Бояджиева Мила

БОЛЬШОЙ ВАЛЬС

Часть I

Глава 1. Алмазы Мазарини

Легкий нажим пальцев — и стеклянная стена ванной комнаты распахивается на террасу, увитую лозами глициний. Ветерок колеблет волнистый край бело-розового, подкрашенного восходящим солнцем тента, цепляется за ветки азалий, срывая малиновые лепестки, теребит углы скатерти, норовя задрать её длинный подол и опрокинуть запотевший бокал с апельсиновым соком. Но это только игра — и покрытые нежным цветением кусты в огромных терракотовых вазах, и шелковое крыло выпорхнувшей из гостиной занавески, и шумящие внизу кроны деревьев, покрывающие округлые упруго-зеленые холмы — лишь нежатся в прохладном воздушном потоке, не нарушая враждой гармонию по-летнему ясного утра.

Бледно-сиреневые гроздья глициний источают вкрадчиво-убедительный аромат, одолевая сомненья бесшабашной уверенностью. Все великолепно, все совершенно невероятно и абсолютно нормально. Все именно так, как должно быть. Тихо журчат струйки воды, поднимающиеся со дна ванны, вдоль тела пробегают быстрые пузырьки, с шипением тает пахнущая утренней росой пена. Той, что серебристым ковром покрывает на рассвете пестрый июньский луг. Ноздри жадно вбирают запахи, посылая в мозг, подобно путешественнику, атакующему домочадцев телеграфными восторгами, бодрящие импульсы: прекрасно, чудесно, божественно… Да что там — просто невероятно.

Глаза не торопясь открываются, продляя сладкую иллюзию. Она знает, что увидит темно-зеленую краску, выщербленную до штукатурки у газовой колонки, черные оспины отбитой эмали у щеки, дно пластмассового тазика, прильнувшее к стенке и голую шестидесятисвечевую лампочку. А на расколотых коричневых кафелинах кусок старого паласа, изображающего коврик, с неистребимой шелухой разного липучего мусора.

Завеса ресниц медленно поднимается, глаза округляются, ползут вверх брови и стремительно, как оборвавшийся лифт, падает замершее сердце. Нет, не правда. Не может быть. Обморок, сон… В зеркальных небесах высокого потолка витает сливочный блеск мрамора с драгоценными вкраплениями золотых вентилей, кранов, крючков, хрустальных флаконов на умывальном столике, с бархатисто-палевыми мазками пушистых полотенец, брошенных тут и там. А в центре, в розовом овале углубленной в пол ванны как в подарочной упаковке парфюмерного футляра парит золотисто-загорелое тело, отороченное кое-где кружевом тающей пены.

На террасе бодро похлопывает полотняный тент, сухо шуршит бахрома пальмового листа и в апельсиновом деревце, растущем у балюстрады, с возмущенным щебетом возятся маленькие птички. Вот одна из них, унося отвоеванную добычу, ныряет в сине-зеленую глубь сада, а другая, упруго подпрыгивая на тонких лапках, любопытно заглядывает в комнату. Прыжок, ещё два — слегка боком, кося настороженным блестящим глазом. Да это же воробей! Милый мой, настоящий, живой! Она протягивает мокрую руку, птичка улетучивается, исчезнув за пределами чудной картинки.

Повернув до отказа головастый кран, прекращающий бурление водяных струй, Виктория решительно выходит из ванны. Шлепая босыми ступнями по мраморным плитам, подхватывает на ходу полотенце и прямиком направляется к зеркалу. Несколько мгновений настороженно изучает свое отражение и растерянно отступает, подобно человеку, отворившему дверь на знакомый звонок и увидевшему неизвестного. Потом медленно опускается на обитый розовой лайкой пуф и осторожно приближает лицо к чуть запотевшему стеклу. Кончиками пальцев пробегает по широкому лбу, высоким надбровьям, чуть выдающимся скулам, великолепно изогнутым нежным губам — мягко, едва касаясь, лишь для того, чтобы ощутить живое тепло кожи, не спугнув ошеломляющего совершенства. Все в этом юном лице столь пугающе прекрасно, что трепет сомнения охватывает всякий раз — возможно ли, надолго ли? Видение или явь, своя ли собственность или взятая на прокат маска?

А эти пышные декорации неведомой ранее роскоши — не исчезнут ли, как золушкин тыквенный экипаж, лишь только минет отведенный ей срок? Виктория знала, что воровской страх присвоенного добра будет с ней до тех пор, пока… позволят безрассудно-щедