питер и начал энергично обмахиваться сандаловым веером. — Нам надо потребовать у «Адриуса» микроавтобус с душевой кабиной. Здесь можно просто задохнуться — от крошек невероятно несет потом. Хорошо, что пленка не передает запахи — он брезгливо поморщился, — а то поклонникам этих созданий пришлось бы туго. Питер Валдино — парикмахер-визажист, лауреат многочисленных престижных конкурсов, работавший по договору у «Адреаса» уже третий месяц, был известным в богемном мире геем под кличкой «Бабочка». Видимо, отвращение к женскому телу играло не малую роль в его профессиональном успехе: работая с моделью, Питер подсознательно старался выявить отталкивающее демоническое начало, что придавало типажам пикантность и остроту. Глумясь над женской красотой, он открыл свой стиль — точно попавший в струю авангардных эстетических установок: тонкое, порой эпатирующее балансирование на грани красоты и уродства, притягательности и отвращения. Артур не поддержал разговора с неприятным ему гомиком, делая вид, что целиком поглощен начавшейся демонстрацией. На подиуме работало семь девушек, отобранных из самой элиты профессиональных моделей. Каждая из них имела громкое имя, что означало феерические почасовые гонорары. Шнайдер внимательно наблюдал за происходящим. Первой вышла Надя в закрытом серебристом купальнике белотелая и томная, как бутон водяной лилии. За ней, оттеняя контраст, двинулась мулатка Вирджиния, стягивая на ходу ручной росписи платок с обнаженных, шоколадным блеском лоснящихся бедер. «Отлично, отлично — держим ритм, крошки!» — подбодрил взлетевший на стреле вместе со своей камерой Эжен Карно.

Девушки лавировали между струй, рождаясь из водяной стихии, подобно запечатленным в камне нимфам фонтана. Артур представил, как «берет» кадр движущийся над подиумом оператор — через водяные брызги, пропуская перед камерой фрагменты каменных статуй и верхушку мраморной колонны пластиковый макет, поддерживаемый Джипом. Ветерок колеблет нежный шелк, аркой изгибает высокие струи, осыпающие тела манекенщиц сверкающим бисером. Хорошо, очень хорошо! Только бы успеть до грозы, дающей знать о своем приближении. Духота навалилась плотной, почти осязаемой массой. По спине Артура потянулась противная струйка. «Этот „голубой“ прав — передвижной душ на площадке не помешал бы. И с Тони было бы меньше проблем. Совсем загоняла на этот раз — то ей жарко, то сквозит, то она просто умирает без свежего ананасового сока, то нуждается в срочном массаже! А еще непрестанные жалобы на гримершу и этого визажиста Питера-пидера, на номер в отеле и плохую кухню в ресторане… Ничего, Артур, терпи. Ты поставил на верную лошадку. Полтора года в этой профессии — и уже в первой десятке! Теперь демонстрация коллекции высшего класса без Тони Браун все равно, что свадьба без невесты!»

Артур Шнайдер отлично разбирался в механизме создания звездных имен. Имей он возможность вложить приличную сумму денег в любую длинноногую девочку с панели, он сделал бы из нее вполне приличную модель. Но в случае с Тони, что ни говори, есть что-то непостижимое, какое-то колдовство, превращающее смазливую юную особу в объект невероятной притягательности.

Выход Тони означал кульминацию показа. Она появилась — среди тяжеловесных форм резного влажного мрамора и подвижной россыпи сверкающих капель — высокая, золотистая с легким узким телом, обтянутым ослепительно-бирюзовым трикотажем. Небрежная, опасная женщина-ребенок. Ни тени кокетлива, зазывных улыбок, — она была вне камер, вне любопытства толпы — сама по себе, наедине с собой.

Артур разозлился, почувствовав, что снова столкнулся с задачей, решить которую никак не удавалось. В который раз он задумался о том, красива ли Тони вообще. Ведь ни классическими формами, ни броской сексапильностью малышка не обладала. Она имела небольшой для манекенщицы рост и продолжала расти, а ее тонкая фигура еще окончательно не сформировалась. Но сочетание светлых глаз и гривы смоляных кудрей, опускавшейся до талии, медовый оттенок кожи и какая-то особая прелесть всех черт притягивали взгляд. На нее хотелось смотреть и смотреть, разгадывая тайну неуловимой гармонии.

— Не правда ли, в ней есть что-то дерзкое, мальчишеское! — веер Питера в восхищении замер. Артур окинул гея сочувственным взглядом, хотел что-то ответить, но не успел. Плавно, будто ее засняли рапидом, Тони начала оседать на помост и вдруг рухнула навзничь, раскинув руки, как в хорошо отрепетированной балетной сцене смерти. Все оторопели, а потом разум кинулись на подиум. Двумя прыжками Артур оказался рядом и понял, что девушка потеряла сознания. Он поднял ее на руки и понес в тень. Бегущий рядом Джип брызгал в запрокинутое лицо водой, кто-то подоспел с нюхательными солями и сердечными каплями, гримерша накрыла плечи девушки влажным полотенцем.

Тони поморщилась, открыла глаза, удивленно огляделась.

— Все будет в порядке, детка, все хорошо! — Артур гладил ее по голове, пытаясь собрать разметанные волосы. — Здесь страшная духота и ты уже два дня почти ничего не ела. Все будет… — он осекся: в его руке осталась длинная черная прядь, будто срезанная с головы Тони бритвой. Стоящий рядом Питер вдруг завизжал тонко и жалобно:

— Это не я! Это не я! Я здесь абсолютно не причем! Сегодня утром мадмуазель Браун не дала мне даже прикоснуться к своей голове!

2

Тони росла бодрым, жизнерадостным и очень благополучным ребенком. О таких родителях — любящих, чутких, к тому же — красивых и богатых можно только мечтать. Собственное отражение в зеркале — получше всякой рождественской открытки и при этом, что ни пожелаешь — все тут!

До школы Тони жила с родителями, на их чудесной флорентийской вилле, потом семья переехала в Южную Калифорнию, где девочка поступив в престижную частную школу. Здесь учились избранники судьбы, имеющие прямое отношение к голливудским звездам такой величины, что аж голова кружилась. Естественно свой шофер и автомобиль, шикарные дома, прелестные мордашки, потрясающие связи в высших сферах.

В школе — отборные преподавательские силы, специальная программа с уклоном в художественное творчество: бесконечные балы, представления, конкурсы. И что же? Среди юных леди очаровательных, как эльфы, игривых, как щенки, и самоуверенных, как английская королева, представительное жюри выбрало Тони, дабы наградить ее титулом «Мисс Барби». Фотографии юной Барби продавались с большим успехом, журналы обошла неправдоподобная картинка длинноногая девчушка на длинных с копной вьющихся волос до самой кругленькой, обтянутой купальником попки. Мордашка, осанка, улыбка, широко распахнутые голубые глаза — кукла и только!

В обыденной жизни Тони выглядела иначе: Алиса собственноручно заплетала дочери косу, скромные платьица девочки могли похвастаться хорошим фирменным происхождением, поведение отнюдь не жеманное, но с чувством собственного достоинства. Она знала свою коммерческой стоимость, причем стоимость немалую. Это питало ее самоуверенность, а так же пренебрежительное отношение к тем, чья цена была ниже. Девочка была требовательной, строгой к обслуге — продавщицам, портнихам, кухаркам и весьма снисходительная к ровне. Отца Тони Остина Брауна ценили в деловых кругах, его корпорация процветала.

С матерью Тони тоже повезло: — все кто знал Алису, были в восторге от этой женщины — очаровательной красавицы, спокойной и доброжелательной. Немалую роль играла и тайная слава, окружавшая эту женщину светящимся ореолом. Славы тайной, поскольку Алиса соблюдала инкогнито в своей практике целительства. Однако, люди ее круга знали, что мадам Браун совершает короткие выезды в разные концы света с благотворительной миссией, и что миссия эта порой превосходит самые смелые фантазии.

Девочку свою Алиса просто обожала — еще бы, ведь несмотря на разницу в цвете волос, сразу было заметно, что Тони просто копия матери. «Везет же этому парню!» — думал всякий, видевший как семейство Браунов рассаживается в светлый открытый «шевроле», причем женщина хохочет сквозь разметанные ветром золотые пряди, а малышка, настоящая кукла, шутливо пытается отобрать руль у чрезвычайно благообразного, мужественного господина. Их можно было снимать на рекламные ролики с утра до вечера — от завтрака на лужайке перед двухэтажным, очень комфортабельным домом в престижном квартале Санта-Моники до вечерней семейной прогулки на велосипедах. Вот только иногда Тони заставляла родителей поволноваться. Она умела добиваться желаемого даже вопреки воле родителей. Дуясь по несколько дней, отказываясь от еды, изображая депрессию или недомогание, она получала свое и уже к четырнадцати годам поняла, что подобная тактика практически беспроигрышна. Для участия в школьном празднике требовалась поющая девочка. На роль героини мюзикла прочили самую музыкальную, но увы, далеко не самую привлекательную ученицу. С этим Тони не могла смириться, потребовав от родителей немедля нанять хорошего домашнего учителя пения. Ее пытались отговорить — напрасно.

Тони поскучнела, побледнела, потеряла аппетит, стала жаловаться на головную боль, апатию и нежелание выходить из дома. Учителя пригласили, а после прослушивания предполагаемой ученицы, спевшей весьма приблизительно модный шлягер, заплатили солидный гонорар, чтобы удержать и уговорить хотя бы попытаться помочь юной актрисе. Через три недели из окон гостиной дома Браунов, где стоял рояль, стало доноситься вполне сносное пение. Конечно, такую исполнительницу не заслушаешься, но и шикать никто не станет. Тони занималась как одержимая и — победила. Она получила роль, а с нею пришел и новый, невиданный успех: школа делегировала Тони на конкурс шоу-звезд, проводившийся ежегодно в Сан-Франциско. Ей только что исполнилось пятнадцать и она оказалась едва ли не самой молодой участницей многочасового представления.

Песенка, подготовленная Тони при помощи того же преподавателя, была пустяковой, но героиня, от лица которой она исполнялась — весьма выигрышной. Тони изображала юную кокетку, притворно сетующую на обилие поклонников. Эскизы к ее костюму сделала Алиса, Тони добавила к созданному образу детскую лукавость и кошачью женскую грацию.

Она не сомневалась в успехе — да кто бы сомневался, увидев в зеркале то, что увидела пятнадцатилетняя красавица, примеряя свой сценический костюм: платье Дюймовочки — короткая юбчонка, почти пачка, со множеством оборок, открывала длинные стройные ноги в дамских лодочках на высоченных каблуках. Лиф на бретельках и боа из малиновых перьев довершали туалет. По ходу песенки Тони кокетливо набрасывала, перекидывала, волочила боа, что выглядело на редкость обольстительно: милый ребенок, изображающий даму и в то же время, очаровательная дама, победно выпархивающая из детской личины, как яркая бабочка из кокона. Смесь детского озорства и взрослого лукавства, бездумной наивности и пробуждавшейся чувственности.

Но, прибыв в гостиницу, где разместились две сотни участников конкурса со всего штата, Тони несколько стушевалась. Среди пижонов, сидящих в шикарном полутемном баре, она узнала самого Клифа Уорни — знаменитого Лиффи со своей рок-группой, а также Лейлу Дени, уже примелькавшуюся на экранах телевизора эстрадную певицу. Звезды прибыли сюда для участия в жюри. Алиса, сидящая в третьем ряду огромного концертного зала рядом с родителями или друзьями участников конкурса, сильно нервничала. Ее чувства к этой девочке не менее сильные, чем обычному родному ребенку, отличались в то же время хрупкостью и уязвимостью. Тони была для нее более, чем дочь, более, чем любимое творение, более, чем символ чего-то возвышенного и волшебного, — она была одновременно и тем, и другим, и третьим. Плюс ко всему — прошедшим через опасный медицинский эксперимент ребенком. Тони была драгоценностью, хрустальной вазой, с которой следовало обращаться крайне бережно. От этого Алиса зачастую утрачивала свою врожденную принципиальность, уступая желаниям Тони. Она знала, что не следует поощрять тягу девочки к сценическим шоу, но не могла удержать ее от участия в конкурсе. «Только бы ее не освистали!» — думала Алиса, не замечая происходящего на сцене, пока ведущая не объявила выход «Мисс Барби».

Грянула музыка. На сцене в окружении стайки малолетних поклонников, изображаемых учениками местной танцевальной школы, появилась юная обольстительница. Грациозно волоча боа, Тони запела простенькую песенку, помогая себе гавайскими погремушками и пританцовывая нечто латиноамериканское на искусно подламывающихся каблуках. Семилетние кавалеры, одетые во фраки, составляли потрясающий фон для своей блистательной королевы. Номер был хорошо поставлен — Алиса с благодарностью подумала о неком Артуре Шнайдере, взявшемся «сделать» в три дня выступление Тони.

Алиса слышала шквал аплодисментов, видела вокруг веселые, доброжелательные лица и руки, поднятые для хлопков над головами, в знак крайнего одобрения.

Тони получила приз прессы с большим денежным вознаграждением, специальное приглашение от агентства «Адриус» на конкурс фотомоделей, а также — десятки писем от настоящих уже поклонников. Ее номер в гостинице завалили цветами, дожидались звонков агенты и антрепренеры, оставившие свои визитные карточки, в холле маячили, жадно высматривая девушку, молодые и вполне солидны мужчины. Успех, настоящий успех!

Закрытие конкурса ознаменовалось большим ночным банкетом на теплоходе «Элвис», арендованном специально для участников и организаторов представления. Проводив Тони и глядя с причала, как машет ей рукой уже отделенная водной кромкой и металлическими поручнями девочка, Алиса почему-то испугалась. Может от того, что заметила в последние дни необычный взрослый блеск в ее глазах, а может быть — из-за мужских фигур, тут же выросших по обе стороны тонкого силуэта в белой матроске. Их лиц Алиса разглядеть не могла. Она знала, что Тони, несмотря на раскованность и кажущуюся опытность, серьезных любовных приключений пока избегала, а значит опасность попасть в переделку была сейчас особенно велика.

3

Одним из мужчин, подошедших на палубе к Тони, был двадцатитрехлетний Клиф Уорни — кумир американских девчонок, другим — постановщик Артур Шнайдер. Он, видимо, хотел заговорить с девушкой, но заметив юного соперника, ретировался, отодвинувшись метра на два, делая вид, что рассматривает удаляющийся берег.

— Я тебя заметил еще на репетициях: вот, подумал, клевая телка. Клиф Уорни заговорил с ней, как ни в чем не бывало, но увидав недоумение, представился: — Клиф, лучше просто Лиффи. Я думал, ты меня знаешь.

— Тебя, наверно, только в Китае или в России не знают, — заметила Тони насмешливо. При этом она не без удовольствия разглядывала своего нового знакомого. Он тоже окидывал ее оценивающим взглядом.

— Вблизи ты даже лучше. И без этих тряпок с перьями — твой костюм жуткая лажа! — он мастерски сплюнул за борт и небрежно облокотился на поручни, так, что черная кожаная куртка, усеянная золотыми звездами и бляхами, распахнулась, открыв голую грудь с буграми хорошо разработанных мышц. Прическа у Клифа была тоже очень стильная — густой каштановый ежик, стриженый как газон — плоская верхушка и длинные пряди вдоль шеи, наподобие не скошенных сорняков у ограды. Красивое смуглое лицо с влажным ярким ртом не скрывало пресыщенной, наглой самоуверенности. Хорошо, что Алиса не разглядела с берега это лицо и особенно то, как понравилось оно Тони.

— Ты отвратительно пела, крошка. Просто тошнотворно. Послушай доброго дядюшку Лиффи, брось это занятие. А то закидают тухлыми яйцами. Лучше крути попкой, у тебя это здорово получается! — он похлопал ее по бедру. Тони отпрянула, обдала нахала презрительной улыбкой и пошла прочь. Ей вслед задумчиво смотрел Артур Шнайдер.

Банкет открылся ровно в полночь и вслед за энергично промелькнувшей официальной частью начался настоящий богемный гудеж, каких Тони еще не видала. Да и не хотела видеть.

После стычки с Лиффи на палубе ей стало грустно, хотелось немедля вернуться домой и выплакаться на груди чуткой, все понимающей матери. Тони дулась, уткнувшись в подушку. В дверь ее каюты стучали и звали по имени незнакомые мужские голоса. Чем большую активность проявляли поклонники, тем грустнее становилась обиженная девушка. Она в сердцах отпихнула ногой небольшую дорожную сумку, содержащую ночную пижаму и вечернее платье, сдернула покрывало и рухнула в постель не раздеваясь: вряд ли удастся уснуть, а до утра она как-нибудь дотерпит. Грубость Клифа, единственного парня достойного ее внимания на этой тусовке, была первым поражением. Тони никогда не испытывала недостатка в мужском внимании и мало им дорожила. Сопливые школьники и солидные джентльмены строили ей глазки, явно давая понять о своей заинтересованности. Стоило лишь пальцем поманить. Вздыхатели страшно досаждали, поджидая после школы и даже выдерживая удвоенную порцию занятий аэробикой, которые Тони усердно посещала. За ней пробовали ухаживать робко и романтично, агрессивно-нагло, по-старинке или с вывертами — но все бес толку. Тони глядела равнодушно и холодно — это были птицы не ее полета. Увидав в баре гостиницы Клифа Уорни, Тони отметила: вот это вполне заслуживающий внимания объект. Действительно, пел он потрясающе! Причем сочинял свои музыкальные композиции сам и держался на сцене на редкость раскрепощенно и своеобразно. Бурлящий от возбуждения зал неизменно встречал своего затянутого в черную кожу кумира дружным воем. Когда Клиф подошел к ней на палубе, Тони сразу поняла — все, и этот в кармане! И как он посмел так говорить с ней!? Нет, она еще всем им покажет. Лиффи еще встретится на ее пути! Сверху доносилась музыка, шум, треск фейерверков и Тони стало грустно, как бывает только в ранней юности, когда каждая клеточка рвется к победам и веселью. А праздник проходит мимо. В дверь постучали. Артур Шнайдер, представившись в замочную скважину, попросил разрешения войти. Он был немного младше ее отца и очень мил во время подготовки номера, называя Карменситой, голубкой. Тони открыла, Артур вошел — в смокинге и белой бабочке, внеся запах хорошего парфюма с едва уловимым привкусом коньяка.

— Ну что, самая стоящая Принцесса на этом празднике заперлась в своей башне? Принцессу обидели и она решила лишить всех нас радости лицезреть ее светлую мордашку? А ну-ка одевайся, голубка, наверху все ждут тебя. Что там у тебя за сногсшибательный туалет припрятан на этот случай? Артур без церемоний открыл ее сумку с явным восхищением извлек черное, переливающееся чешуей длинное вечернее платье.

— Ну и ну! И ты решила замуровать это чудо в сумке? Давай-ка прикинь, только ради меня — признайся ведь я заслуживаю маленького приза. Дядюшка Артур такой эстет — порадуй старика, Карменсита!

Тони и не заметила как поднялась на палубу под руку со Шнайдером и оказалась прямо на эстраде в громе аплодисментов. Толпа скандировала название ее песенки, оркестр был готов, ловя сигнал к началу — и Тони запела. Все время помня, что делает это скверно и что где-то у в углу зала у барной стойки корчится от рвотных судорог при ее слабеньких пассажах Клиф Уорни.

— Ничего, голубка, в следующий раз получится лучше, а пока для этой пьянки и так сойдет! — Артур встряхнул ее за руку, помогая сойти с помоста. — Ну же, проснись, спящая красавица!

— А вот сейчас я ее растормошу! — подскочила к Тони раскрасневшаяся Дэзи Шелли. Она классно смотрелась в черно-белых полосатых брюках на травянисто-зеленых широких подтяжках, в мужских башмаках и с папироской в длинном мундштуке. — Простите, что увожу девушку, господин Шнайдер, Тони ждут друзья. — Дези подхватили приятельницу и пробившись сквозь толпу, вырулила к столикам на корме, занятым группой «Арго». Навстречу девушкам, поднялся Клиф. Он был одет как клерк тридцатых годов нарочито-аккуратно и выглядел совсем мальчишкой.

— Прости, гадом был. Ударь, ударь меня, я заслужил! — он схватил руку Тони и стал бить ею себя по щекам.

Потом упал на одно колено и обернувшись к засмотревшимся на них дружкам, объявил:

— Я прошу прощения у первой леди этой тусовки.

И поцеловал Тони руку. А потом посадил рядом за столик и буквально впился в ее лицо страстным и грустным одновременно взглядом. Кто-то протянул ей бокал с вином, а Клиф все смотрел, подперев щеку рукой ну просто юный Вертер, мечтающий о неземной любви.

Вдруг он вскочил и ринулся к эстраде. Выхватив микрофон из рук сыгравшего радостное недоумение ведущего, король эстрады объявил:

— Сейчас я спою свою новую песню. В первый раз. Потому что сегодня я впервые по-настоящему влюблен! Клиф запел, обращаясь только к Тони, так, что толпа танцующих расступилась, образовав коридор для полета его молящего взгляда прямо к столику, за которым сияла завороженная его голосом «Мисс Барби».

Потом они танцевали, тесно обнявшись. Клиф нашептывал в шею своей подружке какие-то нежные невнятные слова, на которые она еще десять минут назад не считала его способным. Было необыкновенно весело и как-то рискованно бесшабашно, когда кидаешься очертя голову в заведомую авантюру, посылая к черту скучное благоразумие. «Да пусть идут они все к чертям со своими нравоучениями!» — думала Тони про взрослых и скучных, млея в объятиях едва знакомого ей, но внезапно ставшего близким парня.

Почти на руках Клиф донес опьяневшую Тони в свою каюту и положил на кровать, а потом несколько раз, как заклинатель змей, торжественно и провел руками над лежащей искристой фигурой — от макушки к кончикам туфель и опять точно так же — с вдохновением скульптора, только что завершившего свою лучшую работу.

— Полежи тихо, крошка, я сейчас. В каюте стало тихо. Сквозь наваливающийся сон Тони услышала шум душа и села, оглядываясь и медленно приходя в себя. Дверь ванной отворилась, появился абсолютно голый Лиффи. Прилежно накачанные мышцы послушно играли под гладкой кожей. Парень достал их холодильника бутылку, наполнил два бокала и, протянув один Тони, сел возле кровати. Чужое лицо, чужое, наполняющееся желанием тело. Тони отстранила его руку и поднялась, шатко направляясь к двери. Клиф опередил. Вытащив из замка ключ, он двинулся к девушке. Тони пыталась оттолкнуть его, но сильные руки не выпустил добычу. Они упали на кровать, затем свалились на пол, катаясь в ожесточенной схватке. Тони визжала и царапала его кожу, а он с треском срывал с нее платье. Он дышал ей в лицо спиртным, больно сжимал тело цепкими сильными пальцами, а глаза горели звериным огнем. Она ненавидела это лицо, этот запах и эти руки, ненавидела его оскорбительные слова на палубе и совершавшееся насилие.

Клифу удалось преодолел сопротивление — обнаженная девушка затихла под ним. Вокруг валялись обрывки белья и платья.

— Ну вот и все, глупышка, игра окончена, начинается серьезное, очень серьезное занятие. Ведь я у тебя не первый?

Тони нащупала бокал с вином, оставленный на полу и швырнула его в стенку. Звон стекла лишь подстегнул парня — он навалился на нее всем телом, прижав к подушке руки. Девушка закричала что есть мочи, и тут же в дверь громко постучали.

— Открой сейчас же! Слышишь, Клиф! Клянусь, что упеку тебя в тюрьму за совращение несовершеннолетней! — в дверь колотил Артур Шнайдер. Открой, скотина! Или я сейчас вернусь с полицейским…

Клиф с трудом нащупал за кроватью ключ и настежь распахнул дверь, даже не пытаясь скрыть свою наготу. Широким жестом он пригласил гостя войти, клоунски склоняясь и показывая на распростертую на кровати Тони.

— Слава Богу, кажется я вовремя! — пробормотал Артур, укутывая мисс Барби покрывалом. Тони расплакалась у него на груди, уткнувшись в тонкий шелк рубашки.

4

На берег они сошли вместе. Артур подтолкнул Тони к встречающей на причале Алисе. Девушка нерешительно замешкалась, а потом бросилась на шею матери так, будто они не виделись целый год. Несколько минут Артур смиренно наблюдал объятия, поцелуи, пытливое взаимное разглядывание.

— Надеюсь, не случилось ничего плохого? — Алиса переводила тревожный взгляд с плачущей дочери на деликатно молчавшего Шнайдера.

— Случилось, мисс Браун. Я должен принести свои извинения — не усмотрел. Прямо на моих глазах багаж мисс Антонии упал за борт и потонул! Плаваю я хорошо, но не успел раздеться. Прошу извинить меня еще раз. Было очень приятно познакомиться… — Шнайдер раскланялся и подхватив свой легкий чемоданчик, направился к автостоянке:

— Если тебе понадобится телохранитель, только свистни, Тони! — крикнул он издали.

Они встретились очень скоро, в доме Браунов, куда Остин пригласил Артура Шнайдера, чтобы предложить ему странную работу. Это произошло после того, как Тони добилась от родителей разрешения принять участие в конкурсе фотомоделей фирмы «Адриус», на которое получила приглашение после выступления в Сан-Франциско. Все аргументы Алисы и Остина, пытавшихся охладить пыл дочери, вдруг загоревшейся идеей стать фотомоделью, были исчерпаны. Тони не перечила, не устраивала сцен, она обратилась к своей испытанной тактике — начала тихо и жалобно чахнуть: потеряла аппетит, осунулась, жаловалась на озноб и головную боль. Алиса, давно разгадавшая эту игру, делала вид, что верит в недомогание дочери. Как-то утром, присев на кровать дочери со стаканом свежего апельсинового сока, Алиса осторожно начала расписывать дочери предстоящее обучение в каком-нибудь европейском колледже. Тони высвободила свою руку из материнской и пошарив под подушкой, протянула свою волосяную щетку, между зубцами которой застряли длинные будто выстриженные ножницами пряди. Алиса похолодела — это уже далеко не шутки. Был созван целый консилиум врачей, сошедшийся на диагнозе переутомления и нервного истощения. Родители, сломленные ситуацией, разрешили Тони поездку в Нью-Йорк. Остин же собрав кое-какую информацию, пригласил к себе Артура Шнайдера и по отечески просил того взять на себя обязательства наставника и менеджера Тони. После чего, втайне от женщин был подписан солидный договор и Шнайдер стал тем, чем мечтал стать уже целый месяц — деловым опекуном «Мисс Барби».

Тони сразу почувствовала себя лучше, порозовела, повеселела. Глаза заблестели, а выпадение волос, приостановленное новейшими косметическими средствами, прекратилось.

Они отправились в Нью-Йорк, где Тони оказалась в тройке девушек, прошедших конкурс, а затем — в Париж, подписывать контракт с фирмой «Адриус», обслуживающий ведущие дома моделей мира. Артур, напрягший деловые способности для создания зеленой улицы своей подопечной, был удивлен легкостью, с которой Тони самостоятельно брала препятствия. Не пришлось ничего пробивать, завоевывать влиятельных покровителей, заручаться финансовой поддержкой — Тони поднималась все выше и выше, попав за год работы в десятку самых знаменитых топ-моделей.

С ней работали профессионалы первого класса, выбрав нужный стиль, «поставив» пластику и мимику, одев и причесав так, что из «Мисс Барби» вполне могла бы получиться «Мисс Вселенная».

Шнайдер стал заметной фигурой в мире высокой моды — он лично отбирал гримеров, фотографов и операторов для рекламных работ Тони и мог быть доволен результатом — в каком бы созвездии ни появлялась его юная подопечная, она всегда могла рассчитывать на самые высокие оценки.

Свободные дни Артур проводил вместе с Тони на острове Браунов у берегов французской Ривьеры, став чуть ли ни членом семьи. Родители смирились с карьерой дочери, считая ее увлечение временным капризом и скрывая свои надежды на скорое избавление Антонии от славы рекламной модели.

Все шло просто отлично до того самого дня, когда группа «Адриуса», находившаяся в Токио, не столкнулась в одном отеле с гастролирующей тут же «бандой Лиффи». Артур чуть не сошел с ума, обнаружив однажды вечером после посещения концерна «Арго», что Тони исчезла. Он потерял ее в толпе, выходящей из огромного концертного зала и увидел лишь на следующий день, едва успевшую к закрытому показу коллекций французских домов моделей для японского императорского двора. Тони, упорно избегавшая Шнайдера, наткнулась на его широкую грудь, преградившую вход в отведенные для переодевания манекенщиц апартаменты. Едва вернувшись с подиума, она еще была в белых кружевах подвенечного наряда. В руках букет ландышей, тонкие смоляные пряди спускавшихся вдоль бледных щек, смиренно опущены пушистые ресницы.

— Может быть, ты все же мне что-нибудь объяснишь? Видишь ли, после этой ночи, как «телохранитель» я обязан подать в отставку… Ресницы вспорхнули, явив искрящийся негодованием голубой лед.

— Ты мне не нянька, Артур! Не отец, не наставник и не любовник. Ты следишь за моими делами и контрактами, но не за моими ночами! — Тони резко оттолкнула Артура и пройдя в гардеробную, заперла за собой дверь.

На следующий день съемочная группа должна была покинуть Токио, чтобы начать в Париже подготовку презентации новой зимней коллекции. Так и не дождавшись Тони перед отъездом в аэропорт, Артур постучал в ее номер. Дверь оказалась не заперта, комната пуста, а на столе прижатая бронзовой статуэткой Будды лежала программа концерта «Арго» с начертанными поперек японских иероглифов словами: «Уезжаю с Клиффом. Устрой двухнедельный отпуск, если понадобится — оплати издержки фирме за мой счет. Не шпионь за мной А.Б.». «Вот и все. Конец…» — Артур опустился на стул, слушая бешеное сердцебиение, которого ни разу еще не испытывал при расставании с женщиной.

5

…Две недели, проведенные с Клифом были сплошным сумасшествием. Он таки добился своего, проявив отчаянную изобретательность: инсценировал помолвку, похищение, страстную любовь.

Что потянуло Тони в тот вечер за кулисы? Поприветствовать эстрадного кумира? Показаться ему в своем новом шикарном статусе топ-модели и выразить презрение? Во всяком случае она была уверена, что хочет лишь одного оставить за собой последнее слово в их коротком «романе». Стоя за сценой в группе доходивших ей до плеча японских поклонников Клифа, Тони слышала бурю аплодисментов, визги и топот зрителей. Он бисировал три раза и влетел за кулисы пунцовый и взмокший как после хорошей драки. Его ассистент и ближайший друг Ларри набросил на голый торс взмокшей звезды махровый халат.

— Ты прямо как с боксерского ринга. Ну что нокаут япошкам? — Тони протянула победителю белую хризантему. Лиффи поперхнулся набранной в рот водой, обдав брызгами японских поклонников, смирно улыбавшихся рядышком. Потом, став сразу сосредоточенным и серьезным, скомандовал Ларри:

— Гони в отель, скажи Бэби, чтобы забирала свои манатки и сматывалась. Ко мне невеста приехала!

Не успела Тони и рта раскрыть, как Клиф представлял ее собравшимся:

— Моя невеста, великолепная Антония Браун! Японцы согласно кивали, а давать интервью уже пробиравшимся сквозь административные кордоны журналистам он не стал — подхватил Тони, чуть не в охапку — и был таков.

Вечером в ресторане отеля «Хокито» Клиф устроил шумную помолвку, на которой присутствовали его музыканты и группа повсюду следовавших за «Арго» фэнов. Естественно, он сразу же заявил, что просто сошел от нее с ума, еще там — на теплоходе, что мучился в разлуке и теперь уже точно сбрендит окончательно, если Тони исчезнет.

— Посмотри, детка, — Клиф отвернул рукав рубашки, показав ей следы от уколов. — Это из-за тебя. Клянусь, я чуть не умер. Дотронься до меня, поцелуй меня, я все еще не верю, что ты — это правда! Я похищаю тебя. Никто, ни одна живая душа не узнает, куда пропал Лиффи. А Лиффи просто провалился в счастье.

Они улетели без багажа (благо, свои документы Тони всегда носила в сумочке) ближайшим рейсом в Цюрих. Там оказалась ночь, но Клиф уверенно вел на Север взятый на прокат «Ягуар». Уже брезжил туманный влажный рассвет, когда автомобиль въехал во двор большого пустого дома, напоминавшего усадьбу фермера — у стены аккуратные поленницы дров, деревянная терраска, увитая лозами едва зазеленевшего дикого винограда, небольшие окна, прикрытые ставнями.

— Это мое тайное логово. Теперь о нем знаешь и ты. Только мы двое поняла? Двое на всем белом свете.

Он нежно поцеловал сонную девушку и на руках внес ее в просторную комнату, встретившую их сырой, зябкой тишиной. Пока Тони дремала на уютном старом диване, укрытая меховым пледом, Клиф растапливал большой камин, а после — накрыл на стол, бегая то в погреб, то на кухню. Он и не собирался набрасываться на нее, а только подбегал на минутку, чтобы пав на колени, прикоснуться горячими губами к ее ладоням, лбу и шептать что-то нежное. Глаза у Клифа оказались голубыми, они лишь издали выглядели черными из-за расширенных бездонных зрачков. Голубые и печальные. Но прежде всего — страстные. Сомневавшаяся все это время в правомерности своего поступка, Тони почувствовала себя по-настоящему счастливой. «Господи, — думала она, наблюдая за ловкими движениями кумира американских девчонок. — Сам „неистовый Лиффи“ накрывает для меня стол! А ведь всего этого могло и не случиться. Если бы Тони Браун слушалась старших.» Она радостно засмеялась и поднялась, собираясь прийти на подмогу расторопному официанту.

— Нет, нет! Ни за что. Королева должна возлежать! — остановил ее Клиф. — К тому же Королева не знает, что Великий Лиффи с тринадцати лет подрабатывал в местной харчевне гарсоном. Да и родился далеко не на троне. Мы с Ларри из одной деревни, вместе присматривали за овцами, затем мыли машины на бензоколонке, затем — тарелки в забегаловке. У меня было не все так уж гладко. Я рано научился ненавидеть, но думал, что так и не сумею любить. С тех пор, как умерла моя мать… и до того дня, пока не встретил тебя… Клиф оказался совсем другим и Тони начинала ощущать, что этого, другого, ей хочется приласкать и полюбить. Хочется отдать себя неистовому, невероятному Лиффи…

Как идиллически начиналась эта неделя деревенской любви! Бесконечное валянье в широченной старомодной кровати, шлепанье на кухню в огромных мужских сапогах, надетых на босую ногу, в растянутом вязаном свитере, найденном в кладовой и доходившем Тони до колен. В кладовой также оказались запасы консервов, красного вина, упаковки спагетти, риса, какао и что-то еще, жадно уничтожаемое постоянно голодными любовниками.

Клиф нашел гитару и, лежа в постели, бренчал старые ковбойские песни и шлягеры 60-х годов. Тони могла слушать его часами и была бы счастлива, даже если бы в программу их побега входило только это занятие. Но темперамент Клифа оказался неистощимым не только на сцене. Он сильно удивился, что оказался первым мужчиной у Тони и долго пялил глаза на испачканную простыню.

— Ну, детка, это сильно меняет дело. Считай — тебе крупно повезло начинаешь прямо с Маэстро. Будет с кем сравнивать остальных.

Тони удивленно села:

— Остальных? Мы что — расстаемся?

— Нет, нет, дорогая! Просто я еще не научился хорошим шуткам. Других у тебя никогда не будет, мы доживем вместе до глубокой старости, и умрем в одночасье. — Клиф смотрел на нее преданными глазами. Но что же послышалось Тони в его хрипловатом голосе?

Этот парень был совсем не прост. Будь Тони намного опытней, и то раскусила бы его не сразу. Он то ласкался игривым щенком, куролесил как школьник, то хмурился, заставляя жалеть себя и от этого злился. Его раздражительность, проявлявшаяся поначалу короткими вспышками, через три дня напоминала взрывы гранатомета. Романтизм и нежность соседствовали с такими изощренными издевками, что Тони терялась. Клиф научил ее курить «травку», от которой голова шла кругом и все чувства искажались, как фигуры в ярмарочной «комнате кривых зеркал». Тони не отдавала себе отчета в том, что происходило на самом деле, а что присочиняло ее обострившееся воображение.

Однажды утром Лиффи исчез, не предупредив Тони. Он вернулся после полудня в таком виде, будто исходил все окрестности леса — охотничьи сапоги и брюки до колен облеплены грязью, куртка на груди и спине заскорузла от глинистых пятен. Лицо, сосредоточенное и злое, светилось новой, сатанинской притягательностью.

Он вроде и не заметил Тони, ждавшую дружка у накрытого стола. Клиф сдернул за угол скатерть, обрушив на пол тарелки, салатницы с едой, кувшин и стаканы.

— Сегодня мы будем голодать и очищаться. Марш наверх! — не глядя скомандовал он «невесте». В чердачной холодной и темной комнате Лиффи приказал своей подружке раздеться. Глядя как девушка в сомнамбулической замедленности стягивает с себя вещи, Лиффи поспешно обнажился. — Ты что-нибудь ела и пила без меня?

— Нет. Я ждала… — прошептала она еле слышно, обняв руками дрожащие плечи.

— Молодец, тогда ты сможешь сделать это, — Лиффи протянул плеть из нескольких сыромятных ремешков, завязанных на концах узлами и, повернувшись спиной, приказал: «Бей!» Тони спрятала руки за спину, не решаясь исполнить приказ. Тогда Лиффи, схватив плеть, стал широкими взмахами хлестать себя по спине и бокам. Под темными балками перекрытий встрепенулись, шарахнувшись в стену разбуженные летучие мыши. За мутным стеклом в полукруглом окне мелкий дождь поливал безлюдные едва зазеленевшие холмы. Лиффи снова протянул Тони плеть и закинув голову, подставив грудь: «Бей!» Глаза Тони расширились от ужаса, она неловко замахнулась и ударила. «Сильней, еще сильней!» казалось, Лиффи получает от ударов захватывающее удовольствие. Она ударила еще и еще раз, стараясь не замечать, как на его коже вспухают красные рубцы.

— Теперь моя очередь. Сейчас я разгоню демонов скуки и немощи, пожирающих тебя, детка! Тонкие ремешки со свистом обвили бедра девушки, даже не пытавшейся увернуться или заслониться. Тони словно окаменела. В сумрачном свете ее тело под плащом смоляных кудрей казалось алебастровым и когда на этой светящейся белизне проступили алые отметины, Лиффи с удовлетворение отшвырнул плеть.

— Ты сильная — из тебя выйдет отличная ведьма. Я сразу понял это. Закутав Тони в свою грязную куртку, он перенес ее вниз и опустил на медвежью шкуру возле камина. Потом подбросил поленья и когда пламя разгорелось, протянул девушке граненый бокал с зеленым мутноватым напитком. Она не реагировала, свернувшись на полу и не моргая смотрела в огонь. Лиффи, присев рядом, заставил Тони подняться и придерживая затылок, поднес к ее губам теплое стекло. Питье оказалось обжигающе-горячим, со странным дурманящим вкусом. Клиф осушил свой бокал одним духом, пристально глядя в глаза девушки. Его расширенные зрачки чернели бездонными колодцами, затягивающими в головокружительную бездну. Не отрывая по вампирьи присосавшихся глаз, Клиф стиснул плечи девушки и прошептал:

— Повторяй за мной: и тело мое, и душа моя будет принадлежать тебе…

— И тело мое, и душа моя будут принадлежать тебе… — чуть слышно выдохнула она, чувствуя как с каждым глотком по ее жилам вместе с вином растекается жар этого магического, жадного взгляда.

Потом, в очерченном Клиффом на полу круге, освещенные мерцанием глумливого пламени, они занимались любовью, то взлетая на волнах страсти, то проваливаясь в забытьи. Путешествие было долгим, очень долгим…

Тони пришла в себя от холода. Огонь в камине погас, у ее колен, запрокинув помертвевшее серое лицо, спал Лиффи; за потемневшими окнами тихо моросил дождь.

Что это — день или утро? А может это бесконечная северная ночь? Определить невозможно — в этом заброшенном «логове» не было ни телефона, ни часов.

6

И все же для Лиффи время имело свои строго определенные ориентиры: февральское Сретенье, первомайский Белтейн, Ламмас первого августа, канун дня всех Святых — тридцать первое октября. Именно эти праздники зафиксированные языческими традициями, стали главными событиями ведьмовского календаря. В эти дни «Орден золотого утра» устраивал ежегодные сборища — эстабаты — с ритуальными бдениями и посвящением в таинство новичков.

Клиф Уорни, четыре года состоящий в колдовском клане, был уверен, что во многом обязан «энергетическим вливаниям», получаемым во время эстабата членами братства. Во всяком случае, именно после шабашей энергия рок-звезды била ключом, а концерты сопровождались бурным успехом. Каждое соприкосновение с потусторонним, проходившее не без применения наркотиков, открывало новые творческие горизонты «неистового Лиффи». Вот и теперь, придя в себя после ритуала очищения, он заперся на чердаке, запретив Тони приближаться к двери. Маэстро должен был записать музыку, которая «ломилась в башку из космоса, грозя разнести ее вдребезги». Поздно ночью Клиф появился в спальне и склоняясь над спящей девушкой, осыпал ее легкими прохладными поцелуями.

Тони открыла глаза — прямо над ней сияло счастливое бледное лицо, с мокрых волос скатывались холодные капли.

— Я гулял — обошел все окрест, вопил так, что чертям тошно стало. И, знаешь — это настоящая музыка! Три композиции — просто блеск, а я сегодня разродился дюжиной. И все — для тебя. И это тоже. — Он вытащил из-за пазухи ветку боярышника с острыми шипами и бросил Тони на грудь. — Немного позже будет к ужину жареная дичь. — Клиф поднял за крыло белую курицу со связанными лапками. — Но вначале мне нужна небольшая энергетическая зарядка! Клиф рубанул ножом куриную шею и, сдернув с Тони одеяло, поднял над ней обезглавленную жертву. Как завороженная, девушка смотрела на рубиновые капли, падающие на ее тело, а потом на то, как серьезно и вдохновенно слизывал Уорни кровь с ее живота.

— Наверно, так замирали жертвы под маркизом Дракулой, — зашептал Клиф, вдавливая в ее тело острые колючки боярышника и впиваясь в шею долгим влажным поцелуем. Страшно, омерзительно и хорошо… Ведь тебе хорошо со мной, детка?

Тони молчала. Способность оценивать происходящее, воля, гордость, строптивость, составлявшие основу характера самолюбивой «Барби» были полностью парализованы. Гипнотический полусон, балансировка на грани ужаса и сладострастия стали новой реальностью со своей философией и особой шкалой ценностей.

В перерывах между любовью и музыкой Клиф рассказывал длинную, завораживающую сказку.

— Это все началось очень давно, детка, как только появился человек. Он захотел властвовать и подчинять, то есть просто-напросто исполнять свое земное предназначение… Ну-ка послушай! — Клиф взял пару аккордов и пропел, переходя на визг, загадочную длинную фразу. — Это стихи Элстера Краули — самого грозного мага XX века. Элстер основал общество «Регентинум Аструм» и был главой английского отделения оккультной группы Ордена Тамплиеров Востока, в секреты и тайны которого ему удалось проникнуть. Это был крутой мужик, лихо крушащий общественные устои, моральный анархист, выпускавший кишки всем буржуазным добродетелям. Элстер Краули — Вожак, Магистр, Антихрист… Пристроив на животе гитару, Лиффи перебирал струны как слепой гусляр, вспоминающий древние предания. Вдруг, взвыв пронзительно и высоко, он произнес что-то, похожее на рифмованную непристойность. Тони задрожала.

— Чувствуешь, из стихов Краули исходит мощный эротический заряд. Эти глаголы «терзать», «внедрять» — они пронзают тебя насквозь… Краули любил бродить по улицам, умастив тело магическими благовониями, после чего двери его дома осаждали женщины, вопящие о своем желании отдаться… Великий магистр черпал силы в пряном запахе крови и секса… «Всякий раз, произнося „Я“, ты должен делать на руке надрез бритвой, уничтожая каплю за каплей свое эго — наставлял он своих учеников. — Ты должен избавиться от своей индивидуальности, сливаясь с высшими силами».

Тони видела два портрета Краули, хранимые Лиффи в специальном плоском ларце. На одном — лицо магистра, изображенного на взлете своей карьеры, спокойно и почти прекрасно. С другого, сделанного незадолго перед смертью в 1947 году, как слепок дьявольской маски. Иссушенная временем плоть, темным огнь в жестоких, властных глаза. Клифу, находившемуся в каком-то особом, взвинченном состоянии, нельзя было отказать в наблюдательности. Он подметил все больше дающую о себе знать немощь Тони и даже ее воровской жест, прячущий клочок выпавших волос. «Поколдовав» над ее телом, Лиффи объявил свой приговор: жизнь «невесты» в опасности и только посвящение в мистическое братство может спасти ее от неминуемой гибели.

— Твои силы на исходе, плоть умирает. Гляди! — вырвав без труда прядь волос из шевелюры Тони, Клифф бросил ее в огонь. Россыпь мелких искр с треском унеслась вверх. — Мы спасем тебя, мы пополним твою энергетику, мы обновим твою кровь. Вступив в Братство, ты разделишь с нами могущество и власть. Пойдешь ли ты за мной, Антония? Девушка кивнула и как загипнотизированная протянула левую руку. Сделав кончиком ножа надрез на среднем пальце ей и себе, Клиф нацедил несколько капель крови в бокалы с зеленым напитком. Глядя друг другу в глаза, перекрестив руки, они выпили зловещий коктейль. «И тело мое, и душа, и кровь моя будут принадлежать тебе», — прошептала вслед за Клифом Тони, отдаваясь ритуалу и «совершенной любви».

— Так-то лучше! — он с удовлетворением наблюдал за гримасой боли и сладострастия, исказившей прекрасное лицо возлюбленной: — Ты станешь сильной и опасной, детка. Насколько могут быть сильны плодородие и фаллос.

7

Посвящение Антонии в ведьмы должно было произойти первого мая — в Белтейн — старинный кельтский праздник, отмечаемый разжиганием костров в честь богов плодородия и знаменующий фазу «пробуждения», должную достичь апогея к середине лета. «Орден Золотого утра» представлял собой некую разновидность мистического клана, объединившего учение Элстера Краули и Джеральда Гарднера, более гуманного и возвышенного по сравнению со своим немецким предшественником. Подчинение разумных сил, стоящих за силами природы с целью концентрации творческого начала и повышения жизненной энергии — эта задача Ордена привлекала к нему представителей богемных кругов. Около тридцати человек в разных концах Европы получали четырежды в год приглашение на ритуальный эстабат — деловую встречу «Братства». Белтейн должен был состояться в ночь с 31 апреля на первое мая в Долине спящей Лилии, неподалеку от Сант-Галлена. Именно здесь, на западном побережье Женевского озера, располагался фамильный замок Джона Стивена Астора Магистра тайного Ордена.

Лорд Джон Стивен Астор, член правительства Великобритании, носитель почетного титула советника и, что не менее важно, обладатель миллионного состояния, прославился в аристократических кругах как специалист по восточным монетам и оккультным учениям. Сам Астор считал себя последователем Джеральда Гарднера, выпустившего три книги по колдовству и высшей магии, оказав тем самым огромное влияние на развитие европейских оккультных движений.

Джон Стивен был посвящен в братство в возрасте тринадцати лет, незадолго до кончины Джеральда Гарднера. Склонного к мечтательности и мрачной таинственности подростка целиком захватил колдовской ритуал «уикки» и сам пафос гарднерианства, устремленный к подчинению потусторонних сил во имя обогащения созидательных возможностей человека.

Астор серьезно занимался изучением оккультных наук, много путешествовал по Востоку и Африке, сохранившим пантеистические религии. В тридцать лет он стал Магистром Ордена после смерти своего учителя. Титул Магистра достался Астору в конкурентной борьбе с совсем молодым, но чрезвычайно активным «братом» — Клифом Уорни.

С тех пор «неистовый Лиффи» противостоял Астору, пытаясь внедрить в идеологию братства учение своего кумира Элстера Краули, любимца фашиствующей молодежи.

Разослав приглашения на Белтейн, Магистр приготовился к жестокой борьбе. Он понимал, что не может больше поощрять вакхические оргии, в которые превратился при содействии Уорни последний «эстабат». Фанатичные сподвижники рок-звезды, пополнившие ряды Братства, с энтузиазмом поддерживали призыв своего вождя к насилию и эротической вольности… Это произошло тридцать первого октября — в Хеллоувин, канун Дня всех Святых. Черная маска, скрывавшая по уставу лица членов Братства, помогла Астору сохранить видимость спокойствия, когда толпа чрезмерно возбужденной, по-видимому, не без помощи допингов, братии с факелами и барабанами устремилась к ночному озеру. Незамеченный никем, Магистр покинул темный замок, натыкаясь на свившиеся клубки обнаженных тел в залах, сводчатых переходах, и даже на газонах парка, затянутого холодным октябрьским туманом. Джон Астор без устали гнал свою машину в аэропорт, откуда на личном спортивном самолете отбыл в Лондон, а затем — в Регент-парк, фешенебельное предместье столицы, где снимал великолепную виллу для девятнадцатилетней Молли Вуд. За время пути его возмущение и негодования улеглось, зато возбуждение, подогреваемое увиденными сценами, достигло небывалой силы. Ему мерещились светящиеся во мраке женские ноги, вскинутые к бледному, едва освещенному полной луной небу. Длинные, голые, в высоких черных сапогах с золотыми шпорами…

Заметное общественное положение, прирожденной скрытности и даже некоторая мужская закомплексованность не позволяли Астору посещать заведения Сохо, где подобная экипировка стала уже традиционным для представительниц известной профессии. Астор не питал так же интереса к просмотру порнографических журналов и фильмов. Раструб лакового голенища, прижатый к обнаженному мускулистому мужскому бедру и белая ягодица в колкой траве, выхваченные зорким взглядом покидающего замок Магистра тревожно сигналили в его смятенном сознании.

Лола не ждала якобы уехавшего на континент любовника и была удивлена даже не столько его внезапным вторжением на рассвете, сколько деловым видом, с которым Джон распахнув дверцы гардероба, стал выбрасывать оттуда ее одежду и обувь. Лола решила, что срок ее пребывания в содержанках Астора истек и послушно натянула выбранные любовником из кучи барахла сапоги. Но вместо объяснений и ссоры Джон нетерпеливо бросил девушку на ковер, сорвав нежнейший дорогой батист ночной сорочки, и попытался осуществить в обстановке бело-золотой спальни то, что видел на сыром, туманном газоне. Вышло не так уж захватывающе-порочно, но менее скучно, чем на мягком пружинящем матраце…

«— Черт, все же в этом Лиффи что-то есть… Сатанизм… мерзкая и притягательная дьявольщина…» — думал Астор, собираясь на майский «эстабат» и обдумывая план действий. Да, ему придется выступить со своеобразной проповедью, напомнить, что важнейшей задачей Братства является раскрытие высшего предназначения человека и пути его соприкосновения с Богом… Он должен остановить заразу, распространяемую Клифом.

Джону Стивену Астору недавно исполнилось тридцать пять — возраст для политика вовсе небольшой, но самый опасный в сохранении незапятнанного реноме. Журналисты так и вились вокруг в преддверии очередной предвыборной компании, выискивая компромат на главных претендентов. Наиболее уязвимым местом в биографии Астора был его развод с женой, состоявшийся еще десять лет назад, после чего стойкого холостяка никто не смог бы обвинить в беспорядочных внебрачных связях. Для Лолы Вуд, буквально подобранной Джоном на улице голодной, шестнадцатилетней сироты, Астор перестал быть добрым дядюшкой всего полгода назад. Причем ему не пришлось даже стать соблазнителем. Смазливая девушка подрабатывала на панели в рабочем предместье с тринадцати лет и сочла своим долгом «расплатиться» с за благодеяния с благородным джентльменом. Но эта связь оставалась хорошо скрытой от глаз общественности под личиной благодеяния. Не приходилось Астору слишком опасаться за свою карьеру и в связи с руководящим постом в Ордене Золотого утра. Его участие в этой организации, соблюдавшей строгую секретность, доказать было трудно, к тому же, в результате изменений английского законодательства, колдовство впервые за много веков, стало вполне легальным занятием. Колдовство, но не свальный грех!

Но вот теперь, с помощью этого наркомана Лиффа, противникам Астора не составит труда скинуть «мага» с коня — стоит лишь какому-нибудь любопытному писаке сунуть нос в Долину спящей лилии. Заснятые там кадры будут стоить Астору изрядной доли его состояния, если, конечно, не плюнуть на политическую карьеру и не перепродать материалы в порно-журнальчик. Джон Астор криво усмехнулся своему отражению, в котором уже было нечто карнавальное. Он всегда уезжал на «эстабат» в собственном спортивном самолете, заявив друзьям, что отправляется в деловую поездку или на охоту.

Астор любил свой тирольский костюм, в котором обычно покидал дом, отправляясь на охоту: замшевая бутылочного цвета куртка, фетровая шляпа с круто загнутыми узкими полями и пышной кабаньей кисточкой на боку, бриджи, заправленные в высокие сапоги. У него было прекрасное, перешедшее по наследству от деда охотничье снаряжение и отличная псарня в замке Галлем, куда он теперь и направлялся.

Критически оглядев свою высокую поджарую фигуру, Джон остался доволен: некоторую узкоплечесть скрывал удачный покрой куртки, а легкая кривизна ног приобретала мужественную привлекательность. Его продолговатое лицо с крупным носом, глубокими близко посаженными глазами и насмешливо сжатым ртом так и просилось на портрет в фамильную галерею.

Правда, куда больше он нравился себе в черном широком плаще из шелковистого сукна, прикрывающего гладкий камзол, украшенный массивной цепью с печатью Ордена. Облачившись в одеяние Магистра, Астор перевоплощался внутренне, ощущая в себе какие-то иные желания и возможности. Его глаза в прорезях маски сверкали вдохновением, а тонкий хрящеватый нос придавал всему облику средневековую живописность — уж если можно было выбирать образ, в котором лорд Астор предпочел бы запечатлеть себя на полотне в память потомкам, он выбрал бы этот.

В башенной комнате замка Голлем тайный советник становился могущественным Магистром, наслаждавшимся ролью проповедника тайных знаний, а также преклонением «братьев» и, особенно — Верховной жрицы, разделяющей с ним власть.

Являясь матриархальной религией, колдовство, помимо верховной идеологической и организационной инстанции, представляемой Магистром, нуждается в центральной женской фигуре, исполняющей ведущую роль во всех ритуальных действиях. Однако Верховная Жрица и ее помощник — Рогатый бог плодородия, являются скорее элементами театрализованных представлений, в которые превратились «эстабаты», чем полномочными лицами руководства Ордена.

Жрицу и Рогатого бога выбирали все члены Братства, и не удивительно, что на протяжении последних трех лет эти титулы принадлежали Дзидре Велс и Клифу Уорни, пользовавшимся фанатическим влиянием в Ордене. Поговаривали, что Дзидре, статной как Юнона певице уже за сорок. Но ее могучее контральто украшало ритуал зычными раскатами, уходящими под замковые своды, а обнаженная левая грудь, не скрываемая черной перевязью, выглядела великолепно то ли благодаря силиконовой пластике, то ли колдовским чарам благосклонных к Жрице Богинь любви и вечной молодости.

«Эстабат» начинался в полночь. У Джона Астора оставалось более часа для того, чтобы выслушать доклад своего помощника. Его полукруглая комната с четырьмя узкими высокими окнами, выходящими на все стороны света и винтовыми лестницами, ведущими как вниз, так и наверх — в чердачный кабинет, освещалась тяжелым напольным канделябром с семью черными свечами. Хотя идеология братства основывалась на раскрепощении благих сил природы и человека, декоративная часть его ритуалов сильно расходилась с церковной. Древние фольклорные пантеистические настроения, выражающиеся в заповедях Ордена, соединялись с мрачноватым сектантством, культом секретности и черного цвета. Черные маски, средневековое облачение, старинные фолианты и вся атрибутика колдовских ритуалов, пришедшие из глубинных веков, придавали «эстабатам» колорит таинственности и вневременной значительности.

Первый помощник Магистра — лысый мужчина неопределенного возраста доложил программу Белтейтна и количество собравшихся братьев. Уикка обещала быть интересной: ровно в полночь — посвящение в ведьмы новой послушницы, представленной по рекомендации Клифа Уорни, и прошедшей надлежащую подготовку. Затем до самого рассвета по старинному кельтскому обычаю будет происходить служба «пробуждения» в знак слияния с животворными силами природы. Это значит — массовое ритуальное празднество у костров на берегу озера, превращавшееся в последние годы в безобразную оргию, которую так боялся Астор.

Магистр пробежал глазами листок желтоватого пергамента с начертанной красными чернилами настоящим гусиным пером Программой и задумчиво посмотрел на Первого помощника.

— Она уже здесь?

— Кто, Магистр?

— Эта посвящаемая от Nihil? — Согласно уставу все члены Братства получали при посвящении имена. Уорни выбрал себе многозначительное латинское Nihil — Ничто. — Тогда пригласите ее ко мне.

Через пять минут Магистр созерцал появившуюся на пороге высокую фигуру. Голова склонена, капюшон серой грубой шерсти опущен до глаз, кисти рук крепко сцеплены, так что белеют сквозь тонкую кожу суставы.

— Вот и все, что мне полагается знать о ней, — подумал Астор и вдруг спросил:

— Вы пришли к нам по доброй воле? Девушка молча качнула головой.

— Вы находитесь в здравом уме и твердой памяти? Она опять утвердительно кивнула, не поднимая лица.

— Ступайте! — приказал Магистр, внимательно наблюдая за тем, как девушка спускалась по крутым ступеням. Астору показалось, что посетительница ступала не совсем уверенно, придерживаясь обеими руками за дубовые перила…

— По доброй воле, по доброй воле, — шептала Тони, вернувшись в отведенную ей комнату. Она не могла бы сказать точно, как попала в замок и сколько провела времени в большой сумрачной комнате, напоминающей старые кинофильмы о Дракуле. Серый плащ с капюшоном, надетый на обнаженное тело не спасал от холода. В тупом полусне она смотрела на огромный темный камин и запертую дверь. Озноб усиливался, предвещая приближение того самого озноба, несущего смятение и ужас. Где Клиф… где могущественный Никто? «Aut Cesar, aut Nihil!» — сказал он в тот день, когда он открыл Антонии свое тайное имя. И пояснил: «Либо все — либо ничего» — так звучит моя заповедь, — сказал Клиф, наслаждаясь своей властью над «невестой».

— Ты ведьма. Ты рождена, чтобы стать ведьмой. Ты — вся от темной, как ночной мрак макушки до кончиков пальцев — тонких и длинных — колдовство и соблазн. Ты явилась на свет для иного, сверхчеловеческого могущества. Ты из другого теста, детка. И будешь названа Infinita, что значит Бесконечность. Потому что нет конца власти Женщины в этом мире, — внушал он Антонии.

Иногда Тони действительно ощущала нечеловеческую энергию, поднимающую ее над землей, над полями, холмами, над черепичными крышами, над яблоневыми садами и маленькими обыкновенными человечками, тянущими в трудах и заботах жизненное ярмо.

Она научилась летать, перемещаясь в пространстве, концентрироваться в звонкую тугую каплю, или растекаться зыбким маревом по предрассветному горизонту. Ей удавалось брать силы из Космоса и оплодотворять ими творческую энергию Клифа. Тогда под руками Маэстро рождалась Музыка неистовая, огромная, захватывающая все вокруг. Клиф бегло касался кончиками пальцев струн старой гитары, а Тони слышала оркестр — невероятный, всемогущий, в котором звучала земля и небесные сферы, каждая колеблющаяся на ветру травинка, каждая бегущая в ее жилах капелька крови. И самым главным, самым чутким инструментом в нем была Тони, сливаясь со своим возлюбленным в единое всеобъемлющее целое…

Правда, Космос отдавал ей свои неистощимые силы лишь после того, как был осушен бокал зеленоватого напитка, и семя Рогатого бога насыщало ее нутро. Но временами краски блекли, музыка смолкала, оставив в голове назойливый, мучительный звон. Тогда Тони становилась невероятно страшно, до дрожи, до лязга зубов. Она едва сдерживала желание бежать неведомо куда, не разбирая дороги, спасаясь от этого зудящего в каждой клеточке звона, от мучительной тревоги, пожирающей внутренности… Клиф неслышно вошел в полутемную комнату замка, когда Тони стучала зубами, пытаясь унять дрожь. Он был в сером плаще, из-под полы которого извлек небольшую темную бутыль.

— Я должен покинуть тебя, но прежде — три глотка. Не бойся, вкус почти знакомый… — он поднес к губам Тони горлышко и придержал ее дрожащую голову. — Три большие глотка… Ну вот — молодец. Тебе сегодня нужны силы. — Несколько секунд он наблюдал как страх покидает лицо девушки и на губах появляется слабая загадочная улыбка. Веки блаженно опустились.

— Не спать, не спать! — Лиффи быстро отхлестал ее по щекам и приказал: — Жди, за тобой придут. И не забудь — Infinita! Полное, безоговорочное подчинение! Когда шестеро в черных балахонах с лицами, скрытыми масками, явились за ней, Тони последовала за ними в самозабвенном смирении. Точно так же летела бы она навстречу неотвратимому, даже бы если ее вели на плаху. Но в огромном полутемном зале все было приготовлено к большому празднику. Вдоль стен в металлических плошках с треском горела смола, отбрасывая на сводчатые потолки беспокойные тени. Центр зала пустовал, и Тони не сразу заметила черные фигуры, притаившиеся в каменных нишах. На небольшом возвышении тускло золотилось похожее на трон кресло. Девушку вывели на середину пустого пространства и жестом велели остаться на месте. Тотчас ровно и гулко начали отсчитывать удары невидимые башенные часы. С последним, двенадцатым, в золотом кресле как по волшебству оказался Черный человек из круглой комнаты. Где-то наверху тонко и тревожно запела флейта, мерно забил глухой, настораживающий барабан. Темные фигуры выступили на свет и, окружив Тони начали медленно раскачиваться в такт ускоряющемуся барабанному ритму. Вдруг все стихло — вышла женщина в конусообразном головном уборе, украшенным огромным черным алмазом. Ее великолепный торс античной богини наполовину скрывала мерцающая камнями перевязь в руках, обтянутых черными перчатками, сверкал огромный меч. Откуда-то сбоку возникла другая женщина, одетая почти так же, но с меньшим великолепием, непокрытой простоволосой головой и босыми ступнями, белеющими из-под складок длинной туники. Тони подумала, что она тоже боса, но не ощущает холода каменных плит, а когда женщина сняла с ее плеч накидку, поняла, что стоит совершенно обнаженная, но смущения не почувствовала. Напротив, чуть приподнявшись на цыпочки, она в блаженстве раскинула руки и запрокинула голову, будто собиралась взлететь, и, возможно, взлетела бы, но двое стражников, подступив вплотную, стали опутывать ее тело толстой веревкой — от шеи до щиколоток, распластав вдоль бедер руки. Тиски грубого каната оказались почти символическими, Тони поняла, что ей не составит труда освободиться от слабых пут, но сохранила позу покорной жертвы.

«Я, Верховная жрица Ордена Золотого утра, сегодня в праздничный Белтейн, посвящаю тебя в наше братство, дабы ты получила новую жизнь в семье, вооруженной силами колдовства.» — голос женщины густой и звонкий обволакивал Тони, уносясь под темные каменные своды.

Затем Жрица мечом очертила вокруг себя круг, создав «магический конус силы» и обратилась к Всемогущим богам ведьм, прося их о защите и покровительстве. Тони знала уже эти слова по «Книге теней», прочитанной ей Клиффом, но теперь замерла, зачарованная их торжественным звучанием. «Вслушайся в слова Великой Матери, которую в древности называли Артемида, Астарта, Диана, Афродита, Церера, Даная, Ариадна, Венера и многими другими именами… Я та, кто составляет красоту зеленой земли. Я — белая луна среди звезд. Я тайна вод и отрада сердца человека. Я вхожу в твою душу: поднимись и войди в меня!» Тони почувствовала, как хрустальный светлый ручеек ее «Я» вливается в мощную полноводную реку, и вот она уже не ощущает ничего, кроме торжества и силы, бурлящей силы весеннего разлива.

Направив магический меч к ее груди, Жрица задала Тони какие-то вопросы. Тони отвечала машинально, готовясь произнести финальную клятву: «Я узнала два прекрасных слова — абсолютная любовь и абсолютная истина!» Она слышала будто со стороны, как сотнями колокольчиков звенел ее совершенно чужой, неузнаваемый голос.

Новая посвященная приковала к себе взор Магистра. Услышав ее чистый голос, он чуть привстал и только тут понял, что просидел весь этот час на самом краешке трона, как любитель боя быков на захватывающей корриде. Лицо Инфинити скрывала маска, но Астор был уверен, что оно прекрасно. Это вытянутое, словно парящее в воздухе тело, все линии которого звучали неземной гармонией, это переполняющее девушку ощущение блаженства и легкости! «Интересно, чем она занимается? Должно быть, чертовски талантлива!» — думал Астор, решив узнать вопреки правилам, подробности о новой «сестре».

Инфинити, опустившись на колени, произнесла клятву, а Жрица на тон выше, ответила: «Всех, кто узнал абсолютную любовь и абсолютную радость, мы примем с удвоенной радостью», — и объявила, что послушница готова к посвящению в колдовство. «Братья» и «сестры» рухнули на колени в то время, как Жрица, взяв с Инфинити клятву чтить таинства культа, поцеловав ее пять раз, освятила вином и елеем. Кто-то тронул узлы веревки за спиной Тони, оковы пали — она предстала как новорожденная, чистая. Жрица вручила ей ритуальные атрибуты ведьмы: магический кинжал атам, магическую фигурку талисман и волшебную палочку для вызывания духов. Появился Двурогий бог Верховный жрец, что означало переход ко второй части ритуала. Теперь «братья» и «сестры» в песнопениях и танцах должны концентрировать психическую энергию в могущественный «конус силы», направляя ее тем, кто нуждается в помощи. Лиффи обставил свой выход со знанием дела, как настоящий шоумен. Он натер свое полуобнаженное тело специальным снадобьем мускулы переливались под бронзовой блестящей кожей, едва прикрытые леопардовой набедренной повязкой, на голове — золотой шлем-полумаска с загнутыми бычьими рогами. Свита Двурогого бога, состоящая из одетых в шкуры музыкантов — двух барабанщиков и флейтиста, следовала на некотором отдалении за своим господином, наигрывая ритуальную мелодию. «Братья» и «сестры» расступились, а Nihel высоко подняв пылающий факел, издал воинственный клич такой мощи, что языки пламени взметнулись, рассыпая метель искр. Магистр поднялся и воздел руки, призывая паству ко вниманию, но его никто не слушал. Двухстворчатые высокие двери распахнулись прямо в лунную прозрачную ночь, и толпа послушников, сбрасывая на ходу одежды, ринулась прочь — к берегу озера, где сквозь зазеленевшие кусты светился огромный яростный костер.

Рука Астора, сжимавшая висящую на цепи печать Братства, разжалась, и он бессильно спустился в кресло. Церемония посвящения в ведьмы новой сестры пробудила в его душе, чувствительной ко всему мистическому, возвышенные чувства. Подобно антиквару, он наслаждался древним ритуалом, его мистической символикой, вкушая, как Магистр, сладость власти. Астор верил в колдовство лишь настолько, чтобы допускать существование неведомых, неподвластных человеку явлений. Во время путешествий по Востоку ему удавалось наблюдать «чудеса», всегда оставляющие сомнение и привкус виртуозного трюка. Но атрибутика Братства, подчинявшаяся гарднерианским канонам, удовлетворяла его эстетические требования, теша гордыню сознанием тайной исключительности. Астор никак не мог допустить, чтобы какой-то сексуальный маньяк Уорни превратил Братство в секту эротических извращенцев. Кульминационный момент борьбы за власть настал.

— «Или он меня, или — я» — решил Астор, пуская в ход последний козырь. По его сигналу в зале появилась дюжина крепких ребят, одетых в комбинезоны «нинзя», а сам Астор, отбросив тяжелый магический меч, сунул во внутренний карман камзола «Беретту». Бесшумно, неторопливо отряд стал пробираться к берегу.

Дав знак всем затаиться, Магистр приготовился выйти на поляну, освещенную высоким костром. То, что Астор увидел, заставило его остановиться, прижавшись к толстому стволу вяза. Затеянное Уорни действо, нельзя было счесть безусловным кощунством — в большинстве колдовских общин ритуальный секс считался религиозным обрядом. Слова христианской брачной церемонии «и тело мое будет принадлежать тебе» воспринимались в качестве призыва ко всеобщему совокуплению. В большинстве общин, но только не в возглавляемом Астором Ордене Золотого утра. Брезгливое отношение Магистра к вакханалиям было вызвано его категорическим неприятием гомосексуализма, а также нежеланием вступать в сексуальные отношения с членам Братства вообще. Но затаившийся в тени Астор-эстет не мог не признать, что открывшееся перед ним зрелище было поистине прекрасным.

В свете костра на возвышении, похожем на плаху, стояла Инфинити. Ее нагое тело казалось отлитым из золота, по плечам и спине струился густой шелк смоляных волос, касаясь вьющимися концами округлых ягодиц. Обняв ее одной рукой за талию, а другой держа у губ флейту, замер Нихель, сбросивший свой двурогий шлем и набедренную повязку. Барабаны отбивали медленный, но тревожный ритм. В так ему покачивались обнаженные люди, окружившие костер. Уорни извлекал из Флейты протяжный тоскующий звук — весенний призывный клич самца, и по мере того, как звук повышался, поднималось, наливалось силой, мужское естество Нихиля. На самой высокой ноте Лиффи отбросил флейту и, повернувшись к Инфинити прижался к ней животом. «И кровь моя, и тело мое принадлежит тебе», — сказала она, обвив руками шею Двурогого бога, а ногами его бедра. «Видимо, они изрядно потренировались. Или это и в самом деле колдовство», — подумал Астор, отмечая изысканную пластику слившейся пары. Они показывали на деревянном пьедестале нечто вроде акробатического номера. Кто-то подбросил в костер поленья и в воздух взметнулись снопы искр. Ритм барабанов ускорялся, оборвавшись в тот момент, когда ритуальное совокупление завершилось победным кличем. Один из «братьев» поднес Нихилю металлический кубок с напитком и тот, стоя еще на четвереньках над распростертой Инфинити, одним махом осушил его и отбросил в сторону. А затем взмахнул рукой, подзывая «братьев». Один из них обнял Лиффи сзади, а две девушки с русалочьими волосами склонились над новообращенной ведьмой. Астор, с силой прижав щеку к шершавой коре, застонал от боли — на рассеченной коже выступила кровь. Но болела не ссадина: взорвалось болью что-то внутри, когда он увидел навалившихся на девушку «братьев» и Двурогого бога, замкнутого в двойном капкане между крепкими мужскими телами. Астор взвел курок и выстрелил в воздух. Еще и еще раз. Клубок тел распался. Распаленные похотью люди, недоуменно смотрели на появившегося из темноты Магистра. «Властью, данной мне, повелеваю: остановитесь!» — грозно крикнул он. Нихиль, ничуть не смутившись, оттолкнул от Инфинити сатирообразного «брата» и жестом властелина позвал Астора.

— Обнажитесь, Магистр! Ваше высочество слишком тепло одет для такого жаркого часа. Новообращенная ждет своего повелителя! Боюсь, что посвящение без жезла Магистра будет не действительным! Двурогий бог сатанински захохотал и, сорвав с Астора плащ, закутался в него взмахом оперного Мефистофеля. Чьи-то руки обвили сзади шею Магистра, расстегивая крючки камзола, а чудная девушка, всего лишь пару часов назад потрясенная его возвышенной красотой, раскинулась на своей плахе, призывно разомкнув ноги. Астор вырвался и бросился в кусты. «Начинайте!» — просипел он затаившейся команде и без оглядки ринулся в сторону замка. Визги и грязные ругательства неслись ему вслед. Всхлипнув, замолкла флейта, а сочное контральто Верховной Жрицы взметнулось над леском и озером трагическим воплем: «О Боже!»

Это было последнее, что слышал Астор, сорвав с места свой ожидавший наготове автомобиль. Оставил подробные распоряжения секретарю расчет разгона вакханалии, он надеялся уже в дневных газетах найти отчет о происшествии в швейцарском замке, где специальный отряд полиции предотвратил оргию, возглавляемую Клифом Уорни.

Джон Стивен Астор нуждался в алиби и поэтому уже через полтора часа, присыпав тальком ссадину на скуле, он танцевал в резиденции мэра Женевы с Патрицией Грейс, готовой присягнуть в любых инстанциях, что весь вечер провела со своим внимательным и нежным женихом.

8

С тех пор как Антония Браун исчезла, прошло около двух недель. Весь день после ее побега из Токио Шнайдер размышлял о том, ставить ли в известность о происшедшем Брауна. В конце концов он решил не горячиться и попытаться вернуть девушку самостоятельно — как-никак от несет за нее не только моральную и официальную ответственность, а дело вполне могло дойти до суда.

Целых десять дней Артур рыскал в поисках следов Уорни впустую и, наконец, на исходе сил и терпения обнаружил «Арго» в Мюнхене. Получив по поводу своей подопечной неутешительные сведения от детектива крупного отеля, где остановились гастролеры, Артур решил не устраивать скандала с жадностью ожидаемого репортерами. Итак уже два-три раза мелькнула в газетах фотография «великолепного Лиффи» в обществе новой пассии — модели Тони Браун. Но газетенки, к счастью, были мелкие, снимки смутные, и в случае чего можно было раздуть дело о фальсификации.

Шнайдер выследил всю компанию в небольшом городке на границе с Австрией, где она загудела на полную катушку под прикрытием третьеразрядного придорожного мотельчика. Дождавшись, когда изрядно тепленькая братия спустилась в зал крошечного ресторанчика, Артур подогнал к выходу свой темно-серый «вольво» и, дав мальчишке-официанту двадцать марок, попросил незаметно вызвать к нему «черненькую певичку».

У мотельчика было тихо, лишь громко переругивались пожилая немецкая пара, только что подъехавшая, и, видимо решившая вопрос о ночевке. Потрескивала судорожно мигающая буква «В» в размашистой неоновой вывеске «Motel Bumsa».

Он увидел ее, недоуменно озирающуюся с порога — в каком-то пестром обвисшем свитере поверх узеньких лайковых брюк. Волосы небрежно стянуты, маленькое лицо, одновременно равнодушное и испуганное, как у белки. Где, ты, Тони? Мышцы Артура напряглись как перед приемом дзю-до, которому он отдал должное в юности, а руки сами схватили девушку в охапку. Не успела она испугаться, как уже сидела в знакомой машине. Артур резко отжал газ, взвизгнув шипами, круто развернулся и понесся по шоссе в обратную сторону к французской границе. Бранившиеся супруги, заметив улизнувший автомобиль, решили по примеру беглеца поискать место получше. Мотельчик оказался плохоньким, к тому же из его дверей вывалилась пьяная орава и какой-то патластый парень стал выкрикивать непристойности вслед умчавшемуся «вольво».

Перед Шнейдером стояли две проблемы, из-за которых он не мог воспользоваться самолетом — возможное отсутствие у Тони документов и сильное сомнение в том, что девушка добровольно согласится последовать за ним. Вытребовав у «Андриуса» трехнедельный отпуск для своей клиентки по причине переутомления, Шнайдер позаботился и о необходимых документах, устанавливающих личность девушки. С ними вполне можно было проехать всю Европу по автострадам, но с аэропортами дела обстояли сложнее. И все же главное заключалось не в этом.

Остановившись на первой попавшейся бензоколонке под большим светящимся козырьком, Артур пристально посмотрел на Тони. Девушка выглядела заторможенно, в глазах застыло неподдельное безразличие. Быстро задрав рукав ее свитера, Артур осмотрел вены у локтевого сгиба. Ясно: на тонкой коже явно обозначились крошечные точки. Скрипнув зубами, он откинулся в кресле: «Господи, ну почему я не задушил этого сукина сына сразу, там еще, на пароходе? Почему теперь не могу достать себе этого удовольствия и даже потребовать справедливой кары закона, передав дело в суд?»

Шнайдера никто не назвал бы слабаком, сдающимся после первого апперкота. Критические ситуации лишь обостряли его изобретательность, недаром выбор Брауна пал именно на него. Теперь Артур поступил именно так, как должен был поступить родной отец. Действуя крайне осторожно и хитро, он устроил Тони на «релаксацию» в очень маленький и сугубо специфический санаторий, специализирующийся на конфиденциальной помощи наркоманам из состоятельных семей. У Тони, получавшей небольшие дозы в течение короткого времени, к счастью, еще не наступило привыкание. Через неделю-две она смогла покинуть уютный особнячок в шумном сосновом лесу и Артур, ожидавший ее появления в автомобиле с распахнутой дверцей, тут же рванул с места.

Проехав с полкилометра на полной скорости, он остановил машину и засмеялся: «Мне все время кажется, что я тебя откуда-то похищаю. Вот старый чурбан!» — шлепнув себя по лбу, Артур взял с заднего сидения букет лилий. Опустив лицо в прохладные цветы, Тони еле слышно шепнула:

— Они знают?

— Нет. Послушай, детка, так будет лучше. Для твоих родителей — мы просто отдыхали. К счастью, мистер Браун где-то на Востоке, а мадам Алиса пропадает во Флорентийской больнице — там понадобилась ее помощь. Считай нам повезло. И запомни накрепко: — ни-че-го не бы-ло!

— Ничего не было. Ничего не было… — повторяла Тони, слушая звучание своего абсолютно спокойного чужого голоса. — Как ты думаешь, Артур, меня сможет теперь кто-нибудь полюбить? — спросила вдруг быстро, глядя в окно. Он со вздохом покачал головой:

— Хотелось бы надеяться, что это будет не слишком часто. И не так… да ладно. Ты — прелесть, опасность, угроза, лакомство… Ты — Карменсита!

— А я уже точно никогда не смогу больше… — она заплакала, как плачут нуждающиеся в утешении дети — шмыгая носом и размазывая ладонями слезы. Артур прижал ее мокрую щеку к груди и гладил жесткие волосы до тех пор, пока Тони не поняла, что ей простили раз и навсегда… Простил весь этот кошмар, который она так хотела забыть.

…Майский Белтейн, завершившийся вмешательством полиции, доставил неприятности лишь рядовым членам Братства. Уорни удалось улизнуть, прихватив с собой Антонию и Дзидру Велс.

«Арго» возобновил гастроли, а Тони стала членом «семьи» странного сообщества, состоящего из музыкантов, их подружек и сопровождавших группу фанатов. Клиф то приближал к себе Тони, называя «первой женушкой», то отталкивал, мучая с изысканной изощренностью. Склонность к садизму составляла «изюминку» этого пресыщенного, самовлюбленного бестии. Он страстно набрасывался на свою подружку лишь после того, как доводил ее до истерики оскорблениями, угрозами, искусно возбуждаемыми приступами ревности или гадливости. Он специально вступал в интимные отношения с какой-нибудь шлюхой на глазах у Тони, откровенно подставлял ее своим дружкам и чуть не захлебнулся от смеха, узнав, что его близость с Ларри, для Тони новость. Лиффи был бисексуален, жесток, невероятно талантлив и абсолютно неуправляем. Он жаждал животной покорности, слепого обожания и не щадя сил собственноручно лепил из себя идола, делал ставку на неуемный артистический и сексуальный темперамент. И добивался своего — из-за Лиффи сходили с ума, кидались с мостов на рельсы, травились, спивались любовники обоего пола: многие из них так и не переставали верить, что являлись единственной настоящей привязанностью Клифа Уорни — славного парня, гениального музыканта, непонятной тупыми бюргерами души.

Тони не удивилась, когда узнала, что мать Клифа жива, причем обтает не в деревне, а на средиземноморской вилле, где родился и вырос он сам. Вообще, через две недели в «семье» «Арго», ее уже не удивляло ничего из того, что совсем недавно вызывало бы шок: попойки, наркотики, групповой секс, душераздирающий надрыв каждого сценического выступления, после которого Лиффи, как он выражался, «всю ночь блевал кровью». Постоянный дурман «травки» превратил ее страдания и наслаждения в бредовую галлюцинацию.

Выплакавшись на груди Шнайдера, Антония почувствовала облегчение. Ей казалось, что она избавилась от мучительного кошмара, который хотела навсегда вычеркнуть из своей памяти. Шнайдер ни единым намеком не возвращался к былому и вскоре все вернулось на свои места. А в июне начались эти проклятые съемки в Риме. Съемки у фонтана Треви, превратившиеся для всей группы в пытку, сломили Тони. Она впала в депрессию, бес конца капризничала и Шнайдер предположил, что всему виной тоски по Лиффи («Чтобы он провалился этот горластый самец!»), а жалобы на недомогание привычная тактика вымогательства, свойственная Антонии.

И вот она лежала на высокой кровати римской больницы Святого Петра, а приглашенные на консультацию светила медицины растерянно разводили руками. Их почему-то интересовало, не получила ли девушка когда-нибудь, возможно, в детстве радиационное облучение и какими наследственными генетическими нарушениями страдают ее родители. Артур сообразил: пора сообщать о случившемся Браунам.

Выслушав по телефону торопливый рассказ Шнайдера, Алиса сразу поняла: сигнал тревоги прозвучал, произошло то, чего она всегда боялась — эксперимент Пигмалион дал о себе знать. А значит — иного выхода нет: она должна сообщить о состоянии дочери Йохиму.

Остин, которому жена позвонила в Тегеран, едва отыскав после многократных переадресовок телефонисток, внимательно выслушал рассказ и после короткой паузы сказал: «Ты все правильно решила, Алиса. Нужно немедленно поставить в известность Динстлера. Извини, что не могу быть в этот момент рядом — ситуация здесь непростая».

Остин помнил, что в собранном им досье Шнайдер квалифицировался как «объект высоких моральных и деловых качеств». Действительно все поступки Артура в этой сложной ситуации полностью соответствовали тому, чего мог бы пожелать от него Браун. Вот только жаль, что не удалось проверить его менеджерских достоинств — карьера Тони «устроилась сама собой». Журналисты, удивляясь стремительному взлету юной модели, не сумел докопаться до солидного счета, поступившего на обеспечение рекламной компании Антонии Браун. Соблюдая строгую секретность, Остин сделал все возможное, что бы карьера девочки удалась.

…Алиса набрала номер «Пигмалиона» и попросила к телефону профессора Динстлера — она делала это впервые за последнее десятилетие.

— Йохим? Это Алиса. У меня проблема с Тони. Мне кажется — это по твоей части. Динстлер откашлялся, посопел, словно раздумывая.

— Ее нужно срочно доставить сюда. Не в клинику, а прямо домой, в мою усадьбу «Каштаны». Я пришлю за вами к самолету машину. Чем быстрее, тем лучше. Жду! Йохим боялся, что еще пару слов — и он не справится со своим голосом.

9

В феврале ему исполнилось сорок четыре года, но выглядел он солиднее, будто имел за плечами нелегкий, умудренный терпимостью жизненный путь. Самому Йохиму Динстлеру казалось, что он доживает четвертую жизнь — так несовместимы были отдельные ее этапы и вполне автономные личности, уживавшиеся в зыбком союзе.

Нелепый, закомплексованный Ехи, лишенный воли, желания действовать и побеждать, был начисто оттеснен самоуверенным, бурлящим энергией Готтлом, затеявшим и осуществившим всю эту сумасшедшую авантюру с «Пигмалионом». А нежный трогательный возлюбленный Алисы, с возвышенным пылом переживший свой короткий и вечный роман, исчез безвозвратно в сумрачно-деловитом, корректном профессоре Динстлере, супруге жизнелюбивой Ванды.

Йохим Готтлиб Динстлер, имевший в медицинских кругах репутацию гениального чудака, фанатик своего дела, носил в себе подобно бомбе с часовым механизмом, стреноженные образы бывших «воплощений». Порой он слышал их голоса, чувствовал влияние иной воли, пытавшейся подчинить его нынешнего, и боялся, что в один роковой момент взрывной механизм сработает, разрушив защитную оболочку: он сорвется, совершит непоправимую оплошность, постыдную гнусность или, может быть, преступление.

Последние семь-восемь лет профессору удалось достичь желаемого равновесия, сбалансировав в своей душе противоречие устремления. По требованию совести ему удалось подавить авантюризм, подстрекаемый тщеславием, а профессиональная порядочность помогла избавиться от неразборчивого в средствах азарта. Великий Пигмалион, стремившийся осуществить безумные теоретические изыскания доктора Майера, смирился с участью «мастера золотые руки», доводящего до совершенства древнее ремесло своего учителя Армана Леже. В глазах общественности он был блестящим лицевым хирургом мирового класса, в зеркале собственного «Я» — неудачником, замахнувшимся на божественное величие и получившим удар в солнечное сплетение.

Он должен был признать: метод Майера, как практически апробированный научный результат пока еще попросту не состоялся. То что он делал под покровительством могущественной тайной организации, было лишь торопливым и чрезвычайно рискованны экспериментом. Гордыня — плохой советчик для творца, а торопливость — не помощник в научных поисках. Овладев секретом Майера, Йохим возомнил себя Сверхчеловеком — дерзнул воплотить в собственной дочери обожествляемый идеал. И только наделив ее рукотворной красотой, он полюбил ее, как могут любить свое детище творец и родитель, слившиеся в одном лице: плод своего тела и своего гения.

Судьба отомстила смельчаку, лишив его Тони. Йохим смиренно склонил голову перед справедливым возмездием, но этого оказалось мало. Судьба готовила ему еще более жестокий удар. Через некоторое время посыпались сообщения о трагических происшествиях с пациентами Динстлера. Почти все, кто прошел через «метод Пигмалиона», начинали страдать какими-то неопределенными недугами, погибая при странных обстоятельствах. Анализируя причины преждевременной гибели этих людей, не достигших, в основном, сорока лет, Динстлер пребывал в полном замешательстве — ничего общего, позволяющего судить о закономерности, обнаружить не удалось. Все его пациенты, присланные ИО шли на операцию отнюдь не из-за эстетических соображений: новая внешность была условием осуществления их секретной миссии, маской в рискованной политической игре.

Погибали они по-разному, в основном, через 5–8 лет после посещения клиники, причем умерли насильственной смертью лишь 8 из 19 человек, прошедших «обработку». Что послужило причиной смерти остальных? Даже если в актах вскрытия указывалось какое-либо заболевание, приведшее достаточно молодого человека к летальному исходу, мог ли быть Динстлер уверен, что эта болезнь не спровоцирована, если и не обусловлена применением его метода? Единая концепция у профессора никак не складывалась.

Но был и еще один момент, свидетельствующий о неудаче метода (частичной, хотя бы): приблизительно у половины пациентов с течением времени начиналась регенерация наследственного статуса — созданный Пигмалионом облик, постепенно исчезал. Врожденные черты отвоевывали свои права у приобретенных искусственным — рукотворным путем, подобно лесной поросли, завоевывающей территорию искусственного газона.

В трех случаях Динстлер отважился на доработку — проведение повторной пластики, добившись положительных результатов. Похоже, что его пациенты нуждались в регулярной коррекции, как сад в хорошем садовнике.

Динстлер жил с неспокойной совестью, вздрагивая от каждого междугородного звонка. Больше всего его тревожила судьба Тони, первого ребенка (не считая несчастного «дауна»), на котором он отважился применить свой метод. Зачастую Йохим был склонен считать себя преступником, легкомысленно исковеркавшим жизнь дочери, но порой казалось, что его действиями руководил некий высший, выходящий за пределы смертного разумения смысл. Он действовал неосознанно, стремясь лишь к тому, чтобы одарить свою дочь красотой. Но получилось так, что у его стихийного поступка обнаружился иной, более глубинный. Склонясь над кроваткой ребенка в ту Рождественскую ночь, Пигмалион сделал то, что должен был сделать по сценарию Высшего замысла — он подарил Антонию Алисе, как их совместное творение, наверняка, даже более неразрывно-общее, чем результат физического совокупления.

Йохим стал Творцом и Благодетелем, зная, что, Алиса лишена возможности материнства и что в ее лице Тони получила самую заботливую и преданную мать. Он не сомневался, что никогда не раскроет Тони тайну ее происхождения и волшебной красоты.

10

Ожидая прибытия семнадцатилетней девушки, он не спал всю ночь, глядя из окна темного кабинета на Альпы и прося у природы, всегда вдохновлявшей его, дать силы и разумение. Просить поддержки Высших сил Йохим был не вправе. Единственную данную ему в жизни возможность обращения за помощью к Высшим силам, он использовал тогда, восемнадцать лет назад холодным февральским утром. Его мольбу в Небесной канцелярии услышали — Алиса осталась жива, но дверца захлопнулась, отныне он мог рассчитывать только на самого себя.

Машина с Тони прибыла в пять часов вечера. Он издали уловил шуршание шин по гравию и оцепенел. В доме стояла покойная, тишина, размеренно тикали на камине часы в кабинете Йохима, на большом платане у раскрытого окна гомонили шустрые воробьи. Где-то на периферии сада стрекотала газонокосилка, душистый июньский ветерок листал с шелковым шелестом брошенный на подоконнике толстый дамский журнал. Ванда уехала еще неделю назад в Швейцарию забирать из школы на каникулы Криса. Лишь сейчас, тупо глядя на растрепанный журнал, Йохим понял, как повезло ему с этим обстоятельством: он должен один без Ванды пережить встречу с дочерью.

Машина остановилась у входа в дом, хлопнули дверцы, послышались голоса. Йохим старался дышать глубоко, останавливая охватившую его дрожь. Он боялся увидеть распростертое на носилках тело, ждал ударов молнии, землетрясения, урагана, языков пламени, вырывающейся из разверстой земли… Под окнами кто-то засмеялся молодо и звонко, а потом знакомый женский голос сказал: «Артур, в доме, кажется, никого нет. У профессора, возможно, операция…». Но хозяин дома уже стоял в дверях, не чувствуя ватных, подкашивающихся ног.

— Йохим, ты, наверно, не узнал — это Антония! Ведь вы, кажется, виделись у нас в доме на Острове, когда она была еще крошкой, — Алиса представила ему высокую, тонкую, очень элегантную девушку.

— Тони, а это профессор Динстлер, волшебник и чародей. Да ты же все о нем знаешь.

Алисе уже было за пятьдесят — Боже мой, Алиса! Почему ему ни разу не пришло в голову, что ее неземная красота смертна? Йохиму, трепетно восстанавливающему тогда эти обожествляемые черты казалось, что он работает над нетленным мрамором. И вот — легкая сеть морщинок вокруг глаз, слегка опустившиеся уголки поблекших губ, увядающая кожа шеи, уходящая в узкий мыс распахнутого ворота шелковой блузы. Изящная, красивая женщина периода «золотой осени», несомненно, притягивающая все еще мужские и женские взгляды… Но… где ты, Алиса? Динстлер в замешательстве снял и протер очки, солидно откашлялся. Да вот же она — вот! Тони присела на корточки, трепля прибежавшего старика Грека — лохматого дворнягу — внука той самой Ватто. Йохим смотрел неотрывно на ее милое, единственное лицо, на обернувшиеся к нему с каким-то вопросом губы, на эту линию, идущую от выпуклого лба к чуть вздернутому кончику носа… Смотрел, чувствуя как разжимаются тиски, освобождая его возликовавшую душу: «Прав! Тысячу раз прав. Чем бы ни завершилось все это — она есть, она осталась юной, она существует на этой земле! Да простит Всевышний грех великому Мастеру! Да поможет Он, непокорному рабу своему, Динстлеру!»

На следующий день были произведены все необходимые анализы и профессор огласил свое решение: никаких серьезных опасений за здоровье пациентки в настоящий момент не существует, однако необходима простейшая косметическая операция, способная приостановить выпадение волос. Динстлер убедился, что отмирание луковиц волосяного покрова в данном случае имеет причину сходную с возрастным облысением мужчин: мышечный шлем, покрывающий черепные кости, стал давить на кожный покров, пронизанный кровеносными сосудами. Корни волос, не получая достаточного питания, начали атрофироваться обещая в ближайшее время сильное поредение волосяного. Прогноз малоприятный для девушки, но профессор заверил ее и Артура Шнайдера, что такие прецеденты имеют место в тех случаях, когда слишком густая шевелюра является как бы своеобразной генетической аномалией. С помощью хирургического вмешательства то есть ряда неглубоких насечек на коже затылочной и теменной части черепа удается ликвидировать натяжение скальпа, а следовательно, улучшить кровообращение. Надрезы затянутся и со временем абсолютно скроются в гуще волос.

Информация, изложенная Йохимом Алисе во время их сугубо секретного ночного совещания, имела менее утешительный характер. Динстлер понимал, что не имеет права скрывать от Алисы даже самые худшие и маловероятные из своих опасений. В первые минуты встречи Алиса запаниковала — ей показалось, что в Динстлере произошли какие-то необратимые изменения. Странный, заторможенный человек с паническим страхом в глазах, встречавший их у порога своего дома, не внушал доверия: он вряд ли мог помочь Тони. Но очень скоро она убедилась в ошибке — новый Динстлер излучал надежность, уверенность и недюжинную, граничащую с волшебством, силу.

В разговоре о будущем дочери он был одинаково далек фатальной обреченности и фальшивого оптимизма, сулящего, вопреки очевидности, «полную и окончательную победу».

Перед Алисой сидел надежный друг, прекрасный специалист и человек недюжинной воли, способный пожертвовать очень многим и во многом — помочь. От своей союзницы Йохим ждал поддержки и мужества. Она не подвела, не позволив себе и тени женской истерики. Хотя причин для слез, причитаний и обвинений было достаточно. Отдаленные последствия метода Пигмалиона потрясли Алису — она не представляла, что поверхностная корректировка внешности может повлечь за собой такие страшные последствия. Не менее утешительны были и наблюдения Йохима, которыми он мог поделиться только с ней. Наметанный глаз профессора по множеству косвенных, одному ему заметных деталей, уловил тенденцию знакомого уже процесса: в лице дочери сквозь черты Алисы начинал просвечиваться облик Ванды.

Собственно, ничего катастрофического в этом не было — Ванда далеко не уродлива, и медленное перевоплощение красавицы в заурядную девушку не означало ее неудачной личной судьбы. Но как объяснить эту метаморфозу, могущую произойти в весьма короткий срок самой девушке и ее окружению? Ведь Тони Браун, запечатленный на тысячах метрах фото и кинопленки, известная миллионам жителей различных континентов, не может «растаять» на глазах у публики, как сказочная Снегурочка… Существовал, конечно, вариант постепенной регулярной и тайной коррекции. А кто может поручиться, что погоня за прекрасной внешностью не станет для Тони смертельным приговором?

Ни Йохим, ни Алиса не могли принять однозначного решения, постановив ограничить нынешний визит спасением знаменитой шевелюры. Динстлер слукавил, объясняя девушке и Шнайдеру механизм ее заболевания: он верно описал следствие, не назвав подлинную причину: пересаженный в раннем детстве волосяной покров, не мог нормально развиваться, более того, не исключалась возможность его полного отторжения.

Алиса и Йохим сидели друг против друга за рабочим столом в его кабинете, напоминая представителей противоборствующих сторон на конфиденциальной встрече двух держав: официальный, сдержанный тон, аккуратные, точно выверенные формулировки, напряженность, продиктованная ощущением ответственности. Настольная лампа с глухим черным абажуром бросала на лица плотные тени.

— Вот так-то, Алиса… Но признаюсь откровенно, если бы сегодня мне пришлось начать все заново, я бы поступил точно так же, — Йохим твердо посмотрел ей в глаза. — Эта девушка — настоящее чудо. И она… она — наша дочь! Я верю, что ты меня понимаешь. И ты знаешь, что я буду бороться до последнего за ее счастье. Подавшись вперед, Алиса протянула через стол руки. Он вложил свои тонкие, похолодевшие от волнения пальцы в ее горячие ладони. Их взгляды встретились: молчаливый договор скрепила «печать».

11

Через четыре дня, после того как Антонии была сделана необходимая операция, Алиса уехала к себе на Остров, оставив при больной в качестве няньки и секретаря Шнайдера. Алиса чувствовала себя неловко в присутствии Динстлера, ей казалось, что их заговор обнаруживает себя в каждой интонации, в каждом взгляде, которым они стихийно обменивались. Бесспорно, профессор лучше справится с ситуацией один, без свидетелей опасной тайны. К тому же, к Динстлеру прибыл новый гость, к счастью, не пациент — а всего лишь потенциальный участник и почти что родственник — сын Даниэля Жан-Поль Дюваль.

Жан-Полю исполнилось восемнадцать, он только что окончил гимназию и определил планы на будущее, которые Дани хотел согласовать с Йохимом. Наследник актерской четы Дювалей явно смотрел в другую сторону, интересуясь далекими от сцены сферами.

Регулярно встречаясь с семейством Дювалей по праздникам — на Рождество и 15 августа на день рождения Дани, Йохим видел, как робкий мальчик превращается в своеобразного, погруженного в себя юношу.

— Страшно, но мой сын больше похож на тебя, Йохи. Если бы не уверенность в Сильвии, мне было бы над чем задуматься, — шутил Дани, отмечая очевидное: Жан-Поль пошел в другую породу, не унаследовав родительского мировосприятия — той птичьей повадки легкого перемещения в пространстве, доброжелательной и необременительной открытости в общения с людьми, которые были присущи Дани и Сильвии. Их дочка — Мари, родившаяся через девять лет после Жан-Поля, обещала стать точным повторением матери веселая вертушка с точеной фигуркой и звонким голосом. А вот Жан удивлял родителей с раннего детства. Эти стихи, сочиняемые чуть ли не с пеленок, это не увлечение энтомологией, достаточно серьезное для того, чтобы девятилетний Жан возглавил биологический кружок старшеклассников, а с 14 лет стал публиковать статьи в научном журнале. Откуда залетели эти дарования в душу юного Дюваля? А еще взрослая ответственность во всем, сочетающаяся с полным безразличием к внешнему виду, спортивным успехам и симпатиям женского пола… Наблюдая за длинной согнутой спиной сына, копающегося в каких-то научных фолиантах, за тычком его указательного пальца, возвращающегося на переносицу седловину сползающих очков, за его манерой одергивать свитер, расцветку и фасон которого он, наверняка, не замечал, Даниель видела прежнего Ехи. Но в отличие от его школьного дружка Жан-Поль был очень хорош собой. Причем его нежная детская привлекательность превращалась с годами в тонкую, глубокую и одновременно мужественную красоту.

Даниелю, дублировавшему в свое время на экране Алена Делона и пожинавшему плоды внешнего сходства со знаменитым актером, удалось превзойти в сыне самого себя. Жан-Поль был намного выше и утонченнее, как в чертах лица, так и во всей, несколько застенчивой пластике своего легкого, длинного тела. При всей своей мягкой застенчивости, он был очень ярок, привлекал взгляд блеском каштановых теплых глаз, казавшихся пушистыми от густых, загнутых, темных ресниц, золотым отблеском мягкой русой волны длинно и прямо остриженных волос, откидываемых назад привычным небрежно гордым движением.

Жан-Поль прибыл к Йохиму с небольшим саквояжем, половину которого, как выяснилось потом, занимали дискеты с его научными изысканиями, стихами и библиографией интересующих исследований. Уже третий год Жан-Поль Дюваль по уши увлекся генной инженерией, намереваясь поступать этим летом на биофак Принстонского университета. Даниель, очень поверхностно посвященный в изыскания своего друга, направил сына к нему «на собеседование», как к консультанту и советчику с надеждой получить от Йохима здравые рекомендации.

От одного взгляда на прибывшего Жан-Поля у Йохима улучшилось настроение: заметнее стал колеблющийся воздух, поднимающийся от политого газона, острее запах расцветший у крыльца куста жасмина, теплее пригрело солнце, а в жилах весело застучала помолодевшая кровь. — Рад, рад! Честное слово, очень рад твоему приезду, — Йохим протянул парню руку и они быстро, оба стесняясь этого жеста, обнялись, вернее, неловко ткнувшись подбородками, потрепали друг друга по спине. — Знаю, тебе нужен совет.

— Я все уже для себя решил… Хочу лишь, ну как бы Вашего благословения.

— Ты ведь не ждешь от меня удобоваримой формальности?

— Нет, я всего лишь хочу знать, если бы Вам было сейчас восемнадцать, выбрали бы Вы ту дорожку, на которую собираюсь свернуть я? Начистоту, конечно… — Жан-Поль смутился. — Вопрос для уличного интервью, наподобие того: а каким стиральным порошком воспользуетесь Вы, если, к примеру, провалитесь в отхожую яму?

— Отлично, сегодня после ужина планируем первую научную дискуссию. Я представляю команду вынырнувших из навоза — а ты спасительное моющее средство. Пока занимай свою комнату, поплавай в бассейне… Да, если наткнешься в саду на юную леди — не стесняйся, это твоя давняя подружка, Тони Браун. Десять лет назад во время визита на Остров Браунов, она запустила тебе за шиворот лягушонка. Такие вещи настоящие мужчины не прощают.

— Помню, помню. Энергичная крошка. Она тоже нуждается в вашем совете по поводу выбора профессии? Или на повестке дня программа улучшения фигуры?

— С фигурой у нее все в порядке. Да и с профессией тоже. Тони упряма, уверена в себе и рано выбрала свой путь. Ты, наверное, профан в этой сфере, хотя и являешься наследником фамильного дела, впрямую связанного с «высокой модой». — А, от кутюр! «Высокая мода»! От одного звучания несет высокомерием. Эти мастера швейного дела, никак не могут смириться с тем, что рядом с именами Данте или Петрарки так же, как, скажем, Планка или Эйнштейна, история не поставила имена их портных и парикмахеров, демонстрируя пренебрежение к этому виду деятельности, Жан-Поль снял мешковатый клетчатый пиджак, небрежно наброшенный поверх футболки, и запустил в сторону стоящей на ступеньках сумки.

— Думаю все же, портных Беатриче и Лауры можно было хоть помянуть благодарностью. Они были соучастниками создания Образа Музы, поразившего воображение поэтов. Кто знает, заметил бы Данте Лауру, не будь на девятилетней кокетке, заметь, — подкрашенной (!) и затейливо причесанной, пунцового платья с золотистыми каменьями, удостоившегося поэтического описания? — возразил с неожиданным знанием дела Йохим. — Ну ладно, сворачиваем дискуссию, а то не о чем будет шептаться ночью… А девчушку, Антонию, не обижай — у нее серьезное переутомление… Да, к тому же… ну, ты, известно — рыцарь — допрос устраивать не станешь. — Йохим потрепал парня по плечу и заторопился к звонившему телефону.

Жан-Поль устроился в гостевой комнате очень быстро: вывалил дискеты рядом с компьютером, поставленным сюда уже два года назад специально для него, натянул плавки и босиком пошлепал вниз. Уже с первого этажа вернулся, взял в ванной махровое полотенце — прихватил большое яблоко с вазы в гостиной и захрустев сочной мякотью, спустился в сад. Он знал здесь все тупички и тропинки, гаражи и хозяйственные постройки, помнил наперечет экземпляры жуков и бабочек, пойманных здесь, как и места их поимки. Подобно псу, вернувшемуся на знакомое место и совершающему ритуальный обход с целью проверки оставленных меток, Жан-Поль начал осмотр, все время испытывая на вкус интервал времени, разделивший его нынешнего и прошлогоднего шестнадцатилетнего, шагавшего по этим же дорожкам. Выходило, что он стал серьезнее и умнее, не разучившись все так же остро с жеребячьим восторгом воспринимать цветущую прелесть июньского дня.

В эту пору здесь все еще стояло в самом бурном цвету: кусты жасмина, и даже отдельных сортов поздней сирени, деревца кусты восточной айвы и очень породистой теплолюбивой сливы, газоны крупных алых тюльпанов за штабелями плетущихся роз, перемежались полянками с чудесной дикой мелкотой, преследуемой садовниками: желтого и розового клевера, кустистой ромашки, мака, высоких стрелок закрывшего голубые бутоны цикория, на которые так охотно присаживались бледно-желтые лимонницы.

Жан-Поль валялся в траве, дожевывая яблоко, подставив солнцу по-зимнему бледную кожу и наблюдая за ходом стайки пухленьких мелких облаков. Потом, разомлев от жары, он быстро зашагал к бассейну, стараясь не растерять жажду прохлады. Швырнул в плетеное кресло полотенце, вдохнул с присвистом и с бортика плюхнулся в голубую прозрачную воду. Он плавал, подныривал, отфыркиваясь как морской котик, попробовал стиль «дельфин», который никогда не осмелился бы продемонстрировать на людях и полностью довольный собой и жизнью выбрался на песок. Попрыгал на одной ноге с заткнутым в ухо пальцем, затем на другой, чтобы освободиться от попавшей внутрь воды, Жан-Поль осмотрелся, ища полотенце, и остолбенел: в тени большого куста цветущего шиповника на распластанном шезлонге лежала девушка, бессильно раскинув касавшиеся травы руки. Она, кажется, спала, не замечая парня и он тихонько двинулся к брошенному полотенцу.

— Привет! — прозвучало ему в спину. — Я тебя узнала. Конечно, потому, что профессор Динстлер предупредил. Хотя я представляла младшего Дюваля совсем по-другому, — девушка села, тяжело откинув голову. Густые черные кудри покрывали ее спину и грудь «пышным плащом». «Пышным плащом» затертый штамп старомодных литераторов. Но оказывается — вовсе не преувеличение! — подумал Жан-Поль и еще больше смутился, поняв, что никогда еще не видел более красивой девушки. Вообще вся эта картинка, до пошлости сладенькая, так и просилась на открытку: старый куст шиповника, густо покрытый тяжелыми белыми цветами и полураспустившимися бутонами той изысканной формы, которую так любили вплетать в свои изысканные орнаменты прерафаэлиты, подобострастно служил фоном для вытянутой тонкой фигуры, словно светящейся изнутри плавленым золотом. В каждой линии, в каждом изгибе — нега и легкая боль. Большие, прозрачные как льдинки глаза, смотрят внимательно и чуть насмешливо, губы полураскрылись, собираясь произнести что-то, да так и замерли, боясь отпугнуть крупного узорчатого Махаона, кружащего у ее плеча. Лицо девушки замерло. Бабочка сделала несколько сильных рывков крыльями, будто прельстившись предложенной посадочной площадкой, но вдруг резко шарахнулась в сторону. Девушка устало откинулась в шезлонге и закрыла глаза. Жан-Поль, проследив полет нарядного хитреца до бутона розовой мальвы, любезно предложил:

— Хочешь, я его сейчас поймаю? Он отдыхает здесь рядышком.

— Зачем?.. Спасибо. Я лучше посплю, — она отвернулась и Жан-Поль, удивленный и немного разочарованный неожиданным завершением диалога, побрел к полотенцу. Он с грустью вдруг ощутил свое одиночество, которому только что так бурно радовался.

12

Обследовав Тони, Йохим обнаружил у нее легкую форму анемии, что вообще можно было не воспринимать всерьез, если бы не известные обстоятельства. Он назначил девушке витаминный курс и успокоительные препараты, ежедневно контролируя показатели гемоглобина. Зная, что четыре шовчика на голове девушки будут ныть, профессор подмешивал к ее питью слабое болеутоляющее. Тони одолевала дрема, прозрачная и тонкая, как волна у берега. Вынырнув из дремы, она не могла припомнить точно, видела ли она долговязого парня с бабочкой или он ей только приснился.

За ужином они встретились и Жан-Поль был официально представлен Тони и Артуру Шнайдеру.

— Мы уже сегодня виделись и весьма содержательно побеседовали, сообщила Тони, без интереса наблюдая за разносимыми прислугой блюдами.

— Пахнет изумительно! Я здорово, выходит, проголодался, — Жан-Поль ковырнул вилкой круглую котлетку с золотистой хрустящей корочкой.

— Это трюфели. Повар покупает их в близлежащей деревне и готовит по местному рецепту: грибы нарезаются ломтями, как колбаса, обмакиваются в сбитые яйца, потом в муку и поджариваются в кипящем масле… — Йохим посмотрел на равнодушную к его кулинарному онологу Тони. — Алиса открыла мне секрет, что ты очень любишь грибы. Так что это блюдо специально для тебя и обязывает хотя бы попробовать.

— Профессор рассчитывает на помощь известной формулы, гласящей, что аппетит приходит во время еды. Чем активнее ты будешь набираться сил, тем быстрее выберешься отсюда, — поддержал Динстлера Артур.

— Есть не хочу. И выбираться отсюда не хочу. Здесь спокойно, — Тони рассеянно ковыряла соблазнительный ломтик. — Знаете, профессор, под вашим крылом очень спокойно… Будто я совсем маленькая и все проблемы состоят только в том, чтобы набрать лишний килограмм и залечить шишку на голове…

На сердце у Динстлера потеплело, хотя он и знал что ощущение покоя дает Тони ни его присутствие, а те таблетки, которые она здесь глотает.

Жан-Поль, жадно склонившийся над тарелкой, однако лишь наигрывал аппетит. Его эстетическое чувство, потрясенное видением отдыхающей нимфы, требовало творческого излияния. Если бы не обязательный ужин, Жан-Поль заперся бы уже теперь в комнате, сочинял стихи и не вспоминая о еде до тех пор, пока этот нестерпимый писательский зуд не будет переплавлен в ряд стройных, звенящих строчек.

Он обрадовался, когда на робкое пожелание перенести беседу на следующий день, Йохим охотно согласился.

— Сегодня была длинная операция, с вашего позволения, друзья, я отправляюсь спать. Повеселитесь здесь без меня.

— Я тоже совершенно сонная! — объявила Тони, выходя из-за стола. Спокойной ночи!

Какая уж там «спокойная»! Ночь Жан-Поля оказалась необыкновенно бурной. Жан-Поль был в ударе. Он исписывал листы очень мелким, косым почерком, сформировавшимся в качестве защиты от постороннего взгляда. Он знал, что утром почти все, казавшееся сейчас трогательным, занятным, удачным, поблекнет, как извлеченная на свет из морской пучины глубоководная рыбка.

Так и случилось. Проснувшись часов в одиннадцать — то есть чуть ли не к обеду и проспав в сущности всего три часа, Жан-Поль с мучительным отвращением перечитал вчерашние шедевры. Мелко изорвал и сунул в корзину, оставив лишь коротенькое первое стихотворение, написанное слету, почти без помарок. Он пожалел его и даже не став править последнюю корявую строфу. Переписал набело, крупно и четко и сунул листок в свою записную книжку.

Потом быстро принял душ и одев чистую рубашку, сбежал вниз с неопределенным волнением: ему не терпелось увидеть столь поразившую его воображение девушку. Он уже догадывался, что вчерашний восторг постигнет та же участь, что и плоды ночного вдохновения. Просто это был для Жан-Поля «день розовых очков», счастливых галлюцинаций, за которыми следует обидное протрезвление. Однако, до обеда девушка так и не спустилась в сад.

13

Он увидел ее уже за столом, ожидающую вместе с Артуром начала трапезы. Профессор был занят в клинике и просил его извинить за отсутствие. На столе стояли три прибора, три маленьких стеклянных графина, наполненные напитками разных цветов, преломляли яркий свет, струящийся с открытой террасы. Рубин, топаз и… он не мог подобрать определение, засмотревшись на сосуд с оранжевым соком. Очевидно, поймав его взгляд, Тони пояснила:

— Это малина, шиповник и апельсин. Поставили на все вкусы. Если позволите, я выпью шиповника. Жан-Поль наполнил бокал, протянул своей соседке и только тогда отважился посмотреть на нее в упор. Секундная вспышка магния — и сердце бухнуло, обрываясь. Жан-Поль провел рукой по лбу, будто стряхивая наваждение и попытался пошутить:

— Говорят, что даже вблизи медицинских учреждений вполне здоровый человек начинает чувствовать недомогание.

— А мне сегодня напротив, значительно лучше. Я даже хочу поплавать. Да, да, Артур, не возражайте. Это же не океан, а простое корыто с подогретой водой. Я уверена, профессор будет только рад. Жан-Поль, а ты научился лежать на воде? — она прищурилась.

— Неужели ты помнишь? И лягушку, которую засунула мне за шиворот? — обрадовался Жан-Поль.

— Конечно, помню, мне было лет семь, а тебе, выходит, восемь. Ты был такой серьезный-серьезный, с сачком и какими-то учеными книжками… Чудесный персонаж для розыгрышей! Лягушку ты здорово испугался — холодная скользкая тварь за спиной! Я еще крикнула «змея». Но ты не заплакал и даже не пожаловался родителям. — Тони не без аппетита расправлялась с яйцом и тостами.

— Пожаловался. Вернее, рассказал в тот же вечер матери, откуда у меня царапинки под лопаткой. Но взял с нее слово молчать… А лежать на воде я так и не научился, — со вздохом признался Жан-Поль, пряча румянец под упавшей на лицо длинной прядью. — Ну тогда сегодня у тебя — последний шанс! Давайте живее — через пять минут я жду у бассейна, — скомандовала Тони мужчинам и удалилась, ловко крутанув под их взглядами обтянутым белыми шортами крепеньким задом.

Они пол дня провели вместе, а вечером Динстлер долго занимался с пациенткой в своем кабинете, откуда Тони выпорхнула очень оживленной:

— Все! Профессор обещал выпустить меня через пять дней!

— А я уезжаю завтра утром, хотя еще не получил от дяди Йохи соответствующих напутствий…

До вечера они плескались в бассейне, бродили по окрестностям, загорали на лужайке, золотой от густого ковра едва зацветшего желтого клевера, почти не замечая деликатного присутствия Шнайдера, маячившего на приличном отдалении. Он находил благовидный предлог для отстраненности, не упуская из виду своей подопечной. Молодежь вела себя так, будто не прошло десятилетия и они по-прежнему затевали детскую возню в воде, болтали о пустяках, пинали в траве мяч и Жан-Поль ловил какого-то паучка на передергивающейся от омерзения спине Антонии. Артур впервые видел властную и взрослую не по годам мисс Браун в столь ребячливом расположении духа и тайно возликовал: может быть кризис и в самом деле миновал, оставив позади опасные увлечения?

Жан-Поль вообще плохо соображал о чем он говорит, что и как он делает. Он целиком был поглощен Тони. Лишь победные трубы ревели во всю мощь: «Она, в самом деле — Она!»

Всем своим существом Жан-Поль ощущал значительность своего открытия: в его личной вселенной, имевшей уже достаточно прочную структуру идей и ценностей, появилась новая звезда, меняя всю систему мироздания. Теперь уже нельзя было жить, не учитывая ее присутствия. Но как, что и зачем она меняла?

14

Вечером приглашенный в кабинет Динстлера для беседы Жан Поль чувствовал себя неуверенно. Его научное увлечение, завладевшее им целиком в последние годы, не отменялось, но что-то изменилось в нравственной и эмоциональной подкладке, вдохновлявшей юношу, что-то сместилось, озаряя его цель новым смыслом.

Пытливая и романтическая душа юного естествоиспытателя не могла не увлечься самыми передовыми идеями, открывавшими фантастическую перспективу. Направление генной инженерии вызывало горячие дискуссии в научном мире. Но даже самые осторожные скептики, все же соглашались, что именно в этой области могут произойти главные открытия XXI века, когда человек научится управлять живой материей столь же успешно, как сегодня управляет неживой.

Жан-Поль, излагая историю вопроса, все более вдохновлялся перспективой «моделирования» живых организмов.

— Пока исследования идут на уровне простейших вирусов. Но кто-то же пробьется, я уверен. Кому-то удастся сделать решительный шаг, — горячо защищал он свою позицию, заметив некоторую холодность Йохима.

Они сидели на балконе, отбиваясь от рассвирепевших комаров — утомленный тяжелым днем профессор и одержимый своими идеями юноша.

— Начни с того, что переделай этих кровососущих упырей в безвредных нектаролюбивых, пестрокрылых насекомых, — шутливо предложил Йохим, расплющив клюквенным пятном очередного злодея. — Я, конечно же, сознательно виляю. Ухожу от ответственности, мальчик. Если честно — здесь скорее зависть, чем скептицизм. Чему бы ни учили меня прожитые годы — я за безрассудство, бесстрашие и упорство… — Йохим задумался, припоминая один весьма знаменательный эпизод и соображал, как поделикатнее изложить его парню. Года два назад на одном из престижных мировых симпозиумов по теме «Преображенный мир», Динстлер встретил в кулуарах того, кого не мог не узнать, какую бы фамилию он не носил и какой бы густой растительностью не прикрывал свое насмешливое лицо. Лицо добродушного, уверенного в себе Динстлера. «Дублер» Пигмалиона, «вылепленный» им собственноручно из симпатяги Ивана — дубликат нелепого Йохи, сделал отличную научную карьеру. Его исследования тончайшей структуры генетического аппарата были удостоены Нобелевской премии. Он руководил большой лабораторией, идущей в авангарде современной генетики. Доклад ученого произвел сенсацию на конференции. Удрав с официального приема, двойники укрылись в маленьком пустом кафе и бывший Иван рассказал Динстлеру еще многое такое, от чего душа Пигмалиона заныла хорошей, жадной к делу завистью. И только глухое сомнение в правильности собственного пути отравляло его бескорыстную радость.

— Ты, Иван Бог, а я всего лишь ремесленник — кустарь-одиночка, подвел Йохим итог своим тяжелым признаниям. — Я даже не знаю, что станет с тобой через пару лет, господин величайший ученый. А теперь буду тащить ответственность и за твою физиономию, и за твою науку, — горько усмехнулся он, рассматривая под густой черной бородой Ивана результат своей деятельности.

— Ты, Йохим, гений. Причем, состоявшийся и плодовитый. А я — пока лишь сплошное обещание… — улыбнулся знакомыми губами Иван… — Я сказал тогда другу: Ты Бог, а я — ремесленник, — коротко резюмировал Йохим свою беседу с известным генетиком. — Это был не комплимент, Жан-Поль… Если бы мне сейчас было восемнадцать, я бы собрал чемоданчик и двинулся именно туда, куда направляешься ты. И знаешь, я бы верил, что мне удастся очистить ни одну выгребную яму на нашей планете… Но даже, если ты не станешь замахиваться на совершенствование мира, я могу пообещать тебе хотя бы одну, великую победу.

После разговора с Йохимом Жан-Поль воспрянул духом. К нему вернулась уверенность в правильности избранного пути, более того, он чувствовал, что нет ничего более интересного, достойного внимания на этом свете, чем дело, которому он собирался посвятить свою жизнь и что новый Смысл, пока лишь едва обозначившийся, непременно заявит о себе в полный голос. Когда пробьет его час.

15

…Утром Жан-Поль проснулся с ощущением полноты сил и неудержимой потребности деятельности: хотелось начать что-то великое прямо сейчас. Рвануть во весь опор к великому открытию, уже маячившему на лунном горизонте фантастической мечты. Уверенному равновесию его Вселенной нисколько не мешало явление нового светила. Звезда Антонии сияла в центре, озаряя все вокруг новым, еще более значительным светом…

Сама же она, прощаясь с уезжающим Дювалем, выглядела отрешенной и скучной. Протянув легкую влажную ладошку, вяло улыбнулась:

— Желаю удачи. Может быть через год увидимся здесь, — она кисло скривила рот: — Мало заманчивая, что и говорить, перспектива. Но, кажется, мне придется частенько наведываться к маэстро Динстлеру.

— Для меня-то очень заманчивая! — слишком радостно выпалил Жан-Поль. — Я готов случайно или намеренно встречаться с тобой по любому поводу в любой точке земного шара — в горящем самолете или простреливаемом окопе… Удачи тебе, Мисс Вселенная! — смутившись горячности своего монолога Жан-Поль быстро сел в машину, но тут же вылез, роясь в карманах.

— Тут у меня есть кое-что для тебя, — он протянул девушке извлеченный из записной книжки листок с четверостишиями. — Следующий раз напишу что-нибудь получше!

— Надеюсь, следующий раз будет не скоро, — думала Тони, проводив гостя и устроившись в тени с томиком Мопассана. Заточение в глуши начинало сильно угнетать ее. В суете и шуме своей звездной жизни Тони часто приходилось мечтать о провинциальном уединении, заурядной, размеренной жизни. Увы, это были лишь фальшивые мечты, капризы тщеславия, проявлявшего все больший аппетит и вздорный нрав.

Тони наугад развернула «Милого друга», которого рассеяно читала уже несколько дней и задумалась. Что-то все же недоговаривал профессор Динстлер. Он вообще был какой-то странный, этот давний мамин. Хотел тут же остричь шевелюру Тони, убеждая в том, что пока корни волос не окрепнут, надо уменьшить нагрузку. Девушка охотно согласилась — ежедневные длительные расчесывания гривы ей изрядно надоели, к тому же Тони боялась вновь увидеть выпадающие пряди.

Но Шнайдер схватился за голову:

— В условиях контракта оговорены не только размеры бюста и талии, но и цвет, длина волос, которые мы не имеем права менять без консультации с дизайнерами фирмы! Тони, умоляю, подожди несколько дней — пусть этим займутся профессионалы.

Пробежав кончиками пальцев по зажившим швам на темени, Тони убедилась, что все идет хорошо. Вспорхнув с колен, опустился в траву оставленный Жан-Полем листок. Она подняла его и вместо ожидаемого адреса и телефона, увидела два аккуратных четверостишья:

«Та бабочка, которой невдомек

О беге крови под атласной кожей,

Ошибкой опустилась на цветок

С твоей ладонью розовостью схожий.

Той бабочке, что ты пренебрегла

Ресницы опустив над сонным взглядом,

Подобен я и дивна роль моя

Невидимым крылом дышать с тобою рядом».

Позавчера. Ж-П. Дюваль.

«Как мило» — подумала Тони и, положив листок между страниц, захлопнула книгу.

16

…Когда машина увозившая Тони и Артура скрылась из вида в каштановой аллее, Йохим на мгновение вернулся в тот день, когда провожал взглядом автомобиль, увозивший из клиники Леже «починенную» им Алису. В висках ломило и подкатывала тошнота. Тогда, много лет назад, он отправился измерять себе давление, поскольку не догадывался об истинной причине «недуга» — огромной, странной любви, исподволь завладевшей все его существом.

«Надо бы проверить давление», — обманул Йохим себя и на этот раз, а обнаружив на тонометре повышенное давление, обрадовался простоте причины. Проглотил чашку горячего кофе и стал ждать Ванду.

Динстлер немного поторопился, отпуская Тони, анализы крови еще не были удовлетворительны, но его предписания теперь может выполнить любой врач, а с часу на час должна была вернуться Ванда. Супруги никогда не говорили впрямую о Тони, стараясь не замечать мелькавшие на экране и журналах сведения об успехах топ-модели Антонии Браун. Остин довольно часто наведывался к Динстлеру, у них были свои дела, Алиса же вполне благоразумно предпочла ограничиться праздничными почтовыми поздравлениями. Все держались очень корректно в чрезвычайно сложной ситуации, единственным слабым звеном которой была, по мнению Йохима, Ванда.

После памятного визита на Остров Браунов в июле 1978 года, когда присутствующим была представлена семилетняя Тони, Ванда взорвалась, подозревая мужа в умышленной передаче дочери «своей бывшей возлюбленной» Алисе. Ванда ревновала, подозревая некий давний роман, искры которого не погасли по сей день. Она не до конца поверила Йохиму, говорившему чистую правду: он действительно ничего не знал о новой семье девочки, довольствуясь регулярными сообщениями Натана о том, что Тони воспитывается в чрезвычайно благополучном американском доме. Натан, устроивший так, что новыми родителями трехлетней Тони стали Брауны, не считал нужным до поры до времени ставить в известность Динстлеров: слишком сложными могли оказаться взаимоотношения этих семей. Браун сам решил снять завесу тайны, представив друзьям свою семилетнюю дочь. Он понимал, что для Йохима факт удочерения Тони Алисой будет играть огромную роль и он никогда не станет разрушать собственноручно созданную многозначительную иллюзию.

Зато Ванду именно это обстоятельство сильно задевало. Она устроила Йохиму бурную сцену, заявив о намерении подать дело в суд, выкрасть ребенка или уговорить Браунов вернуть девочку. Йохим терпеливо внушал взбешенной жене то, что понимал не чувствами, а разумом: Тони должна остаться в новой семье при соблюдении самой строжайшей тайны. Ванда, наконец, перестала шуметь, и тихо, с фанатичным блеском в глазах заявила: — Хорошо, я подожду, но клянусь тебе — Тони узнает всю правду и назовет меня матерью!

К счастью, этот разговор был единственным. Жизнелюбивый характер Ванды не оставлял времени для вынашивания коварных планов, а Кристофер вполне удовлетворял и материнское тщеславие, и ее потребность в заботе. Они прибыли на следующий день, после отъезда Тони и, о Боже, сколько багажа вынес из огромного автомобиля пыхтящий садовник Гуго! Крис и сам помогал таскать коробки и свертки с закупленными для него в честь удачного окончания учебного года подарки. С заднего сиденья был извлечен огромный шлем, кожаные толстые наколенники и перчатки.

— Что это? — изумился Йохим. — Ты собрался, играть здесь в хоккей?

— Ах, Готтл, ты ничего не понимаешь! Наш сын уже раздумал становиться хоккеистом, горноспасателем и даже программистом, — радостно сообщила Ванда. И заметив не притворный ужас в глазах мужа, предложила: — А ну угадай, куда теперь метит этот парень?

— Неужели в космонавты? — Йохим изобразил восторг.

— Кого сейчас колышут космонавты, отец? Плати денежки — и любого чукчу на «Шаттле» прокатят, вроде аттракциона в парке, авторитетно объяснил Крис, примеривая шлем в решетчатым забралом. — Я стану каскадером! Это настоящая опасность и отличное дело для мужчины. Целый месяц тренировался… Вот только… Директриса не хотела тебя волновать… Здесь у меня слегка растянулись сухожилия. — Он пощупал щиколотку и повертел в воздухе стопой. — Уже все в полном порядке!

— А на локте? Ты бы видел, Готтл, что у него было с рукой! Они там прыгали со второго этажа прямо в кучу строительного щебня — и это называется школа повышенного внимания! Просто возмутительно! Ванда что-то еще говорила, прыгал на четвереньках по гравию, одев кожаные наколенники, Крис, а Йохиму казалось, что он смотрит кино, наблюдая за происходящим из далекого темного зала. Матовый теплый день, обещающий к вечеру грозу, фасад элегантного буржуазного дома в уютном окружении тенистых каштанов, коробки и свертки, разбросанные тут и там, славная чуть пухлая блондинка с ярко-алым ртом, клюквенными коготками и стразовой заколкой в пышно взбитых волосах. Шустрый малец, выстриженный так, что смоченные фиксатором волосы ежом топорщатся впереди, а от затылка опускаются за шиворот рубашки длинными тонкими прядками.

— И как это он удосуживается следить за прической при таком разгильдяйстве — невероятно! — думал Динстлер, отмечая с холодной и оттого еще более ошеломляющей очевидностью, поразительное физическое сходство между мрачноватым малолетним Йохимом, запечатленным на блеклых, ломких фотографиях, и этим жизнелюбивым пареньком.

Все было как всегда — стрекот газонокосилки у ограды, заливистый лай Грека, пружинисто припадающего на все четыре лапы перед скачущим по дорожке Крисом, деланная озабоченность Ванды, вернувшейся в свой «заброшенный уголок», виноватые оправдания запустившего хозяйство Йохима. Каждый отлично знал свою роль в основательно заигранном и все же приятном спектакле.

Все было как всегда в начале этого необычного лета готовящего участникам представления совершенно иные роли. Никто и не предполагал, какой властью может обладать прошлое, с насмешливой улыбкой открывающее свои давние, казалось бы, канувшие в небытие тайны.

ЧАСТЬ 2

ПОБЕДА И СТРАХ

1

Женщина, в память о которой назвал свою яхту немецкий бизнесмен и тайный миссионер справедливости Остин Браун, была жива. Но ни в горячечном бреду, ни в счастливых снах не виделась ей ленивая теплая волна у каннского причала, отбрасывающая солнечную рябь на белоснежный борт и широко выписанную на этой белизне латинскую вязь «Victoria».

Не было у нее счастливых снов, а хвори приносили лишь боль и страх: снова и снова в замутненном сознании падали на мерзлую землю срубленные кедры, прошумев последний раз низвергнутой кроной, и затихали — могучие, бессильные, мертвые, подломив опушенные темной хвоей ветви.

Витя, Вика, Виктория — ясноглазая красавица с тяжелой каштановой косой, пахнущей радостью и земляничным мылом, с вальяжной поступью пышногрудой молодухи, заводящей на вечерней околице лебединый хоровод, стала просто Анатольевной — малословной, грузной с больными ногами-тумбами, обмороженными еще там, в зоне, и пугливым, извиняющимся взглядом. Приткнувшись в уголке коммунальной кухни, она подолгу чистила картофель, стараясь снять прозрачно-тонкую кожуру — не из жадности, из экономии. Не для себя — для сына.

Леша родился в 42-м под самые майские праздники в пересыльном сибирском лагере на диву здоровеньким и жизнерадостным, предъявив персоналу спецсанчасти аппетитные «перевязочки» на ручках и ножках — приметы иной, сытой и здоровой жизни, которая, несмотря на полагающееся здесь уныние, лилась из репродуктора вместе с бодрым первомайскими маршами.

Восьмикоечную палату, крашенную до половины темно-синим маслом, освещала забранная в проволочный намордник лампа, за окном, забеленным известью, угадывался контур решетки, а в верхнем, открытом прямоугольнике форточки мела мутная свинцовая метель.

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор.

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца — пламенный мотор…»

— задорно пели звонкие голоса. Вика и ее родители было врагами того самого народа, что шагал сейчас по Красной площади, в алом море знамен и ветвях цветущих яблонь из папиросной бумаги, приветствуя улыбавшегося с мавзолея Вождя. Под левым боком Виктории сопел новорожденный Алексей, теплый, чернобровый, причмокивающий во сне крошечными пухлыми губами — тоже враг. Было так больно, так горько, что не понять всего этого, не объяснить, а лучше уж — умереть.

Родителей Вики Шерель — инженеров-конструкторов сталинского Тракторного завода, осужденных за сотрудничество с иностранной разведкой ожидал 15-летний срок в лагерях. Девятнадцатилетняя дочь врагов народа, отправленная на поселение в северные края, тут же попала в санчасть, так как была на сносях, а нервы здоровье стало сдавать — то не слышит ничего, то в обморок вдруг падает, как подкошенная. Уж слишком много всего навалилось на нее в эти месяцы — проводы жениха на фронт в самый разгар огромной любви, беременность безотцовская, хотя и не позорная, так как давно уже была просватана Виктория за Остапа и признана всеми его законной половиной, но несчастная — совпавшая с войной и арестом, с глухим неведением о судьбе любимого. Не пробивались сквозь цензурные кордоны ДОПРа весточки фронта. А ее единственное письмо, переданное матери Остапа с сообщением о том, что стать скоро лейтенанту Гульбе отцом — дошло ли? Листочек в клеточку, исписанный химическим карандашом, посланный в ад передовой — уцелел ли, нашел ли среди живых того единственного, для которого был опорой надежды и веры?

Не ответил Остап, пропал. То ли сгинул, то ли отрекся — не водить же коммунисту родство с предателями. Кабы знать Виктории, что лежала в придорожном кювете возле белорусской деревеньки, догорая и густо чадя старая полуторка, подорвавшаяся на мине и разметавшая в заснеженные кусты рогожные кули со штемпелем «полевая почта».

Не знала Виктория, да не могла и вообразить, что имеет уже ее гарный хлопчик Остап, коммунист и герой, совсем иное мнение насчет арестов «предателей» и «мудрости» Вождя, что хранит в нагрудном кармане пропотевшей гимнастерки ее крошечное, с комсомольского билета фото и если готов отдать свою жизнь, то не за товарища Сталина, а прежде всего за нее — свою любовь, гордость и будущее. А следовательно — за Родину.

Засомневалась Виктория, оформляя документы младенцу, как записать сына. Свою фамилию поставить — на всю жизнь парня заклеймить. Отцовскую дать — а вдруг неприятности к Остапу из лагеря потянутся… Да врачиха подсказала:

— Ты у нас, девонька, не первая с такими вопросами. Это и понятно не хотят мамаши ни своего имени подсудного ребенку клеить, ни отца компрометировать. А потому берут что-нибудь со стороны. Не политическое конечно, а так, из искусства лучше — красивое. До войны у нас прямо косяком Козловские шли. И вправду — от одного его голоса родить можно! Фамилия настоящая русская, да и человек хороший — ничем себя не опорочил.

Так и решила Вика — быть сыну Алексеем Ивановичем Козловским. И он был уже не просто дитятей — а настоящим Алексеем — и глаза и губы — алексеевские.

На третий день после родов у Виктории началась горячка, пропало молоко и когда она, наконец вышла работать учетчицей на лесоповал, то еле передвигала ноги, не в силах вытащить из талого весеннего снега пудовые, размокшие валенки.

Двухнедельный Леша остался на попечении больничной нянечки, подкармливающей его молоком, остающимся от другой роженицы.

Учетчицу подвозил на разработки бригадирский газик и оставлял среди гулкого перестука зековских топоров с обязательной выразительной перебранкой перед тяжелым уханьем падающего ствола. Здесь и застало Викторию горе.

— Эй, гражданочка Шерель, там тебя старшой ищет! — гаркнул из-за оврага хриплый голос, после чего кричавший откашлялся и зычно сплюнул. В новом, отороченном цигейкой тулупе, бригадир уже пробирался через лежащие деревья, помахивая белым конвертиком. На казенном бланке пересыльного пункта, именуемого объектом № 348К/7, сообщалось, что заключенные Шерель В. С. и Шерель З. И., такого-то года рождения, осужденные по такой-то статье и прочее, прочее, прочее… Вот. «Застрелены при попытке сопротивления конвою 24 декабря 1941 года». Значит, их не было на свете уже почти полгода. Виктория не упала, а села в снег, выронив листок и снятые брезентовые варежки.

— Эй, красивая, чего скуксилась! — потряс ее за плечо старшой и не дождавшись ответа, плюнул. — Ничего, жидовочки как кошки живучие. Посидит на снежке — оклемается.

Талый снег прихватывала вечерняя ледяная корочка, ноги налились тяжестью, онемели — точно отпали. Только удары топора и боль — страшная, разрывающая нутро: металл вонзался все глубже и глубже, подбираясь к сердцу — у-ух, у-ух!.. Пауза, шелест падающей кроны, тяжелый выдох смерти. Кедр затихал, подрагивая жилистыми, чешуйчатыми ветвями, роняя в снег тяжелые, золотистые шишки. Один, другой, третий — мама, отец, Остап… И снова они падали замертво — один, два, три… А вот и сама Виктория хруст, удар — и звенящая ледяная струна тишины…

…Потом не раз говорили Виктории бабы, что родилась она в рубашке ведь не пропала, выжила, да еще с малым дитем на руках среди мора и холода, выжила и жизнь свою устроила совсем по-людски.

В отделе кадров для ссыльных, куда поступила на трудоустройства после залечивания обмороженных ступней молодая мать, Виктория приглянулась самому Заву — хромому, с петушиной от рождения ногой, мелкому и остролицему, хоть и вольнонаемному, но в чине и весьма влиятельному, потому что именно отсюда с выписанным им ордером направлялись вновь прибывшие «ссылари» в разные стороны — кто на лесоразработки, а кто и в столовую.

Николай Николаевич ахнул в сердцах, оторвавшись от бумаг и увидав у своего стола молодую женщину с васильковыми строгими глазами под сдвинутым на лоб ситцевым платком. Ни латанная брезентовая роба, ни казенные кирзачи, превращенные за лето в опорки, не скрывали королевской стати, заявлявшей о себе то ли в осанке гордо распрямленных плеч, то ли в высокой груди, распирающей застежку цветастой вылинявшей блузы, то ли в хмуро сдвинутых соболиных бровях… Кто уж знает, чем околдовала неулыбчивого Зава ссыльная Шпак, но пристроил ее Николай Николаевич жить в комнатенку у своей хозяйки, имевшей и город и козу, что было очень важно особенно для малыша. И пошло везение — с сентября Виктория по протекции сожителя начала работать по специальности, в библиотеке военчасти, а сын оставался при бабе Нюсе и при козе, все равно, что в родной семье. Бабка эта не мытая, да коза Розочка облезлая, жилистая, сильная с зелеными ведьмачьими глазами подняли, вырастили Алексея.

Николай Николаевич, по причине своей колченогости к воинской службе неспособный, был вольнонаемным, имевшим должность капитана и все вытекающие отсюда последствия — форму с погонами, а следовательно — сапожный крой, кительный габардин и спецпайки, в которые входили пачка печенья, крупа, баночки дальневосточного лосося, щедро вымазанные мазутным маслом и даже, иногда, американской тушенки, поступавшей от союзников. Ах этот иноземный гость — жестяной цилиндр с непонятным набором латинских букв и цифр, отчеканенных на донышках! Из какой жизни прибыл ты и что таил, помимо волокнистых кусочков темной говядины под белой корочкой застывшего жира? Молчала жестянка, не пробивалась весточка из иных пластов бытия. А в те же дни, на той же планете, на расстоянии всего лишь трех тысячах с лишком километров, точно такая же банка была вскрыта перочинным ножом лейтенанта Гульбы, оплаканного и похороненного в мыслях Викторией, тем самым ножом, что ловко и смачно срезал стебли тысячелистника тогда, на волжской косе, предвоенным летним вечером… Как так устроено на свете, что умница и смельчак, Остап Гульба, ковыряя герцогской вилкой иноземное мясо в замке Клеедорф и поминая погибшую Вику красным вином, так и не почувствовал, не понял знака, поданного свыше? Не поперхнулся, не уставился незрячими глазами в огонь, полыхавший в камине, чтобы увидеть приземистый домик в неведом Заозерске, почерневший, с косыми ставнями, с мартовскими темными сугробами под самые окна, а за окнами, за грязной ватой, проложенной между стекол, за кустиком душистой герани, развернувшей к свету резные листья, — свою суженую с трехлетним чернявым мальчонкой на коленях. Твоим, лейтенант Гульба, сыном…

2

Так и оставался Остап не венчанным вдовцом, а в сибирском городке подрастал мальчонка, глазастый, смышленый, получая конфетки от хмурого дяди Коли. Дядя Коля не пил, руки на сожительницу не поднимал, получку приносил в дом, а летом ишачил в огороде, чтобы помочь бабе Нюсе запастись на зиму картошки своей в погреб насыпать, кадушку капусты заквасить с клюквой, переложенной цельной антоновкой. Но накануне Победы пришли за Николай Николаевичем прямо на рабочее место. Знал он, видать, свою вину и боялся ареста, а потому с торопливой неловкостью ткнул свой ТТ, чуть ли не к животу и выстрелил. Никто не ждал от него такого, да и врач на вскрытии изумленно присвистнул — больно хитро прошла пуля — рикошетом от ребра через печень — и в сердце — нарочно не подгадаешь.

Осталась Виктория с бабой Нюсей, мучаясь подолгу больными ногами, начавшим отекать и пухнуть, и растя сына, с каждым годом все больше ее радовавшего.

В школе мальчик уже с первого класса получил ответственный пост дежурного по порядку, а вступив в пионеры — возглавил тимуровское движение, взявшее под опеку инвалидов и стариков городка. На Козловского Лешку все дивились — как с картинки в «Пионерской правде» — не соврет, не напакостит, рассуждает как взрослый и так и крутится с малолетства, чтобы копейку в дом принести — то в очередь за мукой вместо соседок пишется, то на Пасху куличи старухам в церковь святить носит, а уж дров-то за полтинник наколоть — это Козловский тут как тут, едва топор в руках держать стал. Ну просто отрада для матери! А уж отнюдь не тихоня. И на соревнованиях побегать горазд, и в тайгу в дальний поход сходить, а лет с тринадцати — на лесосплаве поработать. При этом к самогону и водке не притрагивался, на драки кровавые поселковые не ходил, да и друзей придерживал. Вот только одно подкачало не вышел Лешка Козловский голосом! Вернее, конечно, слухом, потому что голос имел громкий и желание петь — огромное. Трубы баском вовсю и всех сбивал, кто рядом в хоре стоял, пока его от этого занятия категорически не отстранили. И тогда Леша подался в танцы, хотя, не мальчишечье это, конечно, дело. Началось с «яблочка» на праздничном утреннике. Там-то все просто — ходи себе в матроске, притопывай, да руками вроде канат перебирай. А потом пошел гопак, да «бульба», да регулярные посещения хореографического кружка, руководимого весьма строгой поселенкой Анной Давыдовной, когда-то учившейся в Ленинграде и не отпускавшей Лешу Козловского из танцевального дела ни под какими предлогами.

А в 1957 году произошло два важных события в жизни Виктории умерла баба Нюся и Никита Хрущев разоблачил на XX съезде КПСС культ личности. Получив вскоре реабилитацию, Виктория решила вернуться в родные места, то есть в заново отстраиваемый и растущий город-герой теперь уже Волгоград. Убрала могилки бабы Нюси и Коли, заколотила домик, поручив огород соседям, подхватила Лешу и отбыла.

…Родного города Виктория не узнала, ни знакомых, ни родни не отыскала, не нашла и следа Остапа, не считая выданной ей в военкомате справки, что некий гражданин, инвалид труда Андрей Гульба героически погиб при защите дома Павлова. Непутевый брат Остапа.

Виктория устроилась в заводскую библиотеку Волгоградского алюминиевого комбината и вскоре получила комнату в трехсемейной коммуналке пятиэтажного краснокирпичного дома. Правда, комната находилась на последнем пятом этаже, куда подняться Виктории было совсем не просто, но зато имела большое окно и батарею парового отопления. В квартире была даже ванная с газовой колонкой, так что и мыться и стирать можно было сколько душе угодно, конечно, в отведенное очередностью время — как не крути — девять человек, стар и млад и уж всегда вдоль коридора сушится чья-нибудь постирушка.

Алексей пошел в восьмой класс и вскоре после новогоднего школьного вечера, в финале которого, уже разгулявшись и раздухарившись он сбацал в коридоре чечетку, был рекомендован подсмотревшим танец завучем в заводской клуб для занятий хореографией. В ансамбле Леша Козловский стал солистом, а после победы в зональном конкурсе, начал усиленно готовиться к участию в Международном фестивале молодежи и студентов, который должен был состояться в Москве в августе 1957 года…

…В июне 1957 года юрист, немецкий политэмигрант Остин Браун, снимавший комнаты на Рю Лебань маленького городка на юге Франции, решительным образом изменил свое финансовое и общественное положение. Став совладельцем крупного европейского концерна, он начал работу по созданию приличествующего его месту имущественного статуса.

Дом на Острове у французской Ривьеры подыскал агент по продаже недвижимости, взахлеб твердя о необычайном везении месье Брауна: вилла, только что выстроенная для очень известного своей эксцентричностью американского шоумена, скандально разорившегося, была выставлена на продажу. Строительство дома по проекту именитого архитектора было практически завершено, оставались лишь отделочные работы, устройство парка и оснащение водного гаража.

Мощный катер авиационных очертаний Браун выбрал по каталогу, а покупкой яхты занялся сам. Оказалось — это очень приятное дело, прогуливаться в сопровождении солидного консультанта по специальному причалу, вдоль которого покачивались ждущие хозяина суда — катера всех мастей, моторные лодки, яхты — от прогулочной до крейсерской и даже небольшая парусная шхуна.

Определиться с выбором Остину было нетрудно. Он пропускал мимо ушей комментарии по поводу водоизместимости, скорости и маневренных качеств той или иной модели, но внимательно оглядывал внешнюю стать. Откуда было знать опытному фирмачу-консультанту, что этот клиент, действуя в обратном общепринятому порядке, подбирает яхту под имя, т. е. в первую очередь для того, чтобы вывести на белом, изящно выгнутом носу заветные буквы.

— Вот эта, пожалуй, — остановился он у стройной, легкой яхты, напоминающей чем-то веселого породистого жеребенка.

— Отличный выбор, — просиял консультант. — У мсье наметанный глаз. Это суденышко — штучная работа! Оригинальная модель, выпущена всего в двух экземплярах.

Подписав чек на огромную сумму и приняв поздравление с удачным приобретением, Браун в специальной графе купчей с удовольствием пометил условие: отбуксовку яхты к собственному Острову и начертание имени, цвет и шрифт для которого он выбрал в специальном альбоме. «Наверное, с таким вот остервенелым упоением вырезает школьник на парковой скамейке инициалы своей девушки. Сердце замирает от тайной радости — не важно, помечаешь ли ты вновь открытую звезду, яхту или просто тополь в саду. Это всегда клятва и дар» — думал он, с сожалением перепоручая процедуру написания профессионалу. «Вот и все, что я сделал для тебя, Витька. Прости, что больше ничего не смог, хорошая моя», — прошептал он и покинул причал.

3

…Виктория Анатольевна караулила у плиты картофель в мундире, пыхтевшую под тяжелой чугунной крышкой, проложенной газетой «Правда». На кухне было душно и сумрачно — вечернее окно, без шторок и занавесок, запотело, голая лампочка под потолком излучала свои 60 ватт. Две конфорки рядом с набухающей кашей, занятые соседскими кастрюлями, распространяли вкусный запах свиного борща.

Анатольевна в этот раз на мясо не наскребла — зарплата будет послезавтра, а картошечка с постным маслом и так хорошо пойдет. Счастье, что Алексей разносолами неизбалован, и аппетит у него волчий — все сметет, что на столь не поставь. Главное, чтобы побольше было.

Как залетная птаха впорхнула Ольга — в пестром халатике и капроновой зеленой косынке поверх оранжевых бигуди, на ходу отключила газ, схватила из шкафчика печенье и хлопнула по плечу застывшую на своем табурете соседку:

— Да брось ты свою стряпню, Анатольевна! Пошли ко мне — там по телику Поль Робсон поет — прямо из Москвы.

Получив на комбинате к майским праздникам премиальные, Ольга купила новенький «Темп-2», с огромным экраном, чуть ли не вдвое больше КВНовского, что с линзой вообще было почти как кино. Сдвинув стулья поближе, женщины прильнули к экрану. Яркий голубой прямоугольник, отрегулированный ручкой «контрастность» и успокоенный от поперечных подергиваний «частотой кадров» открывал невероятно отчетливую и абсолютно невозможную здесь, в этой комнате, картину. Это было не просто «окно в мир», как писали газеты, а выход в другое измерение — за пределы реального, мыслимого, допустимого. Виктория, оказавшись перед экраном, каждый раз стеснялась взгляда дикторши и машинально поправляла халат. Почему тогда, еще до войны, обсуждая с Остапом на волжском берегу перспективы технического прогресса, обещавшего появление «видео-радио», они были радостно готовы ко всему, что сулила наука — полетам на Луну, чтению мыслей на расстоянии, перемещениям во времени и продлению жизни за пределы возможных сроков. Но не могли и представить не только Хиросиму и Нагасаки, но и простого артобстрела, уносящего жизнь? Как же случилось, что страшное, жестокое стало нормой, житейской привычной бедой, а чудеса мирной жизни смущали необъяснимой, тяжелой обидой.

То, что показывал сейчас телевизор, было сказкой сбывшейся для других, украденной радостью, миновавшей, обошедшей стороной ее, Виктории жизнь.

Вся Москва пела и гуляла в эти светлые, короткие летние ночи. По площадям и улицам, взявшись за руки, с букетами сирени бродила молодежь из разных стран — мексиканцы в широкополых сомбреро, какие-то узкоглазые китайцы и даже негры, которых там, в Америке ожидали зверства куклуксклановцев и костры линча, широко улыбались обезьяньими губами, пританцовывая с русскими девушками «Катюшу». А по Москве-реке скользили водные трамвайчики — мимо башенных высоток, под выгнутыми мостами и расцветающим салютными гроздьями небом. «Речка движется и не движется, вся из лунного серебра…» — пели юные голоса. Виктория чувствовала, как по спине побежали мурашки и душа занялась волнением. «Жизнь-то, жизнь-то теперь какая!» — замирала она, поправляя на коленях укутанный в одеяло чугунок с картошкой.

— Смотри, смотри Анатольевна! Модницы все в белых босоножках и юбки широченные, надо себе такую сварганить, — тыкала пальцем в экран Ольга. — У меня была точь-в-точь такая! Темно-синий штапель в горох, солнце-клеш. И босоножки на каблучках беленькие, «скороходовские», — оживилась вдруг Виктория, — и Волга наша не хуже этой Москвы-реки была, а уж берега!

— Ой, что-то не представляю тебя, Анатольевна, на каблучках, да в клеше! Для клеша надо талию как у Елены Великановой.

— А у меня и была такая. Остап двумя руками почти обхватывал чуть-чуть не смыкались. Правда, ручищи у него огромные… токарь-разрядник, передовик производства…

— Ага, размечталась, Анатольевна, разволновалась! Рано тебе, видать, в бабки-то записываться. Совсем на себя рукой махнула. Хоть бы волосы подкрасила, кому она, седина-то, твоя нужна? За нее премиальных не дадут, завела свою привычную песенку Ольга. — Вон в универмаг хну завезли, я тебе тоже возьму. Мы здесь такую красоту наведем — выйдешь в свою библиотеку кралей Наповал всех сразишь!

— Да что ты, Оль, смеешься! Поздно мне уже фасонить-то. Дай Бог, чтобы ноги не подвели — сына еще поднять надо. Не хватает ему только матери-инвалидки. Вот чего я пуще смерти боюсь… — тяжко вздохнула Виктория.

На экране показывали концерт. Присядкою шли хлопцы в широченных шароварах, а вокруг бегали в мягких сапожках, кружили подбоченясь девчата, так что ленты разлетались от пышных венков и колоколом вставали расшитые узорами юбки. А за ними, во всю огромную сцену трепетало на ветру, как-то хитро представленное гигантское знамя с величавым профилем Ленина.

— Ну ладно, пойду спать, засиделась, — решительно поднялась Виктория, стиснув подступившую комом обиду. У себя в темноте бухнулась на кровать и, обнимая теплый чугунок, расплакалась под бодрый голос за стеной: «Если бы парни всей земли…». И чем сильней ликовал хор: «Вот было б весело в компании такой, а до грядущего подать рукой», — тем тяжелее становилось утопавшей в горьких слезах женщине. За сына, за Лешу больно! Интересное время-то, героическое, а он где-то сбоку-припеку оказался. Ведь как о Москве мечтал, до поздней ночи в ансамбле репетировал! А перед самой поездкой ему объявили, что солистом с ансамблем поедет другой, потому что, дескать, так решило руководство. Алексей не понял. Потом сосед, состоявший в заводском партийном бюро, объяснил:

— Это потому что ты из семьи репрессированных, а в Москве фестиваль международный, иностранцев полно, сам знаешь, что может быть. Провокации разные, шпионаж. Репутацию комсомола всеми силами беречь надо…

Алексей просидел чуть не сутки на голубятне. Не хотелось ему сожалений и объяснений, страшно было смотреть на мать. Ведь она так уж за сына всем радовалась, так радовалась, словно сама на Международный Фестиваль ехала.

А на рассвете спустился он вниз, бесшабашный и злючий. Зашагал тяжелой поступью напролом — через газоны и клумбы — к себе, с нерадостной вестью. Сам не зная зачем, пригнул ствол молоденькой яблоньки-дичка, наломал влажных от росы веток, облепленных блестящими краснобокими яблочками из тех, что называют «райскими». И с облегчением вздохнул отпустило сердце, полегчало. А когда с порога протянул ветки матери, опухшей от слез, испуганной, улыбнулся виновато и весело:

— Чепуха это все, мам. Честное слово, буза… Я еще им всем такое, такое покажу… Увидишь! — обещал он, шмыгая носом в теплых объятиях.

4

В Москве, конечно, Международный Фестиваль. Столица в центре внимания всей планеты, ну а в Волгограде — шапито со зрительным залом почти на полтысячи человек! Все второе отделение выступают кавказские джигиты на изумительных стройных, золотистых конях. В центре манежа старец с седой аккуратной бородкой, в белой лохматой папахе и алой черкеске, туго стягивающей узкий, гордо выгнутый стан. Повелительно щелкает длинный бич, сверкают в свете прожекторов серебряные газыри и несутся по кругу, вздымая опилки, легконогие скакуны. Брезентовый купол распахивается прямо в горную волю, где дымятся костры над бурной рекой и тянет из аула лавашем и жареным на огне мясом. Откуда явилось все это в Лешкином воображении — от Лермонтова, Пушкина, Толстого, читанных в соответствии со школьной программой, торопливо и жадно? Или иными путями запала в душу парня романтика вечерних зорь и конных караулов, далекий собачий вой и отчаянная перестрелка на скаку — на бешенном скаку по каменистой, полынно-сизой равнине? Так или иначе, но никогда еще не осеняло его такое уверенное и горячее чувство собственности — его это все, его, кровное, необходимое, единственно настоящее: взлетающие над лошадиными спинами поджарые парни, темнобровые красавицы под белыми вуалями, гарцующие боком в седле, так что подпрыгивают на груди смоляные косы и вздымаются воздушные юбки, открывая высокие, с рядом замысловатых серебряных застежек, сапожки.

Следующим вечером Алексей был у цирка, решив тайком перемахнуть через ограду, отделявшую от пустыря цирковые владения. Денег на билеты у него не было, а если бы и нашлись, то тратить бы их не стал — ведь уже понял, что торчать ему здесь как привязанному, каждый вечер до самого конца гастролей, аж до 29 августа. А это такие расходы — и миллионер разорился бы. Алексей был абсолютно уверен в своей правоте и потому особенно жесткой показалась ему чья-то рука, больно ухватившая безбилетника за ухо. Он стоял скрючившись, не решаясь шелохнуться и слушал быструю, гортанную с сильным акцентом речь, в которой особенно странно звучало многократно повторенное слово «милисья». А когда рука разжалась, Лешка выпрямился и увидел перед собой не милиционера, а того самого старика, оказавшегося без папахи совсем низеньким, чуть не на голову ниже его, и почти полностью плешивым.

Снизу вверх старик окинул парня грозным взглядом и задумался, сдвинув кустистые седые брови:

— Лошадей, говоришь, любишь? Цыган, что ли? Н-э-эт? Смотри, мнэ нэ врут! Иди со мной, сейчас мы все тебя хорошо осмотрим…

У вагончиков с лошадьми суетились одетые к выходу джигиты — проверяли седла и снаряжение.

— Аслан! Гляди сюда — я студента привел. Помогать тебе на конюшне просится, — подтолкнул старик Алексея вперед. Подошел молодой кавказец с пристальным суровым взором и кинжалом в серебряных, украшенных узорчатой чернью, ножнах. За ним подтянулись остальные, обступив добровольца. Алексей опустил глаза, не находя нужных слов и конечно же, не догадываясь, что каждая секунда этих смотрин добавляла счет в его пользу. Кудрявый, черноволосый, высокий и очень худой подросток, будто еще не решился стать юношей: стоял по школьному, переминаясь с ноги на ногу, не смея засунуть в карманы крупные кисти, высунувшиеся из коротких рукавов явно маленького ему латанного свитерка. На смуглые щеки падала тень от длинных, девичьих ресниц.

— Пусть поработает, дядя Серго, — сказал старику Аслан. Но дядя Серго не мог ошибиться и потому сказал: — Хорошо, ступай в зал через эту дверь. Завтра придешь рано утром, будешь конюшни чистить. Посмотрим, какой ты мужчина. Скажешь — Серго Караев на работу взял.

…За два летних месяца, проведенных с семьей осетинских наездников Караевых, Алексей узнал, что быть мужчиной — это много и честно работать, не пасовать перед трудностями, беспрекословно слушаться старших и никогда, ни при каких обстоятельствах не делать ничего, за что может стать стыдно. У джигитов это называлось честью.

Узнал он еще многое о лошадях, Кавказе и цирке. Оказалось, что кроме грузин и армян, в горах проживают разные народы, но самый древний и отважный из них, конечно же, осетины, являющиеся арийцами и православными, что цирковое искусство произошло от конных соревнований, а лошадь — самый верный спутник человека. Алексей изучил характер каждой из своих подопечных и завел крепкую дружбу с трехлетним жеребцом Персиком, умницей и шутником, для которого таскал из дома куски сахара и каждый раз сдерживал радостный визг, чувствуя на ладони мягкие теплые губы, осторожно берущие лакомство и шумное благодарное фырканье. Номер Караевых считался гвоздем представления, за который боролись в Дирекции Союзгосцирка самые престижные программы. Но Караевы не соблазнялись престижными гастролями, выбирая периферийные маршруты.

— Это я круг почета делаю. Своих военных друзей объезжаю. И живых и погибших. Память, внучек, как родник в душе. Без него — все сухими колючками зарастает, — объяснил однажды дядя Серго Алексею свой приезд в Волгоград.

— Я уже здесь, в Сталинграде, третий раз. Живых-то, конечно, никого не осталось. Просто по городу гуляю. На курган Мамаев ходил, у огня постоял. Хорошо, празднично, торжественно, как утром в горах… Слышал, твой отец тоже в этой земле остался. Жаль, не видит сына — хороший джигит у него растет.

Не знал Алексей, что побывал дядя Серго у него дома, пил чай с Викторией в их маленькой комнате, выспрашивал про родных и хвалил матери парня, попросив на прощание не рассказывать о его визите.

Произошло это в конце августа, когда цирк готовился к отъезду, обрывая связи с приютившим его на лето городом. Тогда-то дядя Серго впервые назвал Лешу «внучком».

Алексей удивился, когда мать вдруг сама предложила:

— А может сводишь нас с Ольгой в цирк, Лешенька?

— Ма, да хоть сегодня! Но чтобы при полном параде! Цирк — это прежде всего праздник! — обрадовался он. Все лето Виктория категорически отвергала попытки сына вытащить ее на представление. «Да куда уж мне! Да я там от страха помру», — по-старушечьи сопротивлялась она. Алексей использовал различные аргументы и даже обратился к восточной мудрости, намотанной на ус в первые же дни своей цирковой школы: «Мудрецы считают, что один клоун, приезжающий в город, дает больше здоровья, чем сто ишаков нагруженных лекарствами». Может, это и убедило Викторию. Встретивший у входа прибывших подруг, Алексей был поражен — мать никогда еще не выглядела так здорово, будто другая женщина. На старом синем платье, исполнявшем обязанности нарядного во всех случаях — от праздничных заводских собраний до визитов в лешкину школу, красовался белый кружевной воротник, в руках поблескивала лаком незнакомая сумочка, а губы были — слегка подкрашены розовой помадой.

— Здорово я мать твою представила? И воротничок, и помада! Кружева, между прочим, вологодские, и сумочка чешская сгодилась. Еле заставила ее прихорошиться — уж так упиралась! — радовалась Ольга.

Увидев из-за кулис, что гости рассаживаются в первом ряду у прохода, Алексей подозвал Алана:

— Гляди — мать с соседкой пришла. Я боялся, она в последний момент передумает! Алан отстранил парня от дыры и довольно долго присматривался.

— Хорошая женщина твоя мама. Очень красивая… А ты, Леха, вот что сегодня сделаешь… Алексея одели в запасную черкеску. Фатима — жена Алана — подрисовала ему тонкие усики, и все радовались, рассматривая новообращенного джигита.

— Выйдешь после тройного выезда и стой слева возле своих. Делать ничего не надо. Соберешь вместо Степана булавы и вместе с униформой за кулисы сматывайся. Надо же матери хорошо показаться, — одобрил «джигита» Дед.

Лешу уговаривать не пришлось — уж если ему чего-то сильно хотелось так это постоять на манеже, даже не поработать — а просто так — стоять и чувствовать, как обтекает со всех сторон тело этот особый светящийся воздух, как бодрит физически ощутимое прикосновение сотен взглядов. Выбежал Алексей и стал слева, под носом у матери, совсем с краю, чтобы лошадям не мешать. В центре манежа стояли звездочкой нос к носу три лошади, а на них Фарад и Руслан жонглировали булавами и обручами по кругу. Первые секунды Алексей плохо ориентировался в происходящем и вряд ли сумел бы сдвинуться с места, если бы в цирке начался пожар. Но почти сразу за этим оцепенением пораженного громом путника последовал необычайный прилив сил — он видел и понимал происходящее значительно острее, чем когда-либо, чувствуя полноту сил, ловкость и отвагу. Леша, не только ни секунды не колеблясь полез по канату к самому куполу, или запрыгнул на спину скачущей лошади, он был уверен, что все это, ни разу не проделанное ему без сомнения, удастся. В конце номера он собрал с опилок реквизит с таким небрежным изяществом, будто танцевал лезгинку. А прежде чем покинуть этот пьянящий ослепительный мир и нырнуть в темные кулисы, Леша развернулся к матери и отвесил ей поясной поклон, заметив, как удивленно округлились ее глаза испугом и радостью запоздалого узнавания.

— Ты ничего, внучек. Слава Господу, без крови обошлось, — похлопал плечо юного «джигита» Дед. — Разве не заметил, что чудом из-под копыт выскочил? Скажи спасибо Алану — сиганул через тебя, как через барьер.

Вышло, действительно, здорово. После этого представления, мать стала ходить у них в квартире героиней. Несколько дней они с Ольгой так расписывали на кухне подвиги Алексея, что в конце-концов получилось, что на нем-то весь номер и держится. Сам «джигит» больше ни о чем и не мечтал, как еще раз выйти на манеж. Он строил планы, не ведая, что конец его счастью был уже совсем близок.

5

Дело явно шло к осени. Золотые шары у детсадовской ограды зажелтели в полную силу, в частном палисаднике бревенчатого барака напротив цвели круглоголовые алые георгины, а тополя, высушенные жарким летним солнцем почти оголились, сбрасывая корежистые ржавые листья. Темнеть стало рано, а сын все больше проводил времени в цирке. На носу первое сентября, а он ни учебники не получил, не тетрадками не запасся. Десятый ведь класс — пора об институте думать.

Поздно ночью, услышав крадущиеся шаги, Виктория щелкнула выключатель настольной лампы, решившись начать серьезный разговор — пора было парню за ум взяться. Но он уже лежал лицом к стене, успев шмыгнуть в постель и делая вид, что мгновенно уснул. Кудрявый черный затылок и широкие плечи под байковым одеялом с двумя желтыми полосами по голубому краю были настолько щемяще-родными, остаповскими, что Виктория задохнулась, села рядом, усмиряя сердцебиение. Потом тихонько прошла в свой угол за шкаф и не зажигая света легла. Алеше не спалось этой ночью. Все стоял в голове стук молотков, заколачивающих ящики на опустевшем цирковом пустыре. Вагончики с реквизитом были собраны, переругивались рабочие, сворачивающие брезентовый купол и валялся среди мусора обрывок афиши с изображением куска ярко-алой черкески и крепкой аслановской ногой в мягком сапожке, стоящей на спине Персика. Выдернул ветер эту бумажку из куста засохшего татарника и подбросил прямо по ноги Алексею, словно издеваясь. И так уже набухли в глазах горячие слезы и болел кадык, удерживающий спазм — он уходил отсюда, теперь уже навсегда с кожаным пояском за пазухой и злостью на обманувшие душу надежды. Дядя Серго подарил ему на прощание старинный поводок с кубачинскими чеканными бляхами.

— Это, что бы ты на всю жизнь к лошадям был привязан. В гости ждать будем — на все лето. А сейчас учиться должен, матери помогать должен, наставлял он «внучка», и заметив в глазах парня отчаянную решимость, предупредил: — Убегать не вздумай. Своими руками в милицию сдам. Мое слово, сам знаешь, закон.

Алексей быстро ушел, почти убежал, не прощаясь со Караевыми — не мог он перед ними расплакаться. И обрывок афиши с персиковой умной мордой не подобрал, отшвырнул в кусты, кулаки сжал покрепче и проглотил слезы. Выдержал.

А теперь еще мать с институтом! Кинуться бы сейчас к ней, поделиться, рассказать все как есть — может что-нибудь и придумали бы вместе. Но страшно тревожить — вроде спит уже — тишина.

Не спала Виктория, затаилась, боясь двинуть тяжело пульсирующие, будто расплавленным свинцом затекающие ноги. Не решаясь зашуршать, нащупать на столике таблетки пятерчатки: проснется Леша, поймет, что плохо ей, забеспокоится. И так все свою короткую жизнь над ней трясется. Инвалидка… Ох, как же невероятно легко летела по танцевальному кругу эта нарядная женщина среди деревьев, обвешанных яркими фонариками, заполняя весеннюю ночь звонкой трелью! А потом сорвала с головы большую шляпу и откинулась на крепкие руки возлюбленного, кружа и кружа в опьянении силы и счастья…

«Большой вальс» показали накануне вечером в программе «Забытые ленты». Фильм словно прибыл из далекого прошлого, не штраусовского, а ее, личного. Собственно, он никогда не был забыт ею, представляя самое лучшее, что вместе с юностью и Остапом подарил Виктории этот мир. Это все и теперь было в фильме — бурлящее, радостное, тогда — обещавшее, теперь несбывшееся. И так нежно и горько ныла душа, что Виктория боялась пошевелиться на Ольгином скрипучем стуле, потерять драгоценное чувство, проклюнувшееся как подснежник сквозь ледяную корку омраченной души. «Жаль, что так мало показали. Самое интересное-то осталось неясно — как жили они дальше, где? Какие дети, как росли? Может будет вторая серия?» — думала она теперь, затаившись в кровати и стараясь представить богатый дом, фортепианные трели с верхнего этажа, большой круглый стол под низкой матовой лампой и стройного кудрявого мужчину, нетерпеливо задравшего подбородок в то время как она привычным движением завязывала у крахмального воротничка черный шелковый бант. Остап? Алеша? Это был первый счастливый сон взрослой Виктории. И последний.

Она умерла в одночасье перед самыми ноябрьскими праздниками. Замесила дрожжевое тесто, поставила кипятиться на плиту тяжелую выварку с бельем — да тут и упала на вытоптанные доски пола. Когда Леша прибежал из школы по срочному вызову соседа, мать уже увезла «скорая». Хотя надобности во врачах не было, смерть наступила мгновенно, сердечную артерию закупорил оторвавшийся в больной ноге тромб… Как в тумане прошли похороны, не видел Алексей ничего вокруг, не слышал. Он пропускал мимо ушей советы доброжелателей, сочувствующих сироте и придумывающих для него варианты дальнейшей жизни. Судьба Алексея решилась давно. Подумав, он засунул в школьный портфель пару белья, круглый будильник и единственную фотографию, которую берегла мать: красивая девушка в белой блузке прислонилась к широкоплечему солдатику в вещмешком на плече. Мать уверяла, что это его отец, геройски погибший на фронте. Да какой уж там отец! Бритый, ушастый совсем пацан. Вот только глаза… Но других фотографий и претендентов не было. Алексей спрятал карточку в новенький, недавно полученный паспорт, щелкнул замком, портфеля и отбыл из Волгограда — он спешил догнать гастролирующий в Туле цирк.

Дожидаясь в пропускной служебного входа вызванного Сергея Караевича, Алексей уже знал, что успел, что артисты здесь, раз прикреплена над столиком дежурной новенькая, глянцевая афиша «Красных джигитов», изображающая пирамиду. Алые черкески мужчин и белые костюмы гимнасток образовывали крест, выглядевший очень эффектно и прочно. Но Алексей уже знал, что удержать равновесие на крупе бегущей лошади нелегко, а тем более — в «пирамиде», требующей от всех участников редкой силы и недюжинного мастерства.

— В гости, значит, приехал? — распахнул объятия дядя Серго, неслышно подошедший откуда-то сзади, и орлиным взглядом окинул тощую фигуру в коротком тонком плаще, с разбухшим школьным портфелем под мышкой.

— Нет, дядя Серго, — насовсем. Хочу с вами работать, — выпалил одним духом Алексей и прежде, чем старик успел взорваться негодованием, тихо добавил: — Мама умерла.

— Значит, насовсем, — дядя Серго положил крепкую руку на Лешино плечо и гордо взгляну на вахтершу: — Ко мне внук приехал. Праздновать будем!

Вечером в гостинице «Арена», где жили все цирковые, Леша впервые попробовал черную икру — зернистую, свежего засола. По случаю присуждения Сергею Караевичу к 70-летию звания Народного артиста Кабардино-Балкарской АССР (что само по себе было обидно и странно) его давний друг и однополчанин, проживающий на берегу Каспия, прислал бочонок икры, так сказать, к праздничному столу. Икру ели вначале деликатно на бутербродах всей труппой в цирковой столовой, украшенной для банкета, а потом, уже три дня, семейно, просто ложками, подналегая, чтобы не испортилась и мучаясь отвращением — не кавказская, все же, пища. Леше икра тоже не понравилась: пахнет сырой рыбой, скользкая и почти не соленая. Неужели об этих серых клейких шариках вздыхала мать, мечтательно листая соседкину кулинарную книгу, где на цветном переднем развороте был представлен кремлевский стол с поросенком в резной зелени, осетриной и вазочками икры среди сторожевых башен пышных букетов и торжественного караула винных бутылок, оборонявшего главную стратегическую цитадель — ведерко с торчащим из него серебряным жерлом Советского шампанского. Теперь Алексей знал, что бы там не говорили и не писали — селедка лучше.

Аттракцион Караевых был семейным, собранным дядей Серго из членов большой, полуосетинской уже семьи и людей почти посторонних. Алан был младшим сыном Сергея Караевича (два старших погибли в войну), Фарид и Руслан — внучатыми племянниками, остальные дальней родней самых разных национальностей.

Подмога Караевым была очень нужна, но случайных людей в номер не брали, так что Леша Козловский, почти уже свой, пришелся как раз кстати.

У Алексея, на которого вначале как на участника номера никто не делал особой ставки, дело пошло на редкость быстро. Около года понадобилось ему, чтобы освоить основные элементы джигитовки и акробатическую азбуку, а затем стало и вовсе просто: по восемь часов тренировок, вечерние выступления, и на афише в перечне участников семейного номера появился Сослан. Это имя героя народного эпоса досталось Алексею не зря. Уж очень способным оказался парень — никогда не трусил, лошадей чувствовал как настоящий горец и обладал какой-то особой летучестью, будто отвоевал себе право на невесомость. В то время, как бывшие одноклассники Козловского готовились к выпускным экзаменам, 18-летний джигит, переменив за время гастролей с дюжину школ и получив аттестат об окончании десятилетки, умел лихо вскакивать на летящую во весь опор лошадь, подбирал, свешиваясь до земли, разбросанные по арене булавы, гарцевал на одной ноге или, стоя сразу на двух лошадях, брал препятствия — в общем имел, хоть и странную, но профессию. Особенно неотразим был юный наездник в «Почте» — старинном номере, носившем прежде название «Гонец из Санкт-Петербурга». Под разлив оркестра, врезавшего в кавказскую лезгинку фрагмент бубенчатой русской «…еду, еду, еду к ней — еду к миленькой своей», он выкатывал на манеж, держа вожжи трех скакунов и стоя широко расставленными ногами на двух крайних — гордая тройка, лихой ездок: разлетаются полы черкески, узко стянутой в талии, взметнулись космы белой папахи, открывая сияющие азартные глаза. Ради этих мгновений вкалывал Леша до седьмого пота, лежал трижды в «травме», переносил без жалоб бесчисленные ушибы и полосы обвальной невезухи, потому что знал, что каждый вечер ровно в семь грянет в притихшем цирке призывный и дерзкий марш Дунаевского и распахнет униформа бархатный занавес перед тремя наездниками со знаменами в руках, а следом выйдет вся цирковая братия — смеющаяся, праздничная, сияя блестками в палящих на всю мощь прожекторах. «Парад» — цирковой парад, под шквал аплодисментов был для Алексея самым реальным и самым главным — основополагающим событием его жизни. Поначалу его удивляло, как тесно сошлись в цирковой жизни великое и жалкое. И то и другое какое-то цыганское, показное, чрезмерное: цирковая удаль, пренебрегающая риском и болью, цирковое братство и распри, цирковые романы и ревность, удачи и промахи, манежные детишки, играющие с полными штанами среди таинственного иллюзионного инвентаря, мускулистые сирены, успевающие перед выходом покормить грудью младенца и подоткнуть салфетки в бюстгальтер, чтобы не проступало молоко сквозь сверкающую мишуру. Леха пялился на все это, как иностранец у прилавков ГУМа, но постепенно осколки сложились, образовав вполне житейский, но совершенно особенный мир, построенный по принципу линзы, где массивная бесполезная толща стекла существует лишь для того, чтобы собрать свет к центру, к огненной жгучей точке. Этой точкой, концентрирующей в себе самое лучшее, что есть в человеке и в этой жизни, стал для Алексея манеж.

6

Летом 1967 года Караевы работали в Солнечногорске. Леша осваивал сложный трюк: сальто с переходом на вторую лошадь, затем на третью. Каскад прыжков завершала стойка на голове на крупе идущего рысью Персика. В номер надо было вводить новых лошадей и, в первую очередь, красавицу-двухлетку по имени Раджа. Характер у Ражди был непредсказуемый: вроде улыбается, в глаза заглядывает, и вдруг взбрыкнет, заупрямится. Опасная черта для манежа. Хотел дядя Серго ее из номера убрать, но Алексей не послушался и упал на репетиции. Не по своей вине промазал — ринулась вдруг в сторону Раджа. Он побоялся задеть голову лошади и приземлился в опилки — приземлился нехорошо, на шею. Подбежавшие Караевы сразу поняли, что произошло.

— Эх, лошадь загубить не хотел! — сокрушался дядя Серго. — О себе надо было думать, дурная голова!.. Они сидели у него в палате, улыбались, утешали и боялись смотреть на твердый воротник гипса, поднимающийся до ушей.

— Ничего, — успокаивал их Алексей, — не в первый раз, к августу поднимусь, доезжу-таки эту чертову Раджу! — Но не поднялся. В августе уехали цирковые. На прощание задержался дядя Серго в палате один. Давно уже знал от врачей старик, что сломан у Алексея позвоночник, счастливо сломан, в том смысле, что не грозит парню паралич, способность двигаться полностью восстановится, но вот работать гимнастом он больше не сможет и о лошадях придется забыть. И начал дядя Серго готовить «внучка» к перемене в жизни, рассказывал про знаменитого уродика-итальянца, получавшего призы за клоунаду.

— Слушай меня, Алексей, внимательно. Я когда с твоей матерью в Волгограде встречался, слово ей дал, что не оставлю тебя, пока жив буду. Ведь у нас на Кавказе до ста дет живут. Как старший, ответственный за тебя, распоряжение имею: прыгать ты больше не будешь. Но в номере останешься. Так решила наша семья. Пока вместо меня с шамберьером постоишь, лошадей готовить будешь, молодежь тренировать. А дальше вместе решим, посмотрим, что жизнь покажет… Ты главное — улыбку держи, джигит! По рукам? — Серго Караевич внимательно присмотрелся к Алексея, поразившись его странно изменившемуся лицу — в нем появилось что-то болезненное, увечное. Охнув, старик отпрянул: Алексей открыл рот, обнажив ряды оранжевых клыков. Корчась от смеха, выплюнул апельсиновую корку, вырезанную зубцами и подсунутую как загубник.

— Прости, Дед, я заранее засунул эту челюсть, ждал тебя, думал, покажу, как буду клоуном выглядеть. А ты сразу затеял важные речи. Я уже давлюсь, а перебить не решаюсь…

— Чуть старика не уморил — в жизни такого страху не видел… вот тебе и долгожитель. — Дядя Серго отер взмокший лоб и стал выгружать из сумки пакеты свертки: — Мы тебя ждать будем. Ты только не торопись выписываться, делай все, как доктор говорит. Ну, с Богом! Впервые увидел Алексей, как Дед крестится. Не себя — его от двери трижды крестным знаменем обмахнул и ушел неслышным легким шагом, будто и не был никого.

Вскоре Алексей начал ходить, получив разрешение на прогулки по больничному парку. Но кто же удержит «джигита» на больничной территории тихими, теплыми вечерами? Однажды субботним вечером он засиделся в сквере возле Дома офицеров, слушая вырывающиеся из раскрытых окон завывания местного ВИА. В клубе заканчивались танцы — как всегда исполнением «Yesterday», и вскоре послышались голоса выходящих на улицу людей. Шла привычная жизнь маленького города, где чуть ли не все знают друг друга, подрастающий молодняк стремится вырваться в столицу, а местные невесты подыскивают подходящую партию среди курсантов военного училища «Выстрел», выпускающего артиллерийских офицеров. Пересвисты, окрики, смех, огоньки сигарет в кустах, неумелое бряцанье на гитаре. Вдруг совсем рядом раздался женский визг: «ты что, пусти!», матерок, пыхтенье, звуки борьбы… Стало ясно пьяное пацанье пристает к девушкам.

— Ну чего окаменела, Женька, бежим! Он же с утра бухой!

И тут же пьяный хриповатый голос:

— Нет, ты погоди, цаца! Нечего нос воротить. Посиди со мной, помилуемся, может понравлюсь? Гляди, бицепс какой!

— Отпусти, отпусти сейчас же, гад! Кричать буду! — с дрожью в голосе пригрозила девушка.

— А ты кричи, вырваться попробуй! Что, слабо? Ну-ка обними меня, кралечка!

Леша ринулся на шум, схватил здоровяка за плечи, развернул к себе лицом и двинул прямым апперкотом в челюсть. Тот упал, но подскочили еще трое.

— Откуда ты взялся, падла? В больницу захотел? А ну вали!

Не зря Алексей, оказывается, на манеже вкалывал — раскидал их в два счета. Парни разбежались, не разобравшись в темноте, что имели дело с одиночкой. А он уже сидел на траве, обхватив руками голову, стиснув зубы от пронзительной боли, проваливаясь в звенящую черноту.

— Что с тобой? — его трясла за плечи девушка. — Что они сделали? Где болит? — Опустившись рядом на колени, всматривалась в лицо Алексея.

— Ничего… Погоди… Сейчас… — он медленно приходил в себя. Больницу городскую знаешь? Отвези, будь добра. Возьми такси, деньги у меня в кармане.

— Какое такси! Сиди не двигайся, я сейчас приведу патруль!

— Постой… Не уходи. Побудь тут минуточку… — Леша открыл глаза пытаясь рассмотреть девушку. Но ничего не увидел. Фонари выключили. В холодном свете неполной луны голубело испуганное лицо. Той ночью Алексей в больницу не попал. Минут через десять ему стало легче, только голова кружилась и сильно тошнило. С помощью девушки он добрался до ее дома и после никак не мог поверить, что был этот дом метрах в ста всего от сквера — таким долгим и трудным показалось ему путешествие…

Утром в семье полковника Дорогова уже все знали о вчерашнем происшествии. Михаил Алексеевич позвонил в больницу, «Скорая» прибыла с носилками, забирать сбежавшего тяжелого пациента. Но Леша спустился в машину сам. Однажды, открыв глаза в больничной палате он увидел перед собой что-то светлое, золотисто-туманное, в ореоле солнечных лучей.

— Женя! — представилась девушка. — Это ты меня спас. Вот — я пирожки с яблоками сама утром испекла. Еще теплые. И опять он не разглядел ее. Понял это, когда она уже ушла. Осталось лишь ощущение чего-то чудесного, что еще предстоит долго разглядывать.

Женя приходила каждый день. После драки Алексея опять заковали в лубок и велели соблюдать постельный режим, а когда вновь разрешили гулять, дали строгое наставление: никаких нагрузок, никаких резких движений.

— Боже тебя упаси башкой дергать, кулаками махать. И держись подальше от танцплощадки! — внушал ему доктор. Они бродили с Женей по городу, по расцвеченному осенними красками парку. Женя читала стихи Ахматовой, Блока, Гумилева и для Алексея открывался неведомый ему раньше мир. Ему стало вдруг ясно, что все то чудесное, что возникало в блеске прожекторов на манеже вся магия циркового волшебства, соприкасающегося с понятиям самого высокого порядка — с Красотой, Отвагой, Преданностью — все сосредоточилось в тоненькой девушке, такой неземной, хрупкой, возвышенной, что даже стоять рядом с ней было не проще, чем крутить сальто. Так радостно прыгало сердце и голова шла кругом от пьянящего куража. Он поцеловал ее, когда выпал первый снег. В каждую растаявшую снежинку на прохладных, мятой отдающих щеках, на длинных медных ресницах, на губах — теплых и податливых. Потом спрятал лицо в ее ладонях, в деревенских, из козьего пуха варежках, пахнущих детством. Он рассказал Жене о вскормившей его козе Розке с зелеными, ведьмачьими глазами.

— Я благодарна твоей козе, — прошептала он, — и даже, не смейся, этой глупой Радже… Она же не нарочно тебя скинула — судьба велела.

— Выходит, мы были обречены встретиться с тобой. Встретиться и полюбить.

— Да, на всю жизнь! — сверкнула Евгения огромными, полными счастливых слез глазами.

Однажды вечером, мучительно, как всегда, расставаясь с Женей, Алексей спросил:

— А замуж за меня пойдешь? Он мечтал забрать ее с собой к Караевы. Он не представлял, что будет делать в цирке Евгения с ее знанием французского и немецких языков, которые она учила в институте. Но был уверен — все устроится, главное — не расставаться. Она выдохнула:

— Пойду.

В семье Дороговых стали готовиться к свадьбе. Но планы для молодых строили свои, основательные, с цирком не связанные. Поначалу устроится Алексей инструктором в ДОСААФ. Если уж с коня он попадает в яблочко в девяти случаях из десяти, то на стрельбище покажет себя как нельзя лучше. А там Евгения закончит институт иностранных языков, и, даст бог, получит направление за границу, где свои люди помогут и мужу устоится. Жене многие завидовали: отхватила не местного, хотя в красавицах и в модницах никогда не числилась. А вот повезло девке! Солнечногорская шпана кандидаты на тюремные нары, пьянь, да рвань. А этот все же артист.

— Малоимущий жених у тебя — ни кола, ни двора. В цирке они, конечно, здорово зашибают. Но теперь-то какой ему цирк? Здесь пристраиваться надо и смотреть получше, что бы не увели, — наставляла Евгению опытная подруга Светланка, та самая, что тогда сбежала из скверика, оставив Женьку одну. И теперь считала себя причастной к знакомству подруги с Алексеем — как бы сосватала.

— А в общем, повезло тебе, милая. Хоть и пустые карманы у твоего «джигита», зато внешность!.. Да и вообще… — она подмигнула, — все в большом порядке. Женя поспешила сменить тему.

Не хотелось ей признаваться Ланке, что, хоть и стояли они уже в очереди на бракосочетание, не притронулся к ней жених, не воспользовался даже двухдневным отсутствие родителей, отмечавших Новый год в санатории «Загорские дали». Мать сумела внушить Евгении, что ничего хорошего по-воровски не делается, все должно быть по закону и вовремя. И если сказано «первая брачная ночь», то это ночь после заключения брака и не иначе. Поэтому потянула Евгения жениха в новогоднюю ночь гулять — к елке в лесопарке, что сверкала разноцветными гирляндами в полном одиночестве. Сидели на мерзлой скамейке, тесно прижавшись. Женя грела руки в карманах алексеевского бараньего тулупа и почти дремала, уткнувшись носом в его шарф.

— Вот сидим мы тут — они одинешеньки в целом свете — самые родные, самые нужные, — бормотала Евгения.

— При этом ты даже моей фамилии настоящей не знаешь, — сказал Алексей. — Записали меня Козловским в честь знаменитого тенора. Мама ведь рожала в лагере для репрессированных. Караев — это уже псевдоним, что бы в семейном аттракционе участвовать. А отчество настоящее — Остапович.

— Это что — в честь Бендера отца назвали? — хихикнула Женя.

— Глупышка! Тогда еще никакого Бендера в литературе не существовало. Мой дед — Тарас, на гоголевском «Тарасе Бульбе» сильно зациклился. Он ведь грамоте поздно выучился и сразу Гоголя читать принялся.

— Моя мама, вроде, дама интеллигентная, из семьи служащих, а назвала меня в честь Онегина. Да-да, не смейся! Она все воображала себя Татьяной Лариной и решила, что сын непременно будет Евгением. Родилась я, а имя переигрывать не стали. Но знаешь, что самое интересное? Представляешь, на самом деле я — Кутузова! Из рода полководца. И тесть твой будущий на самом деле, не Михаил Дорогов, а Михаил Кутузов!

— Не понимаю, почему такую фамилию надо было менять?

— Так глупо вышло. Варвара Андреевна — моя бабушка, мать моего отца, в девичестве Кутузова, не успела оформить брак с отцом своего ребенка: он погиб в гражданскую войну. А Николай Федорович Дорогов женился на ней, когда моему отцу было пять лет. Папа долгое время не знал, что усыновлен. Неясно было, за красных или за белых воевал это загадочный дед и о нем говорили мало. Я только имя запомнила — Александр Зуев…

Так сидели и разговаривали в первый день нового, 1968 года двадцатипятилетний сын Остапа Гульбы — по-иному — Остин Брауна, и Евгения — внучка почившего в неведении о ее существовании Александра Зуева. Безгранично людское неведение — даже те, кто связан узами крови и судьбы, зачастую не догадываются об этом. Но разве не эту встречу предвидел тогда, в 1945 году, умирающий герцог Баттенбергский, открывая с лейтенанту Гульбе мысли, волновавшие его на исходе жизни.

— Вы, наверное, видели, юноша, вышитый лоскут с лица и с изнанки? Моя матушка любила вышивание и иногда шутила: покажет мне что-то невообразимое — хаотическое переплетение цветных нитей, стежки, узелки в сумасшедшем беспорядке — и спросит: «Ну как, Алекс, нравится?». И насладившись моим недоумением, быстро переворачивала ткань… И, может потому, что мгновение назад я вдел хаос, рисунок на лицевой стороне казался мне особенно прекрасным — четким, ярким, полным некой таинственной гармонии! — Зуев закашлялся и продолжил: — Так вот, прожив много лет я почувствовал, нет — ясно понял! — что все это переплетение случайностей в моей жизни, как и в судьбах всех действующих в ней лиц, выступающих из тени кулис (как недавно вы) или оставшихся за гранью видимого, — не что иное, как изнанка великолепной ткани с постепенным проявлением невидимых нам образов на ее лицевой стороне. Другим словами — все, что происходит с нами на этой земле, не случайно… Что-то скрывается за всем этим… Да, что-то есть…

Остапу показалось, что по комнате прошла, дохнув в затылок, волна морозного нездешнего воздуха. Тогда, в канун Победы, ему было двадцать пять, как сейчас, в начале 1968, Алексею. А та, которую полюбил неведомый ему сын Алеша и о которой ничего не знал ее дед — герцог Баттенбергский, едва появилась на свет. В марте 1945-го в московском роддоме имени Грауэрмана жена капитана артиллерии Дорогова — того самого, который все еще был для А. Л. Зуева Мишенькой Кутузовым, родила дочь — Евгению.

В школе Женя была отличницей, чистюлей, тихоней. Девочка обещала стать красавицей — тоненькая, прозрачная — какая-то не здешняя, с осанкой и поступью принцессы. Но в классе 7–8 неожиданно ярко и бурно расцвели другие, ранее надежд не подававшие: налилась грудь под школьным фартуком, заалели губы, кокетливо взъерошились смоченные для жесткости подслащенной водой волосы. Пошли романы, шушуканья, хихиканья на дворовых скамейках. Женька от этого была в стороне. Никаких амуров за ней не числилось, на школьных вечерах она оставалась в одиночестве, провожая взглядом разобранных кавалерами девчонок. Женя перестала ходить на вечера с танцами. Она полюбила лежать на диване, читать Тургенева и Гончарова, воображая себя в девятнадцатом веке — то в беседке старого парка, то в вечерней гостиной дворянской усадьбы.

— Дорогова — тонкая штучка, — говорила про подругу Светланка, — не для массового спроса. Она вовсе не кривила душой, считая Евгению необыкновенно красивой, и удивлялась, когда к этому ее мнению относились скептически.

— Твоя Евгения — ни рыбы, ни мясо, — коротко охарактеризовал Дорогову местный плейбой и сердцеед. Конечно, Светлана понимала — очень важно, как себя подать. А подавать надо с сексуальным гарниром, тогда мужичок любую наживку заглотит. Евгения же все делала наоборот — и хотя имела дорогие вещи, выглядела всегда так, точно одевалась из чемодана, хранящегося на пыльных антресолях. Весь облик — демонстративное презрение к внешнему эффекту: скрученная бубликом на затылке темно-медная коса, рассеянные, прозрачные, словно ледяные глаза. Холодная, спокойная, бледная — никакая.

— Ты, Женюха, прямо спящая красавица! — иронизировала Света, отчаявшись вытащить подругу на какую-нибудь молодежную вечеринку. — Диван со своими книжками пролежишь.

— И хорошо, что девочка с всякими пустобрехами не толчется, категорически вставила Татьяна Львовна, дружбы дочери с Светланкой не одобрявшая. — Евгении надо образование получить. А принц для приличной и способной девушки всегда найдется.

— Ой, мама, в каком веке ты живешь? — вдруг вскипела Евгения, покрываясь по бледным щекам алыми пятнами. — Не принцессу ты растишь старую деву. — Она кинулась в свою комнату, с силой хлопнув дверью. Заколдованную лягушку! А совсем скоро появился Алексей — самый настоящий сказочный принц. Появился и расколдовал…

7

«Господи, как же хочется быть красивой! Ну хоть один разок блеснуть, стать ослепительной, сногсшибательной. Чтобы не формальные комплименты рассыпали, а так и столбенели от восторга: — Вот это пара! Ох и повезло Дороговой! Ну и невесту отыскал себе залетный джигит!» — заклинала Женя, наряжаясь в свадьбе.

Как бы ни относились к этому браку жители военгородка, а светился за спиной циркача магнетический ореол актерской романтики, пугающий и влекущий нормального обывателя пуще самой крутой чиновничьей карьеры. Да и красив был Лешка при полном параде — «выставочный образец» — точно девчонки в салоне подметили. Снаряжалась Женя не просто к празднику — к главному событию в своей жизни, девизом которому были для невесты Нежность, Очарование, Чистота.

Родители решили сделать праздник на широкую ногу — единственная дочь замуж выходит, да и семья их заметная в городе. К тому же — родни много и друзей — из местного начальства в особенности, а также из Загорска и даже из Москвы. Сняли на вечер кафе «Молодежное», новое, на центральной площади с ужином на 50 человек и музыкантами, «Чайку» фирменную с кольцами и торжественным маршрутом после церемонии бракосочетания заказали и кортеж из казенных «такси» и частных машин в цветах и лентах организовали. Татьяна Ивановна — мать новобрачной — сшила себе в лучшем ателье вечернее платье длинное, светло серое с бисерной ветвью через всю грудь — ну прямо герцогиня. Отцу приобрели новый штатский костюм в Московском «Военторге», тоже светло серый, несмотря на полное его сопротивление нестандартному цвету. Но другого приличного не было — а в этом он выглядел как с картинки, а то все китель да китель, без погон только телевизор смотрит.

Вопрос со свидетелями встал ребром: приезд Лешиных друзей под вопросом — школьные каникулы в разгаре, а значит — работают цирковые в две смены. Светлана же в подружки невесты явно не подходила. Но от других претендентов Женя отказывалась, знала, обидится Ланка на всю жизнь.

— Ладно, пусть будет, — нехотя согласилась Татьяна Ивановна. — В сущности девушка не плохая, жизнь у не так сложилась… Скажи только ей, Женя, чтобы оделась поприличнее. Из Москвы Шеф отца с женой приедет — чтобы лицом в грязь не ударить. И… ну, скажи, пусть без кавалера приходит. Ты же сама знаешь — неграм, то есть, вообще иностранцам всяким нельзя в свидетели. 12 января, в субботу, в канун старого Нового года все было готово к проведению торжественного мероприятия. Прибыли и разместились кто где иногородние гости, в кафе официанты расставляли столы буквой П, покрывая белыми скатертями и заготовив пустые вазы для цветов — дело известно — натаща сегодня целую оранжерею. Таксисты и частные лица обвешивали свои автомобили лентами, присланными матерью невесты, а в спальне, запершись, облачалась к выходу невеста.

Женя прогнала и мать и бабушку и Светланку. Дело серьезное — она хотела стать красивой сама, без всяких дурацких советов.

Платье от ивановских модельеров, отглаженное и разложенное на кровати, честно говоря, могло бы сойти и за Диора, если бы здесь кто-нибудь о Диоре знал. Сделала его в качестве дипломной работы выпускница тамошнего текстильного института из отечественного трехрублевого шифона. Мялась ткань и тянулась, но девчушка старалась, сидела ночами, обтягивая вручную пуговки и подшивая потайными стежками необъятный подол. Получила высший бал и сдала свой шедевр в Дом моделей, где и проходила преддипломную практику. Так что платье это бледно-розовое, имела свою историю, свою значительную судьбу, принеся молоденькой модельерше отличную оценку и аж 25 р. дохода. Женя, конечно же, ничего этого не знала, но как облачилась в шифоновое трепетанье — ахнула. Чудо — да и только! Но магия — вещь не такая уж загадочная, если приглядеться, разобраться хорошенечко. Сидела над платьем ссутулясь, талантливая толстушка, грезя о карьере модельера и собственной сказочной свадьбе — такой, как на фотографиях в иностранных толстых журналах. С высокой лестницей собора, по которой струиться воздушный шлейф, с женихом кинозвездной внешности и ожидающим новобрачных среди великосветской толпы сияющим роллс-ройсом… Все это вобрала в себя нежная ткань — мечты заневестевшейся ивановской девахи, свежую прелесть юного дара, победно скрестившего презрение к одиночеству с наивной жаждой чуда.

Рассматривая себе в зеркале, Евгения сомневалась, уж не от волнения ли мерещится ей захватывающее дух совершенство, являемое ею самой в слиянии с нежнорозовым, живым великолепием? Узкое в лифе, платье расходилось от бедер необъятным, волнистым, дышащим, струящимся при малейшем движении каскадом полупрозрачных складок. Очень пышные у плеча рукава суживались от локтя к запястью, застегиваясь на дюжину крошечных обтянутых атласом пуговиц. Ряд таких же пуговок шел по спине от шеи до талии, осложняя задачу терпеливой горничной, снаряжающей к выходу свою госпожу. Широкий пояс бледно-розового атласа завязывался сзади большим бантом, концы которого падали до полу. Невеста была тоненькая, нежная и изысканная — как едва распустившаяся роза самой изящной и редкой породы.

— К тебе можно? — поскреблась в дверь спальни Светлана.

— Скоро жених приедет, а ты копаешься!

Вошла и ахнула, погрустнев:

— Высший класс… Плакать даже хочется… Не знаю почему… Только пожалуйста пятно не поставь! Я его скоро у тебя напрокат возьму по аналогичному случаю! Не пропадать же такой красоте! А это тебе. — Светлана протянула букет мелких бледно-розовых гвоздик. — Отец с рынка доставил. Специально выискивал под цвет платья… Но чего-то в твоем великолепии все же не хватает… — задумалась Лана. Сама она выглядела светской леди в английском двубортном костюме алого джерси, белых лаковых лодочках и с крохотной сумкой на золотой цепи.

— Вот что, подруга, садись и не дергайся, — решительно придвинула к трюмо стул Светлана. — Позволь мне хоть раз вмешаться. Не понравится пойдешь умоешься — вода есть. И не волнуйся — я тебя разукрашивать не стану. Сохраню индивидуальность. Так… «халу» — долой!

— Это же в «Салоне» целый час из косы делали… — слабо запротестовала невеста. — Только мне самой как-то непривычно. Будто в шапке.

— Именно! Не твой стиль, скромница. А мы вот что сейчас придумаем!

Волосы Евгении были распущены, расчесаны, схвачены на затылке резинкой и украшены цветами из букета. Мелкие гвоздики — колченогие с множеством едва распустившихся и совсем еще не раскрывшихся бутонов хорошо держались в кудрявых густых волосах. Немного румян и светлой помады, бархатная черная тушь, индийская персиковая пудра — и — портрет готов.

— Из меня бы классный мастер-косметолог вышел! — удовлетворенно осматривала свое творение Лана.

Ровно в 15 часов в двери затрезвонили — прибыл жених с друзьями на «Чайке» невесту забирать. Во дворе и на лестничной площадке топтались соседи — ждали выхода молодых. Евгения сама распахнула дверь и обомлев, прыснула со смеху: на лице Алексея, испуганном и торжественном белели полосочки пластыря, свежеостриженные полубоксом волосы тщательно приглажены, в протянутой руке — букет длинноногих кал.

— А это Алан, ты про него все знаешь, — представил он солидного крепыша в темно-синем бархатном «клубнике» с седыми клинышками в густой бородке.

Алана командировали Караевы по причине травмы и простоя — его левая загипсованная рука еле просунулась в рукав пиджака и теперь была прихвачена к шее черным платком. А сам жених, наводя праздничный марафет новой бритвой «Жилет», прибывшей среди подарков от цирковых, порезался с непривычки в нескольких местах, заклеив наспех кровоточащие царапины пластырем. Пока Женя срочно приводила его в порядок в ванной комнате, отмывала волосы от лака и «Шипра», а затем осторожно снимала наклейки, Алан вел светскую беседу с родителями. Неизвестно, о чем они там беседовали, но кавказский родственник жениха не только занял на свадьбе самое почетное (по рангу — родительское) место, но и впоследствии фигурировал в разговорах при различных уважительных ссылках на именитую родню даже, как Аслан Сергеевич — «второй отец», «известный артист», «уважаемый человек» и т. д. — то есть пример всяческих добродетелей.

У подъезда, среди приветствующих выход новобрачных гудками разномастных автомобилей в лентах и куклах, скромно стоял новенький «Москвч» цвета «Белая ночь».

— Это от нашей семьи, — сказал Алан, протягивая Алексею дарственную на автомобиль. Отцу вне очереди выделили. Он даже обиделся — говорит: меня хотят от лошадей отвадить, на пенсию выпроводить. А потом обрадовался «Вези Алексею. Пусть с молодой женой пофорсит. Будет на чем цирк догонять». И еще подарил Алан Евгении белый платок и пояс — старинный с чеканными кубачинскими бляхами.

— Такой кушак у нас только замужняя женщина имеет право носить — знак достоинства и отличия. А белый платок — символ мира. Какой бы враждой не горели мужчины — выходит пава, платком между воинов махнет — и спрячут они кинжалы в ножны, уберут злость и ненависть, обнимутся как братья.

Евгения не помнила толком что ответила, что сделала, как вообще не могла восстановить потом события этого сумбурного, сумасшедшего дня. Ей бы не замечать все вокруг, уйти с Алексеем в свое особое, торжественное уединение, как Золушке с Принцем в старом фильме посреди шумного бала и собрать до капельки все минуточки только им причитающейся радости. Да уж куда там! Суета, галдеж, поздравления, букеты, гудки машин, охи, ахи и среди этого — растерянное чуждое лицо Алексея с армейским полубоксом и подсохшими, пудрой присыпанными порезами. Растянуть бы все эти события на месяц, смаковать по чуть-чуть, по маленькому глоточку, тогда бы все запомнилось, врезалось в память на века — и как распахнулись под фортепьянные аккорды концерта Чайковского высокие белые двери Дворца бракосочетаний и морозным холодком дунула в затылок торжественность, как надевал ей Алексей на палец обручальное кольцо, и поцелуй официальный, который надо бы запечатлеть в душе стоп-кадром, а не на фото. «Вот сейчас я целую своего мужа!» — подумала Евгения, но ничего не почувствовала кроме оторопи от дурацкой вспышки блица…

А потом — торжественный проход от машины к обелиску на пригорке Крюковскому памятнику героям войны. Медленное шествие под руку в пронизывающем ветре, лепящем комья рыхлого снега на непокрытые головы молодых, на финский костюм Алексея (выскочил без пальто, не хотел праздничный антураж обносками портить), на еще живые розы, оставленные у холодного камня… Каждый раз после, проезжая мимо этого места, Женя сильно волновалась, переживая чувства, которые были должны прийти бы тогда, в свадебный день, но запоздали, затерялись среди других, а теперь ломились в душу с утроенной силой. И казалось ей странным, что песня «У деревни Крюково погибает взвод» появилась позже, а не в тот январский день. «Их в живых осталось только семеро, молодых солдат…» — Женя и Алексей постояли минуту, опустив головы, а когда повернули обратно и метель завертела вокруг Женькиных ног поникший шифоновый подол, Леша, подхватив ее на руки, быстро спрятал в теплое мягкое нутро «Чайки». Машина резко стартанула и таким неожиданным показалось Жене тепло его губ, прикоснувшихся воровской украдкой к мочке уха — интимно и заговорщически. И это бы запомнить…

На банкете все поначалу крутилось вокруг молоды — ритуальный зачин тостов, шуток, поздравлений, а потом пошло своим, независимым от виновников торжества, ходом. Евгения старалась прихватить кой-какие впечатления впрок, про запас, чтобы на досуге уже повнимательней перебрать и разглядеть — Ланкиного ухажера, смуглой национальности, тост-притчу Алана, материнскую гордую красоту и неожиданно дрогнувший голос отца, незатейливо пожелавшего своим детям, теперь уже двоим, долгого счастья.

А главное — первый вальс молодых супругов, открывавший по традиции праздник. Музыка закружила, гости расступились, освободив площадку Евгения на мгновение оробела: разойдутся пары, а она останется, никем не замеченная. Когда Алексей, отделившись от группы гостей, направился через пустое пространство к ней, Женя даже протянула навстречу руки. А вдруг промахнется, пройдет мимо этот высокий, черноглазый красавец, с крутым завитком, упавши на лоб, и гордой статью принца. Он остановился прямо напротив нее и с коротким кивком, предложил руку. Алексей вывел Женю в центр круга и так ловко, уверенно подхватил, что пружина волнения отпустила и она поняла, что летит-несется сияющей кометой в неизбежное, огромное, напророченное всеми счастье.

Не танцевали они толком до того дня и не знала Женя, что имеет дело с профессионалом. Все списала на любовь, на хмельное головокружение, невесомую прелесть розовой дымки и надземную свою летучесть в сладком захлебе колдовского штраусовского вальса.

8

Михаил Александрович достал молодоженам путевки в Загорское охотхозяйство, где в отдельно двухместном номере они должны были провести целую неделю — вроде как бы — свадебное путешествие.

Макарыч — отцовский шофер на ГАЗике прибыл чуть свет, едва гости отгулять успели, а молодые собраться. Отбыли — с чемоданом вещей, ящиком провизии и лукошком яиц, которое приходилось все время держать на коленях, потому что с ночи прихватил страшный гололед и на проселочных дорогах ГАЗик несло юзом. Молодоженов, сидящих сзади на жестком высоком сидении в обнимку кидало друг на друга, хор по радио ухал «Бухенвальдский набат», а чертово лукошко так и норовило устроить могучую, весьма неуместную яичницу.

Долго ехали по совершенно пустой дороге, с вензелями и закрутами, которые, наверняка, специально для пассажиров, устраивал Макарыч. Лес у охотохозяйства оказался дивным — белоснежную гладь огромного озера с чернеющими редкими холмиками энтузиастов подледного лова, обступали огромные укутанные снежными пуховиками елки. Было морозно, безветренно и тихо, так что слышался треск дальнего сучка, потревоженного белкой и висела в воздухе мельчайшая алмазная пыльца — с крыльев небесных хрустальных бабочек.

Номер оказался довольно большим, с двумя полированными кроватями по сторонам окна, зеркальным шифоньером, столом и даже одиноким креслом.

— А здесь — душ! — дежурная гордо распахнула дверь в углу. Правда, горячей воды пока нет. Туалет в конце коридора.

Когда женщина удалилась оформлять путевки, Женя и Алексей переглянулись и без слов поняли — обоим хотелось бежать. За стеной громко бубнило радио и дети с визгом гоняли коридору хоккейную шайбу. У Евгении об обиды задрожали губы — не так представляла она себе лесное уединение.

— Ничего себе — «Охотхозяйство!» — пионерлагерь какой-то!

— Ну-ка посиди здесь, шубу не снимай, чемодан я пока снесу вниз. Мы переезжаем! — Алексей исчез и через пять минут они уже шли за помрачневшей дежурной по аллейке вглубь леса. Женщина одела поверх белого халата стеганный ватник, натянула валенки и решительно, свернув с утоптанного снега в сторону, не оборачиваясь, предупредила:

— Здесь три дня не чищено. И дом уже неделю не топлен. Все выстужено. После каникул в нем до майских никто никогда не живет… Зря только меня гоняете, я же вам самое лучшее, что было в главном корпусе, показала. Алексей легко подхватил жену на руки, перемахнул через сугроб и поставил на деревянные ступени одноэтажного деревянного дома. Дежурная распахнула дверь в сумрачную нетопленую горницу, из которой вела дверь на веранду и в спальню. Раздернула пестрые летне-веселенькие шторы, открывая заснеженную кусты калины прямо под окнами и торжественный караул обступивших дом елей. В снегу под калиновыми кустами паслась стайка синиц.

— Здорово! Здесь так красиво… — обрадовалась Женя… Можно, мы здесь останемся? Если надо доплатить…

— Оставайтесь, если охота. Эти домики все одно пустуют. Да вот перемерзнете вы здесь… Его топить и топить… — засомневалась дежурная. Ну ладно, как знаете. Замерзнете — возвращайтесь назад.

— Так, посмотрим, что нам моя теща на дорожку дала, — Алексей распаковал коробки и сумки. — Ого, щедро оснастила экспедицию молодоженов хоть на зимовку в Антарктиду. Из коробок появились банки тушенки, венгерское «лечо», куриное рагу, сайра и шпроты, конфеты, шампанское, коньяк и даже целый.

— Олично, Женюша! Сейчас 10 часов. Одевай мои валенки, бери корзинки с едой и — быстро — на кухню. А я здесь — по хозяйству, — скомандовал Алексей, принимаясь за печь. Через 20 минут на кухне, оснащенной двухконфорочной плитой с газовым баллоном, скворчала яичница, а в «горнице» трещала печь и завтрак, хотя съеденный не снимая варежек, получился приятный.

Скоро потеплело настолько, что Женя освободилась даже от шубы и занялась устройством домашнего уюта. Спальня оказалась совсем маленькая, почти как вагонное купе, с двумя полуторными кроватями и целой печной стеной, покрытой коричневатыми изразцами. Кроме того, в доме оказалась ванна. Если так можно было назвать крошечную темную и грязноватую кладовку с чугунным дровяным нагревателем и эмалированной, изрядно обитой сидячей ванной. Бак для воды пустовал — водопровод, по видимому, на зиму отключали.

К счастью, были у Лехи Козловского славного джигита Сослана свои представления о комфорте. Заметив что не спавшая всю ночь жена уснула, свернувшись клубочком на краешке постели, он накрыл ее вторым одеялом и прихватив топорик с ведром, вышел пройтись.

Боже, как приятно и как просто устраивать сногсшибательные сюрпризы! Не надо ни телефона, по которому можно заказать утонченный ужин прямо в номер или свежие орхидеи посреди ночи, в честь удачного интима, не надо, в сущности, и толстого кошелька, и расторопного, спешащего угодить клиенту буржуйского «Бюро услуг», берущимся усладить заказчика хоть симфоническим оркестром, хоть восточным поваром с походным мангалом, или караваном верблюдов — отсчитывай себе баксы, а подумают и подсуетятся за тебя другие.

Алексей привык заботиться сам. Ему это было приятно, от силы, от чувства удали, бурлящей радостной энергии, и нравилось, когда светлые серьезные глаза Евгении широко распахиваются, излучая детское, восторженное обожание. Он доставил себе это удовольствие — стоять, небрежно притулясь к косяку, наблюдать как заахала Евгения, всплеснула руками, закружилась, засмеялась и, наконец, бросилась ему на шею, прижалась, тихо-тихо шепча в щеку: «Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя…»

А всего-то — пустяк! Еловые лапы — смоляные, пахучие, с гроздьями шишек и без, ветки калины с темно-рубиновыми, чуть прозрачными ягодами, стол у печи, сервированный к ужину с бутылкой шампанского в центре и заботливо положенными на тарелки алюминиевыми вилками — совсем шикарная жизнь!

Они погасили лампу и комната, освещенная пляшущим огнем из открытой духовки стала загадочной и торжественной.

Это все выдумки снобов, что марки шампанского отличаются по вкусу, букету, а главное — этикетке, и что бокал шампанского похож на поцелуй. Все ровно наоборот: поцелуи различаются по качеству, букету и стоимости, а лучший из них может поднять качество любого шампанского. Евгения и Алексей пили не просто полусухое «Советское», а единственное на свете, ни с чем несравнимое, их собственное, памятное вино — головокружительный, драгоценный, любовный напиток, сказочное «приворотное зелье». Из граненных стаканов, просвечивающих опасными бликами с привкусом смоляного дымка и елового духа, глядя глаза в глаза, предвкушая и осязая уже начинающееся, уже обволакивающее их счастье.

На торопливо сдвинутых в спальне кроватях было широко и просторно, в окне стояла полная мистическая, благословляющая их луна. А время просто остановилось — его не было, смущенно притихшего, затаившегося.

— Господи, что сейчас — утро, ночь? — прошептала Евгения.

— Погоди, я где-то бросил часы, — хотел подняться Алексей. Евгения удержала, обхватив за плечи:

— Нет, нет, не отпускай меня! Мы теперь все время будем жить вот так — пузо к пузу. Есть же такие сиамские близнецы. — Правда, очень неудобно, наверное, одеваться…

— И думаю, пользоваться туалетом. Как это у них происходит?

— А как здесь-то у нас?

— На снежок, дорогая, просто на пушистый снежок. Надевай валенки, тулуп — и мигом! А я тебя потом согрею.

На дворе все было голубым и торжественным. Луна, как фонарь, черные тени от елок и сверкающий снежный наст. «Торжественно так, чисто, даже неловко», — подумала Женя, присаживаясь в сугроб и ощутив обжигающее прикосновение льда. — «Я счастлива, счастлива, счастлива!» Она выпрямилась, скинула тулуп и, стоя в лунном свете, посреди полянки, нереальная, сиреневая Аэлита подхватила пригоршни снега и осыпала плечи, грудь, живот, чувствуя, что дыханье перехватило и уже быстро растерла лицо, шею, руки…

— С ума сошла! — выскочил в одних трусах Леша, подхватил на руки и потащил в дом.

Она пришла в себя, сидя в чем-то горячем и хвойном, пахучем. Чугунная печка в «ванне» раскалилась чуть не докрасна, из бака, набитого талым снегом текла горячая, пахнущая железом вода, заполнив до краев ванну, представлявшую собой теперь фантастическую чашу с еловым густым настоем, а по углам комнаты горели свечи, отбрасывая на деревянные стены колеблющиеся сонные тени.

— У нас в Сибири так от простуды лечатся. Раскалят в печи камни, покидают в огромную кадушку и веток еловых и кедровых побольше, чтобы дух шел — любая хворь выходит… Не бойся, я здесь все хорошенько вымыл Алексей присел на корточки рядом, взял Женю за руку и тревожно присмотрелся. — Не заболела? Что-то разрумянилась. А я, дурак, пять минут стоял, любовался, как ты под луной в снегу купаешься. Прямо как в кино… Давай нагибайся! Он схватил плавающую на воде хвою в горсть и потер Жене спину.

— Эй, больно! Все равно, что ежом мыться. Я же не сибирячка!

— Ты вообще — ничья. Ни сибирская, ни кавказская, ни московская. Может и впрямь — лунная? Такая прозрачная голубая девочка. Видение…

От теплой воды и голоса Алексея Евгения начала засыпать, чувствуя сквозь дрему, что ее несут сильные руки, заверну в простыню, укладывают в кровать, подтыкая со всех сторон одеяло… «Счастливая, счастливая, счастливая»… — звенело и переливалось в каждой клеточке, распевало сотней голосов под прикосновениями губ, рук, горячего, сильного тела…

…Неделю молодожены почти не покидали свою избушку. Никто не видел их ни в бильярдной, ни возле телевизора. Алексей взял в прокате детские санки и катал жену по лесу, а так же — с крутого берега, прямо к озеру. Но только в те часы, когда они были там одни, то есть глухой ночью, под присмотром огромной, яркой, потихонечку убывающей луны.

В конце недели Евгения сказала:

— Это невозможно, я люблю тебя все больше и больше. Бывает даже тяжело — будто вот-вот умру от счастья. Она стояла у окна веранды, прощаясь с уже привычными, необычайно дорогими молоденькими елочками, кустами калины, подступавшими к дому и ставшими свидетелями и соучастниками их счастья. — Так страшно уезжать отсюда вдруг это место заколдованное…

— Заколдованное! — радостно согласился Алексей. — Мы с тобой оба колдуны и сами умеем сочинять сказки…

9

Прибывших с «необитаемого острова» влюбленных ждали будничные, прозаические и весьма обременительные проблемы: прописка и устройство на работу Алексея (он не желал и дня сидеть иждивенцем), посещение занятий по преддипломной практике, проходящей у Евгении в Институте народного хозяйства, оформление «Москвича» и поиски жилья. Впрочем, все это были лишь мелкие дрязги переходного периода от беспечной юности к семейному счастью. Супруги договорились, что после получения Евгений диплома со свободным распределением, наведаются в цирк — присмотрятся, определять перспективы. А пока Михаил Александрович устроил зятя в ДОССАФ инструктором по стрельбе и — одновременно — учеником на курсы вождения автомобиля. Поселились молодые у родителей в третьей комнате, называемой ранее «кабинетом» и служившей полковнику Дорогову личным убежищем под формальным прикрытием рабочего места. В конце июня получила Евгения диплом с отличием, хотя и была на третьем месяце. Тошнило по утрам страшно, в сон клонило. Ползала она, как зимняя муха, ослабленная и раздражительная, из энтузиазма предавалась мечтам о цирковом будущем. Но всем было ясно, что появление ребенка изменит семейные планы. В сентябре Алексей один уехал к Караевым, начинавшим в Днепропетровске новый гастрольный сезон, а Евгения устроилась работать в школу, заявив директрисе, что с зимних каникул пойдет в декрет.

Все складывалось совсем неплохо и Женя старалась не слушать мать, потихоньку подзуживающую, приводящую какие-то идиотские примеры насчет матерей-одиночек и командировочных романов.

— Ходишь одна с животом, словно разведенка. А он там по манежу скачет — вольный орел. Так и не узнает кто и когда родится… Бедная ты моя, девочка. Но Евгения на провокации не поддавалась, сказала что муж любит ее надежно и ответственно.

Алексей прилетел из Свердловска за неделю до назначенного врачами срока. Но Женя не торопилась в роддом, измучившись ожиданием. Муж сидел как на иголках, ночью вскакивал, прислушиваясь к дыханию Жени, боялся из дома выйти — ждал.

И наконец — случилось. Все равно неожиданно, тревожно и страшно. Почти сутки длились у Евгении схватки и все это время просидел в вестибюле будущий отец под кумачовым плакатом «Беременность — естественное состояние советской женщины».

В 9 часов утра 17 февраля ему сообщили, что Евгения благополучно родила дочь — значит, как условились заранее — Викторию. Вечером Алексея пустили к жене лишь только потому, что находился он здесь на особом положении. Во-первых, следующим утром должен был возвращаться в Свердловск на работу, а во-вторых, — пользовался актер особой симпатией медперсонала. Леше разрешили посидеть у постели жены и даже немного подержать в руках легонький, пахнущий молоком и дезинфекцией пакетик — 3 кг.500 г., 63 см. Беленькая, с бесцветным пухом на макушке и крохотными беспокойными ручками — Виктория…

Еще три дня после отъезда мужа, стояли на тумбочке у кровати Евгении его тюльпаны — алые, крепенькие, с узкими острыми мордочками, перетянутыми тонкими резинками. Три десятка — прямо с рынка, в хрустящем целлофане.

— Сколько же твой за эти цветочки отвалили? Небось рублей сорок, — гадала нянечка, любуясь цветами, а главное — нерасчетливостью циркача. Другой бы лучше на продукты поистратился и три гвоздики притащил. Этому же, в первую очередь красоту подавай. Вот что значит Артист!

Когда Евгения освободила бутоны от резинок, они распахнулись прямо на глазах огромными лаково-алыми солнцами. И к вечеру опали… Начала Евгения ждать лета, то есть возвращения мужа и растила дочь, не упуская возможности продемонстрировать окружающим полную удовлетворенность своей женской долей — носилась с письмами и телеграммами, приходившими непривычно часто, но не как положено, к праздникам, а — ни с того, ни с сего — в порыве чувств. Будто такая уж необходимость посылать через тысячи километров телеграфный текст, содержащий всего три слова «скучаю люблю Леша».

А вот снимки, сделанные цирковым фотографом для альбома новой программы, посвященной исключительно аттракциону Караевых — «Кавказские напевы», Евгения показывала всем, красная от гордого бахвальства. В «семье» джигитов появилась пара молодых парней, выпускников циркового училища и одна барышня-гимнастка, взявшая на себя основную женскую партию. Аттракцион, собственно, стал маленьким спектаклем, отлично срежиссированной серией зарисовок кавказского быта, — погони и скачки, мирный отдых селения с неизбежными конными соревнованиями джигитов и состязаниями стрелков и, наконец, свадебный той — с песнями и танцами, с умыканием невесты и финальным выездом новобрачных на белом коне. В качестве соавтора сценария и сорежиссера в программе был указан Алексей, он же принимал ведущее участие в танцевальном и стрелковом номере. Не понравилось только Евгении, что на фотографиях рабочих моментов, ее муж почему-то фигурировал и в роли Жениха, держащего перед собой в седле смущенную Невесту. Особенно хорошо были видны его руки, обхватившие чужой стан крепко и бережно. Евгении сильно хотелось плакать, а Татьяна Ивановна заводилась вообще с пол оборота, при виде трудовых успехов зятя.

Да какая Евгении польза от того, что беглый муж пишет и звонит чуть не каждый день и посылку прислал — меховые крошечные унты и варежки для дочери — огромные, годика на три.

— Это как понимать? Супруг твой, я вижу, рассчитывает только к детскому саду объявится, — хмыкала Татьяна Ивановна, рассматривая вещи. Ты должна что-то решить, Евгения. Девочка растет, а Алексей никак не взрослеет. Хватит ему по стране мотаться. У тебя работа нормальная и его со временем хорошо пристроим. Квартиру в новом доме скоро получите. Надо жизнь устраивать, на что-то решиться наконец.

Лето Алексей просидел дома, вернее на даче — в доме Жениной бабушки под Клином с женой и ребенком. Девочка была еще совсем крохотная и забот домашних полно — воду таскать, кипятить, за продуктами на велосипеде в сельпо ездить, дров наколоть, в городе помогать, крышу чинить… Закрутился Алексей со всем этим, а когда опомнился в конце августа, то засомневался.

— Уж и цирковой ли он? Или так и жил здесь с огуречными парниками, соседскими курами и детским манежем, выставляемым в теплые дни под сиреневые кусты? Работа простая, мужицкая, добрая. Жена тихая под боком и дитя веселенькое, уже что-то по своему лепечущее и начавшее приучаться к горшку. А вечера, а зори, а вылазки за грибами и пару посиделок с удочкой у спящего озера! Разве плохо тебе, Алексей?

И лишь только впустил он себе в душу эту мысль — остаться, прижиться, обзавестись хозяйством, зажить как люди, восстала душа, негодованием вспыхнула. Не ожидал Алексей, что лишь теоретически предполагаемое расставание с цирком, поднимет такую неуемную бурю негодования.

— Не могу я, хоть режь — не могу! Больной что ли, наркоман — не знаю. Нет мне житья без цирка, — сообщил он Жене в конце августа, как отрубил. — Без тебя тоже не могу… — Добавил помолчав и в сердцах метнул топор в березовый ствол. Лезвие впилось точно посередке вырезанного им как-то в приливе нежных чувств, сердца.

К началу сентября Алексей уехал и стали они жить как между двух стульев. Муж в разъездах, Евгения в школе преподает язык, тайно надеясь, что не сложится дальнейшая карьера мужа и вернется он, угомонится.

— Лучше бы сломал что-нибудь, с палочкой ходил, но рядом, — думала иногда вечерами, наблюдая торопящихся домой семейных мужиков — с портфелями и авоськами, предвкушающими диванно-телевизионный уик-энд и аппетитные антрекотовые ароматы из кухни.

А вот Женька — все одна. И в воскресенье, и в Новый год и в день рождения Вики — мать с отцом, Светланка забежит — вот и все радости. Только в почтовый ящик с надеждой заглядывать.

Алексей не приехал к майским праздникам, как обещал, отложив возвращение на три недели — готовили новый аттракцион при его обязательном участии как постановщика и тренера. Здесь как раз и подкатилась мать со своими любимыми разговорами:

— А ты обратила внимание, Женечка, каким фертом твой бывший кавалер ходит? Ведь Коля к тебе сразу после школы сватался. Жену свою как куклу одевает и на все праздники в Дом офицеров выводит хвастаться. — Мать резала на доске первую майскую зелень для праздничного салата. Девятое мая — это все же настоящее торжество, волнующее. Еще всегда по телевизору «Летят журавли» или «В шесть часов вечера после войны» показывают и хороший концерт из Колонного зала дают. И по радио песни такие — хоть плачь. «Этот день победы порохом пропах, это праздник со слезами на глазах» — пел Лещенко и Евгения действительно почувствовала, что глаза у нее на мокром месте и вовсе не от того, что чистила на газете лук. Уж очень был всех жалко, тех, кто с войны не вернулся и кто вернулся, что бы стареть в нищете. Себя тоже было жалко, уж очень хотелось быть любимой, нужной, особенно в праздник. Знать, что к тебе кто-то топится, летит через заботы и преграды, воображая, как сидишь ты здесь, у вечереющего окна и крошишь для салата вареную картошку.

— И вообще, тебе все необыкновенная любовь в Алексее мерещится, нудила под боком мать. — Так не любят. Ради любимого человека всем жертвуют, даже жизнью. А не, прости господи, цирком! — Татьяна Ивановна резко смахнула ножом в кастрюльку нарубленную зелень.

Они действительно, как сговорились — мать и Светланка — пели Евгении в оба уха — одна про достоинства неких гипотетических кавалеров, интересующихся, якобы, Евгенией, другая — про недостатки Алексея. Послушать Светлану, так у него в цирке, наверняка, роман за романом крутится.

— Поверь мне, я мужиков лучше тебя знаю. Еще такого случая не было, чтобы почти шесть месяцев такому видному «джигиту», как твой Леша, никто в штаны не залез. И что бы он сам (ха-ха-ха) верность тебе хранил! Это когда вокруг голыми задницами в бантиках и перьях все так и крутят! Я тебя прошу, Женя, не будь ты такой курицей! На себя рукой махнула — ладно. О дочери тогда подумай — ей отец нужен и средства на хорошее воспитание — не твои же 110 р.! На меня полюбуйся — да если бы мне с пеленок по-французски сказки читали, да в музшколу, как тебя, водили, сидела бы я где-нибудь в Швеции дипломатской женой… А нищенство голодраное, да безотцовщина — на всю жизнь клеймо! — Лана очень любила нравоучения, впадая в раж и вдохновляясь проповедническим пафосом. Наконец, Алексей явился — «на летние каникулы» Тут и устроила ему жена бурную сцену — с вопросами, рыданиями и даже битьем посуды. Родители потихоньку вышли прогуляться, рассчитывая, что в этот критический момент у молодых, наконец, что-то решится.

Посидели в скверике и пошли в кинотеатр «Салют» на последний сеанс итальянский политические детектив про мафию смотреть. Вернулись — в доме тишина. Заглянули в «кабинет» — спят все трое на широком диване: в центре, в объятиях родителей счастливая Викошка, а Женька — так во сне и улыбается.

Утром молодые объявили, что надумали жизнь свою менять кардинально: с августа уезжают все вместе в Краснодар, репетировать в тамошнем цирке Караевский аттракцион, а Евгения постарается найти себе применение в новой, то есть цирковой, сфере. Как сказали, так и сделали.

10

Караевы приняли Евгению с дочерью с ритуальной торжественностью. Был дан специальный ужин в честь прибывших в отдельном зале гостиничного ресторана, а утром — семью Алексея водили по цирку, показывая кулисы, репетиционные помещения, гримерные и манеж. Без прожекторов и шумной толпы зрителей, амфитеатр выглядел непривычно буднично. Первые ряды кресел закрыты холщовыми полотенцами, серенький полумрак усиливал ощущение зяблой пустоты. Что-то натягивали, переругиваясь, под куполом, рабочие, черный дырой зияла пустая оркестровая ложа. Алексей нырнул за кулисы и тут же вспыхнули яркие, теплые софиты, взяв в светящееся кольцо пустую сцену. Тогда и ступила первый раз на цирковой манеж двухлетняя Виктория, спущенная с отцовского плеча в центре магического круга. Растерялась, щурясь на прожектора и бухнулась лицом в опилки. Навсегда запомнятся ей эти ослепительные лучи, нацеленные со всех сторон, этот особенный запах — запах тревоги и победы.

Евгении было приятно замечать уважение, с которым цирковые относились к ее мужу. А как же — Алексей и Председатель месткома и Член художественного совета и вообще — авторитет.

— Ты прямо как опереточный Мистер Икс — защитник слабых и угнетенных, опора справедливости, — с гордостью шутила Евгения по поводу популярности мужа в закулисной жизни. А потом стало казаться ей, что в этом цирковом панибратстве, тесном гостиничном житье и постоянной манежной близости, есть какая-то распущенность, свобода нравов. Она была неприятно удивлена, заметив как на ходу Алексей шлепнул по ягодице вертлявую гимнасточку, обнялся мимоходом с другой, что-то зашептавшей ему в щеку и буквально повисшей на шее.

— А за ляжки акробаток хватать тоже в твои обязанности входит — в качестве профессиональной поддержки? — улыбалась Евгения, глотая слезы обиды.

— Напрасно ты так, Женя, — успокаивал жену Алексей. — Здесь всякое бывает, как и везде. Но просто всего немного больше — и тревог, и страха, и отваги, и… любви. Все друг у друга на виду, в тесноте, в совместной работе, после работы — от этого больше шуму, сплетен. А шлепок это, действительно, если хочешь, профессиональная поддержка — обычный, ничего другого не значащий жест!

Евгения промолчала, решив ни во что здесь не вмешиваться. Не отдавая себе отчета, она все больше отдалялась от цирковой жизни, испытывая раздражение по всякому поводу. Конечно же непросто все это — бесконечные переезды, товарные вагоны, чужие квартиры или плохие гостиницы, постоянная тревога за мужа и неосознанная, но неотвязная ревность. А ведь было бы за что страдать — ни денег, ни перспективы на обеспеченную жизнь, ни своего угла. Хорошо еще тем, кто ловил свой кайф на манеже — наркотик аплодисментов, признания, а Женьке-то что? Она перепробовала разные способы занять себя в цирке, быть полезной Алексею, войти в «семью» — работала в конюшне, реквизитором, помощником костюмера, билетером, даже выходила на манеж в осетинском национальном костюме в массовке, вынося и подбирая реквизит. Но все это как-то несерьезно, одно слово — «обслуга». Не привыкла Евгения чувствовать себя на обочине, третьим сортом, испытывая зависть к звездам, срывающим плоды цирковой славы, и совершенно не перенося по этой причине, восторженные отзывы Алексея о работе на арене других женщин. Она знала себе цену, но понимала, что нечем здесь крыть ей козыря — чужая это игра.

Однажды бессонной ночью, оплакав свою ненужность под сопение вымотанного за день Алексея, Евгения, наконец, призналась себе в том, что ненавидит цирк.

Алексею же казалось, что цирковая жизнь его маленькой семьи наладилась. Они теперь были все вместе, рядом и он мог себе позволить целиком погрузиться в работу, отключаясь от тоски и тревог, мучивших в разлуке. Евгения за всякую работу берется, дочку каждый день французскому языку обучает. Пятилетняя Вика самостоятельно держится в седле, легко делает стойку, колесо, мостик, шпагат и, подстрахованная лонжей, сидит на плечах отца, стоящего на крупе скачущей лошади. Да не просто держалась кое-как — «отрабатывала номер» с наслаждением! Она неслась сквозь дым и свет высоко, очень высоко над манежем, сверкая восхищенными глазенками и во всем ее крошечном существе колотилось особое ликование, идущие в паре страх и победа.

Евгения не разделяла мечту Алексея сделать из дочери цирковую. Это было просто невозможно — отдать цирку мужа, а теперь и дочь, вместо того, чтобы воплотить в Виктории свою неосуществившуюся мечту — карьеру переводчика при дипкорпусе в каком-нибудь уютном уголке Европы. Поэтому Женя особенно пристально следила за языковыми успехами дочери, обращаясь дома к ней по-французски, чтобы продемонстрировать мужу истинное призвание Виктории.

— У девочки необыкновенные способности к языку. Она должна получить хорошее образование, а поэтому пойдет в нормальную, а не кочевую школу! — категорически заявила Евгения.

Супруги пришли к компромиссному решению — Вика будет учиться в нормальной школе в Солнечногорске, проводя каникулы в цирке, а будущее покажет куда идти потом — в Иняз или цирковое училище. Но до школы еще два года, а впереди — целое будет время поразмыслить. В мае, подхватив дочь, и не дожидаясь пока закончит свои дела муж, Евгения отбыла в Солнечногорск, тайно чувствуя, что никогда уже в цирк не вернется. Да и Викторию ни за что от себя не отпустит.

Алексей посадил жену в мягкий вагон скорого поезда «Киев-Москва», загрузив все полки огромным багажом — чемоданы с зимними вещами, ящики книг и всяких мелочей, с которыми было жалко расстаться, корзинка ранней украинской клубники и черешни, пакеты с провизией и Викиными куклами. Еще бы — они не были дома почти два года! Два сезона — сплошные гастроли, а все прошлое лето Женя с дочерью провели в станице Караевых, где отдыхала и работала вся цирковая «семья» наездников. Были приглашены сюда и родители Евгении. Дороговы визитом остались довольны — Алексей чувствовал себя уверенно и прочно, Виктория загорела, окрепла, с удовольствием демонстрируя деду и бабе свои успехи в верховой езде. Она вместе с отцом сделала несколько кругов на лошади и даже постояла сама в седле, опасливо расставив ручки и рухнув, наконец, в объятия Алексея. А вот была ли счастлива Евгения тем летом? Сидя у окна набиравшего скорость поезда, Евгения поняла: да она была очень счастлива! И до чего же больно сейчас за оставленного на перроне Алексея — такого растерянного и одинокого, какими кажутся все, разделенные вагонным стеклом на «провожающих» и «провожаемых», т. е. обреченные на разлуку. Ей стало вдруг стыдно скрытых от мужа планов и надежд, противоречащих, враждебных, в сущности, его надеждам и планам. Ей мучительно захотелось вернуться, объяснить Алексею все, выговориться, выплакаться и попросить его о помощи. Он обязательно поймет и поддержит даже если придется уступить, пройтись с садовыми ножницами по нежным побегам личной мечты.

— Мама, с нами поедут чужие дядя и тетя? Почему мы тогда папу не взяли? — приставала с вопросами Вика, наблюдая за размещением в купе посторонних пассажиров.

— Папа приедет к нам через месяц. И мы будем все вместе жить в Поварово, у бабушки. Ведь тебе нравится на даче, mon enfant? — прижала к себе дочку Евгения.

— Oui, maman. А Персик туда тоже приедет? — поинтересовалась Виктория, устраивая перед окном пучеглазую куклу. — Нет, детка. Теперь у тебя буде другая компания. Ведь ты помнишь бабу Ларису? А деда и тетю Лану?

И мысленно опережая во всю мощь несущийся среди розового майского вечера «скорый», Евгения оказалась дома, оглядывая все с новой любовью и нежностью.

— Ну, а в школе-то как у моих девчонок? — спросит она мать после вкусного ужина. — Светланка как живет?

Татьяна Ивановна подожмет губы и поставит на стол уже собранные для мытья грязные тарелки:

— Ты же знаешь, Женя, я вашу дружбу никогда не одобряла. А теперь и не знаю, что сказать… Не стала бы я на твоем месте к ней снова в подруги навязываться. Непутевая она, как ни крути — Чиканухина дочка!

11

Если бы Светлане Кончухиной, известной в городе как Чеканухина Ланка, кто-нибудь сказал, что в комфортабельном альпийском доме, неподалеку от французской Ривьеры проживает некая Ванда Леденц-Динстлер, похожая на ее как две капли воды, она, даже не посмеялась бы — не поняла бы шутку. А если бы когда-нибудь шутливы случай столкнул этих женщин, допустим, перед туалетным зеркалом некоего международного аэропорта, они скорей всего, разошлись бы, разлетелись в разные стороны, так и не заметив, что имеют одно лицо, фигуру, волосы. Замечено, что физическое сходство, как правило предопределяет совпадения более глубинные. Светлана и Ванда имели не только схожую жестикуляцию, мимику, манеру смеяться и хлопать ресницами, но и во многом совпадающую систему жизненных ценностей.

Они никогда не узнают о существовании друг друга, отмечая в один день свое рождение, накручивая на бигуди жидкие светлые пряди в определенном, однажды выбранном для себя порядке и присматривая в магазинах похожие по цвету и типу вещи. Если, конечно, можно найти что-то общее в Промтоварах Солнечногорска и бутиках европейских столиц.

Загадочные случайности, а речь идет именно о них, являются, по мнению представителей точных наук, проявлением неизвестных принципов мироздания, а по предположению гуманитариев — не более, чем насмешливой игрой судьбы. Так или иначе, но история зафиксировала немало случаев странных совпадений, словно подстроенных неким зловещим шутником.

Например, в книге Эдгара По «Рассказы Артура Гордона Пима», три мореплавателя в муках голода съедают юнгу — Ричарда Паркера, а несколько позже трое реальных членов экипажа яхты «Кружево» при аналогичных обстоятельствах поступают точно так же со своим юнгой, по имени Ричард Паркер. Трудно предположить, что именно знакомство с произведением Эдгара По и звучание самого имени несчастного юнги, возбудит аппетит обреченных матросов. Скорее — кто-то просто пошутил — судьба, или природа, а возможно, сбились программы какого-то глобального вселенского компьютера, продублировав заложенную в его память информацию. Произошла обычная ошибка, знакомая каждой канцелярии, имеющей дело с дубликатами.

Вот еще одна, довольно известная история, не оставляющая нам, если ей верить, ничего более, как просто развести руками.

28 июня 1900 года, проезжая городок Монза, итальянский король узнает в хозяине местного ресторанчика самого себя. Внешнее сходство поразительно — двойники изумленно приглядываются, обнаруживая мельчайшие совпадения, а потом тычут друг в друга пальцами, хохоча все больше и больше. Подзывают дворню, встав рядышком и выпучив глаза. Увидав, как люди испуганно крестятся, окаменев от ужаса, начинают буквально кататься от смеха, держась за животы и смахивая слезы… Садятся по такому случаю за стол, откупорив старое доброе вино и постепенно выясняют, что родились оба в Турине практически одновременно и были наречены Умберто. Обвенчались в один и тот же день с женщинами по имени Маргарита, а в тот момент, когда Умберто V короновался на престол, Умберто второй вступил во владение своего ресторана. Двойники засиживаются допоздна, не гнушаясь лишним бокалом и кое-что в пылу узнавания, возможно, присочиняя. Прощаясь, король обещает заехать поутру в ресторанчик, дабы, прихватив двойника, явиться с ним на спортивный праздник, где будет представлен весь бомонд. Он намеревается произвести фурор и заранее предвкушает реакцию своих близких и подданных.

Прибыв к знакомому ресторану, король застает необычное оживление и слышит надсадный женский вой — Маргарита оплакивает мужа, избитого до смерти на рассвете неизвестным грабителем. Король обескуражен, сбит с толку. Размышляя о превратностях судьбы, он едет на праздничную площадь, где через два часа умирает от пули анархиста, стрелявшего из толпы.

Ну и что? К чему сочинили этот сложный сюжет капризные соавторы судьба и случай? Что хотели доказать, чему научить? Может просто напомнить участникам всемирной актерской труппы, слишком увлекшейся вольной импровизацией, что в Театре под название Жизнь существует Верховный Режиссер, не желающий срывать маску, а лишь шутя, мимоходом, отсылающий нас к извечной присказке Гамлета: — «Есть много, друг Горацио, на свете, что и не снилось нашим мудрецам».

Австрийской Ванде и россиянке Лане было бы о чем порассказать друг другу, посидев вечерок в уютном ресторанчике, как некогда испанским двойникам. Но при всем редчайшем взаимопонимании, они вряд ли смогли бы обойтись без переводчика.

Светлана Кончухина, дочка выпивохи-дворничихи из «красного дома» (местное название ведомственных кирпичных пятиэтажек), занятиями в школе пренебрегала, а уж по-немецки знала лишь «хенде хох!», «гутен морген», «шпацирен дойчен официрен» — и то — не из учебников. А еще слово «хер», (herr), которое произносила с улыбочкой и без должного придыхания.

Так же как и Ванду, теснили российскую пионерку, а затем комсомолку стены отчего дома (т. е. полуподвальной комнатки с окнами на помойку) и мечталось ей воспарить над гаденьким дарованным ей прижимистой судьбой бытом в заоблачные выси чужой благодати. Запечатлелась недосягаемая благодать в образах сочинской гостиницы «Лотос», изображенной на цветной открытке «Привет из Сочи» и высмотренных на киноэкране интерьерах гостиных и будуаров в трофейных фильмах с участием Марины Рок и Дины Дурбин.

С самого детства знала Светлана о жизни очень многое и не питала иллюзий как по поводу светлого коммунистического будущего, так и в отношении романтической любви и прочных семейных уз. Отца она никогда не видела, но помнила, как приносила мать, возвращаясь домой рано поутру, коробочку «Зефира в шоколаде» или одеколон «Кармэн», застенчиво сообщая дочери: «Отец прислал». Но уже лет с семи Лана начала догадываться, что никакого отца нет, а есть «Райкины кобели-алкаши», как орали соседки на материных гостей, встревоженные ночными попойками в полуподвале. Бойкая пионерка стала потихоньку, пока дом еще спал, мыть подъезды за мать, когда было ясно, что не продрать той глаза до следующего вечера.

«Чеканухой», то есть, чокнутой, придурковатой, Раису называли, конечно, зря. Косила она от рождения, образованием не блистала, подписывалась с излишним напрягом и, вот уж действительно беда, — была чрезмерно доверчивой. До идиотизма. Каждому новому мужику верила, в дом брала, обстирывала, кормила-поила и оставалась с подбитым глазом, горой пустых бутылок, а также новым пятном на без того уже подмоченной репутации. Обидно было Ланке за мать, противно и жалко. Не раз ворчала в сердцах, обмывая ее — пьяную, облеванную, вымачивая в «Персоли» вонючие подштанники и чулки: — «сдохла бы хоть, отмучилась и мне бы руки развязала». Казалось тогда Светлане — умчится она отсюда, выпорхнет канарейкой прямо к синему Черному морю.

А приходила мать в себя — измученная, глупая, виноватая и сидели они вдвоем, обнявшись на узкой кровати с провисшей панцирной сеткой, сидели и плакали: «Одни мы с тобой на свете, сиротинушки…»

Рано поняла девочка, что надо брать ответственность и за мать и за себя в свои руки, иначе не выжить. Кобелей пьяных метлой разгоняла, пару раз за милицией бегала, подружив с участковым — отвадила-таки алкашей от дома. Но поздно было — пила мать горькую, проваливаясь по несколько дней в тупые запои.

Еще на практике в девятом классе определилась Лана в Промтоварный магазин, да там и осталась — помощницей продавца, а потом и до Зав. секции дошла, окончив специальные курсы. Смекнула, что торговля самая прибыльная в наши дни сфера. На школьных диспутах все галдели: «мечтаю стать космонавтом», «физиком», «учителем», а то еще, аврал — «на целину, ура!» При этом хлеб брали по талонам и по пол дня за колбасой и мукой толкались. А Ланке все в магазине принесут — самый дефицит, за это она своим девчонка что-нибудь импортное под прилавком придержит. К тому же и по подружкам пройдется, с их матерями — офицерскими женами пообщается — кому пудру, кому колготки или бюстгальтер предложит, а переплата — совсем мизерная, зато — с доставкой на дом.

Женька Дорогова была на четыре года младше Светланы. В школе они вообще не видались, а вот в подъезде довольно часто. Всего один этаж разделял дворницкий полуподвал и полковничьи апартаменты, а вот в социальном плане — бездна. Это только в лозунгах пишут: «нынче всякий труд в почете» и снимают в кино симпатичных дворников с усами и в белых передниках с номерной бляхой. А в жизни совсем другой расклад. Видела Чекануха Рая из своего урезанного оконца, как выходила к казенному газику полковничья жена под руку с супругом, в каракулевой длинной шубе и модных румынках — в Москву, наверное, в Большой театр ехали! А духами — так и прет, даже помойку перешибает, это не какой-нибудь там «Шипр» или «Кармен». Наверное Рижские. И Ланку Татьяна Ивановна к своей Евгении — отличнице близко не подпускала, дурного влияния улицы опасалась. Да и правильно делала, не чета ее дочери — безотцовщина подвальная. Вот картинка к примеру: моет Ланка подъезд с вонючей тряпкой по лесенкам корячится, а перед дороговской дверью жених с букетом к звоночку тянется. Да, какие уж там, подруги!

И все же, как ни странно, не было у Евгении более близкой наперсницы, чем вульгарная Ланка, да и ту, компанией не обиженную все в полковничий дом тянуло: что-то подхватывала она от Евгении, уча ее уму-разуму, неуловимое, но ценное. Вроде школы благородства что ли. Потому что была Евгения явно, не от мира сего, а скорее от того, другого, о котором грезила Ланка.

С годами разница в возрасте как-то исчезла — кто разберется 23 или 27, да и Татьяна Ивановна к старшей продавщице, Ударнице соц. труда — висел над прилавком у Светланы Кончухиной такой вымпел — стала терпимее.

Выглядела Светлана совсем девчонкой, а уже когда на вечера курсов «Выстрел» собиралась и вовсе кралей — умела себя подать. Юбчонка колоколом топорщится, английские лаковые шпилечки, прическа самого модного вида «бабетта» — начесанная залаченная светленькая копна, да реснички игольчатые «бархатной» тушью надраенные, невинно так хлоп-хлоп… Хотя насчет невинности… Это можно было выпускникам военных курсов «Выстрел», особенно иностранным лапшу на уши вешать. А уж в городе все кавалеры Ланкины были известны наперечет. Что душой кривить — много она по молодости ошибалась, замуж хотела выскочить, из подвала своего выбраться. Влюблялась даже по уши, а однажды с горя одну вену успела ножом вскрыть. А когда повзрослела и глянула на женихов своих потерянных, сбежавших некогда от легкодоступной Чеканухиной дочки, то ахнула: слава Богу-то, пронесло! Вон Виталька по скверику коляску с двойней катает — рожа кислая, так по движущимся мимо предметам женского пола и зыркает. К Ланке приставал, под свитер лапу запустил, ты говорит, моя первая любовь. А раньше-то что молчал? Другие и того хуже — ходят кодлой бухие «по Бродвею» — от пивной стекляшки к вокзалу, рубли у знакомых стреляют. У кого привод, у кого судимость. Ни одного лауреата Гос. премии, ни одного заслуженного артиста. Вот прорва-то и куда все ушло… Вадик Лобачев, лучший школьный баскетболист, кандидат в мастера спорта, каланча — лбом кольцо доставал, драчун, лидер и что? А сидит на 150 р. в своей конторе «от и до», жену, дедсадовского врача, затрахал уже третьего родила, все в обносках ходят. Стоило из-за него вены-то резать… Нет, Ланка, поумнела быстро, выработав собственную программу, которая, в сущности, не слишком отличалась от Программы КПСС по духу интернационализма и оптимистическому настрою. Лана постановила, что непременно будет жить в светлом будущем, ориентируясь на плодотворное сотрудничество с развитыми державами. И ничего в ее программе, такого уж безумного (в отличие от государственной) не было. Возникла она не сама по себе, не из лживых теоретических домыслов, а на конкретной реальной почве.

Высшие артиллерийские курсы «Выстрел» набирали в соответствии со своей международной направленностью абитуриентов из дружественных стран прокоммунистической ориентации. Вроде института Патриса Лумумбы что ли, только на военный лад. Наехали черномазенькие, желтенькие, узкоглазенькие. Холостые, между прочим, а кое за кем, как ходили слухи, стояли весьма мощные папаши, загребающие миллионы где-то там в жарких странах на изумрудах, алмазах или нефти. И эти женихи, — полным полно, хоть отстреливай, — толкались каждую субботу в Красном уголке училища под записи отечественных и зарубежных музыкальных исполнителей в поисках эмоциональной разрядки. А с темпераментом у них, между прочим, все было в порядке — не чета нашим. Ланка это сама выяснила. Был у нее Зеймар-Али, потом Фурим или Хурим, а потом… да разве вспомнишь. Все так парнишки — ничего особенного. Потискаться под кустами или в общаге, во время увольнительной, устроить белесенькой подруге гормональный праздник — и ничего серьезного. Один раз, правда, привез ее дружок в Московскую «Березку» и зелененькими сертификатами (самыми дорогими) под носом пошуршал — выбирай, мол, красивая, что приглянется. Ланка обмерла, аж вспотела вся: на прилавках сплошной дефицит и даже такое, что и в дефиците-то не числилось — запредел какой-то. А народу — никого! Дядька мордатый у двери сидит, входящих на предмет платежеспособности проверяет, продавщицы с тобой даже разговаривают, разные модели предлагают… Уж лучше было бы не ходить туда Ланке, не знать, что такое бывает. Выбрала она сапоги лаковые «чулок» до колен на платформе, костюм кримпленовый васильковый и макаронку к нему в тон, чтобы можно было варьировать. А потом три ночи не спала, все сомневалась, что не то взяла, могла бы и получше и побольше выбрать.

12

Думала Лана, что после такого щедрого дара, попросит Амир у нее руку и сердце. Он из какого-то там Бахрейма или Бранхита, что ли, был, про семью рассказывал, про дом в столице, про отца-дипломата. И все у Ланки выпытывал, что да как — биографию то есть. А ей скрывать нечего — из семьи потомственных пролетариев, говорит, заканчиваю экономические курсы, стремлюсь к повышению идейного и профессионального уровня. Спортсменка, комсомолка (это она, конечно, ради возраста соврала, так как перевалило уже за 29). Со дня на день ждала Лана от Амира серьезного предложения, не ходила — летала. И наконец, лепечет ей чернявенький на своем уже вполне сносном русском, чтобы оделась к субботнему вечеру понарядней, повезет, мол, «литл герл» с друзьями знакомиться.

Часа два провела Светлана в парикмахерской, разболталась с девчонками, расхвасталась. Свежую химию сделала и укладку на крупные бигуди под Мерлин Монро. К Женьке побежала, втихаря от Татьяны Ивановны шубу ее взяла парадную, синтетическую под мутон, сапоги, значит, березковские и костюмчик оттуда же, реснички синей тушью навела, сплюнула через левое плечо и к условленному месту, т. е. к кинотеатру «Салют», что недалеко от вокзала подлетела, да так и ахнула. Стоит против заснеженной клумбы с бюстом главного вождя в центре иностранный лимузин — черный и блестящий, длинный — как таракан, а рядом ее жених — весь в штатском, граф-графом, и дверцу перед дамой распахивает. Шоферу что-то по своему пролопотал, а потом достает коробку, завернутую в тонкую бумажку и ей преподносит. Рассмотрела Ланка — духи «Диориссимо» с прыскалкой, нажала — запах! Обалдеть можно ландыши и сирень, весна и море! Бросилась жениха целовать, а он, довольный, ширинку уже расстегнул. Лана кивнула на шофера, а жених только притянул ее голову к себе и не сказал ни слова. Ничего, все обошлось. Настроение у Светланы и так было отличное, а когда в гардеробе «Метрополя» высоченный швейцар в галунах бросился с нее шубу снимать и предстала она перед огромным, во всю стену, сияющим хрустальными отражениями, зеркалом, сердце ухнуло и оборвалось. Поняла: наконец-то, случилось — наступило ее светлое коммунистическое будущее. Правда, в одной, отдельно взятой судьбе. Отчего, между прочим, даже еще приятней.

Столик в специальном кабинете, возвышавшемся над главным залом наподобие театральной ложи, был пуст. Лана присмотрелась — накрыто на пять человек. Тут же как из-под земли вырос официант, и деликатно склонился, обсуждая с иностранным гостем детали заранее, по-видимому, заказанного ужина. Ресторан постепенно наполняла публика. Высоченный стеклянный купол, фонтанчик в центре зала, окруженный пальмами, каскады вишневого бархата, скрывающий боковые кабинеты, сияние бокалов на белых крахмальных скатертях — все было так роскошно и невероятно, что Ланка даже взгрустнула, сообразив, что никто в Солнечногорске не поверит ее рассказу, как не живописуй. Вдобавок веяло совсем иными ароматами, непривычными для учреждения общественного питания: свежестью (по-видимому, от огурцов и фруктов, появившихся на столах), вкусным мясом и сладостью дорогих духов, в которых Лана отчетливо угадывала свой, весенний, диориссимовский букет. Она потянулась за сигаретой, но Амир перехватил нырнувшие в сумочку руку и серьезно покачал головой:

— Хорошая русская девочка сегодня курить не будет. Нельзя.

«Ладно, раз такое дело — можно и вообще завязать с куревом» — решила Ланка.

Официант принес какое-то вино с комментарием вертел перед Амиром этикетку и разлил им всего по пол бокала, а с закуской и вовсе тянул пока не появились в кабинете еще трое: два смуглых, явно арабского происхождения мужчины и молодая женщина еврейка. Потому, как бросился Амир встречать прибывших и даже, вроде, поцеловал одному мужику руку, Лана поняла, что этот-то за столом самый главный, скорее всего, отец Аира. И развернула свое обаяние широким планом в нужную сторону — прямо к высокому поджарому господину лет этак сорока с едва обозначившимися залысинами в прилизанных волнистых волосах и тонкими усиками над капризно изогнутой губой. На смуглых тонких пальцах будущего тестя сверкали сказочные перстни. Второй был намного моложе и крупнее, а женщина выглядела так, будто прямо родилась в «Березке». Амир что-то сказал прибывшим на арабском, старший мужчина ответил, глядя на Лану, и женщина, оказавшаяся переводчицей, сообщила Лане, тая в сладкой улыбке:

— Господин Хосейн очень рад познакомиться с симпатичной русской девушкой, поддерживающей дружеские связи с представителями его страны. Лана засомневалась: почему не сказал прямо: «поддерживающей связи с его сыном»?

Выходит, никакой это не родственник Амира, и уж, конечно, не приятель, а Шеф, притом очень высокий. Сразу по прибытии Шеф осмотрелся, махнул кистью и, повинуясь приказу, молодой мужик аккуратно задернул бархатные шторы, оставив узкий просвет, позволявший наблюдать за происходящим в общем зале. А вот оттуда никто не мог теперь разглядеть, как очаровательная блондинка ужинает в компании представительных и богатых иностранцев. Вот жалость-то! Лана уже успела краешком глаза отметить парочку достойных внимания объектов, поглядывавших в ее сторону с возможной перспективой танцевальных приглашений. «Если уж тут ничего дельного не выгорит, то хоть повеселюсь до упаду!» — решила Лана, теряя надежды на компанию Амира. Сидели за столом уже часа два, а толку никакого. Блюда, правда, приносили одно за другим и напрасно пыталась дочь Чиканухи понять и запомнить, что она ест — ничего подобного в ее рот еще не попадало. Пили немного, а разговор, короткий и не оживленный велся по-арабски. Зачем только переводчицу притащили. Лане все больше хотелось курить, тем более что дамы в зале уже вовсю дымили. Подхватив сумочку она смущенно улыбнулась Амиру:

— Я выйду, — надеясь перекурить где-нибудь в холле. Но он галантно поднялся и сопроводил ее прямо до двери дамского туалета. Ланка в душе чертыхнулась, но отворив дверь сразу поняла — здесь тоже можно. За столиком сидела женщина, продававшая посетительницам дамской комнаты салфетки и сигареты. Ланка затянулась, пристроившись возле урны, и с интересом разглядывая прихорашивающихся женщин. Разные тут были и, надо сказать, далеко не все представляли какой-то интерес. Ланка удовлетворенно поправила перед зеркалом прическу, подкрасила губы и во всем блеске явилась к заждавшемуся Амиру.

Танцы в центральном зале уже шли полным ходом. Оркестр начал с лирических мелодий. Певец в белом искрящемся костюме исполнял не хуже Магомаева песню Пахмутовой «Ты моя мелодия». Разве тут устоишь? Лана возвращалась к столику почти танцуя и очень обрадовалась, когда переводчица обратилась к ней:

— Господин Хосейн просит Катюшу потанцевать с господином Амиром.

— Катюшу? — Лана удивленно оглянулась и поймав улыбчивый взгляд Хосейна, ткнула пальцем в свое декольте. — Меня?

Но за спинкой стула стоял Амир, приглашая ее к танцу с таким торжественным почтением, будто они были на «Вы» и не он расстегивал брюки в машине брюки. Светланка знала наверняка — уж где, где, а в танцах она любой даст три очка веред практика большая, да и природные данные не подкачали — ей не раз говорили, что она движется очень пластично и чувственно. Амир не стал выводить партнершу в центр круга, поближе к фонтану, где откалывали твист самые энергичные, а начал танец чуть ли не между столиками, прямо под ложей Шефа. Светлану не смущало теснота: флегматичные пары уступят ей место, потеснятся, ведь сразу видно, кто в танцах «ас», а кто просто так в обнимку топчется. Да и арабчонок ее был натренированный, в действии испытанный. И уже скоро они танцевали в центре образовавшегося пятачка под хлопки расступившейся публики, с интересом наблюдавшей лихие заходы интернациональной парочки. Наградой за смелость и мастерство были всеобщие аплодисменты.

Музыка кончилась. Вопросительно взглянув в сторону ложи, и получив, видимо, от Шефа добро, Амир решил танцевальную программу продолжить. С не меньшим успехом они исполнили «ча-ча-ча», «Лав стори», твист и даже «Цыганочку», продемонстрировав широкий диапазон своих возможностей.

Когда раскрасневшаяся и взмокшая в своем кримплене, Лана была возвращена к столику, Шеф улыбался ей издали, изображая рукоплескания. Переводчица куда-то исчезла и трапеза пошла веселее. Мужчины шутили, рассказывали про свою кухню, интересовались биографией «Катюши». Переводил вполне бойко Амир. Светлана была представлена иностранным гостям как директор магазина, коммунистка (!) и дочь потомственных аристократов. «Нефига себе, сочетаньице — что у них в головах делается!» — подумала она, но возражать не стала. Кто платит — тот и заказывает биографию.

На десерт подали черный кофе мужчинам, а даме — много мороженного, обложенного шоколадным печеньем, политого каким-то сиропом, с торчащей по центру крошечной ликеровой бутылочкой. А потом принесли настоящий ананас! И все ужасно веселились, наблюдая недоумение девушки, впервые увидевшей колючий янтарно-чешуйчатый плод. Заморский фрукт специально для ознакомления «Катюши» доставили на блюде целиком и Амир собственноручно выпотрошил из него золотистый сочный полукруг, от которого Светлане защипало язык. Когда собрались уходить, она с тоской проводила глазами почти нетронутый ананас, оставшийся на столе.

Шеф со своим телохранителем куда-то исчез и Амир, сопроводив даму в гардероб сказал:

— Поедешь с Хосейном. Это очень важный человек. Очень благодарный. Ты ему нравишься. Только запомни одно: ты моя женщина. Больше никого. Только со мной была, ясно? Лана удивилась:

— Мы что вместе к нему поедем?

— Нет. Ты и Хосейн — сами. Двое. Я тебя ему — дарю. Понимаешь? Раньше ты была только для меня. Теперь — только для Хосейна. Ченч. Он хозяин, я — слуга, — он траурно опустил длинные ресницы.

— Ясненько! По нашему это сутенер называется. Вот гад, зачем же ты мне про родителей рассказывал, в магазин за подарками водил? — возмутилась Ланка, готовая вцепиться в волосы своему «жениху».

— Я знаю, ты меня любишь. Я тоже. Но иначе никак нельзя, — бубнил тот без всяких эмоций. — Пойдем. Уже ждут.

В той же машине поехала Лана с Шефом или в другой, так и не поняла, но за рулем сидел Хосейновский кореш, только что с ними ужинавший. Все трое — водила и парочка на заднем сидении ехали молча. Ланка, уже смекнувшая, что наверняка с новым кавалером продолжатся начатые Амиром эротические игры, была удивлена — тот сидел смирно и даже руки не распускал. В голове шумело и соображать не очень-то хотелось, хотя впечатлений навалилось много и надо было как-то все переварить, осмыслить, чтобы суметь использовать ситуацию в свою пользу. Не простая же Лана б… Ей гулянки-пьянки на фиг не нужны, ее перспектива волнует. Попробуй здесь оцени ситуацию — сидят, молчат, а она сама на иностранном языке только «Гутен морген» и знает. Но не для бесед же ее в лимузине шикарном загород катят?

Пятницкое шоссе, ага, свернули куда-то за шлагбаум и прямо через сосновый лес по отличному асфальту чешут. Снежок в свете фар мелькает, а вокруг — чернота — ни зги, ни огонька. Страшно стало. Светлана насторожилась, в сумочку вцепилась и тут хосейновская рука ее ручку от сумочки отцепила, в своей горячей и мягкой зажала, погладила, осторожно, как дикого зверька и сладкий голос протянул «Катьююша!» Приласкал вроде, успокоил. Она улыбнулась ему в темноте и весело подмигнула: «О'кей, папаша. Все путем. Гутен морген!»

А тут свет яркий, часовой из своего КПП выскочил ворота огромные распахивать. И въехали в парк, а впереди дворец, или театр: колонны и скульптуры у входа. Только вряд ли театр — нет никого, тихо, в окнах темно. И тут сразу, внизу вспыхнули фонари, засветились окна, отворились двери и симпатичная женщина в фартучке абсолютно не восточной, а наоборот рязанской внешности, их встречает. Шеф деликатно взял гостью под ручку и повел наверх по широкой лестнице, устланной ковром и обставленной на поворотах высокими люстрами, наподобие праздничной елки, только из хрусталя.

Вряд ли он вел ее в библиотеку или столовую, подумала Лана и не ошиблась.

13

В центре большой комнаты с высоченным потолком и горящим камином стояла огромная кровать под серебристой парчой, а возле нее низенький столик, накрытый как в сказках «Тысяча и одна ночь». Золотые кувшины, блюда с фруктами и неизвестные сладости, среди которых Ланка с удовлетворением знатока отметила изюм и финики. — Катюша? Плиз! — протянул Хосейн девушке сигареты. Она отрицательно покачала головой: «Нет Не курю». Шеф хитро улыбнулся и достал другую пачку, по-видимому интересуясь, подходит ли ей сорт. «Учуял запах в ресторане, блин хитрожопый» — подумала Лана, смущенно вытаскивая из темно-коричневой упаковки тонкую, длинную, шоколадного цвета сигарету с золотыми колечками по фильтру. «Хорошо, что не „Дымок“», — отметила про себя и кивнула.

— Сойдет. Мерси, — светски улыбаясь, Лана с удовольствием прикуривая от протянутой ей рукою в перстнях зажигалки. Сели в мягкие низкие кресла возле столика. Шеф, нажав какую-то кнопочку, включил магнитофон с протяжными восточными мелодиями. Опустил веки — забалдел.

— Вот мутота-то какая. А чего-нибудь более современно есть? — деликатно прервала грезы кавалера Светлана.

— Ес, ес, — Шеф встрепенулся, послушно сменил кассету и вопросительно посмотрел на гостью. Том Джонс исполнял любимую советскими девушками «Лав стори».

— Ладушки, о'кей, — одобрила Светлана и задумалась, бывает ли у арабов «белый танец». Но хозяин уже поднялся и протянул ей руку. Затанцевали, все теснее и теснее прижимаясь друг к другу, так что Лане стало очевидно — пора переходить к основной программе. Но хозяин не завалил ее тут же на постель, а подвел к двери в деревянной панели и распахнул ее. Такой красотищи Ланка сроду не видела! Ванная комната — ну как столовая у Дороговых, а в центре круглый вровень с полом маленький бассейн. Вокруг зеркала, какие-то унитазы и вешалки с пушистыми махровыми простынями все нежно бирюзовое, под цвет Ланкиных глаз. Она аж взвизгнула и кинулась хозяину на шею. «Да за один такой денек можно все подъезды перемыть и за прилавком месяц в две смены простоять!» — думала она, нежась в благоухающей пышной пере. Журчала вода, бегущая из блестящего крана, тихонько лопались радужные пузырьки, глаза закрывались, а среди снежных айсбергов пены розовыми яблоками плавали крепкие ланкины груди.

— Катьюшаа?! Открыв глаза, она увидев стоящего рядом Шефа, абсолютно голого, в хорошей эротически-спортивной форме и со шкатулкой в руках. Он присел на мраморный бортик ванны, открыл сандаловую резную крышечку, показывая лежащие в пахучих недрах бирюзовые украшения — ожерелье, браслет, кольцо. Лана глянула вопросительно, изумленно тараща глаза:

— Это чо — все мое?

— Ес, ес! — хозяин достал ожерелье и надел на ее мокрую шею, затем защелкнул на запястье браслет и примерил огромный перстень, оказавшийся слишком больного размера.

— Ой, папашка, поистратился! — страстно улыбнулась Лана и притянула кавалера за шею к себе, в теплую, ароматную пену. «Ну, блин горелый, сейчас я тебе покажу „Катюшу“», — подумала Ланка, с детства уяснившая, что при любых обстоятельствах должна суметь защитить честь своей Родины. В сущности, она была патриоткой и честной девушкой, не любившей оставаться в долгу. Если кто-нибудь из «выездных» советских граждан думает, что стоит потратиться на секс в Амстердаме и что, нырнув в порочные объятия профессионалок, он познает нечто особенное, пусть побережет валюту на подарки жене или купит себе японский двухкассетник.

Дочка Чеканухи-Раи, прошедшая безрадостную сексуальную школу в подворотнях и кустах подмосковного города Солнечногорска могла бы дать тамошним профессионалам фору, хотя и не находилась под защитой профсоюза, а наоборот — скрывалась от патрулей и ментов, к тому же о существовании контрацептивов знала не многое. Знала, конечно, про «резинку», но почти ей не пользовалась — одна морока и — все одно, если не повезет, на аборт ложиться. А последнее время вроде и вовсе залетать перестала, так что иноземный гость словил большой кайф, и не мог оторваться от Ланки-«Катюши» всю ночь, только плескал себе что-то темное из золотого графина на донышко бокала — может средство какое-то специальное ихнее? Не может же мужик, в самом деле, до утра почти без перерыва просто так пахать?

А утром поставил у изголовья «Катюши» телефонный аппарат и показал на пальцах «5».

— Файв дей. «Ага, — смекнула Лана, — снял, значит меня на всю рабочую неделю… Надо в магазин звонить, отбрехиваться». Хосейн сам набрал номер коммутатора, а дальше Светлана со слезой в голосе сообщила своей завихе, что сидит в Туле, у постели больной тетки, которую в субботу тряхнул инсульт и пока врачи ее не обследуют, домой выбраться не сможет. Потом позвонила Женьке, попросила сбегать к Раисе, сказать, что застряла ее дочь на складе в Подольске, где попутно идет торговый межобластной семинар.

— А маманину шубу, скажи, в чистку сдала. Ну не смогу я, Жень, никак раньше субботы выбраться!.. Уф… — Светлана поставила на ковер телефон и откинулась на подушках.

— Ну, порядок, теперь я вся твоя, голубок мой чернокрыленький, припала к смоляным завиткам на смуглой груди. — Семинар так семинар! Тем более у коммунистки.

…А может стоит все же наведаться любопытному в далекий Амстердамский квартал, миновав близлежащий Солнечногорск. Сомнительно только, что найдется там еще хоть одна такая умелица, как Светлана Кончухина. Плескался, видимо, у нее огромный талантище к житейскому актерству, потому так легко и подстраивалась она и к партнерам и к обстоятельствам. Через три дня «Катюша» уже вполне сносно объяснялась с Хосейном по-английски — к месту произнося «сори», «джаст момент», «ай вонт ту слип» или «ту ит». Шептала томно «ай лав ю», не путая с «ай фак ю» произносимым порочно-страстно, обучила Хосейна кой-каким русским выражениям, отсутствующим в словарях, исполняла под барабанный аккомпанемент вполне восточный танец живота, окутавшись прозрачным покрывалом, а по хозяйству — ни гу-гу. И пальцем не пошевелила. Возлежала в шелках, на коврах у камина или в пенистой ванне нежилась, требовала, капризничала, ублажала: рабыня и госпожа. Позволяла Хосейну облизывать липкие от щербета пальчики и придумывала такие дурацкие шалости, которые могли прийти в голову только воспитаннице детсада, родись она нимфоманкой.

Хосейн был первым, кому Ланка нравилась без макияжа. В начале ее испугало пристрастие партнера к водным процедурам — это и тушь потечет и вся укладка к черту. Но, слава Богу, свежая химия и без бигуди стояла дыбом, образуя светлый, одуванчиковый нимб, а застав ее с карандашом в руках, Хосейн косметичку отобрал.

— Ноу, ноу! Вери бьютифул герл! — и поставил ее рядом с собой у зеркальной стены. Зефирно пышное бело-розовое после ванны девичье тело в соседстве со смуглым, поджарым торсом смотрелось особенно лакомо. И она поняла, что загорелых красоток с метровыми ресницами у него дома пруд-пруди, а вот такой — курносой, белесенькой, мягкой — днем с огнем не отыщешь. И забросила свои макияжные причиндалы, только прыскалась от души «Диориссимо» и томно слонялась по комнате в белом длинном расшитом верблюдами балахоне пока Хосейн находился в отлучке. Или почитывала валявшийся на столе англо-русский разговорник, где английский текст был написан и русскими буквами, что позволяло Ланке удивлять дружка все новыми и новыми фразами.

Хосейн уходил днем, прощаясь с дремавшей среди смятых пуховиков «Катюшей» уже при полном параде и показывая на пальцах, сколько часов его надо ждать. Да Ланка уже и так без пальцев уяснила: Ван, ту, фри, фо, фай… А когда в дверь стучал хосейновский слуга, приносивший роскошный обед, говорила «Джест ве момент», натягивая стыдливо одеяло. Однажды «грузинчик», как она прозвала телохранителя Хосейна, притащил огромную корзину с круглыми, как снежки, белыми хризантемами: «Фор Катюша». Ланка обнаружила в цветах карточку: «Дорогому другу советского народа Его Превосходительству Хосейну аль Дали Шаху». — Ни фига себе, Шаху! — присвистнула она и кинулась к зеркалу, рассматривая себя заново. «Фу, черте че! Разве такое может нравиться шаху? Блеклая, невыразительная — не лицо, а блин. Брови почти не видно, вот губы, правда, ничего — без помады совсем детские, припухшие», — провела Светлана тщательную инвентаризацию своих прелестей. Глянув на часы, решила подготовить торжественную встречу господину. В ее воображении, несмотря на пренебрежительный отзыв, засела рассказанная Евгенией история с хвойной ванной, устроенной Лешей, кольнув непонятной завистью. «Сейчас мы устроим „супрайз“ „дорогому другу советского народа“ на высшем идейном уровне!» Лана дернула за кисточку — «вызов прислуги» и заявила возникшему в дверях грузинчику:

— Ай вонт свечи!

— Све-чы? — не понял парень, и посмотрев на указанный гостьей камин, протянул зажигалку.

— Да нет, балда! Литл камин. А! — она взяла со стола ручку и нарисовала свечу.

— Джаст э момент! — обрадовался парень и вскоре доставил коробку с изображением еловой лапы, унизанной шарами свечками. Свечи оказались маленькие, зато красные и каждая со своей тарелочкой на прищепке, — чтобы к ветке крепить. — Хорошо, хорошо, гуляй! — выпроводив «грузинчика» Лана принялась за дело. До возвращения шефа оставалось пол часа, но этого было вполне достаточно. Она устроила частокол из свечек вокруг бассейна, положила рядом зажигалку, надела полное бирюзовое облачение — бусы, серьги, браслеты, надушилась и, напустив горячей воды, взбила высокую пену. Подтащив корзину с цветами к ванной, она отстригла половине цветов головки маникюрными ножницами, выключила свет и нырнула в воду. Успела. Светлана зажгла пару свечей и стала ждать, прислушиваясь. Вот сейчас Хосейн появиться, а она томно и страстно, прямо из своего пруда заявит:

— Ай эм вери глед ту си ю!

Свечи догорели. «Часы забыла взять!» — огорчилась Лана, зажигая еще несколько свечей и, заметив, что пена осела, побросала в воду хризантемы. Вот красотища — цветы плавали, как лилии в озере, прибиваясь к бортикам, к ее груди и шее! Светлана погрузилась по самые уши, склонилась щекой к горько запахшей в теплой воде хризантеме и стала мечтать, как вот-вот появиться и крепко обнимет ее страстный, иноземный любовник. Не кто-нибудь — шах!

Он сильно опоздал и застав спящую девушку в остывшей ванне, среди потемневших цветов и обгорелых свечек, сильно удивился.

— Вот хез хепинд ту ю, Катюша? — присел у ванны и озабоченно схватил за руку.

— Купаюсь просто. Ничего не случилось. У нас всегда так моются. Раз в неделю, — села она, прогоняя сон. — А сам-то где был?

— Болшой! «Ля-ля, ля ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля» — напел, прижимая ладони к груди.

— А! «Онегин я скрывать не стану, безумно я люблю сметану», подхватила Светлана и проявила эрудицию. — «Евгений Онегин» — опера Чайковского на слова Пушкина.

— Ес, ес! Вери бьютифул мьюзик! — они завопили в два голоса, а потом Хосейн извлек ее из ванны, и, не жалея парадного черного костюма с атласными отворотами, закинул мокрую нимфу под одеяло.

Что и говорить — удивительные это были дни! Хосейн провел гостью на экскурсию по всему дому, особенно поразив огромным залом, отделанным темными деревянными панелями с портретами каких-то знаменитых, явно советских маршалов, сплошь увешанных орденами, а также зимний сад, где росли и даже плодоносили настоящие банановые пальмы.

Однажды Хосейн щелкнул сидящую на ковре у камина Лану специальным фотоаппаратом, из которого тут же вылезла, проявляясь на глазах толстенькая цветная карточка. Она пришла в восторг, рассматривая себя — вот только глаза как у черта — огненные, отразившие красные блики камина. Потом была еще целя серия фото — в постели и в ванне, в балахоне и без. В основном, без. Ланка хотела заснять на память Хосейна, облачавшегося в длинные белые одежды, но он отстранил объектив, сделав отрицательный жест и покачав головой. «Нельзя, так нельзя! А что если его во сне сфотографировать? — подумала Светлана, рассматривая уже ставшее привычным смуглое лицо. — Такого и девчонкам показать не стыдно — прямо Омар Шариф. Только ростом поменьше. Благородные, четко вычерченные линии — высокие скулы, плотно обтянутые бронзовой кожей, крупный с горбинкой нос и тонкие, начинавшие трепетать от волнения ноздри. А губы и для девушки бы сгодились — яркие, красиво вогнутые, капризные…»

Рассматривая Хосейна в эту последнюю их совместную ночь, Светлана поняла, что влюбилась. То есть испытывает к этому чуждому человеку не только вполне определенное, обусловленное его мужскими качествами, влечение, но и нежность. Привыкла, выходит. Расставаться не хотелось — хоть плачь! Ему тоже, видимо, было не легко отпускать Катюшу. Утром перед тем, как проводить ее к машине, Хосейн повесил на шею девушке, долго копаясь сзади с замочком, толстую золотую цепочку с медальоном.

— Фор ю. Ай лав ю. Ай шел би ин Москау афта файф манс, — и перечислил — дженюари, фебруари, мач.

— Поняла, поняла! Ай андестенд — приедешь летом. В июле? — радостно кивнула Светлана. И вернулась к себе, чтобы ждать.

14

Ждать вообще-то очень приятно. Ожидание — это робкая надежда, распухающая на дрожжах самогипноза, в уверенную, нагло лгущую иллюзию. Покидая загородную резиденцию, Ланка точно знала лишь одно — пришел конец ее бутафорским киношно-открыточным грезам. Жизнь оказалась красивее и щедрее, только надо суметь половчей к ней пристроиться. Но поначалу не очень-то надеялась, что когда-нибудь увидит еще раз Хосейна, а став расписывать девчонкам свое приключение как прелюдию предстоящего сватовства — и сама в это поверила. Да и доказательств было полно — бирюза, золотой амулет, фотографии — все в магазине шептались и завистливо поглядывали на Светлану. Однажды Заведующая позвала ее в свой кабинет и притворив дверь, сурово посоветовала:

— Ты бы, Кончухина, не очень распространялась о своих сомнительных приключениях. Вокруг уже пальцем тычут, мол с иностранцами крутишь… И не возражай: пока одни разговоры у тебя. Пока штамп в паспорте не стоит — одно блядство остается. Мне объяснения с начальством не нужны, я член партии.

— Так и он, то есть мой Хосейн — коммунист! — вступилась Светлана. «Друг советского народа!»

— Знаем мы этих черно… коммунистов. Они там себе на уме. Все только помощь от нас тянут. Как же — «слаборазвитые!»

— Ничего не слаборазвитые, — обиделась Светлана, уже почерпнувшая кой-какие сведения об арабском Востоке. — У них древнейшая цивилизация… Приобрела даже Светлана атлас мира и как-то вечером подкатила к Амиру и попросила показать ей свою родину. Тот ткнул пальцем куда-то пониже Средиземного моря и поближе к Экватору. Лана присмотрелась, с трудом читая:

— Омдурман, что ли?

— Нет, Омдурман — это большой город. У нас другая страна, рядом, явно темнил Амир.

— Ой, конспиратор фигов! Родину скрывает. Ты думаешь, я прямо с чемоданом к тебе двину? Или Хосейна начну разыскивать? Не дождешься! Я девушка гордая. — Лана посмотрела на Амира с таким видом, будто только что отклонила его настойчивое приглашение.

Однако всех своих ухажеров Светлана отшила — невеста, так невеста! Но равнодушие Амира ее слегка озадачило — он даже на скамейке во время беседы незаметно отодвигался от нее — так, сантиметров на десять. Или показалось? Лана придвинулась теснее, разворачивая перед ним карту, налегла бюстом. Амир встал и сказал строго, будто выругал:

— Хосейн очень большой человек. Я должен вначале девушку пробовать чтобы хорошая была, здоровая была. Потом Хозяину отдавать. Я к тебе не любовь, я к тебе дело имел… «Ага вон как все теперь повернул! Может он, конечно, из каких-то там патриотических соображений ее начальнику и уступил, но зачем уж на себя наговаривать?» Светлану не проведешь — вон аж дрожит весь, когда ее видит, только сильно сдерживается. А раньше… раньше и вообще голову терял, не зря же Светлана о замужестве размечталась. Только теперь совсем другая история вышла.

Через месяц после своего приключения с шахом, Ланка поняла, что беременна. Подсчитала все аккуратно — больше неоткуда, абсолютно точно хосейнов живот. Врачиха Лидия Степановна, подтвердила срок и категорически покачала головой:

— Все, Светлана, отгулялась. Больше абортов делать не буду и никому не позволю. Напишу: строго противопоказано. Ты что, бесплодной хочешь остаться? И так чудо, что забеременела, видать мужик серьезный попался. Не дури, остепенись — пора свою жизнь устраивать.

Пора-то, пора, тридцатник с хвостиком, как под девчонку ни шарь все же — возраст. А вот как устраивать? Повесить себе дитя на шею — и прости-прощай женишки иностранные. То есть — никаких шансов, да и полгода до яслей с ним намаешься. Еще на 110 р. и мать не помощница, только обуза. Призадумаешься… А вдруг Хосейн, действительно, вернется, а она — с пузом! Может обрадуется — восточные мужики к этому делу очень серьезно относятся. Особенно, если мальчик родится, жениться может, даже если не жениться, обеспечивать сына должен. Не бедный…

Светлана колебалась и решила прощупать ситуацию. Вызвав Амира прогуляться, сообщила ему с мечтательным взглядом:

— Вот ребеночка от твоего Хосейна жду. Тот чуть не подпрыгнул, разнервничался и говорит:

— Деньги давать буду — рожать нельзя! Надо что-то быстро делать.

— А я ничего делать не буду, — с вызовом заявила Лана. — Хочу сына родить. Шах-то, наверно, богатенький — пусть о нас позаботится.

После этого разговора тщетно пыталась Светлана найти Амиру — он все время отлынивал, явно избегая ее. Срок шел, а Светлана все колебалась, впадая в уныние.

…Дело двигалось к декрету, Светлана за прилавком стояла сонная, еле-еле с пузом переваливалась. Ноги отекли, поясницу ломило, губы растрескались — это только в книжках пишут, что материнство украшает женщину. Тут — к зубному набегаешься, сплошные пломбы, волосы лезут, да и нервы ни к черту. А еще радость изображай, всем про отца младенца рассказывай, что он у них там Генсек и одновременно шейх, что имеет уже две жены, старые, а ее на главную ставку теперь берет. Легко ли?

И покупательница попалась въедливая, прямо загоняла. Ночнушку выбирает, словно корову на ярмарке, и все выпытывает: «Вискоза или нейлон?» «Блин, мне бы ее заботы», — ругалась в душе Светлана с трудом нагибаясь за «той, голубенькой», на нижнюю полку. Поднимает голову — а перед ней «грузинчик» — слуга Хосейновский.

— Катюша, — говорит. — Плиз!

— Джаст э момент, — ответила Ланка, поразив девчонок и бросила небрежно через плечо:

— Нин, постой за меня. Иностранная делегация вызывает.

У самого магазина, привлекая внимание общественности, толпившейся у ящиков с длинными огурцами, стоял сверкающий автомобиль. «Грузинчик» распахнул перед Светланой дверь и она бухнулась со своим животом на заднее сидение, прямо под бок к Хосейну. Чмокнула горячо его в смуглую щеку, отмечая, что не набрасывается тот на нее с поцелуями, а пялится на живот. Потом руку протянул, дотронулся до натянутой барабаном трикотажной юбки и спросил:

— Мой беби?

— Твой, твой, можешь не сомневаться. Севен мандс, — и показала семь пальцев. Хосейн закачал головой, забормотал что-то по-своему, поминал, видимо, Аллаха, погрустнел. И было Ланке ясно, что огорчен он не ее проблемами, а тем, что ни «фри лав» ни «фак» сегодня не получится. От ворот, значит, поворот. Помолчали.

— Бай-бай, Катюша! Спасьибо, — сказал шах по-русски не к месту и «грузинчик» высадил даму из авто. Осталась она стоять среди огуречной очереди, обалдевшая, глядя вслед шустро умчавшейся машине. Доползла к себе в отдел на второй этаж. Набежали девчонки с вопросами. Ольга даже окошечко кассы под носом очереди захлопнула: «Экстренная пятиминутка о международном положении» — и с вопросами к Ланке:

— Что? Как? Сам прикатил?

— Порядок. К себе в страну хотел прямо сейчас забрать. Ну ничего не соображает — мне же документы надо оформить! Опять же — брак надо здесь заключать для выезда… А он говорит, только там, по их законам. — Ланка импровизировала на ходу. — Будем думать вместе, решать все постепенно…

— Да куда уж там, постепенно — живот на нос лезет, — вставила Завиха, сомневавшаяся в Ланкиных байках.

Но все же, когда родила Светлана в сентября мальчонку, пришла в роддом Завиха одна из первых, апельсинов принесла, сказала, что премию и матпомощь на нее выписала.

— Девчонки там твоему парню на приданое скинулись. Коляску Зойка от своей Анюты отдает. Ничего, что розовая, зато импортная… Молоко-то есть? Не грусти, Кончухина, мы его в ведомственные ясли устроим, в жильем как-нибудь поможем… Ты же все-таки не в гостях — на Родине…

Назвала Светлана парня Максимом. Красивое имя и ему очень подходит: смугленький, будто только что из Сочей, черноволосый, горластый. Ланка его головку издалека на каталке, развозящей мамашам младенцев, примечала: одна кучерявая, словно в шапке, среди белесых и лысых.

Притащила Максима в полуподвал. Мать от счастья развезло — плачет и плачет, даже крестится — откуда у нее это? Пить перестала — над внуком бдит. Целый мешок одежонки ему притащила, кто-то из офицерских жен, наверное, на бедность собрал. Жаль, что Женька где-то с цирком гастролирует, вот удивилась бы!

Похорошела после родов Светлана, хоть и ночей не спала — а румянец во всю щеку, стать новая в фигуре появилась — женская, гордая. Не будет она по углам жаться, позор свой скрывать — вон мальчонка, как игрушечный, только нос кнопкой, здоровенький, ладный, уже из коляски норовит выбраться.

— Здравствуй. Ты очень красивая, — подошел откуда-то сбоку Амир, словно вынырнул из кустов к скамеечке в сквере, на которой расположилась, покачивая коляску, молодая мать.

— Вот супрайз! Я думала, ты уже восвояси отбыл, сват! — не порадовалась встрече Светлана. Ведь ни разу не подали ей весточки арабские кобели. Нагуляли дитя — и забыли.

— Я только вчера вернулся. Надо вещи взять, документы и опять домой ехать. Воевать буду. У нас там плохие дела — революция!

— Чего-чего? — удивилась Лана. — Против кого революция?

— Против Хосейна. Хотят его семью власти лишить. Вот здесь тебе от него подарок, — Амир протянул пухлый конверт. — Ты жди. Искать тебя будет.

Но Лана поняла, что ждать бесполезно. Надо новую сказку про войну и антисоветскую революцию сочинять… А в конверте… в конверте были зелененькие крупные купюры.

Когда девчонки поменяли Ланке через кого-то эти доллары на сертификаты, она жутко разбогатела. Даже половины не смогла сразу в «Березке» потратить, хотя набрала все, что душе угодно. Выглядела Светлана теперь с хосейновскими подарками, как никогда — загляденье! Когда выходила гулять на бульвар в шубе голландской под зебру с импортной коляской, в которой восседал мальчоночка — весь с иголочки: в финском комбинезончике и красных сапожках, все аж оборачивались. Особенно часто крутился теперь возле Ланы некий Игорек. Этот парень, уже почти выпускник, приехавший в Училище откуда-то с Алтая, был единственным серьезным претендентом на роль законного супруга. Уже трижды за два года делал он Светлане предложение, покорно снося ее измены, или веря ее наглым вракам. В сущности, у нее с Игорем ничего особого и не было — несколько почти символических эпизодов — робок он был, да и на жениха не тянул. Встречалась Ланка с ним скорее из жалости — хилый какой-то, затюканный, а смотрит на нее как на королеву жарко и преданно. К беременной Светлане подступиться боялся, верил слухам про иностранца-жениха, но когда родила она безотцовщину, заявился с георгинами и прямо с порога:

— Светлана Витальевна (надо же, отчество вспомнил, она и сама забыла — «Витальевна!»), мне все равно, чей это ребенок. Я не антисемит и не куклуксклановец какой-нибудь. Выходи за меня — будем вместе растить. И чуть не прослезился: губы дрожат, нос покраснел, глаза испуганные, кроличьи.

— Ладушки, Игорек. В ЗАГС пока не побежим, посмотрим, как дело пойдет — примирительно потрепала его по щеке Светлана. — Но ты у меня будешь «самый главный поклонник…»

— Ага, в запасном составе значит, — осклабился вдруг тот по-собачьи, вроде даже, как шерсть дыбом встала. Но быстро остыл, смирился. Так вокруг Светланы и вьется — то на детскую кухню в воскресенье утром сбегает, то постирать поможет и при этом — никаких требований. Выжидает.

…Максиму исполнилось восемь месяцев. Он визжал в пластмассовой ванночке, отбиваясь от подступившей с мочалкой бабы Раи, когда отворилась в прихожую дверь, потянуло сырым сквознячком.

— Ну кого там еще несет, блин! — гаркнула Ланка, наливая в кувшин горячую воду. — Дверь закройте, обормоты, ребенка простудите! Обернулась и расцвела:

— Женька!.. Уж и не ждала!

— Не могла я приехать, Лана… Да потом все, потом расскажу. Дай-ка мне подержать этого здоровячка! — Женя протянула руки и прижала к груди завернутого в простыню, заводящего гневный ор мальчика.

— Ого! Тяжеленький! У тебя-то как?

— Сама видишь, подружка — все о'кей! — ослепительно улыбнулась Светлана. — Максимом зовут.

ЧАСТЬ 3

ЛЕПЕСТКИ НЕ ПЕСКЕ

1

Кое-что про Светлану было известно Жене из материных писем, кое-что через знакомых, но все как-то смутно, с привкусом скандального анекдота. Сама Ланка переписки с подругой не поддерживала, ясно теперь почему — не до посланий было, не хотелось комедию ломать, а плакаться она не любила. Другое дело вдвоем на кухне, прикрыв дверь в комнату, где над спящим внуком сидела Чекануха, просматривая с отключенным звуком передачу «От всей души» с любимой ведущей Аллой Леонтьевой. Все выложила Светлана подруге в тот же вечер, вернее ночь, так как засиделись они чуть не до утра.

— Ох и не знаю, Лан, что тебе посоветовать, — вертела Женя выложенное на показ бирюзовое ожерелье. — Может, все же, получше к Игорю присмотреться? Мы ж теперь с тобой бабы ученые, жизнью тренированные. «Не все то золото, что блестит» — это прямо про цирк и про твоего восточного царька сказано. А еще, думаю, предстоит нам с тобой освоить народную мудрость «стерпится — слюбится». Ты мне Игорька покажи, может, не чего в его индивидуальности недопонимаешь?

Но когда увидела Женя Игоря, прогуливающего вместе с Ланой воскресным вечером колясочку с Максимом, задумалась, на что подругу вдохновить. Смотрит парень искоса, недобро, отмалчивается. Вздохнула только Евгения:

— Давай не буде торопиться подруга. Подождем, а? Вот ведь я еще надеюсь — явится мой джигит, начнем все заново строить.

Жила теперь Евгения в новом блочном доме с голубыми лоджиями в двухкомнатной кооперативной квартире. В июле приехал Алексей — и начали они обставляться — кухонный гарнитур купили, спальню, телевизор. А что? Муж премию получил, да и от продажи «Москвича» осталось. Вот так бы жить и жить за тюлевыми занавесками, в тепле и уюте всем вместе. Вика от отца ни на шаг не отходит, да и он дочерью не налюбуется — плавать на озере в момент обучил, в тир водил, и даже стал брать у нее уроки французского, т. е. играл в школу, где учительницей была Вика.

До чего же здорово просто возиться на кухне, поглядывать на новенькую плиту с таймером (в кулинарной книге написано, что «безе» надо выпекать на малом огне не менее 30 минут), слышать, как постукивает в ванной муж, выкладывая стенку кафелем, а когда к тебе подкатится рыженькая кроха с припудренной цементом щекой («папе помогала»), спросить:

— А ты знаешь, Викошка, что такое по-французски «безе»? А вот что! Чмокнуть в усеянный веснушками нос, — «поцелуй»! И слышать как потопала дочь к Алексею, чтобы задать ему тот же вопрос и точно так же, заставив пригнуться, поцеловать в нос.

Евгения особенно остро ощущала свое маленькое, бабье, счастье, зная что через месяц ничего этого не будет — ни хозяйственного мужа за стеной (уедет в цирк), ни дочки под боком (пойдет в сад), ни печенья в духовке, ни хорошего настроения… Но пока в их доме все шло на зависть гладко и, наверное, поэтому зачастила сюда Ланка. Правда, с мимолетными визитами: забежит с Максимом, мелет что-то несусветное про отчетно-перевыборное собрание, про семинар торговых работников и ревизию, а все, чтобы сына подбросить «на пару часиков». Да где уж там часики? На всю ночь, а тои и на сутки оставался у Козловских Максим. Леша завистливо косился на смуглокожего малыша:

— Вот бы нам такого мальца, отличный бы наездник получился! Ты знаешь, Женя, эта козявка вообще ничего не боится — ни собак, ни высоты, ни воды! Может, своего сообразим, а Жень?

Евгения виновато отводила глаза. Она приняла тайные меры против беременности и почти подвела мужа к мысли о том, что в цирк пока не вернется. Поскольку устроилась Евгения на очень хорошую работу преподавателем русского для иностранцев на курсах «Выстрел», что сулило отличные перспективы, правда, еще на полставки. Алексею аргументы жены не показались убедительными, но он и сам уже понимал, что не прижиться Евгении в цирке.

— Ты, главное, чаще пиши… — сказал Алексей из вагонного окна и подмигнул топчущейся рядом с матерью на перроне дочери: — Мы с Персиком тебя всегда ждем.

— А еще Персик пусть Максима ждет. Мы вместе приедем, — обещала Виктория. Смугленький мальчонка все чаще ночевал у Евгении. Жизнь у Светланы никак не ладилась. Разбил-таки Чекануху-Раю паралич. Оказались на Ланкиных руках — малыш полуторагодовалый и мать-инвалид. Постирать, обмыть, горшки выносить, да и деньги зарабатывать — все сама. Разошлись по спекулянткам красивые вещички, закупленные впрок от жадности в «Березке» на хосейновские «зелененькие», ведь и сыну и больной матери витамины требуются, а где их взять зимой-то? Измоталась Светлана, на себя рукой махнула.

— Ты хоть присядь, поешь с нами. Отощала совсем, — пригласила Евгения подругу за стол, раздевая раскрасневшегося от мороза Максима. А потом налила Ланке полную тарелку горячего борща и сметаны побольше положила.

— Жень, ты поспрашивай своих богатеньких дамочек, может кому моя бирюза приглянется. Но дешево не отдам. Сама знаешь — вещь первоклассная, заграничная, — жадно заглатывая еду, Светлана вытряхнула на клеенку из коробочки от духов «Диориссимо» хосейновский подарок. — Смотри, красота какая! — не удержалась, приложив к запястью браслет. Сердце Евгении сжалось от вида этой худенькой, почти старушечьей руки со сломанными запущенными ногтями.

— Обязательно Клавдии покажу, — заверила Евгения, упаковала импортную курицу: — Это на курсах в заказе дают. Отнеси матери. Ей бульон нужен. Кефира с молоком, творог сделаю и бульон от курицы остался.

— Ну, Евгения — благодетельница наша! И так Максим почти что на твоей шее. Потерпи еще немного, лады? Как только два исполнится отдам его в ясли на пятидневку. Может окрепнет к тому времени мой южный фруктик.

Лана уже пробовала поручить воспитание Макса государству, но не тех он, видно, был кровей: то ОРЗ, то краснуха, то воспаление легких. Врачи говорят — другая иммунная система, к северному климату не приспособлена. Будто, если он желтенький, то и не ее, Ланкин сын. Но обещали, что с возрастом организм окрепнет к окружению, адаптируется. «Как же адаптируешься к этому дерьму! — невесело думала Ланка, волоча санки с Максом по заваленному грязным снегом „Бродвею“. — Я уже тридцать пять лет здесь оттарабанила, а все никак иммунная система не свыкнется. С души воротит… Да, видать, у меня срок пожизненный».

2

Но все-таки эта длинная холодная зима, прихватившая еще март и пол-апреля, кончилась. Причем как-то сразу. Не успели оглянуться, окна помыть, зимние сапоги на антресоли попрятать, а вокруг все зелено и прогноз +20! Словно дождавшись приятной перемены в природе, умерла, отмучившись, Чекануха. Тихо и мирно, развязав руки Светлане, а на кладбище осыпала ее бедный гроб легкой метелью огромная, старая, густо цветущая черемуха. Спасибо ей, единственной, кто позаботился-таки о красоте для Раи, успел одарить нежным, почти неземным великолепием последний земной миг этой нескладной загубленной жизни.

…В июне, раньше, чем обещал, явился Алексей — с подарками, с наградами и дипломами.

— Значит все у тебя там хорошо, — явно огорчилась успехам мужа Женя. — И мы тут тоже молодцы. А ну, Вика, прочти папе басню Лафонтена, только с выражением, как ты умеешь, тоненьким голосом за лису и грубым — за ворону. Ее у нас с сентября в подготовительный класс в спецшколу в виде исключения берут, — мимоходом, сообщила мужу Евгения, и он понял, что планы на ближайшее будущее женой уже расписаны и облегченно вздохнул. Не придется заново громоздить хлипкую пирамиду из фальшивых «авось» (авось устроится, авось привыкнет Евгения в цирке) и бессильно наблюдать ее катастрофическое разрушение. Ведь уже сложилось вполне сносное житье: есть рабочий сезон холостяцкий, кочевой и есть каникулы — семейные, оседлые в Крюковской садово-огородной усадьбе. И теперь, предвкушая прогулки по лесу, рыбалку и возню в саду, Алексей с удовольствием паковал вещи. Дети играли тут же. Шестилетняя Виктория собирала в отдельную коробку свои игрушки для отправки на дачу, Максим, загостившись со вчерашнего вечера, рыча и фыркая возил по ковру новенький танк.

Евгения бегала по магазинам, запасая провизию «на дачу». Все-таки Солнечногорск не Кроюково, и кое-что у своих можно достать — мясо, колбасу, сосиски. Забить холодильник на даче хоть бы недели на две, а зелень своя, с огорода. Колбасу хорошо бы, конечно, взять «Одесскую» или «Краковскую» и тушенки припасти. Да еще у Светланки банок пять болгарских «голубцов в томате» для Козловских припрятано.

Евгения поднялась на второй этаж универмага в Светланкину галантерею. На прилавке стояла табличка «Учет».

— Нин, — наклонилась Евгению в кассу, — где это наша красавица пропадает? Не как областной слет ударников соцтруда? Нина зверем глянула в окошечко — нос красный, глаза вспухшие.

— Ты что, не в курсе? Убили Светланку… — И заголосила, выскочила из кабинки, а очередь — ничего, молчит — всеобщее сочувствие и понимание.

Новость облетела город еще утром, когда разошлись по домам дежурившие в ночную смену врачи, милиционеры и поднятые посреди ночи «Выстреловские» начальники. Разошлись отдохнуть, рассказав домочадцам о жутком ЧП, из-за которого теперь не одна шапка слетит. И понеслись слухи, перегружая нелепостью и без того скандальные факты.

Накануне вечером, в воскресенье, в 21.00 по московскому времени дежурный общежития курсов, едва присевший к телевизору для просмотра программы «Время», услышал на третьем этаже выстрел. Пока сориентировался, просигналил, как положено по Уставу на пост и поднимался к предполагаемому месту происшествия, услышал грохот и звон стекла. Прибывший через пять минут дежурный патруль обнаружил в комнате № 26, где проживали курсанты, Али Кулим и Фарид Бей, труп молодой женщины с огнестрельной раной в груди. Девица лежала на прибранной кровати в позе крайнего несогласия с происходящим: руки оборонительно прикрывали грудь, колени подтянуты к животу, в голубых глазах протест и удивление. В распахнутом окне сияло бледное июньское небо — признак северной «белой ночи» и колыхался край полосатой занавески, зацепившись за вырванную оконную петлю. Пустой светлый проем был похож на дверь, в которую только что кто-то вышел — торопливо и бесповоротно.

Перегнувшийся за подоконник сержант Глушков обнаружил внизу на асфальте распростертое тело мужчины с веслами в руках. Мужчина при близком осмотре оказавшееся курсантом третьего года обучения Игорем Пашутой, сжимавшим окровавленными руками обломки оконного косяка.

Дело не удалось толком прояснить. Поскольку главного участника происшествия выслушать не удалось (он скончался на следующий день не приходя в сознание от черепно-мозговой травмы), осталось все-же непонятным, почему Игорь Пашута, не будучи в сильной степени опьянения, выбрал такой странный способ самоубийства. А самоубийство было очевидным, так же, как и предшествовавшее ему убийство гражданки Кончухиной из табельного оружия.

Выходило так, что на «вечере отдыха» в клубе училища, как утверждали свидетели, пострадавшая весьма не товарищеским образом танцевала с курсантом второго года обучения Фаридом Беем, вызывая тем самым очевидное недовольство И. Пашуты. Затем Кончухина противозаконным образом проникла в комнату курсанта Бея, где и была настигнута разъяренным И. Пашутой. Руководимый чувством ревности, последний произвел одиночный выстрел из пистолета в грудь С. Кончухиной, после чего закрепив ремень в верхнем проеме оконной рамы пытался повеситься, оттолкнувшись ногами от подоконника. Рама вылетела из оконного проема под тяжестью тела, самоубийца упал на асфальт, ударившись головой, что и явилось причиной травмы с летальным исходом.

…Узнав о трагедии Женя помчалась домой. Оттолкнула открывшего дверь Алексея и бросилась в комнату, где пристроившись на ковре, Максим сонно утюжил игрушечным танком стопку постельного белья. Женя охватила ребенка, прижала к груди и на глазах изумленного мужа разрыдалась. Рыдания перешли в истерику, она уже стучала зубами и не могла остановиться, давясь обрывками непонятных фраз:

— Игорь-то, Игорь, глаза кроличьи красные… Я знала, знала… Эх, Ланка, Ланка… дуреха чокнутая… Бедная, бедная моя девочка… Ночь Женя долго и упорно смотрела в темный потолок и, наконец, задумчиво произнесла:

— Самое глупое то, что ничего уже изменить нельзя… Максим спит и ничего не знает. Си-ро-та…

— Никакого детдома не будет, — тверд сказал Алексей. — Максима возьмем себе. Я же говорил — он мне всегда нравился… И знаешь, ведь он даже на меня похож!

Они сели у кровати, рассматривая заново чужого ребенка, который только что стал своим…

Оформить все бумаги по усыновлению оказалось нелегко — разные комиссии, акты проверки жилищных и материальных условий, установление юридического и фактического сиротства Максима Кончухина заняли несколько месяцев. Уезжая в конце августа, Алексей еще не знал результата и только к ноябрю получил от Евгении телеграмму: «Поздравляю сыном Максимом».

3

Это было их последнее семейное торжество. Всякий раз, встречая на каникулы мужа, Евгения чувствовала себя невероятно счастливой и могла бы поклясться перед самым придирчивым судом, что благодарит судьбу за каждый день, проведенный вместе, что готова ждать и терпеть не ропща и смакуя час за часом разлуку, неизменно завершавшуюся встречей.

А проводив Алексея и вернувшись в опустевший дом, она тут же начинала злиться, будто собственноручно передала мужа другой женщине. Каково же, действительно, превращаться из единственной возлюбленной в ненужную, не согретую, одинокую? К тому же теперь как скорбно ворчала Татьяна Ивановна — стала Евгения «многодетной одиночкой». Двухлетний малыш да еще такой нежный — большая забота. Правда, ходил уже Максим четыре месяца в военные ясли — и тьфу-тьфу! — пока без болячек. Может быть и правда там уход лучше? Иногда вечерами, забрав детей (Вику из школы, Макса — из ясель) Женя чувствовала себя матерью-героиней, парламентером дружбы и интернационального братства. Она быстренько кормила детей на кухне, таких разных и симпатичных, так забавно не понимавших всей сложности своего родства, заводящих ссору из-за надкушенного яблока, игрушки или котлеты. Максим вообще был совсем не капризным, очень ласковым — лез обниматься с поцелуями (небось, Света научила) и совсем спокойно стал называть Женю мамой. Будто так оно всегда и было. Она иногда приглядывалась к нему со стороны, примеривалась — что если бы действительно это был ее ребенок? Бронзовый, с огромными черными глазами под загнутыми размашистыми ресницами и вечно взлохмаченными тугими кудельками — просто игрушка! Чем больше примерялась Евгения к такому материнству, тем абсурднее становились вообще различия «чужой» и «мой». Мой, только мой! А чье же еще это крохотное тельце, восседающее в мыльной пене, эти ручки, прячущие притаившееся и тут же с хохотом выскакивающее лицо: «Ку-ку!» А фигурка — прелесть — совсем мужская — широкие плечи и узенькая, с ямочками загорелая попка.

Все, знавшие о поступке Евгении, старались ей помогать — и в яслях за Максимом был особый уход, и в «детском питании» припрятывались под прилавок югославские кашки, и в училище Евгению всегда кто-нибудь подменял, если надо было ей посидеть с заболевшим ребенком.

Дед с бабой, поначалу принявшие в штыки решение молодых «усыновить приблудного негра», мало-помалу, привязались к малышу. Глядишь — и сидит дед с Максом, перед сном ему книжки читает, а Татьяна Ивановна со слезой сообщает дочери:

— Мне кажется, Женя, Максику лучше дома посидеть. У него лобик горячий и кашей плевался. Знаешь, что сказал? «Баба! Дасть!» Я думаю «гадость»…

В общем, делили родители Женькины заботы, но вот одиночество разделить не могли.

А бывали дни, вернее, вечера, особенно праздничные и воскресные, когда она чувствовала себя одинокой и обиженной. Завидовала всем мужним женам, злилась на Алексея, срывала раздражительность на детях и в душе кляла себя за взваленную вгорячах ответственность за чужого ребенка.

Алексей был так далеко, что порой Евгения задумывалась, да есть ли он вообще? То всплакнула над обнаруженным в стенном шкафу его рабочим свитером, заляпанным цементом, то в сердцах в порыве одинокой нервной уборки, собрала в кучу и выкинула письма и телеграммы, а потом злилась на себя целую неделю. А в один прекрасный день зыбкая конструкция Женькиного счастья-несчастья развалилась под натиском сговорившихся и выступивших единым фронтом абсолютно разных обстоятельств.

Почему-то совпали эти события — день рождения Вики, для которого Женя напекла печенья и пирогов, чтобы отправить гостинцы в младшую школьную группу и сюрприз, приготовленный для нее лаборанткой кафедры иностранного языка Валечкой. Валя очень интересовалась искусством, обращая внимание сослуживцев на интересные публикации. В этот раз сюрпризно улыбаясь, Валя выложила перед Евгенией 2-й номер журнала «Эстрада и цирк», на обложке которой был изображен известный всему городу джигит Алексей в обнимку с длинноногой смуглянкой. Оба они — стройный молодец в белой черкеске без папахи, но с довольно габаритным кинжалом на боку и девица, изображающая только что умыкнутую горянку-невесту, стояли на крупе украшенной праздничной сбруей лошади и выглядели необычайно счастливыми. Невеста даже опустила огромные наклеенные ресницы, а глаза джигита, подхватившего свою драгоценную ношу, смотрели дерзко и весело, мимо объектива, по-видимому, в счастливую даль новой семейной жизни.

Понимая, конечно, Евгения, что это игра, представление и что, возможно, манежная «невеста» чья-то прочная жена, а Леша, летя в туманном свете прожекторов думает как раз о ней, о Жене. Но ощущение было такое, будто получила скверную анонимку и злые слезы наворачивались сами собой. Вечером бабушка с дедушкой устраивали маленький семейный праздник для именинницы Вики, в первую очередь, и для взрослых тоже. Явился одним из первых с лиловыми хризантемами и коробкой шоколадного ассорти некий Леонид, подозрительно зачастивший в эту зиму к Дороговым. Молодой, перспективный офицер исполнял обязанности помощника Михаила Александровича. Но уже чувствовалась в спортивном, плакатно-улыбчивом капитане какая-то западная бодрая хватка. Леонид часто засиживался у начальника после совместной работы и даже стал бывать на воскресных обедах Дороговых, упорно приглашаемый Татьяной Ивановной. Родители-то парня далеко — при исполнении воинского долга в германии, и все праздники он совсем беспризорный. Леонид охотно играл с Викторией и Максом, по-видимому, вообще детей любил, быстро находил с ними общий язык. Зимой даже пару раз катал вместе с Женей на санках разноцветных малышей в парке, не забывая вытащить вовремя из кармана какую-нибудь детскую финтифлюшку, а Евгении как-то прочел стихи Бодлера по-французски, правда, с ошибками. Но тут же рассмеялся:

— В меня родители образование силком вколачивали — и теннис, и музыкальная школа, и уроки иностранного языка — к дипломатическому поприщу готовили. НО в МИМО я не прошел — недостаточно силенок у отца оказалось, чтобы сына в такой престижный ВУЗ закинуть. Вот теперь и блещу в Солнечногорской глуши с такими-то дарованиями…

— Да вы, Ленечка, в провинции не засидитесь, — заулыбалась Татьяна Ивановна. — Миша рассказал, что на Вас весьма интересные виды у руководства имеются.

— Это, жена, военная тайна! — с деланной суровостью пресек разговор Дорогов и указал гостю на пианино:

— Вон инструмент без дела стоит. Огласите, юноша, празднество звуками. А то Евгению уже два года не допросишься.

— А что, я парень не гордый, в консерватории концертировать не стану, а для друзей с удовольствием выступлю — Леонид подсел к фортепиано. Начать, полагаю, следует с лирической… Он раздумчиво пробежал пальцами по клавиатуре, и бодро вошел в колею модного мотива: «Листья желтые по городу кружатся, листья желтые на плечи мне ложатся». Леонид начал подпевать, приятным домашним баритоном, слегка имитирующим Кобзона. В комнате повеселело, с помощью хозяев и гостей душевно зазвучало хоровое исполнение романсов и самых популярных шлягеров.

Виктория и Макс, получив положенные подарки, спали в другой комнате, Татьяна Ивановна убрала грязную посуду, накрывая стол к чаю.

— Ты что как неживая сегодня? Устала, дочка? — заглядывала мать в лицо Евгении, убиравшей на кухне остатки салатов в холодильник. — Поди, поди, с гостями посиди. Небось Леонид для тебя старается. Вот парень, так парень! Все праздничные дни остается в части, чтобы к нам зайти, даже по Москве, как другие, не мотается. С тебя вон глаз не сводит. И все так — без надежды! — она со вздохом облизнула палец, выложив свежую «Прагу» на блюдо.

— Я все вижу, мам. Хороший парень. Только к чему мне он? Скоро Леша вернется, обещал на пенсию выйти — у них же с 35 лет! — без энтузиазма заспорила Женя.

— Ой, радость какая! — съехидничала мать. — И опять будем здесь твоего пенсионера пристраивать, к нормальной жизни приспосабливать… Да, ладно, прости, ты сама уже взрослая… — Татьяна Ивановна сняла фартук, швырнула мимоходом на табурет и поплыла с тортом в гостиную, на ходу подпевая: «Только раз судьбою рвется нить…».

В комнате зажгли торшер и приятный полумрак охотно впитывал в себя аромат хризантем, запах клубничного варенья, духов и любовное томление печального романса.

Женя облокотилась на фортепиано, и когда умолкли финальные аккорды, неожиданно для себя сказала:

— Лень, «Не уезжай ты, мой голубчик» знаете?

— Как раз мой любимый романс! А давайте, Евгения Михайловна, попробуем на два голоса? Потихоньку… — предложил Леонид.

— Отчего же потихоньку, я могу и громко. В музшколе всегда солировала. — Евгения стала рядом и почти не примериваясь и не подстраиваясь они запели дуэтом так, будто репетировали ежедневно. На душе у Евгении было странно приятно, как-то душераздирающе сладко — ведь пела она про Лешу, обращалась к нему, но пела с другим — голос к голосу, наслаждаясь послушным партнерством и тем, что этот человек, такой милый, легкий, чуткий думает сейчас о том же — о ее любви к Алексею и своем соперничестве с ним. И абсолютно, как сказала мать, безнадежно…

Им бурно аплодировали и просили «что-нибудь еще». Певцы долго копались в вариантах, и, наконец, вытащили из памяти романс «Гори, гори, моя звезда», который Леня исполнил один, шутливо-страстно поглядывая на Женю.

Когда фортепиано затихло и музыкант крутанулся на стульчике, представив гостям свое раскрасневшееся мальчишески-проказливое лицо, Женя чувствовала себя по-новому счастливой, а утренний эпизод с журнальной фотографией показался вовсе не пустяшным знаком судьбы.

«Ну что же, у него там своя жизнь, у меня здесь — своя», — с отчаянной решимостью постановила она.

Леонид вызвался проводить Евгению до дома (идти-то два переулка), так как она оставаться у родителей не смогла, надо было кое-что приготовить для занятий к завтрашнему утру. И они вышли в сырую мартовскую ночь. Насыщенный моросью воздух показался особенно свежим и ясным после комнатной духоты. «Перед весной бывают дни такие: под плотным снегом отдыхает луг, шумят деревья весело — сухие, и теплый ветер нежен и упруг»… — вдруг прочитала Евгения вынырнувшие откуда-то из памяти по зову мартовского ветерка ахматовские строки.

— Это, наверное, Ахматова? Или Цветаева? Стыдно, но я их что-то путаю, — смутился Леонид.

— Действительно стыдно. Особенно с вашим слухом, Леонид. Ведь они такие разные! — удовлетворенно наблюдала замешательство кавалера Евгения. Но тот хмурил лоб и сжимал губы оказывается по другому поводу. Наконец в его глазах блеснула странная решимость:

— Вспомнил! — капитан остановился под фонарем, не замечая падающей с крыши на его жесткие погоны капли, прочел:

— Я Вас люблю и я бешусь, что это труд и стыд напрасный, и в этой глупости ужасной у Ваши ног я признаюсь!

— Ну это ясно — Пушкин. Только Вы что-то спутали, с фальшивой бодростью заметила Евгения, понимая, что цитата совсем не случайная.

— Ничего я не спутал, Женя, Женечка… — он вдруг повернулся к ней, придвинулся, посмотрел в лицо со значением, поставил у ног тяжелый кейс, затянул покрепче у ее подбородка концы оренбургского платка, потом крепко захватил ладонями щеки и притянул к себе. — Теплая, нежная, нужная. Совершенно необходимая.

Как оказывается были необходимы эти слова Евгении, да в сущности и все, что произошло потом у нее дома. Такая вольная, такая сумасшедшая, горячая ночь… Леонид ушел рано, сказав на прощание:

— Учти, Евгения Михайловна, теперь у тебя передо мной долг чести. — И значительно козырнул…

4

…«И легкости своей дивится тело, и дома своего не узнаешь. А песню, ту что прежде надоела, как новую с волнением поешь»… — неотвязно крутились в голове давешние стихи, в то время как она медленно, с удовольствием варила себе кофе и, присев на пуфик к трюмо, рассматривала себя в зеркало. «Перед весной бывают дни такие: под плотным снегом отдыхает луг, шумят деревья весело сухие…». И снова, и снова крутилась та же пластинка, оставляя на губах и во всем теле привкус новой радости, возрождения, волнующего начала.

Пол дня провела Евгения в «Салоне красоты», где оставила свою тяжелую медную косу взамен летящей копны «а ля Анджела Девис». Вернувшись домой сразу прильнула к зеркалу.

— Вот видишь, Ланка, все идет в соответствии с твоими мудрыми указаниями, помада — «светлая малина» и пудра, опять же, тобой подаренная. — Егения застыла с пуховкой в руке: — Страшно выходит: человека нет, а пудра — вот она, даже не растрескалась.

Полежав в ванне, она приготовила ужин, надела новые брючки со свитером и стала ждать, хотя не обещал Леонид навестить, ни словом не обмолвился. Едва успевала присесть, как одолевал гнусный вопрос: «А зачем вообще все это?» Но отворив дверь по требовательному звонку, она забыла сомнения, прижалась щекой к колючей в бисерных каплях шинели, не двигаясь и не удивляясь, что Леонид не обнял и не прижал. Он стоял по стойке «мирно», растопырив за ее спиной руки, в которых были цветы, пакет с шампанским и висящий на веревочном ушке торт…

В этот же вечер Леонид потребовал от Евгении развода:

— Как порядочная девушка, ты должна на мне жениться. Ведь мне уже 33, и надежды, что я найду тебе замену — нет. В монастырь же после армии, наверно, не берут. Евгения села, как громом сраженная. Ждала ведь предложения, но лишь сейчас поняла — речь идет не о замене одного звена на другое, а о перемене всей жизни. Она должна сломать все — не только семью, дом, но и себя — свои привязанности, привычки, свою историю жизни. Евгения отчетливо представила себе, что отныне ей придется заставить себя думать об Алексее редко и холодно, а лучшие воспоминания о лесном отдыхе, бережно хранимые в парадном уголке души для регулярного пересмотра и вдохновения, выкинуть или, в худшем случае, перепрятать в дальний, темный, редко посещаемый чулан. По сравнению с мукой такой операции, достоинства Леонида бледнели, он начинал казаться варваром, вторгшимся с захватническими целями на чужую территорию.

В подобных душевных колебаниях Евгения прожила три месяца, то прогоняя Леонида и сгоряча горячие письма Леше, то бросалась к Леониду и думала: «Все. Конец. Решено.»

И действительно, готовила Евгения к возвращению мужа серьезный разговор. Леонид предлагал самостоятельно, по-мужски побеседовать с Алексеем с позиции «Евгении со мной будет лучше», но она отказалась. Встречать в аэропорт Внуково на казенном отцовском ГАЗике поехала одна, оставив детей с родителями. Оставшийся в части Леонид, занятый составлением учебных программ в почти пустом корпусе училища, сидел как на иголках, опасливо косясь на телефон. Все казалось, что сейчас позвонит Евгения и скажет: «Прости, Леня. Но у нас ничего не выйдет.» Когда он уже под вечер услышал в трубке ее голос, то был даже спокоен, смирившись с поражением. «Прости, Леонид, что так поздно звоню. Мы все решили с Алексеем. Я у родителей, тебе лучше пока не приходить сюда. В понедельник мы подаем документы на развод.»

Евгения все выложила Алексею уже в машине — не могла больше держать на душе этот камень и наблюдать как ничего не подозревающий муж пристает с нежностями. Они формально поцеловались при встрече в аэропорту, а уже в ГАЗике тянущиеся к ней губы Алексея соскочили со щеки к шее — так стремительно отпрянула она от супружеской ласки.

— Леша, ты, наверное, и сам понимаешь, что мы жили последние годы нехорошо, ненормально. В сущности я была несчастлива. Я не смогла вырвать тебя у цирка — он победил… Теперь я буду обыкновенной мужниной женой, героиня из меня не получилась… Мы должны расстаться. — Евгения говорила машинально сотни раз продуманный текст и думала, что их мимолетный поцелуй в толпе встречающих был последним.

— Женя, Женя!.. — бормотал Алексей, словно прогоняя наваждение. Трудно было смириться что это случилось именно тогда, когда он, наконец-то был готов полностью отдать себя семье. Он вез подарок жене — приказ о выходе на пенсию и благословение Караевых на мирную жизнь, вырванное с муками и кровью. Ему много пришлось в эти последние дни «поработать топором», обрубая многолетние связи, привязанности. А в Одесском аэропорту осталась стоять за стеклянной стеной 19-ой секции, поглотившей пассажиров московского рейса, девушка Катя — славная, круглолицая, заплаканная, расставшаяся навсегда с Лешей Козловским — со своей большой любовью.

Наверно, потому что в пустом училище засиделся голодный Леонид, а по Приморскому бульвару брела среди гуляющих одинокая девушка Катя, объяснение супругов оказалось довольно мирным. Они даже оговорили условие: Виктория остается с матерью, Максима забирает Алексей. Парню без малого четыре года, в цирке таких целая компания, да и к ремеслу пора приучаться. Алексей ничего не сказал Евгении о своем уходе из труппы, а поздно вечером из городского телеграфа позвонил в Одессу, разыскав в гостинице Серго Караевича.

— Дед, ты там вещички мои на вокзал не вози. Я возвращаюсь. С Максимом и навсегда.

В трубке долго молчали.

— Пойду к нашим. Сегодня сильно гулять будем. Радость большая, прогундосил дед насморочным голосом. В последнее время старик стал очень сентиментальным — чуть-чуть растрогается — слезу пустит. А стеснялся этого — до крайней степени — прятал лицо, губы кусал — не полагается джигиту нюни распускать. Вот и теперь, наткнувшись в коридоре цирковой гостиницы на опухшую, зареванную Катю, несущую из бытовки вскипевший чайник, дед остановил девушку, но не мог ей сказать ни слова, только губы дрожали.

— Что? Серго Караевич, что? Самолет? — испугалась та, не замечая, что плещет кипятком себе под ноги.

— Хорошо все, — выдавил дед, — возвращается он.

…Одно дело принять решение, другое — осуществить. Тем более, в условиях бюрократического и очень гуманного государства, заботящегося о благополучии детей. Целый месяц тянулась операция с разводом, форсируемая с разных сторон через знакомых и весь месяц час за часом заново решала каждая из сторон этот вопрос в своей душе. К финалу вышли они уже, как никогда, любящими друг друга, но не догадывающимися об этом, так как принимали душераздирающую тоску разлуки за слабость характера и обычную привязанность — жизнь все же прожита вместе немалая. Только хотелось и тому, и другому сбросить все болезненное, постороннее, обняться и бежать вдвоем — в глушь, на край света, не оставляя друг друга ни на минуту. А на деле, расстались бывшие супруги у дверей суда, пожали руки, не глядя в глаза и разошлись. Один — чтобы уехать через день в станицу к Караевым, другая — домой, где вместе с Леонидом должна была подготовить к отъезду Максюшу. Не просто было Евгении отдать мальчика, но лежали уже в командовании документы на Леонида, назначенного на службу в воинскую часть, расположенную в ГДР, сразу на полковничью должность. Да и Алексей не сиротой оставался — с сыном.

В день отъезда, рано утром поехали бывшие супруги на кладбище — Алексею хотелось Светлану проведать, как-никак увозил он теперь с собой ее единственное наследие. До годовщины Ланкиной смерти оставалось две недели, и могилки обе рядом — Райкина и дочкина, стояли не прибранные. Сорняки повылазили, скрыв торчащие из уже осевших холмиков жестяные щитки с короткими надписями. Надгробный цветник рекомендовали ставить лишь через год, когда земля примнется, а заодно и оградки. Пока что здесь были лишь наскоро сколоченная прошлым летом Алексеем скамеечка: две березовые чурки с перекладиной. На нее и сели. Жесткие кустики мелких ромашек и яркая зелень кроличьей капусты, проросших по своей инициативе, выглядели трогательно-сиротски в сравнении с культурными астрами на соседних ухоженных владениях. «Кончухина Раиса Степановна. 1920–1976». «Кончухина Светлана Витальевна. 1940–1976». «Надо же — Витальевна. Никогда не знала», — думала Евгения, ощущая значительность момента, но не умея поймать его главный смысл. Много всего перемешалось в душе — мелкого и важного, образуя мутную метель. Вот сидят они сейчас вместе рядом, наверно, в последний раз. Чужие по существу… «Да как, как это могло выйти?!» — бунтовало что-то внутри Евгении так бурно, хоть в обморок падай.

— А ты совсем другая стала… — без выражения констатировал Алексей.

— Это от прически, — тряхнула Женя лохматой головой.

— Не только. Повзрослела, сильная стала… — непонятно укорял Алексей или хвалил: — А долго они теперь расти будут?

— Косы что ли? Ой, наверно, всю жизнь… Да тебе то теперь что? Другу кралю обхаживать будешь, — попробовала пошутить Евгения, но получилось нехорошо. Почему-то ей все казалось, что не она отказалась от Алексея, а он ее бросил. Наверно, от его частых отъездов — привыкла быть оставленной. Алексей помолчал. — Обо мне не беспокойся. Не обещаю, что забуду тебя, но постараюсь к жизни приспособиться, Максима поднять, мастером сделать… Были у меня, конечно, всякие эпизоды. Не много, но были. Незначительные, проходные. Если только привязанность могла появиться, а о любви и не думал никогда. На этом единственном месте у меня всегда ты была и как-то даже сомнений не возникало, что может быть замена.

— Прости, Леша. Я злюсь. На себя, конечно, в первую очередь. Ощущение, что упустила, не сумела… Не воспользовалась каким-то шансом… Очень редким, дорогим… Ничего трогать здесь сегодня не будем. Я потом сюда с девчонками приеду, цветочки посажу. — Женя положила на холмик букет гладиолусов и решительно поднялась.

5

В сентябре Евгения стала Шорниковой, а в январе вся семья новоиспеченного подполковника Леонида Ефимовича отбыла в немецкий город R, где поселилась в симпатичном двухэтажном розовом домике на территории части, половину которого занимал Командующий, а половину — его заместитель.

Три года командировки в дружеской ГДР показались Евгении образцом именно той жизни, которая мерещилась ей в скромных бабьих грезах. Уютная двухэтажная квартира с множеством комнат, среди которых была детская для Виктории, гостиная — столовая, кабинет Леонида, спальня и еще комната для гостей под крышей. А эти занавесочки с оборками и подвязками, паласы цветные, невероятных по российским стандартам ванная комнаты с широким окном в сад и прекрасной стиральной машиной… Эти продукты и вещи, лежащие совершенно спокойно в чистых, сияющих, вкусно пахнущих магазинах… Э-эх, взять бы сюда родителей, хотя бы на недельку… да и всех наших!! Думала постоянно Евгения, не умеющая получать удовольствие в условиях единоличного пользования. А иногда и вовсе крамольная мысль залетала — здесь бы с Лешей и Максимом…

Виделись они с Алексеем за все это время всего лишь раз — летом 1981 года, в Солнечногорске, когда приезжали Евгения с Викторией, чтобы провести отпуск с родителями в то время, как Леонид умчался к своим старикам, живущим теперь в Риге. Алексей был приглашен Михаилом Александровичем, вышедшим в отставку. Уж очень хотелось деду на Максима взглянуть, да и Татьяна Ивановна, в должности экс-тещи, воспылала любовью к бывшему зятю (еще бы: дочь скандалами не изводил, имущество делить не стал, квартиру оставил).

— А ведь я тебя, Алексей, недолюбливала… Что имеем — не храним, потерявши плачем, — философски вздохнула она, наблюдая как ловко обращается Алексей с семилетним пацаном — вроде бы и дружок ему, а в то же время непререкаемый авторитет. Мальчик не узнал бабу-Таню, да и она — не сказала бы, что высокий не по годам, сильно посветлевший мальчик, был тем самым черноглазеньким крохой Максимом. Он смахивал на цыганенка или кавказца, будто сильно загорелый, с длинными, до плеч как у девочки волосами, кудрявыми и черными и придающими ему несомненное сходство с Алексеем. Лишь одно взял он у матери — курносый нос, казавшийся расплывчато-мягким на узком, четко вылепленным скуластом лице. Максим снял с плеч объемный рюкзачок со своими вещами, который всю дорогу вез сам, и в том, как он двигался, распаковывал подарки, говорил, чувствовалась непривычная для детей этого возраста, обстоятельная взрослость. Михаил Александрович не знал, как представиться мальчику и стоит ли называть себя дедом, но он сам протянул ему руку и сказал:

— Я знаю, вы мой дедушка, военный, я вам игрушечную саблю сам из каштана вырезал. А бабушке-Тане вот это, Максим вручил растроганной бабке вязаные из яркой деревенской шерсти носки.

— Располагайся, Алексей, чувствуй себя как дома. Может душ примешь? И вообще — будете у нас гостить — квартира большая… все же мы, если и не родные, то, надеюсь, друзья. Мало ли что в жизни бывает… Всякие глупости… — обнял за плечи бывшего зятя Дорогов.

— Спасибо, Михаил Александрович… Я не надолго. У меня кое-какие дела в Архангельском конном заводе. И вот Максима хотел вам показать и с Викторией повидаться… Большая уже, наверно?

— Ох, и не узнаешь, совсем барышня! Да вот и они, побежала Татьяна Ивановна открывать дверь.

Какое-то время они стали по разным концам коридора, не решаясь преодолеть пространство, и не зная как и что сказать. В дверях гостиной Алексей с мальчиком, держащим в руках что-то малиновое, пестрое, в передней — худенькая девочка с двумя косами вдоль спины и запыхавшаяся Евгения, с трудом носившая семимесячный живот. — «Привет!» — «Привет!» обменялись репликами взрослые, а Максим направился к пришедшим, протягивая вышитый платок.

— Это тебе мама-Женя, Катя для тебя специально самый лучший на базаре выбрала. А это для Виктории — пояс кавказский. Такие невестам дарят! И торжественно, как суворовец на балу, подошел к Виктории…

Рано утром они все вчетвером поехали на Архангельский конезавод. В электричке их принимали за семью и уступали место беременной Евгении. Они вышли в тамбур — Алексею хотелось курить, а Жене — постоять рядом, да и поясницу сильно ломило.

— Ты изменился. Куришь вот. И седина появилась.

— Еще бы — «трудная цирковая жизнь», — улыбнулся Алексей. А еще голова иногда страшно болит дня по два — по три, это последствия той травмы, колено левое шалит — привычный вывих — да что там говорить, пенсионер!

— Зато уважаемый мэтр! Представляю как тебя ученики любят и актеры уважают, — добавила Женя, зная о новом поприще мужа, как тренера и как постановщика.

— А знаешь, не так уж плохо вышло. Ученики замечательные есть да и с Максимом мне крупно повезло. Как специально для манежа парнишка создан. Он меня сильно выручил тогда… В общем, когда одиноко было. Спасибо, что отдала… Да ты сама сейчас увидишь, его к лошадям как магнитом тянет. Вот ведь мистика — моя заговорила наследственность!..

На конезаводе Алексея встречали с распростертыми объятиями — он у них и консультант, и эксперт на аукционах и покупатель.

Гостям показали конюшни с именитыми производителями и баснословно дорогим элитным молодняком, а потом отвели к манежу, где объезжали лошадей специальные жокеи. Евгения пропускала мимо ушей комментарии сопровождавшего инструктора-коневода, расписывающего со знанием дела достоинства своих питомцев и вдруг увидела как рванулась вперед Виктория, выпустив ее руку. Завидя Алексея, ведущего под уздцы вороную крепкую кобылку с маленьким седоком на спине, девочка, сохранявшая до того момента взрослое молчаливое достоинство, кинулась навстречу, голося во всю мочь:

— Папа, папочка!.. Виктория в эти дни никак не могла определиться с обращением к Алексею и от этого даже немного сторонилась его. Ведь был уже папа-Леня — совершенно нормальный, добрый… Она, конечно, помнила Алексея и поначалу сильно скучала, даже плакала тайком в подушку, а потом все куда-то исчезло, скрылось под слоем новых впечатлений, чтобы вырваться бурным фейерверком именно теперь.

— Папа, папочка! — лошади, цирк, опилки и прожектора, победа и страх… Какой-то крохотный и очень затейливый ключик щелкнул в потайной дверце ее души, выпустив на свет целый мир, скрестивший детство и волшебство. Запах… Наверно, этот особый запах и лошадиные губы, берущие с ладони кусочки хлеба.

— Я тоже, я тоже хочу! — кричала Виктория бегом пересекая манеж. И вот Евгения увидела, как сидит на лошади ее девочка, вцепившись в гриву, а Леша идет рядом, страхуя каждое ее движение. Напряжение Вики быстро прошло, вернулся прежний, притаившийся где-то в спинном мозге опыт, и она попросила:

— Отпусти, пожалуйста, я сама!

— Не бойся, Женя, это совсем смирная старая кобыла. Учебное пособие, Ветеран труда, — шепнул на ходу Алексей. Какой уж там ветеран: Звездочка пошла рысью, унося забывшую обо всем на свете, счастливую Викторию. Девочка не хотела спускаться на землю, а просилась постоять в седле, но Леша объяснил, что циркового седла здесь нет, а без него ей теперь нельзя — уже большая. Зато Максим показал целую программу — выездку, прыжки и сальто на траве и даже стойку на руках в седле.

Евгения обмирала от страха и гордости. Дети, резвившиеся на лужайке, казались ей прекрасными, смелыми, необыкновенными. А то, что проделывал Алексей с Максимом, было просто невероятным, аж сердце зашлось.

— Прошу тебя, Леша, хватит, — взмолилась она. — А то я рожу прямо здесь преждевременно. Страх-то какой! И они засмеялись оба, простив в это мгновение друг другу все. Алексей обнял за плечи Женю.

— Навались-ка на меня сильнее, старушка, наверно, устала совсем… А все же здорово, что у тебя будет еще малыш.

В начале сентября в роддоме немецкого города R Женя родила Анечку, осчастливив заждавшегося ребенка Леонида. Он был хорошим, заботливым мужем. Сильно выматывался на работе, не успевал заниматься с Викой, а теперь и с младшей понянчиться. Евгения считала бы себя абсолютно счастливой, если бы не знала, что где-то на этом свете живут Алексей и Максим, которых временами до жути хотелось видеть.

«Господи, — молила она. Помоги им быть счастливыми. Хотя бы как я.» И виновато бросала на раскаленную тефлоновую сковородку шматок парного нежного мяса. Сознание вины чаще всего преследовало Евгению во время трапезы, в магазине или у плиты. Так уж устроена славянская душа — скорбит о голодных, сирых и босых. И у Евгении мысль занозой свербит — уж не голодны ли, есть ли у парня одежда, дом, уют? Она накупила Максиму целую коробку вещей вплоть до дубленки лет на 10 и для Алексея — огромный теплый канадский свитер. Большего она не могла себе позволить — не имела права заботиться. И знала: что-то более значительное он не возьмет.

6

Осенью 1982 стряслось много всякого. Шорников Леонид получил назначение в Кабул, где находился ограниченный контингент войск Советской Армии. Отставника Дорогова свалил инфаркт. А тут еще — «всенародное горе». Двенадцатого ноября с шести утра по всем программам радио зазвучала траурная музыка, сплошным потоком захлестнувшая убитую горем страну — умер Леонид Ильич Брежнев. И так у Евгении на душе тяжело, через недель в Кабул выезжать надо, отец в больнице, а здесь скорбные траурные репортажи. В прихожей робкий звонок.

— Кого еще там несет? — закинула Женя в ванну грязные пеленки. За дверью стоял Алексей.

— Слава Богу! Наконец-то! — с облегчением вздохнула она, будто давно уже заждалась. И лишь через несколько секунд опомнилась: — Ты-то откуда свалился? Извини, я обалдела, в комнату не приглашаю…

Оказалось, что Алексей был вызван срочной телеграммой, отправленной медсестрой по просьбе больного, в обход Татьяны Ивановны. Понял Михаил Александрович, что не подняться ему уже и решил с зятем проститься. Даже не столько проститься, как исповедаться. Да и не с зятем, а с «сынком», как в своей переписке, ведущейся за спиной жены, называл теперь Дорогов Лешу. Не сентиментальные были эти письма — мужские. Вроде их прежних кухонных бесед, а уж если пробивалось в них личное, то было прямо в десятку, по больному месту, где все еще ныла рана обиды. Излагает Михаил Александрович соображение по поводу жизни своей, как бы черту подводит, да вдруг мимоходом обмолвится «внука береги, сынок» или «Евгению не узнать — сильно повзрослела при своем деловом Леониде». А насчет Афганской войны так и написал: «Моя вина. Моя и таких как я — добреньких и трусливых, что в 68-ом смолчали. Тогда смирились, а теперь и подавно — грудью на амбразуру не полезешь. И страха уже нет — да грудь отставная пенсионная слаба, ни на что уже не годится…» Поняла Женя, что не случайно появление Леши и доверила ему рассказать отцу осторожненько все как есть — про необходимость командировки, про воинский долг полковника Шорникова и свою личную перед ним ответственность. Да и про Викторию тоже.

…Сидели они с матерью вдвоем часов до пяти, возвращения Алексея из госпиталя дожидались. Наконец, не выдержала Татьяна Ивановна, поднялась:

— Пойду к Мише. Боюсь, разговор у них тяжелый вышел. А ему всякое волнение сейчас опасно. Но уже в больничном коридоре встретила Татьяну Ивановну медсестра и радостно сообщила:

— А Ваш муж бульончику поел и даже куриную котлетку. За разговором и не заметил, как проглотил — очень уж посетитель веселый оказался.

Дома Алексей рассказал, что пришли они с Михаилом Александровичем к единодушному решению: Раз надо жене при муже быть — пусть в Кабул едет. А девочке уже двенадцать лет, ей учиться надо. Поживет пока Виктория с отцом в Одессе. Город приморский, климат отличный, условий жизни у Алексея хорошие, да и Максиму веселее будет. А там ситуация прояснится — Бог даст, дед из больницы выйдет или война эта проклятая кончится.

Вернувшись из школы, Вика застала подозрительно притихшее и вкрадчиво-любезное семейство. Здесь оказался и отец, папа-Леша, о приезде которого никто ей даже не сообщил. Бабушка с мамой, заискивая и пододвигая поближе к к ее тарелке с блинчиками вазочку с вареньем — любимым, клубничным, припрятанным «для гостей», изложили суть дела. Виктория поняла только, что ни уютного дома в Германии, ни этой солнечногорской жизни уже не будет, как не будет и поездки в загадочную южную страну с мамой и Анечкой. Брошенная, лишняя, никому не нужная. Она поднялась из-за стола, не притронувшись даже к варенью и невнятно пробормотав: «Меня во дворе Галка ждет» — схватила с вешалки пальто и громко хлопнула дверью.

Женя вздохнула и виновато посмотрела на Алексея:

— У нее характер стал просто невозможный. Что ни скажешь — тут же на дыбы. Ничего не поделаешь — переходный возраст. Они же теперь акселераты. Двенадцать лет — считай подросток. Месячные недавно начались, а по уму ребенок.

Через полчаса Алексей поднялся:

— Пойду во дворе погляжу.

Он знал, где искать дочь, потому что сам много лет назад заприметил это место — кусты за гаражами, где можно было уединиться и помечтать. На поломанной скамейке, притащенной сюда, видимо, с детской площадки, кто-то сидел, светясь в сумерках белой с помпоном шапкой. Алексей опустился рядом. Вика отвернулась, но не ушла. Руки с короткими грязными ногтями крутили коробку из-под сапожного крема.

— Это что у тебя? Можно глянуть? — взял он коробочку, оказавшуюся необычно тяжелой.

— Бита для классиков. С песком, — сурово пробормотала она, и по голосу Алексей понял, что девочка плакала. И тогда осторожно он взял ее маленькую теплую руку, пахнущую гуталином и землей, и прижал к своей щеке.

— Я люблю тебя, детка, — запнулся, чуть не сказав «Женька» и задохнулся от жалости к этой девочке, к Жене, к себе, к слабеющему старику в больничной палате… Дочка прижалась к нему — худенькая, цыплячьи косточки под пальто, шмыгающий нос.

— У тебя есть платок, пап?

Он быстро обыскал карманы и растерялся:

— Кажется, нет. Но я обязательно куплю много-много и буду всегда держать наготове…

— А они мне больше не пригодятся. — Вика утерла нос рукавом и с вызовом посмотрела отцу в глаза: — Я же знаю: в цирке не плачут.

7

В теплом городе Одессе готовилась к встрече Алексея симпатичная девушка Катя. Познакомились они с Лешей в общежитии творческих работников. Окончив отделение музыкальной комедии Киевского театрального института Катя приехала на стажировку в Одесский театр оперетты. Голосок у Кати был чистый, послушный, хоть и небольшой, сценические данные отличные, так что в дипломном спектакле пела она вторую партию в «Белой акации». Роста, правда, небольшого, но быстрая, ладная, с хорошим открытым лицом и веселым нравом, Катя олицетворяла счастливую комсомольскую юность — здоровье, оптимистические силы советской молодежи. Румянец во всю щеку, глаза васильковые смотрят простодушно, и голосок колокольчиком разливается — по всему общежитию, бывало, слышно, если Катька на кухне шухарит.

А жизнь у девчушки была непростая. Мать деревенская, лишенная по алкоголизму родительских прав, интернат с восьми лет. Два конфликта с милицией за бытовые кражи, чуть в колонию не загремела. Но выручила ее Директриса, отстояла грудью, сама за Шубину поручилась, знала, что казенное одеяло и шерстяной свитер из гардероба, унесенные 14-летней Катей на рынок, нужны были ей не для покупки спиртного или косметики. Все деньги, заработанные на шефской фабрике электробытовых приборов, девочка переводила в ЛТП матери, находящейся на принудительно лечении. А когда прослышала про зарубежное средство «торпеду», спасающее алкоголиков, то пошла на кражу т. е. на подвиг ради спасения матери.

Были с ней и другие инциденты, тоже глупые, но Клавдия Васильевна за двадцатилетие своего директорства перевидала всяких сирот, и насчет Кати знала точно — хороший человек из нее выйдет. Да и пела девочка замечательно. В начале десятого класса отвела Клавдия Васильевна Катю на консультацию к хорошему педагогу, и через полгода поступила Шубина в театральный. А после окончания была направлена в Одесский театр оперетты, что для девушки, не имеющей протекции, было совсем неплохо. В театр прибыла милая интеллигентного вида девушка, отнюдь не дурнушка, но без претензий на яркость, с деликатными манерами и трогательной беззащитностью, свойственной детям из «хорошей семьи». Не было у нее ни переборов в косметике (чем изрядно грешили студентки ее факультета, ведя постоянную борьбу с деканатом), ни примет особого вульгарного стиля, то, что в институте называли комплексно «оперетки»), ни тяги к броским туалетам. Жакет из черного барашка, белый пуховый берет на прямых каштановых волосах, свободно разметанных по плечам, и небольшой чемодан — такой увидел Алексей вновь прибывшую в вестибюле гостиницы.

Цирковых здесь было много, а Катя — совсем одна. Леша взялся опекать девушку, познакомив со своей семьей в быту и на представлении. Катя же, в свою очередь, получив «ввод» в «Графе Люксембурге» — пригласила на спектакль цирковых знакомых. Все протекало в рамках теплой дружбы, хотя после первого же манежного впечатления от выступлений джигитов Катя почувствовала, что влюблена, но форсировать события не стала. Гуляли они вместе по осеннему ночному городу — то Леша Катю после спектакля встречает, то она за ним зайдет — и пехом до гостиницы — по узким темным улочкам, заросшим акацией и липами.

Разговаривать им было интересно — будто сто лет знакомы — и детдомовское детство, и сибирское поселение Лехи Козловского во многом сходились, не по фактам, конечно, а по общему настрою детской души, жаждущей справедливости и рвущейся к радости сквозь все препоны не слишком благосклонной судьбы.

Сближала и общая для них тяга к лицедейству — театральному или цирковому — неважно. Главное — почти маниакальная приверженность своей профессии, никогда не оставляющая уверенность, что лучшего удела для тебя нет и быть не может.

Алексею Катя нравилась. Во-первых, она действительно генерировала позитивную здоровую энергию, которой у него самого последнее время вдруг стало не хватать. Во-вторых, Катя просто потрясающе делала то, что у Козловского категорически не получалось — она любила и умела петь.

Роман с Катей начался без особого взлета и надрыва на исходе Лешиного пребывания в цирке, являясь как бы логическим продолжением задушевной дружбы. Алексей уже оформлял свой выход на пенсию и убедил Караевых в своем решении начать оседлую жизнь — детей растить, дело себе какое-то присмотреть, может еще малышом обзавестись. В общем — точка, финальный выход и — занавес падает. Под занавес и сблизились они с Катей на коротких пару недель в слишком быстром течении которых Леша ощутил появление и стремительное вырастание настоящей привязанности к своей милой подружке. Она же металась между радостью и отчаянием: по мере приближения часа разлуки ее любовь повышала качество, сияя высокопробным червонным золотом (о эти алхимические секреты предразлучной возгонки!) Проводив Алексея в аэропорт, Катя долго бродила по городу в какой-то гипнотической дреме. А встретив поздно вечером в коридоре гостиницы Серго Караевича, сообщившего о возвращении внучка, ошпарила ноги кипятком и пришла в себя — проснулась.

К возвращению Алексея Катя сделала невозможное — сняла почти задаром двухкомнатную квартиру в старом квартале города, заботясь и о том, что бы удобно было в жилье пятилетнему малышу. Кроме того, подыскала Алексею место тренера-инструктора по стрельбе в спорткомплексе «Юность» и режиссерское место в учебно-постановочном отделении цирка. Жизнь наладилась быстро — уж очень летучим был Катин оптимизм и радостна ее победившая любовь.

Вообще-то — жизнь удалась! Радоваться только и радоваться, крутиться и крутиться. Катя занималась пением на дому с дочерью зав. универмагом, мечтавшей об эстраде и вязала из ровницы вошедшие в моду шапки с длинными шарфами, одев в свои изделия чуть ли не всю труппу. Деньги небольшие, но свести концы с концами можно, и даже позволить себе иногда маленькую роскошь — духи «Klimat» у спекулянтки, снабжающей театр, или американские джинсы для Леши.

Мальчонка оказался не по возрасту самостоятельным, копируя и манеру поведения, и даже интонации отца, которого просто обожал. И не мудрено чуть ли не три дня в неделю Максим проводил в цирке, а в субботу — на стрельбище. Алексей твердо вознамерился сделать из него наездника, пожалуй, это было сейчас самым интересным делом в его жизни.

Конечно, не формальная возможность выхода на пенсию, и не семейная жизнь с Катей заставили Алексея оставить работу в номере Караевых. На это были свои причины, в которых он не хотел до конца признаваться даже самому себе. Прежде всего — надежда на то, что сильные приступы головной боли, появившиеся после травмы позвоночника, постепенно пройдут — не оправдались. Напротив — если раньше ему удавалось усмирить боль усилиями воли или анальгетиком, то теперь лекарство почти не помогало, а приступы участились, изматывая силы и лишая возможности работать на манеже. В добавок, аттракцион Караевых, державшийся около двадцати лет, внезапно развалился, образовав два отдельных номера, а дед отошел от дела, осев в своей родовой станице. Туда и поехали они с Катей и Максимом однажды летом, перед тем как отправить парня в первый класс. Дед, казалось, совсем не изменился и на фоне ясного, абсолютно прозрачного неба, любовно очерчивающего силуэты горных хребтов, смотрелся величественно и гордо, как собственный портрет, написанный народным художником Налбалдяном. Только что-то в глазах было более горное, небесное, — не цирковое, не житейское. Просидели они целую ночь во дворе на скамейке под старой шелковицей, созерцая огромный, усеянный небесной пылью небосвод и думая о самом главном. Даже не думая, а глубоко и смутно ощущая Его присутствие.

— Ну ты, Леха, обязательно следующий раз опять с мальцом приезжай. Лихой джигит растет. И хозяйка у тебя хорошая, голосистая, спорая… Вон ведь как все мудрено сложилось…

8

…Катя ни в чем не могла пожаловаться на Алексея. Только одно смущало — тянул он с обручальным кольцом. Вернее — вопроса этого не поднимал, жили они в гражданском браке, а о свадьбе не заговаривали. Подозревала Катя, что неспроста. Видимо, осталась у Леши смутная надежда вернуть свою Женю.

Поэтому сильно переполошилась Катя, когда отправился Алексей по срочному вызову бывшего свекра, находящегося, якобы, при смерти. Значит опять — увидит Евгению и Вику, растревожит свою рану, да и кто знает, что надумает.

Ждала-ждала звонка, но как назло — молчок. И вдруг телеграмма — «Приезжаем с Викторией.» Катя даже ахнула — что бы это значило — второго ребенка в дом тащит! Но рванула на рынок с большими сумками — праздничный стол на семью готовить.

С покупками Кате повезло — индейку украинскую довольно дешево выторговала, с кавказцем перемигнулась — фрукты для детей взяла и еще деньги остались на овощи и сметану. На сэкономленные шесть рублей купила она шоколадных конфет ассорти по 200 грамм, да еще подарок для девочки яркие пластмассовые заколки для волос с разноцветными бусинками, что местные умельцы-цеховики в прирыночных ларьках сбывали. А ничего — почти Париж!. В день встречи Катя проснулась рано в приподнятом настроении. Она знала — все, что сегодня ни сделает, получится хорошо. И вправду — пирог с яблоками подрумянился как раз в меру, индейка хоть и просидела в духовке 4 часа, но легко прокалывалась вилкой, эклеры поднялись быстро, превратившись в раздутые золотистые шары. Катя крутилась — все бегом: в холодильнике полно салатов, в комнатах порядок. Напевая Карамболину-Карамболетту, она прыснула на шею несколько капель «Клима», прошлась щеткой по блестящим каштановым волосам, стриженым под Мирей Матье и на секунду поймала свой взгляд в зеркале — тревожный, даже, вроде, испуганный, как перед выходом на сцену. А причина — девочка — Лешина дочка, дитя его романтической любви. Какая она? Да уж не лысая же — значит заколки сгодятся — Катя сплюнула через левое плечо и подмигнула своему изображению: «Все будет ОК, крошка!»

А когда издали в толпе пассажиров, прибывших с Московским рейсом, увидела возвышающуюся над другими темноволосую голову Алексея и рядом с ним некрасивую высокую девочку, глядящую исподлобья, враждебно и настороженно, подумала: «Рано праздновать победу, Катерина…»

По дороге домой в «Жигуленке» первой модели, трухлявом старичке-десятилетке, купленном Алексеем по дешевке с неожиданного постановочного гонорара, девочка не то чтобы дичилась или стеснялась Катерины — она просто не реагировала на все ее попытки растормошить и разговорить гостью. «Естественно, — думала Катя, — девчонку от матери оторвали и чужую тетю подсунули рядом с отцом. Кто я ей, интересно мачеха? Ужас какой! Вот она ежом свернулась и переживает…» Вика сидела рядом с Алексеем ссутулясь, не проявляя интереса к дороге и спутникам. Из-под нахлобученной до бровей вязаной шапочки падала на спину толстая рыжеватая, туго заплетенная коса с атласной коричневой лентой. Глубоко посаженные нерадостные глаза смотрели упрямо в одну точку поверх приборной доски, губы поджались как у ворчливой, обиженной старухи.

Жигуленок свернул на какую-то незнакомую дорогу и вместо центра они попали в район старого пригорода, идущего вдоль берега. Алексей уверенно разворачивал автомобиль в узких улочках и вдруг вырулил на небольшую площадку между заброшенными складскими строениями и гаражами. Старые каштаны, чудом уцелевшие среди индустриальных строений эпохи зарождения российского капитализма, подступали к самому краю, где за остатками кирпичных стен резко спускался к воде крутой берег. А в распахнувшейся неожиданно прорехе развалин переливалось синью, шумело море. Алексей направился к развалинам, девочка последовала за ним, а Катя уже, было, открывая дверцу, осталась сидеть в машине. Она увидела, как Алексей вспрыгнул на обломок стены и подал руку дочери. Та вмиг оказалась рядом, и вдвоем они стали карабкаться по крошащимся камням с легкостью и безрассудством детей, не замечающих опасность. В горле у Кати застрял предостерегающий крик, она замерла, боясь спугнуть смельчаков забравшихся на самый верх развалин. А те стояли обнявшись, наедине с небом и морем, а ветер, казавшемся особенно пронизывающим из прогретого нутра машины, трепали полы Алексеева плаща, который он, как всегда, не удосужился застегнуть.

О чем говорили они, или просто молчали — два человека — большой и маленький, поддерживая и согревая друг друга над катившим сизые волны морем?

У вернувшейся в машину Виктории были другие глаза — дерзкие и азартные — отцовские.

— Мы приедем сюда еще, пап? Море такое сильное…

— Тетя Катя, — неожиданно бодро обратилась к притихшей женщине Вика, — а вы какую-нибудь песню про море знаете?

— Очень даже много. Море-то огромное и всем, на него глядя, петь хочется. Тебе какую — старинную или новую?

— А ту, что Утесов пел: «…в цветущих акациях город…»

— «У Черного моря…» — подхватил Алексей. Катя взмолилась:

— Алексей Остапович, выйдите из хора! Ты знаешь, Вика, твой отец единственный человек из всех, кого я встречала, в исполнении которого невозможно узнать даже самого простенького и популярного мотива.

— Вот и неправда! У меня свой репертуар и в нем я неподражаем. — Он приосанился и затянул на полном серьезе: «Цветы роняют лепестки на песок…» Катин уверенный голосок помог справиться с мелодией, Вика захлопала в ладоши:

— Еще, еще! «Живу без ласки…»

Горланя от всей души, они подкатили к дому, где у подъезда, ловко пасуя о стену футбольный мяч, поджидал Максим. Уже выбираясь из автомобиля, Катя с Алексеем дотягивали «Всегда быть в маске, судьба моя!» В доме Катя засуетилась, накрывая стол.

— Давай, Вика, выгружай быстренько все из холодильника, раскладывай в салатницы, — попросила девочку, и та все аккуратно, без лишних вопросов выполнила. Катя косилась на гостью, расставляющую тарелки, и думала: «Да не такая уж она и дурнушка. Ножки длинненькие и золотистые кудряшки у висков!» Потом спохватилась, принесла свой подарок:

— Смотри, Вика, у меня кое-что для тебя имеется. Это сейчас очень модные заколки, если волосы распустить и с двух сторон подколоть, бусинки будут как бубенчики. Давай попробуем!

— Маме нравится, когда у меня аккуратно заплетены косы. А всякие штучки пластмассовые — это вообще дурной вкус.

…Детям отвели отдельную комнату, служившую спальней, а в столовой разложили на ночь софу. Алексей застал Катю на кухне, наводящей порядок в шкафу с излишней старательностью.

— Катя, я должен с тобой поговорить, — начал он таким тоном, что Катя выронила банку с корицей. Она сразу поняла о чем пойдет речь: о разлуке. И оттого, наверно, что часто в отсутствии Леши воображала себе этот разговор, никак не могла ухватить сейчас суть его слов. А ухватив, оторопела. Алексей говорил о том, что не имеет права обременять Катю двумя взрослыми детьми и предлагал перебраться в цирковое общежитие, предоставив Катерине возможность «нормально устроить свою жизнь».

— Значит, ты меня отпускаешь… — коротко подвела итог его монологу Катя. И замолчала, не в состоянии разобраться в нахлынувших на нее чувствах: злости на Евгению, повесившую дочь на шею отцу, на Алексея, защищавшего поступок бывшей жены и одновременной жалости к этому удивительному мужику, взвалившему на себя бабью долю.

Больше всего, конечно, было жаль себя, и Катя заплакала над рассыпанной, иноземным счастьем пахнувшей корицей, подгоревшей чугунной утятницей, над своим обоженным еще вчера в хозяйственной спешке, заклеенный промокшим пластырем пальцем, над ненужными Вике заколками и всеми мелкими, злобными мелочами, что оставляют на теле жизни кровавые отметины.

Тяжелая волна неказистых, недобрых событий вдавливала ее в старость, в болезни, в одиночество, страх, а маленькие цепкие, ядовитые пустяки разрушали исподволь тяжким трудом отвоеванное благополучие. Ей хотелось кричать, обвинять, ранить… Но Катя была сильной девушкой, прошедшей суровый тренинг сиротской биографии — она смолчала, придавив свою боль. Леша обнял ее, тряс, тормошил, заглядывая в глаза:

— Да что с тобой? Ну скажи что-нибудь! А она молчала, впав в оцепенение. Минуту, две…

Слезы еще не высохли на щеках, скатываясь к остренькому с ямочкой подбородку, а в голубых глазах засветилась детская радость:

— В театре к новому году будут квартиры распределять… Нам полагается трехкомнатная, если бы, конечно, — Катя с вызовом посмотрела на Алексея: — Если бы мы были семьей…

В конце ноября в районном ЗАГСе был зарегистрирован брак Екатерины Шубиной и Алексея Козловского в присутствии свидетелей и гостей, купивших новобрачным к свадьбе пылесос «Тайфун».

9

Козловская — отличная фамилия для певицы. Только все обязательно интересуются, уж не родня ли Катерина знаменитому тенору? На что она отвечала отрицательно, делая загадочное лицо. Квартиры трехкомнатной молодоженам, конечно, не дали. Выделили две комнаты с соседкой, объяснив, что старуха под боком для семьи — явление весьма перспективное. Глядишь освободит жилплощадь. К тому же дом кирпичный, старый, от театра не очень уж далеко. И на том — спасибо: свой угол, хозяйке не платить, да и соседка оказалась очень полезная, такую еще поискать надо и за здравие молиться, а не смерти ее поджидать.

Августа Фридриховна свой возраст не скрывала: семьдесят, оно и есть семьдесят. Только, если прикинуть, что она, как говорила, уже при НЭПе была лучшей портнихой в Москве, то семьдесят, вроде, не выходило. А какая разница? Была она чистоплотной и подтянутой, встречая клиенток в строгом коричневом платье с атласной подушечкой на запястье, поблескивающей булавочной щетинкой.

Целые дни Августа Фридриховна просиживала в своей комнате, откуда доносилось тарахтение ножной швейной машинки, почти заглушенный громкими радиоголосами. Она предпочитала «Маяк», причем, на полную катушку и не потому, что была туга на ухо, а просто смертельно боялась каких-то фининспекторов, скрывая шум своей надомной деятельности. Проблема одежды стояла ребром в стране повального дефицита, а в среде артистической, где пропасть между бытием в свете рампы и существованием за ней, зияла с гибельным размахом, модная и особенно «фирменная» одежда имела почти мистический смысл, управляя чувствами и даже судьбами. Катя ухитрялась держать фасон, но какими силами! Ее никто не видел без спиц — будто этот инструмент материального выживания прирос к быстрым пальцам. В трамвае, буфете, на собраниях и даже за кулисами она не переставала вязать, бросая рукоделие прямо перед выходом на сцену. Вылетала на свет рампы — яркая, как Жар-птица, щебетала о своих поместьях, с французским прононсом небрежно произносила графские титулы, не глядя швыряла меховые накидки молчаливому лакею, сообщала не ведающему подобных забот залу сногсшибательную сумму, оставленную только что в горном доме Монте-Карло, жаловалась на скучный парижский свет, оставленный ради любви к безродному музыканту, поэту или художнику. Пела Катя так, словно изъяснение чувств в музыкальной форме было естественным состоянием ее птичье-пестрого, оборчато-газового существа.

Отдельные модницы, задававшие тон в труппе, имели возможность выложить спекулянтке ежемесячный заработок за соблазнительный, чаще всего поддельный, «лейбл» или пройтись в закупочном темпе по комиссионкам. Кате же без особого ущерба семейному бюджету нередко удавалось выйти на фирменный уровень своим «самопалом», сварганенным за ночь под руководством Августы Фридриховны.

Старушка любила захаживать на рыночную толкучку в поисках старых, навсегда исчезнувших с прилавков тканей, которые называла значительно, на французский манер: «крэпсатэн», «фильдепэрс», «жоржэтт». При участии «засушенной маргаритки» (как называли соседку в семье Козловских) теперь создавались умопомрачительные туалеты для Катерины и Виктории, загостившейся в Одессе. Положение на Афганском фронте не улучшалось. Конфликт крепчал, и все прочнее застревал в нем полковник Шорников. Согласно распоряжениям матери Вика была устроена во французскую спецшколу. Пришлось нажать на кой-какие педали — устроить в школе шефский концерт силами оперетты и цирка, организовать для мальчиков курсы вождения автомобиля (с помощью Алексея), чтобы в престижное учебное заведение попал и Максим. Он быстро адаптировался в новой среде, благо только второй класс, и стал чуть ли не круглым отличником. Характер у Вики был не ровным, зачастую ставящим Катю в тупик. То кажется — слава Богу! Подружились! Наперсницы и сестры — шьют вместе, поют, подтрунивают над легковерным и очень гордым Максимом. То разойдутся по углам — враги и только. Вика могла быть жесткой, ершистой, да просто невыносимой, натянув маску тупого смирения. «Опять ледяную рыбу изображает» — говорила в таких случаях Алексею Катя. А бывало — засмотришься и не узнаешь — ласковая, игривая, вся какая-то порхающая, щебечущая — да и просто хорошенькая!

Катя перестала пугаться метаморфоз Викиного характера, узнав, что они предопределены на столь трудным возрастом и чувством антипатии к мачехе, сколь двойственным влиянием Юпитера и Сатурна, наперебой стремящихся подчинить себе рожденного под знаком Водолея. Причем Юпитер — планета смеющаяся, удачливо-легкомысленная, покровительница игры и фантазии. Сатурн же — сплошной скепсис, черная меланхолия, недобрая, твердолобая замкнутость.

Сведения эти таинственно сообщила ей аккомпаниатор Дина под большим секретом увлекавшаяся чуждой в те времена советскому обществу, астрологией. И еще накаркала она Козловской, что ситуация с Афганом не скоро решиться, а Виктория крепко приживется в ее семье.

10

Анализ психосоматических особенностей Виктории не выявил бы определенного наследственного сходства — ни внешность, ни характер не давали основания воскликнуть: «Ну вся в мать!» или «А вот это уже явно папино!» Если только, слегка лукавя и передергивая карты, не находить доказательства фамильного сходства по мелочам. Например: ярко-золотистый оттенок русых волос и светло-серые глаза — от матери, длиннорукое и долгоногое сложение — отцовские. Но откуда взялась застенчивая сутулость и общая, невесть от кого доставшаяся, нескладность? И вообще — хорошенькая или дурнушка? А бог ее знает: улыбнулась, вздернула подбородок со смешинкой — вроде ничего, даже очень неплоха! Насупилась, потупив голову и съежившись — решительно ничего хорошего нет. В сущности, к четырнадцати годам можно было бы заметить уже трех Викторий, похожих друг на друга, не больше чем гусеница на бабочку. Хотя эстетическая динамика процесса взросления шла в обратном бабочковому примеру порядке.

Вика — детсадовка, розовато-золотистая, пухленькая, с яркими крупными кокер-спаниелевыми веснушками на тупом носике, с зыбким ореолом медных кудряшек и рассыпчатым бубенчатым смехом, была добротной рекламой счастливого материнства. Прохожие на улицах и скверах, где выгуливала девочку Евгения, добродушно сюсюкали с малышкой, а бездетные матери, заходясь завистью, надо думать, спешили зачать нечто подобное. Школьница младших классов в зеленом, полном стекольного блеска немецком городке R не обращала на себя внимания в общей массе сверстников. «Куколкой» она у же не была, но соединение былой милашки, шалости которой сквозили особым кокетством, и «гадкого утенка», проклевывающегося в удлинившемся угловатом теле, в тонкости шеи, в косолапой походке, носками внутрь — все же сквозили обаяние.

На рубеже 12–13 лет Виктория словно прошла через тайную лабораторию, перегнавшую в своих алхимических ретортах ценный материал в отливку серийного гомункулуса. Близкие не успели и заметит, как произошло печальное превращение и недоуменно закачали головами — и откуда все взялось? Почему же раньше не замечали тяжеловатый взгляд глубоко посаженных глаз, этот крупноватый нос, вдруг образовавший из детской симпатичной плюшки, какую-то тяжеловесную неуклюжесть? Откуда взялась желтоватая бледность кожи с прыщиками у крыльев носа и на лбу, понурость плеч? Откуда вообще эти приступы «мировой скорби», пугающие своей непредсказуемостью и очевидной беспричинностью?.. У самой Виктории периодизация ее недолгой жизни, была совсем иной. Цвето-звуковая гамма, вбирающая целый букет разнородных ощущений распадалась, как радужный коллектив карандашей в коробочке на отдельные составляющие.

Детство парило, как ему и положено в ванильно-голубой дымке, собравшей синеву высокого постоянно безоблачного неба, лакомый глянец масляной краски, покрывающей стены лоджии их видного издалека дома, незабудочный ситец любимого маминого халата, в котором вертелась она у плиты, карауля вкусно пахнущие на весь дом безе. Здесь были бархатно-баюкающие голоса взрослых, визгливые, хрюкающие, гавкающие позывные любимых игрушек и в отдалении, уходя за горизонт понятного, необходимого — сонмища звуков и запахов, относящихся к чужой, ненужной вселенной.

Потом тоже было детство — но совсем другое — подвижно-пестрое и постоянно меняющее свой арлекиновый узор стеклышек в калейдоскопе. Викин мир разросся с захватывающей дух стремительностью, вобрав живых медведей, лошадей, собак, невероятно яркий и сладкий воздух цирковых представлений, разноголосое пение оркестра и пугающе-дурманный шквал аплодисментов.

К ощущениям «вкусно», «приятно», «весело» прибавились понятия «красиво», «молодец», «отличная работа», горячим сиропом разливающиеся по хребту и целиком зависящие от собственных усилий.

В центре яркой россыпи цирковых впечатлений алмазным блеском, подобно стразовым пуговкам в картонке с лоскутами, сияло ощущение манежа, как особого состояния души, появившегося однажды и оставшееся в копилке памяти навсегда. Оно обнаруживало себе щекотанием в животе, игольчатым покалыванием в руках и ногах, обретающих странную невесомость и глубоким захлебом воздуха, не ведающего, для чего набирают его впрок жадные легкие для смеха или плача. Манеж был светом, запахом, звуком… «Радость и страх, радость и страх», смешанные в праздничную взрывчатую смесь, звучали в перестуке лошадиных копыт, идущих по кругу, в запахе опилок, забивший кнопочный нос растянувшейся на арене маленькой Вики. Явившись тогда, эти позывные манежа запечатлелись во всем ее существе, чтобы впредь по первому зову явиться россыпью бенгальских огней, озаряющих жизнь праздничным светом.

Затем краски изменились, не потеряв сочного блеска, будто кто-то просто вырубил часть цветных прожекторов, оставив оранжевые и зеленые, чтобы изобразить летний день. Почему-то именно летним, а не осенним или зимним колером легла в душу Виктории «эпоха памятного городка R». Солнечный жар, глянцевая зелень листвы, яркие букеты в иностранной салфеточно-кружевной оправе сопровождали печальную и финальную точку учебного года — первое сентября, собирающее в газонно-липовом школьном дворе толпу нарядных новобранцев и конец мая, будто распахнутый вместе со школьными воротами в огромное вольное лето.

Три года оборчатых сарафанов, узеньких джинсов, почти не сходящего золотистого загара, спортивных белых тапочек на мягкой подошве, успешных необременительных занятий в покладистой школе, регулярные, привлекательные своей изысканной ненужностью уроки французского с матерью и самотек уличной немецкой речи, охотно залипающей в память, а также велосипедных выездов, шумных дискотек, цветных пирожных и невероятного по своей раскованности потока телепередач и музыкальных поп-шлягеров — целая эпоха от 10 до 12, время мотылькового оживленно-радостного кружения. И уже было ясно, какой станет через 3–4 года Виктория: кокетливой вертушкой, часами занимающей телефон беседами с многочисленными кавалерами, успевающей при этом лидировать и в спорте, самоуверенной милашкой, донимающей мать требованием новых туалетов и поздними возвращениями с жарких дискотек. Этакий маленький домашний божок и тиран, обещающий в дальнейшем потешить родительское тщеславие.

Ан, нет. Что-то сбилось в программе произрастания. Деревцо дало новые кряжистые ветки, яркая зелень веселых побегов зачахла, бутоны опали, не успев распуститься. Начался новый период — серый, сулящий неизбывную, пожизненную скуку, как вялый неотвязный осенний дождь. Когда и как это случилось — непонятно. Наступление серости шло исподволь изнутри, подобно разрастающимся пятнам плесени, покрывая цветной глянец былого и извне — от вновь обступившего солнечногорского неуюта, от подмосковной октябрьской слякоти глобального неопрятного нищенства, смердящего из подворотен, подъездов, из распахнутых скрипучих дверей гастрономов или прочих прибежищ серых авосечно-сумочных толп, стекающихся нахоженными муравьиными тропами к магазинам «Продукты». Обида Виктории росла, как злокачественная опухоль на отца, пребывающего где-то в стороне, в громко-пестром празднестве цирка, на мать с Леонидом, обзаведшихся новой сестричкой и отправляющихся в жаркий афганский рай без нее, на воспаленную россыпь прыщиков у подножия возмутительно крупного носа. Встречи с зеркалом становились все мучительней и короче.

Мечтая перед сном в укрытии натянутого до макушки одеяла, Виктория придумала Волшебницу, являющуюся из звездной синевы, чтобы выполнить три (и только три!) ее, Виктории, желания, касающиеся исключительно улучшения внешности. Как же не просто было уложиться в обидно короткий список. После долгого перебора и примерки вариантов предъявлялись Волшебницы следующие требования: изменение носа по модели (следовал пример любимой в то время актрисы или подруги, как то: Анастасии Вертинской, Клаудио Кардинале или Даши Кожемячко), затем подгонка фигуры и, наконец… Измучившись невозможностью отобрать из оставшегося внушительного перечня несовершенств главное, девочка засыпала. Основательно поработавшая Волшебница, одаривала Вику на прощанье еще кое-чем сверху — бальным платьем, перламутрово мерцающем на спинке стула и белыми джинсами с кожаным лейблом на заднем кармашке. За терпение и кроткий нрав. Потому что этих качеств так и не хватало Виктории.

Недовольство собой — не лучший советник. Поймав себя на завистливом, спонтанном желании испортить чужую радость, Вика прописывала себе смирение, т. е. терпеливую кротость. Но получалась обидчивая замкнутость и нарочитая, враждебная отчужденность. Больше всего доставалось Кате и вовсе не от того, что являлась она потенциальной мачехой. Хорошенькая, утренне-бодрая, Катя была всегда довольна собой и окружающими, даже совсем уж поганым, ублюдочно-нищенским бытом. Ей все казалось, что можно устроить в доме праздник, если помыть окна, накрыть прогоревшую настольную лампу цветастым платком и испечь дешевые овсяные печенья. А уж какая-нибудь перешитая из старья блузка способна была нести ее на крыльях по выщербленному, мусорному асфальту прямо к трамвайной остановке, к мрачно толкущейся там группе граждан. Каблучки перестукивают, сумочка на плече легко колотится о бедро и какой-нибудь шарфик вьется за спиной — жалкий вестник обреченной здесь элегантности. Вика злорадно наблюдала из окна, как втискивалась Катя в переполненный трамвай, оставив на воле зажатый дверями клочок шифона, взывающий к спасению, подобно трепещущей над водяной гладью руке утопающего. В комнате еще пахло ее духами и валялся на диване розовый стеганый халат — зачем, спрашивается, в этой задрипанной коммуналке такой халат?

Катина миловидность, курносость, вертлявость особенно раздражали Вику, во-первых потому, что нравились отцу, и на него в первую очередь были направлены, а во-вторых, по той причине, что Катина благополучная внешность являлась постоянным укором ее собственной неказистости. Вика случайно подслушала, как в разговоре с Алексеем Катя сказала:

— Да может она еще перерастет. Зачастую дурнушки становятся с годами очень сексапильными… И на кого же она все-таки похожа?

Воровски подхваченное Викой признание ее некрасивости, а следовательно, ущербности, стало приговором всем явным Катиным благодеяниям. Как бы искренне не радовалась она Викиной обнове, как бы не одобряла ее поступки, подозрение во лжи отравляло все, провоцируя желчную иронию и замкнутость девочки.

Образ матери, присылающий из отдаления полные любви и тоски письма, был постоянным немым укором Катиным фальшивым добродетелям. Но и мать предала ее. Обещала забрать, а все тянула, ссылаясь на военное положение. Но Виктория уже знала о двойных «коэффициентах», огромных афганских доходах, удерживающих Евгению за границей и заставляющих бросить детей.

Отъезд с отцом в Одессу не был для Вики трагедией — всего лишь новое звено в однообразной томительной череде чьей-то зловредной волей навязанных ей лет. А что, город как город, такой же мрак. Может центр и Приморский бульвар и хороши, но жить-то приходится в райончике старых кирпичных пятиэтажек — бывших рабочих «общаг». Это и был Викин город — серый, скучный, гнусный, чужой, состоящий, в основном, из дома и школы, да грязных дурнопахнущих магазинов «Рыба» и «Молоко», куда ей иногда приходилось забегать с чиркнутым Катей на тетрадном листе списком.

Новая школа оказалась гнуснейшей, сочетающей амбициозность пед. состава с безалаберностью и клановой замкнутостью учеников. Вика сторонилась классных дружб, воспринимая этот мало расположенный к новичкам коллектив как временную компанию попутчиков. Кто же знал, что ей предстоит отбарабанить здесь целых четыре года! Счастье, что появился у Виктории совершенно замечательный друг. Звали друга Августа Фридриховна.

11

Тетя Августа любила розовый цвет, тяжелые опущенные шторы (предполагавшие наличие камина или свечей в канделябрах), легкий французский прононс, крупные перстни, «отягчающие бледные пальцы» и все то, что давно перекочевало из житейской реальности в область давно утраченной жеманной и смешноватой женственности. Она хранила в памяти пряные запахи атласных будуаров, соловьиное щебетание в свежей листве собственного парка, лунный свет на террасе, окруженной средиземноморскими кипарисами, демонические взгляды гордых мужчин с внушительными титулами, блестящие бриллиантином виски, тонкую замшу перчаток, бархатные купе первого класса в бегущих сквозь угольную копоть скоростных экспрессах — в общем, те сомнительные своей ценностью вещи, которыми окружали мечтательные беллетристы прошлого столетия «вечную женственность» — «evige weiblichkeit».

Августа Фридриховна имела мелодраматический склад души, что придавало ее собственному существованию и всему с ним соприкасающемуся, какую-то смачную искусственность, обитающую в старых, пестреющих царапинами кинолентах и зачитанных пухлых романах, чья заезженность и зачитанность уже сама по себе возбуждает уютный, лишенный заносчивой взыскательности, интерес.

Сие специфическое мировосприятие предопределяло, однако, не столь принадлежность старой дамы к пыльному прошлому, имевшему иные эстетические каноны, сколько особое устройство души — возвышенной, грациозной, гордой, фокусирующей внимание лишь на объектах, к которым применимо понятие красоты и приятности. Отсюда повышенная чувствительность к мелочам, оттенкам, смыслам, имеющим отношение к области «возвышенного» и полное небрежение к прочему житейскому мусору, остающемуся после извлечения драгоценного ядра. К Августе Фридриховне ходили клиентки и просто — знакомые, посидеть в затемненной комнате, пахнущей чем-то исчезающим нафталиново-розмариновым, как оперные ложи. Ей мало платили за портновские услуги, но даже букетик облетающих поздних флокс, принесенный посетительницей, радовал теперешнюю Августу не меньше, чем корзина роз от блистательного поклонника в иные времена. Ее слушали часами, не вникая в правдоподобие рассказов и веря всему, чему хотелось верить, потому что так было приятнее жить — с ощущением фаэтона за углом, готового умчать в край доблестных, верных, коленопреклоненных героев. Серебряная, плохо вычищенная сахарница со щипчиками, комод красного дерева, большой фотографический портрет хозяйки, мелкие рамки с поблекшими, уходящими в серую муть времени лицами, да еще старый верный «Singer» — вот и все, что осталось (не считая тряпья) от прежней Августы. Часто рассматривая морщинистое длинное лицо, окруженное редкими серебристыми кудельками, регулярно укладываемыми Августой Фридриховной в ближайшей парикмахерской за 50 коп., Вика размышляла, почему эта женщина (даже, скорее — дама, но вовсе не «бабуля») казалась ей красивой? Озаряли ли немолодую плоть дальние отсветы романтических историй или девический лик на портрете, запечатлевшем туалет и вдохновенную радость первого бального выезда?

Отец Августы Фридриховны, обрусевший француз, имевший дом, небольшую усадьбу и солидный чин в Тульской губернии, не одобрял художественного увлечения дочери. Эмансипированная девушка, остригшая косы после гимназии и облюбовавшая «английские», мужского покроя сюртуки, хотела овладеть профессией весьма необычной для барышень ее круга — Августа решила стать швеей. Ее мечтой был модный салон где-нибудь на Кузнецком мосту или Неглинной, и она успешно двигалась к намеченной цели, став помощницей известнейшего московского портного. Если бы не 1917 год… Хозяин салона «Маэстро Эрни» сгинул в Константинополе, а совладелица салона двадцатилетняя Августа Фридриховна оказалась экспроприированным элементом ушедшего прошлого. У нее осталась прелестная внешность, комната в заселенной пролетариями квартире, швейная машинка и неуемная энергия. Какими шикарными эпизодами пестрела биография швеи, имевшей клиенток в высших партийный и театральных кругах! Сколько было рискованных авантюр, бурных романов, мужей! А что осталось? Последнего мужа Августы, крупного госчиновника, сразил инфаркт в результате какого-то доноса, один из сыновей — Марик, погиб почти мальчиком в начале войны, другой — Сергей менее героический, но тоже сильно близорукий, осел в среднеазиатском тылу, где, не щадя своей чахлой жизни, спасал от вымирания семьи еврейских беженцев. Там и прижил мальчика от юной иудейки, скончавшейся еще до окончания войны от свирепой желудочной инфекции в переполненной больнице узбекского города Мары.

Мать Серж навестил в Одессе в конце 1945. Оставив на ее попечение двухлетнего внука Венечку и крупную по тем временам сумму денег вместе с обещанием писать. Затем Серж уехал в Европу по делам спецкомиссии, занимавшейся расследованием нацистских преступлений и разыскал наших еврейских узников. Только через год пришло Августе письмо, но не от сына, а из Министерства иностранных дел СССР, сообщавшее, что Сергей Степанович, вступил в законный брак с гражданкой США — журналисткой коммунистических убеждений. Посему просит содействия правительства СССР о переправке к нему малолетнего сына. В чем Сергею Степановичу, с учетом его заслуг в антифашистской деятельности, не отказали.

Августа, с разрывающимся сердцем отдала трехлетнего Вениамина в руки симпатичной женщины, носившей погоны капитана УВД. И стала ждать известий. Не знала Августа Фридриховна по своей старомодной, неистребимой наивности, что почтовое сообщение между странами, находящимися в обстановке «холодной войны» работало весьма специфически. А потому, погоревав без писем два десятка лет, стала думать и молиться о сыне, как о без вести пропавшем. Получив в середине 60-х годов иностранное письмо от некоего Бенжамина Уилси, называвшего ее «бабушкой» и рассказывающего о смерти своего отца, произошедшей полтора десятилетия назад и о том, как печалился тот по поводу непримиримого упорства матери, не пожелавшей отвечать на его многочисленные письма. Бенжамин умолял Августу не считать его отца — Сергея, предателем родины, сменить гнев на милость и признать некогда любимого внука.

— Господи! Господи — Ты один свидетель! Лукавый запутал нас… Бедный, бедный мой Сереженька, умереть без материнского прощения! Да разве я могла винить его в «измене» родине, которая так низко, так бессердечно уничтожала его письма к Матери! — тщетно ломала руки Августа взывая к проглядевшим тяжкую несправедливость небесам.

Августа Фридриховна ответила Венечке и получила ответ! Не быстро, конечно, но прямо из Америки. Завязалась медленная, натянутая переписка, потому что Августе знающие люди шепнули, чтобы писала только в восторженных, праздничных интонациях. И ни в коем случае не сообщала: «мне сегодня страшно повезло, я взяла почти без очереди полтора кило гречневой крупы». И, Боже упаси, не просить прислать комплект постельного белья вместе с полотенцами. Она и не просила, но лет через пять, уже при Брежневе, пришла все же посылка, судя по всему, ополовиненная, с красивым махровым полотенцем и праздничной блузкой (куда делась отосланная внуком нейлоновая шубка, купленная на распродаже и туфли с супинаторами для больных бабушкиных ног, осталось загадкой). Кроме того, получила Августа приглашение навестить внука, а может быть, перебраться в Америку насовсем. Бог ты мой! Это в 69-ом то году, одинокой портнихе-надомнице, прячущей от фининспекторов лоскуты — доказательства своего нищенского незаконного дохода — затеять переправу в Штаты! И о чем только они там думали, предлагая такое… Августина осталась на родине, перебравшись в городскую комнату с удобствами (колонка и туалет) благодаря, оказывается, былым заслугам реабилитированного посмертно последнего мужа. Бенджамин — он же по-нашему Венечка — сделал сногсшибательную в американском духе карьеру. Закончив с блеском какой-то престижный колледж, став филологом исследователем русской словесности и стал пописывать какие-то книжки, принесшие ему вдруг известность и бешеные деньги.

Уже позже, при Горбачеве и гласности, отменившей таможенные запреты на пересылку литературы, внук прислал Августине две свои книги. Одна из них на русском языке, анализировала российскую поэзию начиная с Державина, другая же, как было понятно по картинкам, являлась англоязычным романом под названием «Три Штрауса». Тогда же Бенджамин стал грозить, что если Августа не начнет действовать по высланному им приглашению на переезд в Америку, то он сам явится за ней и «увезет в чемодане», так как, по его данным, жить в СССР просто невозможно, конечно, больной и одинокой старухе.

Однако, Августа, не считавшая себя ни больной, ни старухой, ни тем более одинокой, покидать апартаменты в Одесской пятиэтажке, отказывалась. Еще бы — магазин «Рыба» и «Молоко» напротив, можно прямо с 8 утра очередь занимать, да из окна следить — кто же от такого откажется! И соседи оказались хорошие — считай, своя семья.

Августа бескорыстно учила уму-разуму примадонну-Катерину, получившую, кстати, не без помощи сообразительной соседки, желанные роли. Августа Фридриховна, говорившая, как потом шушукались в театре голосом Вертинского от имени и по поручению Ивана Семеновича Козловского, произвела большое впечатление на дирекцию своим барски-неспешным «междугородным звонком», в котором звучали и «голубчик» и «стгашно воообгазить» и «усвышать эту павтию в исповнении Катюши, стгастная мечта Вани» и еще что-то домашне-интимное из жития старика-тенора.

Вряд ли этот звонок повлиял на жестокосердных интриганок, давящих молодой талант в лице Катерины Козловской, но сами рассказы, долго ходившие по театру, грели ее измученную несправедливостью душу.

Августа Фридриховна вообще к мистификации относилась как к законной и неотъемлемой части социальных отношений, помогающей умной женщине выжить. Более того, она была уверена, что «красивая фантазия» (т. е. ложь), изящно придуманный розыгрыш (наглый обман), умелая интрига — оживляют скудную, неизобретательную, плоско-фальшивую современность.

— Интригой жил весь высший свет, а теперь пробавляются лишь шкодливые ученики и высокопоставленные карьеристы, — голос Августы приобретал философскую задумчивость, как всегда при воспоминаниях о былом. — Да, уровень мастерства падает. Уходит школа: шик, блеск, красота. Остаются бракоразводные процессы с разделом грязного белья и мелкое пакостничество. Установка «засушенной маргаритки» на изящное изворотливое манипулирование жизненными ситуациями Виктории очень нравилась. Она подстегивала дух авантюризм, который Виктория, обнаруживала у себя в самом зачаточном состоянии. Очевидно, он дремал с детства, придавленный глыбами повседневной скуки, а теперь прорезался, как противостояние туполобой, прямолинейности, пассивности, серости.

— Вот тебе наглядный пример новой женственности. Посмотри, посмотри на себя, найди мужество сделать это хладнокровно и критически, Августа протянула свернувшейся на диване Виктории свое овальное, в серебряной потемневшей оправе зеркальце. Бедняжка лежала, уткнувшись лицом в ковер и пользуясь тем, что в доме никого не было, давала волю слезам. Эх, не складывалась ее жизнь в новой школе и даже сосед по парте пригласил на велосипедную прогулку не ее, а смазливую глупую Дашку! Августа заставив Викторию взять зеркало, уселась рядом на стул.

— Вот что я скажу тебе, детка, ты ведь барышня начитанная, классической литературой интересуешься. А вот где-нибудь ты хоть раз прочла у Тургенева, Толстого, или, скажем, Достоевского, чтобы у героини от возвышенных чувств нос распух. Виданное ли дело, чтобы дама в момент высоких переживаний, при объяснении со своим героем или даже после — одна в саду или, скажем, за роялем, размазывала (извини, я буду откровенной до конца) сопли? Мастера реализма указывают: «В отчаяние она была еще прекрасней», «никогда она еще не казалась ему столь обворожительной, как с блестящими от слез глазами и румянцем негодования на бледных щеках!» Вот видишь — румянец, а не сыпь от разведенной мокроты, слезы — сияют как алмазы!.. Посмотри, посмотри на меня — вот как плачут настоящие женщины! Виктория нехотя повернула к Августе опухшие, зареванное лицо. Дама приняла гордую осанку смиренного благородства, опустила веки, уголки ее губ дрогнули от сдерживаемой муки. Виктория приподнялась, с интересом ожидая потока сверкающих слез.

— Вот так, видишь, не гримасничая, сохраняя лик мраморного изваяния, пускаешь горячую, тяжелую слезу. Кап, кап, кап — по щекам — и в кружевной платочек. А потом распаиваешь глаза — мокрые как весенний луг после грозы, полные скорбного сияния! Августа Фридриховна поднесла к Вике сухонькую руку, на среднем пальце которой россыпью мелких искр сверкнуло колечко.

— Присмотрись хорошенько, снять, к сожалению, не могу, Уже пятый десяток на этом пальце сидит. Единственное, что осталось, от ушедшей любви. Здесь очень хорошие бриллиантики, небольшие, но чистые. Как ни трудно бывало в жизни, а это колечко сохранилось, словно в кожу вросло… Я ведь бриллиантами раньше очень увлекалась, — застенчиво прошептала признание Августа Фридриховна. — Понимаешь, девочка, не цена меня их привлекала, и не возможность пустить пыль в глаза в обществе, а что-то иное, мистическое, чему хотелось у них научиться, у камушек этих, бесцветненьких. Смотри кроха, всего капельку света ухватил, а что с ней делает — и так, и этак внутри себя перекидывает, наслаждается ею, радуется и нам целым фонтаном радужным выбрасывает — смотрите мол, любуйтесь — такая моя игра!.. Ты смысл-то моих сказок улавливаешь? Прорва света с небес на эту серость и грязь струится, пропадает, гаснет. А вот попадет на истинную ценность — и солнцем вспыхнет, радостью от своей встречи заиграет… Это, Виктория, и называется, алмазные слезы. Каренина Анна плачет, Настасья Филипповна, или так — Фекла Ивановна какая-нибудь — разница большая. Ты учись, девочка, ведь без алмазных слез и любви красивой на свете не бывает.

12

Новый 1986 год был уже на носу. По телевизору снова показывали «Иронию судьбы» и служащим выдавали заказы, в которые входила даже баночка «Селедки в винном соусе» и кусок венгерского «Салями».

Как-то вечером Вика незаметно подкралась к Августе Фридриховне, самозабвенно трудящейся над куском трикотажа с золотым люрексом. С очками на кончике носа, сосредоточенно поджатыми тонкими губами и узловатыми пальцами в двух костяных наперстках, она была похожа на древнюю швею. Вроде той, что сидела в замковой башне и неосмотрительно доверила иглу Принцессе, обрекая ее на столетний сон. Пол покрывали золотистые обрезки, булавочки с цветными головками, наколотые ежом на крошечную круглую подушечку, пристегнутую к левому запястью, вместо часов, драгоценно поблескивали в ярком свете рабочей лампы, по радио Вайкуле с Леонтьевым дуэтом пели «Вернисаж».

— Можно мне маленький лоскуток для волос взять? — Вика ластилась, словно котенок, и Августа поняла, что придется сделать перерыв на чай девочка пришла поболтать.

— Доставай-ка чашки, варенье. И приступай прямо к делу. У меня срочный заказ!

Почему Вика так любила приносить свои новости именно сюда, в полутемную комнату и наблюдать за реакцией на выразительном старом лице? Августа никогда не оставалась равнодушной к Викиным сообщениям, даже если все сводилось к простому: «А я сказала…», «а он сказал…» и внимательно анализировала полученную информацию с вдумчивостью гадалки. Теперь-то, действительно, было что послушать. Августа Фридриховна была серьезно озабочена, поскольку сбивчивый и взволнованный рассказ Вики лишь подтверждал очевидное — девочка влюбилась. Причем избранником Виктории стал актер. И правда, в кого же влюбляться девушке, как не в волоокого тенора, к тому же лихо танцующего и восклицающего, пав на колено: «Я люблю Вас, графиня! Люблю всей душой! До самой моей смерти!»

Костя Великовский прибыл в театр осенью по распределению из Киевского института. Он был весел, простодушен, общителен, остроумен, соответствуя амплуа комического героя и сразу же стал любимцем всего коллектива. Костино искрящееся жизнелюбие, правдивые ясные глаза, спокойная доброжелательность в закулисных конфликтах, уважительное, но не подобострастное отношение к начальству и, наконец, отличная, хотя и коренастая фигура, очаровавшая портных, (надорванных непосильной задачей при помощи одного лишь фрака убавить солисту 30 кг веса) снискали новичку всеобщую симпатию.

Катя, готовившая с Костей сцены в «Сильве», однажды пригласила Вику на репетицию для отработки французских реплик, которыми так и сыпал дурашливый Костин герой. Они работали в репетиционном зале, где за роялем сидел сам Борис Самуилович — склочный до маразма концертмейстер, — а на помосте, возле трех стульев, изображавших, видимо, козетку или рекамье, мельтешил раскрасневшийся мальчишка в джинсах и футболке.

— Вот здесь я перехожу с последнего такта к куплету, перехватываю Катю и начинаю петь… — объяснял Костя мизансцену.

— Константин Борисович, на минутку отвлекись, я тебе учительницу привела! — Катя подтолкнула Вику вперед, а парень, отерев локтем мокрый лоб, уставился на девицу и вдруг, шаркнув ногой, грациозно склонился в поклоне.

— При такой стойке джентльмена, дама ручку к поцелую должна протянуть, — проинструктировала Катя, но Вика ограничилась протянутой «корабликом» ладошкой.

— Спасибо, что проявили внимание, мадмуазель. Одну минуту — я мигом переоденусь и начну демонстрировать свои недюжинные способности. — Костя минут через пять вернулся, а через полчаса они уже хохотали, будто были знакомы с детского сада. Вика почему-то ничуть не смущаясь диктовала парню нужные фразы и терпеливо поправляла произношение. Ученик оказался на редкость способным — быстро схватывал информацию, придавая своей речи комедийно-парижский шарм и требовал перевода все новых и новых выражений.

— Зачем это тебе? На гастроли в «Мулен Руж» пригласили? — поинтересовался Борис Самуилович.

— Да нет, работаю по системе Станиславского, изучаю среду, постигаю суть изображаемого характера. Вот послушайте, как, оказывается это надо произносить: «Merei beancoup, pour cet rende-vons, madmuasell!» Означает всего лишь «благодарю за свидание, барышня!», а звучит прелестно! Клубника и фиалки — так Елисейскими полями и веет! — Костя с мольбой посмотрел на Вику:

— Возьмите меня в ученики mon anfan, я так нуждаюсь в знаниях!

…30 декабря после «Графа Люксембурга» вся труппа отмечала Новый год. После второго отделения столы в буфете, закрытом для посторонних, стали накрывать под собственный «фуршет». Кроме бутербродов и пирожных, шипучих безалкогольных напитков, появилось еще кое-что, купленное на месткомовские деньги (мандарины и шоколадное ассорти), а также на средства анонимных вкладчиков, скинувшихся вопреки горбачевскому «сухому закону» на традиционное «горячительное». Всем не терпелось перейти к собственному самодеятельному концерту, тайком подготавливаемому целый месяц. Подобные инициативы коллективного празднества вспыхивали в театре в последние годы все реже, как правило с появлением в труппе молодых энтузиастов. На этот раз мутил воду, подстегивая старых рысаков-сочинителей интермедий и текстов, разумеется, Великовский. Собственный опереточный рабочий материал открывал бездну комических возможностей, не надо было слишком надрываться, чтобы вызвать повальный смех пародированием средств массовой информации (вставив в дует текст из программы «Время») или изобразить «Прожектор перестройки», рапортующий об успехах музыкального театра устами Цыганского барона. А уж отношения внутри коллектива и наиболее яркие его представители давали неиссякаемую почву для веселого гаерства. В желающих принять участие недостатка не было — как-то неожиданно заинтересованность проявила вся женская часть труппы, находящаяся под влиянием костиного шарма.

Алексей сопровождать жену не захотел, понимая, что дело это сугубо производственное, посторонним мало понятное, а Вика, приглашенная Катей мимоходом, вдруг с радостью согласилась.

Она сидела в зале рядом с Диной — астрологичкой, хорошо ей знакомой и нашептывающей на ухо по ходу дела комментарии к каждому номеру. Было действительно ужасно весело, зрители не давали произносить слова исполнителям, покатываясь от смеха.

Большой успех выпал на долю Кати, исполнившей с Константином дуэт из «Вольного ветра». Но вместо попеременных лирических восклицаний «Стелла!» «Янго!» Звучали вполне угадываемые имена государственных деятелей, ведущих средствами любовного диалога напряженные политические дискуссии. Катя, оказавшаяся в золотом трикотажном платье (именно его накануне дошивала тайком Августа) получила букет белых круглых, как зефир, хризантем и просто сияла, когда Костя передал ей и свою награду — еловую ветку с флажками. А после, увидев за кулисами Вику, пробравшуюся для поздравлений, вдруг отобрал у Кати и хризантемы, и ветку и торжественно передал девушке:

— От месткома, партбюро и себя лично!

Она к ужасу своему ужасно покраснела, онемев от смущения.

После концерта в фойе начались танцы, собравшие, в основном, любящую потоптаться молодежь. Вика жевала бутерброды в компании театральных старушек, рассказывающих наперебой истории из прошлых, куда более содержательных и веселых новогодних увеселений; раскрасневшаяся Катя, активно задействованная в танцах, пару раз прибегала за глотком шипучки и бросив Вике:

— Ну ты как? Веселись пока, скоро пойдем домой! — убегала в полутемное фойе, гремящее музыкой и мерцающее сыплющимися от вращающегося под потолком зеркального шара зайчиками.

Столы опустели, старушки собрались уходить.

— Пожалуй, и мне пора, — присоединилась к ним Вика, сообразив, что Катя будет держаться до последнего танца. Уже на выходе из зала Вику кто-то схватил за руку и потянул в танцевальный зал, где как раз динамики в полную мощь врезали «Sunny» — из репертуара «Бони-М».

— Обыскался прямо, где ты пряталась? Пора резвиться, бэби! — Костя выволок Вику в самую гущу разгоряченной толпы, смешно подтолкнул в сторону, тут же поймал за руку, и, перекрутив волчком, поймал в охапку.

— Ого, отличный вестибулярный аппарат. Тест выполнен на отлично! Вика даже не поняла, как это случилось, но они явно танцевали лучше всех, насмешливо-заковыристо с пародийно закрученными элементами рок-н-ролла. Им уступили место, потеснившись и любопытно присматриваясь к девушке.

— Кто это тебя так обучил? — Костя не хотел отпускать ее, ожидая начала следующего танца.

— Лошади. Уж равновесие я удержу, как бы меня не лягали… ответила Вика, переходя на медленное покачивание «Вернисажа». — А знаешь, моя тетя Августа уверяет, что эта песня списана непосредственно с одного эпизода, случившегося с ней в Пушкинском музее в 1922 году. Виктория слегка лукавила, сейчас ей казалось, что в оживленном выставочном зале, столкнулись горячими взглядами именно она и Костя, чинно шагающие вдоль обвешанных картинами стен под руку с какими-то безликими ненужными спутниками. — «Как за спасеньем к вам иду, вы сон, что вижу наяву» — пел Леонтьев, а Костя, отстранив Викторию на вытянутую руку, разглядывал ее грустно и значительно. «Господи, ведь всего-то и надо в жизни, чтобы эта музыка никогда не кончалась!» — заклинала судьбу Виктория, чувствуя как голова идет кругом и огнем горят пунцовые щеки.

13

Вот уж точно: новый, 1986 не зря обещал стать необычным. Впечатлений от танца с Костей Виктории хватило на все новогодние праздники. Она порхала и щебетала, она стала покладистой, отзывчивой, защищая Макса. У брата то синяк под глазом, то нос разбит, то родителей вызывают в школу. А Виктория тут как тут — заступница и покровительница. Однажды она помогла Максу отстоять право на щенка, подобранного на улице. Грязный блохастый дворняга был тайно вымыт в ванне и представлен старшим как претендент на проживание в доме.

— Пусть Макс Джека немного подрессирует, а потом мы его в цирк отдадим, — предложила Виктория, которой так хотелось, что бы все вокруг были счастливы. Ведь Костя — такой талантливый, добрый, замечательный стал ее другом! Он давал Вике читать свои любимые книги, с удовольствием бродил с ней по городу. Вика посвятила своего друга в тайну «разрушенного замка» Там, стоя на развалинах стены, Костя читал «Я вас люблю», «Я видел море пред грозою…», обращаясь к пенящимся внизу волнам, но попадая прямо в прыгающее от счастья девичье сердце. В середине марта Виктория вышла в новом, сшитом Августой пальто на весеннюю улицу. Она чувствовала себя элегантной и взрослой, заглядываясь на свое отражение в витринных стеклах совсем не без удовольствия. Ноги сами привели ее к театру. Вахтерша сообщила, что Великовский «давно убег», а Катя на заседании месткома. Вика отправилась бродить по городу, почему-то уверенная, что встретит Костю на солнечных, звенящих капелью улицах. Она буквально летела к своим развалинам, предощущая нечто совершенно невероятное. Еще издали увидела там каких-то людей и похолодела: все, начинают сносить! Она ускорила шаг и чуть было не наткнулась на Костю. Стоя к ней спиной, он распахнул куртку, чтобы размотать длинный, связанный Катей шарф. Вика прижалась к стене и оттуда, из своего укрытия, под буханье разрывающегося от боли сердца увидела, как ее друг и любимый заботливо укутывал теплым шарфом стриженную под Мирей Матье спутницу, а потом, взявшись руками за края ее поднятого воротника, притянул лицо девушки к своему… Вика бежала прочь, боясь остановиться, а потом сидела в какой-то подворотне, давясь рыданиями. Домой идти не хотелось совсем. Она мечтала заболеть чем-нибудь смертельным, испортить муками совести такую очевидную, такую весеннюю Костину радость. И она знала, что разъедавшие сейчас глаза горючие слезы были далеко не алмазными. Катя была дома одна. Заметив Викино смятение и стараясь не смотреть в злые, заплаканные глаза, поставила на стол тарелку дымящегося борща.

— Котлеты разогревать?

Вика молчала. Катя села напротив и, подперев руками щеки, грустно уставилась на Вику. Та подняла глаза, пристально посмотрела на мачеху и спросила:

— Ты в Костю влюбилась?

— Проницательна не по годам, голубушка! — Катя отошла к окну. — Не влюбилась, а так… глаз положила.

— Как же папа?

— Леша — самый лучший человек на свете. Ему соперника нет… Тут другое дело. Флирт — понимаешь? Играешь, играешь и заигрываешься… Катя резко повернулась и зажгла в кухне свет. В дверях стоял Алексей.

— Я думал, дома никого нет. Сумерничаете?

— Мужчин обсуждаем. Но ты вне конкурса — самый-самый! — Катя обняла мужа и прижалась к нему, словно ища защиты.

— А мне надо кое-то вам рассказать. Только, чур, не паниковать, девочки. — Леша сел на табурет и призадумался.

А как тут было не паниковать? Катя, выслушав мужа, начала лить слезы, Вика окаменела, со стыдом изгнав из сердца казавшуюся теперь водевильно нелепой любовную трагедию. Оказалось, что жизнерадостный силач и манежный герой опасно болен и последний год балансирует на грани смертельного недуга. Его давняя позвоночная травма обострилась. После предварительного обследования врачи настаивали на немедленной госпитализации для дополнительных анализов и, вероятнее всего — операции. Все это изложил, сглаживая углы, Алексей и предложил следующий план:

— Дети отправятся на каникулы в Москву, Катя на гастроли. Евгения давно нас в новую квартиру приглашают. — Алексей виновато улыбнулся, зная, что приглашение это всеми игнорировалось. После ранения Генерал Шорников был переведен в Генеральный штаб и получил в Москве большую трехкомнатную квартиру. Это произошло еще прошлой осенью и детей ждали в Москве на зимние каникулы. Но Вика была поглощена увлечением Костей. А Катя… Выходит, она тоже не очень стремилась в Москву, ссылаясь на занятость в театре. Лишь один Максим канючил, мечтая о дороге в самолете.

— Ну что носы повесили? — встряхнул Алексей Вику. — Поезжайте в столицу, повеселитесь. Вернетесь домой, а я уже тут ремонт сделаю, участок, что обещают выделить, перекопаю и огород засажу!

— Никаких гастролей! — отрезала Катя. — Болеть и копать огород будем вместе.

Когда в начале июня Макс и Вика уезжали в Москву, Алексей уже лежал в больнице, а Катя, забыв про сцену, стала и медсестрой, и сиделкой. Уезжать из опустевшего дома было необычайно грустно. Вика прощальным взглядом обласкала простенькие, раздражавшие ее поначалу цветастые занавески, пианино, полки с любимыми книгами.

— Дитя — ты сплошное очарование! — любовалась «засушенная маргаритка» новым платьем Вики из жоржетта послевоенного производства — в маках и васильках по черному полю. Она трудилась над сотнями оборочек целую ночь и успела-таки одеть девочку для визита в столицу достойным образом. Прощаясь, Августа дала Вике толстый конверт с американским адресом.

— Это Бенждамену. Мне кажется, из Москвы быстрее дойдет.

Вика заметила, как Августина украдкой перекрестила их, уже спускающихся по лестнице. Она рванулась обратно и крепко обняла сухонькое старое тело, только теперь по-настоящему поняв, какое оно хрупкое.

— Задавишь «маргаритку»! — крикнул Максим, таская по лестнице сумки.

— Радости тебе, детка! — Августа улыбнулась. — А если слезы — непременно алмазные.

14

Вика увидела мать сразу же. Она стояла в первых рядах толпы, выстроившейся двумя шеренгами у двери прилета с букетом ярких гвоздик и спортивным высоким мужчиной за спиной. Не понятно, почему девочка сразу же кинулась к этой женщине, весьма отдаленно напоминавшей прежнюю Евгению, но сквозь барьер новых духов и парфюмерную муть ее теплые объятия пахнули чем-то непередаваемо родным, милым, отчего нос тут же набух и засвербило в глазах. Постояли, хлюпая носами, тесно прижавшись среди задвигавшейся, заспешившей толпы. Женин сопровождающий, оказавшийся казенным шофером Владиком, подхватив Максима, умчался за багажом, стараясь, видимо, разрядить напряженность. Однако Макс, не ничуть не смутился встречей, крепко прихватил за шею Евгению, рассмеялся:

— Ты что-то маленькая стала, мам.

— Это ты вырос, дорогой. Я для тебя целую культурную программу составила. Будешь изучать Москву под руководством замечательного спортсмена Бориса Коренева. Он старше тебя всего на пять лет и уже мастер спорта. Наш сосед. Берет над тобой шефство, а то мне Вика для помощи в устройстве квартиры позарез нужна, — Евгения подмигнула дочери: — Поможешь?

В машине (это оказалась самая, что ни на есть черная «Волга» с казенным шиком спецномера) Вика разглядела мать хорошенько.

— Я что, постарела? У тебя такие испуганные глаза! — Женя сняла очки.

— Можешь спокойно носить свои окуляры, они тебе очень идут, мама, одобрила Вика. — И прическа, и костюм — вообще, ты здорово выглядишь. Экстра-люкс! Только другая немного, как… теледикторша.

К сорока годам Евгения, наконец, нашла свой стиль, выигрышно оттенявший даже то, что прежде считалось недостатком. Сдержанная элегантность и экстерьер европейский, скорее всего англичанки с примесью ирландской крови, сочетались с легким французским шиком — насмешливым блеском, игривой простотой, что вместе могло быть определенно тремя словами: «порода, порода, и еще раз порода».

— Та здорово вытянулась… И это платье несколько… провинциально, — Евгения замялась, — ну, ничего, детка, я здесь тебе уже целое приданое припасла. И о школе позаботилась. Десятый класс ты должна закончить в Москве. Я не могу настаивать, надеюсь ты и твои родственники сами прекрасно понимают, что пора уже серьезно думать об институте думать, — Женя сосредоточенно прищурилась, отвернувшись к окну и, как ни старался ветер взлохматить ее медную шевелюру, какая-то оптика сдвинулась, приплюсовав к обманчивой моложавости десяток законных лет.

А Вика обмерла, выслушав ультиматум с переходом в Московскую школу: вот и настало время выбирать, где твой дом, перелетная птичка…

…Большая трехкомнатная квартира Шорниковых находилась в новом шестнадцатиэтажном доме, стоящем среди целого района себе подобных в юго-западной части Москвы. Все здесь выглядело комфортабельно и весело высокие витрины новенького универсама, учебный школьный комплекс во дворе, еще не освободившийся от строительного хлама, свежий асфальт вновь проложенных дорожек, упирающихся в искрящиеся стекольно-кирпчные кучи на подступах к самому настоящему, бурно зеленеющему леску. В просторный комнате, пахнущей штукатуркой и лаком был накрыт роскошный стол.

— Спасибо, Ниночка, — сказала Евгения застенчивой женщине, — отлично справилась. До понедельника свободна.

«Господи, моя маман научилась подмигивать, гонять шофера и даже распоряжаться домработницей!» — думала Вика, прикидывая, что их пребывание в Москве было уже до мелочей продумано — каждому отведена своя роль. Перекусив самым вкусненьким, сбежали во двор новые друзья — Максим и Борис. Евгения переместилась на кухню, закурила тонкую сигарету с ментолом.

— Ну, рассказывай, девочка… как там у вас? Виктория пожала плечами — что ж так сразу расскажешь? Ну если главное… Она опустила голову, нехотя выдавив:

— Папа серьезно болен. Это старая трава обострилась. Будет операция.

Женя вздохнула и философски заметила:

— У всех теперь какое-нибудь горе в доме. Ведь, слава Богу, народ почти ничего не знает. Прав был отец насчет Афганских действий. Эх, маленькая моя, каких ужасов мы там насмотрелись… Эй, не грусти! Давай сыграем что-нибудь в четыре руки! Смотри пианино наше старое уже из Солнечногорска доставили.

— Потом, мам, ладно? Я что-то сильно устала.

Распорядок Московской жизни определилось быстро: Макс пропадал на спортивных площадках в компании своего нового приятеля Бори. Малышку Анечку Евгения оставила с матерью в Солнечногорске и вместе с Викой деятельно занялась устройством квартиры. К концу августа предполагалось возвращение на родину Леонида, и новый дом должен был встретить хозяина в полном блеске.

Вика не переставала удивляться разнице куйбышевской и московской жизни. Мать накануне созванивалась с шофером, в условленный час их ждала у подъезда «Волга», готовая катить в любую часть огромной столицы — за шторами, паласами, люстрами, мебелью. В магазинах, несмотря на глобальный дефицит, можно было достать все, естественно, с переплатой, в которой не только важна была сама сумма, а то, кому и как ее дать.

Да, приятно было стать вдруг богатенькой и требовательной — не прицениваясь выбирать на Черемушкинском рынке спелые персики, шишковатую чурчхелу, крупнозернистые сладкие гранаты, янтарный виноград «дамские пальчики», поступавшие сюда из частного сектора дружеских союзных республик. А новые Викины туалеты, приобретенные с помощью «связей»? Эх, пройтись бы мимо куйбышевской школы в этом атасном костюмчике «Super Rifle» с рыжей сумочкой и мокасинах в стиле «Вестерн», разукрашенными латунными бляхами и замшевой бахромой! Нет, она не стала красоткой, примерив новый имидж, но и комплексом неполноценности не страдала — плечики развернулись по-новому, задорно, как пудель после мытья, встряхивалась новая лохматая стрижка.

Приятно и увлекательно было следить за расстановкой мебели, давать советы матери и рабочим (Нет! Нет! Левее диван, а то очень стенку «тяжелит»), а потом гонять по окнам Владика с дрелью на предмет подвески карнизов и новых штор. Но получилось — загляденье! Просто жаль одним в такой красоте обретаться, хоть билеты у подъезда продавай и приглашай на просмотр прохожих. Женя привезла из Кабула всякие экзотические финтифлюшки: медные шкатулки с вычеканенным кружевным рисунком, деревянные статуэтки, бронзовые подсвечники, металлические огромные блюда для украшения интерьера, инкрустированный перламутровый столик и даже настоящий кальян! А уж салфетки, полотенца, коврики, картинки — просто прелесть, приятно в руках подержать!

В большую комнату — гостиную, соединенную стеклянными двойными дверьми с холлом, вместился финский гарнитур из темного матового дерева, в угловую спальню с трудом затиснули громоздкий белый гарнитур «Луи», а в детской, расположилась двухярусная рижская кровать, где нижнее место предназначалось пятилетней Ане, а верх, естественно, Вике.

Виктория как бы раздвоилась: новая — почти москвичка, довольно легкомысленная и эгоистичная, подавляла сентиментальные всплески прежней, совестливой, а та, в свою очередь, коря за измену подсовывала ей душераздирающие видения: одинокое трио на опустевшем перроне — папа, Катя и Макс. Стоят, смиренно уронив руки и печально глядя вслед удаляющейся в московскую даль Виктории. И тогда обе Вики — новая и старая, в обнимку плакали, понимая, что не смогут сделать выбор, обречь на страдания одну из спорящих горячо любимых сторон.

Женя, заметив перепады в настроении дочери, осторожно зализывала раны — отец, мол, отлично живет с Катей (слава Богу, хорошая женщина встретилась!), Максим привязан к ним, как к родным, к тому же будут еще, наверно, у Алексея и свои дети. Не остановится же он на одном ребенке, всегда сына хотел. Как? Максим?! Да он вовсе не Викин брат. Как, Вика до сих пор не знала? И мальчик не в курсе? Вот чудеса-то! А она была уверена…

Евгения поведала дочери историю усыновления мальчика, литературно сгладив углы: выходило, что отец Макса, героический революционер свободолюбивой страны, жених Светланы, погиб в боях за независимость своей маленькой восточной родины.

Сама же Лана — женщина отважная и трудолюбивая, трагически пала от руки солнечногорского бандита, защищая грудью галантерейный прилавок родного магазина. В память об отце остался золотой амулет — фамильная ценность восточного клана.

— Я вижу, Катя решила, что мальчику пора вешать на шею золото! — пожала плечами Евгения. — Мы с Алексеем полагали, что такого рода вещи можно носить после совершеннолетия.

— Это она ему на дорогу надела. На счастье, что ли. Ведь папе поддержка нужна, пусть хоть через сына идет… — неловко защитила Виктория Катю, тут же забыв, что Максим не родной Алексею.

Ей вообще казалось странным, что Макс — «чужак», да еще наполовину инородец. Она не ощущала преимуществ «кровного родства» над другими видами человеческой близости и родственные признаки в ее формуле любви не имели существенного значения. Разве объясняет какой-то абстрактный код ДНК или штампы в метриках взаимную тягу людей друг к другу? И могут ли они, не подкрепленные иными, более существенными и загадочными связями, предопределить симпатию, интерес или даже простейшую жалость? Вот «засушенные маргаритки» — соседка Августа оказались в последние годы более близкой Вике, чем родная бабушка, а Максим был и останется братом, самым что ни на есть настоящим, в то время, как Анечке еще предстоит стать сестрой.

— А знаешь, мам, это не имеет никакого значения. Уверена, даже если Максу станет известно, ничего не изменится. Он очень ответственный парень, какой-то взрослый в своей ответственности. Чувствует себя моим старшим братом — везде, и во дворе, и в школе перед такими верзилами заступается! Главное для него — выглядеть настоящим мужчиной, во всем копировать отца. Моего отца, выходит. Узнал, что папа по утрам делает пробежки. Смотрим выползает из постели чуть свет! С отцом бежать. А ведь такой соня — уму непостижимо!.. Целую неделю продержался.

Вика рассказывала охотно, с улыбкой, как всегда, когда речь заходила о доме. Женя чувствовала уколы ревности и рассчитывала на то, что время все поставит на место. Главное — сейчас вырвать из Одессы девочку без надрыва.

— Ничего, ничего, детка, все устроится — еще целая жизнь впереди. Будет Макс на каникулы к нам в Москву приезжать, а мы все вместе в Одессу нагрянем. Там такая роскошная гостиница под названием «Красная»! — обрисовывала она приятную, заведомо утопическую перспективу.

Каникулы кончались, Вику записали в десятый класс престижной французской школы. Она все чаще грустила, поскольку не могла сделать окончательный выбор. Хотя мать с проницательностью психоаналитика объяснила, что любой выбор дочери будет болезненным, но только один правильным. А именно, тот, который связан с Москвой и перспективой получения хорошего образования, а следовательно, и устройства личной жизни… В середине августа вернулся на родину генерал Шорников. Узнать его было трудно — сухощавый, до черноты загоревший и почти совсем облысевший пожилой человек. Вика не верила своим глазам, отец выглядел по сравнению с ним почти юношей. Леонид Егорович осмотрел ожидавшие его хоромы, поглядел в окна, объявил домочадцам:

— Молодцы ребята! Всех повышаю в чине. Медали раздам завтра. — Он улыбнулся одними губами, словно превозмогая мучительную боль. Евгения тоже была какая-то приглушенная, словно погашенная. Только на следующий день Вика узнала, что от них скрывали старшие — генерал привез сообщение о гибели его кабульского заместителя вместе с группой офицеров, проработавших с ним бок о бок почти пять лет.

Да что поделаешь — война есть война, и она всегда где-нибудь да есть — то в Ольстере, то в секторе Газа, то еще где-нибудь — хоть телевизор не смотри — беженцы, трупы, развалины. А в Москве — праздник газеты «Правда» на ВДНХ, выставка кошек в Битцевском парке, новая программа цирка на Цветном бульваре, гастроли королевского английского театра, иностранцы на каждом шагу, магазины, киоски, видеосалоны, как говорят, с порнухой — и просто наркотик для Макса игровые автоматы! Только успевай посмотреть, что очень не просто, если интересы шестнадцатилетней девочки и двенадцатилетнего мальчугана явно не сходятся, а еще обязательная программа — поездка на дачу и в Солнечногорск, на могилу дедушки Михаила Александровича и маминой подруги, тети Лани.

На даче Макс тут же покорил Анечку своим умением лазать по деревьям, ездить на велосипеде без рук, ловить жуков и выслеживать чужих кошек, так что она хвастала всей дачной детворе и грозила:

— Вот мой брат вам всем такое покажет!

На кладбище парень взгрустнул — он явно не знал как себя здесь вести, особенно если взрослые затаились — говорят в пол голоса, возлагают цветы и вспоминают всякие истории про «дедушку» и какую-то «тетю Лану», улыбающуюся летнему дню с большой, самодельно оправленной в металлическую рамку, фотографии. Макс вообще не мог понять, почему все люди на этих памятниках и крестах — улыбаются, а кто пришел навестить их — плачут.

— Может мне стихотворение какое-нибудь рассказать? — предложил вдруг он.

— Да ты что! Посиди смирно, — пыталась урезонить Максима Вика. А Женя посмотрела с сомнением и неожиданно согласилась:

— Давай, рассказывай. Тете Лане понравится, она очень веселая была. Макс не знал, как встать, и в конце концов расположился лицом к фотографии, наподобие пионера, рапортующего портрету мальчика-Ленина. Задумался, поскреб затылок, оглянулся на Вику.

— А что рассказать-то? Знаю! Тише. Стихотворение А. С. Пушкина «У лукоморья дуб зеленый». Вначале ему было очень забавно стоять навытяжку среди яркого солнечного дня и могил, как у доски и рассказывать урок. Но Женя с Викой странно притихли и не реагировали на его смешки и комментарии, сопровождавшие каждую запинку. «Там лес и дол видений полны…» — добрался, наконец, Максим до страшного места, и сам, поддавшись настроению, нахмурил брови и начал слегка подвывать, как полагается, если рассказываешь загадочные и страшные истории.

15

Каникулы кончались. Вика совсем замкнулась, не решаясь поговорить с матерью: чувствовала она, что в Одессе происходит что-то неладное. Уж очень неопределенные письма приходили от Кати. Вроде все в порядке — отец выздоравливает в санатории, Катя бывает у него каждое воскресенье. Но почему сам-то молчит? Почему телефон не прозванивается — даже Августа не берет трубку?

— Да волноваться отцу не надо, вот письма и не расписывает! — успокаивал Максим. — Ты ж сама знаешь — наш отец человек железный: если врач сказали «не волноваться» — он терпит и не волнуется. Соседский Боря уехал к бабушке на Украину. Макс теперь ходил за Викой, как привязанный. Вечерами детей отпускали в близлежащий кинотеатр, что не вызывало у Вики особого энтузиазма — зачем ходить куда-то, когда дома — «видак» и полно разных лент. Но в фойе кинотеатра работали игровые автоматы, магнитом притягивающие азартного парня.

— Ты можешь и не ходить со мной. Дай только деньги, я сам сбегаю. Полчаса — и все дела. В универсаме пока пройдись, — уговаривал сестру Макс. Но она не сдавалась и смиренно, как покладистая гувернантка, сопровождала пацана, резво припускавшего прямиком через заросший бурьяном пустырь.

Викины электронные часы уже показывали пять, но в теплом воздухе, насыщенном сизым душным маревом от огибавшего пустырь шоссе, не было заметно сумерек. Наваленные штабелями бетонные плиты какого-то долгостроя, оставленные здесь, наверно, еще со времен «застоя», почти скрывала высокая трава, в которой торчали совсем деревенские лопухи, кусты репейника и закрывающегося на день цикория.

Мужчины появились неожиданно, откуда-то сбоку, словно выросли из-под земли: высокий толстяк в светлом спортивном костюме и поджарый, «грузинского» типа, с черным галстуком на белой рубашке. Толстяк с приветливым лицом михалковского дяди Степы, слегка растопыря руки, притормозил идущего впереди Максима и обратился к подоспевшей Виктории:

— Вы дети генерала Шорникова, если не ошибаюсь?

Обескураженная Вика что-то пробормотала и Максим громко отчитался:

— Я, Максим Козловский, прибывший к сестре в Москву на каникулы.

Толстяк представился:

— Капитан Степанцов, Кузьма Кузьмич. Леонид Ефимович Шорников срочно отбыл с супругой Евгенией Михайловной в подмосковную часть по секретному заданию Генерального штаба. Планы резко изменились. Нам поручено позаботиться о детях. То есть, вас, Виктория, мама попросила подождать дома, а Максима мы должны срочно переправить назад в Одессу.

— Как это, как это? Я сестру ни за что без надзора Москве не оставлю. К ней и так на улице кто-нибудь всегда привязывается, — Максим и для убедительности взял сестру за руку.

Высокий вопросительно посмотрел на брюнета, державшегося в стороне:

— Что будем делать, товарищ начальник?

«Грузин» медленно подошел, внимательно посмотрел на Максима. Максим, демонстрируя свою решимость, прижался к Виктории.

— Ну, раз такое дело, Степанцов, — повезем детей к генералу, пусть он сам решает, — сказал с заметным кавказским акцентом.

Они прошли наискось, петляя между рытвинами и трубами к кустам боярышника, отделявшим пустырь от шоссе. В тени единственной хиленькой липы покорно ждала черная «Волга», из которой вышел еще один мужчина в штатском и вопросительно посмотрел на приближающуюся компанию.

— Едем все вместе. Придется разместить на заднем сидении четверых. Давайте-ка, ребята, загружайтесь живее, время не ждет, мать, наверно, волнуется, — скомандовал Степанцов. «Грузин» нырнул первым, потом сели Максим с Викой и, наконец, Кузьма Кузьмич, плотно захлопнув дверь. Впереди находился молчаливый шофер, и тот человек, что поджидал их в машине.

— Едем к пункту главного назначения! — распорядился Кузьма Кузьмич водителю и серьезно посмотрел на детей: — Примите во внимание, дорогие ребята, дело очень серьезное. Мы нарушаем приказ командира, забирая вас в часть. Поэтому прошу сохранять полное молчание в любых обстоятельствах. Сами понимаете, уже взрослые — строгая секретность!

Машина развернулась, и судя по тому, что проспект, ведущий в центр, остался в стороне, выехала на окружную. Мужчины упорно молчали, не поддерживая бесконечные попытки Максима прояснить обстоятельства поездки. «Грузин» искоса поглядывавший ни сидевшего рядом мальчика, вдруг спросил:

— А что теперь разрешают в школе в Бога верить?

— Почему это? — удивился тот.

— Вижу, на шее у тебя крестик висит.

Максим вытащил из-под футболки золотую цепочку с амулетом, подвешенную перед отъездом в Москву Катей. («Наверно, это твой талисман?. Уж не знаю, что там изображено, не по-нашему написано. Думаю, от дурного глаза и колдовства. Так что, пусть тебя в пути защищает» — сказала Катя, с трудом защелкнув замок. — И застежка какая-то мудреная! Уж точно, не потеряется.) — Это талисман от колдовства! — показал брюнету золотой шестигранник Максим.

— Вижу, вижу, спрячь, никому не показывай — вещь хорошая, наверно, дорого стоит, — предостерег «грузин» и обменялся взглядом со Степанцовым. Тот довольно крякнул и обратился к Вике:

— Мы решили, что детям генерала Шорникова можно доверить некоторые детали нашего секретного задания… Мы все здесь — коллеги Шорникова по Афганистану, боевые, так сказать, друзья. Ситуация складывается несколько сложнее, чем мы вам вначале вынуждены были обрисовать. Не имею права сказать большего, дело военное и сугубо секретное, генерал вам сам, что можно, расскажет, когда приедем. Но сейчас мы должны сделать небольшой перелет, надеюсь, вы не боитесь лететь на самолете?

— Вот еще! Вика уже сто раз летала. А мне вообще в самолете очень нравится! — обрадовался перспективе Максим. — А стрелять в нас будут?

Мужчины переглянулись и Степанцов криво ухмыльнулся:

— Надеюсь, нет.

— А почему мы вещи не забрали? Как же я полечу так, в одном сарафане, в тапках, да еще без паспорта? Давайте быстро домой заедем… всполошилась Вика.

— В ваш дом возвращаться опасно. Там может быть засада, доверительно сообщил Кузьма Кузьмич. — И вот, что ребята, путь далекий, вы, должно быть, голодны. У нас здесь есть спецпаек — бутерброды и «Пепси».

— Здорово! Я один целую бутылку могу выпить! — похвастался Максим.

Степанцов щелкнул замком кейса, извлек пакеты с бутербродами, бумажные тарелки, стаканчики и большую пластиковую бутылку «Пепси-колы».

— Жуйте и дорога покажется короче, — он весело подмигнул.

— Мне что-то пока не хочется, — отказалась Вика, почувствовавшая легкую тошноту, как перед выходом к доске. В отличие от Максима, это приключение ей почему-то не нравилось.

— Ну хоть бутербродик с семгой пожуй, рыженькая, — только в нашем штабном буфете бывает, — Кузьма Кузьмич протянул Вике тарелочку. Рыба оказалась очень соленой и Вика запила бутерброд целым стаканом шипучего вкусного напитка.

— Вот и отлично! «Пепси-кола» слегка тонизирует. Настроение будет бодрым, чтобы родителей не огорчать, — разлил по стаканчикам остатки довольный Кузьма Кузьмич и собрал остатки пиршества.

Они ехали теперь уже где-то за городом, пересекая поля, пролески и небольшие, удивительно уютные в косых лучах заходящего солнца деревеньки.

Вечерело, на остановках пригородного автобуса толпился народ, в огородах подставив краснеющему небу спины, копались труженики, мелькали указатели со смешными названиями «Пешки», «Личики», а потом «Кресты» и «Черная грязь». «Как же писать в автобиографии место рождения? Родился в „Черной грязи“», — думала Вика засыпая. Рядом, привалившись к ней, мирно посапывал Максим.

Сквозь сон Вика слышала, как переговаривались сопровождающие их офицеры на непонятном, видимо, афганском языке, а потом уже в полной темноте машина остановилась и в распахнутую дверь повеяло лесной свежестью с примесью бензина. «Грузин» подхватил на руки Максима и понес через поле, к сияющему в ослепительном море взлетных огней самолету. Вика пыталась подняться, но ватное тело не слушалось. Кузьма Кузьмич больно цепляясь сильными пальцами, вытащил ее из машины и, подняв на руки, понес в темноту к прозрачному на фоне поднимающейся луны леску. Третий спутник, молчавший всю дорогу, пошел за ними. Степанцов бросил Вику в колючие кусты, достал темный, блеснувший металлом предмет, до смешного походивший на пистолет. Вика поняла, что это сон, и причем, очень забавный, если бы так не кололся в бок какой-то сучок.

— Отставить! — Кузьма Кузьмич оттолкнул направленное к Вике дуло. Без стрельбы ваша контора просто не может — заучились! А мы вот как советуем действовать — от души, по народным традициям… Не отрываться, от корней… — Степанцов, выворотил из-под куста огромный булыжник, крякнув, приподнял двумя руками над Викиной головой:

— Эй-у-ухнем! — и свалился в бурьян, сбитый с ног подоспевшим «грузином». Вика успела отвернуться, камень по касательной ударил в затылок, и она полетела в черный бездонный колодец под загудевший хор: «Еще разик, еще да раз!»…

Если бы по теории автора нашумевшего труда «Жизнь после смерти», нетленная субстанция убиенной вспорхнула над жиденькими кустиками, то была бы озадачена представившейся внизу сценой. Степанцов вставал, потирал ушибленный локоть и смачно ругался:

— Охренел что-ли, господин начальник? Приказано же свидетелей убрать. А здесь самое удобное место: неопознанных жмуриков в подмосковных лесах, как грибов навалено!

«Грузин» присел возле Вики и положил пальцы на шейную артерию:

— Повезло тебе, дядя, живая. Лишнего греха с собой не возьмешь.

И сделал знак безмолвно стоящему в стороне мужчине. Выстрел прозвучал совсем тихо. Степанцов медленно осел и боком, подломив колени, рухнул в могучие лопухи.

…Боинг 757 с опознавательными знаками далекой дружеской страны и кодовым взлетным шифром строго секретного назначения, сделав несколько кругов над военным аэродромом, взял курс строго на юг. В салоне, оборудованном под спальное помещение, темнокожий человек в голубом врачебном халате внимательно следил за глубоким сном двух пассажиров, пристегнутых ремнем к низким лежанкам. Голова девочки, превращенная бинтами в снежно-белый ком, слегка покачивалась на подушке, мальчик сосредоточенно хмурил черные, крыльями разлетавшиеся к вискам брови.

Пощупав пульс, доктор быстро наполнил одноразовые шприцы под пристальным взглядом наблюдавшего за ним «грузина» и ловко сделал внутривенную инъекцию — вначале девушке, потом — пареньку. Мальчик заулыбался, откинув кудрявую голову. Амир приблизился, осторожно снял с его шеи золотую цепочку, опустил ее в крошечную металлическую коробочку и, щелкнув замком, спрятал во внутренний карман пиджака.

Ровно в полночь 14 июня воздушный лайнер благополучно покинул воздушное пространство Советского Союза.

ЧАСТЬ 4

ТРЮКАЧИ

1

Небольшой полуостров в Персидском заливе, принадлежащий миниатюрному, но богатому исламскому государству был как на ладони. В этой части света облака — большая редкость. Уже с высоты двух тысяч метров с борта самолета в бирюзовом просторе океана стала видна окруженная яркой зеленью бухта, а в ней, как на макете, вся столица. Сетью прямых магистралей, золотящиеся купола дворцов, мечетей, голубая эмалью искусственных водоемов, кварталы высоких современных зданий в пышной пене цветущих садов.

Только с высоты птичьих маршрутов можно проникнуть взглядом в кущу огромного парка, прячущего от посторонних глаз роскошный ансамбль дивана дворца эмира, принимавшего в воображении граждан образ сказочных чертогов.

Пристрастие к таинственности в этих краях вообще представляется чужаку чрезмерной. Гостю не надо знать, что происходит за глухими стенами домов (он будет приглашен только в ресторан), сосед никогда не увидит лицо проживающих рядом женщин, и ни одна из уважаемых местных жительниц не обнажит своего тела ради морского купания. Прекрасные затворницы созерцают улицы города лишь через стекло великолепных современных автомобилей, обсуждая с подругой последнюю коллекцию парижских домов моделей или сюжет очередного телесериала по радиотелефону, подсунутому под складки скрывающей лицо ткани.

Достижения технического прогресса, опережающие время сочетаются здесь с атавистическими элементами традиционной культуры как фантастика Артура Кларка с томиками «Тысяча и одной ночи» на полке современного школьника. Отвоеванная два десятилетия назад независимость дала возможность правящему клану национализировать нефте-газовое богатство бесплодной земли, превратив ее в цветущий оазис. Закупив флору и фауну в Саудовской Аравии, а также дорогостоящих специалистов и технические средства со всего мира, мудрые властители обеспечили своим полумиллионным подданным прекрасные экологические и социальные условия проживания; бесплатное образование, в том числе, университетское, здравоохранение, энерго- и водоснабжение, а также свободу от налогообложения при среднем доходе в 80 тыс. долларов на семью в год.

Активная роль миниатюрного государства на мировом энергетическом рынке не помешала сохранить вокруг правящей верхушки флер сказочной таинственности, воспринимаемый здесь столь же уважительно, как американская «открытость» жизни Белого дома с совершающим утренний моцион на глазах у граждан свойским президентом.

На процветающем полуострове дистанция между подданными и властью соблюдаются строго. Доступ в частную жизнь эмира и всяческие способы «подглядывания в замочную скважину», принятые в других странах, здесь абсолютно исключены. Любопытство репортеров охлаждает не только традиционный мистический страх перед «небожителями», но и сознание того, что вся информация подобного рода подвергается жестокой цензуре. Никого особенно не смущает, что данные о членах правительства очень лаконичны и, как правило, неточны: возраст какого-нибудь министра в разных источниках может колебаться в пределах десяти лет, ведь до недавнего времени во многих странах арабского Востока вместо даты рождения вообще ставился прочерк.

Не стоит поэтому удивляться, что черный «роллс-ройс» с зеркальным стеклами, проследовавший от загородного аэропорта к воротам дворца, не был атакован толпой вездесущих журналистов, и никто, кроме гвардейцев охраны в бело-голубых мундирах, не встретил прибывшим.

Апартаменты для гостей, специально оборудованные накануне, были обставлены в стиле модного в Европе конструктивизма. Черное стекло, сияющий никель, светильники, будто прибывшие из какой-нибудь голливудской космической одиссеи, радужные голограммы вместо картин, странно контрастировали с широкой панорамой открытого окна, представлявшей стайку розовых фламинго, вышагивающих в теплой воде среди зарослей тростника. Возле золоченой, инкрустированной каменьями двери, относящейся уже как бы к другому миру, навытяжку стояли караульные с одеревеневшими смуглыми лицами под голубыми пышными плюмажами. Дверь вела в спальню, где на широкой кровати под кисейным балдахином спал доставленный самолетом мальчик, уже натертый благовониями и переодетый в тонкую шелковую рубаху. На столике у изголовья попискивал какой-то медицинский прибор, над экраном которого с пляшущим световым зайчиком, склонился уже известный нам доктор. Тяжелые створки дверей бесшумно распахнулись, врач попятился в почтительном поклоне, уступая место стремительно вошедшим мужчинам. Идущий первым, в развивающихся царственно — белых одеяниях, склонился над спящим ребенком, вглядываясь в круглощекое лицо. Мальчик перевернулся на спину, раскинув руки на подушке.

Мужчина осторожно взял одну из них, внимательно рассмотрел пальцы с овальными грязноватыми ногтями, а потом ладонь, развернув ее перед лампой. Стоящий рядом Амир застыл, не смея прервать эту важную операцию.

Закончив осмотр, мужчина прикрыл глаза, сжал ладони и принялся шептать молитву. Нависла священная тишина, нарушаемая лишь писком прибора и шелестом фонтана за окном. Закончив общение со Всевышним, мужчина сделал знак Амиру и тут же в комнате появились еще двое — судя по одежде представители высшей духовной и военной власти. Хозяин дома развернулся к вошедшим с величием главнокомандующего, выигравшего сражение и указуя рукой на спящего ребенка, торжественно оповестил:

— Я, Хосейн Дали Шах и глаголящая моими устами власть, сообщаю вам, моим подданным и друзьям: наш сын, Бейлим Дали Шах, волею всемилостивейшего Аллаха, возвращен на землю предков.

Тайный совет в специальном зале дворца продолжался до утра. Узкий каменный свод, уходящий высоко вверх, открывал овал черного, усыпанного яркими звездами неба, являясь как бы каналом непосредственной связи собравшихся с высшими мирами. Когда небо над семью наимудрейшими головами государства приняло шафранный оттенок, люди, наконец, решили, что сумели правильно истолковать волю Аллаха и определить меры для ее осуществления.

За время, прошедшее после визита сорокалетнего наследника престола в Москву, произошло множество событий, запечатленных придворными летописцами в трех томах, посвященных истории династии Дали Шахов. Критерий исторической правды не имеет доминирующего значения в тех случаях, когда задачей историка является толкование волеизъявлений Аллаха, преломленных в земных судьбах. Всевышнему было угодно послать царственному роду жесточайшие испытания, дабы выявить Истинно Преданного Ему. После кончины старика отца, в борьбу за престол вступили два семейных клана, относящиеся к враждующим ветвям ислама. Победили праведные, и через два года после возвращения из Москвы, Хосейн стал эмиром, лишившись двух братьев-конкурентов. К этому времени от четырех законных жен, он уже имел девять детей, пятеро из которых были здоровыми жизнерадостными мальчиками.

Дела в государстве, обеспеченном нефтедолларами, шли хорошо, наследники росли, имамы благодарили Аллаха за явленную милость, не смея предрекать стране новые беды. А они уже стояли у порога. В честь государственного праздника в Абу-Даби была приглашена вся царственная семья. На взлетном поле, получив срочное сообщение от министра экономики, Хосейн вместе с первым советником Амиром, пересел из личного Боинга, забитого детьми, женами и подобающей двору свитой, в военный вертолет. Он должен был прибыть в Абу-Даби тремя часами позже, но уже через сорок минут радист вертолета получил сообщение о катастрофе: Боинг эмира взорвался в воздухе, рассыпавшись на мелкие части.

Траурным молебнам и церемониям, казалось, не было конца. Вынырнувший, наконец, из этой черной волны Хосейн, имел седые виски, крепко сжатые кулаки и сумасшедшую искорку в глазах. Он должен был отомстить, а это значит — уничтожить врагов и укрепить династию, срочно обзаведясь новыми наследниками. Однако прелестные жены, незамедлительно взятые в дом, оставались басплодными. Ситуация не изменилась с прибавлением еще трех молодух, специально подобранных в лучших семьях страны по принципу плодовитости.

Мечети гудели мольбами о даровании эмиру наследников, но Аллах оставался к ним глух. Американские специалисты, проведшие сугубо конфиденциальное обследование главы престола, установили редкую форму бесплодия, вызванную, по всей вероятности, сильным стрессом.

Службы и обряды, должные стимулировать плодородие, не приносили видимых результатов. Хосейну исполнилось 53 года, подданные, затаив дыхание, тщетно ждали вести о появлении наследника, способного укрепить династию, тайные враги праздновали победу. Тогда-то Амир отважился напомнить государю о московской девушке Кате… Через пару месяцев Хосейн имел толстое досье на Максима Козловского, 1974 года рождения, с выпиской из родильного дома, анализами крови и справками о прививках, а также полные данные о гибели Светланы Кончухиной и биографии новых родителей мальчика.

Самым скользким местом во всей этой истории была, конечно, неизвестная мать-иноверка. Но раз Аллаху было угодно направить судьбу рода именно в это русло, задачей его подданных являлось устройство чисто земных условий, осуществляющих волю Всевышнего. Чем и был занят прозаседавший всю ночь Государственный Совет.

Отцовство Хосейна не вызывало сомнений: совпадали сроки, Максим имел золотой шестигранник с семейной монограммой, подделать которую было невозможно, а главное — ладонь. Только царственным мужчинам рода Дали-Шахов из поколения в поколение передавался этот особый рисунок линий, являющийся, по мнению духовных лиц, печатью земной Власти. Оставалось три условия в операции представления наследника подданным: первое — выработка «легенды» о спасенном сыне, что в условиях закрытости частной жизни двора было совсем не трудно; второе — изменение сознания взрослого уже мальчика соответственно его новому предназначению (а, следовательно, посвящение в ислам, интенсивное обучение культуре предков, языку) и, наконец ликвидация признаком славянской наследственности. В первую очередь «рязанского» носа с целью придания наследнику престола фамильного сходства.

Хосейн Дали Шах, как и его покойный отец, отвоевавший своей стране независимость не без помощи некой тайной международной организации, являлся членом ИО. Туда и был послан подробный отчет о сложившейся ситуации с просьбой содействия. Инструкции пришли незамедлительно, а следом прибыли два представителя организации — опытный психолог с мировым именем и «куратор» — невысокий гибкий мужчина с несколько монголоидными чертами лица, по которому было невозможно определить ни возраст, ни обуревающие его владельца эмоции.

2

…Максим проснулся, моментально вскочил с кровати, потянув за собой подклеенные к его запястью проводки, а когда появился знакомые ему «грузин», одетый в светлые брюки и рубашку с галстуком (этот костюм был уступкой к предстоящему «спектаклю»), мальчик расплакался у него на груди, требуя немедля привести папу. Врач протянул ребенку стакан с приятно пахнущим шипучим напитком, а «грузин» поглаживал его по голове и слегка покачивая, терпеливо объяснил:

— Вы… ты должен немного потерпеть, успокоиться, и я все тебе объясню. Меня зовут Амир — я твой друг. Мы сейчас живем в доме… большого начальника. Ты у него в гостях?

— Это что, Афганистан? А начальник — генерал или маршал? Где Вика? — засыпал Максим вопросами нового друга. Рванулся с кровати, но тут же свалился на пуховики.

— Ой, голова кружится! Это от самолета? Амир уложил мальчика и сел рядом.

— От самолета. Мы летели на сверхскоростном лайнере. Кроме того, произошла маленькая авария. Но с тобой все в порядке. Вика чувствует себя немного хуже, у нее не такой крепкий организм.

— Я хочу в туалет, и хочу видеть сестру! — властно заявил Максим, чем заметно порадовал Амира. Амир хлопнул в ладоши. Появился очень полный человек, одетый в длинный балахон, с перевязью на голове и склонился перед мальчиком в глубоком поклоне. Максим прыснул:

— Здесь что, карнавал?

— Нет. В этой стране так одеваются. Ахмед будет твоей няней, только он совсем не понимает по-русски. Тебе придется показывать ему свои желания жестами. Если ты покажешь рукой пониже живота, он проводит тебя в туалет. Максим тут же выполнил рекомендации и был сопровожден «няней» в нужное место. Вернулся чрезвычайно довольный:

— Здорово там у вас! А можно наполнить бассейн водой и поплавать? Только вначале хотелось бы что-нибудь поесть, а потом прихватить Вику.

От еды, доставленной на катящемся столике тем же толстым «няней» Максим пришел в восторг — так много не известных сладостей было разложено на золотых блюдах, и вновь потребовал Вику.

— Мы что, будем питаться отдельно? Здесь столько бананов — мне одному не съесть. А Витька их здорово любит. Почему вы не позвали ее, Амир?

— Видишь ли, друг мой, девочка получила травму, может быть даже сотрясение мозга. Сейчас ее лечат, и как только будет можно, я провожу тебя к ней, — вкрадчиво объяснил Амир.

— Как это травму? Нас что, бомбили? Вот это приключение — мальчишки в моем классе от зависти умрут. Да они и не поверят… — огорчился мальчик.

— Была небольшая перестрелка, трудная посадка. Но все опасности позади. Сегодня тебе надо поиграть в этих комнатах, если хочешь, я принесу тебе компьютер с играми. А завтра, надеюсь, мы сможем рассказать тебе хорошие новости.

— Что, мне лично компьютер?! — Максим был вне себя от радости, получал инструкции по ведению игры на доставленном через пару минут в спальню приборе. Амир просидел рядом с ним до вечера, поскольку лишь он один, из посвященных в тайну, мог общаться с мальчиком на его языке.

Максим весь ушел в игру, обстреливая кружащих на экране птеродактилей. Амир, изрядно вымотанный событиями последних дней, пребывал в размягченном состоянии, которое склонен был считать религиозным трансом: его мысли путались, перед глазами расплывался сладкий туман, а из него сквозь курносый профиль увлекшегося мальчика, глядела голубоглазая Светлана с веселыми завитушками на лбу и дерзким, пухлым ртом.

Аллах, по всей видимости, послал масштабное сообщение своим подданным, поскольку притаившийся за ширмой Хосейн, всматривающийся до рези в глазах, в лицо прильнувшего к светящемуся экрану ребенка, видел почти то же самое — свою российскую подружку. Мягкую, бело-розовую девушку Катю, уснувшую в ванне среди крошечных айсбергов срезанных хризантем. Смуглый малыш упрямо, по-Катиному хмурил смоляные брови, нажимая на кнопки породистой, царственной рукой. В груди Хосейна потеплело, стальные путы, сковавшие его ожесточившуюся после катастрофы душу, ослабли и на какое-то мгновение ему показалось, что он еще может и хочет любить.

…На следующий день Максимом занялся прибывший психиатр — профессор Кин, а его спутник — черноволосый Фрэнк Смул (знакомый нам под именем Мио Луми помощник доктора Динстлера) пожелал ознакомиться с состоянием девушки.

Судьба Виктории, попавшей сюда вопреки условиям операции «Наследник», предписывающим строгую секретность и ликвидацию свидетелей, еще не была решена. Амир, в последнюю секунду предотвративший убийство девушки, действовал скорее интуитивно: он заметил привязанность мальчика к сестре и почувствовал, что для его последующего «приручения» присутствие девушки может пойти на пользу. Мнение советников, получивших в нагрузку к принцу совершенно ненужную живую улику, способную привести к непредсказуемым последствиям, было единодушно: девушку надо убрать. Последнее слово оставалось за куратором ИО Фрэнком Смулом.

Физическое уничтожение людей категорически запрещалось в уставе ИО, категорически отрицавшей тезис о том, что цель оправдывает средства. Организация находила в случае необходимости другие пути устранения нежелательных фигур, проявляя предельную изобретательность. Фрэнк знал, вне всякого сомнения, что девушка должна быть спасена, но знал он также и то, что в этой стране уничтожение человеческой жизни во имя Веры и Власти является вполне допустимым и даже благим деянием. Фрэнк понимал, что ради спасения девушки придется вести тайную и осторожную игру в условиях почти узаконенной лживости, называемой «восточной дипломатией». Дружеские клятвы и официальные заверения здесь не обеспечивали безопасность — удар в спину расценивался как мудрый и ловкий ход.

Шестнадцатилетняя Виктория представляла серьезную угрозу для всей операции, и какие бы веские гарантии по сохранению ее жизни ни получил Фрэнк, это не защищало гостью от «несчастного случая» — укуса змеи, падения из окна или редкого инфекционного заболевания.

Фрэнк увидел у постели девушки удрученных врачей, лиловую гематому, залившую правую половину лица и решил, что он уже опоздал. Ему доложили о состоянии пострадавшей: сильное сотрясение мозга, вызванное ударом затылка, возможно, внутренние травмы, которые невозможно выявить без специальной диагностической аппаратуры. Прогноз самый смутный — ближайшие сутки должны показать истинное положение дела, выявить масштабы мозгового повреждения и его совместимость с жизнью.

Узнав, что присутствующие медики являются терапевтами из придворной службы, Фрэнк потребовал приглашение специалиста. Но все, что удалось ему сделать, это получить заверение самого Хосейна о принятии каких-либо мер через 24 часа. А за это время Аллах сам распорядится судьбой девушки, предопределив срок ее земной жизни.

Тем временем профессор Кин, используя в качестве переводчика Амира, составил определенное мнение по поводу психической «акклиматизации» мальчика:

— Прежде всего — никаких стрессов, постепенность и мягкость. Время покажет, когда именно можно будет сообщить Максиму правду о его происхождении и предначертанной новой стезе. Пока же — придерживаться удобоваримой версии необходимости пребывания «в гостях», присутствие близких людей и постепенная замена системы ценностей, обычаев и традиций.

Узнав, что девушка, которую Максим считает сестрой, прибыла в страну вместе с ним, профессор обрадовался:

— Это обстоятельство заметно упрощает ситуацию. Вы говорите ей 17 лет? Вполне подходящий возраст для того, чтобы сделать ее вашей союзницей. Надо постараться сделать ее вашей союзницей. Мне пришлось специально заниматься вопросами специфики национальных менталитетов. Она русская, а значит имеет генетически определенный комплекс качеств характера, отличный от восточного… Если мне позволят, я бы хотел побеседовать с девушкой. Но, повторяю, ее присутствие облегчит вашу задачу.

Викторией все еще находилась без сознания. Осмотрев девушку, профессор тем не менее пришел к выводу, что угрозы для ее жизни нет, и можно рассчитывать на скорое возвращение сознания. Так и случилось. Под утро на третьи сутки Виктория открыла глаза и позвала тетю Августу. Срочно доставленный к больной в качестве переводчика Амир, удивленно пожал плечами:

— Она просит опустить шторы и привести ее родственницу… Она не узнает меня… Она говорит по-французски…

Советники Хосейна, получив сообщение от врача, вздохнули с облегчением: девушка выжила, но потеряла память, и вполне вероятно, что она до конца жизни останется слабоумной. Во всяком случае — теперь можно было с определенностью сказать, что чем темнее будет разум иноверки, тем продолжительнее окажется ее жизнь. Советниками эмира был разработан подробный план дальнейших действий. Все участники операции «Наследник» получили кодовые номера, а географические точки — условные названия. При отсутствии форс-мажорных обстоятельств, Хосейн Дали Шах, мог рассчитывать на предъявление сына подданным к следующему празднеству Наврус-Байрама, а именно — ровно через 9 месяцев.

— За это время естественно, как в чреве матери, созреет новый представитель династии, — сказал Хосейну профессор Кин, сильно обнадеженный понятливостью и терпимостью эмира, согласившегося на план «постепенного завоевывания» Максима. — Имейте в виду, ваше высочество, что ваш сын, как бы ни сильна была наследственность рода, все же наполовину русский. Конечно же, это весьма условное деление. Многие народы вообще считают женщину лишь сосудом, вынашивающим плод мужчины, но генетики уже давным-давно разобрались, что дела обстоят намного сложнее: родительские хромосомы с набором психо-соматических признаков могут быть представлены у плода в разнообразном сочетании. Выявлены доминирующие компоненты. Так, например, представители Вашей расы в союзе с европейской почти неизбежно победят — у ребенка будет смуглый цвет кожи, черные глаза и волосы, но по какому типу начнет развиваться его психика? Унаследует ли дитя горячую кровь южных предков, темперамент, эстетические, кулинарные даже пристрастия?

— К сожалению, я не имел возможности хорошо узнать мать моего сына, но мне показалось, что при благоприятных обстоятельствах, она могла бы командовать армией, — улыбнулся Хосейн. — Конечно, такой карликовой, как в моем государстве. Доказательство тому — нос мальчика. При разделе хромосом русским все же удалось выиграть часть территории, что свидетельствует только в их пользу. В остальном — я не намерен им уступать. У меня есть все основания полагать, что древняя кровь моих предков проявится в сыне в самых лучших своих качествах.

Профессору Кину не пришлось лицемерить в уважительном полупоклоне: ему нравился этот восточный царек, сумевший обеспечить благополучие и мир своей земле, импонировала его европейская выправка, сочетающаяся с твердым и властным нравом, тонкая породистость черт и звериная гибкость тела. Профессор не имел привычку предвосхищать события, но интуиция подсказывала ему: эмир сделал правильный ход, вернув себе этого мальчика.

3

…И снова они отправились путешествовать: Макс, Вика, Амир, доктор и двое «друзей» господина Хосейна. Только путь был куда сложнее и интереснее: две пересадки на самолеты, разные машины — одна лучше другой. Вика уже могла ходить, но ее перевозили в специальном кресле под присмотром доктора, опасавшегося пока снимать бинты и настрого запретившему больной разговаривать. Да она и не пыталась: успокоительные лекарства держали сознание в постоянной полудреме, и окружающее струилось мягким теплым сновидением.

Максим проявил себя молодцом — посвященный в суть дела, он старательно подыгрывал взрослым, выполняя малейшие распоряжения. А дела обстояли неважно: дядю Леню, оказывается, как сообщил Амир, срочно отозвали обратно в Афганистан с мамой-Женей и Анечкой. Моджахеды, пробравшиеся в Москву, хотели похитить Вику и Макса, взяв их в заложники и требуя выдачи генерала. Господин Хосейн и Амир, являющиеся друзьями и союзниками Шорникова, перехватили детей и должны спрятать их в надежном месте. Для путешествия Вике были сделаны фальшивые документы на имя Виктории Лурье, француженки, проходившей на востоке курс специального лечения. Сопровождающий ее доктор имел на всякий случай бумаги, свидетельствующие о тяжелом психическом недуге девушки. Амир же, вместе со своим двенадцатилетним глухонемым племянником намеревался совершить небольшой круиз по Европе.

В каннском аэропорту приехавших встречал микроавтобус с эмблемой клиники «Пигмалион» на белом боку. Макс, умирая от любопытства, все же помалкивал, старательно играя роль глухонемого, Виктория спала, уложенная на специальные носилки.

— Теперь мы уже во Франции, и задание меняется: ты должен стараться говорить со всеми по-французски — и чем больше — тем лучше, — сказал Максиму Амир. — Здесь мы будем жить несколько месяцев, пока не получим сообщения от генерала.

— И Новый год тут будем встречать? А как же школа? — не веря своему счастью, выпытывал Максим.

— Учиться ты обязательно будешь. Но — здесь, и по другой программе. Ты же должен стать настоящим, умным, образованным и сильным мужчиной, слегка разочаровал его Амир.

Машина поднималась все выше в горы, оставляя внизу море, маленькие, карабкающиеся по склонам селения, и, наконец, миновав тенистую, уходящую в кленовые заросли аллею, остановилась у высоких глухих ворот.

Ворота открылись сами собой, и они въехали на территорию парка, вполне напоминавшего территорию пионерлагеря под Одессой, где однажды был Максим, только вместо гипсовых пионеров с горнами вдоль длинной прямоугольной клумбы стояли каменные вазы с маленькими пальмами, а «клубный корпус» заменял двухэтажный коттедж. Деревянные террасами опоясывали дом, а сквозь стеклянные стены было видно все, что происходило внутри. А происходило там следующее: мальчик лет 10–11 стаскивал по лестнице, ведущей на второй этаж, большой ящик, а дама, стоящая внизу, что-то ему кричала и раздраженно махала рукой, наверно, запрещая. Цепкий глаз Максима мгновенно оценил ситуацию, а когда ящик покатился по ступеням, он мгновенно понял, что к ногам нарядной дамы вместе со скатившимся кубарем мальчишкой посыпалось не что иное, как самые наинтереснейшие вещи — мячи, ружья, игрушечные автомобили и пистолеты.

Через секунду дама уже стояла на пороге дома, приветствуя вышедших из машины гостей. Максим кинулся к хозяйке первым и вежливо поздоровался: «Бонжур, мадам!» — протягивая руку. Женщина наклонилась к нему и провела рукой по кудрявым волосам:

— Здравствуй, здравствуй, милый! Очень рада, что ты приехал, — промурлыкала она по-французски, но так внятно, что Максим отлично понял. От этой картины у Амира на мгновение перехватило дыхание, как от сильного удара под дых. Когда в голове прояснилось, причина потрясения стала ему ясна: в подвижной прозрачной тени от большого каштана обнимала своего сына российская Светлана Кончухина, покоившаяся, по его данным, уже десять лет, на маленьком подмосковном кладбище!

— Ванда Динстлер! — представилась женщина, улыбнувшись Ланкиными глазами, и знакомые Амиру до боли крепкие ноги на высоких каблучках сделали кокетливый книксен.

Сходство было настолько ошеломляющим, что бдительный Амир, подозревающий во всем козни врагов, не мог поверить в странное совпадение и запросил по своим каналам информацию на фрау Ванду. Как ни страшно — это была совсем другая женщина, не находящаяся с московской Ланой даже в самом отдаленном родстве. Игра случая, прихоть судьбы, погибель, посланная твердокаменному ожесточенному многолетней борьбой, сердцу Амира.

И все-таки были там, на лицевой стороне неведомой нам вышивки, обозначены и еще какие-то узоры, завязаны странные узелочки: Максим, не помнивший и не знавший (даже по фотографиям или рассказам) собственную мать, сразу потянулся к чужой, иноязычной женщине, бойко лопоча с ней на своем примитивном французском. Ванда, в свою очередь, прониклась теплом к приезжему мальчугану, окруженному неведомой ей тайной, и приняла это чувство за нормальную женскую жалость. А чуть позже, когда выяснилось, что Макс родился в один год и даже день с ее Крисом, призадумалась. Иногда, наблюдая за Максом, она обнаруживала в себе явные признаки умопомешательства — этот ребенок, занесенный сюда, в Альпийскую глушь неведомо какими ветрами, казался ей родным, в его повадках, ужимках, смешках, гримасах как в зеркале виделась маленькая Ванда Леденц, резвящаяся под сенью своего любимого, давно уже канувшего в безвозвратное прошлое абрикосового сада.

И этому-то образу предстояло исчезнуть. Ванда узнала от мужа, что мальчик привезен в клинику для постепенного и незаметного для него самого изменения внешности. Особенно странны казалось то, что Йохим, давно уже отказавшийся от своего тайного метода, на этот раз согласился.

Представленный профессору мальчик, наскоро поздоровался и умчался к Кристиану, подготовившему для гостя свои игрушечные сокровища. Сундук был вытащен на лужайку, и оба паренька, обвешанные саблями, ружьями, облеченные в индейское боевое оперение, полностью увлеклись игрой.

Динстлер, Амир и специально прибывший Вольфи Штеллерман, сидящие в гостиной первого этажа, наблюдали за Максимом. Уж пять лет семья профессора жила в особняке, выстроенном неподалеку от клиники. После истории с дочерью, Ванда категорически отказалась оставаться на старом месте, то есть «жить в операционной», как она стала называть свою любимую прежде квартиру, находящуюся под одной крышей с клиникой. Кроме того, дело Профессора расширялось, и теперь на месте прежних жилых апартаментов разместился офис клиники — приемная, конференц-зал, библиотека, а Динстлеры переехали в новый коттедж, обособленный от больничной территории. Здесь Ванда чувствовала себя спокойно, здесь запрещалось говорить о делах клиники и сюда никогда не приглашался никто из пациентов.

Случай с Максимом был особым. Впервые за эти годы к Йохиму лично обратился за помощью Вольфи Штеллерман, причем, было очевидно, что просьба исходит от Брауна. И все же несговорчивый Профессор согласился лишь взглянуть на мальчика и дать необходимую консультацию. Теперь, зная вкратце задачу, он рассеянно перебирал привезенные Амиром фотографии Хосейна. Попытку Вольфи кое-как очертить весь сюжет с необходимостью «переделки» мальчика, Динстлер категорически отверг:

— Не желаю знать никаких версий, объясняющей, как видимо, острую необходимость данного шага. Достаточно моего доверия к Вам, Вольфи (Натан, оставшийся компаньоном «Пигмалиона» уже окончательно слился со свои конспиративным именем).

Вы знаете мои основные возражения: я сознательно отказался в данное время от использования метода, возможно, это будет моим окончательным решением. Прежде всего потому, что не могу гарантировать отдаленные результаты данной операции, способные повредить здоровью, а возможно, и угрожать жизни. Во-вторых, меня сильно смущает нравственная сторона вопроса, хотя именно это препятствие Вас, кажется, вовсе не беспокоит. Амир задумался, обдумывая услышанное, и сформулировал вопрос:

— Скажите, профессор, сколько лет жизни в новом облике вы можете гарантировать своему пациенту?

— Я был с вами откровенен, приводя статистику, и, как вы поняли, гарантировать что-либо вообще не вправе. Но лет 7-10 у пациента, наверное, в запасе имеется.

Расчеты Амира были просты: надо успеть представить наследника подданным и дать ему возможность обзавестись потомством. Каким станет нос двадцатилетнего владыки, отца многочисленного потомства, вряд ли имеет значение. — А не влияет ли ваш метод на детородные функции? — уточнил он самый важный момент. Йохим удивленно поднял брови:

— Такими данными я, к сожалению, не располагаю. Вольфи, избегающий «давить» на Йохима, дабы не провоцировать свойственный Профессору дух противоречия, решился вставить слово:

— Прошу простить мою бестактность, профессор! Я лишь акционер этой клиники, но никак не медицинский работник. Однако, мне кажется, что в данном случае не требуется значительная корректировка. Нос — это же для вас пустяк!

— Не стану вступать с вами в профессиональную дискуссию, Вольфи. Скажу только, что нос — лишь наиболее заметная деталь, отличающая мальчика от его отца. Главное несовпадение структур этих лиц (он показал на разложенное фото и кивнул на Максима, играющего в саду) — в формировании черепных костей. Мальчик унаследовал от матери, по-видимому, широкоскулый, «развернутый», как мы говорим, тип лица, что сочетается с довольно узкими черепными костями в лобном отделе и от этого с иной формой глазных впадин. Методами традиционной хирургической пластики мы можем добиться определенного результата, ликвидировав явные несоответствия — форму носа, в первую очередь. Но… насколько я понял, сам ребенок должен остаться в неведении относительно предстоящей метаморфозы… — Динстлер обвел взглядом собеседников. Амир тяжело вздохнул. План профессора Кина о постепенном изменении сознания мальчика опирался на идею о медленном и незаметном его внешнем преображении. Месяцев через 9-10, одновременно с психологической обработкой, мальчик должен убедился воочию, что является законным наследником Рода и Власти. Бейлим Дали Шах должен увидеть в зеркале свое новое лицо, как отражение нового сознания и никогда впоследствии не испытывать комплекса тайных сомнений в законности своего места на троне. Если бы речь шла о взрослом человеке, осознанно совершающем подобный шаг, не приходилось бы скрывать предстоящую коррекции. Мальчик же должен был оставаться в неведении относительно произведенных с ним манипуляций.

Динстлер, увлеченный планом незаметной коррекции, начал продумывать детали операции. Ночью он долго не мог уснуть от злости, перерастающей в настоящее бешенство: Йохим ненавидел себя за то, что снова позволил втянуть себя в игру. Он-то знал, что поддался на уговоры лишь потому, что сам желал этого. У Пигмалиона давно чесались руки.

4

Гости остались жить в доме профессора. Здесь же ночами он должен был постепенно, черту за чертой, изменять лицо мальчика. Ванда, посвященная в план мужа лишь отчасти, распорядилась убрать зеркала. Максим, к счастью, ими абсолютно не интересовался, а Крис, ставший за несколько часов закадычным другом арабчонка, должен был в августе покинуть родительский кров, дабы продолжить учебу в хорошем частном пансионе на юге Швейцарии. Прибывшая с Максимом девушка оставалась все еще невменяемой, и мальчик полностью сосредоточился на новых друзьях. Никто и не заметил, как через неделю общения с Крисом, Максим почти полностью перешел на французский. Конечно, это был еще далеко не совершенный и даже не благополучный язык, но мальчики понимали друг друга и что интересно — совершенно свободно общалась с гостем Ванда. Сама не зная почему, она проводила целые часы с детьми и получила разрешение Амира на присутствие во время их первых «образовательных» бесед. Криса в этих случаях удаляли — он отправлялся на экскурсии по окрестностям с кем-нибудь из взрослых. Ванда устраивалась в шезлонге под каштаном с каким-нибудь журналом, делая вид, что погружена в чтение, в то время как под белым полотняным зонтиком непринужденно беседовали двое: терпеливый, но взыскательный к своему ученику Амир и непоседливый мальчик, старавшийся продемонстрировать самые лучшие качества — смекалку, прекрасную память и способность самостоятельно оценивать информацию. Уроки делились на обязательные, за которые Максим получал оценки по 10-балльной шкале (речь шла об арабском языке, экскурсам по истории, культуре и религии страны) и общеобразовательные, проходящие в виде свободной беседы, по ходу которой позволялось задавать учителю вопросы и даже поспорить с ним.

Вскоре Амир понял, что дискуссии успешнее идут при участии Ванды. Присутствие этой женщины вдохновляло его красноречие, а кроме того сдерживало импульсивного Максима, старавшегося завоевать расположение Ванды. А главное — в присутствии Ванды разговор неизменно велся на французском с короткими пояснениями русских фраз.

Август выдался очень жарким, и Ванда который раз благодарила себя за настойчивость, проявленную в сооружении бассейна. Конечно же, за этим кафельным озерком десятиметровой длины приходилось постоянно следить, платя в летние месяцы надбавку садовнику. Но зато окунуться утром, поплавать перед сном, да и просто поваляться на солнышке возле воды оказалось постоянным, никогда не надоедавшим удовольствием. Не случайно и Амир облюбовал лужайку перед бассейном для свободных занятий с Максом.

Ванда знала, что ей очень идет цельный ярко-алый купальник, особенно к стойкому августовскому загару. Она вообще выглядела лет на 10 моложе своего возраста, этак максимум на тридцатник с небольшим хвостиком, хотя ни разу не прибегала к хирургической помощи мужа. Одно время Ванда, удрученная мягкими складками двойного подбородка, серьезно взяла в оборот Йохима, но тот, охотно выполнивший подтяжки многочисленным пациенткам, жене категорически отказал:

— Этот подбородок у тебя был и в 25 лет, кто знает, может в нем сосредоточиваются твои женские чары? Уберу я кусочек кожи — и жена уже чужая!.. — хитро улыбался он.

— Куда я от тебя денусь, Пигмалион! — хмыкнула Ванда, делая вид, что не поняла намека мужа. Да, за ней водились грешки. Правда, только последние три года и всего лишь маленькие эпизоды, но… Иногда Ванде казалось, что самый большой любовный роман ее жизни еще впереди. Особенно такими летними вечерами, полными пьянящих ароматов и летучих теней.

Амир одевался на людях только по-европейски — в легкие светлые, хлопчатобумажные костюмы и свободные, гладкоокрашенные рубашки. Однажды Ванда, случайно проснувшаяся на заре, увидела со своей веранды прогуливающегося в саду гостя. На нем было свободное белое, развевающееся на ходу одеяние, в смуглых руках зажаты четки, а тонкое сосредоточенное лицо казалось вырезанным из потемневшей кости. Ванду охватило внезапное желание оказаться рядом с этим странным человеком, почувствовать, как обнимают его сильные, вкрадчивые руки, увидеть загорающееся горячим светом отстраненное замкнутое лицо. С того самого утра Ванда, подключившая кокетство механически в общении с любым представителем противоположного пола, начала сознательную, очень осторожную атаку. Ее присутствие оживляло уроки Амира и она могла бы сказать почти уверенно, что он знает наперечет ее купальные и домашние туалеты.

Теперь Ванда в новом алом купальнике тихонько, чтобы не нарушать беседы, проскользнула к своему шезлонгу и тут же заметила, что голос Амира стал громче, а его французская речь — выразительнее.

— Мадам Динстлер будет так же небезынтересно узнать о некоторых традициях нашей страны, заметно отличающихся от европейских. — Амир перенес свое плетеное кресло поближе к Ванде и пригласил Максима занять место рядом.

— Что бы вы сказали, мои уважаемые слушатели, если бы увидели на улице Парижа или…, допустим, Москвы, юношу и девушку, или мужчину и женщину, приветствующих при встрече друг друга поцелуем? Ванда с многозначительной улыбкой пожала плечами, а Максим категорически заявил:

— Так делать нельзя! — Он уже понял, что началась игра в «можно» — «нельзя», как и всегда, когда речь шла о различии «нашей страны» с остальным миром.

— Запомни, мой друг, что любые поцелуи (даже поцелуй руки) между представителями разных полов абсолютно недопустим. Даже, если эти люди родственники, — сообщил прокурорским тоном Амир, оценивая эффект по Вандиному недоумению. — И совсем наоборот: если в нашей стране встречаются мужчины-друзья — объятия и поцелуи — лучшее доказательство чистого сердца. А уж потом следуют рукопожатия.

— Это касается и женщин? Подружки тоже обмениваются объятиями при встрече? — удивилась Ванда, делая большие глаза.

— Нет, женщины нашей страны носят паранджу. Максим уже знает, что это такое и может себе представить, что поцелуи в таком туалете практически невозможны. Но и при обмене рукопожатием женщинам следует лишь коснуться горизонтально выпрямленными ладонями, но никак не сжимать руки друг друга. Согласитесь, что это целомудренно и даже красиво! — терпеливо объяснил Амир.

— Я как-то не считала, что у южных мужчин особо в чести женское целомудрие. Если, конечно, речь не идет о собственной жене, или женах, т. е. о собственном имуществе, на которое, естественно, наложена печать индивидуального владения. — Ванда явно не одобряла нравов чужой страны. Но, насколько я понимаю, мужчина с южной кровью не ограничивается законным браком?

Амиру на мгновение показалось, что Ванде известна история появления на свет Максима, и он не мог удержать гневного взгляда. Но тут же раскаялся — прелестная блондинка улыбалась совершенно невинно и явно интересовалась больше семейным положением и взглядами на внебрачные отношения самого учителя, чем происхождением его ученика. Он опустил глаза и смиренно заметил: — Как и во всем мире, мужчинам нашей страны не чужды увлечения, но как и все остальные — они не афишируют такие отношения… Могу лишь сказать, что государственная политика не поощряет влияния «цивилизованных» государств (Амир усмехнулся) на обычаи нашей страны. Это нелегко, но мы стараемся ограничить поступление извне по каналам массовой информации безнравственных произведений. Ванда весело расхохоталась.

— Я видела среди привезенной вами библиотеки весьма интересные образы этой «борьбы». Удивительно, как это цензоры успевают «обработать» поступающие к вам западные журналы? В них не увидишь не то что обнаженных красоток, но даже женщин в сильно декольтированных платьях. Все излишки обнаженного тела рукой вашего художника задрапированы шарфами, накидками, букетами, да так искусно, что не разберешь, что на даме в самом деле было одето. На купальнике появится сарафанчик, на сарафанчике — жакет. Того и гляди, что королева Елизавета вдруг появится в «парандже»… Амир не поддержал игривого тона собеседницы и смиренно заметил:

— Мой ученик, несмотря на недостаточно зрелый возраст, уже прекрасно уяснил, что в мусульманском мире чтят и уважают древние обычаи предков. Так завещал нам всевышний Аллах, начертав великий путь. И только этот путь благочестия и повиновения выведет наш мир в царствие… я хотел сказать — в светлое будущее.

Амир адаптировал произносимый текст, явно избегая до поры, до времени ортодоксальных религиозных формулировок, способных вызвать сомнения у мальчика. Следуя установке Профессора Кина, он двигался к своей цели постепенно, проводя обработку сознания ученика в нужном направлении.

А вот что касается Ванды… В свои пятьдесят Амир Сайлах хорошо повидал свет. Пять лет он учился в Америке, три года — в СССР, объездил чуть ли не весь мир и прекрасно ориентировался в психологических особенностях различных этнических групп. Он ни за что не стал бы приветствовать жителя Афин по-американски, соединенными большим и указательным пальцами, поскольку то, что означает в Соединенных Штатах лишь дружеское «о'кей», в Греции, Бразилии является крайне неприличным жестом, в Египте воспринимается, как угроза, а в Японии — как просьба заплатить деньги. В стране же Амира американская округлая конфигурация соединенных пальцев означала «черный глаз» и применялась как пластическое подкрепление словесного проклятия. Женщина здесь имела определенный статус, определяемый жестким сводом незыблемых правил во всех сферах ее жизни, и Амир не мог и вообразить применение каких-либо американских или европейских методов общения в отношениях со своей соплеменницей. Так получилось, что на родине Амир чувствовал себя лишь политическим деятелем, сподвижником великого эмира, ограничив личную жизнь и веление плоти до минимума, за границей же он был всем остальным и прежде всего — мужчиной. Причем состоятельным и темпераментным.

Уже давно Амир понял, что различия в любви и сексе у представительниц разных национальностей по отношению к нему — восточному красавцу и богачу, не играет существенной роли. Француженки и американки, россиянки и немки, японки и скандинавки ждали от полного жизненных сил и денег араба прежде всего проявлений мужского темперамента и восточной щедрости. И тем, и другим он был наделен в достаточной мере, чтобы легко завоевать благосклонность самых интересных объектов женского пола и не знать поражений. У пребывающего за границей «своей страны» Амира, в присутствии пышной блондинки начинали страстно гореть глаза, а сердце мощно билось, подавая сигналы к бою и вдохновлял на необдуманные поступки.

Ванда Динстлер действовала на Амира каким-то особенным образом. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что приходилось встречать женщин и покрасивее, и помоложе, а также сознавая неуместность влечения к жене профессора в данной ситуации, Амир не мог отделаться от волнующего чувства. Оно не покидающего его с той минуты, как из двери альпийского дома вышла эта поразительная копия российской Светланы. Мудрый политик, опытный мужчина, он и не подозревал, что является абсолютным профаном и новичком в сфере нежных чувств, то есть в том, что принято называть любовью.

Если бы тогда Светлане Кончухиной, потрясенной подлостью потенциального «жениха», попросту продавшего любовницу своему шефу, могло прийти в голову, что короткий роман с ней окажется единственной любовной историей в жизни этого хладнокровного чужака… Если бы Амир — многоопытный ловелас, избегающий женской привязанности, мог понять, что его томление, его навязчивая тяга к игривой россияночке и есть потребность зародившейся, но так и не расцветшей любви… Светлана, ставшая, по милости Амира, подругой Хосейна, Светланка, волею судеб, произведшая на свет наследника престола, Светланка, так фантастически танцевавшая с ним на клубных дискотеках и самозабвенно отдававшаяся ему на полу в снятой у глухонемой старухи комнате… Светланка — королева, Светланка — шлюшка, застреленная прямо в сердце рукой пьяного ревнивца, не ты ли машешь прозрачной рукой с неведомой смертному высоты, делая таинственные знаки?

…Амир отпустил Максима и грустно посмотрел в Вандино розовеющее от солнца лицо:

— Мы могли бы продолжить культурные и нравственные дискуссии в этой области… без ребенка, разумеется. Не будет ли мадам Динстлер так любезна сопроводить меня как-нибудь в ближайший городок, имеющий приличную библиотеку?

Голубые глаза, распахнувшиеся совсем по-светланкиному, вспыхнули торжеством:

— Я как раз собираюсь на днях в Канны. Могу прихватить Вас, — она захлопнула журнал, опустила темные очки и вытянулась в кресле.

5

В то время, как у бассейна, в прохладной тени каштанов, Максим в обществе Амира и Ванды проходил краткий курс подготовки на роль наследника престола, в одноэтажном «гостевом» домике в глубине сада медленно возвращалась к жизни Виктория.

Удар булыжника в подмосковном леске прервал ее связь с родиной. Уйдя в черное небытие глубокого обморока на окраине российской столицы, она впервые вынырнула из него на другом полушарии, в роскошной комнате дворца эмира, о существовании которого всего сутки назад не имела ни малейшего представления.

Виктория медленно приоткрыла глаза и вновь зажмурилась от нестерпимой яркой белизны. Попробовала еще раз, осторожно рассматривая окружающее сквозь полусомкнутые ресницы: необъятная белая кровать, ледниковые нагромождения крахмальных простыней, морозная изморось чего-то снежного наверху — вот от чего так нестерпимо зябко. Виктория почувствовала, как погружается в январскую полынью и застонала от сотрясающего тела холода. Кто-то неслышно подошел, пахнуло спиртом, в предплечье вонзилась тоненькая игла. Приятное тепло, долгий сонный покой и снова медленное выныривание из полузабытья…

Матовый свет настольной лампы наполняет мягкой желтизной кисейный полог, опущенный вокруг ложа, на подставке из стекла и металла, возвышающейся у изголовья — всевозможные пузырьки, прозрачный поильник с выгнутым носиком, странного вида продолговатая палочка со шкалой, очевидно, градусник или какой-нибудь прибор. В темной вышине, сквозь туман полога, светятся зеленые цифр 00.43. Причем последняя цифра все время меняется, устремляясь к неведомой величине. Дождавшись, пока 00 превратилось в 01.00, Виктория снова погрузилась в сон…

Когда она открыла глаза, перевалив тяжелую голову к источнику света, то ясно, как на экране гигантского телевизора, увидела очаровательную картинку: в цветущих зарослях вышагивают длинноногие птицы, высоко вскидывая над мелкой водой тонкие ноги, вытягивая изогнутые как стебли цветов шеи, вытягивают тонкие изогнутые как стебли цветов шеи. Птицы похожи на гигантские хризантемы. «Розовые фламинго!» — вспомнила Вика название пернатых, услышанное когда-то в телепередаче «Клуб кинопутешественников». Все краски картинки яркие, телевизионные, но рама представляет не экран, а створки распахнутого окна с колеблемыми ветерком складками шелка по сторонам. Светлая легкая ткань, прикрепленная к вызолоченному резному карнизу, образует вверху пышные буфы. Шторы! Конечно — шторы! В голове Виктории сразу прояснилось: она во дворце, в гостях… Хозяйка дома — милая, старая дама… как ее зовут? Конечно же tante Gusty! Девушка попыталась сесть, удивляясь тому, какой тяжелой и неповоротливой оказалась голова. Ощупав ее, Вика обнаружила толстый плотный марлевый шлем, доходящий до самых глаз, без завязок, застежек, словно приросший к коже. В ужасе она упала на подушки и позвала тетю Августу. Естественно, по-французски, поскольку было абсолютно ясно, что находилась она за границей. Но вместо хозяйки дома к девушке подоспел какой-то смуглый мужчина кавказского типа в докторском халате, а потом еще другой, столь же бронзовый, но одетый в летний европейский костюм.

— Здравствуйте, мадмуазель, Виктория! — он взял с простыни руку больной и пощупал пульс. — Я ваш друг. Вы узнаете меня? Вы знаете, где находитесь?

— Да, я поняла. Это дом тети Августы. А где она сама? Как зовут Вас, мсье? Я не могу припомнить… Разговор утомил девушку и она закрыла глаза, впадая в дрему. Амир обменялся с врачом несколькими арабскими фразами и удалился доложить Хосейну о том, что больная пришла в себя.

Потом Виктория, наверняка, путешествовала в карете. Ей было интересно рассмотреть окружающее, но все время хотелось спать, сон засасывал, растворяя в зыбком тумане очертания лиц и предметов, и совершенно невозможно было разобраться, что происходит наяву, а что — в неуловимых летучих видениях. И вот Виктория увидела склоненное над ней лицо с поразительной четкостью и несомненным ощущением яви. Мужчина был не очень молод, за очками в металлической оправе приветливо щурились карие глаза, а темная прямая прядь, упавшая на лоб, придавала его облику нечто застенчивомальчишеское.

— Здравствуй, Виктория. Меня зовут Йохим Динстлер. Я буду тебя лечить. Если тебе трудно говорить, просто опусти веки.

— Я могу говорить. А где тетя Августа? Я наверно сильно заболела. Мне было очень холодно. Я где-то провалилась под лед.

— Тетя Августа прислала тебя сюда для лечения. Ты сейчас находишься у меня дома, потому что я — друг твоей тети. Ты упала и сильно стукнулась головой, но все самое тяжелое уже позади. Теперь ты будешь выздоравливать, а для этого должна хорошо кушать и слушаться мадмуазель Лару Бертье — можно просто Лару… Ты поняла меня, Виктория?

— Поняла. Только мне легче говорить по-русски. Очень болит голова, — жалобно посмотрела на доктора Виктория.

— Тетя Августа сообщила нам, что ты хорошо знаешь русский. Но здесь почти все иностранцы… мы постараемся найти для тебя человека, говорящего по-русски. А пока попытайся использовать французский. Говори просто, совсем просто. Не напрягайся, Лара тебя поймет. А я и подавно — отлично все понимаю, — Йохим старался говорить медленно и просто, отметив, однако, что для человека, перенесшего черепную травму, знание чужого языка у девушки отличное.

Вечером возле больной появился Амир. Она явно его узнала.

— Вы друг Августы. Здравствуйте. Расскажите, что со мной случилось и потом… кто я?

— Тебя зовут Виктория, — медленно, по-русски сказал Амир, следя за реакцией девушки.

— Виктория. Помню. Я русская, — сказала она задумчиво. — У вас странный акцент!

— Ну, слава Аллаху, вы быстро становитесь здоровой! — он изобразил радость.

— У нас говорят — слава Богу! Вы — мусульманин?

— Вы делаете огромные успехи, Виктория. Думаю, что мне не придется вам ничего рассказывать, вы сами чуть позже расскажете нам о себе. Надо только спокойно полежать и попытаться сосредоточиться, — улыбнулся девушке изрядно озабоченный таким стремительным выздоровлением пленницы Амир.

Он доложил Йохиму о результатах переговоров и тот пообещал, что процесс выздоровления у больной, по-видимому, пойдет быстрее, чем они предполагали, и в скором времени она сможет перенести путешествие в Россию. Профессор лишь просил повременить с предъявлением больной Макса — пока это может привести ее к нежелательному перенапряжению.

Амир крепко задумался. Он и не намеревался возвращать Викторию в Россию и, тем более — показывать ее Максиму. Гораздо проще и правильнее было бы просто объявить мальчику, что его сестра отправлена в другой город на лечение, а потом устроить ее исчезновение. Но этому плану мешал наблюдатель из ИО, заключивший с Хосейном соглашение о неприкосновенности Виктории. Что же с ней делать на самом деле? Восточная мудрость гласила, что время — лучший советчик. Оно часто берет на себя решение таких сложных проблем, в которые человеку порой не под силу разобраться самому.

6

Прошла неделя. Максим наслаждался каникулами в гостях, знал, что сестра где-то рядом, что ее усиленно лечат и по возможности устроят с ним встречу. Между тем, Натан просил Йохима в силу крайне сложных обстоятельств, не допускать встречи Максима с сестрой. По существу, Максу предстояло родиться заново, решительно оборвав связи с прошлым, и от того, на сколько успешно будет произведена эта операция, зависело будущее целой страны.

По мнению Ванды, не посвященной в истинную цель обучения мальчика, успехи деятельности Амира были очевидны. Она смутно знала о том, что Максим, являющийся сыном какого-то восточного вельможи, был похищенного в раннем детстве разведкой какой-то славянской страны. Теперь его отыскали и тайно переправили сюда, чтобы слегка изменить черты лица, а заодно — и подготовить к новой жизни в восточной стране.

Наблюдая за играми гостя и своего резвого сына, наделенного недюжинными бойцовскими и лидерскими качествами, Ванда не могла не заметить, что приезжий мальчик постепенно забирает бразды правления в свои руки. Причем не только благодаря природной предрасположенности характера к власти, но и с помощью нового самоощущения, умело внушаемого Амиром. Максим уже понял, что за его происхождением скрывается какая-то весьма значительная тайна, дающая ему право относиться к окружающим как к послушным подданным. Стоило ему заметить, что взрослый и солидный дядя Амир способен беспрекословно полезть за его мячом в колючие кусты терновника, как командирский тон стали одним из способа общения Максима с Крисом. И что интересно — Крис почти сразу подчинился, освоив непривычную для себя роль мальчика на побегушках. Поэтому Ванда, гордившаяся независимостью своего сына, даже обрадовалась, когда в середине августа стал вопрос о том, что друзей необходимо разлучить — то есть отправить Криса в Австрию к бабушке Леденц до начала школьных занятий. Все же она тянула с отъездом, не в силах оборвать завязывающийся с красивым арабом флирт. И вот, наконец, от Амира последовало очевидное приглашение на интимную встречу, под предлогом посещения Канн! Ванда возликовала, сочинив для мужа целую версию о необходимости посещения магазинов и друзей перед поездкой к родителям в Австрию.

Йохим неожиданно обрадовался планам жены съездить на побережье.

— Пожалуйста, не торопись возвращаться, ты тоже нуждаешься в отдыхе. И хорошо было бы прихватить с собой господина Амира — он должен дать небольшие каникулы своему ученику. Не возражаешь, милая? — Йохим значительно посмотрел жене в глаза и она поняла, что это не личная просьба, а распоряжение, идущее «сверху».

Так или иначе — все складывалось отлично — два дня на курорте, вдвоем с Амиром! Ванда особенно тщательно подготовила свой чемодан, учитывая посещения пляжа, ресторанов, музеев, возможно, даже концерта. И, конечно же — знойного интима, требующего изысканного белья, особого парфюма и наличия тайных средств мгновенного омолаживания: годы уже не те, чтобы просыпаться утром свежей как роза или спать в макияже. Впрочем, она никогда не могла похвастаться природной свежестью, а весь ее нынешний соблазнительно здоровый облик a la naturelle создавался регулярными методичными усилиями.

Собираясь в Канны, Ванда почувствовала прилив бодрости и даже заметила, что внешне помолодела — ведь шальной блеск глаз трудно воспроизвести даже с помощью первоклассного макияжа, а ее глаза светились предвкушением самой романтической истории.

…Попрощавшись с детьми, они выехали рано утром в Вандином голубом «опеле-седане», умеющем с бодрым хрустом откидывать гармошкой складывающийся верх. Ванда была вся в незабудковом льне, на свежеуложенных волосах повязана нежнейшая шелковая косынка ручной индусской росписи. Иранская бирюза в ушах и на запястьях облачко духов «Мадам Роша» и крупные туманно-серые очки. Амир, поджарый и гибкий, в дорожном костюме из тонкой кремовой шерсти, оттеняющем бронзовый лоск его кожи за раскрытым воротником «апаш» представлял респектабельного и вполне светского путешественника из деловых кругов богатого Востока.

Оставив позади поместье «Каштаны», автомобиль несся среди полей, по-осеннему опустевших и все еще мощной зелени садов и перелесков самых разнообразных оттенков — от светлой зелени акациевых зарослей до сизой дымки сосняка. Ванда включила магнитофон. Амир прислушался, обрадовался:

— Это же Сальваторе Адамо! А вот Фрэнк Синатра — шлягеры моей далекой юности!

Ванда хотела деликатно поспорить насчет возраста, но потом засомневалась — кто разберет этих смуглолицых, гибкотелых хищников — может ему уже все 60! И нейтрально заметила:

— Я предполагала, что в вашей стране, — она многозначительно выделила формулировку, употребляемую Амиром в занятиях с Максом, — сохраняется предпочтение к национальной культуре и музыке.

— Лучшие годы юности я провел за границей, учился в Европе военному делу. А потому мои эстетические пристрастия довольно широки и разнообразны.

— Это касается также идеала женской красоты?

— Увы, здесь у меня имеются особые предпочтения, — Амир значительно посмотрел на Ванду.

— Ах, полноватые блондинки, похоже, всегда и везде в моде! — рассмеялась Ванда. — Во всяком случае в годы учебы в университете у меня была масса поклонников! Она прибавила громкость приемника, услыхав шлягер Френка Синатра.

— Не слишком сильный звук?

— «Stengers in the night»! Оставьте, пожалуйста, так! Это моя любимая мелодия, — Амир остановил руку Ванды, направившуюся к рычагу громкости. Он покрыл ее кисть сухой легкой ладонью и не убрал ее, когда Ванда опустила правую руку к себе на колено. Благо, машина шла на автоматическом переключении скоростей, а с рулем на этом отрезке шоссе, почти пустого в ранний час, она могла справиться и одной левой. Ладонь Амира соскользнула на бедро и двинулась вниз. Пришлось притормозить и остановиться у обочины — не терять же сознание прямо за рулем! Ванда не ожидала, что ее так взволнует этот эпизодический флирт. Они больше не разговаривали, а только целовались в чувственных флюидах шлягера и волнах теплого воздуха, сопровождающего мелькающие мимо автомобили. Яркая косынка Ванды трепетала на ветру, легкий расстегнувшийся жакет соскользнул с покатых плеч, представив алчущему взору кавалера аппетитно поднятую жемчужно-серым гипюровым бюстгальтером крупную грудь.

Они с трудом вынырнули из головокружительного дурмана, увидев останавливающийся впереди огромный трейлер. Ванда едва успела запахнуть жакет, как у машины появился смуглый толстяк в оранжевой каскетке, интересовавшийся проездом к Сан-Антуану. Ванда объяснила, шофер откланялся и Амир поднял лицо — все это время он делал вид, что ищет что-то под сидением.

— Так нельзя! Мы совсем потеряли голову. За нами могли следить! — он был явно обеспокоен.

Ванда расхохоталась:

— Здесь во Франции ревнивые мужья нанимают частных детективов, которые, как правило не пользуются грузовиками.

Однако рисковать они больше не стали и выбрав уединенный маленький отель, спрятавшийся в стороне от крупных трасс, ведущих к побережью, сняли тихий двухместный номер. Поднимаясь за портье на второй этаж, Амир почувствовал сильную неукротимую дрожь: — ни одна женщин не возбуждала его так сильно. Чем больше он узнавал Ванду, тем труднее было отличить ее от Светланы, запечатлевшейся в молодой памяти. Это была та же женщина, но принадлежащая ему! К черту Динстлера и Хосейна — пробил его час и он не упустит своего!

Провалявшись в объятиях Амира более суток, Ванда с ужасом подумала, что могла так и умереть, не узнав, что бывает на свете такие мужчины. И сделать это открытие на пороге старости, увядания, женского одиночества и чуть ли не случайно! Боже, ей становилось страшно от мысли, что этой встречи могло и не произойти. Ванда забыла про свое тайное косметическое вооружение, про нарядное белье и шикарный пеньюар. Все это время она провела абсолютно обнаженной и вылизанной с ног до головы — так что не осталось ни миллиграмма парфюмерии, не впитанной жадными губами Амира. Ванда была уверена, что выглядит ужасно, но страсть, которую она возбуждала в этом мужчине, свидетельствовала о противном — он не просто «имел женщину» — он наслаждался именно ей, каждой клеточкой ее тела.

Амир не предполагал, какое место в его жизни занимала та давешняя история с «передачей» русской девушки своему господину. Недаром же все эти годы Амир носил в тайном отделении портмоне цветное фото, снятое хосейновским «поляроидом» на подмосковной даче: Ланка возлежит на ковре у камина в позе притаившейся, настороженной кошки. Теперь он достал его и протянул Ванде. Та недоуменно крутила снимок, тараща глаза и пытаясь сообразить, как попала к Амиру ее старая фотография, про обстоятельства появления которой она ничего не могла вспомнить. Ни камин, ни белая ткань с верблюдами, целомудренно наброшенная на ее обнаженное бедро ни о чем не говорили Ванде: эпизод начисто вылетел из памяти. Амир, насладившись недоумением Ванды, отобрал и спрятал фото.

— Это не ты. Это возлюбленная моей молодости. Я не знал, что возможно такое сходство. Во всем — абсолютно во всем. С неким суеверным страхом он задумался над своим открытием: во всех проявлениях страсти Ванда была абсолютной копией Ланки. Аллах вознаградил своего послушного раба за преданное служение господину, вернув ему ту, которая могла бы стать его женой.

К полудню следующего дня любовники спохватились — близился час возвращения в «Каштаны», а они еще не побывали в Каннах. Ванда погнала автомобиль к морю, не чувствуя ни страха, ни угрызений совести, ни сожалений о случившемся, ни опасений по поводу будущего. Это было тончайшее наслаждение полетом, частью которого стал тонкий профиль Амира, откинувшегося на кресло с опущенными, словно таящими сладкие грезы ресницами, его полуулыбка и горячая рука, путешествующая по ее бедру. Если и просить Всевышнего остановить мгновение, то, наверно, все-таки это, застрявшее на границе послевкусия и предвосхищения, соединившее «было», «есть» и «будет» в оглушающую своей мощью радость.

В Каннах они что-то купили — торопливо и неразборчиво, что-то прочитали на аншлагах, глянули на покидающих вечерний пляж разморенных солнцем людей и заспешили обратно. Мимоходом Ванда прихватила у загримированной Арлекином девушки какой-то буклет и быстро покатила обратно. Машина еле-еле ползла в гору — Ванда просто не могла отжимать газ — увеличивая скорость, она сокращала жизнь своего счастья.

Было уже почти темно, когда «опель» свернул на боковую дорожку, ведущую к покинутому утром отелю. Скорбно-молчаливый Амир благодарно и преданно посмотрел на свою спутницу. Портье встретил «супругов», как добрых знакомых и лично проводил их в номер, еще хранивший запах Вандиных духов.

И вот все повторилось заново. Они боялись смотреть на часы и лишь почерневшее окно тревожно сигналило о позднем времени. Освободившись от объятий не надолго затихшего любовника, Ванда набрала телефон клиники, рассеянно листая прихваченный у Арлекинихи альбомчик. Это оказалась программка молодежной труппы, устраивающей ночные представления комедии Мольера в стиле старинного балагана.

Подошедшей телефону секретарше Динстлера Ванда просила передать мужу, что везет господина Амира на ночные представления и что их следует ожидать не ранее, чем к завтрашнему ужину. Она продолжала еще что-то рассказывать в телефон про чрезвычайный интерес гостя к театральному искусству, в то время как губы Амира совершали медленные ритуально-значительное путешествие по ее покрывшемуся вдруг испариной телу.

…К ужину театралы едва успели. Впрочем, могли и вовсе не торопиться: чем-то озадаченный Вольфи, осунувшийся, усталый Йохим — вот и вся компания, которой предстояло взахлеб рассказывать о магазинах, выставках и необыкновенно веселом спектакле. К счастью, никто особенно и не слушал. Йохим, проглотив еду без аппетита и сославшись на головную боль, отправился спать. Вольфганг же, переводя настороженный взгляд с Амира на Ванду, доложил что Кристофер отправлен до утра в гости к соседям по случаю дня рождения их младшей дочери, а Макс, переутомленный бурным днем, мирно смотрит в своей комнате телевизор. Что-то в голосе Натана насторожило Амира и он резко поднявшись из-за стола, взбежал наверх по лестнице. Через минуту послышался громкий голос через перила с площадки второго этажа:

— Здравствуйте, тетя Ванда! Они уложили меня в постель, говорят, что я перегрелся на солнце!

Обняв мальчика за плечи, Амир осторожно, но настойчиво отправил его в визжащую телеголосами комнату. Но и минутного взгляда на Максима Ванде оказалось достаточно, она поняла, что Пигмалион начал свою работу…

7

Йохим проработал две ночи над усыпленным мальчиком. Теперь он действовал чрезвычайно осторожно, позволял себе двигаться крошечными шажками, не применяя сильных препаратов. После первого сеанса, во время которого пальцы лишь слегка надавливая, поглаживали скуловые и лобные кости, Йохиму вообще показалось, что все было впустую: костные ткани совсем не размягчились, не меняя формы. Зря глядел на них Хосейн с крупного фотографического портрета — ничего общего с ним в чертах мальчика пока не было. Отсрочка с возвращением Ванды его очень устраивала — не хотелось работать в присутствии Амира, бдительно следящего за каждым его жестом.

Вторая ночь была потрачена на выпрямление носа. Хрящик оказался более податлив и Йохим вновь получил забытое наслаждение скульптора, ощущающего подвластность материала, тем более, что им была живая человеческая плоть. Увлекшись, он не заметил рассвета и, кажется, несколько переусердствовал, почти завершив пластику носа.

Криса пришлось срочно увезти в гости, зеркала убрать, а Максима оставить в постели, придумав благовидный предлог с перегревом.

Уложив мальчика спать, заговорщики выработали план: завтра же Ванда с Крисом уедут в Австрию, а недели через две к визиту профессора Кина, Йохим сумеет завершить работу. Услышав новость о срочном отъезде, звучащую скорее как приказ, и не допускающую возражений, Ванда не сумела скрыть смятения от предстоящей разлук с Амиром — так выглядит человек, которого выталкивают из самолета, забыв пристегнуть парашют. Она бросила на Амира молящий взгляд, но тот даже не поднял лица, углубленный в изучение каких-то бумаг. Оглушенная Ванда ушла собирать вещи, а утром вместе с ворчащим Крисом, явно не вдохновленным перспективой поездки к бабушке с дедушкой, была готова покинуть «Каштаны».

— Я полагаю, ты не застанешь наших друзей здесь, когда вернешься. Так что лучше проститься с господином Амиром, а Макса мы будить не стали: он простужен, боюсь, что это грипп и как бы ему не заразить Криса. Ванда простилась, все еще не желая смириться с тем, что так внезапно кончился ее только что расцветший невероятный роман.

Они уже сидели в автомобиле и Ванда опустила крышу, чтобы лучше видеть провожающих. Мотор включен, нога на педали газа, но вот Амир, поцеловав руку мадам Динстлер, что-то прошептал. Беззвучно, одними губами: «Я найду тебя!»

…Максу внушали, что он хворает, увезли Криса, освободили от занятий — ну что же, отлично, он будет изображая недомогание, послушно лежать в постели, обложившись книгами и журналами с непонятной вязью арабского шрифта, а усыпив бдительность присматривающей за ним медсестры, попытается сделать то, что дано уже наметил. Убедившись, что просить о встрече с сестрой бесполезно, Максим решил действовать самостоятельно. Его сильно смущали невнятные рассказы о загадочном заболевании Виктории, а путем недолгих наблюдений юному сыщику удалось точно вычислить место ее заточения. Гостевой флигель — одноэтажный деревянный домик — находился в укромной, скрытой кустарником и низкорослыми пушистыми елями, части сада.

Максиму ничего не стоило спуститься со второго этажа своей спальни, оставив на ручке двери самодельную табличку «Хочу поспать. Не беспокойте», а под одеялом — свернутый куль, похожий на тело спящего. Все это были азы авантюрного похождения, не раз повторенные в различных, даже детских киношках.

Еще проще оказалось подобраться к обители заколдованной принцессы. Окно в комнате Виктории оказалось распахнутым, открывая взгляду обыкновенную спальню с простенькой светлого дерева обстановкой, но с больничными штативами и склянками. Максиму комната показалась шикарной, а медсестра в голубой крылатой наколке на седых волосах, дремлющая перед экраном отключенного телевизора — совсем безопасной. Ему сильно не понравилось то, что лежало на подушке — стриженная голова с нашлепкой пластыря за левым уха. Рыжеватые, ежом стоящие волосы открывали бледное лицо с укрупнившимся, туго обтянутым кожей носом и синеватыми тенями в глубоких глазницах. Виктория, если это вообще была она, что и говорить, выглядела неважно, а синяки под глазами напоминавшие размытую тушь, навевали мысль о слезах и страданиях.

Максим чуть не выдал себя, желание броситься к лежащему на кровати телу было слишком сильным, но он сдержался и потратил более получаса на сидение в засаде и наблюдение за медсестрой. «Должна же она выйти хотя бы в туалет!» — думал он со злостью, неотрывно глядя в дремлющее лицо старухи и старался внушить ей мысль о необходимости помочиться. Нечаянно он громыхнул рамой, женщина встрепенулась, посмотрела на часы, налила воду в стакан, накапала лекарств из пузырька, и склонилась над спящей. Хотела разбудить, но передумала и бесшумно вышла из комнаты. Максим сообразил, что приближается время обеда и проследив, как медсестра вышла на террасу, легко перемахнул через подоконник.

Он постоял над спящей, разглядывая изменившееся лицо и слабея от жалости. От настроя веселой авантюры не осталось и следа, Максу хотелось плакать. Девушка подняла веки сразу, будто и не спала, строго посмотрев на него. Макс радостно подскочил, схватив лежащую на простыне руку:

— Викошка, что с тобой? Да не бойся, это я — Макс! Но она, быстро выдернув прохладную вялую ладошку, взирала с недоумением и страхом.

— Я не знаю вас, — тихо сказала по-французски и позвала: — Мадам Лара! — потянувшись к висячему помпону звонка.

— Вика, Вика! Ты что… Что у тебя болит? — он схватил ее за плечо и с силой потряс.

Девушка в ужасе вскрикнула как от прикосновения змеи и рванула шнур. За дверью задребезжал звонок, на пороге появилась медсестра.

— Это еще что за визит! Нельзя! Запрещено! Строго запрещено! — двинулась она на Макса, тесня его к окну и махая руками так, как в деревне гоняют забравшихся в огород кур.

Он выскочил в окно и через две минуты уже подбирался украдкой к своей спальне, надеясь, что инцидент удастся замять. В кресле у его постели сидел Амир:

— Юноша вашего возраста и положения должен серьезно относиться к наставлениям старших. Все что мы делали — мы делали для вашего же блага.

Макс заметил, что наставник впервые обратился к нему на Вы.

— Мне не дают встретиться с сестрой! — гордо вздернул подбородок Макс. — Я очень не доволен.

Он словно играл в хозяина и господина. К удивлению мальчика величавый Амир, вместо того, чтобы читать нотации, перешел на ласковый, даже льстивый тон.

— Виктория еще не оправилась от травмы и всякое напряжение может лишь ухудшить ее положение. Вы сами убедились, что психическое состояние девушки достаточно серьезно. Не сомневаюсь, что вы сами будете достаточно благоразумны, чтобы распорядиться насчет лечения девушки в специальной больнице…

Максим не мог сдержать навернувшиеся слезы — увы, это не игра. Викошка сильно больна и разлука неизбежна. Амир тихо покинул комнату. Он готовил версию ликвидации Виктории. Очевидно было одно — девушка должна исчезнуть с пути наследника престола как можно скорее. Способ ликвидации будет выбран после визита профессора Кина, должного определить перспективу дальнейшего «перевоплощения» Максима, а заодно и установить степень умственного повреждения Виктории.

Пробыв в «Пигмалионе» два дня, Профессор Кин внимательно наблюдал за Максом: в общении мальчика с окружающими, во время уроков с Амиром, а также несколько часов провел в ним в беседах с глазу на глаз. Резюме звучало обнадеживающе: процесс двигался в намеченном направлении ускоренными темпами, не причиняя вреда необычному пациенту.

— У мальчика на редкость здоровая психика и могучие личностные характеристики. По степени толерантности и выносливости нервных нагрузок он вполне может соревноваться со взрослым человеком. К тому же в вашем лице, господин Амир, он нашел хорошего наставника и даже поведал мне, что давно догадался о своей причастности к жизни вашей страны, всегда ощущая в себе некоторое отличие от сверстников другой национальности… Уж не знаю, откуда это у него — от детских лет в чужой, может быть, враждебной среде, или от ваших нравоучений, но мальчик склонен к осознанию своего национального превосходства, так же как и привилегированного происхождения. При этом, мне кажется, самым слабым звеном является его тоска по людям, которых если и не считает родителями по крови, но, видимо, очень любит. Они и сестра — его наиболее сильные душевные привязанности. Нельзя ампутировать эти чувства, не предложив замены, ведь речь идет все же о ребенке. На сколько я понимаю, мальчик окончательно разлучен с прежней жизнью. Но я рекомендую вам выработать версию, по которой встреча с близкими не исключается вообще, а лишь откладывается по каким-то причинам. И мне кажется, очень аккуратно, с предварительной соответствующей подготовкой можно представить нашему юноше настоящего отца уже через месяц… Что же касается новой внешности мальчика — по-моему, она очень удачна. Используя опыт вашей национальной культуры, можно подать ему это преображение как Чудо… высшую милость Аллаха, знак свыше и т. д. Да вы лучше меня знаете маленький спектакль и — чудесная картина в зеркале: отец и сын с поразительным наследственным сходством…

— Именно так мы и предполагали действовать, представив мальчику его отца, его новое имя и новую внешность. В сущности — его новую Великую судьбу. Да поможет нам Аллах в этом угодном ему деянии! — Амир опустил глаза, прошептав фразы из Корана.

— А каково ваше мнение, профессор, насчет девушки? Вы же понимаете, что она не может оставаться «сестрой» принца…

— К сожалению, или во благо вашим замыслам, у пациентки наблюдается частичная амнезия — потеря памяти, причем весьма избирательная. Как это бывает в большинстве подобных случаев, сознание стирает (или прячет в тайник) те данные, которые могут повредить работе всего мыслительного механизма и даже его разрушить. Потеря памяти — блокировка, защитный механизм, спасающий нервную систему от перенапряжения… Девушка может так никогда и не вспомнить о своих близких, родных, о тех местах, где провела свою жизнь. Но память может и вернуться — частично, фрагментарно или даже целиком.

— А как скоро может произойти восстановление потерянной информации? — поинтересовался насторожившийся Амир.

— Человеческий мозг все еще остается загадкой для современной медицины. Мы не можем объяснить и значительно более простые вещи, а здесь… Могу сказать лишь, как гадалка на ярмарке: это может случиться или не случиться вовсе. А если это случится — то когда угодно и как угодно.

Амир поблагодарил профессора и вечером отправил подробные донесения Хосейну, оканчивающееся обязательной в подобных бумагах припиской: «Жду дальнейших распоряжений. Да поможет нам Аллах!»

К началу сентября Максим уже освоил годовой курс арабского языка для младших учеников, свободно ориентировался в истории страны, знал наизусть сложные имена и титулы династии Аль Дали Шахов, безошибочно различал враждующие кланы, а также проявил странное пристрастие к прослушиванию своеобразной национальной музыки.

Виктории было позволено выходить в сад, смотреть развлекательные передачи по телевизору и читать классическую литературу. Макс старался выполнять распоряжения, не приближаясь к сестре, он был напуган ее беспамятством и обнадежен перспективой интенсивного, но длительного лечения. Из-за кустов мальчик часто наблюдал за очень похудевшей, слабенькой девушкой, лежащей в шезлонге с закрытой книгой, и к своему ужасу, находил в ней не много общего с прежней Викторией. И вот наступил день, когда Максиму сообщили, что ему предстоит скорое возвращение в свою страну (вместе с «Вы» в разговорах Амира произошло еще одно изменение: «наша страна» стала «вашей страной»). Интересно, что за две недели мальчик так и не удосужился рассмотреть свое лицо — он и раньше не крутился перед зеркалами, а здесь все они куда-то делись, и даже приходилось чистить зубы и причесываться, глядя на чудесную голографическую картину, изображающую сказочный восточный город с высоты птичьего полета.

Йохим остался доволен своей работой: лицо мальчика приобрело продолговатую утонченность, а изящно вылепленные ноздри чуть горбящегося носа сами по себе научились породисто трепетать в минуты душевного напряжения. Пигмалион был рад, что справился с этим заданием.

8

Этот день будет целиком посвящен лени и самому разнузданному сибаритству — решила Тони, взглянув на часы и снова закрыла глаза. Середина сентября — флорентийский «бархатный сезон». В городе полно туристов, но здесь, на холмах — аристократическая тишь и покой обласканных солнцем особняков. Утренний воздух, прорывающийся сквозь легкие занавески в распахнутое окно, неуловимо окрашен осенью — что-то печальное, томительное ощущается в его душистом садовом букете. А солнце — совсем летнее, щедро золотит разметанные на подушке смоляные кудри Антонии. Десять часов утра для виллы Браунов — позднее время. Уже давно ходит на цыпочках озабоченная Дора, а сеньора Браун укатила в свою клинику еще два часа назад, велев не будить дочь. Забот у Доры полно — такое счастливое событие — вся семья в сборе. Тони проведет дома целую неделю, а к обеду должен вернуться из очередного делового путешествия сам хозяин. Значит — ожидается праздничный стол, со всем набором коронных дориных блюд, приготавливаемых собственноручно. Сиплым шепотом Дора отдает распоряжения кухарке, отправляющейся на рынок за помидорами и устрицами.

— Перестань шептаться, я уже давно не сплю! — сонно кричит из спальни Тони. — И пусть Анжелито приготовит мое место у бассейна. Анджело — одному из близнецов садовника исполнилось уже 25, но в отличие от своего брата, открывшего собственный гараж, парень остался работать у Браунов, что служило причиной для постоянных шуток. Все подозревали, что малый неравнодушен к Тони, а его кислая физиономия тоскующего Пьеро и гнусавая немногословность служили поводом бесконечного подтрунивания.

«Место Тони» — означало мягкую раскладную лежанку, установленную таким образом, чтобы тень от зонтика позволяла следовать за солнцем в течение всего дня, а также низенький столик рядом, накрытый специальным завтраком.

Антония натянула крошечный бикини, набросила короткий халат, вышла в сад. Анджело выполнил все безукоризненно, присовокупив к полагающемуся стакану свежего сока грейпфрута и яйцу-пашот с гренками букетик фиалок из собственной теплицы, где он и проводил большую часть своего времени. Тони засунула за щеку зубную щетку со специальной, витаминизированной пастой и направилась к столику. Теперь десять минут на массаж десен и можно начинать день.

— Доброе флорентийское утро, малышка! Можешь не отвечать, я присяду рядышком и оглашу пока наши радостные планы. — Артур, ослепительно элегантный в белом спортивном костюме, опустился в кресло за спиной Тони и развернул блокнот.

— Сегодня — с восьми утра до 24.00 — праздник Святого Лентяя. Придется, правда, поблистать на приеме у графа Бенцони. Круг приглашенных почти семейный. Сопротивляться не стоит — мадам Алиса очень хочет представить друзьям свое семейство в полном составе. Включая и меня, почти что родственника. Антония что-то недовольно промычала, не доставая изо рта зубной щетки. Артур успокоил ее:

— Нас ждут к десяти вечера, до этого, обещаю, — ни одного телефонного звонка, ни одной заботы не омрачит твоего цветущего прозябания. Можешь увеличить сеансы зубного массажа до пяти раз в сутки. Тони гневно сверкнула глазами — ее педантичная привычка чистить зубы не менее трех раз в день по десять минут что бы там ни случилось и какие бы ответственные лица не толпились под дверями ее апартаментов, служила поводом постоянных насмешек Шнайдера. Тони резко выплюнула пасту и даже не прополоскав рот, набросилась на него с темпераментом разгневанной пантеры:

— Ты специально явился сюда, чтобы испортить мне утро! Даже этот деревенский недоносок Анджело догадался поставить мне на столик цветы, а ты… ты просто ненавидишь меня! Артур почувствовал, что Тони на грани истерики. Его пугали эти внезапные приступы раздражительности, во время которых девушка становилась несправедливой и жестокой. Заботливого опекуна терзало чувство вины — всякий раз слезы Тони служили ему укором, напоминая о роковом промахе: это он, Шнайдер, отдал Антонию в лапы чудовищного Клифа. Не до смотрел, упустил, прошляпил! Бедолаге трудно забыть прошлое, как бы она не старалась быть паинькой. Теперь Артур даже не знал, как приступить к своему главному сообщению. Засунув блокнот вместе с принесенной газетной страницей в задний карман брюк, он смиренно поднялся.

— Прости. Я, пожалуй, пойду прогуляюсь. Увидимся за обедом. Отдохни от меня смотри не засни на солнце. Бай-бай!

— Артур! Постой. Я знаю, что бываю несправедлива… Ты делаешь для меня так много, что это не может окупить никакой банковский счет… Антония живо вскочила, за руку вернула Артура к шезлонгу, ласково усадила и чмокнула в висок. Но он не повеселел, и тогда девушка, присев на корточки, заглянула в грустные голубые глаза.

— Так что же тебя держит возле взбалмошной истерички, а, старикан? Ведь ты ни чуточки даже не влюблен в меня, Артур… Наверно, единственный из всех нормальных мужиков, каких я встречала, не строишь мне глазки… И никаких, попыток… Я что не в твоем вкусе?

— Ты попала в самую точку, Карменсита. У меня к тебе особое отношение. — Артур отер с ее подбородка зубную пасту. — Пожалуй, пора кое-что прояснить. Хотя я сам далеко не умник и шел к своему умозаключению целых три года — с того дня, как впервые увидел тебя на репетициях конкурса в Сан-Франциско… Я много раз влюблялся, и по меньшей мере, трижды отец. Но ни с одной женщиной я не чувствовал себя так, как с тобой — настоящим мужчиной… не смейся. Ты все не так поняла. Настоящий мужчина — это не тот, кто делает успехи в постели и не пропускает ни одной юбки. Существо, пускающее слюни вслед проплывающей мимо аппетитной попки — самец. Хороший или качественный — это другое дело… Быть самцом очень и очень приятно. Во мне неизбежно проснулся бы самец по отношению к тебе, если бы его не опередил мужчина. — Артур поморщился, одел темные очки и подставил лицо солнцу.

— Пойди-ка, окунись, выпей свой сок, а потом дядюшка Артур расскажет тебе кое-что, что не рассказал бы даже психоаналитику, если бы додумался к нему наведаться. Иди, иди, детка. Сегодня замечательное утро. Как раз для исповеди.

Тони с удовольствием проплыла четыре раза от бортика до бортика, осушила стакан апельсинового сока и, прихватив флакон миндального масла, устроилась в шезлонге.

— Вот сейчас ты вытягиваешь свои волшебные ножки и умащаешь их кремом, а я не мечтаю о том, чтобы прикоснуться к ним своей ладонью. Я смотрю в кусты. И знаешь — вижу там, в отдалении настороженный силуэт. Это, конечно, Анджело. А на краешке салфетки возле твоих тарталеток пасется крупная оса. От ее укуса может быть аллергический шок и сейчас я убью ее, — резким хлопком блокнота Артур выполнил свою угрозу. — Поняла? Я уничтожу любого, кто может принести тебе вред. Мужчина это прежде всего — защитник, тот, кто заслонит женщину своей грудью, не колеблясь ни секунды… Я не хвастаюсь и не набиваю себе цену, Карменсита. Просто так уж вышло.

Тони молчала не решаясь прервать заинтересовавший ее монолог Артура.

— Ровно тридцать лет назад восьмилетний белокурый паренек выехал на велосипедную прогулку со своей кузиной, в которую был влюблен с пеленок… Юлия — дочь моего дяди, была старше меня на пять лет и мы встречались довольно часто — на всех семейных праздниках. Отто Шнайдер, разбогатев на каких-то спекуляциях, купил дом в маленьком городке на австро-словацкой границе. Его жена — пианистка, умерла совсем молодой, оставив белый концертный рояль и шестилетнюю Юлию на попечение домоправительницы — огромной дамы-гренадера (как мы ее тайком прозвали). Моя кузина была игривая и веселая, как щенок, а отец в минуты взбучек звал ее Джульеттой. Все мы — соседская мелкота и разновозрастные кузины составляли союз влюбленных, тайно и явно вздыхая по своей Принцессе. Я делал это за компанию, таскал какие-то записки, подбрасывал в ее окошко крупных стрекоз, помогал надежней спрятаться во время игры в прятки. В общем — вел себя как джентльмен. Но уже знал, всегда знал, что влюблен, чувствуя свое превосходство над абсолютно невинными одноклассниками.

Тот городок пересекала большая река и вдоль ее берегов по вечерам гоняла на велосипедах вся местная молодежь. У Юлии был самый красивый велик — голубой с алыми ленточками, перевивающими спицы и с сливающимися в движении в огненные круги. И вот однажды сентябрьским вечером восьмилетний Артур и тринадцатилетняя кузина отправляются на велосипедную прогулку — она в коротенькой расклешенной юбке и алой маечке, он — в шортах и с рюкзаком на спине, содержащем бадминтонные ракетки и мяч.

Солнце уже садилось и нам надо было пересечь широкое шоссе, делавшее крутой изгиб в густом орешнике. Грузовик за поворотом мы увидели вместе и Юлия, ехавшая впереди, оглянулась, предостерегающе махнув мне рукой. И тут… тут одурманенный влюбленностью карапуз решил стать героем: показать ей свою ловкость, храбрость… Я отлично помню, как поднажал на педали и, подпрыгивая на кочках, ринулся к шоссе. Последнее, что я увидел проносясь мимо Юлии, — загорелые коленки, обнаженные вспорхнувшей шелковой юбкой. Мне удалось проскочить перед грузовиком, а вот за моей спиной раздался… Ух… — Артур вскочил и отвернулся.

— Не надо. Это очень страшно… — остановила его Тони, уже догадываясь о случившемся.

— Надо. Она рванулась за мной. Но не успела… Я долго болел, а потом как-то быстро все забыл. Постарался забыть. Ведь жить, оставаться нормальным с сознанием такой вины невозможно. И сознание постаралось спастись, отправив обвинительный приговор в архив…

Не знаю, не понимаю, и не хочу понимать, почему тогда в Сан-Франциско, увидев тебя, я вспомнил все и почувствовал, нет, еще не понял, но почувствовал всей душой, что быть мужчиной — это прежде всего беречь и защищать. Мой мозг подсовывал мне вполне разумные и банальные доводы в пользу работы с тобой: «Перспективная малышка! Не упусти эту лошадку…» А душа молила о другом — дать ей шанс на искупление… Искупление моей вечной вины…

— Я очень похожа на Юлию? — спросила Тони, не глядя на Артура.

— Вовсе нет! Она была этаким золотоволосым смешливым эльфом, вертушкой и заводилой. Возможно, она стала бы красавицей… Но важно другое — я должен был беречь ее… А стал беречь тебя… И опять не сумел!

Артур вытащил из кармана и протянул Тони обрывок газеты. На фотографии Клиф Уорни стоял на сцене в свете прожекторов, прижимая к животу гитару, а заголовок гласил: «Неистовый Лиффи, возможно, останется инвалидом!» Тони быстро пробежала текст, сообщавший, что Клифф Уорни, злоупотреблявший наркотиками, в состоянии транса разбился в машине вместе с певицей Дзидрой В., на которой собирался жениться, несмотря на 15-летнюю разницу в возрасте. Дзидра погибла на месте, Клиф отправлен в клинику с переломами обеих ног.

Тони с гадливостью отшвырнула листок:

— Скотина! Мерзкий ублюдок, животное! — она гневно терзала букетик фиалок, обрывая головки цветов и, наконец сделала то, чего Шнайдер уже давно дожидался — разрыдалась, уткнувшись лицом в полотенце.

Душераздирающая сцена никак не вязалась с идиллической обстановкой: медовый запах мелких белых цветов, окаймляющих бассейн, янтарный солнечный свет требовали стилистического единства от участвующих в их игре людей ласкающих, улыбчивых взглядов, уступчивой, тихой речи. Тони захлебывалась рыданиями, отбиваясь от пытающегося ее утешить Шнайдера.

— Довольно, Тони. Лиффи уже получил по заслугам. Не пойму — ты оплакиваешь его ноги или невесту? — Себя. Я оплакиваю себя, Артур, — она как-то сразу успокоилась и твердо посмотрела на Артура:

— Твое отношение к Уорни во многом справедливо. И если следовать твоей формулировке — он великолепный самец, но никак не мужчина. Но есть и еще кое-что, очень важное, о чем ты забыл упомянуть: — талант. Лиффи потрясающий музыкант. Недаром толпы фэнов готовы идти за ним в огонь и воду.

— Как крысы в море за сказочным флейтистом, спасшим город Гаммельн, вставил Шнайдер, обрадованный прекращением истерики.

— Да, как крысы. А я — одна из них. Я ненавижу его, но знаю, что стоит только запеть его свирели — и я побегу содрогаясь от стыда и омерзения… Но — побегу: в море, в огонь, в ад! Ах, Артур, если бы ты знал… как я иногда жду этого…

— Хороший урок для меня, голубка. Лучше быть талантливым самцом, чем плохоньким мужчиной. Мечтаю, чтобы его козлиные конечности срослись. Тогда я получу возможность собственноручно переломать их! Уж теперь не упущу случая, — Артур побагровел от гнева от признания Антонии. Она мрачно ухмыльнулась:

— Не волнуйся, кости Лиффи срастутся, а может быть, просто отрастут новые, как хвост ящерицы. Его хранят силы куда более могущественные, чем эти занудные медики. Мотнув головой, Тони распустила остриженные до плеч волосы и принялась их старательно расчесывать.

— Ты хочешь сказать, что Лиффи имеет сатанинские копыта и в заговоре с самим чертом, — усмехнулся Артур, туманно осведомленный об увлечениях Уорни.

— Похоже на то. Если меня, конечно, не надули, — Тони отложила щетку и решительно приблизилась к собеседнику:

— Вот что, Шнайдер: мне тоже следует сделать признание. Конечно, мой пронырливый менеджер что-то разнюхал и о чем-то догадывается… Но ты не знаешь главного, Артур… Антония Браун — не только пай-девочка с обложки, соблазнительная мордашка. Твоя «голубка» уже два месяца называется Инфинити. Я — ведьма, Артур. И в конце сентября должна вылететь на очередной шабаш. На помеле, разумеется. — Тони ожидала от Артура приступа преувеличенного саркастического смеха, шуток. Но он отнюдь не был склонен ни к издевке, ни к насмешкам. Ей даже показалось, что под бронзовым загаром лицо Артура посерело. Он отвернулся, рассматривая цветы с мучительной гримасой человека, вынужденного вместо карамели сосать хину.

— Кто делал тебе уколы? — спросил он, не повернув головы.

— Ларри или Лиффи. Сама я не смогла. Но это и было-то всего несколько раз, после того, как «напиток Богов», которым поил меня Клиф, перестал действовать, да и сигареты с травкой тоже. Вернее — я дурела, но летать, растворяясь в облаках и росе, разучилась. И разучилась «подзаряжать» Клифа энергией.

— Значит, он это называл так. И его дружки тоже, те, которых ты «подзаряжала»? — Артур закрыл глаза и прошептал одеревеневшими губами: — Клянусь — я убью его.

— Прекрати строить из себя святого. Что-то я не слышала о твоем монастырском прошлом, — Тони с вызовом посмотрела на Шнайдера. — И пойми мне это нравилось. Пожалуй, это было лучшим, что мне удалось испытать в своей игрушечной жизни. Кукла из бархатной коробочки! Пластиковая Барби!

Она снова заводилась, дрожа от ярости.

— Тихо! — Шнайдер торопливо поднялся, — дискуссию пока сворачиваем. Изобрази, пожалуйста, безмятежную улыбку — к нам направляется господин Браун. И сдается мне, твоему отцу известно гораздо больше, чем нам хотелось бы.

Артур легкой походкой пошел навстречу Остину по аллее кипарисов, а Тони ящеркой, почти без брызг, юркнула в голубую воду.

…Дора в самом деле блеснула мастерством, и обед получился великолепным. Стеклянные двери столовой, распахнутые во всю ширь, открывали вид на полуденную Флоренцию. Все сидящие за столом выглядели так, словно позировали для рекламы полной семейной идиллии. Даже почтенного пса Тома допустили ради такого случая в комнаты. Но старичок, давно утративший неутолимый юношеский аппетит, смирно ждала подачки у выхода на веранду, отслеживая умной поседевшей мордой все проходы Доры с ароматно дымящимися подносами. Светская, необременительная беседа касалась особенностей итальянской кухни и флорентийской погоды. Никто и не упомянул о сообщении насчет катастрофы с Уорни.

Алиса чувствовала в этот день себя особенно воодушевленной, как бывало всякий раз после очередной ее врачебной удачи. Однако мадам Браун не касалась медицинских тем и своего сегодняшнего визита в клинику, и никто не задавал лишних вопросов — удивительно тонкая, деликатная компания.

— Сообщаю собственные планы. Благодаря умелой организации занятости сотрудников агентства «Адриус» у меня впереди целая неделя каникул. Кроме обязательной программы — спортивно-оздоровительной и культурно-просветительной — не хочу и слышать ни о каких шумных увеселениях. Честное слово, мамочка, я так редко вижу вас вместе, что предпочту ужин на кухне в вашем обществе, чем в самом бомондном ресторане. А экскурсии по городу и музеям с удовольствием сведу к перелистыванию альбомов с репродукциями, — мягко, но настойчиво изложила программу своего пребывания во Флоренции Тони. — Позвольте мне посидеть дома, как десять лет назад, с фиалками и Томом и наесться вдоволь Дориных пирожков.

— Конечно, все будет так, как ты хочешь, девочка. Но сегодняшний ужин у Бенцони мы не можем отменить — по существу, граф дает его в нашу честь, просительно посмотрела на дочь Алиса. — Ты же знаешь — это один из немногих, очень давних друзей, связь с которыми была многие годы потеряна. Теперь просто невозможно не поддержать его инициативу.

— Ладно уж, вписываю в свою программу графа. Он, кажется, не зануда, а к тому же, по всей видимости, будет пялиться на тебя, мамуля, а не на меня. Только после этого приема — сплошной праздник лежебоки. Тони слегка лукавила. Не столько отвращения к многолюдным сборищам, сколько смутная тоска по Клифу и тревога по поводу колдовских обязательств, должных вскоре напомнить о себе, лишали ее интереса к светским развлечениям.

После побега от Уорни и курса лечения в санатории, она постаралась выкинуть из головы весь этот бред. Спокойная неделя у Динстлера, удачные съемки в агентстве помогли Антонии забыть о бурном эпизоде ее жизни. Но время почему-то играло не в ее пользу — чем дальше в туманное марево колдовского сна отодвигался роман с Клифом, тем привлекательней он казался. Тони начала бояться, что причина кроется не столько в колдовских чарах или эмоциональной привязанности, а в обыкновенном привыкании к наркотикам, от которого ей, вопреки утверждениям медиков, возможно, не удалось избавиться. Внезапные вспышки раздражительности, агрессии, сменявшиеся приступами меланхолии или мучительной тревоги выводили ее из равновесия. Если это любовь — то уж очень тяжелая, если болезнь, то она постарается от нее избавиться, не причиняя хлопот близким. Во всяком случае, Антония не хотела огорчать родителей и сильно рассчитывала на целебную силу их любви и заботы.

На ужине у Бенцони Антония вовсе не собиралась выглядеть шикарно. Она, догадывавшаяся о давнишней связи матери с Луккой, хорошо понимала, что героиня вечера не она, и постаралась одеться так, чтобы создать выгодный фон Алисе. Узкое темно-серое платье из шерстяного трикотажа, глухо закрытое спереди, но открывающее мыс обнаженной спины до талии, крупные серебряные с чернью кольца в ушах и такие же браслеты, минимум косметики, собранные в низкий пучок волосы — красивая девушка, не стремящаяся к успеху.

Для выезда семейства пришлось взять новый «кадиллак» с шофером, используемый Браунами крайне редко в случае официальных помпезных визитов. Виллу Бенцони нашли довольно легко, хотя никто еще не навещал его в этом доме. И не удивительно: граф лишь три месяца назад сумел выкупить одно из семейных поместий и провести тщательную реставрацию. Заново отделанная вилла — по существу, миниатюрный замок с башенками и колоннами в мавританском стиле, выглядел чудесно среди глянцевой листвы могучих магнолий. Когда представительный дворецкий доложил о прибытии гостей, в просторный холл, украшенный огромными шпалерами старинной венецианской работы, спустился по широкой каменной лестнице представительный мужчина с сильной проседью в волосах и фиалкой в петлице. Его светлые глаза улыбались, а поклон, с которым граф склонился к руке Алисы, был очень почтителен и грациозен.

— А это моя Тони, — представила Алиса дочь. Лукка оглядел девушку с нескрываемым восторгом.

— Я мог бы сказать: она — прелесть и вылитая ты, если бы рядом не стоял сеньор Браун. Антония, несомненно, многое взяла от отца.

— Надеюсь, самое лучшее, — улыбнулся Остин и тут же вместе с предоставленным графу «другом семьи» Шнайдером, направился к двум дамам, спустившимся по мраморной лестнице. Старшая из них — изящная, высокая брюнетка в сверкающем васильковом вечернем платье, распахнула Остину объятия, а он недоуменно запнулся:

— Лаура!? Какими судьбами?

— Графиня Бенцони, вот уже шестой год. А это моя «невестка» — жена сына Лукки Виченце, Сабина. Через пару месяцев она подарит мне второго внука.

— Мой сын сейчас в Монте-Карло, на очередных соревнованиях. Похоже, он будет гонять свой мотоцикл до глубокой старости… Прошу всех в гостиную, я хочу представить вас остальным гостям, — загадочно улыбнулся граф.

— Еще сюрпризы? — насторожилась Алиса. — Я-то думала, что явление Лауры в качестве графини было самым эффектным трюком этого вечера.

— Верно, верно. Мой новый дом и моя жена — главные козыри с моей стороны. Несколько друзей оказались сегодня здесь случайно. Уверен, вы сочтете знакомство приятным, — с этими словами Лукка представил гостям элегантную молодую пару: высокий мужчина лет тридцати пяти с мрачноватым байроновским взглядом и юная женщина — светлая блондинка, напоминающая слегка подслащенную копию Греты Гарбо. Она явно старалась походить на знаменитую кинозвезду, вечерний шелковый брючный костюм, падающий свободными тяжелыми складками. Рука в тонком, усыпанном бриллиантами браслете, изящно сжимала агатовый мундштук с длинной сигаретой, источавшей тонкую струйку голубоватого дыма.

— Лора Джон Стивен Астор со своей невестой. Леди Патриция Грейс, представил граф.

Все обменялись церемонными сдержанными приветствиями. «Вечеринка обещает быть не слишком веселенькой» — подумала Тони, когда все чинно расселись за шикарно сервированный стол.

— Мне казалось, что здесь никого не смутит наша графское фамильное серебро и этот сервиз, отметивший свое двухсотлетие. Правда, в доме Бенцони его держали для особо торжественных случаев, которые, как я понимаю, не случались за последние сто лет. Верно, Лукка? — Лаура пыталась нарушить царившую за столом чинность. — Что касается особой торжественности, то для меня сегодняшняя встреча — событие выдающееся. С Патрицией все просто — мы подружились еще в Сорбонне и все эти годы частенько встречались на разных художественных сборищах — у нас много общих увлечений. — Лаура слегка подмигнула подруге. — Я очень рада, что Пат привела в наш дом лорда Астора и надеюсь на долгую взаимную дружбу.

— Лаура, мне кажется, всех больше интересует наша романтическая история, чем протокольные формальности приглашений. Расскажи лучше, как ты решила откупиться от жертвы своего журналистского темперамента, чуть было не расстрелянной мафиози под объективами телекамер, — вернул разговор к давнему прошлому граф.

— Ну это совершенно потрясающая история! — Лаура кивнула чинному слуге, обносившему гостей вином, — только было бы куда эффектней выслушать ее от самого Лукки.

— Что ж, придется мне описать самому события десятилетней давности. Тогда все СМИ только и твердили о чудесном спасении некоего смельчака, приговоренного мафией к расстрелу на площади в Риме. Мафиози похитили сына смельчака и грозились убить его… Фу… — даже сейчас я не могу шутить на эту тему — так близка была смерть. Но мои друзья (Лукка выразительно посмотрел в сторону Браунов) справились с убийцами и я смог вернулся к себе в Парму, чтобы обнять живехонького, но сильно возмужавшего Виченце. Но как печально выглядели сожженные теплицы, в которых род Бенцони несколько веков выращивал фиалки! Честно говоря, я грустил. И даже то, что я чудом остался жить, радовало уже меньше. — Лукка смотрел себе в тарелку, чтобы не поднимать глаз, которые неизбежно устремлялись бы к сидящей визави Алисе. И тут-то как раз и прибыла журналистка сеньора Серджио. Ведь это благодаря ее разоблачительным усилиям в прессе мафия дерзнула на публичное уничтожение свидетелей — меня и Виченце. Лаура хотела взять у меня интервью, но в первую очередь извиниться.

— Остин оказался прав, я невольно «подставила» Лукку и его сына. Господи, и в жизни не смогла бы простить себе этого промаха… если бы… Собственно, судьба отомстила бы в первую очередь мне самой — я никогда не нашла бы своего счастья. Никогда, никогда мне не удалось бы узнать, что такое быть любимой и нужной… Лукка, я благодарю тебя за то, что ты такой необыкновенный… — Лаура смутилась, в ее темных глазах засверкали слезы.

— Мне кажется, за это стоит выпить! — поднял бокал лорд Астор. — За счастливых супругов, за Любовь с большой буквы — самую большую ценность в нашей жизни! Тони видела, как Патриция, осушив свой бокал, нежно сжала руку жениха. «Здесь сплошная Любовь с большой буквы. Даже живот Сабины колоссального размера. Только мы с Артуром никому не нужные сиротки», — думала Тони, с аппетитом отведывая 10 перемен блюд. В какой-то момент этого бесконечного позднего обеда, сидя между Сабиной и Шнайдером, Тони поняла, что сталкивается взглядом с сидящим визави сэром Астором, слишком уж часто.

Он и сам не знал, что притягивает его взгляд к черноволосой девушке. Он явно никогда не встречал ее, но, вероятно, мало интересуясь модами, шоу и женщинами вообще, видел это лицо на экране или в журналах. Антонию Браун было бы трудно не узнать в толпе, даже в компании первоклассных рекламных герлс. И все же это было не то. Не то… Астора волновало не узнавание, не воспоминание, а какое-то щекотание внизу живота, не являвшееся чистым вожделением. Мысленно перебирая причины своего интереса к Антонии Браун, лорд не мог удержать короткие любовные взгляды: загадка свербила его мозг как досадливая заноза.

После ужина гости гуляли по освещенному гирляндами фонарей парку, оценивая работы садовника, привезенного из Парижа и, конечно же, устройство теплиц. А уже заполночь, даже немного потанцевали. Музыкальные вкусы графа оказались достаточно старомодными: он предложил выбору гостей большую фонотеку, но когда все деликатно отказались проявить инициативу, поставил «Аргентинское танго» на свой страх и риск. Остин пригласил Лауру, Шнайдер — Патрицию. Сабину с ее семимесячным животом и тоской о муже оставили в покое, и Тони подсела к ней с непринужденной женской болтовней. Но сэр Астор, выступив из полумрака, церемонно пригласил ее на танец. Джон был обучен классическим танцам как всякий отпрыск аристократического английского рода. Он отлично держался, продемонстрировав и сложные «па» — с переворотом партнерши и перекидыванием ее через руку, запрокинутой головой к полу, но продемонстрировав «обязательную программу», предпочел смирно топтаться, держа Тони на расстоянии, как хрустальную вазу. Астор не зря притормозил демонстрацию своей хореографической выправки — ощущение тела Тони в руках, прикосновение ее груди и бедер, ее горячая голая спина, попадающая под его испуганную ладонь, расставило точки над i: он хотел эту девушку. Джон отнюдь не считал себя сексуально озабоченным мужчиной, удовлетворяясь размеренным сексом с содержанкой Лолой. Сейчас его захлестнуло вожделение от близости едва знакомой особы, причем вожделение особого «не цивилизованного» рода. Лишь однажды он именно так хотел свою порочную Лолу, заставив ее надеть на голые ноги высокие сапоги и повалив на пол. «Что бы все это значило?» — думал Астор, спеша покинуть прием со своей невестой.

9

До утра Джон промаялся в трехкомнатном люксе гостиницы «Плаза» в гордом одиночестве. После визита к Бенцони он отказал Патриции, пригласившей жениха посидеть в ее номер, находящийся этажом выше.

— У меня просто раскалывается голова, — промямлил Джон, касаясь лба, и поспешил скрыться от рассчитывавшей на интим красотки. Почему-то ему было неприятно даже вообразить ее бледное плоское тело и манеру любовного сюсюканья — слащавую, как пасхальный пряник. «Странно, при такой изысканности манер и безукоризненном вкусе — сплошной китч в постели!» подумал со злостью Джон, считавший до сих пор интимное поведение своей невесты целомудренно-милым.

Завтракая вдвоем на веранде отеля, над плещущимся на ветру национальными флагами (в эти дни проходил какой-то очередной праздник), будущие молодожены говорили мало. Беседа явно не клеилась. Они предполагали провести во Флоренции три дня, прибыв сюда прямо из Рима, где у Астора состоялась серьезная и очень удачная полуофициальная встреча на правительственном уровне. А из Италии Патриция должна была направиться вместе со своей матерью, вдовствующей леди Грейс, в путешествие на Восток, маршрут которого разработал сам Джон — знаток этого континента. Свадьба предполагалась на конец декабря, в канун Рождества, а до этого времени лорду предстояло сделать не мало для своей политической карьеры: подготовка предвыборной компании требовала постоянных визитов в Европу.

Патриция считала партию с Астором очень удачной. Она знала все о связи с Лолой непосредственно от самого чистосердечного жениха, а также от нанятых ее матерью тайных осведомителей. Добрачная жизнь будущего мужа, отнюдь не бурная, ее совсем не смущала и даже его пристрастие к оккультным наукам выглядело куда пристойней и аристократичней, чем какие-нибудь гомосексуальные увлечения или финансовая нечистоплотность, распространявшиеся в высоких кругах подобно эпидемии. Конечно, Джон временами был немного скучноват и не супермен в постели, но если посмотреть на эти качества с точки зрения жены, то они обращались в достоинства. Кому нужен домашний шут или дотошный ревнивец, да и темпераментного жеребца в качестве супруга долго не удержишь в своей конюшне. Что ни говори — это была блестящая партия.

Жених с невестой степенно осматривали окрестности Флоренции в сопровождении мэра, затем обедали у него в загородной резиденции, и уж вечером, вернувшись в отель, сэр Астор получил послание, приглашающее его и леди Грейс на ужин к господину Брауну в среду, т. е. в последний вечер их пребывания во Флоренции. Джон задумчиво покрутил в руке конверт. Он-то знал, что за скромным, отпечатанным на визитной карточке именем сеньора Брауна, директора концентра «Плюс» стояли куда более влиятельные титулы, которые никто бы не рискнул произнести вслух. Личное знакомство и дружеские связи с этим человеком счел бы удачей любой политик, вот только не всякому оказывал эту честь Остин Браун.

Но вот Антония… Будет ли она дома? Смутная угроза тревожных чувств, охвативших Астора в гостях у Бенцони, несколько улеглась. И вот снова напомнила о себе, заволакивая горизонт хорошего настроения подобно грозовой туче. Астору пришлось выпить успокоительное, отослав Патрицию отсыпаться к себе, поскольку ее попытки склонить жениха к интимным отношениям не увенчались успехом.

Утро среды началось в розовом свете. Патриция, прибывшая к жениху к десяти утра, худо-бедно добилась своего, показав предварительно Астору газету, в которой влиятельная журналистка Лаура Сержио-Бенцони рассматривала его визит в Италию, как чрезвычайно удачный и называла Джона Стивена Астора одним из самых перспективных молодых политиков Великобритании.

Последние медицинские исследования доказали, что уровень тестостерона в крови мужчин впрямую связан с их служебными преуспеванием: удачи в работе резко повышают содержание гормона, отражаясь, естественно, и на сексуальной активности, а вот стрессы и неудачи — неизбежно ведут к импотенции. Патриция, проверив научные изыскания экспериментальным путем, убедилась в их справедливости. Она, вообще, была, что называется, умной женщиной, усвоив с детства на примере своей матери правильную манеру обращения с сильным полом. Свод негласных правил поведения женщин клана Грейс (известных, кстати, своей удачной супружеской жизнью) исходил из того, что истинный мужчина — существо иной психо-соматической формации. Он агрессивен, честолюбив и благодаря неистребимой детскости, избегает ответственности. Не стоит удивляться, что твой муж, как бы высоко он ни взлетел, не будет удовлетворен достигнутым, проявляя к жене огорчительное невнимание и даже раздражительность. Ситуацию можно легко изменить — стоит лишь повысить дозу похвал и выражений признательности, пусть даже вам кажется, что они грешат очевидной лестью. Категорически запрещается напоминать мужчине о том, что он тщательно старается скрыть даже от самого себя — о его неуверенности, боязни ответственности и детской привязанности к «любимым игрушкам», выдаваемым за хобби. Ответственные решения можно взять на себя, создавая впечатление, что лишь подхватила идею мужа, а ко всяким увлечениям охотой, автомобилями или даже магией относиться внимательно и уважительно, сколь нелепыми они не казались бы здравомыслящей особе.

Женщина, намеревающаяся прожить счастливую семейную жизнь с неординарным мужчиной, должна помнить: ее избранник нуждается в полном обожании и некритичному одобрению его личности. Кроме того, жена, ведущая светский образ жизни, непременно должна хорошо выглядеть, помня, что муж относится к ней, как к трофею, которым можно щегольнуть перед окружающими. Недаром претензий к внешности сексуальной партнерши у него гораздо меньше. Астор, например, никогда не позволил бы Патриции появляться на людях в таком отвратительно-розовом цвете, который предпочитала и в одежде, и в обстановке его вульгарная пассия. Он очень гордился своеобразным стилем невесты, о котором твердили дамские журналы и Пат знала: где бы она ни появилась рядом с Астором, к его мужскому реноме добавятся плюсики зависти.

Но самое главное, все же — секс. Для большинства представителей сильного пола — сексуальные успехи — самый важный критерий мужского достоинства. И уж в этом вопросе совершенно ни к чему объективность или, упаси боже, сравнения. Если ты хочешь, чтобы твой муж делал карьеру и не слишком стремился к разнообразию партнерш, сделай так, чтобы только с тобой он чувствовал себя на вершине возможностей. А то что его личная вершина, всего лишь сопка, если обратиться к географическим сопоставлениям, он ни в коем случае не должен знать от той, которая хочет сохранить его на долгие годы. Умная женщина сумеет внушить мужу, что он имеет основания смотреть свысока на своих собратьев по полу и давая отпор политическому противнику, думать о том, как жарко бывает в его спальне. Уж наверняка, пожарче, чем у этого хладнокровного слизняка.

Подобным образом думает наивный неординарный мужчина, имеющий хорошую жену. И Пат делала все, чтобы стать таковой.

Тони совсем не понравилась идея званого ужина, но мать твердила о необходимости дать ответный прием, а отцу зачем-то понадобилось «перекинуться парой слов с Астором».

— Вот вы и развлекайтесь. Артур поможет составить компанию, ему явно приглянулась графиня Бенцони, а у меня — каникулы. И осточертела эта болтовня о новых коллекциях и кутюрье, которую всякая кретинка считает обязательной затевать в моем присутствии! — Тони изобразила рвотный спазм.

— Ладно, ладно, ты абсолютно свободна. Это очень тесная дружеская встреча и никто не будет в претензии, если юная леди страдает мигренью, успокоил ее отец.

— Вот именно — мигрень! Ты как всегда прав, отец. У меня действительно с утра трещит голова, а ваш Динстлер прописал мне в этих случаях покой и водные процедуры. Кроме того, я не собираюсь отменять мой вечерний сеанс аэробики.

Тони еще со школы взяла за правило по полтора часа в день при любой загруженности расписания посвящать посвящать аэробике. Довольно часто к ним приплюсовывали сорокаминутный сеанс общего или точечного массажа, а не менее двух раз в неделю — серьезное плавание в бассейне. Нормальная нагрузка для тех, чьей профессией являлась собственная фигура. Зато ела Тони всегда только то, что хотела — и мучное, и сладкое, и взбитые сливки, и даже пошлые бананы. Счастье, что ее организм иногда требовал только соки или молочные продукты. Но это не являлось данью диетическому аскетизму, который гурманка, Тони Браун, не выносила. Одним из главных черт характера Тони была ни к чему не привязывающаяся, всем пренебрегающая анархичность. Особенно скучными рецептами и стариковскими привычками, кроме тех немногих правил, которые прописывала себе она сама.

Ей, вообще-то, был глубоко безразличен затеянный родителями «дружеский ужин». Ради него она не собиралась жертвовать своими удовольствиями и привычками. Тони завершала комплекс гимнастики под громкую композицию группы «Квин», когда в дверь спортивного зала робко вплыла Дора:

— Там уже гости понаехали. Лаура прямо принцессой смотрит — вот ведь графиня стала! А еще один очень представительный синьор со своей невестой. Ничего не скажу — раскрасавица! Наверно тоже — модель, — доложила она набрасывающей халат Антонии.

— Никакая не модель — крашеная бездельница! — бросила Тони, отправляясь к бассейну. Она любила поплавать в ночные часы, особенно в такую ясную и теплую полночь, когда небо полно звезд, а цветы разливают в воздухе дурманящие ароматы. Вода постепенно теплеет, так что выбирающееся на воздух тело остро ощущает прохладу, будто среди зимы скинул теплую шубу. «Отлично! Даже еще интересней плавать так, голышом, зная, что из-за кустов непременно наблюдает Анжело. Пусть. Будет что рассказывать детям, а потом внукам. Как их глухой вонючий дед был знаком с самой Антонией Браун!» думала Тони, сбросив халат и потягиваясь в бодрящем, ласкающем тело воздухе. В кустах действительно кто-то прятался.

— Ты что там делаешь? А ну-ка, выходи сюда, голубчик! — приказала Тони и, не дождавшись ответа, стремительно шагнула в темнеющие ветки.

— Ай! — вскрикнула она, нос к носу столкнулась с притаившимся там мужчиной. Ее щеку царапнул волевой, слегка колющийся щетиной подбородок, обнаженная грудь почувствовала тугой крахмал белеющей в темноте сорочки. Нет, это был не Анжелито. Это… она замерла, не решаясь признаться в своей догадке. Лорд Астор не смутился и не поспешил ретироваться. Медленно и нежно, скользя снизу вверх по бедрам, его руки легли на талию девушки, словно приглашая к танцу.

— Рад видеть тебя, Антония!

— Рада видеть тебя, Джон.

Астор легко прикоснулся губами к ее влажному рту и девушка прильнула к нему всем телом. Поцелуй среди ночного сада оказался упоительно-долгим. Отпрянув, Джон с трудом подавил дрожь. В нем боролись благоразумие и страсть, ему надо было бежать, спрятаться, исчезнуть, но притяжение к этому светящемуся в темноте лунному телу оказалось столь сильным, что он захлебнулся, на секунду потеряв дыхание. Нет, не только дыхание — он потерял рассудок, осторожность, он стал лесным сатиром, выловившим в полночных зарослях самую соблазнительную из нимф.

— Тони, Антония! Температура воздуха 17 С°! Смотри не простудись! — голосом диктора сообщил издалека Шнайдер.

«Вечно этот Артур суется, ходит по пятам, как нянька или ревнивый муж!» — в сердцах ругнула Тони разрушивший очарование голос. Они отступали друг друга, лорд Астор медленно пятясь, еще держал распахнутыми обнимавшие ее руки. Вдруг, словно опомнившись, он круто развернулся и быстро зашагал через газон к дому. По аллее с полотенцем в руках к Антонии направлялся Шнайдер, торопясь укутать озябшую купальщицу.

Но ей было жарко. Ловко избежав встречи с Артуром, Тони поднялась к себе и через 10 минут спустилась к гостям, одетая в одно из своих лучших вечерних платьев. С мокрых волос на обнаженные плечи скатывались капли воды, лицо без тени косметики улыбалось по-русалочьи загадочно.

— А вот и Тони! Какая жалость, мы уже прощаемся! — всплеснула руками Лаура.

— Возможно, леди Грейс и сэр Астор составят мне компанию — как назло хочется танцевать! — Тони вышла в центр комнаты и закружилась, раскинув руки. Патриция удивленно подняла брови, давая понять, что она несколько шокирована поздним выходом и видом юной звездочки весьма сомнительной профессии. А Джон церемонно раскланялся:

— Весьма сожалею, мисс Браун, но утром мы улетаем. Хотелось бы выспаться — завтра будет напряженный рабочий день. Политика — вредная штука…

И все. Гости разъехались, а злая Тони, чувствуя как всегда в таких случаях, необычайный аппетит, направилась на кухню к Доре. На большом столе еще стояли блюда, подаваемые к ужину, которые Дора аккуратно перекладывала в холодильник.

— Стоп! Стоп! Что там у вас вкусненького? Ну-ка, выкладывай, старушка. И давай-ка утешай меня, бедненькую, пока я буду жевать. Знаешь, мне ужасно не везет в любви…

Дора поставила перед Тони прибор, пододвинула ней соблазнительного вида закуски, уселась напротив, подперев ладонями щеки, и уставилась на «внучку» такими преданными глазами, как в былые дни смотрела на ужинающую Алису.

Дора почти не изменилась, лишь немного погрузнела и почти полностью поседела, а к тому же еще больше полюбила сентиментальные передачи про животных и многосерийные мелодрамы, всегда готовая всплакнуть над судьбами несчастных героев. И сейчас от заявления Тони ее глаза сразу увлажнились:

— Как это не везет? Почему это? Быть такого не может… Не бывает на свете, чтобы такую розу никто не любил. Вон наш Анжело только о тебе и говорит. — Эх, старушка, что мне ваш придурок — садовник. Мне королевича подавай, а они уже другим достались, — Антония с аппетитом жевала остывший ростбиф с овощами, откусывая куски прямо от целого помидора.

— Это каким же другим? Что-то не видала таких, чтобы лучше тебя были! — обиделась, забыв про слезы Дора. — А вот я завтра к слепой гадалке схожу. Ей уже, наверно, лет сто будет. Она мне про твое рождение все очень точно нагадала. Ей все здесь верят.

— Чего ж к гадалке ходить? Да у нас в семье мать — ясновидящая, отец — всезнающий, а я сама — ведьма! — Тони сделала страшные глаза, припугивая старушку.

— И слов таких не говори, детка, не накликай беды. Она-то так за окном и ходит, и бродит… — Дора опасливо перекрестилась.

— Знаю, кто там по нашему саду ходит-бродит. Все графы да лорды, пробурчала Тони. Она уже давно хотела погадать себе — не зря же выданы ей атрибуты колдовской власти, но почему-то боялась. Знала, что выйдет к ней из помутневшей глади зеркала козлоногий Лиффи и подмигнет огненным глазом. Так казалось ночью, особенно в полнолуние, когда заглядывал в окно огромный притягивающий взгляд диск, а утром — утром Антония Браун, ни в какое колдовство не верила.

Джон Астор, напротив, боялся колдовства на свежую голову. Пробудившись ото сна, он неожиданно отыскал в своем сознании потайную дверцу, как язык опасливо обнаруживает продырявившийся зуб. И какими бы деловыми планами не загружал его педантичный секретарь, зуб продолжал ныть, напоминая о том, что где-то глубоко коренится опасный нарыв. Тогда, в майский Белтейн, натравив на разнузданную оргию силы правопорядка, Астор сложил с себя полномочия Магистра. Занявший его пост Уорни, переименовал братство в общество «Кровавого заката», что полностью соответствовало его садистски-эротической идеологии. Астор мечтал о том дне, когда сумеет подловить Клифа на противозаконных акциях и упрячет тихонечко за решетку, не раздувая невыгодного ему самому скандала.

Культовые книги, коллекция монет, оружия, масок, заняли достойное место в кунсткамере у лорда Астора, деликатно свидетельствуя о былых увлечениях. Но иногда потустороннее бесцеремонно вторгалось в жизнь Джона, напоминая о его причастности. Эта девушка, Антония — кем послана и откуда явилась? Из преисподней, из светящегося тайной зазеркалья? Зачем вошла она в его жизнь накануне свадьбы и предвыборной компании, которую Астор надеялся выиграть? Загадка, колдовство, тайный знак…

Астор посетил с Патрицией собор Святого Иоанна Крестителя, но не для того, чтобы причаститься и исповедаться. Он хотел убедиться, что его не разобьет молнией перед старинной иконой Святого Иоанна, в честь которого назвали его родители, позднего, вымоленного ребенка — Джон. Иоанн улыбался мудро, всепонимающе, и Джон покинул церковь в просветленном состоянии, пожертвовав крупную сумму на приют имени святого. В предзакатную, тихую, золотистую пору, так ласково врачующую душу. А утром, выждав пару нервных часов, позвонил на виллу Браунов и все же разбудил дремавшую еще Тони. Астору пришлось обмануть прислугу, назвавшись именем первого, пришедшего ему на ум модельера. Дора, запыхавшись от волнения и крутой лестницы, растолкала Тони:

— Детка, там тебе Коко Шанель звонит. Деликатный такой!

— Кто-кто? — Тони изумленно таращила глаза, не успев объяснить Доре, что Коко — дама, причем, уже почившая. Из трубки глухо зазвучал незнакомый голос:

— Это Джон Астор. Доброе утро, Антония… Я должен тебя увидеть. От этого зависит моя жизнь. Проси что хочешь, но не отказывай. Тони молчала, сбитая с толку. Голос лорда был похож на механический, каким в кино говорят роботы. Слова и вовсе не были непонятны.

— Ты согласна? Я не сделаю тебе ничего плохого, ты нужна мне… Могу я прислать свой самолет?

— Да, — ответила Тони, все еще не понимая, что от нее требуется. — Завтра.

— Сегодня в 13 часов спортивный MW0318 будет ждать тебя во Флорентийском аэропорту. Назовешь свое имя летчику. Антония опустила трубку. Вот это да! Почему этому мрачному типу удалось так ловко уговорить ее каким-то невнятным бормотанием? С какой стати она полетит куда-то? Впереди еще два дня каникул, которые должны принадлежать бездумному отдыху.

— Вау! — подпрыгнула Тони, сообразив наконец, что начинается новое, заманчивое приключение. Теперь-то мадмуазель Браун натворит глупостей, а лорд Астор, конечно же, джентльмен, что скучновато, но в каком-то смысле весьма привлекательно. От Артура отделаться не удастся, да это и к лучшему — опытная дуэнья лишь подчеркивает привлекательность юной особы.

Артур не очень удивился сообщению о приглашении Астора и даже не стал отговаривать Тони:

— Почему бы и не прогуляться? Поглядим, на что способен этот «самый перспективный политик» в частной жизни… Только во что, Тони: по-моему, еще рано ставить в известность родителей о вашей свадьбе. Тони прыснула:

— Не думаю, что сэр Джон Астор способен на двоеженство.

— Двоежонство отпадает, — серьезно заявил Шнайдер. — Но насколько я знаю английских аристократов, после сегодняшних заявлений он обязан на тебе жениться.

…Получилось, что по уровню ясновидения в окружении Тони первое место занял Шнайдер. Уже через неделю Антония получила от Джона официальное предложение. А он еще и не пытался затянуть ее в постель.

События разворачивались с судорожной быстротой, как кадры старых кинофильмов: прогуливающийся джентльмен замечает на балконе отдыхающую девушку, он же, в белых перчатках, вручает ей, смущенно потупившейся, букет пышных бутафорских роз, он же в костюме жениха под руку с невестой спускается по ступеням собора и вот, о ужас! Девица, погнавшись за бабочкой, падает со скалы в морскую пучину, а безутешный молодожен рыдает над вытащенным на прибрежный валун юным трупом в чудесным образом уцелевшим и даже не намокшем кудрявом парике.

Прибывшая в Лондон мадмуазель Браун была доставлена в номер-люкс фешенебельного отеля «Рондо». Шнайдер получил достойный апартамент рядом. К обеду шофер Астора привез девушку к лорду домой, где вначале в дождливом, промокшем, осеннем парке, а потом у пылающего жаром камина состоялась весьма содержательная беседа.

— Антония, я не молод. В ноябре мне исполнится 36 («как Шнайдеру!» подумала Тони). Многие пророчат мне отличную политическую карьеру. Но даже в случае неудачи мое состояние позволит обеспечить твое существование не хуже принцессы Монако. Ты будешь представлена ко двору, у тебя будут выезды, свой дом и прислуга. Ты сможешь оставить свою работу или сохранить для удовольствия часть самых интересных контрактов. Если пожелаешь — можешь начать любое другое дело — я окажу тебе финансовую и деловую поддержку, — Астор жадно глотнул воздух, продолжил: — Я здоров, ты можешь получить подробную справку у моего домашнего врача. Я имею довольно необычное, но не претящее женщине хобби. Сейчас я покажу тебе мою, ставшую знаменитой коллекцию. — Он методично шагал рядом с Тони по бесконечной кленовой аллее, не замечая усиливающегося дождя. «Боже, лорд, кажется, хочет предложить мне содержание. Мне — Антонии Браун! — молнией пронеслось в голове Тони. — Я покажу этому наглому аристократишке!»

— Вашего дворецкого не затруднит вызвать мне такси? — светски холодно улыбнулась она. — Но прежде я должна хотя бы просушить обувь. Хочу обратить ваше внимание на не совсем благоприятствующую прогулкам погоду.

Джон смахнул со лба мокрую прядь и робко улыбнулся:

— Простите, простите меня, Антония! Я готовил эту речь уже два дня, как перед выступлением в парламенте. Кажется, я переутомился. Скорее греться в каминный зал — он у меня всегда великолепно протоплен!

Седой, солидный слуга с невидящим взглядом принес вазу с бисквитами и хрустальные бокалы с золотыми гербами.

— Что вы будете пить? Мне кажется, надо что-то погорячее, учитывая грозящую простуду! — Дони открыл — дверцу в дубовой панели, представив подсвеченный изнутри бар.

— У вас нет возражений против шотландского глинтвейна? Конечно, он более приемлем в матросской таверне, но выглядите вы сейчас, как после хорошего шторма. — Астор кивнул слуге. Тони отрицательно покачала головой и поднялась.

— Кажется, мне удалось немного согреться у огня. Благодарю за гостеприимство, но, боюсь, что мне пора. Ваша речь удалась, но адресат выбран неверно. Сэр Астор, вы чрезвычайно щедры в своих намерениях устроить мою жизнь. Увы, я слишком молода для того, чтобы пренебрегать условностями. Кроме того, меня хорошо воспитали!

— Антония! — Астор вскочил. — Антония — вы поняли меня превратно! Я никогда не посмел бы предложить вам… Боже… как вы могли подумать такое! — Астор сморщился как от зубной боли.

— Если я правильно информирована, вы помолвлены с леди Патрицией Грейс, — смиренно опустила ресницы Тони. Искоса она наблюдала за его смущением, за ставшими вдруг не ловкими движениями провинившегося школьника. Казалось, Джон не мог найти слов, прислонившись к камину, он молча созерцая танец огня. «А он мил, решительно — очень мил. И вовсе не стар. Эти скрутившиеся от дождя завитки, грустные умные глаза и какая-то роковая тайна, скрывающаяся за сумасшедшей безрассудностью поступков», думала Тони, загрустив вдруг по несостоявшейся пока в ее жизни любви. Она машинально взяла принесенный слугой горячий напиток и память тела, скорее чем память души, взмолилась о продолжении этого вечера, о том, чтобы Астор остался рядом. Она, как бы на минутку, присела на краешек кресла, задумчиво теребя брелок на запястье.

— Джони, я не назвала главной причины моего отказа: я настолько наивна, что мечтаю о настоящей любви…

— Вы уверены, что не сможете полюбить меня? — спросил Астор таким тоном, будто собирался выслушать смертный приговор. — Думаю, что не смогу сейчас объяснить, что произошло со мной за эти дни, нет — за часы, прошедшие с той роковой минуты, когда я увидел вас. Я знаю — это судьба. Жить без вас мне неинтересно и невозможно. Мое существование — песок, убегающий сквозь пальцы. Сухой серый песок. Вправе ли я назвать это чувство любовью? Не знаю… Может быть, оно больше любви, а может — нечто другое… — более опасное, могучее… — Астор глубоко вздохнул и решительно продолжил: — Я буду ждать, Антония. Сегодня вечером, каким бы ни было ваше решение, я расторгну помолвку с леди Грейс. Я должен сделать это в любом случае. А ровно через сутки (он посмотрел на огромные напольные часы) в 17 часов ноль минут я жду вестей. В случае вашего согласия — я вечером представлю вас своей матери. А если нет — вы свободны. Мы никогда не увидимся больше и никто не узнает о состоявшейся здесь встрече.

— Но вы так и не сказали, чего, собственно, ждете от меня, Джон, чего хотите, — Тони поставила свой бокал и поднялась.

— Я прошу Вашей руки. Вернее, согласия, просить вашей руки у ваших родителей… А хочу я того, что не произошло той ночью во Флоренции. Страстно, болезненно, обреченно… Простите за откровенность и не поминайте меня злом. Астор позвонил в колокольчик, и тот же молчаливый слуга проводил леди к автомобилю.

— Так что, я почти леди Астор, ты настоящий оракул, Артур, — Тони радовалась, как ребенок новой игрушке, доложив Шнайдеру о встрече с лордом.

— Ну нет, детка! В этих кругах такие события впопыхах не происходят. Начнутся смотрины, выводы в свет, знакомства, сбор досье, помолвка, оглашенная во всех средствах массовой информации, сплетни, слух и копание в вашем прошлом. И если вы выдержите год — пожалуйте под венец. Но, предупреждаю, дистанция, поистине, марафонская. Представив все «за» и «против», Артур сокрушенно покачал головой. И вдруг, подхватив, закружил Тони по комнате.

— А знаешь, Карменсита, я счел бы себя первоклассной свахой, если бы сумел устроить этот брак!

10

Апартаменты, отведенные Максиму во дворце эмира, поражали роскошью. Такое можно было увидеть разве в кино, и то лишь в таком как «Синдбад-мореход», «Багдадский вор» или «Али-Баба». Понадобилась бы неделя, чтобы облазить и осмотреть — залы, украшенные как драгоценные шкатулки, мраморные дворики с лениво журчащими фонтанами, круглую, выложенную золочеными плитками купальню под сверкающим, подобно новогоднему хрустальному бокалу куполом. Здесь было почти не жарко, и любое пожелание, как в сказке, сразу исполнялось. Залы, сады и даже бассейны предназначались только для Максима. Помимо этого у него появилась свита, одетая с восточной роскошью и никогда не показывающая Максиму спину. Он безумно хохотал, представляя как будет рассказывать в школе об этих толстяках, пятящихся под его взглядом оттопыренными задами к двери, ловко распахиваемыми при их приближении другими слугами — безмолвными и одеревенелыми как статуи.

Максиму даже не приходилось купаться самостоятельно. Слуги намыливали его тело ворсистой тканью, пропитанной пахучим шампунем, потом растирали какими-то благовониями: ему было неловко и смешно, особенно от серьезности, с которой действовала его свита. После купания мальчика церемонно облачали в одеяния, похожие на карнавальный костюм. Присутствующий при этом Амир, одетый подобным же образом, давал Максиму подробные объяснения по поводу различных частей туалета.

— Граждане вашей страны теперь часто употребляют элементы европейского костюма, в сочетании с национальным. Многие служащие, особенно те, кто работает на крупных фирмах, связанных с международным бизнесом, вообще перешли на европейскую форму одежды. Однако, в аристократических слоях, особенно у представителей правящей династии, принято носить в пределах своей страны лишь традиционную одежду. То, что сейчас надето на вас, представляет собой северо-аравийский бедуинский костюм, состоящий из набедренной повязки — изара, длинной белой рубахи, застегнутой у ворота, называемой тоб… Мужчина должен закрывать голову, поэтому он носит маленькую белую шапочку и головной белый платок, придерживаемый жгутом акалем. Акаль может быть черным или белым, в зависимости от обстоятельств и родовитости его носителя. Это очень удобный и красивый убор, особенно в условиях жаркого климата. Летом температура здесь часто доходит до 50 градусов.

— Можно мне посмотреть в зеркало? — не выдержал Максим, ощупывая свое одеяние. — Вот, наверно, чучело!

Амир пропустил последнюю реплику мимо ушей и терпеливо объяснил:

— Скоро и у вас состоится день рождения — вам исполнится 13 лет. В это день Аллах посылает чудесные подарки самым любимым и послушным своим подданным, а также тем, кто намеревается вступить под его покровительство. До этого дня неделю нельзя смотреть в зеркало и есть жирную пищу.

— А, похоже на Новый год? Или, я забыл как называется праздник, когда яйца красят…

— Яйца красят? — удивленно переспросил Амир. — У мусульман такого обычая нет. Зато есть другой, обязательный для всех мужчин, называемый обрезанием. Это вам объяснят чуть позже.

Неделя прошла для Максима как в сказке. Ему очень понравилась новая пища — столько фруктов и сладостей он не съел за всю свою жизнь. А плов совершенно необыкновенный — с финиками, изюмом, курагой, вареными в масле или с острыми приправами и кусочками жареной рыбы. Только надо есть очень медленно и смотреть все время на сидящего напротив Амира, повторяя его манипуляции, да еще под внимательными взглядами целой свиты, ловящей каждый жест Максима.

Честно говоря, иногда Максима эти штучки страшно раздражали и хотелось сбежать на свою родимую одесскую кухню, где можно было спокойно выловить мясо из борща, или обглодать куриную ножку в одну секунду, без помощи приборов. Если, конечно, никто над тобой не стоял с разными воспитательными замечаниями. Но Максиму обещали, правда очень смутно, возвращение на родину, подсовывая все новые и новые развлечения на территории дворца, а здесь можно было и целый год просидеть не соскучившись. Прекрасная комната, оборудованная компьютерами, телевизором, музыкальным центром, находилась в полном распоряжении Максима, и за часами учебы следовали огромные «переменки» с компьютерными играми, просмотром видеофильмов (из жизни Арабского Востока, а также в качестве поощрения американских вестернов) и бесконечной обжираловкой.

Во дворце был и целый «аквапарк», устроенный в виде подземного грота, в стены которого вделаны огромные аквариумы с представителями невероятно разнообразной морской флоры и фауны. В овальной подземной пещере, прямо под ногами, под толстым слоем стекла, извивались гибкие мурены, а вся подводная глубина, подсвеченная изнутри мощными прожекторами, создавала ощущение пропасти, в которую ты летел с ощущением безопасной страшности сновидения.

Осмотрел Максим оранжереи — целые сады, находящиеся под прозрачным колпаком для сохранения определенного режима температуры и влажности. Теперь-то стало ясно, как растет ананас и банан, а еще всякие такие штуки, которые можно было прямо тут же сорвать и попробовать, а пересказать вкус — невозможно. Один плод, например, ужасно вонял гнилым мясом, но когда Максим, пересилив себя поддался уговорам и попробовал сочную мякоть ощущение оказалось непередаваемым. А вот обычные лимоны, которые продают в Одессе прямо из ящиков только зимой, оказывается, плодоносят круглый год. На цветущем деревце одновременно висят крошечные зелененькие зародыши и совсем готовы желтые плоды. А висеть они могут много месяцев, меняя окраску к весне — зрелый плод, снова начинает зеленеть. Особенно удивило Максима заявление местного ботаника, что нигде в мире не обнаружены дикие лимоны. Что же их — с Марса занесло?

Мальчик проявлял любознательность, сообразительность, сочетающиеся с насмешливым, острым умом и начинал входить во вкус власти. Амир, предпочитавший теперь обращаться к Максиму просто на вы, намекал, что в тринадцатый день рождения он должен получить новое имя. Как опытный педагог, Амир постепенно вводил в речь арабские обороты и требовал от ученика знания назубок наиболее употребляемых в общественной жизни выражений, относящихся к светскому и религиозному ритуалам.

Максим запоминал быстро и охотно, иной раз казалось, что в нем просыпается глубинное, заложенное в древней крови знание. Он легко копировал жестикуляцию и пластику окружающих его мужчин и сразу понял категорически оборвавшего его поклон Амира:

— Этот жест особа вашего положения, может применять только по отношению к мулле или Аллаху. Скоро вы получите достаточный пример для подражания.

Пока же Максим повторял гордую и бесшумную поступь Амира, стараясь угодить учителю и не ведая, что следят за каждым его движением еще более пристальные, более заинтересованные глаза.

Увидав привезенного из Европы преображенного мальчика, Хосейн был потрясен — обыкновенный арабчонок, какими кишат улицы города. Тот курносенький мальчишка, едва изъясняющийся по-французски, бойкий и смышленый, казался более родным, чем этот юный ряженый бедуин, смешно мямлящий арабские слова и старающийся подражать Амиру. Карнавал, шутка, блеф. Впервые за эти месяцы Хосейн увидел в сложной операции «внедрения наследника» лишь пустую и глупую игру. Он не мог принять окончательного решения, а время шло и скоро, очень скоро — двадцатого сентября — эмир должен будет признать чужого мальчика своим сыном и наследником династии Дали Шахов или удалить его навсегда… Хосейн не хотел вмешательства советников — он знал, что среди его ближайших приспешников есть противники инсценировки и не мог не заподозрить их в двуличии: отсутствие прямого наследника разжигало страсти у тех, кто мог бы в будущем претендовать на власть в государстве.

В глубокой задумчивости он гулял в саду, в тех дальних, укромных его частях, которые считал персональной территорией, недоступной для любого лица и даже члена семьи без специального на то разрешения. Лишь радиотелефон, заткнутый за шелковый, расшитый серебром пояс, связывал его с миром. В резиденции Хосейна находились его жены — каждая в отдельном доме, выстроенном по индивидуальному проекту. И была среди жен одна — Зухрия самая «старая», двадцатипятилетняя, которую Хосейн продолжал часто навещать, не по необходимости продления рода, а по зову плоти и с которой мог бы поделиться своими проблемами, если бы имел права на советы с женщиной. Сейчас она тихо следовала рядом, чуть отстав от своего господина, готовая в любую минуту повиноваться каждому его жесту. Ее лицо скрывала бабула — черная маска, обязательная для женщины аристократических фамилий, даже в пределах дома, а фигуру — наброшенный на голову длинная шелковая накидка. Хосейну не казалось странным, что эта девушка, прекрасно говорящая на трех языках, имеющая отличное европейское образование, всего три месяца назад при визите в Великобританию, играла с ним в лаун-теннис на корте, предоставленном восточным гостем загородной резиденции. Она отлично смотрелась в шортах, охотно танцевала современные танцы от танго до рок-н-рола, могла поддержать беседу о киноавангарде и о новой философии. Но здесь, на заколдованной территории эмирских владений Зухрия становилась лишь женщиной невольницей, такой же, как ее пра-пра-прабабки, описанные в «Тысяче и одной ночи». Она шла чуть поодаль, приближаясь лишь тогда, когда рука Господина манила ее.

Зухрия осталась в тени огромной магнолии, пока Хосейн стоял у ограды, отделявшей от парка территорию ипподрома. Арабские скакуны были его страстью, конюшня Дали Шахов считалась лучшей на всем Аравийском полуострове, демонстрируя своих питомцев на праздниках и во время традиционной охоты. На сезон охоты, по приглашению Хосейна съезжались высокопоставленные гости из соседних государств, а также привлеченные экзотикой могущественные деловые партнеры со всего мира.

Зимой, когда температура здесь опускается до 20 градусов и в песчаные равнины наведываются из Аравии стайки газелей и дроф, мужчины из самых высоких кругов общества с ловчими соколами и арабскими борзыми выезжают поохотиться, чаще всего, по заведенной в последние годы моде, — на мощных джипах.

Хосейн, считавшийся отменным наездником, презирал автомобильные развлечения: для царской охоты использовались чистокровные скакуны. Лошади были страстью Хосейна, его гордостью и дорогостоящим хобби. Он часто захаживал на конюшни, навещая своих питомцев, а когда душа требовала разрядки — вскакивал в седло, делая круг за кругом по специально оборудованному ипподрому и демонстрируя высший класс выездки.

Уже издали он услышал перестук копыт и оживленные голоса, а подойдя к ограде, с изумлением обнаружил, что по кругу во весь опор несется его любимый жеребец Галла, с незнакомым всадником на спине. Неслыханная дерзость — такое невозможно было даже вообразить! Хосейн остолбенел, изобретая в приливе ярости наказание наглецу. Да кто же это? Галла приближался, и сузившиеся как у рыси глаза Хосейна впились в лицо наездника, азартное и разгоряченное. Аллах, великий Аллах! В чертах юноши, в посадке его ладного крепкого тела Хосейн узнавал самого себя. Он жестом велел Зухрие приблизиться и стоял молча с выражением восхищение и гордость.

Парень притормозил коня и, скинув на ходу головной платок и тоб, стал проделывать номера, считавшиеся высшим искусством наездника, демонстрируемым мастерами на празднествах и соревнованиях. Бронзовое легкое тело без страха и устали взлетало над седлом, глаза сияли отвагой и радостью.

— Это мой сын, — сказал Хосейн Зухрие.

И вместо обидного «Да, мой господин», она ответила по-английски:

— Поздравляю! Ты просто везунчик, Хосейн. Вряд ли у меня получилось бы что-нибудь лучшее, причем в столь короткий срок!

…Потом только и разговору было об этом случае. Рассказывали свидетели — прислуга и Амир, приведший своего подопечного на экскурсию в конюшню. Сначала парень ходил смирно, оглядывая лошадей, восхищался. А потом попросил вывести самого лучшего скакуна и примерить седло. Вернее, не попросил — приказал! Седло внимательно рассмотрел, и вдруг, подхватив уздцы, взлетел в стремена… никто не успел сообразить, что произошло…

— Дальше, ваше высочество сами все видели. Это не случайность и не колдовство: юноша делал в седле то, что умеете делать только вы… — Амир замялся, явно чего-то не договаривая. Хосейн потребовал:

— Рассказывай все до конца. Мне должна быть известна каждая мелочь.

— Я не берусь толковать некоторые высказывания мальчика, но… Там, на ипподроме он уверял всех нас, что стал наездником благодаря отцу. «Отец научил меня всем этим номерам» — сказал он. — Отец? — глаза Хосейна сверкнули огнем, но через мгновение его губы искривила горькая усмешка.

— Ты хочешь, Амир, убедить меня в том, что упоминая отца, Бейлим имел в виду некий голос предков, научивший его обращению со скакуном? Увы, следует больше доверять реальной информации, нежели своим желаниям. Насколько мне известно, он до сих пор считает своим отцом господина Козловского, который был отличным наездником. Ведь ты пока не сообщил мальчику о том, что…

— Конечно, нет, ваше превосходительство. Я не считаю себя вправе предпринимать какие-либо шаги без вашего ведома. И теперь жду распоряжений на завтрашний день, — Амир почтенно склонился, показывая позой ответственность ожидаемых приказаний. Хосейн долго молчал, повернувшись к окну, в котором восходило в сиреневой дымке утреннее солнце.

— Я всю благодарю Аллаха за поданный мне знак… Сейчас я могу признаться, что лишь на ипподроме узнал в наезднике, пришпорившем строптивого Галла, своего сына. И я готов, абсолютно готов идти до конца. Хосейн повернулся к Амиру и передал ему свиток бумаг. — Здесь все необходимые указания для осуществления Чуда. Надеюсь, вы справитесь и не допустите ошибку. Амир понял по голосу своего господина, что «ошибка» в данном случае для всех участников завтрашнего действа будет приравниваться к государственному преступлению. Он уже выходил из кабинета Хосейна, когда услышал тихий вопрос: — Кого из близких мальчик вспоминает чаще всего?

— Сестру Викторию, которая, как вам известно, не является ему даже отдаленной родственницей. К обеим женщинам, имевшим отношение к его воспитанию, Бейлим привязан, но как мне удалось понять, ни одну из них не считает родной матерью. Хотя… у русских вопрос кровного родства не имеет такого значения. Он называл мамами сразу двух женщин и совершенно не интересовался своим истинным происхождением. Конечно, за это время мне удалось внедрить в сознание мальчика мысль о некой его взаимосвязи с нашей страной, но пока весьма смутно, как было условлено…

— Хорошо, ступай… Да, еще одно: как звали его настоящую мать на самом деле?

— Лана, ваше высочество, полностью — Светлана. Это очень красивое русское имя, означает «светлая»… да так оно, в сущности, и было…

«Светлана, Светлана…» — повторил Хосейн, глядя на диск солнца, поднимающийся все выше и наливающийся ослепительным ярким сиянием. Он не сощурил глаза, не позволил векам сомкнуться: зоркость бедуина питается энергией солнца. Лишь тот, кто встречает и провожает взглядом огненный солнечный диск, может вынести ослепительный полуденный свет пустыни, не теряя остроты зрения до глубокой старости. Зрачки Хосейна сузились в крошечную черную точку, едва различимую в агатовой глубине радужки. Он впитывал солнечный свет, продолжая шептать: «Светлана, Светлана…»

Ровно в 8 часов Хосейн пригласил к себе Верховного муллу и заказал большой праздничный молебен на двадцатое сентября, а также попросил установить в соответствии с Шариатом все необходимые гражданские и религиозные процедуры, связанные с введением в семью старшего сына и наследника. Ребенка, возвращенного из плена иноверцев.

Процедура совсем не простая, но принимая во внимание тот факт, что все руководящие посты в государстве традиционно принадлежали представителям династии Дали Шаха, а Конституционный Совет, состоящий при правительстве, занимался по преимуществу экономическими и правовыми вопросами, вполне разрешимый. Главную проблему представлял сам мальчик, а следовательно завтрашний день, должный решить его судьбу и будущее династии Дали Шахов.

…Максим проснулся на своем царском ложе и тут же вспомнил, что сегодня — его день рождения, а следовательно, и обещанные Амиром подарки. Прежде всего, надо позвонить домой. Уж если нельзя сообщить адрес, то хотя бы поговорить с отцом и с Катей. «Они не могут запретить мне связаться с родителями в день рождения, — решил Максим. — И уж если собираются раскошеливаться на подарки, то это был бы самый лучший.» Он заметил, что дверь приоткрылась, затем обе золоченые створки распахнулись настежь, и на пороге выросла целая делегация, возглавляемая Амиром.

— Принесите мне телефон! — распорядился Максим, вскакивая навстречу входящим. Но не успел он приблизиться к Амиру, как тот, выражая крайнее изумление, застыл, попятился, потом рухнул перед Максимом на колени и что-то забормотал по-своему. Четверо служителей из свиты Максима окаменели, глядя на своего подопечного и тоже рухнули наземь. Взрослые дяденьки лежали, уткнувшись лбами в ковер, а Максим, возвышаясь над их поверженными телами, упрямо бубнил:

— Мне надо позвонить домой! Принесите, пожалуйста, телефон…

— О чудо, чудо, чудо! Мы молились до рассвета и Аллах послал в этот день нам чудо! О, мой повелитель, вы должны выслушать меня. Я потрясен, я глубоко взволнован, но… мы молились и мы ждали этого! — Амир поднялся с колен, жестом приказал всем удалиться и подвел Максима к высокому, неудобному креслу, утыканному крупными разноцветными камнями.

— Прошу вас сесть сюда и серьезно выслушать то, что я вам скажу. Очень, очень серьезно… Вам уже известны из уроков истории такие случаи, когда наследников богатых или знатных людей похищали с целью выкупа или политического шантажа. Вы были украдены в младенчестве, увезены в СССР, получили новое имя и новую семью. Но это чужое имя и чужая семья. — Амир говорил медленно и убедительно. Когда-то он усвоил азы аутотреннинга и знал силу внушения. По растерянному лицу мальчика, как рябь по воде, пробегала гамма разнообразных чувств, глаза округлились и рот слегка приоткрылся.

Амир сделал паузу, ожидая вопроса, но Максим молчал, хлопая ресницами и будто ожидая удара.

— Ваше настоящее имя — Бейлим. Ваша мать скончалась много лет назад. Отец занимает в этой стране очень высокое положение. Он приложил огромные усилия, чтобы вернуть себе единственного сына. Он любит Вас и рассчитывает сделать своим наследником. Максим вдруг по-школьному поднял руку:

— Можно задать вопрос? Господин Амир, меня, что украл папа?.. То есть Катя и Леша Козловские — украли меня у моих настоящих родителей?! Это неправда! Я никогда не поверю!

— Нет, нет, Бейлим. Катя, Евгения и Алексей — очень достойные люди, они ничего не знали о вашем происхождении. Они просто нашли вас и усыновили как сироту… Но это длинная история, которую вы узнаете во всех подробностях позже. Максим закрыл руками глаза и засопел, сдерживая рыдания. Амир положил руку на дрожащее плечо мальчика и сильно сжал его.

— Вам не стоит отчаиваться, Бейлим. Вам нельзя плакать, ваше высочество! — Он налил из кувшина в бокал темную жидкость и поднес ее к губам мальчика.

— Фу! Гадость какая! — чуть не выплюнул тот, но послушно сделал несколько глотков. Амир внимательно следил, как расслабляется тело мальчика, опускаются отяжелевшие веки, а на посветлевшем лице разливается покой.

— Вы слышите меня, Бейлим? — Слышу…

— Ответьте по-арабски. Хорошо. А теперь повторяйте за мной слова молитвы, которую мы с вами уже учили.

В застывшей тишине, нарушаемой лишь шелестом струй в фонтане, раздались тихие напевные причитания: мужчина, мальчик, потом оба в один голос, весомо, стройно.

— Очень хорошо, Бейлим. Мы поблагодарили Аллаха за милость, которую он даровал верным рабам своим. Аллах восстановил справедливость на радость всем нам! — С этими словами Амир ударил в ладони, дверь отворилась и четыре прислужника, полусогнувшись и опустив чело на вытянутых руках внесли праздничные одеяния.

Церемонию облачения Максим перенес безропотно, поднимая руки, поворачиваясь, подставляя ноги, голову и даже кисть левой руки, на безымянный палец которой Амир нанизал крупный перстень с печаткой. Белоснежные ткани чуть шелестели, источая пряный аромат, и на лицах слуг, завершивших туалет, разлилось нескрываемое восхищение.

Оглядев празднично наряженного принца, Амир остался доволен и его живописной внешностью, и тем выражением отстраненности, которое делало юношу особенно непохожим на царственных предков. Итак, Бейлим Аль Дали Шах, рождается сейчас в этой комнате в тринадцатый год своего жизненного срока как жаль, что нельзя использовать ни кинокамеру, ни фотоаппарат! Величественный момент, исторический день, и что за властная стать обнаружилась в этом моментально возмужавшем, даже будто выросшем юноше!

Максим гордо выпрямился, медленно поднял руки царственным жестом, стащил с головы свой белоснежный убор и твердо произнес:

— Я хочу домой! Повторив это по-французски и по-арабски, принц решительно направился к двери. Он шел через зал, ощущая за спиной смиренно застывших слуг, и торжествуя победу — повелевать все же было очень приятно! А когда на пути вырос Амир, он посмотрел на него дерзко и гордо:

— С дороги! Не смейте останавливать меня: я ухожу. Вместо ответа Амир протянул ему овальное зеркало в золотой оправе, сияющей как елочные игрушки, и переждав сцену немого удивления, внятно произнес:

— Вы — Бейлим аль Дали Шах. Вы — наследник эмира. А это — он посторонился в полупоклоне, указывая на выросшего в открывшихся дверях мужчину — Его Высочество Хосейн Дали Шах — ваш родной отец!

Как ни почтенно склонились слуги и стража, опуская долу смиренные очи, отдельным воровским взглядам, брошенным исподлобья все же удалось запечатлеть исторический эпизод: две белые фигуры — большая и маленькая безмолвно застыли друг против друга на расстоянии нескольких шагов. И в то время, как старший, то есть Его высочество Хосейн медленно протягивал руки навстречу младшему, тот начал оседать на колени и вдруг рухнул навзничь, бесшумно и мягко на ворсистый красно-черный ковер. Хосейн подхватил мальчика на руки. Заглядывая в откинувшееся побледневшее лицо, счастливо прошептал: — Сын! Мой потерянный мальчик!

В этот день атеист и бывший пионер, Максим Козловский, стал мусульманином и сыном царя. Одурманенный нудным ритуалом и настоем успокоительных трав, он стойко перенес церемонию обрезания и уснул, заваленный дорогими подарками, среди которых были дарственные на собственный дом, маленький спортивный самолет, лимонную рощицу, и даже плантацию жемчуга, получившую имя «Светлана». На шее Бейлима висел тот самый золотой амулет, доставшийся от матери, только теперь ему было ясно, что непонятный вензель в шестиграннике — герб его страны, означающий «Достоинство, Доброжелательность и Вера».

На следующее утро Бейлим проснулся от призывного ржания под окном. В одной рубахе, минуя слуг, он вышел в сад, где красивый мужчина подвел к нему вороного коня, закусывающего удила и косящего карим глазом на нового хозяина. Хосейн сам вложил в руки своего сына украшенный серебром поводок. Бейлим понял, что это — подарок отца.

…Итак, основной этап операции «Наследник» можно было считать завершенным. Амир, присутствующий пока еще в качестве переводчика при встречах отца и сына, отметил проявление взаимной симпатии, плохо скрываемые застенчивой отчужденностью. Они любовно и жадно приглядывались друг к другу — отец и сын, а в сдержанном протоколе общения иногда проскальзывали интонации, взгляды, жесты, свидетельствующие о зарождающейся привязанности. Хосейн много времени проводил с Бейлимом на ипподроме, где забывая об условностях, соревновался с юношей в мастерстве, делясь опытом и обучаясь новым приемам.

К празднику Наврус-Байрам — дню весеннего солнцестояния, готовилась пышная церемония посвящения Бейлима на царство, после которой он сможет быть представлен в качестве наследника династии всем подданным.

Амира потихоньку отстраняли от должности «няньки» и «учителя», приставив к юноше профессиональных преподавателей и наставника — муллу, должного завершить его религиозное образование.

«Совет заговорщиков», проведший всю операцию по внедрению наследника, перешел к заключительному этапу — уничтожению следов. Амир понял, что несмотря на обязательства, принятые перед ИО о неприкосновенности Виктории, Совет вынес категорическое решение о ее ликвидации, о котором не должен был знать даже сам Хосейн. Все будет выглядеть как несчастный случай, не оставляя и тени сомнения в причастности Востока. Амир, никогда не сомневавшийся в том, что вопросы государственной важности требуют известной жестокости и хладнокровной прозорливости, поддержал точку зрения Совета.

Но что случилось с его убеждениями, с его несгибаемой фанатичной преданностью интересам двора, когда советнику Амиру стала известна еще одна незначительная деталь: заговорщики признали необходимым убрать и другого нежелательного свидетеля — супругу профессора Динстлера, поскольку, как гласит восточная мудрость, там, где есть женский язык, нет места тайне. Ванду называли попросту «объект 2» и лишь благодаря случайности Амиру удалось узнать, что план уничтожения «объекта» вступил в действие.

11

Близился конец ноября и со дня на день ожидалось сообщение от исполнителя о завершении задания. Получив от Хосейна разрешение на короткий визит в Европу по частным делам, Амир срочно вылетел во Францию. Он не знал, что предпримет и как заслонит Ванду от беды, молясь лишь о том, чтобы успеть.

В «Каштанах» гостя встретил профессор Динстлер. Выслушав короткое сообщение Амира о состоянии Максима и приняв старинный Коран в качестве благодарности Хосейна за проделанную им работу, Динстлер сообщил, что пребывает пока в одиночестве. Ванда уже неделю путешествовала, планируя в заехать в Швейцарию и забрать Криса из школы на рождественские каникулы.

— Сейчас жена гостит у своей университетской подруги в Германии. Лилиан удачно вышла замуж, став вместо практикующего терапевта хозяйкой большого дома в курортной местности. Ее усадьба на берегу Кимзее стала известна благодаря зоопарку. В нем содержатся собранные Лилиан по всему свету больные, изувеченные животных. Ванда не слишком увлекается зоологией, но это чудесное, абсолютно спокойное в ноябре место, где можно пожить отшельником… В общем, ей просто было необходимо немного успокоить нервы, — сообщил Динстлер и с удивлением услышал, что гость заглянул к нему проездом и даже не останется к обеду. Амир еще раз поблагодарил профессора, напомнив о крайней секретности проведенных с Максимом манипуляций. Пигмалион многозначительно усмехнулся — ему еще не приходилось и, наверняка, не придется работать на иных условиях:

— Боюсь, успехи моей деятельности не станут достоянием общественности в ближайшее столетие. Именно поэтому я еще жив. — А Ваша супруга, господин Динстлер, как справляется она с этими проблемами?

— Ванда — мой товарищ и партнер. Но я всегда считал, что ей лучше держаться в стороне от моих дел и не перегружал жену излишней информацией. Ванда не посвящена в ситуацию с вашим мальчиком. А то что видела — уже «забыла». Вы можете быть уверены в моей супруге, так же, как и во мне самом.

Поздно вечером того же дня Амир, взяв в автосервисе Мюнхенского аэропорта новенький БМВ, катил по направлению к Траунштайну — симпатичному старинному городку в окрестностях Кимзее. Он не становился на ночлег в местном отеле, а подробно расспросив портье о вилле с зоопарком, погнал во всю мощь свой автомобиль по скоростному автобану. Курортный сезон давно кончился, кемпинги и маленькие гостиницы типа «альпийская избушка» с деревянными террасами и непременными оленьими рогами над входом пустовали. Темные окна навевали тоску и Амиру пришлось долго колесить по лесным дорогам, прежде чем он нашел то, что искал.

Подъезд в усадьбу преграждали надежные ворота с обстоятельным предостережением: «Осторожно. Частные владения. В зверинце содержатся дикие животные. Проникновение на территорию очень опасно». «Отлично! Может, хотя бы эти зверюшки защитили Ванду», — подумал Амир и закатив автомобиль в кусты, стал обходить высокую каменную ограду. Забраться на стену ловкому как кошка пришельцу не составило труда, и через несколько — минут, он уже пробирался к большому трехэтажному дому, благодаря Аллаха за то, что по саду не бегали спущенные на ночь собаки. Из глубины сада потянуло запахом зверья и послышалось печальное завывание — один голос, второй — и вот уже самозабвенно скулил целый собачий или волчий хор. Несколько окон в доме еще горели, у подъезда, освещенного старинными, забранными в чугунные клетки фонарями, стоял серебристый «седан» с австрийским номерным знаком.

Подтянувшись на руках к освещенному окну первого этажа, Амир увидел полутемный холл, в центре которого, беседуя с коротконогой брюнеткой, стоял смуглый черноволосый мужчина. Сердце Амира сделало сильный предупредительный удар. Тут же в комнате вспыхнул яркий свет и по лестнице, ведущей на второй этаж, сбежала, радостно улыбаясь и наскоро запахивая поверх домашнего платья шерстяной жакет Ванда. Брюнетка представила ей смуглого господина и Амир заметил, как вмиг погасло, погрустнело Вандино лицо. Теперь они что-то обсуждали, вернее, хозяйка, кивая на большие напольные часы, показывающие полночь, видимо, приглашала гостя остаться. Он же категорически махал руками и обращаясь к Ванде, говорил торопливо и темпераментно. Ванда согласно кивнула, хозяйка недоуменно пожала плечами, мол: «делай, как знаешь». Гость опустился в предложенное — кресло напротив часов, показав Ванде на циферблат. Она утвердительно махнула рукой и побежала на второй этаж.

Амир, не замечая, что раздирает в кровь пальцы, бесшумно и ловко цепляясь за водосточный желоб, забрался к балкону, залитому голубоватым светом из зашторенного окна. Он не сомневался, что это окно вандиной комнаты и думал лишь о том, как проникнуть туда, не напугав женщину и не подняв переполох. Сняв с указательного пальца тяжелый перстень с печаткой, внимательно изученный Вандой в их прошлое свидание и продев в него носовой платок, Амир точно метнул послание в открытую форточку. Штора с шелестом распахнулась, балконная дверь приоткрылась, являя ошеломленное вандино лицо.

Она пропустила его в комнату и рухнула на диван, приглушив изумленный вопль: Амир зажал ладонью ее полуоткрытые губы и прошептал:

— Тише, умоляю, тише! Ты в большой опасности. Мы должны незаметно исчезнуть! В доме есть какой-нибудь другой выход?

Понадобилось минуты три, чтобы убедить Ванду в необходимости побега. Вняв уговорам Амира, она не взяла с собой ничего из вещей, бросив в центре комнаты раскрытый чемодан, лишь прихватила маленькую сумочку с косметикой и документами. Амир отвернул напоследок вентили в душевой комнате и они тихонько выскользнули в коридор.

По запасной хозяйственной лестнице через кухню беглецы вышли в темный сад, а затем Амиру пришлось провести целую серию акробатических трюков по переправке Ванды через двухметровую каменную ограду.

Совершая эти маленькие интимные упражнения перехватом рук на плечо Амира, оттуда подсадкой под зад на гребень стены — Ванда не могла удержать тихий смех — приключение начинало ей нравиться.

Уже в машине, несущейся по темному шоссе к Зальцбургу, она рассказала, что ночью вдруг прибыл нежданный гость, назвавший себя другом Амира и потребовал немедленного отъезда Ванды в его компании в некое место «для встречи с другом, находящимся в опасности».

— Я уже думала, что больше не увижу тебя. И не увидела бы — ведь только за пять минут до твоего появления посадили на цепь свирепых волкодавов, чтобы впустить в дом ночного гостя. Собаки разорвали бы тебя в клочья! — Ванда прижалась к плечу своего спутника, не сводящего глаз с дороги.

— Это я у же не надеялся увидеть тебя после того… Ну, дело в том, что гадалка предсказала мне черные дни… Я разыскал тебя, а когда увидел в холле этого господина, решил, что тебе лучше быть подальше от него. За ним числятся плохие дела. — Амир излагал ситуацию без всяких эмоций, будто речь шла о повседневных заботах. Он не имел права, да и не хотел пугать Ванду и уже решил, как поступит дальше: спрячет женщину в надежном месте и предупредит ИО о готовящемся на нее покушении. Организация предъявит убийцам ультиматум о неприкосновенности госпожи Динстлер, гарантируя ее молчание. Сейчас же необходимо было оторваться от весьма опытного преследователя. Амир не сомневался, что шум воды в апартаментах Ванды мог ввести его в заблуждение максимум на двадцать минут. Учитывая сложную переправу через ограду, следовало предположить, что серебристый «опель» уже висит на хвосте у БМВ. Если только убийца не передумал или не свернул на другую дорогу.

Как всегда в ситуации повышенной опасности Амир почувствовал прилив сил и обострение ощущений. Древний инстинкт бедуинов наделял его сверхзоркостью и сверхчутьем в ситуации охоты — не важно идешь ли ты по следу хищника, или он рыщет за твоей спиной. Кровь пульсировала с удвоенной силой, нервы трепетали, на сосредоточенном лице лежала печать покоя.

Впереди, в бархатном мраке, светились леденцовой россыпью габаритные огни легковушек и трайлеров, на встречной полосе с ракетным свистом проносились редкие автомобили. Где-то на холме, описывая танцевальный полукруг, двигалась подсвеченная прожекторами, вытянутая в небо церковь, будто парящая над темными перелесками и спящими деревеньками. Ночь летела навстречу — огромная, опасная, колдовская.

Амир резко прибавил звук, поймав на радиоволне вкрадчивые переливы мандолины, начинающие тот самый, популярный в России семидесятых вальс Нино Ротта к невиданному тогда еще советским человеком кинофильму «Крестный отец». Музыкальные фразы наливались силой, ввинчиваясь в душу, незаметно вступил оркестр и мощным фронтом двинулся в наступление… Прошлое вернулось, обманным жестом иллюзиониста переменив декорации: по сторонам темнел заснеженный ельник, черный лимузин катил молоденького Амира и нарядную Ланку в сияющий «Метрополь» — прямо в жадные объятия Хосейна. Как бы поступил он теперь, зная последующий ход событий? Приказал бы шоферу развернуться и мчать подальше от Москвы? Попросил бы в СССР политического убежища и, женившись на Ланке, стал бы давать уроки арабского студентам Института восточных языков, скрываясь от гнева Хосейна? Да нет — он и теперешний, поступил бы точно так же, потому что навечно вытравлена в его сознании преданность Господину. Несмотря на то, что до скончания дней, не перестанет терзать его страсть к этой женщине — той, что под новым именем и в новом воплощении сидела рядом с чувственной отрешенностью, глядя на несущуюся навстречу ночь.

— Я хочу помочь тебе. Ты должна слушаться меня. Ты всегда слушалась меня, Лана, — сказал Амир, и даже не спохватился, спутав имена. Ванда посмотрела на него с грустью сомненья:

— Ты все это делаешь ради той, другой, чью фотографию мне показывал?

— Для тебя, Ванда. И тебе лучше не знать, как многим я рискую. Помолчав, она спросила:

— Мы действительно так похожи? — ее рука крадучись скользнула по его бедру. — И ты все же предпочитаешь меня? — Вандины пальцы нащупали «молнию» и потянули замок.

— Ты и она — для меня одно и то же. Ее давно уже нет, а ты — моя женщина…

Опять был маленький придорожный отель. Амир свернул к нему, неожиданно это решение. Самолет, должный унести их в далекую страну на южноафриканском континенте, где госпожа Динстлер сможет переждать опасность, все равно вылетает вечером. Преследователь, по всей очевидности, сбился со следа. Да и вообще, какое все это имеет значение, если за дверью одного из этих номеров любовников ждет большая теплая постель. Амир, пребывающий в несвойственной ему легкомысленной размягченности, позволил расслабиться своим всегда натянутым как струна нервам, неумело усыпляя природную восточную подозрительность. Завтра он запустит механизм прикрытия, спрячет Ванду, предупредит ИО. А пока — несколько часов законного, дарованного в награду за прежнее самоотречение, блаженства.

Спящий отель казался вымершим, а их комната на пятом этаже самостоятельным, обособленным миром, парящим в безопасной недосягаемости. Внизу, на стоянке поблескивали в холодном, наполненном мелкой моросью свете фонарей, крыши автомобилей, красно-зеленым заревом мерцала реклама бензоколонки, а где-то, совсем в другом мире, позвякивало стекло в разгружаемых у ресторанчика ящиках с пивом.

Закрыв за собой дверь, они обнялись и простояли так целую вечность, не спугивая движениями победно вскипающее желание.

Если бы Амир не был так предан идее о лучшем, неземном существовании, то мог бы с уверенностью сказать, что познал в часы, проведенные с Вандой, совершеннейшее блаженство. Вот он — соблазн. Вот почему Аллах предостерегает преданных ему от увлечения женщиной, особенно иноверкой. «Он боится конкуренции» — лезли в голову крамольные мысли, в то время как губы спешили впитать сладкую отраву любовного дурмана.

Они, конечно же, сходили с ума. Ванда не удивлялась даже, как мало тревожат ее мысли о настоящем и будущем, заботы и ответственность жены и матери, всегда оттеснявшие на второй план личные проблемы. Она, не подозревавшая в себе до встречи с Амиром, такой всепоглощающей сексуальности, боготворила этого в сущности, малознакомого и непонятного мужчину. Серебряная седина в смоляных волосах, гибкое сильное бронзовое тело, тяжелый взгляд непроницаемых как ночь глаз, заставляли ее трепетать от самозабвения, желания подчиняться и удовлетворять, быть рабыней, податливой игрушкой в его опытных, ловких руках.

Если бы ее спросили сейчас, для чего она родилась на свет, Ванда, не задумываясь, ответила бы: «Вот для этого самого!»

И это длилось бесконечно, вознося на горячей волне к солнцу и бросая в темную пучину, лаская и мучая…

Вынырнув в очередной раз из полудремы, Ванда обнаружила пасмурное утро за спущенными вишневыми шторами и пустое место на постели рядом с собой. Смятые простыни и одеяла еще хранили тепло. Она обняла подушку, пахнущую какими-то особыми, волнующими восточными ароматами. Ей мерещились то караваны верблюдов, груженых прянностями и благовониями, плывущие в раскаленной пустыне, то прохладные, обсаженные цветущими кустами граната дворики сладострастных гаремов с бесшумно ступающими темнокожими евнухами. Одни из них, в шелковых шальварах, с золотым блюдом янтарного рахат-лукума, направился прямо к ней, возлежащей на пышных, покрытых алой парчой тюфяках. Стальной, леденящий нечеловеческий взгляд. Холодные, жесткие, словно крючья, пальцы. Ванда закричала, но крик получился беззвучным, как часто бывает в страшном, прилипчивом сне…

Амиру необходим был телефон, не подключенный к гостиничному коммутатору. Проехав три километра до ближайшего городка, он разыскал переговорный пункт, соседствующий с почтой и аптекой, и сделал несколько звонков, результатами которых остался недоволен. Дежурный в резиденции эмира говорил подчеркнуто любезно и предельно лаконично, отказав в разговоре с Хосейном не только по причине позднего часа. Разбиравшийся в оттенках поведения и интонации придворных не хуже опытного дирижера в звучании своего оркестра, Амир понял, что его действия господином не одобряются. Секретный пост ИО, кодом которого Амир впервые воспользовался, принял сообщение относительно грозящей госпоже Динстлер опасности без надлежащего внимания: анонимные сообщения там чаще всего игнорировали, Амир же, естественно, назвать своего имени не смог. Лишь в Мексике удалось застать на месте верного человека, заявившего о готовности спрятать у себя за соответствующее вознаграждение, даже бенгальского тигра или самого президента Франции, а уж тем более женщину.

Амир отсутствовал не более часа, но когда он вернулся, в отеле уже вовсю шла повседневная рабочая круговерть: со стоянки выруливали, разъезжаясь в разных направлениях цветные автомобили, парень в оранжевом комбинезоне мыл из шланга автоматы, торгующие газетами и жевательной резинкой, из автобуса, подкатившего к центральному входу, выгружалась группа туристов. Но первое, что уже издали заметил зоркий глаз Амира, было серебристое крыло «седана», воровски прячущегося за поредевшим осенним кустарником. Сердце Амира тяжело ухнуло, подавая сигнал опасности. Не дожидаясь лифта, он одним махом взлетел на пятый этаж и неслышной звериной поступью подкрался к своему номеру. За дверью было тихо, в замке изнутри торчал ключ. Амир тихонько постучал, прислушался. Постучал громче и не дождавшись ответа, отмычкой мягко открыл дверь. За несколько секунд его мозг прожил напряженную двойную жизнь по параллельным сценариям надежды и знания. Надежда изображала стоящую под душем бело-розовую Ванду, предусмотрительно запершую номер изнутри. Знание же с пронзительностью пожарной сирены сигналило о беде. Она и предстала перед вошедшим Амиром с жуткой неотвратимостью. На кровати, свернувшись клубком, лежала Ванда. Рука в браслете из иранской бирюзы, тщетно заслоняла грудь, из которой тускло поблескивая, словно криво усмехаясь, победно торчала ручка кинжала. Широко раскрытые мертвые глаза недоуменно взирали в проем распахнутой балконной двери, на губах застыла глуповатая улыбка, а может быть — не родившийся крик.

Он спокойно стоял на балконе, словно вышедшего закурить.

— Мне пришлось поработать вместо тебя. Ты у меня в долгу, Амир Сайлах, в неоплатном долгу, — на смуглом лице убийцы играла издевательская насмешка игрока, обошедшего, наконец, более удачливого соперника.

В руке Амира, тихо щелкнув, блеснул узкий клинок:

— Я верну тебе все сполна!

Убийца вскочил на парапет и на одно мгновение, перед тем, как скрыться на соседнем балконе, в его глазах вспыхнуло презрение. Оно еще оставалось на помертвевшем лице, медленно удаляющемся в преисподнюю на плаву иного, замедленного ужасом времени.

Секунда мести, превратившаяся в вечность мучительного торжества: резкий удар в колени стоящего над пустотой человека, судорожный взмах рук, пытавшихся удержаться за лозы плюща и уносящееся вниз, уходящие из жизни лицо. Амир наслаждался этой предсмертной маской, пока внизу не раздался глухой удар — тело нелепо распласталось на асфальте, как вычерченный мелом детский рисунок. Тогда он вернулся в комнату, преклонив колени, целовал холодный лоб Ванды, опустил веки на голубые, уже стеклянно-кукольные глаза и бесшумно выскользнул в коридор.

В то время, как у мертвого тела неизвестного мужчины, упавшего прямо на бетонный барьер автостоянки, шумела встревоженная толпа, а из-за поворота, вращая мигалкой к отелю подъезжала санитарная машина, синий БМВ несся к австрийской границе в моросящей серости зябкого ноябрьского утра. Жесткое ребро ладони с силой опустившись на рычажки радио, заставив навсегда замолчать ненужную теперь музыку. Окаменевший в полной, звенящей тишине, Амир не замечал, как из рассеченной ладони, сжимавшей руль, тянется за манжет рубашки струйка липкой крови.

12

Вольфи Штеллерман получил по своим каналам сообщение о гибели Ванды уже к полудню, но решил оттянуть печальный разговор с Йохимом: ему не хотелось усугублять трагическое известие обстоятельствами ее смерти. Сначала надо было выработав при участии Брауна правдоподобную версию, предотвратив утечку информации с места происшествия, а уж потом ставить в известность о случившемся Динстлера.

Штеллермана, вычислившего подлинных виновников преступления, беспокоила судьба русской девушки. Совершенно очевидно, что решив избавиться от свидетельницы, арабские хитрецы найдут способ обойти указания ИО. Вольфи понимал, что при всем своем желании не может застраховать девушку от «случайности» в глухом поместье Пигмалиона и поделился своими опасениями с Остином.

Брауны как раз вернулись к себе на Остров, проведя с Антонией десять дней во Флоренции. Остина очень тревожила судьба дочери, намного больше, чем он считал себе вправе показать близким. Он догадывался, что девушка, отстраненная от привычной жизни своим недомоганием, тоскует по ней, томясь в уединении, в стороне от блистательной светской суеты, в которой чувствовала себя героиней. К тому же, тайна Пигмалиона тяготела над ее судьбой, и Брауна мучили сомнения, как следует поступить — рассказать дочери правду, полу-правду или просто — смолчать, предоставив событиям естественный ход. Правда могла стоить ей жизни — ведь все строго засекреченные пациенты Динстлера подвергались опасности преследования. Сокрытие правды таило непредсказуемые последствия: никто не мог предугадать, как справится ее организм с перенесенным воздействием и чем может обернуться чудесный дар красоты для Антонии Браун в ближайшем или отдаленном будущем.

Известия о смерти Ванды ошеломило Брауна — он боялся и думать, что означает утрата жены для Йохима. К тому же, в его опеке нуждалась русская девушка.

Запросив от ИО сведения на Викторию Козловскую, Остин никак не мог вникнуть в смысл ситуации, снова и снова вчитываясь в текст полученной информации. Виктория родилась в России в 1970 году, отец — Алексей Козловский, мать — Евгения Дорогова. Даты рождения родителей, их адреса, профессии ни о чем не говорили, но чутье заставило Брауна копнуть глубже. То, что он увидел на экране, индивидуального, строго засекреченного компьютера, произвело на него впечатление позывных полковой трубы, играющей тревогу. Дедом Виктории оказался некто Михаил Александрович Дорогов, усыновленный в пятилетнем возрасте Мишенька Кутузов! Неужели совпадение? Даты, названия городов, имя — голубой экран хладнокровно представил взгляду Остина то, от чего забилось на секунду, а потом бурно заколотилось сердце. Значит тогда, в 20-м году Варя Кутузова все же выжила, пересилив сыпняк, а потом, потеряв след белогвардейца Зуева, вышла замуж за другого, усыновившего Мишу! А эмигрант Зуев, уверенный в гибели своей невенчанной жены, стал герцогом Баттенбергским и многие годы тщетно разыскивал своего российского потомка. Да это несомненно, он — Миша Кутузов, сын Александра Зуева и ему принадлежит хранящаяся под стеклянным колпаком вот уже четыре десятилетия потемневшая икона. А если не ему, покоящемуся на подмосковном кладбище строптивому полковнику, то пребывающей в беспамятстве у Динстлера восемнадцатилетней девушке.

Знак свыше, совершенно очевидный и слишком многозначительный, чтобы сойти за случайность. Вот он, проявляющийся постепенно замысловатый узор судьбы, о котором пытался поведать умирающий герцог Баттенбергский юному лейтенанту Остапу Гульбе. Остин не раз чувствовал на своем жизненном пути вмешательство иных, более могущественных сил. Теперь, мысленно поблагодарив их за отличную работу, Браун собрался в путь — он должен был немедленно увидеть внучку Александра Зуева, человека, изменившего всю его жизнь.

…Конец сентября выдался особенно жарким — такой суши и жары не было даже в августе. Жан-Поль, поступивший в Принстонский университет, по пути в Америку решил заехать к дяде Йохиму. Всего два часа езды, но ему так хотелось доложить Динстлеру о своих успехах, к тому же, Жан-Поль тайно надеялся встретить в «Каштанах» Антонию.

Йохим встретил его радушно, сообщив, что Ванда, завезя Криса в школу, гостит у своей немецкой подруги, и что весь вечер в их личном распоряжении.

Оставив в машине свой объемный багаж с вещами и книгами, Жан-Поль побрел в сад, вкушая сладкую отраву воспоминаний: вот здесь они валялись в желтом клевере и он ловил на спине Антонии паучка, вот здесь гоняли мяч по свежескошенной лужайке, а на скамейке в тени, со сдвинутой на нос джинсовой кепкой, сидел разомлевший Шнайдер.

Клевер давно был скошен и, вероятно, съеден соседними коровами, лужайка выглядела пожелтевшей и колкой, а в тусклом свете мутного, выцветшего от духоты полдня, все казалось заспанным, неумытым, скучным.

Жан-Поль подошел к бассейну, поблескивающему тускло и вяло. На поверхности воды качались мелкие золотые кораблики — облетевшие листья березы. Да где же здесь береза? Он огляделся, ища взглядом темно-белую кору и остолбенел, наткнувшись на материализовавшееся видение: под кустом шиповника на распластанном шезлонге белело долгое девичье тело. Он неслышно приблизился, боясь спугнуть призрак. Голова, покрытая белой панамой, повернута в сторону, руки сонно раскинуты, у кончика пальцев в траве лежит заложенная травинкой книга. Куст шиповника, усыпанный вместо цветов зелеными глянцевыми пупырышками семян, поредел и постарел, утратя свое живописное великолепие. Жан-Поль присел на корточки, пытаясь разобрать название книги. Ги де Мопассан, том II. Наваждение!

— Тони! — воскликнул он в порыве радости. И тут же понял свою ошибку. Девушка, резко приподнявшись, смотрела на него испуганно и незнакомо. Боже, что за издевка! Панама слетела, обнажив по-мальчишески круглую, рыжеватую от короткого бобрика голову и стыдящиеся своей обнаженности розовые уши. Крупный нос, слегка выпяченные губы, длинная шея с узлом бретелек о пестрого бюстгальтера на холке. И кто надоумил ее расположиться именно здесь, так издевательски-нелепо, скопировав ту, незабываемую, чудесную? Жан-Поль поднялся, сдерживая обиду на глупый розыгрыш случая.

— Прости, я, наверно, заняла твое место? — проговорила девушка с мягким акцентом. — Я сейчас уйду. Она быстро поднялась, нагнулась за книгой и тяжело села, сжав виски:

— Голова кружится. Я здесь лечусь.

— Сиди, сиди! — остановил ее пришедший в себя поэт. — Это вовсе не мое место. Я приехал в гости к господину Динстлеру и просто гулял… Меня зовут Жан-Поль — я сын школьного друга Йохима — Готтлиба. — Он опустился прямо на траву, скрестив ноги.

— Может быть, тебе принести воды?

— Нет, нет, я уже чувствую себя лучше, — она вновь попыталась встать.

— Да посиди же ты спокойно! Хотя бы скажи, как тебя зовут… Знаешь, у тебя такой интересный французский язык! Немного похоже на мою прабабушку — по-моему так изъяснялись, ну в таких грамматических формулировках, сто лет назад! — Во всяком случае, у Мопассана изъясняются именно так, — девушка взяла томик, пролистала страницы, отыскивая какое-то место и уронила спрятавшийся в их дебрях листок. Жан-Поль подобрал бумажку, бросив на нее скользящий взгляд и тут же поднес к глазам: вот это интересно! Его стихи, а рядом два четверостишия на каком-то непонятном языке.

— Отдай, пожалуйста! Я нашла это в книге. Мне так понравились стихи, что я попыталась их перевести их на свой язык… — Она замялась. Получилось, кажется, плохо.

— Это оттого, что стихи плохие. Их стоит уничтожить. — Жан-Поль попытался выхватить бумажку. Но девушка спрятала руку за спину, покосившись на него каким-то злым вороным взглядом. «И рука костлявая, и этот нос! В ней есть что-то птичье, настороженное и жалкое», — отметил Жан-Поль.

— Мне эти стихи нравятся. Они здесь валялись без хозяина, и, следовательно, я могу их взять. Они нужны мне, — пыталась она медленно объяснить ситуацию, все более путаясь во французском. — Ты что — полька? Это ведь кириллица, насколько я понимаю? — он указал на дописанные под его стихами каракули:

— Не важно. Моя национальность не играет роли. Я лечу здесь свою голову после аварии самолета и плохо помню про себя. Кажется, это называется амнезия. Зовут меня Тори.

«Тори!» — опять карикатура, неумелый шарж, подсунутый вместо мастерского подлинника. Жан-Поль задумался, ощутив роение поэтических голосов: эта печальная подмена, фарс, эта уродина с именем Тори — слишком запутано, слишком красиво, слишком старомодно, чтобы отлиться в полноценную поэтическую форму.

— Пока, Тори! Скорее выздоравливай, — улыбнулся Жан-Поль и быстро пошел прочь. Он был невероятно рассеян весь вечер, а утром заторопился к своему рейсу в аэропорт и чуть не столкнулся с серым «Пежо», вынырнувшим из-за поворота шоссе. Машина показалась ему знакомой, а весь сценарий сегодняшнего утра — уже однажды разыгранным и теперь в точности повторенным. Дурное ощущение — странная раздвоенность плохо настроенной оптики, раздражающая, мешающая сосредоточиться. «Ну ладно, прощайте Каштаны!» — Жан-Поль поправил дужку очков и лихо вывернул на автобан.

…У Виктории, проснувшейся в это утро в своей комнате, ставшей уже знакомой и близкой, было почти то же ощущение — ей казалось, что все случившееся в последний день, уже случалось и теперь как в заезженной пластинке будет повторяться и повторяться без конца. Чувство пространства и времени теперь вообще получило другой вкус, другие пропорции и окраску. Время, утратившее глубину перспективы удаляющегося прошлого, стало плоским, медленным, значительным, как поступь столетнего старца. Завтрак — обед ужин. Завтрак — обед — ужин. Прием лекарств, обследование, восходы и заходы, длинные дни, бесконечные ночи. Это новое замедленное время начинало свой отчет от розового фламинго в доме тети Августы и тянулось в будущее, проявляющееся в формулировках врачей: «скоро», «через пару недель», «когда-нибудь, возможно…». А вот откуда взялась сама тетя Августа, русский язык и узнавание предметов, вкусов, даже мелодий, транслируемых по радио, Виктория понять не могла. Она точно знала, что Мопассан французский классик и даже представляла себе мягкую обложку романа «Жизнь» с изображением нарядной женской фигурки. Но где остался этот томик с русским шрифтом и лиловым штампом какой-то библиотеки?

Виктория пыталась сделать над собой усилия, пробиться за непроницаемую стену забвения, несмотря на срочный запрет со стороны врачей на всякое умственное напряжение, особенно связанное с провалами в памяти. Но ничего не получалось, голова шла кругом, тело покрывалось испариной и темные круги перед глазами оповещали о надвигающемся обмороке.

С пространством было проще — суженное до пределов комнаты и сада, оно позволило себя обжить, присвоить, сделать привычным и даже милым. Вот только появлявшиеся в нем люди оставляли множество загадок. Доктор Динстлер и сестра Лара не вызывали панической настороженности — они были частью этого нового, обжитого пространства. А вот другие лица — откуда являлись они — из прошлого или из будущего? Смуглый горбоносый мужчина с зорким взглядом, кудрявый мальчик, белокурая приятная женщина — где встречались они с Викой, кем ей приходились, почему не хотели помочь, открыв свое подлинное место в ее жизни? Или этот Жан-Поль… Ведь ясно же — никакой он не Поль, и не Жан, и что знали они друг друга давным-давно — вполне очевидно. Эти стихи на листочке в книге, подписанные: «Позавчера. Жан-Поль» — наверняка, принадлежат ей, написаны для нее. Но что значит «позавчера» в ее новом времени — секунду, вечность?

От этих размышлений Виктории становилось неуютно и зябко — одинокая крохотная фигура, затерянная среди белого, мертвого безмолвия бескрайних полярных снегов. Сотрясаясь от озноба, она дергала шнур и появлявшаяся мадам Лара поила ее теплой микстурой с привкусом клубники. Казалось, еще секунда, и ухватившись за спасательный круг узнавания, она выплывет на поверхность к свету… Но ускользающие воспоминания тонули во мраке поспешно наваливавшегося сна.

Из этого сна выныриваешь не сразу — будто поднимаешься на поверхность из морской пучины, а сквозь утончающийся и светлеющий слой воды движется навстречу наливающийся теплом и светом солнечный диск. Рывок, еще рывок дымка то рассеивается, то сгущается, пучина отступает и Виктория вырывается на поверхность — в явь и радость, к загорелому, печальному лицу. Оно светится, заслонив солнце, оно напоено теплом и любовью — этот мир, это родное, родное лицо!

Отчаянное усилие, мощный бросок воли — и Виктория растворяется в огненном сиянии, понимая, что выжила, что вернула себе свою жизнь. Это больно, это невыносимо больно и она кричит: «Папа! Папочка!», прижавшись к его груди, намертво сомкнув пальцы за его кудрявым затылком. Руки отца, тяжелые, горячие ложатся на вздрагивающую спину и медленно поглаживают:

— Спокойно, спокойно, девочка. Я с тобой, все будет хорошо.

— Наш Остин — просто полиглот. Еще один язык освоил! — заговорщически улыбнулся Йохиму Вольфи. Тот ничего не сказал, выпроваживая Штеллермана из комнаты больной.

Остин прибыл в «Каштаны» без предупреждения и попросил немедленно показать ему русскую девушку. Динстлер, еще глядевший вслед автомобилю Жан-Поля, проводил Брауна к Виктории. Девушка спокойно спала, медсестра доложила профессору об удовлетворительном состоянии больной, недавно принявшей успокоительное. Все шло вполне нормально и вдруг такая сцена! Похоже, у Виктории начались обострения. Мадам Лара попыталась разжать руки девушки, охватившие шею гостя, но она забилась, закричала и Браун попросил:

— Оставьте нас вдвоем. Я посижу здесь немного и она успокоится.

— Можно понять господина Брауна, ему так тяжело видеть помешанную девушку, ведь она, кажется, ровесница его дочери? — сочувственно вздохнула медсестра, выйдя в коридор вместе с Вольфи и Динстлером.

— Нам всем тяжело, — уклончиво заметил Штеллерман, косо посмотрев на не ведающего еще о своей потере Йохима.

Остин просидел у Виктории до вечера, обнимая и успокаивая ее. Она крепко прижалась к его груди, вымочив слезами сорочку и все бормотала:

— Я все вспомнила, папочка, все! Я так люблю тебя… Тебя, маму, Максима, Катю… Брауну казалось, что девушка уснула, но лишь только он пытался опустить ее на подушки, она распахивала полные слез и мольбы глаза, прижимаясь еще крепче:

— Не бросай меня больше никогда! Мне было так страшно… Он гладил шелковистый бобрик на стриженом затылке, торчащие лопатки, видел ряд позвонков, уходящий за ворот больничной рубахи от затылочной впадины и, укачивая чужое, легонькое тело, нежно приговаривал:

— Спи, спи, дочка, я никому тебя не отдам. Я теперь все время буду рядом.

А когда Виктория уснула, Остин поднялся, разминая затекшее тело, и попросил медсестру позвать господина Штеллермана.

— Мы не можем ни на минуту оставлять девушку без присмотра. Ситуация крайне опасная. Я слишком долго искал ее, чтобы потерять… Приготовь все необходимые документы. Завтра утром я увезу ее собой. Вольфи замялся, старался сформулировать тяжелый вопрос:

— А как… как мы поступим с Йохимом? Сегодня мне удалось придать сообщению о гибели Ванды вполне достойную форму — по докладу немецких полицейских она погибла от руки неизвестного, упавшего во время бегства с балкона. Ванда, разумеется, путешествовала одна, — он значительно посмотрел на Остина. — И будет лучше, если Динстлер никогда не узнает правду!

— Предоставь это мне, Вольфи. Думается, с печальной миссией лучше всего справится Алиса. Она сумеет быть осторожной. Сегодня я попрошу ее поговорить с Йохимом.

…Динстлер скрыл недоумение, узнав, что Остин будет ночевать в комнате у больной, а утром они уедут вместе. Он даже не стал ничего спрашивать — по отношению к действиям Брауна вопросы были неуместны. Ему стало легче на душе — было такое ощущение, что удалось избежать столкновения с курьерским поездом.

Утром, вроде бы пришедшая в рассудок Виктория, продолжала называть Остина отцом, а по дороге в машине забросала его вопросами о Максиме, маме и Кате, о тете Августе, Евгении и генерале Шорникове. Остин уже знал, что перечисленные лица составляли семейный круг девушки, и значит, вопреки медицинскому свидетельству, память о прошлом вернулась к ней. Но только этот странный сдвиг — она не только называла его «папой», но переживала, по всей видимости, бурный эмоциональный всплеск, вызванный встречей с ним. Остин не знал, как себя вести: девушка старалась прижаться к нему, гладила волосы, прикасалась кончиками пальцев к вискам и губам.

— Я просто не верю, не могу поверить, что это не сон! Не бред! Ты живой, живой — настоящий!

Остин говорил ей ласковые слова, отказываясь отвечать на расспросы с загадочным обещанием:

— Врачи велели мне выдавать тебе информацию постепенно. У тебя была серьезная травма, детка…

Она долго рассматривала его в упор и вдруг поцеловала в висок:

— Не говори мне, сколько лет мы были в разлуке… Не надо. Я, наверное, уже взрослая тетя? Я проспала, по-видимому, целых десять лет… Это называется «летаргия». Теперь-то мне ясно все… Мне не нужно зеркала. Я хочу смотреть только на тебя: на эти новые морщины, эту седину — знаешь, ты стал еще красивей, папочка! — Виктория задумалась и печально сказала:

— У Максима, наверно, уже есть дети. А тетя Августа умерла и, знаешь, мне кажется, мы разбогатели… Это ее наследство, да?

Остин обрадовался последнему наблюдению, позволившему хоть что-то сказать.

— Да, очень разбогатели, девочка. Кроме того, я теперь живу здесь, во Франции. И у меня другая жена и еще одна дочь… Но ты не пытайся пока во всем разобраться. Тот самолет, в котором ты летела, свалился с очень большой высоты. Но дело уже идет на поправку.

— Конечно. Я вспомнила все! Абсолютно все. Можешь спросить у меня все имена учителей школы, адреса наших домов и даже клички твоих лошадей, даже любимые Катины духи и рецепт ее печенья… — Виктория осеклась. — Жалко, что ты оставил Катю. Скажи хоть, она счастлива?

— Да, кажется, у нее молодой муж, — Остин импровизировал, стараясь успокоить девушку.

— Знаю, знаю, Костя Великовский! Она была в него влюблена, но совсем капельку… но в тебя больше. А твоя новая жена — француженка?

— Наполовину. Она тебе понравится, — Остин подрулил к Каннскому причалу. — Ее зовут Лиза. Но чаще мы называем ее Алисой. И она прекрасно говорит по русски.

— Заметил, что я не спрашивала, куда мы едем? Я читала все указатели и поняла, что мы в Каннах. Здесь должен быть дворец Шайо, где проходят кинофестивали… До чего же здесь красиво! Я, конечно, сплю!.. — Виктория тяжело вздохнула и закрыв глаза, откинулась в кресле. — Вот сейчас проснусь, а рядом Максим разбирает в очередной раз свой магнитофон… Или это доктор с уколом? — Виктория так резко вцепилась в локоть Остина, что он едва удержал руль, сделав у причала крутой вираж.

— Послушай, детка, ты не должна сейчас торопиться все понять, просто расслабься, наблюдай, и если хочешь, держи меня за руку, а если будет страшно, скажи громко: «Я молодец, и папа меня не бросит!» Остин, продолжая нашептывать утешительные слова, медленно вел девушку к причалу. Она шла как слепая, неуверенно ставя ноги и даже протянув вперед правую руку (левой она вцепилась за руку Брауна). Какая-то парочка, закусывающая прямо на асфальте синим виноградом и булкой, откусывая ее поочередно, резко посторонилась. «Чокнутые или бухие», — сказал вслед странным прохожим парень, едва успев выхватить из-под ног девушки свой завтрак.

Браун подвел Викторию к причалу, возле которого покачивалась на волнах его яхта, и, достав из кармана ключи, позвенел ими в воздухе:

— Сейчас поедем домой на собственном судне. Ты не боишься плавать? Вика уставилась на белое суденышко, словно это было привидение и Остин увидел, как медленно зарождалась и расцветала на пересохших губах счастливая улыбка. Настоящее, огромное, великолепное счастье!

— «Victoria!» — прочла она тихо и повернула к нему лицо, сияющее такой любовью, что у него перехватило дыхание. — Это ты ради меня так назвал? — Голос дрогнул, она проглотила комок, дернув худой, длинной шеей. Но напрасно: переполнив распахнутые глаза, по впалым щекам, мартовскими ручейками побежали слезы.

ЧАСТЬ 5

АЛМАЗНЫЕ СЛЕЗЫ

1

Алиса в раздумье ходила по кабинету Остина. Море штормило, резкие порывы ветра бросали потоки дождя в оконные стекла. Комната тонула в полумраке, молчали телефоны, притихли вдоль стен высокие разные шкафы с книгами, чья мудрость ни в чем не могла помочь ей сейчас.

Сколько тревожных событий произошло в последнее время! Остин отсутствовал, отравившись две недели назад в одной из своих «деловых поездок» и оставив на попечение жены привезенную русскую девушку. Уже сорок дней прошло с тех пор, как Алиса сообщила Йохиму о гибели Ванды. Католики не отмечают этот поминальный день, но Алиса, налив себе рюмку коньяка, с благодарностью подумала о Ванде, матери Антонии, которую она видела всего один раз — в тот праздник на Острове, когда Остин представил супругам Динстлерам свою семилетнюю «дочь». Чудовищная ситуация: Тони, как и следовало полагать, не откликнулась на просьбу родителей проводить в последний путь женщину, которую она почти не знала. За гробом следовал потемневший, ссутулившийся Йохим и растерянный Крис, виснувший на руке бабушки Леденц.

Алиса не могла представить Динстлера одиноким. Кем станет он под гнетом одиночества и горя — ушедшим в себя неряшливым стариком или холодным, безжалостным «сверхчеловеком», продолжающим свой рискованный эксперимент? Алиса знала лишь наверняка, что Йохим никогда не заберет у нее Тони и, увы, не найдет опоры в своем сыне. Крис не станет ему близким человеком, даже если вырастет талантливым и сильным мужчиной. И, конечно же, профессор навсегда останется вдовцом. Не надо быть ясновидящей, чтобы предсказать ему эту судьбу. Вот ты и опять одинок, Йохим…

Свинцовое море, теряющее на ветру пожухлую листву деревья, потоки дождя, грозившие потопить землю. Все это уже однажды было, гоня Алису по скользкой горной дороге вниз, в неведение, в пустоту… Как всегда бывало в моменты повышенной ответственности, на нее навалилась сонливая слабость. Организм Алисы после того, давнего потрясения, спасался от перенапряжения в забвении сна. Ей захотелось уткнуться в подушку, выйти из игры, чтобы однажды солнечным утром, выплыть из щадящей полутьмы, увидеть улыбающегося Остапа.

— Все уже позади, детка! А ну-ка взгляни какой славный сегодня денек! — скажет он, распахивая окно в солнечную синеву. Так бывало всегда, стоило лишь Остину уловить отблеск беспокойства в ее голосе или взгляде. Муж незаметно отстранял Алису от всех проблем, под благовидным предлогом. То ее срочно вызывали на какую-нибудь консультацию в солнечную спокойную страну, то Остин просил сопроводить его гостей в увеселительное морское путешествие, а после оказывалось, что именно в эти дни неугомонный Браун провел очередную, весьма рискованную операцию.

Но с тех пор как в из доме появилось это нелепое, несчастное существо, похожее на бездомного щенка, Алиса сама должна была спасать и поддерживать, мечтая о том прекрасном часе, когда войдя в комнату Виктории скажет:

— Все в порядке девочка! Посмотри-ка, что за дивный сегодня день! Но «синоптические» прогнозы были, увы, далеко не благоприятные.

Алиса в раздумье постучала в комнату Виктории и тихо приоткрыла дверь. Девушка как всегда сидела в кресле, развернутом к широкому окну, не включив ни телевизора, ни радио. Ее любимые книги на русском языке, привезенные из библиотеки Александры Сергеевны Грави, лежали на столике нетронутыми. Тщетно зацветал дюжинной розовых бутонов кустик нежных цикломенов у изголовья кровати: Виктория тупо смотрела в мокнувший под дождем сад.

— Ты, наверно, голодна, Тори? Модам Лани сказала, что убрала нетронутым борщ, который сварила специально по рецепту твоей тети.

— Я не хочу есть. Мадам Алиса, позовите, пожалуйста, тетю Августу, едва слышно проговорила Виктория, не повернув головы.

— Ты уверена, что не хочешь говорить со мной? Я готова помочь в любой твоей проблеме… — робко попыталась Алиса пробить броню отчуждения.

— Нет, простите. Вы не сможете мне помочь. Пусть придет Августа…

— Ну ладно, поговорим после, — Алиса вышла из комнаты и позвала:

— Августа Фридрихновна, зайдите, пожалуйста, к девочке!

…Уже более месяца Виктория жила на Острове Браунов. Сорок дней, а кажется, что прошла целая жизнь. Виктория чувствовала себя старушкой, пробужденной от векового сна, хотя уже знала, что никакой летаргии не было. Еще в тот день, когда Остин увез ее от Динстлера, она увидела свое отражение в зеркале на яхте. Лицо оказалось осунувшимся, подурневшим, но явно — молодым. Куда же провалились эти 15–20 лет, за которые ее отец успел разбогатеть и стать солидным пятидесятилетним господином, да еще гражданином Франции? Виктория мучилась, забрасывая его вопросами и вдруг спросила:

— А почему тебя в клинике называли Остин?

— Так меня зовут здесь. Остин Браун… И, вообще, девочка, не терзай себя и меня неразрешимыми сейчас загадками. Отдохни немного и, даю тебе честное слово, все непременно прояснится, — Остин протянул руку, чтобы погладить ежик на Викиной голове, но она отстранилась, глядя на Остина полными ужаса глазами. «Неужели, это всего лишь бред и мужчина, улыбающийся отцовскими глазами, совсем чужой человек?!» — мысли Виктории путались, головная боль усиливалась, грозя разнести затылок.

— Мне нужен анальгин, — прошептала она и проглотив предложенную Брауном таблетку, прилегла на мягкий кожаный диван. Остин укрыл ее теплым пледом, стало спокойно и безразличней. Только очень интересно было наблюдать, как прыгает в окне, приближаясь и обрастая деталями, высокий, пышный как торт остров…

Спящую девушку отнесли в комнату на втором этаже, выходящую на южную сторону. Тут ее впервые и увидела Алиса — свернувшийся под одеялом комок теплой, затерявшейся в мире человеческой плоти. «Чья-то любимая дочь, внучка. Чьи-то сердца разрываются сейчас от боли при мысли об этом потерянном дорогом существе», — с содроганием думала Алиса, представив себя на месте неведомых родителей Вики.

— Мы должны поскорее вернуть ее близким. Страшно даже представить последствия этой нелепости, совершенной фанатичными арабами, — с мольбой посмотрела она на мужа, но в его молчании и ответном взгляде скрывалась такая грусть, что Алиса больше ничего не сказала, лишь прижалась к Остапу, слушая стук сердца в его груди и поняла: ничего пока сделать нельзя.

Последовавшие после прибытия девушки дни были сплошной пыткой. Они не знали, что отвечать на ее вопросы, как вести себя и единственное что могли сделать для гостьи — окружить теплом и заботой.

Виктория замкнулась в себя, почти не реагируя на попытки наладить контакты. Приглашенный Остином невропатолог, выслушав ее историю (конечно же изрядно отредактированную), порекомендовал как можно скорее устроить встречу Виктории с кем-нибудь из близких. Хороший совет, но абсолютно не выполнимый. Вот тогда Остину пришла в голову идея, на реализацию которой он потратил около месяца, использовав все имеющуюся в его распоряжении и полномочиях ИО возможности. В результате в начале ноября на причал Острова была высажена сухощавая старушка, пожелавшая самостоятельно, без помощи Малло взобраться к дому по крутой каменной лестнице. Брауны, наблюдавшие за путешествием гостьи с балкона, изумленно переглядывались — 86 лет и такой уверенный твердый шажок!

Августа Фридрихновна Белова (в девичестве Габернье), конечно же, не собралась бы в Америку, а тем более во Францию. Но Бенджамен настаивал, а после того, что произошло этим летом, Августа впервые почувствовала себя потерянной. Что за ужасная история, право же! Кто бы мог себе представить?! Верно говорят в народе «беда не ходит одна». Но таким тайфуном обрушиваться на славное, безобидное семейство — уж совсем не справедливо и слишком жестоко… Вначале положили в больницу Алексея Козловского. Наездник, силач, добряк, каких мало, красавец… Надо провести обследования, говорят. Крутили и так и этак, на консультацию куда-то возили, а ему все хуже и хуже, даже с кровати подняться не может. Записки черкнуть не в силах — руки не слушаются. Катя театр забросила, при муже сидит, хорошо еще, детей в Москву отправили. А здесь известие: «Исчезли дети генерала Шорникова, недавно вернувшегося из Афганистана. Возможно похищение…, ведется расследование.» Решили больному не говорить, и так слаб. Повременить с сообщением немного, а там либо преступников найдут, либо Алексею с головой полегчает. Да куда там… Срочно забрали больного в бессознательном состоянии на операционный стол — трепанация черепа, закупорка какого-то сосуда.

Просидела Катюша до поздней ночи под дверями «экстренной хирургии», а потом вышел к ней доктор, высокий такой, худющий и говорит:

— Вы, Екатерина Семеновна, в доме одна?

— Не-ет, — отвечает недоуменно, — то есть, да. Дети в Москве.

— Тогда я вас на своей машине до дому довезу. Поздно уже, транспорт не ходит, не дело молоденькой женщине через весь город одной тащиться.

А сам руки сухие-сухие от мытья, аж шуршащие, нервно потирает.

— Как Алексей? — спрашивает Катя, не спуская глаз с его длинных беспокойных рук.

— Мы сделали все возможное… Увы, — вздохнул, хрустнул пальцами, посмотрел под ноги. — Сожалею… Ваш муж скончался десять минут назад.

Катя окаменела, удерживая крик… А он уже рвался, раздирая грудь… Но не позвучал — одно сипение со свистом вырвалось: несмыкание связок, результат нервного потрясения. В Москву Евгении по просьбе Кати звонила Августа. Та срочно прибыла, успев к похоронам, тоже зеленая, страшная. Посмотрели друг на друга Лешины женщины и прямо с порога в объятия кинулись — плакать да молчать. Не слышала Августа голосов из их комнаты. Катя, та, понятно, безголосая, а Евгения, видно, шептала, либо просто молчком печалилась. Когда вышли обе к гробу — и не отличишь — точно сестры, черные, убитые.

Забрала Евгения после кремации урну и еще книжки какие-то Викины, увезла, значит, последнюю память. Прах Лешин захоронила на «семейном» солнечногорском кладбище, под боком бывшего свекра, приписав к М. А. Дорогову А. И. Козловского — будет им о чем там побеседовать.

Катя слегла, от пищи отказывалась и так внимательно изучала потолок над головой, что Августа вызвала участкового врача, а врач — специалиста из психбольницы. Забрали те Катю, попросив «бабулю» собрать вещи. — Вы, наверное, родительницей приходитесь? Соседка значит… А как разыскать родителей или близких больной? — поинтересовался кругленький лысый «медбрат» с озорными, беспокойными глазками.

— Екатерина Семеновна сирота. Но у нее очень много друзей в театре.

— Угушечки. Сообщим, значит, по месту работы. Документы ее все приготовили? Ладненько, ладненько.

И осталась Августа одна в пустой квартире, особенно страшной после того, как участковый милиционер опечатал двери Козловских, забросив предварительно в комнату забытые на вешалке в коридоре вещи. Осталась, связанная Катей из разноцветных обрывков шерсти курточка Максима и школьный Викин потрепанный ранец. Все. «Даже самая блистательная жизнь оставляет после себя кучу жалкого хлама — стопки мутнеющих фотографий и ветшающих, выходящих из моды вещей. А потом и они растворяются в пыли веков, как сгинет где-нибудь на свалке мой верный „Зингер“», — думала Августа, оглядывая брошенное жилье прощальным взором. Она решила, что теперь пришла ее очередь покинуть сей мир. И так зажилась, «маргаритка»… И вдруг письмо, звонок Бенджамена, настойчивое приглашение приехать. Американскую визу Августа получила неожиданно быстро, всего за неделю — вот что значит «перестройка»! К тому же самой почти ничего и делать не пришлось. Приставили к ней дипломаты бодрого молодого шустряка, уладившего все и с документами и с вещами и даже сопроводившего госпожу Белову на поезде в Москву. А уже в аэропорте Шереметьево, чрезвычайно элегантная в своем манто из куницы (модели тысяча девятьсот лохматого года) смертельно побледневшая под слоем крем-пудры «Балет», Августа Фридриховна узнала, что летит не в Нью-Йорк, а в Париж, на что имеет все формальные полномочия — визу, билеты, письмо от внука, деньги и даже визитную карточку человека, должного встретить ее в аэропорта имени Шарля де Голля и проводить в Канны. «Прошу тебя, бабушка совершить это маленькое бодрящее путешествие и целиком довериться моим друзьям. Это очень важно. Я жду тебя, до скорой встречи Вениамин.» — писал внук. И не зря он упомянул о бодрящем влиянии путешествия. Удрученная событиями последнего месяца Августа немного пришла в себя, оказавшись в комфортабельном салоне «Боинга» французской авиалинии и разговаривая с милыми стюардессами на своем любимом языке.

2

«Я возвращаюсь на свою историческую родину. А своими глазами увижу Елисейские поля и быть может, дом моего деда.» От этих мыслей в голове Августы происходили благодатные перемены — ее нетленные ценности возвратились на свои места, образуя гармонию возвышенных чувств, а в центре, расцветая и наливаясь розовым светом, вновь засияла утраченная ненадолго убежденность, что все прекрасное на этом свете, должно иметь красивый конец. А благородство, мужество и доброта — вознаграждаться. Ведь очень обидно, если полученные от феи бальное платье так и останется висеть в шкафу, а во дворец явятся другие — наглые и безвкусные. Поэтому Августа не рухнула без чувств от изумления и даже не очень удивилась, что повисшая на ее шее стриженная девушка, не кто иной как потерянная Виктория! А приветливое состоятельное семейство, проявляющее к ней родительскую заботу, вовсе не было похоже на афганских мафиози, якобы, похитивших девушку. К тому же Остин Браун, что ни говори и как ни темни, несомненно приходился близки родственником Алексею. Уж Августу не проведешь. Можно даже не смотреть, услышав интонацию его бархатного: «Благодарю Вас, Августа Фридриховна, что приехала. Виктория так скучала. Мы с женой очень рады с Вами познакомиться и предложить погостить в этом доме». Не дом — настоящий дворец! И весь остров — частная собственность, да к тому же — все с таким вкусом и без всякого высокомерия — вот истинный аристократизм. И вот чудо — успела-таки она напоследок заглянуть на свою «духовную родину», к которой была привязана всем своим существом — ко всем этим шикарным витринам, благоухающим дебрям дорогих бутиков, к уютным кафе на улицах и площадях, к разнеженным благоденствием и отдыхом лицам и даже к приветливым взмахам играющих с морским ветерком пальмовых листьев! Многое, конечно, оставалось для Августы непонятным, но она не приставала к хозяевам с расспросами, а поговорив по телефону с Бенджамином, и вовсе успокоилась: жизнь не просто мудра, справедлива, но и невероятно увлекательна! Не даром же, судьба сделала неунывающую старушку участницей столь захватывающей истории. От лоскутов и очереди за молоком в провонявшем кислятиной, душном до одури Гастрономе — прямо на Каннскую набережную, от нелепых потерь — к великолепным находкам.

Их совместная с Викой и Браунами прогулка по фешенебельным местам французской Ривьеры, показалась бы Августе невероятным сном, если бы его слегка не портили жмущие туфли, которые, несмотря на уговоры Алисы, предпочла спортивным удобным тапкам престарелая модница. «Отстала ты, Густи, от моды, отстала. Еще бы, последний раз прогуливалась здесь пол века назад. Кто бы мог подумать, что за какие-то пять десятилетий, женщины так быстро распрощаются с веками охраняемыми привилегиями женственности» думала она, рассматривая в толпе своих сверстниц, предпочитающих совершать экскурсии в удобных спортивных костюмах и какой-то ортопедической обуви на шнурках и липучках. Однако, брючный костюм и белые холщовые тапочки с мягкими супинаторами все же приобрела, внимательно изучив витрины и цены. Викторию магазины интересовали мало. Но зайдя в шикарный магазин охотничьих принадлежностей, она как завороженная застыла в секции с аксессуарами конного спорта. Здесь приятно пахло кожей и были выставлены такие седла и упряжь, что Виктория расплакалась, сама не понимая от чего. Ведь она так многого теперь не понимала. Прибытие Августы взбодрило и обнадежило Викторию: она с радостью готова была составить компанию «засушенной маргаритке», приняв ее веру: «никогда не бывает слишком поздно дать себе еще один шанс. Никогда не стоит вступать в тяжбу с мудрым Проведением — оно само решит, когда и как преподнести тебе подарок.» Только не надо форсировать события, надо терпеть и ждать.

Августа не упускала случая «подкачать» оптимизм Виктории: расхваливала Алису, дом и не уставала вновь и вновь восхищаться окружающим. Конечно, Августа, изрядно переигрывала, стараясь «заговорить зубы» Виктории и себе самой, поскольку в глубине души никак не могла смириться с потерей Алексея, а так же с удручающей необходимостью рассказать правду его дочери. Ведь девочка так запуталась. Тщательно обороняет собственную иллюзию хотя наверняка уже поняла, что Остин — чужой человек и называет его по имени, но глубоко, в сердце своем, продолжает считать отцом. Болезненный мираж скрывал глубокую рану в памяти Виктории, к которой все боялись прикоснуться.

И вот однажды, через неделю после своего прибытия, Августа получила от Брауна полномочия на доверительную беседу с Викторией. Августа Фридриховна начала издалека, рассказав все, что знала сама о ситуации похищения детей, о новой жизни Максима.

— Значит, я не могу вернуться в Россию и никогда не увижусь с братом? — в ужасе распахнула глаза Виктория. — Ну зачем ты все омрачаешь, детка! Максим — наследник большого состояния, его любят родители… Когда все утрясется, вы обязательно встретитесь, будешь на верблюдах кататься и подарки принимать… — А мама? Евгения Шорникова — она знает, что со мной? Августа замялась, находя удобные аргументы для объяснения этого изгиба сюжета.

— Понимаешь, девочка, Евгения, прежде всего, жена крупного офицера. А те, кто похитил тебя, не станут церемониться ни с генералом, ни с ней, ни с тобой. Вспомни — ты опасная свидетельница и едва осталась жива. Ведь известно уже (старушка понизила голос) что убийство жены доктора Динстлера не случайность… Господин Браун спрятал тебя. Вернуть тебя в Москву — это значит, подвергнуть смертельной опасности, а сообщить правду Евгении значит поставить под угрозу и ее жизнь… Но это же временно! Остин очень влиятельный человек и после того, как убедится, что ты надежно защищена отпустит тебя в Москву.

Августа перевела дух. Она чувствовала себя парламентарием на международной конференции. Новый костюм лилового шелка из хорошего магазина придавал уверенность, но она все же не могла собраться с духом, чтобы перейти к главному. Оптимизм Августы, закаленный в жестоких испытаниях, старался не воспринимать всерьез утрату Алексея и твердо верил в обязательную счастливую развязку: светлое будущее Кати, Евгении… Но вот как объяснить это измученному больному ребенку? Как убедить ее, что уныние — смертный грех, что солнце непременно взойдет, и счастливый финал неизбежен? Пряча глаза, Августа в десятый раз принялась описывать свое путешествие во Францию и облегченно вздохнула, когда в комнате появился Остин. По решительному выражению его лица, «маргаритка» поняла, что Браун решился открыть девочке страшную правду. До чего же он все-таки похож на Алексея! Особенно так, в полумраке…

— Виктория, детка… Когда ты назвала меня отцом, я тут же, в душе, ни чуть не лукавя, стал им, — Остин присел рядом и взял руку девушки. — Я буду счастлив оставаться им всегда. Поверь — как бы в дальнейшем не повернула наша судьба, ты навсегда останешься для меня дочерью. У супермена Остина Брауна до сих пор пробегал мороз по коже от тех ее тихих всхлипываний. Он чувствовал теплые слезы у себя на груди, судорожно вцепившиеся пальцы… «Папа, папа, папочка! Ты нашелся, ты здесь!» — этот вопль бесконечной любви и радости, предназначавшийся его ушедшему из жизни сыну, всегда будет звучать в его памяти и он никогда не предаст ее веры.

— Виктория, я не вправе просить тебя даже о привязанности, но я умаляю тебя довериться… Мы оба стали жертвой ошибки, только поверь, случайные ошибки бывают редко. Ты назвала меня отцом — значит, в этом есть смысл. Может быть, более важный, чем мы сейчас можем понять… Я расскажу тебе одну невероятную историю, очень длинную и чудесную… — Остин достал из кармана и протянул Виктории завернутую в голубой цветастый платок икону. — Это послание от твоего прадедушки — настоящего отца Михаила Александровича Дорогова. Я много лет хранил ее, уж и не надеялся встретить того, кому должен был передать родительское благословение Александра Зуева… И вот час настал: прими эту фамильную реликвию, предназначавшуюся маленькому Мишеньке Кутузову и теперь перешедшую к его внучке… Вика развернула платок, рассматривая серебряный оклад и потемневший лик богородицы, взирающий на нее строго и утешительно.

— Я знаю. Знаю от дедушки про Михаила Кутузова и даже про его настоящего отца — Зуева. Но только то, что Александр Зуев был моим прадедом. А кем же он был вообще? Где жил, что делал, куда пропал? Дедушка не рассказывал, возможно и сам не знал.

— Михаил Дорогов не знал о судьбе Зуева. Не знала и его мать — Варя Кутузова. Зато случилось так, что с твоим прадедом встретился я и считаю его своим духовным отцом.

Августа Фридриховна, что-то сосредоточенно подсчитав в уме вдруг спохватилась:

— Так вы, мсье Браун, по-видимому, старший брат Алексея Козловского? Ведь не даром же ошиблась Вика… Я бы тоже могла принять вас с ее отцом за близких родственников…

— К сожалению, Августа Фридриховна — это только пример многозначительной случайности. Видимо, судьбе было необходимо как-то просигналить нам с Викторией о какой-то глубинной связи… И она слегка «загримировала» меня под Алексея Ивановича, — Остин пытался шутить, уже собираясь отложить тяжелый разговор, но Вика робко подняла просветлевший взгляд:

— Вот было бы здорово познакомить вас с папой! Он бы очень понравился вам и мадам Алисе… Правда, тетя Августа? Повисла тишина. Виктория тревожно встрепенулась:

— Что-то случилось? Что? Я знаю, Алиса меня все время очень жалеет и совсем не обижается, что я приставала к мсье Брауну с… ну, с родственными чувствами, — девушка переводила взгляд с Августы на Остина, все более пугаясь: — Почему вы молчите?!

— Виктория я привезла плохую весть и, видимо, должна была сразу… начала Августа.

— Нет, Августа Фридриховна, я вызвал вас сюда, уже зная, что произошло в Одессе… Что Вика потеряла отца.

Они пытались утешить девушку, говоря все то, что положено говорить в таких случаях и что, наверно, все-таки помогает. Виктория не зарыдала, не забилась в истерике, а помолчав попросила:

— Пожалуйста, уйдите. Хочу посидеть одна. Я должна понять — почему… Почему и за что меня лишили самого главного в жизни… — Таков страшный закон — людям суждено терять своих близких, — попыталась философствовать Августа. — В моей жизни были потери, которые, казалось, я не смогу пережить… Но Вика отвернулась, не слушая утешений и Остин тихонько вывел из комнаты плачущую старушку.

С этого момента с Викторией стало совсем трудно. Повеселевшая и воспрявшая духом с появлением Августы, она вновь ушла в себя, в свой пустой, неуютный, мстительный мирок, существующий по законам несправедливого возмездия. За что, за что ее карают высшие силы? За позорные часы на родительских собраний, которые отец проводил на ее искорябанной парте? За нескладность, плохой характер? За то, что не радовала призами на Олимпиадах и окружением веселых друзей… Дерзила Кате, отталкивая ее заботу? Глупости, за это не наказывают так страшно… Только самое мерзкое, преступное Зло, могло отобрать жизнь у отца. Его — самого доброго, радостного, честного — нет на этом свете. А толпа здоровых, беззаботных, гогочущих мужчин на набережной в Каннах — чем лучше они Алексея, почему им дозволено жить, радоваться, гонять на водных лыжах, распивать холодное пиво, засматриваться на стройные женские ножки, покупать безделушки для своих детей… Нет, разобраться в этом было невозможно. Только злость и головная боль, затопляющая последние островки самообладания. Виктория предпочитала уединяться в своей комнате, мечтая о том дне, когда ее силы окончательно иссякнут или какой-нибудь злой недуг не соблазнится ее хилым телом.

Алиса видела, что девочка остро нуждается в любви и ласке, но не позволяет любить и жалеть себя. Она просто не хотела привязываться к чужому человеку и вообще — ни к кому больше. Как же хорошо это понимала Алиса! «Я останусь одна, раз у меня отнимают любимых.» — решила она, потеряв Филиппа. Она была тогда всего на год старше Виктории и оставалась одинокой целых пятнадцать лет. Но жизнь вернулась — и еще какая жизнь! Справедливость, какая-то, очень мудреная, запутанная, но все же милосердная — обратила на нее благосклонные очи — появился Лука, Йохим — а после Остап и Антония! Она получала дары один за другим, но получала их не просто, а каким-то сложным, хитрым путем, так, что не поймешь — награждают тебя или все еще карают. Как расценивать невероятный «роман» с Йохимом? Что такое Антония — величайший дар или жестокое воровство? И как должна относиться она, гордая, справедливая Алиса, к цыганской уловке судьбы, выкравшей у Йохима и Ванды дитя, чтобы подбросить к ее бесплодной груди?

Стоя над спящей Викторией, она чувствовала, что связана с этой девочкой очень многим и твердо знала, что Остин не остановится ни перед чем, чтобы сделать жизнь Виктории счастливой. Алиса решила познакомить Викторию с Антонией и надеялась на то, что сверстницы сумеют как-то сблизиться, ведь русский язык привычен для Тони, да и Виктория прекрасно говорит по-французски. Но у Антонии завязался пылкий роман с англичанином, бросившим ради нее свою невесту.

— Мама, я, кажется, влюбилась! — прокричала она по телефону, отменив обещанный визит домой. — Мы с Джоном приглашены на службу в Вестминистерское аббатство, а потом на благотворительный бал. Там будет весь двор! Не обижайтесь, пожалуйста, поцелуй папу. Увидимся на Рождество!

Алиса даже не стала рассказывать дочери про гостью, вряд ли ее сейчас интересовало что-нибудь кроме собственного увлечения… Нельзя сказать, чтобы лорд Астор очень понравился Алисе. Впрочем, они и виделись всего пару раз там, во Флоренции. Не приходилось сомневаться в том, что Джон Стивен умен, образован, деликатен и, кажется, добр. Хотя, какой-то оттенок в его взгляде настораживал Алису — гордыня, тщеславие? А может быть, она просто любила более улыбчивые глаза… Но Тони заявила о своей влюбленности — это впервые, значит серьезно. Правда, смутные слухи о связи дочери с Клифом Уорни и какая-то тревога, охватывающая Алису всякий раз, как на экране появлялся истеричный красавчик, наводили на печальные мысли. Дочь категорически отказалась затрагивать неприятную ей тему:

— Я обязательно все тебе расскажу, мама. Но чуть-чуть позже, когда перестану на себя дуться. Я была дурной, гадкой девчонкой, а теперь умница и паинька…

— Если бы мы могли оградить своих детей от ошибок или хотя бы взять на себя расплату за них. Ведь мне теперь ничего не страшно, да и мать этой девочки согласилась бы пожертвовать многим, лишь бы увидеть ее бледненькое лицо живым и невредимым, — думала Алиса, глядя на чужого измученного ребенка.

3

Через неделю после знакомства с Астором Тони поняла, что влюбилась. Хотя разобраться было трудно, уж очень стремительными темпами развивался их роман. При первом же свидании в Лондоне Джон сделал ей предложение, дав ровно сутки на размышление. Разве можно за это время решиться на брак с человеком, которого едва знаешь и, отнюдь не сражена любовью с первого взгляда? После визита Тони в резиденцию Астора, она с Артуром Шнайдером несколько часов кряду бурно обсуждали предъявленный Астором ультиматум. Шнайдер с удивлением понял, что уговаривая Тони на этот брак, занимает чисто отцовскую позицию — прикрывается Астором от опасности возобновления связи с Уорки.

— И аргументы у тебя стариковские! «Крупная политическая фигура», «блестящие перспективы»… Я думаю не такие уж они счастливые, эти высохшие леди, представляющие под ручку с верными мужьями «высшие круги» на светских приемах, — горячилась Тони, поскольку рассудительность Артура лишь подстегивала дух противоречия.

— Но почему ты считаешь, что если мужчина добропорядочен, то обязательно скучен, а если вокруг него не витает скандальный душок, то он целоваться-то толком не умеет? Со мной, по крайне мере, еще ни одна дама со скуки не умерла.

— Тоже мне, пример добропорядочности! — Тони расхохоталась. — Этому бы лорду Астору да твой сластолюбивый взгляд! Думаешь я не замечаю, как ты рассматриваешь моих коллег — моделек? Астору далеко до твоей испорченности. Хотя… — Она призадумалась, не без удовольствия вспоминая поцелуй в кустах. Вот так — на свежую голову, ухватить в саду едва знакомую, вполне пристойную и абсолютно обнаженную девушку! Для современного малого обычная штука, а для «перспективного политика» — поступок весьма пикантный и рискованный. А признания в «безудержной страсти» и обещание расстаться с невестой, что ни, прозвучали очень убедительно. Не какой-нибудь стандартный букет роз с любовной открыточкой.

В номер постучали, посыльный внес огромную корзину изысканных орхидей «для мадмуазель Браун». В цветах торчала записка была с короткой размашистой надписью: «Включите третий канал в 22.00. Жду. Д.С.А.»

— Чуть не прозевали. Вруби-ка телик! — бросила Тони Шнайдеру, окуная лицо в прохладные цветы.

На экране в разделе светская хроника была представлена совсем еще свеженькая, пол часа назад на благотворительном балу Красного Креста заснятая Патриция Грейс. Ее бледные щеки расцвели алыми пятнами, когда настырная репортерша, ринулась к ней с вопросом, перекрыв микрофоном путь к отступлению:

— В свете носятся упорные слухи о вашей размолвке с лордом Астором… Это правда, что самая блистательная пара Великобритании этого года не осчастливит своих соотечественников праздником рождественского бракосочетания?

— Поздравляю вашу программу — это как раз тот редкий случай, когда к вам попала достоверная информация. Мы разошлись с Лордом Астором по политическим соображениям. Уверена, это лучше сделать до заключения брака и, главное, до выборной компании. — Патриция ехидно усмехнулась и, Тони в сердцах выключила телевизор.

— Сучка! Если уж ей не достанется мужик, то надо изгадить ему политическую карьеру… Дудки! Я стану самой консервативнейшей из невест ведь он, кажется, консерватор?

— Боже, Тони, ты как с луны свалилась! Помалкивай лучше, если окажешься с лордом в представительной компании. И почитай газеты, — деланно ужаснулся Шнайдер, явно обрадованный таким поворотом дела. — Похоже, ты приняла решение?

— Сейчас услышишь, — Антония взяла визитную карточку и набрала номер Астора.

— Благодарю за подарок, Джон.

— Но срок «ультиматума» еще не истек, — он сухо рассмеялся. — У вас еще в запасе одиннадцать часов, вернее, десять сорок пять…

— Вряд ли они что-то изменят. Я не хочу испытывать ваше терпение и набивать себе цену. Мне хотелось бы лучше узнать вас — сутки для этого слишком мало, хотя, надо признаться, вы держите слово. Глубоко сочувствую леди Грейс. — Тони подмигнула Шнайдеру и тоном принцессы продолжила: — У меня небольшой перерыв в работе. Надеюсь, что не слишком обременю вас, если составлю компанию в ближайшие три дня? Естественно, в свойственной вам, официальной обстановке.

Вечером они с Артуром, по приглашению Астора, прибыли в Ковент-Гарден, где давали «Травиатту» с гастролирующим в Лондоне Плассидо Даминго. Столичный бомонд был в полном сборе. Все дамы, словно сговорившись, предпочли одеться в черное. Что поделаешь — гвоздь сезона. Антония рассчитала правильно, надев снежно-белое платье из брюссельских кружев. Длинные перчатки, глухой верх, узкое глубокое декольте на спине и белая пелеринка из искусственного горностая, в которую очень уютно кутаться. Еще бы, она знала, что в этих ложах, хотя и сильно натоплено, всегда сквозит, а соскользнувший небрежно с голого плеча мех создает ощущение беззащитности, нежности. Тони, как и многие ее коллеги, примкнувшие к движению «Зеленых», восстали против натуральных мехов, нарочито, с шиком носила синтетику. Вызов, брошенный обществу обвешанных дорогими мехами дам, волновавший ее куда больше, чем судьба несчастных зверюшек. И сейчас Тони с наслаждением ловила на себе возмущенные и тайно-завистливые взгляды. Встретив в вестибюле сопровождаемую Шнайдером Тони, Лорд Астор облегченно вздохнул и по-детски просиял:

— Я не был уверен, что вы придете… Сегодня здесь собран лучший цветник Великобритании, но моя спутница лучше всех!

— Вы напрасно волновались. Я никогда не нарушаю обещаний и в любых соревнованиях претендую лишь на золотую медаль.

— Антония сбросила накидку на руку Астора, под любопытными взглядами собирающейся вокруг толпы, сквозь которую, держа над головой фотокамеры, уже пробирались репортеры.

— Пройдемте в ложу. Мама заждалась в одиночестве. Ей не терпится познакомиться с моей избранницей, так стремительно сменившей леди Грейс. Думаю, не стоит оправдываться, что грех легкомыслия за мной пока не числился, — исподволь подготовил встречу женщин «опытный политик».

— Я заметил, лорд Астор, что даже скандальные газетенки дали вам в этой щепетильной ситуации самые блестящие рекомендации. Обычно такого рода пресса не интересует меня, но в данном случае, я внимательно изучил ее, можете не сомневаться, — вставил реплику Артур. Они вошли в ложу Асторов в тот момент, когда зал приветствовал вставанием появившуюся в королевской ложе принцессу Елизавету. Антония сразу почувствовала быстрый, скользящий взгляд, оценивающий ее с ног до головы. Смотревшая на нее довольно молодая лежи, занимавшая самое лучшее место у бархатного барьера ложи, оказалась матерью Джона — виконтессой, овдовевшей три года назад. Разумеется, она носила брильянты, стоимость которых была известна каждому гражданину Великобритании, благодаря усилиям журналистов и прекрасные меха, приобретаемые на самых привилегированных аукционах. Виконтесса Рэндолл, возглавлявшая огромное число всевозможных благотворительных обществ, всегда была на виду, славилась холодной ироничностью и мужской деловой хваткой. «Что и говорить, свекровь моей крошке достанется не из самых простых. К счастью им не грозит проживание под одной крышей и дележ отцовского наследства: воля покойного оговорена в завещании с неоспоримой точностью: после вступления в брак, Джон Стивен получит две трети всего состояния Асторов», — прикидывал перспективу Шнайдер, любезно раскланявшись с виконтессой. Лорд предложил кресло рядом с матерью Антонии, надеясь, что между дамами завяжется светская беседа.

— Весьма мудро, детка, что вы пропагандируете синтетику. Сохранение животного мира — одна из главных задач той части человечества, которая не имеет средств к приобретению дорогостоящих безделушек. К тому же воспроизводство ценных пушных пород — непосильная задача для слаборазвитых государств, — похоже она затеяла целую лекцию, как на заседании «Гринписа», демонстративно делая вид, что только для этой цели ее сын привел в оперу эту модельку. Красоточка на службе, — ее дело — реклама гуманности, Джони нуждается в подобной рекламе. Вот и весь смысл, который виконтесса пожелала придать мимолетному знакомству и, главное — публичной демонстрации Джоном своего близкого знакомого с девчонкой. Казалось, Джон не слишком огорчился. Да, он отнюдь не был маменькиным сынком: активно знакомя в антрактах Антонию со своим великосветским окружением, Астор представлял что тем самым противоречит желанию матери. Высочайшие имена и титулы так и сыпались со всех сторон и лорд Астор с удовольствием ловил во взглядах, бросаемых на его спутницу, удивление и восхищение. В этот вечер общество волновало три события: прежде всего — Плассидо Доминго, потом лорд Астор с новой пассией, а уж потом — принцесса со своей свитой.

— Не стоит обижаться на виконтессу. Она слишком привязана к Патриции. Собственно, Пат — ее кандидатура, и следует ожидать изрядного недовольства. Но я никогда не был паинькой и не позволял себе поступков, за которых приходилось бы краснеть. Если я пылаю сейчас, то совершенно от других чувств, — Астор сжал руку Антонии в горячих ладонях, а потом поднес ее прохладные пальчики к своему высокому, покрытому испариной лбу.

— Да у вас лихорадка, Джони! Вчера вы, должно быть, простудились в парке! — ахнула Тони. Они ехали вдвоем на заднем сидении «роллс-ройса», отделенные от шофера толстым, непроницаемым стеклом. Шнайдер отправился прогуляться по Лондону, и Антонии пришлось принять приглашение Астора на ужин в клубе. Безусловно, лорд Астор спешил показаться с новой пассией в самых «сливочных» местах элитарного Лондона. В клубе было малолюдно. Астор провел Антонию по знаменитой библиотеке, кое в чем, соперничающей с Национальной, показал комнату для писания писем, обязательную в настоящем английском клубе и даже маленький музей, собравшей вещицы знаменитых завсегдатаев за последние двести лет. Однако, никто не листал пудовые фолианты и не писал писем за старинным бюро мореного дуба. Лишь в каминном зале оказался пожилой джентльмен, перелистывающий журнал и дымящий тонкой сигаретой.

— Граф Бернштоуэр, пэр Англии — представил седовласого джентльмена Антонии Астор. — Моя подруга Антония Браун. Граф лишь высоко поднял брови и почтительно приложился к ручке «подруги». Сюда не водили дам полусвета. Здесь полагалось появляться с дамой лишь после обручения. Тони не знала, что Астор нарушил устав и слегка смутил графа формулировкой «подруга».

— «Невеста» прозвучала бы более уместно, — сказал он, усаживая Тони за свой столик в ресторане. — Но я терпелив. Хотя, как оказалось, нагл. Сегодня я с наслаждением возмущал общественное мнение. Но у меня было такое ощущение, что мы подписываем брачный контракт. — Джон сжал руку Тони и странно посмотрел в глаза.

Впервые в голову Тони закралась кощунственная мысль: а что, если лорд — сумасшедший — из тех благопристойных типов, изображающих в повседневной жизни паиньку, а по ночам насилующих жертв извращенным способом, предварительно удушив капроновым чулком? Привыкшая к поклонению Тони Браун никак не могла объяснить вихрь внезапной влюбленности Лорда. Уж очень все стремительно, скандально и неразумно для мужчины такого полета и подобного характера. «Умопомешательство, возможно, на эротической почве» — единственный диагноз, казавшийся ей приемлемым в данной ситуации. «Веление могущественных тайных сил. Магическое кольцо», — Решил Джон, выискавший в своих волшебных книгах касающееся его вспыхнувших чувств к мисс Браун пророчество. Сразу же, после возвращения из Флоренции, прибегнув к редкому ритуалу гадания, он прочел: «И станет зов крови твоей судьбою. И взойдет судьба твоя в созвездии Льва. И будешь ты властвовать над плотью земной и нетленным Эфиром, и воссияешь ты — мужчина, владыка и воин. Через тернии — к обладанию. Другой путь — тьма.» Никогда еще не ложились в его гаданиях мистические знаки таким победным шестиугольником. Ни одна женщина не входила в его кармическую схему так властно и неотвратимо. И сейчас, сидя напротив Антонии, Джон точно знал время исполнения предначертаний — 31 октября Канун для всех Святых — его звездный час. Значит — послезавтра…

Антония удивлялась, как бесконечно долго длился этот ужин, как дотошно обсуждал с представительным официантом все нюансы приготовления блюд Астор. Оказывается, здесь постоянно держали наготове специально для него свежую дичь и красное сухое вино Шато Икем разлива 1957 года. Нюансы готовности спаржи, сухарного соуса на каштановом шотландском меду, цвет корочки запеченного птичьего крыла — все обсуждалось с такой основательностью, будто имело громадное государственное значение.

— Не сомневаюсь, Антония, что выбор вина к блюдам имеет для вас большое значение. Вы — воплощенная гармония, а ее законы всеобщи, идет ли речь о музыке или кулинарии… Правда, вам вероятно, ближе французская традиция? — в тоне Астора не было и тени насмешки, но уж поскольку речь зашла о сопоставлении английских и французских менталитетов, служащем пищей для бесконечных серьезных дебатов и анекдотов, Тони поспешила заверить:

— Увы, у меня нет определенных предпочтений, как впрочем и авторитетов. Я по натуре космополит, а по крови представляю невероятный коктейль… Это не смущает, вас, лорд?

— Уверен, что каждый из нас намного сложнее данных, представленных в актах рождения и медицинских справках… В иных воплощениях, я, наверняка, был жителем Востока. Вы видели мои коллекции — это не просто увлечение, призванное заполнить пустоту во времени. Это — влечение души… — на лице Астора, появилось задумчивое и вместе с тем возвышенное выражение, какое бывает на лицах верующих во время праздничных органных месс. Тони впервые заметила, что ее поклонник, не просто «представителен», но и очень красив. Это была красота безупречного соответствия стилю, а стиль предопределен аристократизмом и особой значительностью. Словно угадав ее мысли, Астор продолжил:

— Я чувствую, что прожил там не одну, а десять жизней… Но по всей своей нынешней сути — я истинный англичанин и поборник английского стиля.

— Вот-вот! Именно об этом я сейчас думала, — обрадовалась Тони. Английский стиль — это нечто совершенно особенное. Джон поставил бокал, по ученически сложил руки и отрапортовал очень четко, будто держал речь перед избирателями:

— Английский стиль — это очень высокое качество, сдержанность, простота и удобство. Элитарность и демократизм. А главное — безупречное соответствие ситуации! Тони захлопала в ладоши:

— Хотя сейчас я поступаю абсолютно не стильно — французская девчонка в храме великобританских традиций.

— Оставайтесь такой и тогда мы избавимся от нашего единственного национального недостатка — скучности, — серьезно возразил Джони.

…«Вот так будущей леди Астор предстоит проводить вечера и ночи» — насмешливо думала Тони после того, как лорд проводил ее до дверей номера, не сделав ни малейшей попытки перейти к сближению: пригласить девушку к себе на кофе, или же под благовидным предлогом проникнуть в ее «люкс».

4

Подобным же образом завершился и второй день: сногсшибательная демонстрация новой подружки на торжественной службе в Вестминстерском аббатстве по случаю 95-летия победы Великобритании в какой-то битве, бал у лорда-канцлера и снова деликатные проводы до дверей номера. Хотя Антония и решила заранее, что пройдет путь до обручения «девственницей», не позволив лорду «запятнать ее репутацию», но такое обращение почему-то слегка обижало ее. Другое дело оказывать сопротивление, удерживаться от соблазна. А если никто и не пытается соблазнить? Странно… Уже светало и Антония хорошо различала на полу, возле кровати свое золотистое бальное платье из твердой королевской парчи. От негодования она не могла уснуть, размышляя как оценить пренебрежение лорда — как внешнюю сдержанность джентльмена или тайный страх импотента, не рискнувшего явить себя в невыгодном свете? Тони включила телевизор и, поймав программу американского спутникового TV, наткнулась на голос Уорни. Как громом пораженная, она настроила изображение, увидев восседающего на сцене в инвалидном кресле Клифа. Низ сцены заволокло туманное облако, окутывая загипсованные до колен ноги певца и, казалось, что он, вместе со своей гитарой, парит над темной землей, мерцающей мириадами огоньков: это светились в руках бушующих от восторга зрителей зажигалки. Внизу экрана бежала информационная строка как частоколом перебиваемая восклицательными знаками: «Неистовый Лиффи снова на сцене! Его ноги спасены! Его привезли к нам на санитарной машине! Превозмогая боль Клиф поет для своих многомиллионных поклонников новую балладу „В канун дня Всех святых“. Браво, браво, Лиффи!» Антония обратилась в слух. Это была та мелодия, которую сочинил Лиффи для нее на чердаке заброшенного дома после ритуала «очищения», но теперь она звучала по другому — агрессивно и яростно! Ее пел Двурогий Бог, обращаясь к своей послушной пастве, а припев: «Моя кровь и мое тело принадлежат тебе,» — в экстазе подхватил весь зал. Так вот оно что, сегодня 31 октября — ритуал уикки, шабаш в замке! Лиффи отметил его по-своему, устроив ритуал в огромном концертном зале. И после всего, что он сделал с ней, он вопит через материки и океаны эти слова! Проклятый ублюдок! Ах как хотела бы сейчас Тони оказаться на том чердаке, но уже не бедной, испуганной девчонкой, дрожащей от страха и непонятного еще возбуждения, а ведьмой всесильной, безжалостной! Она бы сумела отомстить ему! Антония вспомнила нынешний вечер и руку Астора, лежащую у нее на талии. Они возглавили первый вальс — «Сказки венского леса», открывая роскошный бал.

— Dоlce, doloroso… — нежно, скорбно шептал ей в щеку Джон, унося по кругу, среди расступающихся пар и Антония поняла, что не сможет устоять, если Астор увезет ее к себе домой. Нет! Она не будет изображать застенчивую невинность — она будет ведьмой! И кем бы не оказался ее загадочный кавалер — джентльменом или импотентом, этой ночи он не забудет никогда!.. Но она вновь оказалась одна с воровски проникшим в холодную спальню голосом Лиффи. Тони выключила телевизор, проглотила таблетку снотворного и перед тем, как уснуть, чиркнула записку Шнайдеру: «Не будить до двенадцати. Заказать рейс на Париж на 15 часов.» Гудбай, английский зануда Астор… Проснувшись она не сразу поняла, где находится: вся комната уставлена букетами лилово-черных тюльпанов. Продолговатые лепестки лоснились глянцем воронова крыла. «Так вот они какие — сказочные сумрачные цветы! — Тони вытащила из вазы тюльпан и положила на грудь — прохладное, влажное прикосновение, как губы вампира. Часы показывали 13.30. В чем дело, где Шнайдер?» — она вскочила, отшвырнув ногой тяжелое бальное платье.

— Караулю уже битый час под дверью, когда проснется моя Карменсита?

— Что это значит?! Это все? — она обвела комнату рукой. И где билеты? Вместо ответа Артур протянул ей свиток, перехваченный золотым шнуром и черной печатью. Плотная, желтоватая, ручной выделки бумага, тонкий витиеватый готический шрифт с выделенными красной тушью заглавными буквами: «Лорд Астор имеет честь пригласить Вас сегодня вечером для торжества в узком кругу. 23.00. Замок Астора. Без сопровождения. Машина у подъезда в 22.35.» И размашистая, витиеватая кроваво-красная подпись, очевидно, гусиным пером, поскольку на резких изгибах закрученных хвостиков виднелась бисерная россыпь мелких клякс.

— Это уже интересно… задумалась Тони и протянула послание Артуру. Как ты полагаешь, он не воспользуется моей доверчивостью?

— Не думаю, что лорд избрал такой сложный путь, чтобы лишить невинности некую мадмуазель Браун… Он мог бы это сделать значительно проще… Извини, я имел ввиду, что не обязательно было закручивать всю эту скандальную шумиху на пороге предвыборной компании, чтобы затащить в постель пусть прелестную, пусть знаменитую — но манекенщицу!

— То есть ты хочешь сказать, что представительницы этой профессии просто должны сыпаться под одеяло лордам как переспелые сливы?

— Ах Тони! К чему сейчас дискуссии о социальных условностях, значительно важнее — выработать тактику и стратегию победы! — Шнайдер выглядел вдохновенным.

— А что мы, собственно добиваемся? Брачного контракта? Он еще позавчера мог быть у меня в кармане. Или лишнего бриллиантика в венце моей славы — «Лорд Астор — новая жертва Антонии Браун».

— Господи, ты еще не поняла? Мне казалось, моя Карменсита решила поводить лорда на привязи, поприглядываться и поразмышлять — что к чему. Очень мудрое решение. Одобряю. И сегодняшний «вечер в узком кругу», вроде бы, обязательный пункт в сборе досье? — Артур скорчил многозначительную мину. — Мне показалось, что лорд тебе не так уж противен, когда вы выставили меня из «роллс-ройеса» чтобы покататься по городу после оперы без свидетелей. Тони фыркнула:

— Ты сам деликатно устроил нам интим. Вернее, поступил как гнусный сводник. Мне пришлось всю дорогу отбиваться.

— Ерунда! — хмыкнул Шнайдер. — Иначе ты не написала бы этого распоряжения насчет билетов. Неотразимая Карменсита собралась бежать не от соблазна, а от возможного поражения!

— Поражение отменяется… Как ты думаешь, Артур, это платье не будет слишком шикарным? — Тони приложила к себе что-то черное, наподобие тоненькой комбинации.

— Я бы принял этот шедевр за белье. Хотя для белья не хватает кружев, — Артур уже привык, что Тони не стесняется ходить при нем нагишом. Собственно, в мире постоянных переодеваний, женское тело начинало вообще восприниматься большинством мужчин как вешалка.

— Белья не будет. Ты же видишь этот тончайший, как лепестки черных тюльпанов, трикотаж… Под ним может быть только кожа… А сверху… Сверху черные «соболя»! Надеюсь, он не пригласил любимую мамочку, а то моя синтетика ее просто добьет! — засмеялась Тони. — В одной фразе милейшая виконтесса уже успела обвинить меня и в жалкой бедности и в брезгливом высокомерии.

Ровно в 22.00 за Антонией явился Шнайдер, чтобы проверить готовность своей подопечной и как верная дуэнья, благословить на ответственное рандеву.

— Фу, черт! Тут не без колдовства… — Артур изобразил столбняковое восхищение при виде готовой к выходу Тони. — Я, кажется, сегодня напьюсь… Вы обалденны, Ваше высочество! Поощренная его реакцией Тони вскользь еще раз оглядела себя в зеркале — и убедилась — несомненно, образ удался. Во всем ее облике соблазнительно-плотском и возвышенно неземном была какая-то особая смесь искусственности и простоты, невинности и разврата. Тоже выражение возвышенной удрученности, проскользнувшее под маской наигранного Шнайдером восхищения, озарило лицо Астора, встретившего ее у подъезда своего особняка. Так смотрят фанатики коллекционеры на шедевр, заполучить который не удастся.

— Я отпустил слуг. Мы одни. Дом и парк и эта огромная луна — наши владения. «Роллс-ройс» бесшумно скрылся и они остались стоять в круге желтоватого света, исходящего от освещающего подъезд старинного фонарям.

— Вы не озябли, Антония? Тогда прошу вас — маленькая прогулка, — он галантно взял ее под локоть и повел в глубь сада. За тускло поблескивающими, почти обнажившимися ветвями стояла полная луна. Они шли прямо к бледному, манящему диску и вскоре оказались на берегу небольшого пруда. Подернутая легкой рябью водяная поверхность играла обломками лунного серебра, в мистической тишине застыл караул окружающих пруд старых деревьев. Астор взял девушку за плечи и развернул лицом к себе. В бледном голубоватом свете оно мерцало неразрешимой загадкой, выражая в одно и тоже время насмешливость, задумчивость, страстность. Разнообразные чувства, быстрые, легкие как тени пробегали по ее глазам и губам. Не промолвив ни слова, Джон упал у ног девушки на колени и быстро коснулся руками щиколоток — под пальцам холодела туго затянутая лакированная кожа, поднимавшаяся до середины голени. Почему Тони, скинув в последний момент узенькие серебряные лодочки, натянула и старательно зашнуровала эти высокие ботинки на толстом, копытообразном каблучке, в стиле гувернантки прошлого века или чертовки из мрачных ранних фильмов Хичкота? Ее подтолкнул стиль черных тюльпанов и контраст легонького кусочка шелкового трикотажа, принятого Артуром за комбинацию. Интуиция манекенщицы, создающей разные женские образы подсказала верный ход — Тони попала в самую точку. Лицо Джона Астора потемнело, глаза превратились в огромные, затягивающие бездонные колодцы. Помертвевшие жесткие пальцы цепко сорвали с плеч девушки и бросили в мокрую траву «соболиное» манто. Тони задрожала от зябкой сырости, охватившей ее обнаженные плечи и мышиной беглости его пальцев, проникших под тонкую теань платья. Страх и любопытство удержали ее на месте. Она не шелохнулась пока влажные губы Астора поднимались вверх — от ее затянутых лаком щиколоток до обнаженного, покрывшегося гусиной кожей живота. Не сопротивляясь, она покорно легла на брошенную шубу и с рабским послушанием выполнила все так, как это виделось в ненасытных мечтах Астору. Предугадывая его волю, девушка запрокинула бледное лицо и подняла к темному небу длинные ноги. «Вот тебе — Двуногий Бог!» — почему-то подумал Астор яростно овладевая ее телом. К счастью Антонии, ощущающей спиной колючие стебли кустарника, все кончилось очень быстро. Астор разрыдался от счастья на ее груди, а потом, завернув в шубу, унес домой, как жадный сатир свою нежную безропотную добычу. Он отогревал Тони на огромном диване у жаркого камина горячим вином и огненными поцелуями. Только что холодное, как мрамор, его тело пылало, ладони ложились на ее обнаженное тело раскаленным клеймом и девушке казалось, что она навсегда будет помечена ожогами его пальцев. И ей это нравилось все больше и больше, а когда невидимые часы отсчитали гулкие, мерные удары — ровно 12 тяжелых шагов к бездне, Астор снова овладел ею. «Не джентльмен и далеко не импотент», — с удовлетворением подумала Тони, погружаясь в забытые уже ощущения. На этот раз Джон был настоящим, получая видимое наслаждение от двойственности своей партнерши: она умела подчиняться, следуя малейшим его желаниям, и умела властвовать, заставляя Астора быть слугой и рабом. На рассвете он принес ларец и достал из него кольцо с крупным бриллиантом.

— Я могу надеяться, что этот день станет нашим обручением? Тони протянула руку, кольцо, оказавшееся немного великоватым, брызнуло в отблесках пламени снопами разноцветных искр. Джон поцеловал ее пальцы и лишь потом трепетно и торжественно, будто делая это впервые, коснулся губ.

— Как тебе удалось угадать именно то, что требуется демону, что просыпается в полнолуние и зовется сладострастием? Твое платье, волосы, ноги, твой запах, твоя покорность, невинность, греховность покорили меня. Целиком. — Астор преданно заглянул в глаза Тони.

— Разве не для этого ты прислал мне тюльпаны? Ты дал мне знак и я поняла. Ты демон, а я — ведьма, — Тони загадочно улыбнулась, губы Астора тронула странная, кривая усмешка.

5

…Он джентльмен, самец и мужчина! Как тебе нравится эта триада, Шнайдер? — Тони медленно пронесла под носом Артура ручку с бриллиантом. — Мы обручены! Читайте прессу… Она забралась в кресло с ногами и внезапно погрустнела.

— Честное слово, Шнайдер, я не знаю, хочу ли этого… Давай потянем еще, а? — она посмотрела на него с мольбой и Артур почему-то с облегчением согласился:

— Завтра первое ноября. По контракту с «Адриусом» вы должны выполнить целый список обязательств, мадмуазель Браун, — Артур распахнул свою записную книжку, но Тони завопила:

— Умоляю, не сейчас! Я хочу спать.

— Выспишься в самолете. Через три часа мы летим в Париж. Успеешь выпить кофе (и я уже заказал), собрать чемодан и поворковать с женихом. Артур нежно погладил Тони по взлохмаченной голове: — Это хороший ход, девочка. На расстоянии легче думать, к тому же ты обещала навестить стариков… Не плохая перспектива, а? Тони кисло покосилась на принесенный официантом поднос с кофе и шкварчащей яичницей.

— Не хочу больше служить, надоели эти визажисты, кутюрье, дефиле, примерки, съемки! Хочу быть виконтессой, дрыхнуть до полудня, а вечерами просиживать кресла в пыльных ложах…

— Будешь, будешь. Но у тебя есть еще лет 15–20 на размышления… — подмигнув, Артур достал чемоданы и начал выгружать из шкафов пахнувшие иным воздухом вещи — воздухом шикарных просмотровых залов, шумных примерочных, озаряемых вспышками магния богемных тусовок — всем тем, что обыватель с придыханием зависти называет «от кутюр».

У Тони, действительно, было достаточно времени, чтобы поразмышлять. Целых полтора месяца бурных коротких встреч с Джони. У него — выборы, у нее — контракты. Они пересекались на несколько часов в гостиницах, во дворцах, на приемах и банкетах и, кажется, светское общество уже привыкло к тому, что лорд Астор появляется со своей очаровательной невестой. В одном из журналов даже было помещено огромное цветное фото, изображающее Виконтессу Рендолл, привставшую на цыпочки, чтобы чмокнуть в щечку свою высокую, ослепительно улыбающуюся будущую невестку. Здесь, конечно, до идиллии было очень далеко. Но мать Астора смирилась с выбором сына. Или, по крайней мере, делала вид, не желая нарушать скандалом его стремительное продвижение на политический Олимп. Она предъявила Джону единственное требование: он должен провести Рождественские праздники в семейном кругу, состоящем из скучнейших ископаемых — отпрысков обеих родственных линий Рэндолов и Асторов.

— Тем более, что твоя крошка должна быть, конечно, в кругу своих близких, — добавила она мягким, но не терпящим возражения тоном. Джони задумался. Его, не склонный к компромиссам, характер требовал единственное решение: он обручен и к семейному празднику должен привести невесту в свой дом. Кроме того, жизнь без Тони, вернее светская, не связанная с деловыми обязательствами ее часть, стала для него тягостной обузой. Астору хотелось, чтобы Тони настаивала на совместном Рождестве, дулась, просила, давая ему основание пойти на конфликт с матерью, но она неожиданно поддержала идею будущей свекрови:

— Прости, милый, боюсь, что мне придется провести Рождество дома. У родителей какие-то проблемы и мы давно не виделись… Астор, поскрипев чем-то в телефонной трубке, очевидно, скручиваемой гордыней, строго сказал:

— Новый год мы встретим вдвоем. Ты слышишь? Это не просьба, это приказ!

— Слушаюсь, Ваше высочество! Вряд ли мне когда-либо придется выполнять более приятные приказы. 30 декабря упаду в твои объятья прямо с неба! Присылай свою летучую букашку! Совсем скоро, в один гадкий, неудачный, не ладившийся с утра день, горничная принесла Тони в ванну телефонный аппарат. Она лежала в пышной пене с маслом лаванды, которое всегда добавлялось перед сном, в качестве успокоительного. Ей надо было хоть немножко расслабиться. Группа «Адруса» снимала новую коллекцию весенних костюмов в Вене и в ее окрестностях. Работать предполагалось на фоне слегка заснеженных лужаек, расплавленных весенним солнцем и украшенных желто-лиловыми стайками крокусов. Но солнца не было, накрапывал дождь и девушки зябли в автобусе в своих легких твидовых костюмах и «боварских» тонкосуконных жакетиках, пока ассистенты из баллонов прикрывали грязь пеной искусственного снега и спешно засаживали его искусственными цветничками. Отогреваясь в ванне после долгих съемок, Тони неохотно взяла телефон.

— Мадмуазель Браун? Несколько слов для братства «Кровавый закат» Каковы дальнейшие планы будущей леди Астор? — глумливый хриплый баритон Лиффи буквально дышал в ухо и Тони инстинктивно отстранила трубку.

— Что тебе надо, Клиф?

— Мне кажется, Лорду Джони было бы интересно узнать, где провела его избранница одну чудесную майскую ночь… Сколько «братьев» прошло тогда через тебя? Приятнейшие воспоминания, Инфинити… — он демонически захохотал и Тони содрогнувшись от ледяной жути, рванула до отказа кран горячая, исходящая паром струя, хлынула в ванну.

— Зачем ты преследуешь меня? Все кончено! — Тони подставила ладонь под обжигающую воду, чтобы подавить парализующий страх.

— Меня не бросают, детка. И тем более — не меняют на родовитых болванов. Бросаю я, а болванов сажаю в дерьмо… Надеюсь, ты поняла: мне нужны сообщений о расторжении помолвки. Бедному, истерзанному Лиффи необходимо немного свежей крови, — Мефистофельские всхлипы все еще звучали в ушах Тони, хотя ее пальцы, нажав рычаг, давно прервали связь.

6

1988 близился к концу. Кто же думал, встречая его год назад, — новенький, блестящий, словно только что сошедший с конвейера автомобиль, готовый умчать в беззаботное путешествие, что радостный, полный сил здоровячок превратится в траурный катафалк? Во всяком случае, для большинства тех, кто должен бы собраться в Рождество на острове Браунов этот год нельзя было назвать удачным.

В июне Дани Дюваль похоронил бабушку. Старая дама ушла благородно и красиво, как и жила, оставив внуку свое дело и отнюдь не нищенское, состояние. Ее дочь Мэри находилась в клинике для душевнобольных, все реже выходя оттуда — ее психический недуг неумолимо прогрессировал. В конце августа, в далеком, никому здесь неведомом Российском приволжском городе скончался на операционном столе славный «джигит» Леша Козловский, а вскоре — в осетинской станице — Серго Караевич, Дед, основоположник славной цирковой династии.

Затем последовала ноябрьская утрата, сразившая всех своей нелепостью: ушла из жизни простодушная, жизнерадостная Ванда, никому не причинявшая вреда, никому не мешавшая, здоровая и полная сил кокетка. Да еще как — в придорожном отеле с кинжалом в груди при обстоятельствах, обещавших, по всей видимости, остаться непроясненными. Даже труп молодого мужчины под ее балконом не был опознан. Никаких подлинных документов, кроме очевидных признаков национальной принадлежности, при нем не оказалось. Йохим узнал о гибели жены от Алисы и долго не мог поверить, что правильно понял ее слова. Он даже перешел на немецкий язык, но смысл не доходил. Смысла в том, что обрушилось на него, просто не было. Это уже позже, похоронив Ванду и пройдя через весь положенный ритуал прощания в состоянии крайней стрессовой заторможенности, Динстлер стал приходить в себя. Он словно заново обнаружив привычную обстановку своего кабинета, осенний сад за окном и спущенный, никому не нужный бассейн. Он боялся ходить по дому, натыкаясь поминутно на вещи Ванды. Вот ее сумочка, небрежно засунутая под диванную подушку, вот легонький веселый шарфик, продолжающий ждать свою хозяйку на привязи у спинки плетеного кресла, черные очки на журнале с заложенным между страниц высохшим каштановым листом. Йохим спал на диване в кабинете, он не предполагал, что когда-либо найдет в себе силы вернуться в спальню, где все шкафы, подушки, белье пахли Вандой — ее уютным, привычным присутствием.

Он часами сидел в полутемном кабинете заново прокручивая «фильм» их совместной жизни — от первой ночи на чердаке деревенского сарая — к долгому содружеству и партнерству. Вот что значит супруги — общие заботы, радости и беды. Кого же кроме их двоих могли еще так горячо трогать невероятная судьба Антонии, творческие муки Пигмалиона, приключения Криса и сотни крошечных мелочей, ценность которых понимаешь только потом, навсегда расставшись с ними. Потому что они-то, выступающие в обличии обыденных забот и составляют плоть жизни — общей жизни супругов. Динстлер не думал о том, что будет делать дальше, приемлемого будущего для него попросту не существовало. Но в выжженной пустыне его души неожиданно расцвел кровавый цветок мести. Он сразу понял то, до чего не додумаются ведущие следствие профессионалы — Ванду убрали как свидетельницу те, кто заботился о будущем Максима. Остин, выслушав догадки Йохима, сокрушенно покачал головой:

— Ты на верном пути, но оставь свои планы, Ехи. Предоставь это дело мне. Беда твоя — вина моя… Только сдается мне, кто-то уже отомстил за Ванду. Немного опоздал, чтобы спасти, но отомстил сполна. Остин скрыл от Динстлера детали расследования, свидетельствующие о том, что Ванда накануне убийства имела близость с мужчиной, причем это не было изнасилованием. Знал он и то, что разбившийся араб не упал с балкона, а был сброшен своим соотечественником, которого опознали по фотографии портье и коридорная отеля. Им оказался Амир Шамарфи Бей, тайный советник Эмира Хосейна, пропавший безвести.

— Оставь, Йохим, эти мысли. У тебя найдутся дела поважнее. Я даже мог сказать, поинтереснее… — Остин заметил иронический взгляд Динстлера, но упрямо, с нарочитой обстоятельностью продолжал: — Может быть не стоило бы сейчас затевать этот разговор, но ты должен понять мою тревогу, особенно теперь… Я не зря увез тогда эту русскую девочку. Ее ожидает участь Ванды. Спасти Викторию можешь только ты. Если, конечно, захочешь. Я не вправе настаивать — это моя личная просьба. Присмотрись к ней получше, подумай… Видишь ли — у меня есть очень серьезные обязательства перед ее родными. Ответственность за ее жизнь теперь несу я… Йохим вспомнил этот разговор, собираясь на остров Браунов. Получив приглашение на Рождество он любезно, но категорически отказался от визита — быть на людях ему все еще было невыносимо. Но Алиса сказала:

— Йохим, я страшная эгоистка, но продолжаю настаивать — приезжай. Ты очень нужен нам сейчас. Это важно, клянусь тебе. Криса взяли на каникулы Леденцы, решив, что в большой семье мальчику легче будет справиться с горем, чем вдвоем с пребывающим в глубокой депрессии отцом. Динстлер отдал распоряжение по клинике своему заместителю и отбыл на остров Браунов, с которого когда-то началась его новая совершенно невероятная жизнь… Дани и Сильвия пообещали девятилетней Мари, что у Браунов будет ее сверстник, Кристофер и девочка активно собиралась, набив полную сумку компьютерными играми и интереснейшими конструкторами. Эта девчушка, абсолютно игнорировавшая кукольные забавы, очень рано проявила технические склонности, разбирая до винтика все попадающиеся ей в руки вещи. Она обещала стать прехорошенькой и очень похожей на мать белокожая, темноглазая шатенка, подвижная, цепкая, как обезьянка, волевая и бесстрашная.

— Хорошенькая компания получилась бы у них с Крисом — разнесли бы пол дома Браунам, — шепнул Дани жене. Сильвия посмотрела на него жалобно и прижалась к груди, как маленькая девочка, спасающаяся от ночных страхов.

— Господи, как близко бродит беда, а мы живем так — будто бессмертны и даже ссоримся, не прощая друг другу холодного кофе или глупого слова… Мы так наивно верим в свою неразлучность. Нет — в неразделимость, Дани. Сильвия провела пальцем у его глаз, губ, погладила виски: — Морщинки. У моего Алена Делона — морщинки. И седина…

— Эй, не придумывай! Это просто выгоревшие пряди. А морщинок-то у Делона побольше. Я еще настоящий огурчик! — Дани нахохлился и расправил плечи. — А моя жена — просто девчонка. Так каждый день и дрожу, что кто-нибудь уведет, — он потормошил загрустившую Сильвию.

— Вот у Йохима увели. Не представляю его вдовцом. Нелепость какая, а главное — непоправимо! Разве с этим можно смириться?

— Не будем хныкать, девочка, мы должны взбодрить Ехи. Пройдет время и жизнь возьмет свое. Может старина Динстлер еще влюбится в какую-нибудь медсестренку, — старался поддержать оптимистичный настрой Дани… Елизавета Григорьевна Грави была членом семьи Браунов и большую часть времени проводила с Алисой либо в путешествиях. Привилегированный дамский клуб Парижа, собравший представительниц «золотого возраста», активным членом которого мадам Грави, организовывал вояжи по всему земному шару, выбирая экзотические маршруты. Семьдесят четыре — еще не возраст, если у тебя хороший домашний врач, постоянная массажистка, регулярные спортивные занятия в бассейне и тренировочных залах клуба, а также — особая, по методу доктора Брегга диета. Даже на Рождество она не позволит себе наедаться индюшатиной, и уж постарается провести агитационную работу в семье, совершенно пренебрегающей оздоровительными мероприятиями. И конечно же, разберется с Антонией, сумевшей, по всей видимости, подчинить себе родителей. Ну ладно еще, можно смириться с ее профессией. Игры в фотомодель хороши для молоденькой девочки, но пора взрослеть. Слава богу, подвернулась солидная партия с английским лордом. Елизавету Григорьевну уже поздравляли в клубе с помолвкой внучки. Теперь предстоит все хорошенько продумать насчет предстоящего бракосочетания. Английская сторона вынуждена будет соблюдать определенный этикет, но ведь и Грави, не лыком шиты, в их жилах течет древняя кровь российского дворянского рода. Елизавета Григорьевна, вжившаяся в роль бабушки, чаще всего забывала, что Антония — на самом деле не Браун и уж, конечно, не Грави… Больше всех радовался предстоящему празднику студент первого курса биологического отделения Принстонского университета Жан-Поль Дюваль. У него было достаточно поводов для того, чтобы подпевать певцу на видеоклипе, мелькавшему на экране, в то время, как в большую спортивную сумку летели свитера и рубашки. Ровная стопочка тоненьких книг в черно-белой глянцевой обложке была уложена на самое дно чрезвычайно бережно. Жан-Поль вез для подарков 24 экземпляра первого сборника своих стихов на французском и английском языках, выпущенного здесь, в университетском издательстве! Кроме того, ему сразу же повезло в Принстоне — шефом Жан-Поля стал совсем молодой и очень заумный генетик Роберт Гинсбург, а соседом по комнате — местный Шварценеггер — силач и добряк Айви Шор, изучающий филологию. Все свободное от занятий время Жан-Поль проводил в библиотеке или лаборатории, а ночи в литературных спорах с Айви, если, конечно, тот оставался дома. Бурная студенческая жизнь обтекала сосредоточенного биолога стороной. И как бы призывно ни махали листьями под балконом их домика голенастые пальмы, как ни манил запах лаванды и геоцинтов с клумб, не влекли надрывные всхлипы гитар, несущихся вечером из окон, где проходили развеселые вечеринки, Жан-Поль оставался непробиваемым скромником. С девицами-коллегами спокойно дружил, а когда уж очень донимали мысли об Антонии Браун — писал стихи, что давало разрядку темпераменту, но не спасало от хронических прыщиков, появившихся на скулах. И вот настал долгожданный момент: через сутки он встретится с Антонией! Он увидит ее на туманном каменистом острове, посреди свинцовой морской стихии и холодного, хлещущего в лицо, дождя. Жан-Поль представлял что-то вроде неприступной морской крепости, в которой томилась легендарная «железная маска». Но не мечтать же, действительно, о поцелуях в олеандровых кустах, сопровождающих любую рекламу жевательной резинки или новой зубной пасты: «А вы не забыли освежить свое дыхание, прежде, чем обняли ее?» Фу! Неизвестно как американцам, а Жан-Полю блевать хочется от этих счастливых лиц, сладострастно пережевывающих какую-нибудь очередную сенсационную резину, прежде, чем вступить в половой акт. А эти акции «Антиспид»? Уже каждый детсадовец знает как пользоваться презервативом и создается такое впечатление, что именно ради тренировки этой операции, встречаются в телерекламе на вечерних пляжах, бегая по кромке прибоя, спортивные разнополые существа. Антония… Это в ее честь расцвела в черно-белой геометрии рисунка обложки яркая, живая шоколадно-оранжевая бабочка…

7

…После разговора с Клифом, Тони впала в уныние. Она вдруг поняла, что помолвка с Джоном не просто игра в «блестящую партию» и не увлекательный эпотаж великосветских снобов. Астор любил ее до самоотречения. Позови его Тони сбежать вдвоем куда-нибудь на Аляску, он сделал бы это, скрывшись до конца жизни под чужими именами и биографиями каких-нибудь дремучих фермеров. Антония чувствовала свою власть над этим мужчиной, когда они были вместе, но не могла и предположить, какую реакцию вызовет у гордого Астора сведения о более чем пикантном эпизоде из жизни его невесты. Правда, он может не поверить Уорни — уж очень все это сомнительно: ночные замки, эстабаты, вакханалии, да и Лиффи не слывет эталоном благонравия и честности. А вдруг у Клифа остались какие-то документы — фотографии, видеопленка? Неужели он фотографировал это? Да что, в сущности, произошло? Господи, все случившееся в ночь посвящения витало в густом тумане. Как не напрягала память Тони, из тумана являлись лишь обрывки видений — костер на берегу черного озера, пляшущая в отблеске пламени толпа, лоснящееся жадное тело Лиффии… Где правда, где сон? Что было, что скрыл или сочинил одурманенный наркотиком разум? Выкурив подряд три сигареты и осушив пол бутылки «Амаретто», Антония позвала Шнайдера и рассказала ему об угрозе Клифа.

— Гаденыш! Он подписал свой приговор… — скрипнул зубами Артур. Потяни до Нового года с Астором. И даю тебе слово — ты больше никогда не услышишь голоса Лиффм…

— Артур! — ахнула Тони, — ты собираешься втянуть меня в какой-то криминал со стрельбой и погонями? Это не серьезно и совершенно меня не радует.

— Просто невеста лорда Астора не хочет признаться себе, что привязана к этому сукиному сыну, как веревочкой… Да только и ждет, чтобы он свистнул… Тони отвесила Артуру звонкую пощечину.

— Не смей! Я ненавижу Уорни!

— Вот у нас и классическая семейная сцена вышла. — Улыбнулся Артур, потирая щеку. — Не понимаю, как это еще вокруг не развезли слухи о том, что мы любовники. Хорошенькая бы вышла сенсация: «Менеджер Антонии Браун ревнует к лорду Астору!»

— Прости. Я на взводе. Оказывается, мне совсем не хочется терять Джони. И то, что ноет у меня в груди при мысли о расставании, очень похоже на любовь. — Тони пощупала центр грудины и надавила пальцем. — Смотри, прямо вот здесь, в центре. Очень болит.

— Древние считали, что душа человека находится в печени. Помнишь, орел не зря выклевывал Прометею именно этот орган. Не из гастрономических соображений — он жрал его душу. Потом подозревали, что вместилище души сердце. Но восточные учения склонны все же указывать на солнечные сплетения, как сосредоточие энергетики, т. е. высших нематериальных сил человека. Ты показываешь точно — это у тебя болит любовь, — Артур уселся и спокойно продиктовал:

— Звони своему агенту по прессе и дай эксклюзивное предновогоднее интервью. Смутно намекни, что собираешься расторгнуть помолвку с лордом Астором. Ах, лучше я это сделаю сам — надо временно ввести в заблуждение и нейтрализовать Уорни, а жениху можно будет подать информацию, как очередную журналистскую утку…

— Нет. Прошу тебя, Артур, не сейчас. Завтра мы едем на Остров, о чем растрезвонят газеты. Клифу станет известно, что Астор провел Рождество без меня. А 31 декабря мы с Джони увидимся и я все расскажу ему сама. Все как было. Если он действительно любит, должен понять и простить. — Тони зашмыгала носом. — Ну почему, почему мне так не везет?

…В доме Браунов царило предпраздничное оживление. Алиса давала распоряжения по поводу подготовки гостевых помещений, устройства елки и праздничного стола, который должен был отвечать требованиям людей различных национальностей и одной диетички, т. е. ее бескомпромиссной в приеме пищи матери. Елизавета Григорьевна прибыла прямо из Индии, где стала поклонницей кришнаизма и занимала долгими беседами Августу Фридриховну. Дамы быстро сошлись, казалось, встретились давние институтские подружки, не видавшие друг друга пол столетия. Они без умолку болтали и проходящая мимо озабоченная Алиса ловила обрывки повествований, относящихся чуть ли не к началу века. «Да, им еще долго придется грести до современности. Ну и ладно — хоть кого-то не мучают тревоги», — думала она, встревоженная скорой встречей с Йохимом и Антонией. К тому же — Виктория. Девушка старалась не обременять окружающих своим присутствием и, кажется, даже обрадовалась, когда в гостиную на втором этаже заволокли высокую серебристую ель.

— Ой, красавица какая! У нас только у мавзолея растут. Даже жалко рубить. Ей, наверно, лет 15, а может быть, как и мне, — нагнувшись над стволом Виктория стала подсчитывать годовые кольца, отчетливо обозначившиеся не срубе. — Семнадцать! Бедненькая…

— А вот посмотри, как мы сейчас ее украсим — два ящика игрушек. И здесь есть такие, которые я помню с детства, — Алиса, присев возле больших ящиков, извлекла из папиросной бумаги тяжелый синий шар. Величиной с грейпфрут он предназначался, явно, для толстой ветки. С одной стороны на глянцевом боку нарисован маленький домик, тонущий в сугробах, а за ним церковка с православной луковкой, увенчанной золотым крестом. Вокруг простирался синий глубокий мрак, будто светящийся изнутри.

— Как земной шар. Особенно, если поднести близко-близко к глазу. Все внутри переливается синевой и это одинокое светящееся окошко… А за ним… за ним те, кого с нами нет… — проговорила чуть слышно Виктория. Алиса, развернув шелестящие, нежные листы извлекла на свет златокрылого Ангела.

— Эта фигурка должна венчать Рождественскую елку. Вот видишь, здесь специальный зажим. Остальное развешивай по вкусу. А поздно вечером мы разложим под елкой подарки, — потрепала Алиса отрастающие рыженькие вихры. — И знаешь что, девочка, — она снова присела к Виктории и заглянула в прозрачные светлые глаза. — Сюда приедет тот самый доктор Динстлер, который лечил тебя в санатории. Ты знаешь, он недавно потерял жену… Мы еле-еле вытянули его к нам — он старинный друг и… В общем, Вика, будь мужественной, детка, не стоит слишком подчеркивать траур… — Я должна одеть другое платье? — Виктория тронула стоячий воротничок своего черного костюма, который носила с тех пор, как узнала о смерти отца.

— Нет, нет, конечно. Это твой долг и твое право. К тому же — черный цвет тебе очень к лицу, — успокоила ее Алиса. — Просто постарайся не затрагивать печальные темы…

— Я вообще собираюсь молчать… Зато Августа бубнит как радиоприемник.

— Вот и славно. Старушки, как дети — пусть это будет праздник хотя бы для них. Мы же не знаем, кто соберется здесь в следующий раз…

— Вот, Алиса, вы сами грустите. А вы — хозяйка. Хозяйка задает тон! Вика процитировала Катю, которая всегда, созывая гостей, чувствовала себя как на сцене. «Мало покормить, надо развеселить.» А поэтому заводила пения и танцы, бренча на пианино, а Вика, надувшись запиралась у Августы. Господи, почему же она не знала, что была тогда так невероятно счастлива! Почему пропускала мимо ушей Августин бубнеж: «Запомни, деточка, на всю жизнь — счастье — это отсутствие несчастья. Благодари каждый день, не принесший горя!» Да какое же горе в 17 лет? Кто думает о нем, когда хочется махрового, цветущего счастья, а не этой обыденной тягомотины с застольем, наивным пьяненьким весельем… А еще Катя говорила: «Если нет возможности делать то, что нравится, то постарайся делать с удовольствием то, что должна. Вот чистишь картошку — и радуйся! Моешь полы и пой!» Теперь, Виктория, разбирая ящик с игрушками, тихонько затянула: «Степь да степь кругом…» в честь Кати. Именно эта заунывная песня сопровождала тарахтение стиральной машины, когда певица Козловская затевала большую стирку. Видать, не просто давалось ей это вынужденное удовольствие. Игрушки оказались очень красивыми, а некоторые до удивления напоминали те, что были знакомы Виктории — эти картонажные зверюшки и гномики, гирлянды стеклянных зеркальных бус… Зато витые свечки в гофрированных тарелочках и невесомые серебристо-лунные, покрытые инеем шары на красных муаровых бантиках — они пришли сюда из другой жизни.

8

…Рождественское утро, 24 декабря. Часов в десять прорвалось солнце и запахло весной. В саду повеселели, распрыгались, расчирикались совершенно российские воробьи в интернациональном коллективе каких-то иноземных голубоватых пташек. Виктория проснулась чуть свет, от солнечных бликов на подушке и увидев, что их отбрасывает распахнутая балконная ставня, обращенная к Востоку. Вспомнилось одесское утро, пробежки с отцом, школу, весенние прогулки с Костей, чтение стихов над морской волной, его ямочка на подбородке… Вика зажмурила глаза и уткнулась в подушку — не хотелось ни разговаривать, ни любить, ни прощать… За дверью послышались торопливые шаги и мадам Лани заглянула в комнату:

— Вы не спите, Тори? — она внесла телефон и поставила его на тумбочку у кровати. Вам звонят.

— Мне?! — Вика нерешительно подняла трубку и услышала совсем близко голос, заставивший ее задохнуться от волнения.

— Викошка, это ты? Слава Аллаху! Наконец-то я до тебя добрался. Ты узнаешь меня? Это я… Максим…

— Макс… хороший мой, милый Максюша! Я вообще все вспомнила… я очень, очень скучаю… — она уже давилась слезами. В комнате появилась Августа настороженно прислушиваясь к разговору.

— Мне здесь хорошо. Обо мне заботятся. Со мной живет тетя Августа. Да, да, честное слово! Августина Фридриховна взяла из рук Виктории трубку:

— Здравствуй, дорогой! Я приехала в гости к Виктории. У тебя все хорошо? Почему ты не можешь навестить нас? Что?.. А… вообще все хорошо, но есть отдельные трудности… — Августа покосилась на Викторию и скорчила предостерегающую гримасу. — Да-да. Политические трудности. Вообще-то Президент Горбачев хорошо справляется… Ну ладно, целую тебя… Передаю трубку Вике. Виктории не верилось, что этот взрослый, солидный голос, отдающий куда-то в сторону распоряжения по-арабски — и есть Максим. О своей жизни он почти ничего не сказал — отделался общими фразами: «При встрече все расскажу. Можно считать, что дела идут благополучно.» Но когда закричал на последок: «Я люблю тебя Викошка. Передай папе и маме…» — то Вике показалось, что мальчик глотает слезы. И все же, отдав телефон мадам Лани, она в душе поблагодарила Бога, даровавшего ей в свой день рождения этот чудесный подарок. Переполненная смутным ликованием, она выскочила на балкон в одной пижаме и протянула к повеселевшему от солнечной ряби, поголубевшему морю: «Спасибо, спасибо всему миру и всем-всем добрым силам Вселенной за этот день!» Вика не услышала как рядом оказался Браун и, обняв за плечи, увел в комнату:

— Это ложная весна. Еще очень холодно, всего восемь градусов тепла. А хотелось бы сугробов, чтобы на санках с горы кататься, а может быть, и на коньках… — он присел на кровать у ее ног.

— А разве вы катаетесь на коньках, Остин? — обрадовалась Вика. — Уже лет сорок не пробовал. А до того — очень любил. И знаешь, — неплохо получалось. Только у нас были коньки одной модели «гаги» — это такие длинные, беговые и, кажется, одного размера ботинки на всех, так что приходилось сверху туго прикручивать конек к ноге крепкими веревками… увлеченно вспоминал Остин, и словно невзначай поинтересовался: — Откуда звонил Максим? Он не заедет к нам на праздник?

— Нет, он ничего определенного не сказал… Только под боком бубнили все время какие-то арабы… Но я так рада, так рада…

— Я тоже очень рад, девочка. Пожалуй Фортуна собирается подарить нам улыбку…

На самом деле Брауна беспокоили совсем другие соображения: Викторию выследили. А к телефону мальчика допустили для того, чтобы подать знак: «нам все известно. Вы под колпаком. Сидите и помалкивайте». После серьезных переговоров ИО с Хосейном по случаю убийства Ванды, эмир приговорил к смертной казни двух сотрудников внешней разведки и одного министра внутренних дел. А также дал личные заверения в том, что его страна намерена в будущем неукоснительно выполнять взятые на себя перед ИО обязательства. Полномочный Брауна, ведший переговоры, специально коснулся вопроса Виктории Козловской.

— Что касается меня и данной мне власти, — ответил Хосейн, перебирая четки, — могу заверить, что жизнь девушки останется в безопасности. Если вы, с вашей стороны гарантируете ее молчание… Но… — Хосейн посмотрел на дверь, ведущую в зал консультационного совета… — Мой народ склонен к фанатическому преклонением перед властью, дарованной Аллахом. Всякая помеха на пути процветания страны и династии — устраняется. И здесь, увы, я не всегда в силах проконтролировать стихийное волеизлияние… Типичная восточная дипломатия, скрывающая в кружевах доброжелательности, смертельное жало. Странно, что Браун поверил Хосейну, не сумев охранить Ванду. Но теперь, теперь он будет на чеку, он должен опередить этих лживых «союзников». И здесь-то можно рассчитывать только на помощь Динстлера.

9

Прибывших гостей встречали в празднично убранном холле. Дювали внесли в дом предпраздничное оживление. Они все еще держали друг друга за руку, всякий раз, как оказывались рядом — эти «молодожены» Дювали, отпраздновавшие двадцатилетие своего брака. И как всегда не упускали случай «подколоть» друг друга.

— У нас такой семейный номер, — объяснила Сильвия. — Бим и Бом черный и белый клоуны. Белый — лирический, нежный — это, конечно, я, а черный — агрессивный, дерзкий, разумеется, мсье Дюваль. — Знаю, знаю! Только на «белом клоуне» часто бывает рыжий парик… У нас в программе их так и звали Бим и Бом… — неожиданно вставила появившаяся в холле Вика.

— А это еще что за новая леди? Представь меня скорее, Остин галантно поцеловал руку Виктории Дани. — Прошу любить и жаловать: младший брат Алена Деллона!

— Правда? — засияла Виктория. — Вы очень похожи, только волосы светлее. А у нас в стране ваш брат очень популярен. На его фильмы весь город ломится!

— Виктория Козловская — гостья из России. Это правнучка Александра Зуева — друга и учителя Остина. И она не привыкла, чтобы взрослые дяди, даже если они «белые клоуны» так бесцеремонно разыгрывали девушек, — Алиса укоризненно посмотрела на Дани. — Господин Дюваль, Вика, не брат, а дублер Деллона. Он, действительно, подавал большие надежды, много снимался, но вынужден был возглавить семейное предприятие и оставил кино.

— Классный некролог получился, Алиса. Скажи еще о «своеобразном, искрометном таланте» и «памяти в наших сердцах». Дани подошел к Вике:

— Актер Дюваль умер, да здравствует Дюваль парфюмер! Я докажу тебе, русская крошка, что ничем не хуже вашего любимчика Деллона. После Рождества мы заедем в мой «бутик» и там я покажу тебе такие штучки… И подарю, конечно. — Дани хлопнул в ладоши: — Прошу всех присутствующих понюхать мадам Дюваль… Представительный эксперт — Алиса — вперед! Это наши новые духи «Караты».

— Может быть «Куранты» — это часы на московском Кремле? — предположила Вика.

— Отлично! Ку-ран-ты. А что — пахнет бегущим временем? — Нет… Алиса обняла Сильвию. — Пахнет остановившимся счастьем. И тут в теплеющий воздух сверкающей мишурными украшениями комнаты ступил черный человек ссутулившийся, затравленно поглядывающий из под полей фетровой шляпы. О был с саквояжем и напоминал вызванного на срочные роды акушера.

— Чрезвычайно кстати! Нам как раз понадобился доктор! Знаешь, Ехи, Сильвия всех отравила своими духами. Жуткая аллергия. Срочно необходим апперитив. — Дани помог другу снять пальто и слегка подтолкнул его в женский круг. Сердце Дани разрывалось от жалости: после того, как он видел Йохима на похоронах Ванды, тот резко изменился: постарел лет на 10, потускнел. А главное — равнодушная, холодная обреченность во взгляде. Было ясно, что этот человек никогда не сумеет улыбнуться. Его глаза обежали присутствующих (в холл как раз спустились встречать гостя обе пожилые дамы и Браун) с искоркой интереса и вновь погасли. «Искал Тони» — сообразила Алиса и взяла Йохима под руку.

— Пойдем-ка наверх, там теплее и пахнет елкой. Остин, пора перейти к апперетиву. Динстлер продрог на твоем любимом катере, хорошо еще, что ни у кого нет склонности к морской болезни! — У меня есть! — в дверях появилась запыхавшаяся Тони, а за ней Шнайдер с двумя чемоданами.

— Простите, мне надо вначале навестить свою комнату. Добрый день, господа! — вихрем пронесясь по залу, она кинулась к лестницы.

— Антонию мутило всю дорогу. Она не захотела принять таблетку… Сейчас все пройдет, — объяснил Шнайдер, следуя за своей подопечной.

— Артур, вы стали профессиональной нянькой. Но прошу вас, отдыхайте сегодня, — остановила его Алиса. — Я присмотрю за дочерью, кроме того, у нас есть доктор. А Остин пока займет гостями.

Виктория ничего не поняла. Ее потрясла красота приехавшей девушки, роскошная, серебристая, небрежно распахнутая длинная шуба, по которой разметались смоляные блестящие локоны. Несомненно, это дочь Алисы и Остина, знаменитая манекенщица… Но суматоха, связанная с ее прибытием, быстрый лепет Алисы, смущение Динстлера и даже минутный паралич добродушного Дюваля — все было неспроста. Вика не стала подниматься со всеми наверх в гостиную, а взяв из гардеробной комнаты свой жакет из коричневого барашка, купленный в Каннах Августой по распоряжению Алисы вместе с довольно объемным набором различных вещей, выскользнула в сад.

Виктория ни разу еще не покидала дома и даже не знала, куда идти, чтобы напрямик попасть к морю. Солнце скрылось за тяжелыми клочковатыми облаками и холодный ветер безжалостно обрывал с кустарника засохшие листья, шумел голыми ветками высоких акаций. К ногам Вики упал длинный засохший стручок. Она подняла коричневатый замшевый чехольчик, в котором аккуратно упакованные, лежали каждый в своей ячейке черные глянцевые семена. «Совсем как у нас в Одессе. Только крупнее.» — подумала она и сунула находку в карман. Сегодняшний разговор с Максимом что-то перевернул в ее жизни, означал начало нового, неведомого этапа. «Надо быть стойкой и мужественной. Надо стать такой, как хотел отец» — решила она, удивившись, что эта простая заповедь так долго не приходила ей в голову. «Я буду все рассматривать, и все делать за двоих. Ты потащил бы меня к воде или вон на тот высокий камень, как тогда над Волгой, правда, папа?.. Нет, сегодня мы должны поздороваться с морем…» — Виктория легко понеслась вниз по крутой каменной лестнице, ведущей к причалу.

…Малло в этот день курсировал как перевозчик, в четвертый раз направляя катер от каннского причала к Острову. Последний пассажир оказался самым веселым. Жан-Поль не пожелал укрыться в кубрике от начавшего накрапывать дождя. Катер кидало на волнах, но он стоял на носу, подставив сырому ветру пылающее лицо и всматриваясь в горизонт с поплавком приближающегося острова. Последний раз он был здесь десять лет назад, мальчонкой с сачком, исследователь островной фауны… А Тони — длинноногая попрыгунья в венке из тысячелистника, засунувшая ему лягушку за шиворот шкодливая девчонка, лукавый эльф… Тогда, наверно тогда уже он был обречен выбрать ее. Не даром же ни одна кокетка не тронула его сердце, а возлежащая под кустом цветущего шиповника томно-равнодушная пациентка Динстлера поразила, словно грозовой разряд. Он долго приписывал свои мысли о Тони литературным интересам, а связанные с ее длинным золотистым телом грезы поэтическому вдохновению. Но все оказалось проще и невероятней: Жан-Поль влюбился так, как впервые влюбляются восемнадцатилетние романтики — до гробовой доски… Уже третий раз звал Малло господина Дювал в кубрик, но он оставался наверху, промокнув до нитки, не замечая скатывающихся за воротник пальто капель и лишь постоянно протирал круглые очки большим скомканным платком. Брызги мешали ему разглядеть то, что уже маячило на причале высокую девичью фигурку, призывно машущую рукой приближающемуся катеру…

Виктория ждала Бенджамена Уилси. Она даже не представляла, как выглядит внук Августы, да старушка и сама руководствовалась лишь маленьким цветным фото, сделанным, вероятно, для документов и присланном Августе в одном из его писем. Строгий, серьезный господин, большой лоб с залысинами, крупный нос. Из-под воротничка темно-зеленого свитера высунулся лишь один уголок воротничка: вот поди догадайся, что это известный писатель и к тому же — богач. Похож на учителя по физкультуре Ованеса Суреновича, хотя и не армянин. Заметив приближающийся катер, Виктория замахала руками, забравшись на круглый валун. Сегодня она вела себя так, будто ничего не случилось. Она ходила, дышала и улыбалась по-прежнему, но она стала совсем другой. Жан-Поль нетерпеливо перемахнул через борт, не дожидаясь пока Малло окончательно пришвартует катер и бросился навстречу встречавшей его девушке. Да так и остался стоять с распахнутыми для объятья руками, ощутив вдруг липкость дождя, промозглость ветра и тяжесть уголков губ, разочарованно поползших вниз… Обман, опять обман. Все тот же мираж — та же остроносая ворона вместо Антонии улыбается ему побледневшими от холода губами.

— Здравствуй! Я не знала, что ты приедешь. Мы ведь знакомы помнишь, у Динстлера? Я — Вика.

— Конечно помню, только ты была вся в бинтах. Теперь, кажется, все в порядке? Говоришь ты совсем здорово. Точно парижанка… — выдавил комплимент удрученный Жан-Поль. — Ага. Элиза Дулитл, которую можно звать на светский раут, — улыбнулась Вика.

— Ты читала Шоу? Ведь ты — славянка?

— Я русская. Но знаю и Бодлера и Ронсара и Рембо и Апполинера, а также…

— Господи, да ты собралась перечислить всю французскую классику? — удивился Жан-Поль. Они поднимались по лестнице, вслед за Малло, забравшим из катера ящик с фруктами.

— Да, нас хорошо учили. Мы даже разыгрывали сценки из «Сида.» Корнел, читали Расина… Ну и, конечно, всю мировую литературу тоже…

— А что, там уже полно гостей? — в пол уха слушал девушку Жан-Поль, думая лишь о том, прибыла ли Антония.

— Кажется, все на месте. Только один гость из Америки что-то запаздывает. Я его встречала. Во всяком случае твои родители и сестра уже давно здесь… У тебя такой славный отец… У меня был тоже очень веселый…

Жан-Поль остановился, передыхая:

— Почему был? Ты хотела сказать есть.

— Я уже не путаю простейшие временные формы. Мой отец погиб этим летом. А ты… ты совершенно мокрый… Она замолчала, обидевшись на себя за неуместную откровенность… В доме все уже хватились Вику и бросились к ней, а не к гостю.

— Боже мой, зачем ты нас так пугаешь, детка! — малодраматично всплеснула руками Августа.

— Я хотела встретить господина Уилси. А привела вам этого промокшего юношу.

— Бенджамен только что звонил. Он не приедет. У него что-то в последний момент не получилось с визой. Право, я так ждала этой встречи с внуком! — обратилась «маргаритка» уже к сочувственно кивающей Елизавете Григорьевне. Дани и Сильвия попеременно обнимали сына, а за колени его крепко уцепилась Мари. Жан-Поль поднял сестру на руки:

— Ого, тяжеленная стала! Теперь на шее не потаскаешь… А ну, посмотри на меня? Вылитая Дюваль.

— Отпусти, намочишь! — спрыгнула девочка на пол, отряхивая праздничное платье. — Ты что — тонул? Под елкой я и для тебя подарок припрятала!

— Живо переодеваться! Не хватает нам сегодня вечером второго больного! — скомандовала Сильвия. — А кого еще сразила непогода? Надеюсь, с дядей Ехи все в порядке? — Жан-Поль сбросил мокрое пальто и присел, расшнуровывая ботинки. — Лучше их сразу выбросить — полны воды.

— Йохим приводит в чувства Антонию, ее, кажется, укачало. Надеюсь ничего серьезного. Переодевайся — и выпьем по рюмочке грога! — похлопал Дани сына по спине, — да ты, старик, уже выше меня. Я-то думал, что растут только до 16 лет.

— Глупости, Тони растет до сих пор. Ей регулярно замеряют рост: уже 173 см, — заметил с балюстрады второго этажа Артур. — Наша «больная» в полном порядке. Сейчас мадмуазель облачится в свой вечерний туалет и предстанет перед вашими очами… Но вначале, конечно, ванна, беседы с матушкой и бабушкой… Ох, непросто быть воспитанной девицей.

Жан-Поль не слушал: в висках стучала кровь, пульсирующая мощными, ликующими толчками: «Тони здесь! Черта с два он заболеет в такой вечер!»

10

…Алиса тревожно смотрела на посеревшее лицо дочери. Как она боялась этих загадочных недомоганий, аж колени подкашивались. А молящий взгляд все время обращался к Йохим.

— Алиса, оставь меня на пару минут с Тони, — попросил он и, выпроводив мать, устроил девушке подробнейший допрос, в результате которого из дебрей невнятных симптомов, неожиданно выступила совершенно стройная версия. Йохим с облегчением вздохнул. Ничего особенного. Не то. Не самое страшное. Девушка просто-напросто беременна. Он даже удивился, насколько нелепыми были первые мысли при взгляде на эту фантастическую красавицу, так чудесно повторяющую юную Алису. «Молодец, Пигмалион, отличная работа! Лучшее твое, творение… Неповторима!» — ликовало тщеславие профессора… «Это же твоя родная дочь, твоя дочь, болван! — спорил с ним голос отца. Твоя девочка готовится стать матерью! А следовательно, ты сам будешь дедом!» …Но где же радостное потрясение, страх и восторг? Нету, увы, нету. Господи, какая нелепость…

— Отдохни, девочка. Я не могу сказать точно, надо сделать простейший анализ, но мне кажется, диагноз вполне обнадеживает — ты, возможно, беременна, — Йохим попытался улыбнуться, но не вышло. А вся речь прозвучала как признание врача, обнаружившего у больного СПИД. И точно такая реакция отразилась на лице больной: она изумленно открыла рот, хватая воздух и еле-еле вымолвила: «н-не-может быть…» Йохим позвал к Антонии ожидавшую у двери Алису:

— Ничего серьезного. Она тебе сама все расскажет. С моей стороны все чисто. Здесь совсем другое. Он вышел на террасу, где когда-то июньской ночью под звездным небом мечтала о будущем вся компания… Сейчас здесь было темно, сыро и лишь на каменные плиты ложились квадраты цветного света из гостиной, где Мэри пробовала зажигать гирлянду праздничных лампочек, привезенную ею в подарок Крису: лампочки, управляемые маленьким автоматом, мерцали то вместе, то поочередно, образуя миниатюрное северное сияние. Ветер пах морем и навсегда ушедшей тревогой дерзаний. Угрожающее рокотание волн внизу и накрапывание дождя не вызывал смутного желания ринуться в бурю, наперекор стихии и собственному страху. Тянуло в теплую полудрему и тихое одиночество. Как же случилось, что все ушло? Жизнь проскочила мимо счастья и радости, как скорый поезд минует маленькие, затерянные в полях и лесах, полустанки. Сейчас Йохиму казалось, что он и не жил вовсе, а перешагнув через последние два десятилетия, превратился из полного дерзновенных идей хирурга в немощного, равнодушного ко всему на свете старца. «Выхожу один я на дорогу, под луной кремнистый путь блестит…» Значит, вот оно о чем… В углу кто-то деликатно кашлянул. Йохим оглянулся — в тени, прижавшись к колонне, стояла Виктория.

— Я давно не выходила на воздух, доктор. Сегодня первый день отменен постельный режим, — она подошла и робко заглянула ему в лицо. — Без шляпы вы выглядите не так строго.

— Кажется, вас тоже не очень тянет в компанию… А как головные боли? — Йохим вспомнил о просьбе Остина присмотреться к девушке.

— Спасибо, теперь бывают все реже и реже, только когда сильно нервничаю. Но сегодня особенный день — сегодня у меня голова идет кругом от радости… Это тоже, наверно, стресс. Вы помните моего брата, Максима? То есть мы не родные… но…

— Конечно помню. Еще бы… — вздохнул Йохим, подумав, что этот «брат» стоил жизни его жене. А теперь является угрозой и для сестры.

— Вы действительно так сильно привязаны к Максиму?

— Мы выросли вместе. И не знали, что мы не родные, да это и не имеет значения. И главное… — Виктория проглотила ком застрявший в горле, — у меня больше никого нет… Не знаю, что произошло со всеми нами на самом деле, но надеюсь, что хотя бы Максим будет счастлив… Я ведь думала, что потеряла его. Все лгут, пытаясь меня успокоить… Но ни мама, ни Катя никто не ищет меня… А сегодня Максим нашелся — позвонил прямо сюда! Сказал, что помнит обо мне и мы обязательно увидимся… Только… Виктория вдруг помрачнела и отвернулась. — Только мы с Августой не сказали ему правду… Ну то, что произошло с нашим отцом. То есть с моим отцом… Но он был нашим… — Девочка сбилась, не умея объяснить и Йохим остановил ее:

— Прошу вас, Вика, успокойтесь. Я очень хорошо вас понимаю. Мы ведь здесь оба в трауре. И если бы я хоть как-нибудь мог объяснить, какой пустой вдруг оказалась жизнь. И совершенно ненужной!.. — в темноте блеснули его очки или слезы.

— Понимаю, понимаю! Я все время думала, думала об этом и хотела понять — за что? За что такое горе, почему живы и веселы другие — плохие, злые, чужие… А папа… — Вика, сегодня большой и светлый праздник. Праздник, дающий надежду. Сейчас мы соберемся все вместе в этой большой, теплой гостиной и прочтем молитву. Мы будем просить у Всевышнего защиты и справедливости… Я буду просить за вас… И я уверен… Мне самому больше ничего не надо. — Йохим чувствовал, что готов расплакаться от жалостливого тепла, растапливающего ледяную глыбу в его душе. Он обнял продрогшую в своем барашковом жакете девушку и повел в гостиную.

— Пора, пора, нас уже, наверно, ищут. А ну — утрите нос, мадмуазель. — Он развернул ее к свету, идущему от двери и внимательно рассмотрел, легко, как слепой, пробежав кончиками пальцев по лицу.

— Прекрасные надбровье и скулы. Чудесные глаза… Простите Вика, это профессиональный анализ и комплимент.

— А у вас чудесные руки, легкие, теплые руки скрипача или пианиста… В гостиной уже источал аппетитные ароматы овальный стол. На елке горели свечи, отражаясь в зеркальных шарах. Обе пожилые дамы, чрезвычайно торжественно одетые и удивительно похожие со своими седыми кудельками и стоячими воротничками розовых шелковых блузок, царственно восседали возле камина. Дани и Остин, в черных смокингах объясняли Мэри правила новой компьютерной игры.

— Вот, наконец, и наши гуляки явились. Что, нахватали гриппозных вирусов? — встретил вошедших с террасы Даниель.

— Ну, теперь дело за нашими красавицами, — Остин оглядел гостей. — А вот они! Музыканты — тушь! Дани нажал кнопку музыкального центра и под зазвучавший случайно второй концерт Рахманинова, в дверях появилась Алиса и Тони. Как тогда, десятилетия назад, в летний день, с букетами и в венках, выросли они на пороге, но вместо семилетней девушки рядом с матерью стояла великолепная молодая женщина.

— Это сюрприз! Мы готовили его к традиционному июньскому сбору… но изобразить лето сегодня. К сожалению, цветы другие, да и туалеты обновлены, — доложила Алиса, покружившись в нарядном ситцевом сарафане. Только тогда был вальс!

— Вальс, конечно же вальс — я отлично помню! — подхватила Сильвия. И вальс зазвучал, совершенно такой же — уверенный, юный, каким был десять, двадцать и сорок лет назад. Остин пригласил Антонию, Дани — Алису и они закружились по комнате, растрогав до слез старушек.

— Это мы сорвали традиционную июньскую встречу, сами знаете провожали бабушку… Но сегодня наверстаем упущенное, — пообещал Дани, элегантно раскрутив в финальном «па» свою партнершу.

— Знакомьтесь, Вика, — моя дочь, — подвел Остин Антонию к притихшей в углу гостье. — А это мой сын, Жан-Поль, — передразнил его Дани, подталкивая к Вике появившегося в гостиной сына. Жан-Поль высушил волосы и переоделся к ужину в светло-серый пуловер с белой рубашкой.

— Мы давным-давно знакомы, отец! Все хорошенькие девушки во Франции известны мне наперечет. А вот мадмуазель Браун вижу сегодня, как будто впервые. Мы ведь знакомы, не правда ли? — обратил он восхищенный взгляд к Антонии. Тони, в летнем пестром сарафане с алеющими в черных волосах камелиями казалась принцессой, наряженой пастушкой. «Не хватает лишь посоха, увитого лентами — статуэтка саксонского фарфора! Да она так и просится в стихи. Вот что значит — Муза! — подумал Жан-Поль, ощутив роение поэтических фраз. — Они так и слетаются, как мухи на мед, эти рифмованные, поющие строки…» Виктория не могла оторвать взгляда от своей ровесницы. Она знала, что Тони известная модель и видела журналы с ее портретами, собираемые Алисой. Но в них можно было заподозрить эффект грима, умелую игру светотени, а здесь — живое чудо! Вика не предполагала возможности реального существования такой внешности… Куда там, Даше Кожемячко служанка рядом с принцессой.

— Рада, рада, очень рада! — улыбалась гостье «принцесса» — С Викторией мы еще познакомимся поближе и, надеюсь, подружимся. А Жан-Полю я припасла по традиции, конечно, специальный сюрприз — с этими словами она что-то сунула за воротник послушно подставившего спину парню. Он притворно ойкнул и, смиренно пав на колени ждал, пока Тони, запустив руку ему под рубашку вылавливала и, наконец, извлекла на свет маленькую фарфоровую лягушку. В глазах Жан-Поля засиял такой восторг, будто его объявили лауреатом Нобелевской премии: она помнила о нем! — У меня тоже для всех сюрпризы, — звеня шарами, Жан-Поль достал из под елки стопку своих сборников и, начиная с пожилых дам, раздал всем гостям. Протягивая книжку Тони он заглянул ей в глаза, показывая на бабочку:

— Помнишь? Она удивленно подняла брови:

— А-а-а… Ты все время в детстве бегал с сачком. Это книжка о насекомых?

11

После ужина Елизавета Григорьевна решилась затеять традиционный «вечер историй». Но ее почему-то не поддержали, сообразив, что у большей части присутствующих рассказы получатся грустные.

— Ну ладно, мама! Пойдем на компромисс — поскольку мы все уже проявили свой ораторский дар, испытаем новичков. Истории расскажут Артур, Августина Фридриховна и обе наши девушки… Да, если угодно, и Жан-Поль. Он может просто зачитать свои сочинения, — предложила Алиса. — Итак, гасим люстру, садимся под елку и — начали!

— Поскольку Мари уже давно отвели спать, а я тоже, почти засыпаю, позвольте первым номером выступить мне, — подала голос Августина Фридриховна и призадумалась. — Ну ладно. Дело было в одна тысяча девятьсот… Короче, мне было шестнадцать… Вена, май, фаэтоны, платье из креп-сатэна в стиле «чарльстон», маман в пелеринке от «Бержье», папа в белом мундире и скромная девица с букетиком желтых ирисов. Ну знаете таких… в общем, потом они перевелись. Гастроли цирка Буша, у шапито клоуны на ходулях грохочут литаврами над головами почтеннейшей публики, какой-то господин в цилиндре ловит карманника… Мне хочется в цирк, я со слезами уговариваю маман… Представление уже началось, но мы успели капельдинер тихонько посадила нас на пустующие места у прохода во втором ряду… Было много интересного, но вот — барабанная дробь, темнота и в свете прожектора появляется «Мистер Икс», объявленный в программе, как иллюзионист мирового класса. Он что-то делает с зеркалами и разваливающимися сундучками, выпускает из-под длинного плаща голубей, отделяет пилой голову своей улыбающейся ассистентке, а потом… Потом все уносят, свет становится густо-синим, как этом в том стеклянном шаре на елке, оркестр играет вальс из «Принцессы цирка»… Что же вы думаете? Наш кудесник, повинуясь мановению волшебной палочки, лунатически движется прямо ко мне и галантно, за кончики пальцев выводит в центр арены. Я не знаю, куда деть свой букет, Мистер Икс отбирает его у меня, балетным движением отбрасывает куда-то в сторону, и уводит меня на тур вальса. Я страшно обомлела, возможно даже, была без сознания от смущения, но танцевала хорошо — слава Богу, в гимназии научили. Только чувствую, пробираются его цепкие пальцы мне под лиф, ну там, сзади, на талии и что-то холодное впивается мне в спину. Оркестр играет тушь и на вершине общего волнения замирает… Меня что-то толкает в спину, я отрываюсь от пола, раздается треск, и я снова в объятьях улыбающегося джентльмена. «Идиотка, — шепчет он на чистейшем русском — чуть не угробила себя и меня.» — и элегантно вальсируя возвращает меня к моему месту, где уже стоит наготове точно такая же девица в беленьких оборочках с букетом желтых ирисов в дрожащих руках… Августа Фридриховна обвела присутствующих торжествующим взором:

— И что вы думаете? Вальс повторили и моя сменщица так и упорхнула от своего кавалера под самый купол, где долго витала, сверкая панталонами и нижними юбками! — А я знаю, знаю! У нас в цирке был один старикан, совсем больной, изображавший, «живые скульптуры», так вот он постоянно рассказывал как в расцвете своей карьеры, на гастролях, то ли в Париже, то ли в Вене, подцепил на крючок вместо «подсадки» какую-то зрительницу, оказавшуюся австрийской графиней или герцогиней… Только он уверял, что ее корсет на китовом усе оказался таким прочным, что девица витала под куполом цирка довольно долго и от этого так в него влюбилась, что даже бежала от своих родителей и вышла, — выпалила единым духом Виктория.

— Рассказ очень живописный, засчитывается сразу двоим исполнительницам! — захлопала Алиса.

— Нет, я могу еще рассказать, — подняла по школьному руку Вика. Малюсенькую историю. Тоже про цирк, я сейчас вспомнила. Мы с папой и мамой работали в цирке. То есть они, конечно, а я была совсем маленькая. И тогда влюбилась впервые. Знаете в кого? В дрессированную болонку Бэмби. Она танцевала под шарманку в балетной пачке, а на ушах были повязаны атласные банты. Какой же красавицей она мне казалась! Я умоляла всех волшебников сделать меня похожей на Бэмби и не отходила от зеркала ожидая перемен… Это и вся история? — проявил неожиданную заинтересованность рассказом Йохим.

— А вы что, доктор, ожидали, что девочка на самом деле превратится в собачку? — поинтересовалась Елизавета Григорьевна. — Напротив. Я бы предпочел, чтобы болонка превратилась в хорошенькую девушку, — вспомнил свой опыт с Ватто Динстлер. — Во всяком случае я мог бы рассказать чудесную историю о том, как в одну рождественскую ночь, далеко-далеко в альпийской избушке, добрый волшебник превратил обыкновенную маленькую дурнушку в прекрасного эльфа… — он замолк, опустив лицо, и Алиса задумчиво добавила: — А эльф улетел, оставив Волшебника с носом…

— Я не буду рассказывать про себя — решился заполнить многозначительную паузу Шнайдер. — Хотелось бы сохранить приятное впечатление о себе в этом очаровательном обществе. А вот про своего друга с удовольствием… Был он мужчина как мужчина, даже в чем-то джентльмен. Глупости делал по легкомыслию, но специально никому не вредил. В общем мирный, не ищущий каких-то высот, обыватель… И вот однажды, один подонок так его достал, что мой друг нарушил заповедь «не убий». Он выследил этого ублюдка и прострелил его как собаку… Тони истерически захохотала, Алиса укоризненно покачала головой:

— Чрезвычайно смешная история у вас получилась. Уж лучше бы рассказывали о себе, Артур… Пожалуй и вправду, пора спать. Гости разошлись. В полутемной комнате остались Жан-Поль с Викой. Она собирала кучу подаренных ей безделушек.

— Я, кажется, сегодня получила больше всех — прямо как в день рождения! Алиса подарила свои любимые духи в таком громадном флаконе, смотри черный шар — это «Adagio». А еще всякие коробочки, пакетики, сверточки!

— Да, действительно, как из рога изобилия осыпали. Тебе не дотащить. — Жан-Поль нагнулся, подбирая падающие из викиных рук сверточки. — А мне так и не дали рассказать историю, жаль. Я уже кое-что заготовил. — Хочешь угадаю: «Та бабочка, которой невдомек, о токе крови под атласной кожей, ошибкой опустилась на цветок, с твоей ладонью розовостью схожий…» — процитировала Вика. — Не даром же у твоей книги такая обложка, — она вытащила из кучи подарков сборник стихов.

— Откуда ты знаешь? — оторопел Жан-Поль. — А-а… вспомнил, тот листок в томике Мопассана! Да у тебя прекрасная память! — он с любопытством посмотрел на Викторию. — Слушай, у меня идея: тебе надо поступать на филологическое отделение в Принстон. У меня там отличный друг учится, я ему временами даже завидую. Вика помрачнела и, прижав к груди подарки, собралась уходить.

— Ты даже не представляешь, Жан-Поль, какая плохая шутка у тебя получилась…

— Прости… я думал, твою голову залечили.

— Голова-то в порядке. Но кроме истории болезни у меня больше нет… (она хотела сказать никаких документов и гражданских прав, но спохватилась). Кроме истории болезни у меня нет никакой истории будущего…

— Так не говорят. Это же совершенно неправильный оборот: «история» всегда «была», а будущее употребляется с глаголом «будет.» Жан Поль поймал ироническую усмешку Виктории и неуверенно добавил:

— Хотя, как поэтический прием… может быть…

…Брауны долго не спали.

— Что случилось, Алиса? — спросил Остин сразу же, как только они оказались в спальне. — Я же весь вечер видел твои глаза…

— А глаза Тони? Ты их-то видел… — Алиса села у зеркала и механически взяла щетку для волос. — Почти нет сомнения в том, что наша дочь беременна от лорда Астора…

— И… и как она к этому отнеслась? — опешил Остин.

— Удивлена, растеряна, но, кажется рада.

— По-моему, действительно, надо радоваться. Думаю Астор не будет возражать ускорить свадьбу? Да и нам пора внуков, старушка…

— Тебя занимает что-то другое, Остин. Весь вечер молчал, что-то обдумывал. Я даже слышала, как жужжали от напряжения твои извилины… Что случилось, милый?

— Меня встревожил утренний звонок брата Виктории. Неспроста. Тебе не надо объяснять, как опасны эти арабские мстители, — заметив как задрожали плечи жены, Остин присел рядом и крепко обнял ее. — Я не стал бы напоминать. Но они напомнили сами. Они позволили парню связаться с ней, чтобы показать нам свою осведомленность. Мол «ждите гостей, ребята!»

— Это и впрямь так серьезно? — встрепенулась Алиса.

— А Ванда? — напомнил Браун.

— Господи, Остин! Ты же сделаешь, что-нибудь? Тебе же всегда удавалось что-то придумать… — Алиса старалась заглянуть в озабоченное лицо. Он прижал к груди ее голову, и поглаживал волосы, тихонько покачал, как укачивают детей.

— Не тревожься, девочка. Я обязательно, что-нибудь придумаю… Пожалуй, я уже все придумал!

ЧАСТЬ 6

ДУБЛЕРША

1

— Йохим, это последняя моя просьба к Пигмалиону, — Браун и Динстлер стояли на бетонном молу, сосредоточенно рассматривая вспененные гребни.

— Пигмалиона больше нет. Потеряв Ванду, я дал зарок никогда не возвращаться к этому. Ее жизнь — слишком большая плата за мои дьявольские игры, — Йохим сжимал кулаки в карманах длинного черного пальто, ветер ерошил темные прямые волосы, заметно поредевшие на темени, капли воды поблескивали на толстых линзах очков. Взбунтовавшийся доктор Фауст или смирившийся? В любом случае — с ним придется нелегко. Браун был готов к трудному разговору, начав издалека.

— Не надо говорить о дьявольском, Йохим… — Остин повернулся к собеседнику и прямо посмотрел в замкнутое, отрешенное лицо. Пигмалион не думал о греховном искушении пока умел любить…

— В таком случае я всего лишь подтверждаю известную истину: сатана берет власть, когда уходит Бог… То есть, когда умирает любовь… — Йохим зябко повел плечами. — Старость если и не мудрость, то уж наверняка смерть дерзаний…

— Я не посмел бы обращаться к тебе сейчас, если бы мог справиться один. Мог обойтись без Пигмалиона… Я не имею права медлить, не смею доверять посторонним, не хочу воспользоваться прикрытием организации… Наконец — я не могу встать к операционному столу сам! — Браун перевел дух и горячо продолжал: — Я вообще могу в этой ситуации Ехи, очень мало. А должен сделать почти невозможное: спасти единственный живой росток, оставшийся от моего учителя… Эту русскую девочку ожидает участь Ванды. Она должна, пойми ты, должна жить! Йохим молчал и торопясь предвосхитить его возражения, Остин перешел к делу:

— Я все продумал. Ты быстро и абсолютно тайно сделаешь ей любое другое лицо, я — новые документы. Потом спрячу на время где-нибудь в отдалении. А после, когда все утихнет и нам, я надеюсь, удастся усмирить этих восточных фанатиков, девушка начнет новую жизнь. Йохим отстраненно слушал план Брауна, думая о том, что его рождественская молитва о судьбе сироты начинает действовать.

— Когда и где? — спросил он коротко.

— Завтра. Собери все необходимое, за тобой приедет старый знакомый Мио Луми. Место тебе тоже известно, вы уже там однажды поработали над милым болгарином. Тебе достаточно трех дней? Вот и отлично — работа простая, изобретать ничего не надо. Какие-нибудь маленькие штрихи, меняющие внешность. Главное — другой типаж.

— Ты просишь Родена поработать каменотесом? — усмехнулся Йохим.

— Извините, маэстро, мне приходится обращаться к золотых дел мастеру, когда я должен вызвать слесаря. Впрочем, если Виктория похорошеет, — мне не будет слишком неприятно. — Остин задумался. — Хотя эмоции и шутки здесь неуместны. Мы спасаем жизнь, а выжить в такой ситуации незаметной дурнушке намного проще. Может быть правильней будет взять курс на неприметную миловидность. Лицо, которое не запомнишь и не узнаешь в толпе даже после долгой беседы… В конце концов — Вика славная и умненькая девочка, она сумеет стать счастливой. Надо только немного помочь ей расправить плечи.

— Крылья, — уточнил Йохим. — Помочь ей расправить крылья и гадкий и гадкий утенок, как обещают сказочники, обязательно почувствует себя лебедем… Договорившись с Динстлером, Остин пригласил к себе в кабинет Викторию. Осталось совсем немного — убедить ее в необходимости спасения. Еще два дня назад он был бы уверен в обреченности своих усилий: погруженная в депрессию девушка не только не цеплялась за жизнь, но со всей очевидностью ею пренебрегала. Куда проще было бы уговорить ее проглотить мышьяк, чем пробежать сто метров, спасаясь от преследования. Но вчера что-то произошло — это необычное оживление Виктории, ее разговорчивость, подъем сил, последовавший после звонка брата. Похоже, кризис миновал и молодость победила, инстинктивно взяв курс на выживание.

— Садись, Вика, нам предстоит долгий разговор. Опускаю философское вступление, цитаты классиков, а также божественную проповедь. Давай исходить из очевидного: ты молода, ты дорога своим близким, а, значит, ты должна жить, — Остин отметил, как на лице девушки появляется удивление. Мы попали в трудную ситуацию и чтобы сохранить жизнь нужно бороться… Поверь мне, я сейчас говорю только то, что сказал бы твой отец. Считай, что я произношу его слова. — Остин замолчал, ожидая возражений, но Вика сидела смирно, сложив на коленях руки.

— Что я должна сделать для этого? — тихо спросила она.

— Довериться мне и доктору Динстлеру, а прежде всего — хорошенько уяснить ситуацию… Максим — еще ребенок, он просил своих влиятельных опекунов о разговоре с тобой и ему позволили сделать это вчера. Не из добрых чувств, увы. Таким образом они дали знать, что осведомлены о месте твоего пребывания. — Браун помедлил, испытывающе посмотрев в светлые растерянные глаза. — Сейчас, девочка, я открою тебе нечто очень важное, что известно только узкому кругу посвященных. Ты должна тут же забыть все, что услышишь и никому ни при каких обстоятельствах не обмолвиться, не проговориться, не намекнуть. Поклянись своей совестью и честью, что будешь выполнять мое условие: пойми речь идет о жизни многих и многих людей.

— Клянусь забыть. Клянусь своим прадедом, дедом и памятью отца… и всеми, кто дорог мне, — прошептала Виктория. Остин и не подозревал, что помогло ему трудном разговоре с девочкой. Всю ночь она читала стихи Жан-Поля и настроение возвышенного победного самоотречения вдохновляло ее стойкость. «Баллада о Жанне Д'Арк» потрясла ее — как тонко почувствовал Жан-Поль смятение и радость уходящей из жизни девушки! Как хотела бы Виктория пылать в этом костре, зная, что из толпы следят за ней глаза влюбленного поэта… Перспектива предстоящих испытаний лишь прибавила Виктории сил, а доверие Брауна вдохновляло на подвиг.

— Доктор Динстлер великолепный пластический хирург. Когда-то он спас Алису после катастрофы, много помогал моим друзьям. Максима доставили в его клинику, чтобы придать лицу мальчика фамильное сходство с предками. Теперь он выглядит как стопроцентный арабский принц. От того, насколько будет соблюдена тайна его перевоплощения зависит благополучие достаточно влиятельной и богатой страны. Ты — неугодный свидетель и человек, к которому мальчик привязан. Поэтому, Виктория Козловская должна исчезнуть. И она исчезнет, но по моей воле, приняв другое имя и получив новую внешность… Глаза Виктории округлились, но она промолчала и Остин одобрительно сжал в своих ладонях ее руку.

— Это совсем не страшно, девочка. Ты просто начнешь новую жизнь — у тебя самый подходящий возраст. Мне пришлось сделать это значительно позже. И кроме того — я останусь с тобой и всегда успею подстелить солому под твой худенький зад. Если, конечно, вздумаешь падать… И вот еще что — твою новую биографию, моя дорогая Мата Хари, мы сочиним вместе и основательно изучим, но после того, как с тобой поработает Динстлер…

— А это долго? — нахмурила брови Вика.

— Ты хотела спросить «больно»? Ведь так? Быстро и совсем не больно. Легкая бескровная пластика. Дня три-четыре вы проведете в глухом, но вполне комфортабельном местечке, а за это время я подготовлю все, чтобы из него выпорхнула совсем другая пташка. Теперь рассказывай подробно: твой возраст, группа крови, национальность, образование, вкусы, способности, болезни, знакомства с известными людьми, привязанности… Нам надо, чтобы новая личность комфортабельно расположилась в твоей собственной и быстро прижилась. Поэтому, расскажи о себе, ну, всякую ерунду, как новой подружке, — Остин нажал на кнопку и попросил появившуюся мадам Лани:

— Пожалуйста, принесите нам кофе, пирожные и… (он вопросительно посмотрел на Вику и догадался) побольше бананов. Вот видишь, кое-что интимное о тебе я уже знаю. Беседа получилась длинная, прерванная торопливым обедом.

— А в последнее время я мало читала, слушала да и вообще, присматривалась к людям. Йохим мне нравится и особенно господин Дюваль… Нет, старший… А стихи Жан-Поля, честное слово — замечательные. Хотя я не могла вникнуть во все тонкости французского языка, — торопливо подвела Виктория итоги к своему сумбурному досье.

— Это просто везение, девочка, что у тебя такой хороший французский. При определенных усилиях его довольно быстро можно сделать совершенным… Да и немецкий, я думаю, пойдет быстро, — размышлял Браун. — В общем, выбор у нас есть. Хотелось бы все же оставить тебя русской. Нынешняя волна эмиграции из СССР так велика, что в ней не составит труда спрятаться симпатичной юной особе, — он посмотрел на Вику, сообразив, что видит ее такой в последний раз — рыженького остроносого зверька, затравленно глядящего исподлобья. — Доверься мне, я подберу тебе «легенду», а мадам Браун обеспечит экипировку, она у нас специалист по составлению гардероба.

— Когда я должна уехать? — спросила Вика, почувствовав вдруг, как хочется ей встретить Новый год у этой собственноручно убранной елки, среди людей, ставшими уже близкими.

— Сейчас. Катер ждет, мы поедем вместе, а в Каннах нас встретит друг, которому я передам тебя из рук в руки. Августе и остальным скажем, что ты уезжаешь на несколько дней в клинику Динстлера на очередное обследование головы… Не печалься, детка. — Остин потрепал ее по щеке. — Эх, если бы в восемнадцать мы могли знать, как несказанно богаты, владея капиталом нерастраченных долгих-долгих лет!..

Уже одетая к отъезду, Виктория торопливо распрощалась с недоумевающими гостями и домочадцами.

— Йохим настаивает на срочном обследовании, вы же знаете какой он дотошный врач. Будем надеяться, что Новый год Виктория встретит с нами, объяснил внезапный отъезд гостьи Остин.

— Счастливо, тебе девочка! Только не забудь — третьего января я улетаю в Нью-Йорк. Ну, мы еще увидимся, — расцеловала Вику Августа Фридриховна. Жан-Поль, казалось, заподозрил что-то неладное, но старался не подать виду:

— Починишь голову, подумай всерьез об Университете. Когда вернешься, я тебе расскажу, какие там дискуссии устраивают уже на первом курсе. Виктория пообещала подумать, хотя уже знала, что не вернется сюда к Новому году, а, скорее всего, никогда. Как грустно видеть людей, через пелену страшного «никогда». Даже если разглядываешь случайного спутника в поезде и при этом подумаешь, что видишь его в последний раз. В последний раз сухонькую руку Августы, подносящую к покрасневшим глазам кружевной платочек, поблескивающую вместо привычной булавочной подушечки тонким браслетиком новых часов. В последний раз — озабоченные, тревожные в глубине, зеленые глаза элегантной Алисы и русую, ровно подстриженную прядь Жана Пьера, падающую на девически-нежную скулу, отмеченную розовым прыщиком. Виктория долго стояла на корме катера, провожая взглядом удаляющийся островок. Вот уже не различить дома, где, наверное, все собрались за ужином, вот уже весь он превратился в маленький серый холмик у темнеющего горизонта — с причалом, неведомым садом, необследованной библиотекой, жарким огнем в камине, отражающемся в елочных шарах… Виктория спустилась в кубрик и укутавшись в плед в уголке дивана, сделала вид, что дремлет. Ей не хотелось весело отвечать на подбадривания Брауна, изображая решимость и авантюрную бодрость, а главное — она боялась заплакать. Что-то не везет ей с этими Новогодними праздниками. Так наивно ждешь чего-то необыкновенного… Вначале желанной игрушки и хрустящего пакетика со сладостями и мандаринами, потом сюрприза, способного перевернуть жизнь. Вот год назад (всего двенадцать месяцев!), в глубоком прошлом иной жизни она танцевала в искрящейся метели зеркального шара «Вернисаж» с Костей Великовским, затуманившим бедняжке голову такой горячей и такой лживой влюбленностью… Теперь этот очкастый поэт, вторично попадающийся в ее нынешней странной жизни как бы неспроста и навсегда из нее ушедший… А через пол часа она помашет рукой удаляющемуся в морскую даль Брауну…

2

У Каннского причала Остин тут же остановил «такси» и они проехали несколько кварталов, прежде чем Виктория заметила лежащую на заднем сидении девушку точно в таком же как у нее барашковом жакетике.

— Счастливо, девочка — быстро сжал ее руку Остин и вышел из машины вместе со своей спутницей, несомненно, изображавшей Викторию. Автомобиль резко рванул с места. На крутом повороте таксист мягко поддержал локтем повалившуюся на него молчаливую пассажирку и заговорчески подмигнул:

— Бонжур, мадмуазель!

Они долго петляли по пригороду, затаивались в каких-то переулках, гнали по крутому шоссе в горы, пересекали маленькие городки и, наконец, шофер облегченно вздохнул, вырулив на дорогу, идущую между рядов высоких пирамидальных тополей. Голые деревья, мокнущие под дождем крыши домиков, хранящих в своих натопленных светлых недрах праздничное тепло и покой, сверкающая фольга Рождественских и Новогодних поздравлений, сверкающая на запертых лавчонках…

В блеклом свете уходящего дня все навевало уныние и мысли о заплутавших и бездомных, несущихся невесть куда и зачем по глянцевой слякоти пустынного шоссе. Водитель молчал, упорно глядя на дорогу и ей стало казаться, что и Браун и все невероятные планы ее перевоплощения — всего лишь плод больного воображения. Кто она, где она и зачем? Куда сбежала из уютного, теплого дома, где сейчас ужинают у елки милые, доброжелательные люди? Виктории казалось: надо сильно потрясти головой, ущипнуть себя или заорать — и наваждение развеется. Но где окажется она — в московской квартире Шорниковых, на своем одесском диване или в сквозящей ледяным ознобом больничной палате? Уже почти стемнело, когда таксист затормозил, вернув Викторию в реальность сырого, декабрьского вечера.

— Доброй ночи, мадмуазель! — он любезно распахнул перед ней дверцу. Девушка вопросительно посмотрела, собираясь что-то спросить, но шофер занял свое место, дверца захлопнулась и машина, круто развернувшись на пятачке крошечной площади, скрылась в узком переулке. Это был один из тех маленьких, игрушечных городков, которые им сегодня неоднократно попадались по пути. На площади возвышались два официальных, по-видимому, здания с темными этажами и мигающими еловыми гирляндами у освещенных пустынных подъездов. Маленькие, островерхие домики, казалось, спали за глухими ставнями, лишь мерцающий в прорезях цветной свет, свидетельствовал о том, что за окнами — жизнь, а в жизни — уют и праздник. Молочный туман у фонарей выглядел густым и вязким. С золоченых крыльев Ангела, венчавшего елку в центре клумбы, капала вода. Сон, затянувшийся сон… Виктория зябко подняла воротник и прижала к себе сумочку, сообразив, что чемодан с ее вещами остался в машине. Вдоль спины холодком медленно пополз страх. Но прежде чем она успела запаниковать, от ствола одной из лип, окружавших площадь, отделился темный силуэт и рядом с ней вырос невысокий мужчина в кожаной куртке, с густым темным ежиком на крупной голове. Скуластое, слегка монголоидное лицо приветливо улыбалось, насмешливые глаза превратились в узкие щелочки, словно встреча с Викторией здесь, на пустой площади, была просто забавной шуткой.

— Мадмуазель Козловская? Очень рад. Меня зовут Мио. Я имел счастье видеть вас в одной южной стране. Правда, при не совсем благоприятных обстоятельствах: вашу голову окутывали бинты и, видимо, глубокий сон… Сейчас вы выглядите значительно лучше. Отложим церемонию дальнейшего знакомства «на потом».

Мио пожал протянутую Викой руку и слегка поддерживая ее под локоть, повел к приткнувшейся в переулке машине.

— Нам следует поторопиться, мы просто неприлично запаздываем к ужину.

Они ехали куда-то в полной темноте и, наконец, остановились у двухэтажного особняка, стоящего на склоне холма в окружении большого, запущенного сада. Сквозь решетчатые ставни первого этажа пробивался свет и Виктории даже почудился в воздухе запах яблочного пирога, залетевший сюда откуда-то из другой жизни. Мио вытащил из багажника чемодан Вики, забытый ею в такси, и галантно помог подняться по темным ступеням. Дверь распахнулась, представив гостям заждавшегося хозяина.

— Ну вот и все в сборе, — облегченно вздохнул Йохим, снимая с Виктории мокрый жакет. — Горячий чай и непременно таблетку аспирина. Болеть нам никак нельзя. Я и сам принял экстренные меры, боюсь как бы после вчерашней прогулки на катере совсем не расхвораться.

Йохим пригласил прибывших к накрытому столу, в центре которого действительно стоял большой, покрытый румяной корочкой, яблочный пирог. Но было и кое-что посерьезнее: ломоть ветчины и кусок круглого сыра.

— Завтра мне придется всерьез заняться нашими гастрономическими запасами. А пока мадмуазель попробует вообразить роскошный пир в изысканном обществе. Кстати, я представляю здесь, Вика, вашего Ангела-хранителя, а господин Динстлер — чудодея-волшебника. Серьезно, если вы еще не в курсе, мы имеем честь ужинать в компании одного из величайших людей нашей эпохи. Перед вами сам Пигмалион! — Мио серьезно кивнул в сторону Йохима, а тот, спрятав лицо в платке принялся чихать, и едва переведя дух, объяснил: — Прошу прощения, у меня аллергия к лести.

— Про Пигмалиона и Галатею я знаю! — обрадовалась Виктория. — Самая праздничная компания. Я очень благодарна вам за заботу. Ведь это все затеяно ради меня? — Виктория кивнула головой, обозначив место действия их встречи.

— Знаешь, девочка, всегда трудно определить точную цель этого «ради». Она меняется в зависимости от освещения. То есть от того с какого боку на нее смотреть, — заметил Динстлер. — Не мучай себя ответственностью за наши поступки. Мы здесь, несомненно, «по поводу тебя»… Хотя, если выбирать смысл для деяния, то что может быть лучше, чем возможность помочь юному и славному существу…

— Я буду послушной и постараюсь не доставить лишних хлопот. Мне хорошо здесь с друзьями, с этим пирогом… Еще час назад мне казалось, что я потерялась. Знаете, бывает так жалко потерявшихся собак — бегают, принюхиваются, заглядывают прохожим в глаза… Я чувствовала себя такой — и вдруг, праздник для меня! Спасибо. Это уже очень много…

— Мне довелось как-то, причем именно в Рождество, пережить подобное, — вспомнил Йохим свою давнюю поездку в Париж и дом Грави с Алисой на пороге. — Это было очень давно. Я тогда не просто встретил тепло друзей. Я нашелся. Нашел себя и, вероятно, самое главное в своей жизни… Только сегодня у нас все получается поскромнее. Мне кажется, всем необходимо выспаться, завтра предстоит непростой день. — Он виновато посмотрел на Вику и, она в который раз заметила, что глаза Динстлера умели быть очень теплыми, только почему-то разучились улыбаться.

— Печальный и мудрый, как Атос, в исполнении Смехова, — подумала она удивившись романтичной детскости своих ассоциаций… Утром Мио уехал за провизией, а Динстлер пригласил Викторию в кабинет. Многолетняя привычка бесед с пациентами взял верх — он сел за чужой письменный стол, предложив девушке кресло напротив.

— Итак, Виктория, Остин Браун посвятил вас в суть дела? Вы здраво оцениваете ситуацию и не имеете возражений? Вы подтверждаете данное Брауну обещание хранить тайну? Вы сообщите мне исчерпывающую информацию о состоянии вашего здоровья? — вопросы сыпались один за другим, Виктория согласно кивала.

— Может быть, мне присягнуть на библии? — попыталась она нарушить строгий протокол. Но Йохим, явно не расположенный к шуткам, продолжал допрос:

— Какие инфекционные заболевания перенесены в детстве, отмечалась ли непереносимость к каким-либо препаратам, чем отягчена наследственность и тому подобное. Вика, старательно прислушивалась к малознакомым терминам, отрицательно качала головой.

— Отлично, — доктор поднялся, достал из ящика стола ампулу, наполнил шприц.

— Засучите, пожалуйста, рукав, мадмуазель. Маленькая проба… Хорошо. Сейчас (он посмотрел на ручные часы) 8.25. Через два часа контролируем результаты. А пока можете отдохнуть в своей комнате. Радио и телевидения здесь нет. В сад выходить запрещено. Еда и питье в холодильнике. Можете себя ничем не ограничивать, да там, собственно, почти ничего и нет. Результаты пробы удовлетворили Динстлера.

— Раз так — с Богом. Правое дело, начатое в такой день, должно защищаться свыше… В течение суток, каждые два часа мы будем делать инъекции. Возможна небольшая слабость, головокружение, снижение артериального давления, тошнота. Надеюсь, перенесенная вами четыре месяца назад травма не нарушит наши планы, но, на всякий случай, вы должны докладывать мне о малейших неприятных ощущениях.

3

…В десять вечера был сделан пятый укол и доеден остаток пирога. Уехавший за продуктами с утра Мио не возвращался, Йохим стал проявлять признаки беспокойства, прислушиваясь, подходя к окну. Но поймав тревожный взгляд Виктории спокойно сказал:

— Будем думать, что не произошло ничего серьезного. Мы несколько лет работали вместе с Мио Луми — это очень надежный и опытный помощник. К тому же — большой мастер выпутываться из передряг. Ну как с аппетитом, с головой? Проглотите эту таблетку и в пастель. Уснуть не удастся, появится чувство беспокойства, тревоги. Потерпите, девочка, — он коснулся ладонью ее лба и Виктория удивилась какой горячей показалась ей эта рука.

— У меня, наверно, понижена температура… Или, или у вас, доктор, жар! — она пригляделась к лицу Йохима, отметив пятна румянца на впалых щеках и лихорадочный блеск глаз.

— Боюсь, я действительно простудился. И что самое смешное — врач оказался без лекарств. Я прихватил только то, что может понадобиться Вам… Не страшно — к утру температура должна упасть. Не помню, чтобы я когда-либо серьезно болел. Некогда было, да и неинтересно как-то. — Динстлер подождал пока Виктория улеглась, накрыл ее пледом и присел рядом.

— Вы позволите мне подежурить? К сожалению я не мог пригласить сиделку. Но ничего, профессор еще не разучился считать пульс. — Он взял ее запястья горячими пальцами и нащупал пульсирующую жилку, на циферблат не смотрел, а в угол комнаты, словно видел там иной, более точный датчик.

— Какая у вас температура, доктор?

— Более ста по Фаренгейту.

— Это сколько же по Цельсию?

— По Цельсию у меня, вероятно, ангина.

К утру Виктория задремала и Динстлер, стараясь не разбудить ее сделал очередной укол. Проснувшись часов в шесть, она увидела поникшего в кресле доктора. Из полуоткрытых губ вырывалось тяжелое дыхание, лоб горел. Виктория кинулась в гостиную на поиски Мио, но оказалось, что дом пуст. За окном все также моросил дождь. Она лихорадочно начала припоминать, что предпринимается в таких случаях и смогла представить лишь Наташу Ростову в фильме «Война и мир», меняющую на лбу у лежащего в горячке князя Андрея холодные компрессы, а также Катю, дающую детям малиновый чай. Вика принесла из ванной мокрое полотенце и положила на лоб Йохима. Он открыл мутные, ничего не понимающие глаза, но через секунду встрепенулся, сел, обхватив руками голову и прошептал:

— Который час? Отлично, не опоздали. Еще два укола. Принесите мой ящик с инструментами, Виктория. Так. — Он наполнил шприц и дрожащей рукой сделал девушке внутримышечную инъекцию. — А теперь найдите в моей аптечке аспирин. Две таблетки и воду. Это единственное, чем я располагаю. Мне надо прилечь, но чтобы не произошло, вы должны разбудить меня ровно в 10 часов. Поняли, Виктория? Иначе все пойдет прахом.

— У нас в России есть один народный целитель, зимой ходит босой и плавает в ледяной реке… Он советует лечиться только холодной водой. Если высокая температура — обливаться каждые два часа прямо из ведра… Правда, правда, его даже по телевизору показывали. А также женщин и крошечных детей, валяющихся раздетыми в снегу! Йохим смотрел на нее скептически:

— Возможно у вас есть также ведьмы и колдуны, работающие в больницах?

— Да. Есть и очень много. У них специальные лечебницы.

— Ну ладно, Виктория. Я попробую русский метод в другой раз. Сегодня мне непременно надо по меньшей мере остаться в живых… Не хочу вас пугать, но без Луми это становится весьма проблематично. Йохим лежал под двумя одеялами, но зубы его стучали от холода и речь прерывалась тяжелым дыханием.

— Сейчас я согрею чай и разотру вас спиртом. Ведь у вас есть спирт? — сообразила Виктория.

— Немного, но он мне нужен. Поищите что-нибудь спиртное в баре или холодильнике. Виктория вернулась радостная с откупоренной бутылкой «Виски»:

— Судя по запаху это подходит! — Спасибо, и перестаньте суетиться. Вам необходимо лежать, — пытался сопротивляться доктор, но Вика настояла на своем.

— Я вообще очень крепкая и выносливая, доктор. Только в прошлом году в мае болела очень тяжелой ангиной. Но это — на нервной почве. И вообще — в критические минуты у меня открывается второе дыхание. Она старательно изображала оптимизм, обмирая от страха — что делать дальше? Здесь даже нет телефона. А если бы и был? Вызывать скорую помощь? Звонить Брауну… если Йохим будет в состоянии вспомнить номер его телефона… В 10 часов Йохим, качаясь от слабости, сделал ей последний укол и облегченно упал на подушки.

— Все! У меня восемь часов в запасе. Проглатываю стакан «виски» и постараюсь поспать. Разбудите меня ровно в 22. А если почувствуете что-то неладное — применяйте свой русский метод — лейте на меня холодную воду. По крайней мере, это должно вызвать стресс и короткое просветление.

Просидев больше часа над впавшим в беспамятство доктором, Виктория решила действовать. Он явно бредил, тяжело перекатывая по подушке носатую голову и кого-то звал. Несколько раз имя прозвучало абсолютно четко: Алиса. Виктория сообразила, что если здесь имеется гараж, а в гараже — автомобиль, то в нем, непременно, должна находиться аптечка. Она обошла сад, но кроме сарая с огородным инвентарем и цветочными горшками, ничего не обнаружила. «Ага, у них же машины стоят под домом» — поняла Вика, заметив посыпанную гравием дорожку со следами шин, ведущую в закрытый раздвижными воротами полуподвал.

Проникнуть в гараж удалось лишь из кухни, но он оказался пуст, не считая двух велосипедов. Виктория обшарила шкафы в кухне и ванной комнате, обнаружив лишь туалетные принадлежности, пачку сухого молока и старые кукурузные хлопья. Ничего, это уже что-то, по крайне мере, от голода они не умрут. В саквояже Динстлера оказались какие-то таблетки без коробочек и описаний применения. А вдруг это что-то противовоспалительное и доктор просто забыл о своих запасах? Виктория позвала Динстлера, похлопала его по щеке, приложила к лицу мокрое полотенце — но тщетно, он лишь бормотал что-то невнятное и на мгновение приоткрывал мутные глаза, в которых не было и проблеска сознания. Вот здесь-то Виктория почувствовала описанные Динстлером симптомы, опустившись на стул от внезапного головокружения. В висках застучало, а губы похолодели, сделавшись деревянными. Она еле дотянулась до стакана, наполненного «виски», и успела сделать пару глотков, предотвратив обморок. Справившись со слабостью, Виктория ощутила странную пьяную беззаботность. Страх отступил и его место заняла бесшабашная лихость: «Была не была — пропадать, так с музыкой!» Она накинула жакет, повязала голову чьим-то шарфом, оставленным на вешалке и вывела из дома велосипед. Щеколда на калитке легко открылась — Виктория вышла на шоссе, но тут же опомнилась. Черт, она совсем забыла, что осталась без денег. Пришлось вернуться и, обшарив пальто доктора, извлечь из него кожаное портмоне, в котором оказались продолговатые бумажные купюры. 50, 100 франков… Кто знает, много это или мало? Она сунула кошелек в карман и решительно направилась к велосипеду.

Уже проехав с километр, Виктория поняла, что не имеет представления, где находится и куда, собственно, едет. Ориентиром служило оранжевое пятно за поворотом дороги, смахивающее на черепичную крышу. Мимо проносились редкие автомобили, обдавая велосипедистку мелкой водяной пылью. Виктория удивилась, когда один из них притормозил чуть впереди, поджидая ее, и водитель, молодой парень, открыв окно, обратился с вопросом. Из машины выглянули двое веселых, вероятно, подвыпивших ребят и вырвалась громкая, ухающая ударными, музыка. Ее приняли за местную жительницу, спрашивая, вероятно, необходимый адрес. Опершись на одну ногу, Виктория остановила велосипед и недоуменно разинула рот — этот высокий голос, быстро тараторящий на чужом языке, вернул ее к реальности, так смахивающий на бред: кто она, где, куда и зачем несется на расхлябанном прогулочном велосипеде? Сидящий за рулем сказал что-то фривольное, это она поняла по гаденькому выражению крысиного лица и слову, не встречавшемуся в словарях, но быстро выученному Максимом. Двое других загоготали и Виктория явно услышала: «Поехали! Она страшнее моей бабушки!» Машина умчалась, подмигивая габаритными огнями. Наверно, она плакала, не стирая слез и продолжая крутить педали, сумрачным праздничным днем, среди пустых рыжеватых полей, аккуратно очерченных по периметру рядами ровненького, облетевшего кустарника.

Виктория гнала в неизвестность вихляющий велосипед, зная, что будет делать это до тех пор, пока хватит сил… И вот, что это? Дуновение, намек, залетевшее издалека напоминание. Ноздри Виктории затрепетали, жадно набрав полную грудь этого особого воздуха, глаза, с зоркостью гончей, пробежав окрест, отметили пару пасущихся за деревьями лошадей. Вот оно! Опилки, перестук копыт, сияние прожекторов… «Радость и страх, радость и страх.» Ловкие руки отца, подхватившие упавшую малышку и вознесшие ее высоко, очень высоко — на башню своих плеч, возвышавшуюся над всем — над оставшимися внизу людьми над спиной скачущей лошади, над мелькавшей под ее быстрыми ногами каруселью манежа. — «Я буду сильной, папочка. Я буду ловкой и смелой, упорной и веселой, такой, какой знал меня ты…» Ни о чем больше не тревожась, Виктория въехала под навес автозаправочной станции под оранжевым пластиковым козырьком. Оставила велосипед у двери рядом с витриной, забитой разнообразными предметами автомобильного сервиса и, не задумываясь о том, что будет делать дальше, она толкнула стеклянную дверь. Призывно звякнул колокольчик, возившийся за прилавком пустого магазина лысый толстяк, поднял голову:

— Бонжур, мадмуазель.

— Здравствуйте, мсье. Моя мама больна. Она имеет большая температура. Болит голова. Вы имеете лекарство? Извините, — добавила она по-немецки. Мы путешествуем из Германия. Толстяк развел руками и спросил, нет ли у посетительницы рецепта от доктора, а потом стал объяснять, как найти ближайшую аптеку.

— Я плохо понимать французский. Большая температура. Hoche Fieber. Помогите, пожалуйста!

Толстяк подозрительно прищурился:

— Никакой наркоты у меня нет. Уходите, мадмуазель, а то я вызову полицейских.

— Что, что? Мне надо лекарство от жара. Кашель. Температура. — Виктория вытащила из кошелька Динстлера наугад две банкноты и протянула продавцу. Он секунду колебался, потом взял одну из них, посмотрел на свет и скрылся за дверью, ведущей во внутренние помещения.

— Вот, возьмите. Я недавно сам болел гриппом. Лекарства остались. Вообще-то я предпочитаю лечиться по-другому. Глотать таблетки вредно. Если желаете, у нас есть коньяк или сливовый шнапс, — он старался говорить громче, как обычно говорят с иностранцами, подменяя эффект непонимания, ощущением тугоухости.

— Нет, нет мне надо только эти таблетки, — Виктория взяла коробочку, пытаясь прочесть показания.

— Мадмуазель не должна беспокоиться, это хорошее средство. Убивает всех микробов. Пиф-паф! — толстяк изобразил пистолет.

— Спасибо, вы очень помогли мне. Danke shon!

— Постойте, мадмуазель, а сдача? Но Виктория, оседлав свой велосипед, понеслась обратно под победные фанфары циркового марша Дунаевского, зазвучавшего в голове. Почему она поверила в спасительную силу неизвестного лекарства, предложенного подозрительным толстяком, почему не боялась того, что в след за ней понесутся вызванные им полицейские? Да просто потому, что ни страхов, ни сомнений не было в этот час в ее окрыленной душе, как у всякого, кто чувствует над собой защитную длань Провидения.

4

Их заброшенный дом оказался совсем близко, хотя при дневном свете выглядел еще более неуютным, чем показался вчера. Йохим лежал, не переменив позы и Виктория удивилась, взглянув на циферблат: она отсутствовала всего лишь около часа! Как изменчиво течение времени — за эти шестьдесят минут она повзрослела лет на пять, а повзрослевшая Виктория оказалась более решительной и сильной. Ей удалось заставить Йохима проглотить принесенную таблетку, выпить горячего молока и даже обменяться с ним несколькими словами. Ровно в 22 часа Виктория позвала Йохима:

— Пора, доктор Пигмалион!

— Который час? Уже десять часов вечера? Воды! Жадно выпив стакан горячего чая, он сел в постели и с трудом покрутив головой, открыл ввалившиеся, блестящие глаза.

— Ничего не бойся. Ты немного поможешь мне, детка. Нам пора действовать. Приготовь удобную постель, лучше без подушки, принеси кувшины воды, полотенце, а я пока вымою руки, — он с трудом встал, покачнулся и придерживаясь за стены, направился в ванную комнату. «Железная воля. Вот это — самодисциплина, настоящий граф Делафер!» — подумала Виктория с восхищением проследив полуобморчный путь Йохима. Когда доктор вернулся в комнату, девушка, выполнив его распоряжения, сидела в кровати.

— Может быть нам отложить все это на пару дней… или вообще… нерешительно начала она, заметив, как тяжело опустился он в кресло.

— Поздно. Не беспокойся, все очень просто, работа предстоит совсем небольшая. К тому же, я чувствую себя гораздо лучше. Он успел умыться, пригладить волосы и выглядел почти здоровым, только рука, делающая укол, заметно дрожала.

— Сейчас ты поспишь, а я подежурю. Договорились? Счастливых Рождественских сновидений, девочка… Ты любишь сирень? Огромные старые кусты вдруг покрываются светящейся в сумерках пеной цветов… Ароматный воздух, тяжелые прохладные кисти… А пятилистый цветок, как говорят, приносит счастье… Ты знаешь об этом Виктория?

Она не ответила, погрузившись в сон и Пигмалион начал свою работу. Он заранее присматривался к этому лицу и уже точно знал, что должен сделать. Совсем ерунду, если бы не слабость в руках и головокружение. Но ничего: серия легких, настойчивых касаний, чутких поглаживаний и нос приобретает костистую породистую тонкость, губы становятся чуть выразительнее и толще, острый подбородок уменьшается, слегка закруглившись… симпатичная девушка, возможно с еврейской или испанской кровью и эти светлые, лучистые глаза… Он встрепенулся, сообразив, что видит сон, задремав в кресле, а руки, уже создавшие в воображении этап за этапом новый образ, бездействуют, сжимая все еще ненужное полотенце. Что же делать, кого просить о помощи? «Господи, если тебе неугоден я — наказывай или карай меня. Но помоги мне защитить эту молодую жизнь.» — шептал он в полузабытьи, как тогда, на Площади Рыцаря, моля Всевышнего спасти Алису. Нет, не так. Так он никогда не сможет больше просить Его. И никого другого тоже. Алиса, где ты? «…Понимаешь, девочка, Алиса — это больше, чем любовь, важнее, чем жизнь. Это смысл, ради которого существуешь… Легендарный Пигмалион создал Галатею, столь прекрасную, что полюбил холодный камень, оживив его силой своим чувством. Статуя стала живой, теплой женщиной, великолепной, как сотворившая ее мечта… Алиса была воплощением идеала, совершенной работой Верховного мастера, а я лишь вступил в союз с ним, спасая идеал от кощунственных увечий. Возвращая миру ее разрушенные, исчезающие черты, я восстанавливал шедевр… И не заметил, как живая, теплая женщина стала для меня статуей. Идолом, предназначенным для поклонения… Я не целовал эти чудесные, невероятные губы, которые вылепливал, как фанатичный скульптор, задумавший овладеть секретами древних мастеров. Я не спал ночами, вычисляя секрет линии, ведущей от высокого лба к кончику носа, чуть-чуть вздернутому… Я как алхимик, выводил формулу разлета ее бровей и легкой ямки подбородка… И я победил! Я овладел магией чуда… И не смог остановиться. Одной Рождественской ночью, восемнадцать лет назад Пигмалион создал подобие Алисы, точную копию, почти не глядя… Лишь слушая музыку, беззвучную музыку, льющуюся с высоты, гармонию ниспосланную свыше… Кто-то щедрый и мудрый вложил в мои пальцы знание… Я отдал себя до капли, а потом спал, спал… Алиса, я овладел чудом твоей прелести, Алиса…» …Было 11 часов утра, когда в двери дома неслышно вошел человек. Он крадучись миновал гостиную, кабинет, прислушиваясь к тишине, затем тихонько отворил дверь спальни: в распахнутое наполовину окно заглядывало мутное, дымчатое солнце, не согревая спящих. Мужчина в костюме и наброшенном поверх него белом халате, дремал в кресле, поджав колени и обхватив руками, будто пряча от ударов, лохматую голову. В кровати, под двумя одеялами, уткнувшись в подушку спала девушка. Остин бесшумно закрыл окно и потрогал лоб доктора, горячий, покрытый испариной. Потом встряхнул за плечи, с тревогой всматриваясь в идиотически-блаженное лицо.

— Ехи, дружище! Что тут стряслось? Больной приоткрыл глаза, не сразу узнав Остина. Сознание постепенно возвращалось к нему, наполнив взгляд ужасом:

— Который час? Какой сегодня день?

— Одиннадцать. Утро двадцать шестого декабря, — мягко и внятно произнес Остин.

Динстлер рванулся, пытаясь встать, но тут же повис на руках Брауна.

— Куда ты, куда, Ехи… Все хорошо, успокойся, — он усадил Йохима в кресло и протянул ему стакан, бросив в воду маленькую шипучую таблетку.

— Ну-ка, доктор, проглотите мое снадобье, — Браун внимательно наблюдал, как меняется лицо Йохима и когда тот осмысленно посмотрел на него, объяснил:

— Это специальное средство на крайний случай. Для камикадзе и особо рискованных людей. Ненадолго способно поднять из гроба мертвого. Пол часа у нас есть и за это время мы должны удрать подальше отсюда. Ну-ка быстро, докладывай, как я должен поступить с Викторией. Ее можно будить? Йохим посмотрел с таким недоумением, будто его спросили о способах размножения марсиан. — А что с ней, Остин?.. Я… я ничего не помню, — быстро склонившись над кроватью, он тронул плечо Виктории:

— Эй, девочка, пора вставать! Она сонно повернулась на бок, пытаясь спрятать голову под одеяло.

— Постой-ка, голубушка! — Остин развернул Викторию к себе, нетерпеливо заглядывая в лицо, а потом опустил на подушки и недоуменно посмотрел на остолбеневшего Йохима.

— Я, н-н-не хотел… Не собирался… — с трудом выдавил тот и бессильно рухнул в кресло.

— Уф-ф! — Браун резко выдохнул задержанный изумлением воздух и резко тряхнул головой, приводя себя в чувство:

— Вот так сюрприз, маэстро Пигмалион! Рождественская сказка… Но… что же нам теперь делать?

В блеклом свете сырого зимнего дня, подложив под щеку ладошку, сладко улыбалась во сне юная, возрожденная к новой жизни Алиса…

5

Йохим Динстлер долго выздоравливал от крупозного воспаления легких в маленьком пансионе с при католическом монастыре. Его двоюродная сестра Изабелла, ставшая настоятельницей маленького монастыря в горах у австрийской границы, открыла крохотную лечебницу на несколько пациентов, куда приезжали люди, нуждающиеся скорее в душевном, нежели в физическом врачевании. В это время года пансион матушки Стефании пустовал и созвонившийся с ней Йохим получил добро на долгосрочный визит. Он не виделся с Изой после похорон бабушки, а значит, почти двадцать лет. За это время скучная благонравная дурнушка — медсестра из опекаемого монашками дома престарелых успела превратиться в величественную, довольно живописную старуху, полную достоинства и тихой потусторонней радости. «Она нашла себя — подумал Йохим, глядя в темное, изборожденное морщинами лицо. Это ее истинный возраст — возраст крепчающей духовности и плотского увядания. И ее дело — миссия помощи и сострадания.»

— Иза, я могу называть тебя так? — начал Йохим. — Хорошо, а то я пока еще пугаюсь твоего сана. Тем более, что собираюсь обратиться к тебе с вполне житейской просьбой… Видишь ли, я едва оправился от воспаления легких и потери Ванды. Мне надо отдохнуть в тишине… Нет, постой, это еще не все. Со мной девушка, подопечная моего близкого друга. Я хотел просить тебя позаботиться и о ней.

— Йохим, ты правильно сделал, что пришел сюда. Я знала, что ты в конце концов придешь. И ждала. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы покой и мир сошли в твою душу… Девушка, приехавшая с тобой получит помощь независимо от того, кем она тебе приходится, — матушка Стефания окинула посетителя взглядом гордым и смиренным одновременно.

— Я должен объяснить тебе ситуацию несколько подробней… Йохим заколебался. — Я не вправе просить тебя о сохранении тайны, но она касается не только меня и я должен заручиться словом.

— Тайны, принесенные сюда, остаются навеки в моем сердце. — Матушка испытывающе посмотрела на посетителя. — Надеюсь, речь не идет о нарушении законов человеческих и Божеских?

— Разумеется. Я не стал бы обращаться к тебе в противном случае… Эта девушка вынуждена скрываться. Она не сделала ничего дурного, являясь невольным свидетелем серьезной политической игры. В миру не любят свидетелей… Сейчас она носит имя Анны Ковачек, выдавая себя за мою племянницу. Пусть все так останется и для тебя. Это не надолго, Иза…

Матушка осенила себя крестным знамением. Подумала и перекрестила Йохима:

— Да поможет тебе Бог! — Впервые в глазах сестры Йохим увидел сострадание и жалость.

Виктория, прибывшая с Йохимом в монастырь, переживала что-то вроде мистического шока, наподобие того, который испытывают избранные, побеседовавшие у себя в огороде с явившейся им Девой Марией или созерцавшие благосклонную улыбку кивнувшего с иконы Христа.

В тот декабрьский день Браун спешно увез Йохима и Викторию, спрятав в личных апартаментах Армана Леже, отошедшего уже от дел в клинике, но продолжавшего консультировать отдельных, особо ответственных больных. Йохим, находившийся в крайне тяжелом положении, подвергся интенсивной терапии, Виктория же, сильно ослабленная и заторможенная, проходила курс лечения. Арман лично занялся юной пациенткой. Рефлексотерапия, аутотренинг, гипноз… Она оказалась трудно поддающейся и Леже готов был уже списать Анну в объективно существующий «отход» антивнушаемых пациентов, когда девушка, стала вдруг проявлять неожиданную реакцию. Следуя методу, отработанному для нервных пациенток, прошедших через хирургическую коррекцию лица, обезображенного травмами, Леже пытался добиться путем внушением слияния нового соматического статуса Анны с прежним Я. Арману не надо было ничего объяснять по поводу новой пациентки — во-первых, он никогда не задавал вопросов Брауну, а во-вторых и сам с первого взгляда понял, что находившийся в полусознательном состоянии Динстлер поработал на славу, создав новую, еще более совершенную копию своего идеала.

Как не старалась девушка скрыть свой облик под скромной одеждой и старушечьей прической, сомневаться не приходилось — это мастерский портрет юной Алисы, которой ни самому Леже, ни Динстлеру видеть не довелось. Зато Браун мог в полной мере оценить сходство, еще более поразительное, чем в случае с Антонией. Девочка росла на его глазах, взрослея и приближаясь к облику Алисы постепенно, в то время как та, медленно увядала, обретая новые черты зрелости. Кроме того волнистые волосы, отросшие у Виктории почти до плеч, золотистая кожа и светлые с глубоким мерцанием глаза, создавали ту редкую, насыщенную внутренним свечением цветовую гамму, которая в первую очередь притягивала взгляды к Алисе. Остин, увидевший преображенную Викторию в заброшенном доме, пробуждающуюся от тяжелого сна и не ведающую еще о своем новом облике, не мог отделаться от наваждения. Ему казалось, что жизненный сюжет пошел по кругу, проигрывая заново уже пережитые однажды ситуации: Динстлер уже «вылепливал» Алису, а он уже спасал ее, увозя от беды по горным дорогам, да и Алиса, как и эта девочка, тяжело выходила из депрессии после потери Филиппа…

Потерянность и зыбкая потусторонность, не связанная с житейским, плотским, до галлюцинаций напоминали Остину возвращенную к жизни девятнадцатилетнюю самоубийцу Алису. Ему приходилось крепко держать себя в руках, что бы не назвать Вику другим именем. И вот в один прекрасный день, прибыв с визитом к Арману, Браун увидел сияющее оживлением лицо и улыбку, впервые озарившую эти преображенные черты. Виктория, поджидавшая его на скамейке в саду, кинулась к знакомой машине, сунув подмышку книгу и поправляя повязанную на голове бледно-голубую косынку.

— Я ждала вас, Остин, еще со вчерашнего вечера! Мы ведь должны серьезно побеседовать, правда? Пожалуйста, не бойтесь говорить мне правду, и не щадите меня: с унынием покончено. Я буду взрослой и сильной, — она твердо смотрела Брауну в глаза и чувство, что все это уже однажды было, охватило его с убедительностью умопомешательства. Он молча взял у девушки книгу, пробежав название, хотя уже не сомневался, что это окажутся «Братья Карамазовы.» Только Виктория не прятала книгу от врачей, как тогда Алиса, и не скрывала лицо, а смотрела доверчиво и весело. — Вот и прекрасно. Я как раз за этим и прибыл. Действительно, предстоит решить кучу проблем. А главное — это ты. Ты должна сейчас «придумать себя»… — Браун прервался, обратившись к подоспевшему Леже: — Что вы сделали с моей пациенткой, Арман? За эту пару дней робкая гимназистка превратилась в самоуверенную выпускницу Кембриджа. Профессор довольно усмехнулся:

— Секреты мастерства. Моя личная метода… Но и мадмуазель Анна оказалась достойной партнершей. Позже он рассказал Брауну, как на очередном сеансе гипноза, проводимого Леже скорее из педантизма, чем в надежде на успех, девушка стала говорить, причем Леже принял поначалу ее исповедь, как обыкновенное откровение. Но потом просиял: говорила не Анна, а тот новый образ «Я», который он тщетно «трансплантировал» в ее подавленное сознание.

— Я знаю, профессор, какой силой обладает любовь. И только теперь поняла, каким богатством владею: я люблю своих близких, люблю Браунов, Динстлера, Максима, Августу… и еще других людей. Вы цитировали мне здесь мудрых классиков. Это Мольер, кажется, сказал: «Есть замечательная приправа ко всем наслаждениям — благодарность тех, кого мы любим.» Я хочу сама отблагодарить всех кого люблю. Я даже знаю, как следует это сделать: я постараюсь стать счастливой. У нас все время твердят, что человек сам «кузнец своего счастья», вы сформулировали это красивее…

— «Человеческий ум таков, что он может и ад сделать небесным, а небеса адом». Милтон, — произнес с пасторской торжественностью Арман Леже.

— Да, да, именно это! — подхватила девушка. — Я пришпорю свой ум навстречу будущему, каким бы оно не оказалось. Я выучу его танцевать веселые танцы, заставлю быть радостным… Ведь когда для тебя светят прожектора и тысячи глаз обращены к твоей храбрости и легкости, артист не может струсить. Он должен быть сильнее всех! Арман призадумался над своеобразными образами, идущими, видимо, из подсознания пациентки. Однако, позитивные изменения в ее поведении оказались устойчивыми. Выйдя из гипноза, Анна продолжала светиться вдохновением, попросила разрешения порыться в библиотеке и согласилась на полный, отнюдь не диетический обед. Вот почему девушка выбрала Алисину книгу на русском языке и скопировала ее манеру повязывать косынку, оставалось загадкой.

— Ну это-то как раз понятно. Девочка несколько недель провела в моем доме в обществе Алисы — ведь они дальние родственницы по роду Меньшовых, сформулировал расплывчатую версию Браун, озадаченный этими совпадениями.

6

— …Где будем проводить конференцию? — обратился к Виктории Браун.

— В библиотеке: там нет никого и очень уютно. Когда они устроились в удобных вольтеровских креслах, Остин спросил:

— Прежде всего, мне хотелось бы знать, как ты чувствуешь себя с этими… скорректированными чертами?

— Как в сказке. Ну во-первых потому, что это и есть мое настоящее лицо. Просто Йохим Динстлер расколдовал меня… Да нет, Остин, я не помешалась! — успокоила Виктория недоуменно посмотревшего на нее Брауна. Года три-четыре назад я обнаружила, что страстно хочу превратиться в Золушку (ту, конечно, которая принцессой является на бал, а не чучелом возится на кухне). Для этого придумала себе Волшебницу, выполняющую мои задания по переделке имеющегося несовершенного материала. И спроектировала как раз такое лицо — не больше и не меньше. Динстлер угадал точно. Он и вправду, должен быть, маг.

— Значит, с этим вопросом улажено? — Браун облегченно вздохнул, любуясь Викторией. До этого момента он не отрицал возможности второй «переделки». Не всем по плечу выдержать груз столь неординарной внешности, тем более при столь непростых психологических обстоятельствах.

— Проблема номер два, менее приятная. Виктория, ты, наверно, поняла, что с возвращением на родину придется повременить? — Остин сразу же отметил, как гаснет радость на лице девушки и решил идти до конца. — Мне не хотелось огорчать тебя грустными новостями, но ты, видимо, должна быть в курсе. Ведь тебе кажется, что все наши разговоры о неких преследователях сильно преувеличены… Так вот. Ты помнишь господина Мио, бросившего вас с Йохимом в пустом доме? Я знал этого человека более двадцати лет. Это был преданный и верный друг… Кроме того, именно он защитил тебя, лежащую без сознания, от коварных уловок арабских врачей. Вероятно, без его вмешательства тебе вообще не удалось бы добраться до Динстлера… Мио взялся опекать тебя и здесь, сопроводив на конспиративное убежище. Он знал, что ты очень дорога мне… Конечно же, Мио не покинул вас в пустом доме. В тот день его выследили и захватили с целью получить информацию о тебе. Раньше этого парня никто не сумел бы заманить в ловушку. Но пятьдесят лет все же возраст… Силы иногда подводят, физические, не душевные. Мио никогда не смог бы стать предателем — он успел принять яд…

Виктория закусила губу, потрясенная гибелью этого мало знакомого ей человека.

— Не бойтесь, Остин, я не устрою истерики. Но я обещаю — я отомщу и за него.

— О нет, Виктория! Предоставь это дело мужчине. Я рассказал тебе про смерть Мио лишь потому, чтобы ты могла реально представить грозящую тебе опасность.

— Я представляю, — Виктория машинально потрогала затылок. Браун одобрительно кивнул:

— Вот и умница. Значит, остаемся пока здесь. То есть, место твоего пребывания пока будет выглядеть весьма экзотично. В маленьком монастыре на альпийских склонах у доктора Динстлера есть друзья. Тихо, покойно и уже, наверное, все в цвету. Я подумал, что вы с Йохимом могли бы там немного отдохнуть, пока я здесь улажу кое-какие дела. Доктор нуждается сейчас в дружеской поддержке. И как это не странно, мне кажется, ты, Виктория — единственный человек, которого он потерпит рядом. То есть — некая Анна, племянница Йохима по нашей «легенде». Ведь у него славянские корни…

— Согласна, — не задумываясь заявила Виктория. Не знаю, правда, смогу ли ему как-то помочь. Но мучить не буду — это уж точно… Остин, у меня есть одна личная просьба… Может быть не сейчас, но потом… Я понимаю, это не просто… — Виктория посмотрела с мольбой, задумчиво теребя завиток на шее и Остину вновь показалось, что он ныряет в далекое прошлое.

— Мне дорого мое имя. Это единственное, что осталось от меня и тех, кто дал мне жизнь. Фамилия Козловская — в сущности, не настоящая. Так моя бабушка, Виктория, назвала сына, родившегося у нее в ссылке, то есть моего отца… Понимаете, она не могла подводить своего мужа, который воевал на фронте. Собственно, они не успели пожениться, а бабушку с родителями сослали в Сибирь как врагов народа… Почти всем рожденным там детям давали отчество и фамилию одного известного оперного актера. Он пел Ленского в Большом театре, женщины собирали его фотографии и, вообще — преклонялись. Я, наверно, долго рассказываю… — Виктория с сомнением посмотрела на притихшего Брауна, но тот смог вымолвить лишь короткое:

— Дальше…

— Назвали меня в честь бабушки, той, что в концлагере была. А потом ее реабилитировали и они с папой вернулись в Волгоград, это тот город, который раньше Сталинград назывался. Папа был в восьмом классе, когда бабушка умерла. Она еще в Сибири ноги обморозила. А он сбежал в цирк и стал джигитом… Потом познакомился с мамой…

— Как настоящее отчество твоего отца? — остановил ее Остин, сорвавшимся голосом.

— Смешное отчество. Остапович. Это мой прадед в честь героя «Тараса Бульбы» сына так назвал. Зато потом стало модным — у нас романы сатирические вышли и в них такой замечательный герой… ну все в школе только его и цитировали… — «Двенадцать стульев», «Золотой теленок.» «Материализация духов и раздача слонов,» — пробормотал Браун.

— Вы читали?! — обрадовалась Виктория. Вот видите — такая популярность!.. Что с вами, Остин? — Виктория бросилась к схватившемуся за грудь Брауну.

— Все в порядке… — он достал и сунул под язык крошечную ампулу. Сердце иногда пошаливает. — Браун откинулся в кресле, сделал несколько глубоких вздохов, зажмурился и резко распахнул глаза, рассматривая Викторию со странным восторгом. Затем вскочил, дотронулся до ее плеча, коснулся волос и присел возле кресла на корточки, заглядывая в недоумевающие глаза.

— Значит, Виктория Остаповна Гульба? Ведь так, так?

— Та-ак… Только этого никто не знал… То есть мама, конечно…, а вообще…

Браун отошел к окну и долго рассматривал сад, а потом спрятал лицо в ладонях и Вике показалось, что она слышит тихий смех.

— Господин Браун… может быть, все же позвать доктора Леже? — робко предложила она, подступая к вздрагивающей спине. — Не нужен Леже! — Остин повернул к ней сияющее лицо, на котором странным образом смешалось торжество и мука. — Давай-ка лучше, девочка, знакомиться. Разрешите представиться — Остап Тарасович Гульба — твой дед. Она попятилась, наткнувшись на кресло села, в растерянности наблюдая как мечется по комнате Остин.

— Ну и роли выпали нам всем в этом спектакле… Прямо — идиотская мелодрама. Виктория — правнучка красноармейца Тараса Гульбы и деникинца Александра Зуева, целившихся друг в друга из разных окопов. Давно, в 19-ом… Остин Браун — муж Алисы и дед Алисы — я имею ввиду сделанную Пигмалионом копию…

— Значит… — Виктория задумчиво провела ладонями по щекам. Мне тоже вначале так показалось, но я старалась не смотреть в зеркало, а вдруг изображение исчезнет… Я похожа на мадам Алису и Антонию? — в глазах Виктории Остин уловил восторг и страх.

— Все хорошо, девочка. Нормальное фамильное сходство. Сразу видно одна семья! Только… — Остин схватился за лоб и сел, прикрыв глаза. Только что-то голова идет кругом. Сделаем-ка мы небольшой перерыв, а?

…Потом они с Йохимом отправились в горный монастырь, где матушка Стефания окружила сироту незаметной опекой, отведя ей тихую комнату в доме пансиона и позаботившись о том, чтобы она стала похожа на монастырскую келью. Однажды над изголовьем кровати Виктории появилась икона с изображением молодой красивой женщины, держащей в руке книгу.

— Это святая Анна — твоя покровительница, оберегающая дитя с момента крещения, — объяснила матушка Стефания.

— Меня не крестили. И мое настоящее имя — Виктория, — призналась Вика, уже знавшая, что Динстлер сообщил об этом сестре.

— Вот и хорошо, дочь моя. Мне хотелось услышать это от тебя самой. Теперь я буду знать, что мне следует делать. — Стефания ободряюще кивнула ей и вышла из комнаты.

7

Лорд Джон Стивен Астор проснулся рано утром 31 декабря со странным чувством: кто-то следил за ним из-за двойных портьер спальни. Вскочив, он дернул за шелковый шнур: темно-серый бархат разъехался в стороны, открыв панораму заснеженного сада. В комнате никого не было, по каменному парапету балкона, оставляя тройные черточки следов, важно шагал черный ворон. Ночью шел снег и теперь с крыши и с деревьев падала тяжелая капель.

Джон налил в стакан минеральной воды и попытался припомнить тяжелый сон. Но ничего не проявлялось из мрачной сумятицы расплывшихся теней и образов. — Сэр Астор, к вам посетитель. Я доложил, что вы сегодня не принимаете, но он просит назвать имя. Это господин Уорни. Клиф Уорни, сообщил дворецкий по внутреннему телефону. — Проводите посетителя в малую гостиную. Я буду через пять минут.

«Так вот оно что. Ночная чертовщина и ворон под окнами — предвестники Двурогого Бога!» — думал Джон, застегивая пиджак и сожалея о том, что звонок к Антонии придется немного отложить. Еще вчера он отдал все распоряжения относительно интимного новогоднего ужина со своей невестой. Оставалось лишь сообщить время вылета ожидающему команды летчику.

Наглая улыбка развалившегося в кресле Уорни не предвещала ничего хорошего и Астор с нетерпением предвкушал момент, когда прикажет слугам спустить подлеца с лестницы.

— Чем обязан? Я очень занят — переходите сразу к существу дела, — холодно проговорил он, перебирая сложенную на столе корреспонденцию, состоящую, в основном, из нарядных, праздничных конвертов.

— Не смею перечить, Ваше сиятельство. Примите мои поздравления! — Уорни подобострастным жестом метнул на стол веер фотографий. Прищурив глаза, он с усмешкой наблюдая за реакцией Астора.

— Позвольте прокомментировать, лорд? Этот господин в маске с цепью на шее — Магистр Ордена Золотого Утра, а эти бесчинства творятся на лужайке его швейцарского замка… Но вот тут, тут, пожалуй, самое интересное… Красотка, не правда ли? Припоминаете — юная Инфинити, прошедшая на Белтейн посвящение в ведьмы… Конечно, маска портит эту дивную мордашку и несколько фривольный ракурс, зато хорошо видна вся сцена — энтузиазм участников, внимание массовки. Костер — это прекрасное освещение!

— Мне кажется, я достаточно убедительно положил конец спровоцированному вами безобразию. Или вы сожалеете, что удрали тогда из рук правосудия, Нихель? — Астор спокойно рвал фотографии. — Я с удовольствием привлеку вас, господин Уорни, к судебной ответственности за распространение наркотиков и развращение молодежи.

— Ваше сиятельство имеет ввиду Антонию Браун, не правда ли? Я уверен, она не станет отрицать, что развращение пришлось ей по вкусу. Да и на снимках (смотрите, не стесняйтесь, у меня их много) незаметно насилия… Приглядитесь, как эстет вы знаете в этом толк — какая чудесная, расслабленная поза! Это же сама Мать Природа, жаждущая оплодотворения…

«Так вот оно что!..» — огненная вспышка, едва не разорвавшая череп, на мгновение ослепила Астора. И в этом безжалостном ослепительном свете предстала вся его невероятная история любви, будто в спальне молодоженов зажглись спрятанные по углам прожектора и нависла над постелью ухмыляющаяся морда кинообъектива. Астор не стал кричать, расшвыривая фотографии с воплем «не может быть!» Он сразу понял то, что, казалось, знал всегда, не смея признаться самому себе: власть Антонии над ним брала начало в той майской ночи, в сладострастном колдовстве и пороке, разъедавшем нутро добропорядочного, «перспективного политика». Ощущение нечистоплотности, грязи, было так сильно, что Астор, брезгливо отстранив фотографии, принялся машинально отирать пальцы носовым платком. «Прежде всего вышвырнуть этого гнусного слизняка и хорошенько вымыться… А все остальное потом.»

— Условия? — обратился лорд ледяным тоном к посетителю, не дождавшемуся от поверженного аристократа взрыва ярости или приступа панического страха.

— Счет на круглую сумму в пользу возглавляемого мною братства «Кровавого рассвета» — первое. Второе: немедленное и громогласное расторжение помолвки с мадмуазель Браун. После этого — негативы ваши, а я навсегда исчезаю с жизненного горизонта будущего премьер-министра, сплюнув на ковер, продиктовал Уорни.

Астор выписал чек и протянул руку к пакету с негативами. Уорни быстро спрятал пленки:

— Не выйдет! Они будут вашими лишь после выполнения второго условия.

— Завтра. Слово джентльмена. Мне бы не хотелось затягивать отношения с вами, господин Ничтожество, — Астор взял у Клифа пакет с пленками и бросил его в камин вслед за фотографиями.

— Надеюсь, мне не придется уличать лорда в бесчестье… вслед, конечно, за другими разоблачительными акциями, — пригрозил на всякий случай Уорни.

— Вон! — рявкнул во весь голос побледневший как полотно Джон и дернул звонок. — Вышвырните этого господина вон!

…Лорд Астор отказался от завтрака и обеда, отменил все визиты и не стал отвечать на звонки. Телефон обрывала обеспокоенная невеста. Последний раз Антония звонила в 11 часов в самый канун Нового года.

Запершись в своем кабинете, Джон осушая одну за другой рюмки с коньяком и кидал в камин письма и бумаги. От жара венчики черных тюльпанов, приготовленных к празднику, раскрылись и долгое призывное дребезжание телефонного звонка, казалось резонировало в их глянцевых мистических шестилисниках. Но трубку никто не поднял — отпустив слуг, лорд погрузился в тяжелые размышления. Эта страшная новогодняя ночь отняла у лорда Джона Стивена Астора главное самоощущение победителя и героя. Он перестал себе нравиться, чувствуя всем телом собственную гаденькую мизерность. Мир, выстроенный для себя с британской основательностью и восточной витиеватостью, мир, которым правили сила его духа, недюжинный ум, своеобразный изысканный вкус и мистическая вера в особое предназначение, рухнул в одночасье. Астор теперь не сомневался, что Уорни не преминет воспользоваться компрометирующими снимками, ведь он предусмотрел, что щепетильный аристократ даже не проверит негативы, прежде, чем отправить их в огонь. Лиффи заполучил чек, разрушил брак своей бывшей пассии и спрятал бомбу в карман, бомбу, которой будет пугать Астора, в в удобный момент уничтожит его с таким трудом выстроенную политическую карьеру. Демонический подонок будет хохотать, отомстив Астору за преследование братства «Кровавого рассвета» и за роман с Тони…

При мысли об Антонии Астор заскрежетал зубами. Тщеславие, благодаря которому он воспринимал события собственной жизни с чрезмерной значительностью, не выдерживало удара. Великая страсть — страсть эстета, мистика, провидца, страсть недюжинного Мужчины, встретившего свою Женщину, преодолевшего ради нее препятствия, оказалась сомнительной интрижкой с заурядной шлюхой, мало чем отличающейся от содержанки Лолы, подобранной на панели.

— Грязь, грязь, грязь… — лорд произнес это слово на всех известных ему языках, ощущая как звуки оскверняют его. А на рассвете сказал себе: Увы, Джонни, ты просо дерьмо! — со злой насмешкой, словно плюнул в лицо.

Утром, первого января, приняв горячую ванну и надев новое шелковое белье, Астор спешно покинул поместье на маленьком спортивном автомобиле. В персональном ангаре аэропорта он выслушал от заспанного механика вместе с новогодним поздравлением полный отчет о состоянии своего самолета и, получив добро на взлет, поднял легонький двухмоторный MW-318 в воздух. Блеснув в сизом небе голубиным крылом белая птица унеслась в сторону моря. Сесть ей было уже не суждено. Лорд Астор кружил над новогодним миром до тех пор, пока не кончилось горючее и уже под тревожное завывание контрольного прибора, повернул штурвал резко вверх. Взмыв в высоту MW-318 на секунду застыл, словно задумавшись и камнем рухнул вниз, со свистом рассекая воздух…

8

Когда в телевизионных новостях сообщили о происшествии, Антония уже точно знала о своей беременности.

Тридцать первого декабря домашний секретарь Астора упорно сообщал ей, что лорд отсутствует и, по-видимому, уже не вернется домой в этот вечер. Не желающая сочинять мрачных историй, фантазия подсказывала лишь один вариант — Джони решил сделать сюрприз и с минуты на минуту объявится на Острове сам или позвонит из Канн. Но время шло, а к телефону подзывали других — то Августину Фридриховну требовал внук Вениамин из Нью-Йорка, то к заливавшемуся частыми трелями аппарату подбегал Жан-Поль, чтобы принять поздравления от американских друзей, то кому-то понадобился Артур. Но Шнайдер уехал еще накануне, попросив у Антонии новогодние каникулы.

Запутавшаяся в тревожных предположениях, она не замечала ничего вокруг, сомнамбулически бродя среди гостей и старалась не удаляться от телефона. Отметив двенадцатичасовой рубеж бокалом шампанского, Антония удалилась в свою комнату.

Утром первого января, потихоньку подкравшись к спальне дочери, Остин застал ее дремлющей в вечернем платье на неразобранной постели. Антония сразу же открыла ввалившиеся, окруженные тенями глаза и с ужасом посмотрела на него.

— Девочка, у меня плохие новости. Мама еще не знает… Прошу тебя, постарайся быть сильной. Подумай о будущем ребенке, о том…

— Что случилось? — она вскочила и ладонью зажала рот отцу: — Молчи! Я не хочу ничего знать. Не надо! Не-хо-чу! Мне весело, весело — сегодня праздник! — она истерически захохотала, зажимая уши и Остин прижал к себе пытающуюся вырваться, колотящую ему в грудь кулачками дочь.

— Перестань, детка. Так уж вышло. Ничего теперь не изменишь…

И как недавно Виктория, Тони плакала на его груди причитая и моля:

— Хочу быть маленькой, хочу быть глупой… Не оставляй меня, папочка. Страшно, страшно…

Потом все ходили вокруг на цыпочках и шептались, решая как изолировать Антонию от телевизора, на экране которого регулярно появлялось фото лорда Астора в траурной рамке и кадры извлеченных из моря обломков самолета.

Алиса сидела с дочерью, отупевшей от успокоительных капель и тщетно уговаривала:

— Постарайся поспать, девочка, постарайся немного поспать, маленькая моя… Но широко распахнутые глаза Антонии упорно смотрели в одну точку, она уже не плакала, а только изредка судорожно всхлипывала, словно давясь воздухом.

Под дверью ее комнаты с разрывающимся от боли сердцем метался Жан-Поль. Как мог он помочь ей как объяснить, что готов отдать всю свою жизнь за улыбку Антонии, благосклонно обращенную к нему… Нет, готов никогда больше не видеть ее, лишь бы она была счастлива, пусть с кем-то с другим. Лишь бы только была счастлива…

А в полдень всех потрясло новое экстренное сообщение: «Трагедия, стоившая жизни Джону Леннону, чуть не повторилась с американской рок-звездой Клифом Уорни. Час назад, после концерта в Паласс-Холле Филадельфии он был тяжело ранен каким-то фанатиком при выходе из служебного подъезда. К счастью врачи из больницы Святого Патрика, куда был немедленно доставлен пострадавший, сообщили нам, что жизнь „неистового Лиффи“ вне опасности. Пуля лишь задела верхушку левого легкого… Потом крупным планом было показано лицо злоумышленника, молодого бледного парня и его соучастника, в котором все сразу узнали Артура Шнайдера. — Прибывшая на место происшествия полиция задержала Уго Рендолла, студента, сделавшего два выстрела по Клифу Уорни и Артура Шнайдера — менеджера знаменитой Антонии Браун. Шнайдер, захваченный толпой с заряженным „магнумом“ в руке, свое знакомство с Рендоллом отрицал, как и соучастие в преступлении. „Жаль, я опять не успел!“ — сказал он нашему корреспонденту. Надеемся, что в следующих выпусках мы сумеем растолковать вам смысл этой загадочной фразы», — пообещал комментатор «Новостей.»

Антония не нуждалась в версиях комментатора, ведь это ей предназначались слова Артура и его взгляд, брошенный в объектив телекамеры — затравленный и виноватый, словно молящий: «Прости меня, детка…»

…Гости потихоньку разъехались, как неслышно расходятся с похорон. Никто и не вспомнил, что где-то затерялась тихонькая Виктория. Только Августа Фридриховна, уезжая в аэропорт, все настаивала, чтобы девочке обязательно передали адрес и телефон Бенджамена. Над островком нависли тучи. На следующий день после гибели Астора, Антония сообщила матери, что не намерена сохранять ребенка. Ее аргументы были достаточно убедительны: Антония Браун не обычная девушка и не может себе позволить остаться беременной невестой без жениха, а кроме того, потерять целый год в самом расцвете своей карьеры. И вообще, этот ребенок, ничего особого для нее не значит…

— Для тебе не слишком важно, что таким образом продолжиться присутствие Джони? — понимая уже, что спрашивает не о том, задала вопрос Алиса.

— Я вообще мало задумываюсь над какими-то символическими вопросами «продолжениями рода», «подтверждениями вечной любви». Это все для романов и старых дев, — с вызовом ответила Тони. — Мне очень жаль Астора… но и себя тоже. В этой истории я пострадала не меньше… Или чуть меньше.

— Да, у тебя все несколько по другому… Может это и лучше, задумалась Алиса, вспоминая Филиппа. — Как раз в твоем возрасте, Тони, я тоже потеряла жениха. Но не хотела оставаться жить без него. Не умела смириться… А о ребенке я вовсе мало думала. Это было что-то, имеющее косвенное отношение к нам двоим… В результате, я убила его, а не себя. То есть я потеряла своего… первого ребенка. — Алиса чуть не проговорилась, что лишилась способности к материнству вообще и только значительно позже, выйдя замуж за Остина ощутила весь трагизм своей потери. Она не хотела, чтобы Антония повторила ее путь, нет, она просто не могла допустить этого. Ах, если бы дочери можно было бы объяснить, какой опасности она подвергает свое будущее, решившись прервать беременность… Ведь шанс забеременеть еще раз очень невелик — никто не может предсказать, как обернется для Антонии Браун, урожденной Динстлер, чудесный подарок Пигмалиона.

— Тони, ты еще очень молода. Нет сомнения, что потерянный год не способен испортить твою блестящую карьеру. Возможно, придется немного поднажать, отвоевывая свое место после «каникул». Но ведь выигрыш стоит того — ты даешь жизнь новому существу, которое потом, когда ты повзрослеешь и будешь нуждаться в этом, станет самым близким тебе человеком. А возможно — и смыслом твоей жизни… Пока тебе не понадобится твой ребенок, я обещаю, ты не будешь связана с ним ничем — ни заботами, ни ответственностью, ни даже формальным родством… Ведь можно все устроить так, что Антония Браун останется для всех прежней… и без всякого сомнения будет продолжать демонстрировать туалеты непорочной невесты. — Алиса старалась быть убедительной. Аргументы дочери по сравнению с жизнью ребенка казались ей мелочными, ничтожными. Но Алиса чувствовала, что не стоит ломиться в закрытую дверь: придет время и она сама распахнется — Тони прижмет к груди своего ребенка.

— Ха! Тони Браун останется «вечной невестой», — горько заметила Антония. — Мне и вправду иногда хочется плюнуть на условности, сплетни, и сделать по-своему — назло. А через два года выходить на подиум за руку с малышкой… Ведь она, наверно, была бы прехорошенькой.

— Подожди принимать решение, девочка. Мы посоветуемся с Отцом. Ты же знаешь — он у нас всемогущ.

…Промаявшись в одиноких раздумьях целый день, Остин позвал на переговоры Алису, а через два часа напряженных обсуждений в кабинет отца была приглашена Тони. Алиса попыталась обнять дочь, но та отстранила ее, глядя на родителей холодными глазами.

— Поберегите свое красноречие, заранее знаю все ваши доводы. Они меня только злят. Я не способна испытывать тягу к материнству и жаждать подарить жизнь другому существу. Я хочу жить сама. Я и сама еще ничего не взяла от своей жизни. — Антония подавила слезы жалости к себе и с вызовом продолжала: — Но я решила оставить ребенка. Сама решила, у меня есть на это собственные основания. Не собираюсь ими делиться. Думаю, что моего решения вам достаточно…

— Спасибо, дочка. — Остин сел рядом с ней на диван. — Не смотри так враждебно на нас с мамой, нам и так больно. Мы знаем, что виноваты перед тобой.

— Виноваты, что не приставили ко мне более надежного стража? Шнайдер не досмотрел и я «принесла дитя в подоле»! — конечно же, Антония злилась на саму себя, пытаясь защититься агрессивностью. — Бедолага Артур очень старался блюсти мою нравственность. Со мной произошло то, что случается чуть ли не с каждой пай-девочкой «из хорошего дома», которую родители всеми силами оберегают от «уличной заразы». Неопытную и наивную девочку развратили гадкие мальчики, а у лорда не хватило духу, чтобы вытащить невесту из грязи…

— Перестань, Тони. Мы не снимаем рекламный ролик для «школы молодой семьи.» Мы не собираемся обсуждать происшедшее. Мы хотим помочь. — Алиса взяла дочь за руку. — Мы любим тебя, детка. — Она прижалась щекой к Тони и Остин, предотвращая слезную сцену, быстро сказал:

— Я кое-что придумал. Не горюй, малышка, мы обведем их всех вокруг пальца — гадких мальчиков, слабонервных лордов и гончих псов из скандальных служб… Ты еще очень молода и я уверен, настанет день, когда сегодняшние беды покажутся тебе далекими и… пустяшными. Тебе не будет больно вспоминать о них, если ты сможешь сказать: Ай да Тони, ай да молодец! Встряхнитесь, мисс Браун, мы начинаем забавное представление!

9

Остин в общих чертах обрисовал Антонии свой план, не в силах отделаться от ощущения, что менее недели назад, говорил почти то же самое точно такой же испуганной и потерянной девушке. Он запрещал себе сосредотачиваться на переплетении сюжетных линий с Викторией и Антонией, чувствуя, что голова начинает идти кругом и он теряя контроль над ситуацией. Тем более, что им предстояло разыграть сложный трюк, требующий осторожности и точности. Вначале — печальное происшествие — Антония попадает в автомобильную катастрофу где-нибудь на пустынной горной дороге, без лишних свидетелей. Травмы не угрожают жизни очаровательной любимице публики, но требуют длительного лечения. Тони скрывается в каком-нибудь отдаленном и уединенном месте. В течении года в средства массовой информации поступают короткие и трогательные сообщения об идущем на поправку Антонии. Не проходит и года, как звезда рекламы, похорошевшая и расцветшая возобновляет свои контракты, засияв новым светом. Малыша возьмет под опеку Алиса, а потом все само как-то устроится, как устраивается жизнь соблазнительной молодой особы.

— Шнайдера, которого в ближайшем времени обещают освободить из-за отсутствия состава преступления, мы, естественно, посвящаем во все подробности «представления». Он будет главным сообщником, связным между тобой и агентствами, подбрасывая информацию, — завершил свою речь Остин.

— План отличный… Ты потрясающий авантюрист, папочка! Ну что же, я готова исчезнуть на пол года. Ведь, насколько я понимаю, у меня в запасе еще есть три месяца до тех пор, пока портные не обеспокоятся увеличением знаменитой талии, — с облегчением вздохнула Антония. Обнадеженная довольно спокойной перспективой, она вернулась в Париж к исполнению своих профессиональных обязательств.

Пресса попыталась раздуть скандал, связывая гибель лорда Астора с компрометирующими обстоятельствами биографии его невесты, но конкретных данных у сплетников не было. Позор пал на их голову, когда Антония и Шнайдер дали развернутое интервью «Фигаро», полностью «прояснив» обстоятельства. Шнайдер признался, что имел намерения повстречаться с Уорни на предмет конфиденциальных переговоров по поводу интересного шоу с участием «неистового Лиффи».

Поджидая в толпе поклонников выход звезды он заметил рядом целящегося в Уорни убийцу и взвел курок. (естественно, являясь порой не только менеджером, но и телохранителем звезды рекламы, он всегда носил наготове свой «магнум»). Парень выстрелил первым, чем и объяснялась фраза Шнайдера, не успевшего остановить убийцу. «К сожалению, я опять не успел». Тони, одетая в гладкое темное платье, выглядела на сопровождающих статью фотографиях печальной и чистой как Мадонна. (конечно же не эстрадного, а небесного происхождения). Она скромно обмолвилась о том, что скорбит об утрате Джона Астора, разделяя печаль его соотечественников, потерявших многообещавшего лидера. В общем, интервью прозвучало очень пристойно и убедительно.

Однажды, вечером, в конце февраля, с номером свежего журнала в комнату Антонии вошел сияющий Артур. Впервые за все это время после январских событий он выглядел прежним, уверенным в себе оптимистом. Даже светло бежевый свитер, сменивший серию темных, деловых костюмов, свидетельствовал о том, что Артур вступил в новую полосу жизни.

— Знаешь что это? — распахнул он перед сидящей на полу Антонией «Фигаро». — Это наше алиби и виза в страну «удача»! Если удалось взять такое препятствие, не свернув шею, дальше уж мы постараемся преодолеть все пустяковые кочки. Тони в гимнастическом купальнике изумрудного цвета и оранжево-черных гетрах, прервала занятия аэробикой и выключила магнитофон, не сказав ни слова — ведь с самого начала эти часы в ее расписании были объявлены строго неприкосновенными. Табу для всех и даже Артура, неукоснительно соблюдавшего запрет.

Волосы связаны жгутом на макушке, к влажной шее прилипли черные завитки, усталое лицо словно погасло, омраченное гнетущей заботой. Тони быстро пробежала посвященную ей статью, расставлявшую все на благопристойные и даже элегантные места. Романтический, возвышенный образ овеянной печалью девушки, чье неугасимое стремление дарить людям праздник, граничит с самоотречением. Потерявшая любовь Антония Браун вышла на подиум лишь потому, что видит в своей профессии гуманистическую миссию. Каждый день, улыбаясь в объективы, она совершает маленький личный подвиг.

— Что ж, зеленый свет: дрессированная собачка может продолжать свой танец в угоду праздных, пресыщенных зевак. Кому какое дело, что творится у нее в душе, — она захлопнула журнал и бросила его на ковер, в кучу подлежащей выбросу прессы.

— По-моему, детка, ты слишком увлеклась образом одинокой невесты. Если уж начистоту — в Астора больше влюблен был я, как в идею удачного замужества моей Карменситы. — Артур набросил на плечи девушки махровый халат. — Тебе не стоит простужаться.

— Я потеряла его как раз в тот момент, когда начала по-настоящему влюбляться. Возможно, сегодня я была бы самой счастливой женой в мире, вздохнула Тони, направляясь в ванную.

— Это в ореоле трагической смерти Астор кажется идеальным возлюбленным, романтическим героем… Очевидно, не так уж спокойно и чисто было на душе этого уважаемого гражданина, раз он решился свести счеты с жизнью… — Шнайдер разглагольствовал у двери ванной комнаты, из-за которой послышалось шипение душа. Дверь приоткрылась, появившееся в ней лицо Тони искажал страх.

— Мы-то с тобой знаем Артур, почему Джони убил себя, — зашептала она. — Я думаю, Клиф успел осуществить свою угрозу, сообщив Астору кое-какие факты из нашего с ним романа… Уверена — он знал, как побольнее ударить.

— Лиффи успел, а Артур опоздал! — вот и весь обвинительный приговор. Пожалуй, пойду напьюсь, — Шнайдер направился к выходу.

— Не выйдет, Артур! Стыдно бежать с поля боя, когда ты должен изо всех сил утешать свою несчастную девочку! — выбежав из ванны, завернутая наспех в простыню, Антония остановила его, положив сзади на плечи и прошептав в затылок: — Я так несчастна…

Потом они сидели на диване в обнимку и Тони, прерывая слова всхлипываниями, говорила о том, как боится своей беременности, как заранее ненавидит этого ребенка и опасается связанной с его появлением авантюры. Артур утешал, расписывая примеры счастливого материнства и забавность самого трюка с исчезновением Антонии Браун. Сам же он в десятый раз задавал себе вопросы: почему родители Антонии категорически восстали против аборта, почему мадам Алиса категорически отказалась от этого варианта, одобренного бы несомненно, любой любящей матерью? Все было бы так просто и безопасно.

— Бедная, бедная, девочка, — Артур завернул вздрагивающие плечи Тони халатом, гладил ее волосы, с тоской констатируя то, что подметил пару недель назад: Антония начала катастрофически дурнеть.

В римском весеннем сезоне моды Тони Браун представляла «Дом Шанель», выходя на подиум шесть раз. Туалеты из разных коллекций делались специально для нее с учетом блистательного партнерства: костюм оттенял достоинства девушки, она же делала его незабываемым, уникальным явлением, выделяющимся из остальных.

Артуру показалось, что модельеры на этот раз промахнулись, либо он сам начал стареть, воспринимая новые направления в штыки. Модели, демонстрируемые Антонией, можно было счесть удовлетворительным, находящемся «на уровне», но никак не над его планкой. Потом он заметил, что это ощущение появилось и у других — у портних, комментаторов, журналистов и даже самого Маэстро, замышлявшего свои модели под магическим обаянием Антонии. Пристально разглядывая девушку, Артур понял окончательно: что беременность не пошла ей на пользу. Исчезла радостная легкость, делающая Антонию невесомой, летучей, яркой, как плывущий в синеве воздушный шарик. Исчезли озаренность, азарт, и даже сами черты лица расплылись, утратив четкость высшей гармонии, когда упиваешься ощущением точного попадания в цель — ни штриха, ни точки ни добавить, ни убавить нельзя — совершенство, вершина, bellissima!

Что-то ушло, но что?

10

Уже почти три месяца Виктория и Йохим жили в монастырском пансионе, передавая через доктора приветы и заверения в том, что все идет хорошо. Динстлер звонил Брауну редко, как и было условлено, сообщая лишь самое главное: здоровье его поправляется и он до лета думает задержаться в горах. Анна Ковачек чувствует себя хорошо, помогает сестрам и начинает подумывать о том, чтобы остаться здесь навсегда, приняв послушание в монахини. Это сообщение, способное еще совсем недавно порадовать Браунов, повергло его в замешательство. Что могло бы быть лучше для скрывающейся девушки, чем монастырские стены, тем более если эта стезя выбрана ею по призванию? Но Виктория — его Виктория — монашка? — Ни за что. Остин спешно собрался навестить горную обитель, ему надо было поговорить с Викторией лично, а также серьезно проконсультироваться с Динстлером о состоянии Антонии. Мысль о том, что упорный холостяк и идейный одиночка Браун на склоне лет погряз в семейных проблемах, вызывала у него улыбку удовлетворения. Как бы там ни было, женившись на Алисе, он и не подозревал, что станет отцом и дедом, да еще таким не простым, не традиционным путем. «Ну что ж — по Сеньке шапка. А как иначе могла сложиться твоя личная жизнь, гарный хлопчик, „развращенный“ с пятилетнего возраста чтением Дюма?» — думал Остин, подъезжая к монастырю, и удивляясь своему бодрому и даже приподнятому настроению. Может оттого, что здесь на побережье уже зацвели заросли мимозы, насыщая воздух совершенно особенным ароматом, соединившим запах талого снега с медовым духом летних лугов. Ожидание перемены, трогательная пауза между прощанием и встречей…

Виктория не пропустила ни одного утра, чтобы не пробраться на террасу, опоясывающую их дом. Открывающийся отсюда вид, потрясший поначалу и ставший теперь до мелочей знакомым, невероятно радовал и окрылял ее. Каскады каменистых хребтов, округлых холмов, островерхих глыб, пологих склонов с зелеными лужайками и зарослями, спускались к морю, зачастую лишь угадываемому в глубине ущелья, а иногда, в ясную погоду едва различимому в голубой дымке. Далеко за спиной, уходя в клочковатый туман, торжественно возвышались снежные вершины, соединяя землю с небом. Здесь, как нигде больше не ощущалось так ясно единство божественного и земного. Огромный разнообразный мир с лесами, населенными птицами и зверюшками, долинами, возделанными человеком, крохотные игрушечные домики селений — весь мир, такой трогательно-невинный лежал в огромных, бережных ладонях небесной синевы, баюкающей и оберегающей его. Казалось, что все это великое и малое — камни, облака, кусты, травинки в росе, рассекающие воздух ласточки, да и ты сам — дитя всемогущего и любящего Отца. До головокружения впитывая жадным взглядом окружающее великолепие, Виктория жаждала полета, предвкушая его с такой осязаемой реальностью, что не будь массивной деревянной балюстрады, шаг за край веранды сделался бы сам собой.

Что-то подобное испытывал в этих местах и Динстлер. Гуляя с Викторией по окрестностям, он становился совсем другим — любопытным и внимательным ребенком, правда, довольно серьезным и немногословным. Иногда они вдруг много болтали, а бывало — так и возвращались, не перекинувшись и парой слов.

Сказочная, безлюдная местность, величие и нежность просыпающейся природы настраивали чувства Йохима на самый возвышенный лад. Он, давно уже не замечавший ничего вокруг, живущий в сложных построениях умственной архитектуры любимого дела, умилялся набухающим почкам, озабоченной суете пробуждающегося муравейника. Присутствие Виктории, называемой Анной, а на самом деле, являющейся, конечно же, отражением Алисы, порой доводило Йохима до состояния счастливого умопомешательства. Как радостный блаженный, играющий на паперти в детскую свистульку, он чуть не засмеялся сквозь навернувшуюся слезу, увидев на ладони девушки сонную, невесть откуда свалившуюся «Божью коровку». Ему, ожесточившемуся, окаменевшему, взвалившему на себя груз ответственности за несовершенство мира, вдруг показалось, что Прекрасное — вечно, как вечны любовь и добро. Что он не пренебрегал в своих дерзновенных поисках красоты законами людскими и божественными, а лишь исполнял высшее веление, вдохновленный неведомым ему, но, несомненно, великим Смыслом… В такие мгновения в душу Пигмалиона опускался покой и теплело холодное сердце.

— Вот видите, дядя Йохим, все же я не зря спасала вашу жизнь — не так уж она, оказывается, и мрачна, — сказала как-то Виктория, заметив отблеск улыбки на скорбно сомкнутых губах Динстлера. Она имела ввиду неоднократно уже пересказанную историю покупки у толстяка на бензоколонке целебного лекарства, вернувшего Динстлера к жизни.

— Мне хорошо оттого, что в этом мире существует, дышит, подбрасывает в воздух глупых букашек мое лучшее творение. Он-то знает, этот мудрый, старый мир, какой подарок получил в твоем лице, девочка. Вот смотри кругом пасмурно, а на дорожке перед тобой солнечный луч. Он пробился сквозь облака, чтобы обласкать твое лицо, золотистые волосы, зажечь радость в твоих глазах. Йохим так и не сказал Виктории, что заполученное ею тогда лекарство оказалось всего лишь безобидным витамином: ему так хотелось быть спасенным ею.

— Наверняка, вы писали в юности стихи, доктор. Или прекрасно рисовали… Да и учились верно, лучше всех в классе. Этот необычный человек — волшебник Пигмалион — очень интересовал Викторию.

— Увы, девочка, я кромсал мясо и терял сознание при виде крови. Побоявшись стать мясником, я сделался скульптором… А в школе учиться мне пришлось кое-как, — Йохим вздохнул и начал свой длинный рассказ, впервые погружаясь в далекое прошлое.

Вскоре они уже почти все знали друг о друге, не коснувшись двух тем секретов Пигмалиона и родства Виктории с Брауном, сохраняемого пока в тайне.

…Ну как здесь моя подопечная? — по дорожке среди зеленеющего кустарника к Йохиму и Виктории направлялся Остин. — Вижу, что неплохо. Ты, Ехи, порозовел, как деревенский пастушок. А племянница-то — чистый Ангел! — он с восхищением разглядывал внучку.

Вика вскочила со скамейки и нерешительно замялась. Ей хотелось броситься на шею этому человеку, так похожему на отца, прижаться к нему, поглаживая жесткие волосы, но она просто протянула ладошку «лодочкой»:

— Здравствуй, Остин, я очень рада!

Виктория уже давно ждала его, ей не терпелось заново проверить то свое первое впечатление, когда вынырнув из бреда, она называла Брауна отцом. Подумать только, Остин — отец Алексея! Вика никогда раньше не задумывалась, что дед — это не только муж бабушки (как она в детстве воспринимала Михаила Александровича Дорогова), а человек, произведший на свет и самое близкое ей существо — мать или отца, и, следовательно, ее саму. Благодаря наследственному сходству это единство Остапа и Алексея было особенно разительным, сбивающим с толку. Протягивая руку Брауну, Виктория чуть было не сказала «папа», смутившись и покраснев. А он заинтересованно разглядывал зацветающий парк, стараясь не смотреть на Вику. Этим весенним днем растрепанная, смущенная девушка показалась ему еще более близкой — она оглушительно точно повторяла Алису.

Более суток провел Браун в монастыре, приходя в себя и оценивая ситуацию. Беседа с Динстлером, которому Остин рассказал о метаморфозах, происходящих с Тони, оказалась неутешительной.

— Я предполагал, что беременность, активизирующая процесс обновления всего организма, должна ускорить утверждение наследственного статуса. Клетки обновляются по заложенному в генах архитектурному проекту. И сейчас, сквозь искусственный облик Тони начинает пробиваться Ванда… — Йохим виновато отвел глаза. — Я даже не знаю огорчило бы меня это или порадовало, если бы не сложные обстоятельства биографии Антонии. Я бы мог сделать повторную пластику, но боюсь, до того, как она родит, это невозможно… Ну а потом… потом решайте сами. Ответственность за судьбу вашей дочери несете вы… Брауну почудилось в тоне Йохима обвинение и он попытался оправдаться:

— Такое может случиться с любой неопытной девушкой. Да и с опытной тоже… Мы с Алисой взяли на себя ответственность, отговорив дочь избавиться от ребенка. Как бы это не повлияло на внешность Антонии Браун, малыш должен жить… Между прочим, твой внук, Ехи. Растроганный Браун уже готов был рассказать всю правду о Виктории, но побоялся еще больше запутать ситуацию. Как-нибудь потом, сейчас надо было решать будущее Тони.

И они кое-что придумали. Но прежде всего Браун должен был серьезно поговорить с внучкой.

— Вика, я хочу сообщить, что организовал передачу весточки Евгении. Она должна знать, что ее дочь жива, не требуя никакой дополнительной информации. Ситуацию ей объяснят на словах, а ты напиши маленькое письмо, только просто, без подробностей…

— Здорово! — завизжав от радости Виктория бросилась на шею Остину. Это самое лучшее, что я ждала от жизни и о чем просила… Ты должен знать: я здесь, кажется, нашла свое предназначение… Да, здесь, в монастыре… Мать Стефания покрестила меня, теперь я истинная католичка. Но не знаю, истинная ли верующая, а Йохим — мой крестный отец. Ты что грустишь — я должна была стать православной? — заглянула Виктория в помрачневшее лицо Остина.

— Мне кажется это глупости — католики, протестанты, православные… Придуманные людьми различия, столь же нелепые, как и границы национальной принадлежности. Есть плохие и хорошие, глупые и умные… А китаец ты, или араб — это уже дело десятое — вопрос различия вкусов, привязанности к культурным традициям… Нет, девочка. Меня огорчило другое, — Браун огляделся вокруг, отметив благостный покой зеленеющих гор и золоченый крестик на церковном шпиле. — Я не знаю, что такое подлинный верующий. Но уверен, что в душе каждого должен быть Бог, тот Бог, который есть Добро и Справедливость… Это хорошо, что ты нашла Его… Только жить в миру с Богом и жить только с Богом, отгородившись от мира, спрятавшись от людей и своей женской судьбы — это разные вещи. Первая мне кажется труднее. Ты сама распорядишься своим будущим, только сначала прошу тебя, немного повзрослей, порадуйся, пострадай…

— Я уже страдала достаточно, чтобы не стремиться к продолжению. А радость — радость у меня тут вокруг, — Виктория обвела рукой окрест. — И еще в храме, когда свечки горят и хор поет… Спокойно так, возвышенно. И понимаешь зачем живешь… — упрямо продолжала она, уже понимая, что не переубедит Остина.

— Значит, ты решила не покидать монастырь? — нахмурился он.

— Пока не решила. Решать будешь ты. Я только сказала, что хочу этого… Но если ты не бросишь меня, если я когда-нибудь смогу увидеть маму если у Максима все будет хорошо… — перечисляла Виктория то, о чем ежедневно молилась.

— Вот видишь, как много тебе еще надо. А я добавлю еще одну заботу, Вика. Моя Виктория… — Браун посмотрел в светлые глаза девушки, стараясь осознать, что это чудесное юное существо, до боли знакомое и любимое какой-то особой сложной любовью — его внучка. Память подсовывала бесчисленные, словно размноженные зеркалами изображения Алисы и Тони. — Ты должна помочь мне, ненаглядная моя девочка, — сказал он, не пытаясь разобраться, к кому, собственно, обращены эти слова.

11

В конце апреля средства информации с энтузиазмом подхватила печальное сообщение: проводя отпуск с родителями на высокогорном курорте, Антония Браун попала в снежную лавину. Жизнь рекламной звезды вне опасности, но травма позвоночника вынуждают ее на время отказаться от профессиональной деятельности. «Я непременно вернусь к вам. Я сделаю для этого все возможное», — просила передать своим поклонникам Антония Браун из больничной палаты. Фотография забинтованной девушки была в репортаж показа высокой моды «Лето 1988».

Все было организовано на редкость четко, после того, как Остину удалось уговорить Шнайдера на новый вариант трюка: Антонию не просто спрячут в горном монастыре. Она сыграет там роль Анны Ковачек, племянницы Динстлера, удивительно похожей на нее, в то время как Анна перевоплотится в Тони Браун.

— Поймите, Артур, это позволит сохранить профессиональный престиж Тони. Антонию Браун не должны забывать. И в то время, как она будет прогуливать свой живот по аллеям горного парка, мы устроим серию репортажей с моего Острова, где роль Антонии, долечивающейся под крылышком любящих родителей, сыграет дублерша.

— Увы, это невозможно. У Антонии не может быть дублерши. Или вы не собираетесь снимать девушку, воспользовавшись фотомонтажом? — все больше мрачнел Шнайдер.

— Мы будем ее снимать без всяких хитростей, Артур. Ну-ка, посмотрите сюда… — Браун протянул фотографию, запечатлевшую Викторию у монастырской ограды. Браун отсеял тогда пол пленки, не заставляя девушку позировать. Они гуляли и он не мог удержаться, чтобы не запечатлеть это чудо.

На цветных фотографиях Виктория была разной — печальной и улыбающейся, задумчивой и нежной. Темное глухое платье, спускающееся до щиколоток и распахнутый жакет из барашка. Волосы стянуты на затылке и только раз, зажав губами шпильки, она встряхнула золотой гривой, поправляя прическу.

— Когда это снято? Я не помню… — недоумевал Артур. — Ведь это явно не парик? Антония никогда не красила волосы, стараясь сохранить свой имидж.

— Теперь, после травмы, Антония изменит свой облик. Она вообще станет немного другой. Да вы и сами заметите это, Артур. — Браун значительно посмотрел на него.

— Но… Вы хотите сказать… — Шнайдер вновь поднес к глазам фото Вы хотите сказать, Остин, что это другая девушка?!

— Успокойтесь, мой друг, я пережил нечто подобное, когда впервые увидел эту девушку, — признался Браун.

— Где вы нашли ее? Ведь такое поразительное сходство со знаменитой моделью не могло остаться незамеченным! Или она скрывалась в глухих горах?

— Она недавно прибыла из далекой страны. Живет среди монашек. Репортерам и публике, естественно, не показывается. Это девушка — моя дальняя родственница. Ее зовут Тори. Виктория, — Браун слегка потрепал по плечу все еще находящегося в столбняке Шнайдера.

— Тони! — прошептал он. — Господи, я же все время буду их путать…

Но путать и даже сравнивать девушек Шнайдеру не пришлось, потому что они, поменявшись местами, даже не встретились. А произошло все так. На альпийском горном курорте изысканному обществу несколько раз посчастливилось увидеть роскошную Антонию в компании родителей и друга семьи — доктора Динстлера. Девушка не увлекалась лыжными прогулками, зато подолгу лежала на солнце, меняя сногсшибательные купальники. И что только этим Браунам вздумалось забраться на самую верхотуру! Туда целых полчаса пришлось карабкаться по узким дорожкам машине медицинской помощи, спустившей вниз уже забинтованную, изувеченную красавицу. Доктор Динстлер успел оказать девушке первую помощь и тут же увез ее в свою клинику, находящуюся неподалеку.

На самом деле машина с Антонией, выехав за пределы недосягаемости любопытных взглядов, свернула на трассу, ведущую к австрийской границе. Йохим снял с головы Антонии бинты и ободряюще улыбнулся (если можно так назвать натужное искривление губ):

— Вот и все. Театр окончен и, — да здравствует театр! Скоро я представлю тебя моей двоюродной сестре Изе — настоятельнице монастыря. Думаю матушка Стефания тебе не сразу понравится. В детстве я боялся ее, а она мною демонстративно пренебрегала… Иза своеобразная женщина… Но не это сейчас важно. Главное — это глубоко порядочный человек, не способный нарушить свое слово даже на костре. Она обещала мне «не заметить», что Анна Ковачек не только покрасила волосы, но и несколько изменилась после короткой отлучки «к дяде». Постарайся там просто меньше общаться со всеми. Что совсем не трудно — монашки замкнуты и немногословны. Твоя предшественница вела уединенный образ жизни, общаясь преимущественно со мной… Я думаю, подмену не должны заметить.

— Эта Анна, в самом деле, так похожа на меня? И где же она была все это время, что никто не завопил: «у Антонии Браун есть двойник!» поинтересовалась Тони, вообще-то довольно равнодушная и печальная в последние дни. Перспектива монастырского уединения и вынашивания ребенка явно не вдохновляла ее. Лишь один аргумент помогал сохранить присутствие духа: всего шесть месяцев — и она получит доказательство, которое потом сумеет предъявить ненавистному Лиффи — доказательство того, что ей удалось быть счастливой без него и вопреки его проискам. Всего пол года и все вернется на свои места.

— Анна жила в маленьком городе в другой, мало развитой стране. Там, особенно в провинции, не очень-то в курсе европейской жизни… Анну вообще даже не считали красивой… Обычное платье, грязная грубая обувь, очки… Йохим углубился в мрачные описания, стараясь увильнуть от прямого ответа.

— И оказалось, не смотря ни на что — она вылитая «звезда рекламы»? — не уступала Тони, задетая появлением «дублерши».

— Ну, не такая уж вылитая… Общее сходство есть, а больше и не надо — ведь Брауны подпустят к ней репортеров лишь издали… — успокаивал девушку Йохим. — Зато менее чем через пол года ты станешь мамой, а я… (он чуть было не сказал — дедушкой), а я буду рад позаботиться о новорожденном.

…В одно чудесное мгновение пути их едва не пересеклись: «мерседес» Динстлера ловко увильнул от вынырнувшего с боковой дорожки «вольво» Штеллермана. Артур в сердцах выругал сначала себя, а потом торопливость олуха, сидящего в «мерседесе». Он так боялся не пропустить встречную машину, увозящую Антонию в монастырь, что, как бывает, едва не столкнулся с ней. Он подумал, что нервы его сдали. Было с чего. На заднем сидении его автомобиля дремала девушка — буквальная двойняшкой Антонии. Конечно же, другая пластика и манера говорить, какой-то акцент, но первое впечатление было сногсшибательным: в условленный час к машине Шнайдера подошла сама Тони. Девушка была без вещей, в одном легком коричневом платье и, выполняя инструкции Брауна, Артур набросил ей на плечи дорожное пальто Антонии — светлая легкая ворсовая ткань, свободно падающая складками на манер пончо.

— Спасибо, — сказала Тори, погладив мягкую материю. — Отличное пальто для дороги, в него так приятно кутаться! — Сказала почти то же, что говорила Тони, заворачиваясь в свое пальто: — Прекрасная модель для путешествий — подушка и одеяло. А так же — маскарадный костюм. В нем меня мало кто заметит. И так приятно в него кутаться.

Артур насупился и обиженно промолчал пол дороги. Его спутница не набивалась в собеседницы, задремав на заднем сидении. Посматривая на нее в зеркальце, на легкие, раздуваемые ветром золотистые завитки, Артур вдруг понял, что снедаем самой заурядной и мучительной ревностью: она, эта самозванка, не имела права быть столь похожей на неподражаемую Тони. Она не могла быть столь прекрасной, а он не должен везти ее к Браунам, чтобы через месяц поставить под объектив с радостным воплем: «Антония Браун возвращается к нам! Присмотритесь дамы и господа, ваша любимица стала еще прелестней.»

12

Конец мая на Острове — самое живописное время. Все цветет — даже невероятно, что возможно такое бурное всеобщее ликование. Странно, как это еще прибрежные валуны и статуи в парке не пустили ростки и бутоны! Бело-розовый дурман акаций, азалий, олеандр, лазурное море до горизонта и никаких облаков — снимай сколько душе угодно. Что ни попадет в кадр — все прекрасно. Особенно сама героиня этого полупрофессионального репортажа. Инициатор и режиссер ролика — Артур Шнайдер. Опытный менеджер не хочет, чтобы публика забыла свою любимицу. Да и она, преодолевая последствия травм, мечтает вернуться на подиум. Оператора пригласил Браун. С Билли Фуксом он когда-то побывал в крутых переделках, работал над «Рубиновыми лугами». Теперь ушедший на покой, мастер с удовольствием принял предложение Остина: пожить с недельку на Острове, снимая его выздоравливающую дочь. Конечно, Тони не хочет еще появляться на экране и не стоит быть слишком навязчивым, но заглянуть объективом на пляж, где загорает девушка, издали, будто невзначай пробежать интерьер библиотеки и гостиной с отдыхающей или музицирующей крошкой, захватить в панораме окрестностей изящный силуэт, вырисовывающийся на фоне морской волны и золотого песка — это пустяки, обычные видовые съемки.

Шнайдер, произносящий текст за кадром, настаивал, чтобы крупных планов не было, а серия картинок открыточного плана смахивала на любительские. Здесь, кстати, сказался настоящий профессионализм этого парня, как если бы он — мировой призер фигурного катания на коньках, изображающего новичка, впервые вышедшего на лед. Билли справится с этой работой, тем более, что «труппа» у него отличная — Дани Дюваль, живописная чета Браунов, а сама малышка — лакомый кусочек для объектива — с какой стороны не глянь — высший класс! Правда, несколько дичится, но это и понятно — после такой травмы!..

Месяц, проведенный Викторией на Острове был самым необычным в ее жизни. Уж какими только сюрпризами не одаривала ее судьба в последнее время, но превращение в Антонию Браун превосходило самые фантастические сны. Новую внешность Виктория старалась не воспринимать всерьез, как вещь, взятую на прокат. Какой смысл привыкать, если в один прекрасный момент чары развеются и царевна снова превратится в лягушку. Что особенно обидно после того, как уже восхищались тобой в царских палатах и обмер от любви королевский сын. Оставаться наедине с зеркалом Вике было даже страшновато — ее глаза смотрели с чужого лица, которое она, не желая того, украла. Вернее, конечно — страстно желая. Одного взгляда на Антонию той рождественской ночью было достаточно, чтобы в душу впились шипы бесплодной зависти, а сознание собственного несовершенства стало еще более мучительным. Она же видела, как светился в присутствии звезды Жан-Поль и как озарялось само пространство вокруг чудесной Антонии, будто и впрямь, сопровождали ее свысока лучи особых прожекторов. «Все это теперь мое!»

Виктория провела кончиками пальцев по высоким надбровьям, безупречно вылепленным скулам и виртуозно очерченной линии губ. Даже форма лба, раздавшегося вширь, позволяла, оказывается, совсем не думать о прическе как не зачеши волосы, как не взлохмать — волосы украшали лицо каждый раз по-новому. «Все мое, нет — чужое, ворованное. Как и вся эта сказочная жизнь на острове, принадлежащая другой. Я дублерша, фантом. Это сон и нельзя забывать о пробуждении…»

В апреле Виктория вернулась в дом Браунов, который и не чаяла больше увидеть в роли его молодой хозяйки. Прислуга называла ее Антонией, Алиса и Браун — дочкой, относясь предельно бережно, как с больным ребенком. Всем, работающим и бывавшим здесь, было сообщено, что после травмы Антония еще не оправилась: произошли кое-какие изменения в психике, есть затруднения с речью. Да, девушка стала очень замкнутой, полюбила уединение и, в отличие от прежнего, избегая контактов с матерью. Встречаясь с Алисой, Виктория чувствовала себя самозванкой, понимая, что должно твориться в душе матери, называющей «дочкой» чужую девушку, занявшую место ее любимого дитя. Алисе, действительно, приходилось не легко. Она делала все возможное, чтобы не дать почувствовать гостье свою антипатию, но с каждым днем сдерживаться становилось все трудней. Останься девушка прежней Викторией, Алиса изо всех сил и от всей своей жалостливой души постаралась бы согреть сироту. Но в этой роли… При каждой встрече с девушкой Алису ошарашивала ее похожесть на дочь. Тони, Тони! Ее бедная Тони… Дублерша все время напоминала Алисе о том, какой счастливой и благополучной могла быть ее дочь, спрятанная сейчас в далеком монастыре под присмотром несчастного Йохима. Они там вдвоем — отец и дочь, разделенные отчуждением непроницаемой тайны… Алисе было страшно вообразить, какие ощущения испытывает Йохим, оберегая свою дочь и изображая докучливого, нудного попечителя. Глядя из окна своей спальни в сад, где играла с подаренным ей щенком спаниеля Виктория, Алиса глотала слезы: видеть этот мираж, счастливую иллюзию было просто невозможно.

Остин вошел неслышно и став за спиной жены, посмотрел в сад. Виктория отбирала у Бемби мяч и тот гонялся за ней, стараясь схватить за щиколотки. Белые носки на загорелых ногах, зеленые шорты, рыжий, подвязанный на затылке «хвост», испачканное землей колено… Алиса с негодованием увидела улыбку восторга и умиления, озарившую лицо мужа.

— Ты спятил, или ты святой! Как ты можешь смириться с иллюзией, зная, что наша дочь одинока, запугана, растеряна… Я не могу, не могу больше, Остин! Отпусти меня во Флоренцию… Ты даже не представляешь, каким тяжким оказалось для меня это испытание… Алиса не пыталась остановить бегущие ручьем слезы. — Каждый раз, каждую минуту, глядя на нее, я вздрагиваю, хочу броситься к ней, протянуть руки, обнять, прижаться, пожалеть… Я хочу прижаться к своей дочери… а это — фантом, призрак!

— Лизанька (Остин называл ее так в самые ответственные моменты, и Алиса насторожилась). Лизанька, протяни ей руки и приласкай. — Он крепко держал жену за плечи, серьезно глядя в глаза. — Эта девочка нуждается в нашей любви. Да к тому же — она моя внучка! Алиса никак не могла поверить в рассказанную мужем историю. Умом она понимала, что Остин не мог ошибиться, но душа восставала против уловки случая. Поверить было бы легче, если бы эта девочка не заняла, хотя и на время, место Антонии…

— Боже мой, Остин, ты думаешь мне теперь будет легче? — с сомнением посмотрела она на мужа.

— Конечно, Лизанька. Считай, что Вика — сестра Антонии, ее нашедшаяся сестра-близнец… Только не надо слишком задумываться над этим у меня и самого голова идет кругом. Главное — обе они — наши девочки и мы должны позаботиться о них.

Для осуществления главной идеи подмены — съемок, репортажей с участием выздоравливающей Тони, надо было еще раз все основательно продумать и проверить впечатления, производимые Викторией на посторонних. Шнайдер, вначале потрясенный сходством девушек, настойчиво бубнил, что это лишь первая реакция, потом же, якобы начинают бросаться в глаза различия манеры не те, осанка, пластика Виктории никуда не годится, не говоря уж о речи. Остин пригласил на Остров Дюваля, предупредив, что дома будут лишь Алиса и Антония, проводящая здесь вынужденный отпуск после травмы в горах.

— Вообще-то, Дани, она очень изменилась. Хочет быть похожей на мать покрасила волосы в Алисин цвет, стала более сдержанной, провинциальной что ли. Может быть, просто играет в преображение, а возможно… Голова ведь тоже немного пострадала. Это никак не отразилось на умственных способностях… но что-то произошло с речью. Врач заставляет ее говорить медленнее, чтобы избегать заиканий, ошибок. Она предпочитает отмалчиваться… Да не пугайся, Дани, девочка в порядке, ты сам увидишь. Они вышли к пляжу, где с томиком Бодлера и с зеленым листочком на носу загорала Виктория. Остин остановил Дани в тени за кустом камелии:

— Посмотри внимательнее. По-моему она выглядит вполне здоровой, разве что немного поправилась от домашней еды. — Девушка, лежащая на животе, почесала спину, затем села, изогнувшись и старалась разглядеть укус комара, потерла это место послюнявленным пальцем и поднялась. Ветер подхватил и разметал золотистые волосы. Осторожно ступая по горячему песку она пошла к воде и стала медленно погружаться в легкие волны, словно совершая ритуал омовения. Потом — резкие взмахи рук — и девушка плыла, быстро удаляясь от берега.

— Да она отлично плавает! И вообще, выглядит совсем здоровой. Зря ты напугал меня Остин. А может и мы искупаемся? — Дани бросил на шезлонг прихваченное полотенце и начал раздеваться.

— Иди, поплавай с Тони. А я посижу в тени, — сказал Остин, с волнением наблюдая за происходящим. Он видел, как несколькими рывками Дани приблизился к Виктории и вот они уже вместе направились к берегу. Выбравшись из воды Дани стал прыгать на одной ноге, вытряхивая из ушей воду, а девушка подошла к Остину, недоуменно глядя на него.

— Ничего, Тони, Дани — наш друг и не станет досаждать тебе беседой. Я предупредил его, что ты у нас стала молчальницей, но мечтаю, чтобы ему удалось разговорить тебя. Вперед, детка, маленький урок общительности! — ободрил ее Остин и обратился к Дювалю: — Расскажи-ка нам, как поживает Жан-Поль. Они немного прошлись по саду, потом пообедали все вместе на веранде, а вечером Дани даже перекинулся с Антонией в бадминтон. По траве между играющими, стараясь ухватить волан, носился щенок, мотая длинными рыжими ушами.

— Смотри, Алиса, Бемби похож на Антонию — та же масть и даже «прическа»! — подметил Остин.

— Интересно, что про все это скажет Дани… Даниэль был явно озадачен. Он сидел в кабинете с Брауном, не решаясь задать вопрос.

— Ты хочешь меня о чем-то спросить, Дани? Давай, я готов к откровенному разговору. Дюваль в замешательстве теребил костяной нож для разрезания бумаг и вдруг прямо посмотрел на Остина:

— Кто она?

— Эта девушка — моя родная внучка… И это не все — временно она исполняет роль нашей дочери. Приготовься, Дани, мне предстоит долгая исповедь. Когда пятнадцать лет назад в семье Браунов появилась трехлетняя дочь, Дани знал, что девочку удочерили и намерены скрыть от нее этот факт. Об отцовстве Динстлера и его преобразовательных манипуляциях Дюваль, естественно, не догадывался, хотя подозревал, что Тони является дочерью Алисы от какого-то ее былого увлечения. Уж очень впечатляющим было сходство. Теперь Остин рассказал ему, каким чудом появилась в их семье дочь и о трюке с подменой, вызванным желанием скрыть беременность Антонии.

— Но откуда же такое сходство? Если бы обе девушки были похожи на тебя, Остин, я еще бы мог понять… Нет… тоже не сходится… — задумался Дани.

— Здесь Йохим немного поколдовал, ты же знаешь — он большой мастер.

— И все же — удивительное совпадение! Знаешь, я до самого вечера был уверен, что это Антония, только, как ты и предупреждал, несколько «сдвинутая». Нет, не в смысле сумасшествия — она абсолютно нормальная и очень наблюдательная девушка… Только — другой типаж, манера держаться… Какая-то скованность что ли. Это я уже понял, когда мы играли в бадминтон. Она как будто что-то пытается скрыть. Не то, чтобы изобразить другую, но, скорее — не проявить себя.

— Значит, ты считаешь Дани, наш замысел с подменой и съемкой репортажей — неудачная шутка? — пристально посмотрел на него Остин.

— Напротив. Столь поразительное сходство просто грех не использовать. Да ведь я и сам — профессиональный дублер!

— Поразительного совпадения нет. Шнайдер уже все промерил и взвесил. Однако отклонения вполне допустимые. Антония вторая выше первой на один сантиметр, тяжелее на два килограмма. У нее больше бюст, толще щиколотки и острее коленки…

— Да? Не заметил. Чрезвычайно привлекательные коленки и великолепный бюст… Но ведь я никогда не приглядывался столь дотошно к Антонии. Наверно, если поставить их рядом, можно обнаружить еще что-нибудь. Но в общем похожи они невероятно. Это может кого угодно ввести в заблуждение, если бы… Если бы Виктория была немного раскованней.

— Антония с детства чувствовала себя красавицей, привыкла к восхищенным взглядам, затем — к массовому обожанию. Кроме того, она чуть ли не с пеленок ежедневно по часу минимум занималась аэробикой. Вначале с учительницей, потом сама… И всегда, уже чисто инстинктивно, слегка позирует.

— Вот — вот. Именно этого не хватает новой Тони. И знаешь что… Мы можем ей помочь. — Дани задумался. — Я приглашу сюда на пару недель Сильвию и под ее руководством лично займусь тренингом с твоей внучкой. Мы разбудим в ней природную грацию и восхитительное кокетство. Как-никак — у меня крепкое актерское прошлое, а некоторых своих привычек я не бросил и по сей день. Ведь у тебя есть тренажерный зал?..

Со следующего дня Дани стал тренером Антонии. Как только Остин сообщил ей, что Дюваль — участник заговора, девушка облегченно вздохнула. Не опасаясь разоблачений, она часами занималась с Дани, сбрасывая, как лягушачью шкуру, комплексы дурнушки Вики Козловской.

— Слушай, старик, — через неделю обратился к Остину Дани. — Как это получилось, что на острове графа Монте-Кристо нет подобающей конюшни? Раскошеливайтесь, господин Браун, нам нужен породистый скакун… Шерри легконогую гнедую кобылку доставили специальным катером, в подготовленное к ее прибытию стойло. До вечера Виктория пробыла с перепуганной, приходящей в себя после поездки лошадью, а после того, как та успокоилась и, смахнув хлеб с ладони девушки, покосилась на нее настороженным, и внимательным карим глазом, предложила:

— Ну что, Шерри, осмотрим наши новые владения? Лошадь спокойно позволила одеть седло и, почувствовав на спине наездницу, тихонько заржала, давая свое согласие на прогулку.

— Да оторвись же ты, Остин, от своего телефона! Иди скорее сюда, — Дани вытолкнул Брауна на балкон, выходящий в парк. — Смотри-ка! Если ты скажешь, что был в юности лихим наездником, я окончательно поверю в твою историю!

— Наездником был мой сын Алексей. А она — его любимая дочь. — Остин с благоговением наблюдал за скачущей по лужайке всадницей. — В самый раз смахнуть слезу умиления. Мы привыкли говорить, что любовь всесильна, зная лишь самую малость об этом… Понадобилось целое любовное древо с мощными корнями и хитрыми переплетениями ветвей, чтобы дать жизнь этому молодому расточку. А любовь Йохима и любовь Алексея сделали девушку живым чудом…

— А про меня забыл. Я что же, просто так, без всяких чувств закупала для нашей девочки весь этот гардероб? — подошедшая к мужчинам Алиса кивнула на привезенные из Канн чемоданы.

13

И вот было решено, что Антонии Браун пора подать о себе весточку. Шнайдер сочинил сценарий, а Браун пригласил Билли, для съемки трогательного ролика. «Дорогие друзья, этот маленький фильм сделан в семье Антонии Браун, счастливой семье, потому что их дочь может снова радоваться жизни. А значит, радовать и всех нас… Врачи приложили немало усилий, немало бессонных ночей провела с измученной дочерью мать и вот — тревоги позади. Антония вновь на ногах. Смотрите, эта она играет со своим щенком, соревнуется с отцом в стрельбе из лука, а вот и прием гостей! Антония, готовится к встрече, примеряя туалет из новой коллекции Лагерфельда» Под закадровый текст шли отснятые Билли сюжеты иллюстрации: Антония в саду, на пляже, дома, с гостями (Даниэлем и Сильвией). Камера следила за девушкой издалека, избегая крупных планов. Шнайдер все время браковал отснятое, «по известным соображениям», делал загадочное и удрученное лицо. Преданного друга Антонии раздирали противоречия: с одной стороны ему хотелось подсунуть публике дезинформацию, обмануть вчистую, поддержав память об ушедшей в тень звезде. С другой же Артур просто не мог примириться с тем, что дублерша не только успешно подменяет Тони, но проявляет какое-то новое, свойственное только ей обаяние. Он готов был откусить себе язык, когда произносил следующее:

— Антония, спасшаяся в лавине, начала новую жизнь. Она пожертвовала 20 тыс. долларов на больницу Святого Патрика, сестры которой проявляли заботу о ней, дала согласие на участие в благотворительной акции общества «АнтиСПИД» и прежде всего — она сменила имидж. Посмотрите-ка на этого золотоволосого ангела! На мой взгляд, наша Антония стала еще прекрасней! Билли кружил с камерой на почетном расстоянии от прогуливающейся по кромке прибоя Виктории. Алый закат над притихшем морем, белые паруса на горизонте, влажная полоска песка, по которой ступают босые ноги. Девушка задумчиво идет за уходящим солнцем, подставив лицо косым, золотым лучам, одинокая печальная и в тоже время — ждущая.

— Антония ждет своего принца, — сказал Шнайдер и угадал. Виктория мечтала об алых парусах, неведомых французским девушкам. Она даже не смутилась, заметя вышедшего из-за прибрежных кустов Билли и сопровождающего его Артура. Школа Дани не прошла даром — ни посторонние взгляды, ни объектив не могли заставить плечи Виктории ссутулиться, а ноги — смущенно косолапить. Напротив — ее овладел манежный азарт, кураж представления: Виктория развернулась к Билли и, глядя куда-то поверх камеры и его плешивого темени, закинула голову, мотнув золотой гривой и счастливо потянулась, словно собиралась взлететь. Естественно, абсолютно естественно!

— Наезд! Портрет! Не зевай Билли — крупный план!!! — вдруг заорал Шнайдер. Чутье охотника, выследившего редкого зверя, взяло верх — Артур вставил этот кадр в свой фильм. А через неделю изменившая имидж Тони Браун улыбалась с экранов телевизоров миллионам своих поклонников, не заподозривших подмены. Шнайдеру посыпались предложения на заключения весьма интересных контрактов с его подопечной.

— Мадмуазель Браун, подчиняясь требованию врачей откладывает все деловые переговоры до конца лета, — упорно держал оборону Артур.

…К июню волнения улеглись. Алиса навестила в монастыре Антонию, сменив вернувшегося к своим заботам Динстлера. Она целую неделю провела с дочерью, убедившись, что приставленная к девушке Динстлером медсестра отвечает всем требованиям — предусмотрительна, сердобольна и немногословна. Розетта Тория — пожилая полная итальянка, румяные щеки которой и пышные формы мало соответствовали представлениям о старой деве, чем-то напоминала Дору. Во всяком случае во взгляде ее коровьих глаз, преданно смотрящих на Тони угадывалось восхищение и сострадание.

— С девочкой все в порядке. Беременность протекает нормально и никаких отклонений я пока не заметил, — отчитался Алисе Йохим и добавил, угадав ее вопрос. — Резкое изменение внешнего статуса в первые месяцы, приостановилось. К тому же, ты знаешь, это обычное явление — распухание носов и губ у будущих матерей. И еще некоторая общая отечность. Все это считается нормой.

— О какой норме здесь может идти речь… — вздохнула Алиса. — Если наша девочка — сплошное исключение… Разговор с матушкой Стефанией, пригласившей мадам Алису к себе для беседы, был не столь утешительным.

— По-видимому, мадам является близкой родственницей Анны?.. Нет-нет, мне не нужен отчет. Ваше сходство очень бросается в глаза. Особенно до того… я хотела сказать, что два месяца назад Анна была несколько другой… Я не задам никаких вопросов. Йохим предупредил, что я имею дело с очень сложной ситуацией. Предоставим Господу решать правомочность наших поступков. — Она перекрестилась и словно приготовилась к проповеди, продолжала: — Мой долг обязывает поставить вас в известность относительно отдельных перемен, значительных, на мой взгляд, о какой бы ситуации не шла речь… Дело в том, что Анна перестала посещать храм. — Стефания посмотрела на Анну, ожидая бурной реакции или, по крайней мере, удивления. Но та лишь слегка подняла брови — интересом к религии Антония никогда не отличалась. Это очень не вяжется и с ее положением, обязывающем духовному очищению и с тем стремлением к Богу, которое Анна проявляла ранее. Видите ли, мадам, мы даже предполагали, что в будущем Анну ждет монашеский сан…

Вот здесь Алиса, действительно удивилась. Она ни разу не замечала за Викторией каких-то особых религиозных настроений. Разве что, в ее комнате висела иконка Божьей матери, та, зуевская. Но это — семейная реликвия, более, чем предмет культа. «Я не достаточно внимательна к Виктории. Вероятно, она чувствует себя очень одинокой у нас, лишенная друзей и матери», — подумала Алиса.

В Москве, как и пророчили синоптики, была долгая затяжная весна, захватившая и половину июня. Дожди не собирались прекращаться, природа задержалась по крайней мере на месяц, придерживая цветение и все владельцы садово-огородных участков только и твердили о том, что в нынешнем году урожая не видать. Шорниковы получили девять соток в хорошем военном кооперативе по Ярославской дороге и Леонид затеял с апреля строительство. Анечка уже большая, можно будет все каникулы провести на даче, вместо того, чтобы таскаться в Крюково к обессилившим бабкам. К тому же и у жены появятся новые заботы, отвлекая ее от мрачных дум. Потерю детей Евгения пережила как тяжелый удар и возмездие за их афганские «подвиги». Не столько чисто физическую месть каких-то подозреваемых в похищении кабульских бандитов, а справедливую, что не говори, акцию высшего правосудия.

Временами она бодрилась, проникаясь уверенностью в скорую встречу (ведь ни требований выкупа, ни других заявлений пока не поступало — а значит, можно надеяться, что дети живы), а чаще — пребывала в глухом унынии — следствие по делу о похищении приостановилось, зайдя в тупик. Нашлись очевидцы, заметившие, как мужчины усаживали детей в черную «Волгу» возле пустыря. На этом следы обрывались. В эту пятницу Шорниковы собрались на дачу и Евгения отправилась подкупить кое-что из провизии к доставленному, уже Владиком «спецпайку». Ей удалось взять в Универсаме 10 банок сгущенного молока без сахара и несколько пачек итальянских спагетти. Кроме того решила она взять для Анечки ранней черешни. Ничего, что час у ящиков в очереди проторчала. Попался интересный собеседник — мужчина преклонного возраста и простецкого, видимо, происхождения. Но забавный какой-то. Прямо за ней очередь занял и всех бабок вокруг смешил, одесские анекдоты рассказывал. Говорит, в тамошнем оперном театре до пенсии суфлером работал. У него просто целая программа «Вокруг смеха» получилась и вся очередь настояла на том, что бы для весельчака был открыт новый ящик с черешнями. Продавщица даже целых три открыла, выбирая получше, а ему-то, всего два килограмма и надо было. Дотащилась Евгения со своими сумками уже до скверика, на лавку поставила, чтобы руки отдохнули, а мужичек тут как тут.

— Разрешите, — говорит, — рядом присесть?

— Пожалуйста.

— А вас, гражданочка, случайно ни Евгенией Михайловной зовут? Вот как? Очень приятно. У меня к вам небольшой разговор есть.

Женя лихорадочно соображала, звать ли ей на помощь или самой банкой сгущенки старика по темени двинуть. А тот говорит:

— У меня к вам письмецо имеется, — и протягивает конверт. Развернув вчетверо сложенный лист, Евгения прочла: «Мамочка! Не волнуйся за меня. Я живу у друзей. Нашелся мой дед — отец папы — Остап. У Максима тоже все в порядке. Я очень скучаю, но не могу писать ничего больше. Так надо ради меня и ради тебя. Я обязательно вернусь. Ты жди, но никому не говори не слова. Это очень важно. Пожалуйста, не грусти, я тебя очень, очень люблю. И все обязательно будет хорошо. Успокой как-нибудь бабушек. Крепко целую. Виктория». У Евгении что-то стиснуло в груди и закружилась голова.

— Ну-ну, Евгения Михайловна, у вас сегодня праздник самый большой, думаю за последние 10 месяцев. Радуйтесь. Только все держите в себе. Помните, каждое ваше неосторожное слово может стоить жизни вам или вашим близким… И, конечно, Леонид не о чем не должен знать… Афганцы здесь не причем. Но пусть следствие поплутает в ложных направлениях, это нам на руку. — Мужчина взял из рук Евгении письмо и, чиркнув зажигалкой, поджег его. — Вот и все. Так договаривались? Улыбнитесь, голубушка! Вы и представить себе не можете, как не просто был путь к этой вашей улыбке…

…В тот же день, когда у московского скверика веселый незнакомец беседовал с Евгенией Шорниковой в доме Брауна раздался нетерпеливый телефонный звонок. Мужской голос на английском и французском языке просил к телефону Викторию Козловскую. Взявший трубку Остин, осведомился, с кем имеет честь беседовать. Секретарь принца Бейлима Аль дали Шаха представился с восточной церемонностью.

— Сообщите, пожалуйста, господину Бейлиму, что Виктория отбыла на родину и передайте самый горячий привет.

Бейлим, следящий за выражением лица секретаря, понял, что разговор с Викторией не состоится. «Значит она уже дома» — он поймал себя на том, что думает о Виктории по-русски и все еще называет про себя Россию «домом». Еще в январе, спецслужба Эмира представила донесение, котором сообщалось о смерти Алексея Козловского и тяжелой болезни его супруги. Бейлим не знал, что все это было известно здесь уже давно, но лишь в январе, оценив степень «вживания» мальчика в новую среду и привязанности его к настоящему отцу, советники Эмира решили порвать все связи с его прошлым. След Виктории затерялся и они были лишены желанной возможности доложить наследнику о гибели «сестры». Зато вести о семье Козловских вполне соответствовали необходимому сценарию: никакой фактической привязанности к прошлой жизни у Бейлима не оставалось. В качестве доказательства наследнику были представлены фотографии надгробья в солнечногорском кладбище, где рядом с полковником Дороговым покоился Алексей Козловский. А однажды Хосейн проводил сына в фамильную усыпальницу, в стену которой была вделана урна в рамке из яркой бирюзы. А над ней коротко и четко, русскими буквами написано «Светлана» — тоже бирюзовыми камешками. Они постояли в тишине, сложив ладони и прошептав молитву. После чего Бейлим, вслед за отцом поклонился новому захоронению. Только сейчас он понял, что читал Пушкина там, на солнечногорском кладбище, над могилой своей матери — смешливой и веселой «тети Ланки». А в газете «Солнечногорская правда» еще долго муссировалась мрачная кладбищенская история — неизвестные похитили прах погибшей более десяти лет назад и уже мало кому памятной С. Кончухиной.

14

«Вот и отлично. Пусть теперь ищут Викторию в России», — думал довольный Браун. Этот звонок доказывал, что арабы потеряли след, не выведав ничего о подмене. Значит, пока хитрый ход оправдывал себя. Единственным скептиком, из посвященных в тайну, оставался Шнайдер. Остин догадывался, что преданный друг Антонии, переживал нечто сходное с состоянием Алисы — он не хотел впускать «дублершу» в свое сердце. После сделанного Артуром репортажа о затворничестве выздоравливающей Антонии Браун на Остров началось паломничество: журналисты спешили заполучить интересный материал, представители рекламных агентств — заключить контракты на следующий сезон.

Службы Брауна, укрепленные охраной и оборонительная тактика Артура с трудом сдерживали натиск. Сообразив, что официальные визиты в убежище Антонии исключены, наиболее пронырливые репортеры пытались проникнуть на Остров самостоятельно. Кое-кому даже удалось заснять плавающую или скачущую на лошади девушку и дать заметки с интригующим текстом: «В затворничестве Антонии скрывается какая-то тайна.» Затем строились самые разнообразные предположения, способные объяснить уединение физически абсолютно здоровой звезды. Артур ответил на эти нападки новым роликом, в котором рассказывал о том, что Антония посвящает свое время литературе, пению и спорту, освоив верховую езду и развив вокальные дарования, отмеченные еще в пятнадцатилетнем возрасте на конкурсе в Сан-Франциско.

Действительно, Остин приятно удивился, заслышав из гостиной, где стояло прекрасное фортепиано, робкие трели. Алиса давно не садилась к инструменту, к тому же игра была далеко не профессиональной. Пойманная с поличным, Вика торопливо захлопнула крышку. Но Остин и подошедшая Алиса уговорили-таки ее сыграть весь небольшой репертуар, подобранный на слух с Катиной подачи. Никого не смущало звучание в доме русской речи — ведь Антония прекрасно говорила на этом языке, правда с французским акцентом. Но кто же из домой челяди мог определить особенности произношения чужого языка? Виктория спела несколько арий из оперетт, парадируя специфическое исполнение, а потом любимую Катину «Журчат ручьи…» — песенку из кинофильма «Весна». Браун пригласил настройщика и поручил Алисе немного заняться музыкой с девушкой. Она иронично и грустно посмотрела на него, определив свое отношение к нелепой затее, но пообещала попробовать.

Сидя у себя в кабинете и прислушиваясь к женским голосам в гостиной, сопровождающими звуками фортепиано, Остин думал о том, как приятно быть обыкновенным обывателем, заботясь о своей семье, конюшне и садике, слышать стрекот газонокосилки, давать поручения по дому мадам Лани и досадовать на шум в соседней комнате. Господи, до чего же хорошо! Он не успел насладиться и пятью минутам идиллии, как в кабинет ворвался Шнайдер с сообщением, что на пляже изловлен очередной посягатель на частные владения Браунов, по-видимому, репортер, выдающий себя за друга семьи.

— Распорядитесь, Артур, что бы его доставили ко мне, — попросил Остин и через пять минут после криков и возни за дверью в комнате появился, сдерживаемый охранником за выкрученные руки, долговязый парень.

— Дядя Остин, они разбили мои очки! — крикнул с порога, пытаясь освободиться от стражи, Жан-Поль. Его глаза близоруко щурились, а щеки пылали румянцем негодования. Но вдруг он замер, пытаясь изобразить галантный поклон — в комнате появились привлеченные шумом женщины. Алиса не могла удержать смех при виде пытающегося оправдаться охранника. Виктория же оторопела — еще никогда и никто не смотрел на нее так, как этот стремительно бледнеющий парень. Долгий — долгий взгляд — целый сюжет, если его разложить на отдельные составляющие. В начале — удивление, про которое говорят: словно громом пораженный. Потом бурная радость, от которой кричат и вопят во все горло. И, наконец, благоговением тихого восторга. Именно так, оказывается, выглядит любовь…

— Тони, ты изменилась… — сказал он потом, когда они остались вдвоем. — Я видел снятый здесь сюжет… Вообще-то я абсолютный профан в моде, особенно в высокой, но теперь стал следить… Вернее… — Жан-Поль, чувствующий себя без очков абсолютно незащищенным, прятал глаза, стараясь избегать прямых взглядов. — Просто мне приятно, что моя детская подружка, почти кузина, выросла в Символ. Да-да все так и вопят, захлебываются «Символ чарующей женственности!»

— Какой ужас! По-моему это звучит ужасно манерно. Так и хочется скорчить гадкую гримасу, — нахмурилась Виктория.

— И голос немного изменился… Извини, ведь все пугали, что у тебя был шок, ну там, в лавине — я даже хотел приехать в клинику, но… ты ж понимаешь — занятия в Университете… Вот теперь я заявился суда сам, без предупреждения. А то ведь могли и не пустить.

— Тебя — не могли, ведь ты, выходит, самый мой близкий друг детства. А я нуждаюсь сейчас в хороших друзьях, — Виктория осмелела, не следя за своей речью и поведением. Эйфорическая приподнятость от присутствия Жан-Поля отменила все табу. Да разве можно подозревать во враждебности того, кто смотрит на тебя такими глазами!

— Знаешь, Жан-Поль, у меня, действительно, был шок. Но какой-то особенный, — оправилась Виктория. — Такое впечатление, что я родилась заново. С другим зрением, слухом, с другими возможностями воспринимать мир… Когда-то писали о домохозяйке, к которой явилась Дева Мария и она посвятила себя благодеяниям и даже запела в церковном хоре безупречным сопрано… Я теперь тоже заново учусь все делать… Пойдем-ка, я тебе что-то покажу! — И Виктория повела Жан-Поля знакомиться с Шерри. Алиса и Остин несколько раз пытались нарушить их тет-а-тет: что если Жан-Поль почувствует подмену? Но когда они подходили к лужайке, по которой кругами скакала прекрасная всадница, Алиса остановила мужа за руку, показывая на Жан-Поля:

— Не стоит, Остин. Посмотри на него — это не просто близорукость, это огромная, слепая Любовь. Мальчик совершенно безопасен. Жан-Поль переживал одно из самых эстетически-драгоценных мгновений своей жизни — ловкая всадница, прижавшаяся к шее лошади так, что шелковистая медная грива спуталась с золотым каскадом ее волос, неслась над лугом, над кронами деревьев, над зеркальным глянцем моря, растворяясь в солнечном свете, в его могучей благодати и волшебстве.

— Тони, я напишу много стихов о Шерри и об этом вечере, — сказал он, поддержав спрыгивающую с лошади девушку. — О том, как горели на солнце твои волосы… Вначале мне показалось, что ты зря сменила цвет. Но теперь… Жан-Поль дотронулся до лежащей на плече пряди. — Теперь ты стала еще лучше. Виктория отпрянула и покосилась на него почти враждебно. «Нет, это невозможно — он видит не меня. Он видит Тони!»

— Ну что ты? Такие глазищи, как у Гамлета, заметившего на стене замки тень отца. Тони, Тони! — позвал Жан-Поль, сжав ее плечи. — Проснись же! Ты куда-то исчезаешь… Вот возьми, я сегодня рано проснулся… и не мог не писать. Стихи, конечно, никуда не годятся, зато честные. — Он протянул Виктории листок из записной книжки.

В предрассветном тумане дремали поля.

Отдыхала от мук материнских земля.

Среди гаснущих звезд ты сияла одна

Поцелуем небес на заре рождена.

Жан-Поль Дюваль. Сегодня и всегда…

Поздно вечером с Остину зашла Виктории.

— Я не могу больше, папа. Это все так ужасно! — она расплакалась и Остин, который раз за эти месяцы, выполняя обязанности утешителя дам, потянулся за носовым платком.

— Что случилось, девочка? Он догадался?

— Хуже! Он влюбился. Но не в меня — в Антонию, — она перестала плакать и в порыве самоотречения добавила: — Надо рассказать Жан-Полю правду. Я всего лишь мираж… Я не имею права пользоваться тем, что предназначено другой.

15

— Господи, девочка моя, Карменсита! Наконец-то я добрался до тебя! Шнайдер стоял на коленях у постели Антонии. Темно-зеленая, плотно задернутая штора не пропускает свет полуденного июльского солнца. В скромной комнате стоит запах лекарств, к которому примешивался, начиная побеждать, аромат принесенных Артуром роз. Целая охапка бархатистых темно-пурпурных цветов разбросана по одеялу, свалена на ковре у кровати. Шнайдер измучился, ожидая разрешения навестить Антонию и вот мадам Алиса, вернувшись от дочери, сообщила: «Поезжайте, Артур, Антония ждет вас.» «Ждет!» Как он боялся, что Тони сочтет его работу с «дублершей» изменой, отказавшись от его дружбы и защиты… И вот она смотрела ласково и почти весело.

— Не волнуйся, Артур, у меня была лишь маленькая простуда. Йохим здесь всех очень запугал и они чрезмерно пекутся обо мне. Уже три дня носят еду в постель и даже сама матушка зачастила… — она усмехнулась. Впрочем, еда препротивная и матушка тоже.

— Выглядишь ты отлично, а живота еще совсем не видно. — Шнайдер не лукавил, Антония действительно посвежела и вот так, под одеялом казалась совершенно прежней.

— Ну а теперь? — она встала и натянула на животе тонкую рубашку. Каково? Уже лишних пять килограммов.

— Очаровательный животик. Жаль, что тебе нельзя сниматься на рекламу для будущих мам: после такой агитации деторождаемость в Европе сильно бы возросла.

— А я вот что-то никак не проникнусь пафосом своего бессмысленного подвига. Все вокруг твердят, что постепенно должны пробуждаться материнские инстинкты. У меня же все больше проявляется сознание совершенной глупости… И что ужасно — сделать теперь ничего нельзя — поздно. Антонию все больше угнетала мысль о допущенной ошибке. И чем больше окружающие, а в том числе и родители, умилялись ее положением будущей матери, тем невыносимей казалась взваленная обуза. Нет, увы, это роль не для нее. К тому же ощущение оторванности от мира, заброшенность, одиночество. Хорошо вынашивать живот рядышком с любящим супругом, мечтая о малыше и супружеских радостях. И зная, что ребенок еще крепче соединит тебя с любимым. А где же он, ее любимый? Не горько ли, не обидно до слез, что «женщина-мечта» вожделенная миллионами Тони Браун, ни кем не любима по-настоящему и нет никого, кому бы она желала подарить свое сердце. Воспоминания об Асторе остались где-то на дне памяти, как не слишком интересная не дочитанная книжка. Уорни? Это имя заставило Антонию пылать бессильным негодованием, которое можно было утолить только одним способом — местью. Она изобретала различные варианты мщения, придумывая сюжеты, в финале которых Лиффи оставался поверженным, униженным, раздавленным… Хорошо бы, если умирая от ее руки, он понял, что делает это с радостью, потому что безумно любит ее. Только ее! Антония чувствовала, что вместе с увеличивающимся животом, в ней растет и крепнет злость, словно зачала она свое дитя от какого-то колченогого фавна. И становилось страшно — ведьмовское клеймо пылало жаром — а вдруг и вправду, она принадлежит потусторонним силам? Антония не выносила присутствия матушки Стефании, сверлящей ее столь пристальным взглядом, будто на лбу девушки проступала печать сатаны. И боялась войти в храм. А если тревожно ухнет колокол или ворвется в церковь холодный ветер, разом загасив все свечи?

— Артур, мне страшно. В этих святых местах меня преследует чувство инородности… Будто я не имею права находиться здесь. Будто и вправду ведьма! Шнайдер расхохотался:

— Ну действительно, ты в горячке. Или эти серые мышки с крестами так тебя обработали? Придется привезти в следующий раз научную литературу, дабы сформировать крепкое атеистическое мировоззрение. Детка, ведьмы существуют для тех, кто их ждет. И Боженька тоже. Приходит, когда его позовут. Так и в Писании сказано. Кому с кем удобнее. Если тебя действительно смущает вопрос формального подданства, давай устроим «визу» в рай… Нужно причаститься, исповедаться, получить отпущение грехов, — и гуляй, Святая Магдалина!

— Ты сам-то когда-нибудь исповедовался? — серьезно посмотрела Антония.

— Два раза. Первый раз совсем мальчишкой, после того, как обвинил себя в гибели Юлии. А второй раз уже в старшем классе гимназии. Совсем за другое дело… Понимаешь, классный наставник застукал всю нашу компанию в школьном дворе за разглядыванием непотребных картинок! Это тогда считалось «порнухой» — кружевное белье и затянутые корсетом груди. Были, правда, и без корсета…

— Это не интересно. Лучше вспомни, что сказал тебе священник в первый раз? — Антония была настроена очень серьезно.

— Я очень хорошо помню: «На все воля Господа нашего, аминь!»

— И что, тебе стало легче?

— Да. Пока я не повзрослел и не поумнел. Тогда чувство вины вернулось, а потребность просить совета у пастора — ушла. Может и зря. Так уж вышло — увы.

— Артур, а теперь честно, как если бы ты отвечал тому первому духовнику, скажи мне — ОНА и правда лучше меня?

Антония не увлекалась здесь просмотром телепрограмм и единственный телевизор, стоящий в холе пансиона, был почти всегда отключен. Исключение она сделала для репортаж о «сезоне мод в Париже» — интересно, как покажут себя девочки и кутюрье? Предчувствовала, что расстроится и позавидует. Но не могла удержаться включила. И прямо вспыхнула от удовольствия, когда Дина Зак, постоянная ведущая этой программы, бывшая фотомодель и актриса, всегда пророчившая Тони большое будущее, лучась радостью сообщила: «Сегодня мы не увидим на подиуме Антонии Браун. Для всех, кто с любовью и участием следит за ее судьбой, сообщаем: Антония скоро будет вместе с нами.» У сидящей перед телевизором Тони даже навернулись на глазах слезы. Хорошо, что она была в комнате одна, да и монашки не присматривались к чужим лицам, потому что теперь на экране появилось ее лицо, а голос Шнайдера рассказал о том, какие планы на будущее имеет изменившая свой имидж и мировоззрение звезда. Тони насторожилась, придвинувшись к телевизору и тут же в ужасе отпрянула: во весь экран улыбалась она в ореоле золотых, разметенных морским ветром волос. «Антония стала еще лучше!» — ликовал за кадром голос Артура. Тони обожгла горячая ревность.

Выключив телевизор, она убежала в парк, содрогаясь от бешенства и опомнилась лишь на краю обрыва, падающего отвесно вниз от небольшой, огороженной каменным парапетом площадки. Один шаг — и все проблемы позади. Один шаг — она свободна! Антония заглянула в ущелье и отпрянула, почувствовав как от ужаса перевернулось все внутри. Она опустилась на скамейку, обняв руками занывший живот и вот — тук — тук кожа под ладонью натянулась, сдвинулась — кто-то шевелился и крутился внутри! Тони оглядела равнодушные горы, оживленные веселой птичьей суетой кусты и впервые подумала о смирении, манившем сладостью самоотречения. А самоотречение, это уже почти самоубийство. В этом настроении Тони и встретила Артура, но воспоминания о том лице и восторге Шнайдера вернулось, мучили непереносимой болью.

— ОНА и правда лучше меня?

— Когда же ты поймешь, девочка, что любят человека, а не лицо. То есть, конечно и лицо, но лицо любимого человека… «Дублерша» невероятно похожа на тебя, просто до сумасшествия. В голове не укладывается… Я даже подумал, а не было ли у тебя сестры-двойняшки, которую мадам Алиса по какой-то причине на время устранила?.. Да нет, глупости, сказки… — Артур задумался. — Я ненавидел ее за это сходство, за посягательство на твою единственность… Но если ты хочешь Тони, что бы я ответил как тот мой первый духовник, я скажу: постарайся, детка, увидеть в ней не врага, а сестру. Ведь все мы — братья и сестры. На то воля Господняя. Аминь.

16

В который раз за последние месяцы Остап пытался привести в порядок свои мысли. Ему даже хотелось положить перед собой листок бумаги и заново изложить свою биографию: превращение Остапа Гульбы в Остина Брауна, женитьба на Алисе и получение чудесного «приза» — Антонии. А так же написать: сын Алексей родился в мае 1942 в пересыльном лагере. А дальше про Вику. Как краток был в далеком прошлом его рассказ герцогу Баттенбергскому о своей незамысловатой жизни: родился, учился, воевал, любил… В марте сорок пятого в Германии сидели они друг против друга смертельно больной хозяин поместья и лейтенант Гульба, не ведавший, что растет у него сын Алеша, тестем которого станет неведомый герцогу его наследник — Миша Кутузов, а сам герцог, таким образом, породнится с Остапом, став прадедом его внучки…

— Ах, Остин, я знаю о чем ты тут думаешь! Двери закрыл и даже балкон, словно мысли способны разлететься как мотыльки, разнося твои тайны. Вернее — наши. У нас теперь даже внучка общая… — Алиса присела на подлокотник кресла, обняв мужа за шею.

— Я, Лизанька, никак не могу постичь, как нам удалось все так запутать? Знаешь эффект ленты Мёбиуса? Поворачиваешь ленту бумаги на 180 градусов, склеиваешь и получаешь черте что! У кольца нет ни начала, не конца — бесконечное кружение и перетекание плоскостей… Теперь вика, по воле случая и нашего Пигмалиона не только перевоплотилась в Тони, но и подменила ее. И главное — невозможно понять, правильно ли мы поступили?

— Мне кажется, еще рано делать выводы. Помнишь июнь 1978 года, когда ты собрал здесь друзей, чтобы рассказать о нашей истории, представить дочь, подвести итоги? Все поддержали заговор молчания вокруг тайны рождения Антонии. Даже Ванда и Йохим, которым впервые показали их семилетнюю дочь новые родители, не нарушили тайны, как ни тяжело им это было. — Алиса в который раз мысленно поблагодарила Ванду за ее материнский подвиг.

— Но ведь иначе было нельзя. Мы все вместе спасали девочку, напомнил Остин.

— Да. И думали, что перевалили самую трудную вершину своих запутанных взаимоотношений. А помнишь, что сказал Йохим? «Это еще не конец!» И оказался прав. — Алиса вздохнула, выдавая свою обеспокоенность. — Прошедшие десять лет еще туже затянули петлю…

— Не надо печалиться! — Остин встал и распахнул дверь на террасу. Если бы сегодня мы собрались все вместе, я не стал бы мудрить и нагнетать тучи. Посмотри — наш спектакль набирает силу. На сцене полно новых участников… Чего стоит эта девяностолетняя кокетка Августа, которой, я думаю, еще предстоит спеть свою основную арию, преданный Шнайдер, неведомые русские женщины — Катерина, Евгения — мои, между прочим, невестки? А как тебе, Лизанька, нравится юный Дюваль? Если честно, я бы мечтал о таком зяте.

— Зяте? То есть муже для Тони или для Вики? — Алиса рассмеялась. — Ты опять все запутал, забывая, что Виктория — двойняшка своей тети, а на самом деле — «дублерша» дочери Йохима… Ой, Остин, во всем этом разобраться непросто. Но очень хочется, чтобы все были счастливы.

— И это главное, Лиза. Если бы мы каким-то чудо собрались вместе, я постарался бы объяснить, что любовь огромна и многолика. Что Дани и Йохим мне больше, чем братья, а русская внучка стала такой же родной, как и рожденная Вандой девочка, которая называет тебя мамой.

— Мы любим их, Остин. Но как распорядиться капиталом нашей любви, как сделать счастливыми этих девочек — так фантастически похожих и таких разных? Что нам делать со всеми тайнами и всем клубком сложных взаимоотношений?

— И с врагами также, черт бы их побрал! — Остин с хрустом переломил карандаш. Я никогда не прощу себе, если моя оплошность или слабость станет причиной беды. Не пугайся, милая, но нам предстоит преодолеть еще не одну опасность. Я думаю, что Клиф Уорни…

— Уорни! — подхватила Алиса. — Поверь моему чутью, без него не обошлось в трагедии с Астором. Итак, дорогой мой Монте-Кристо, борьба продолжается. Спектакль — тоже. И ты, как его «режиссер», и впредь должен быть таким же мудрым и мужественным, чтобы… В дверь постучали, заглянула Виктория. Увидав их беседующими, поспешила удалиться.

— Постой, детка! У меня для тебя хорошие новости. Только не хотелось рано будить, — окликнул ее Остин и рассказал о встрече своего агента с Евгенией.

— Я так рада! — Виктория повисла у него на шее. — Ты замечательный дед, папочка! Хотя и очень законспирированный, — прошептала ему в щеку Виктория. — А знаешь, мне вовсе не трудно называть тебя папой в этом нашем спектакле. Совсем нормально получается. Только вот Алису…

— Понимаю, девочка. Мне тоже не просто играть свою роль. Потому что я, если честно, боюсь, поймавшись на внешнем сходстве, отдать тебе ту часть любви и тепла, которая предназначается дочери. Ведь Антонии сейчас труднее всех… Но ничего, все пройдет, мы поможем друг другу и станем большой образцово-показательной интернациональной семьей!

— Вот здорово! — обрадовалась Виктория. — И Максим, и русские, и Йохим, и все-все здешние друзья! Вообразите, что это будет, когда все соберутся вместе… Представляю огромный стол под цветущими деревьями, или, наверно, здесь — над морем. И все сидят вместе — нарядные, счастливые… Много красивых, радостных лиц, таких восторженных, как от победы… Знаешь, как в Большом театре, когда все актеры выходят в финале на поклон, взявшись за руки: герои, злодеи и даже те, кого убили еще в первом акте… Так здорово, рядом с Онегиным — Ленский, Одетта в обнимку с Одиллией, а Демон зла улыбается Принцу! Дождь букетов, крики «браво», аплодисменты…

— А знаешь, что ты забыла? — В уголках глаз Остина брызнули лучики веселых морщин. Это была улыбкой Алексея, задающего дочери вопрос «на засыпку».

— Тех, кто еще родится?.. А может, Бемби, Шерри? — гадала Тори.

— Конечно же, все они тоже будут с нами. Но еще — музыка. — Он поднялся и нажал кнопку проигрывателя. — Слышишь? Нежно, вкрадчиво, торжественно… Серьезно и бесконечно легкомысленно! Торжественно и победно!.. Это вальс, наш бесконечный «Большой вальс!»

Content

Бояджиева Мила
ПОЦЕЛУЙ НЕБЕС

ЧАСТЬ 1 ПОЛНОЧНЫЕ ИГРЫ

ЧАСТЬ 2 ПОБЕДА И СТРАХ

ЧАСТЬ 3 ЛЕПЕСТКИ НЕ ПЕСКЕ

ЧАСТЬ 4 ТРЮКАЧИ

ЧАСТЬ 5 АЛМАЗНЫЕ СЛЕЗЫ

ЧАСТЬ 6 ДУБЛЕРША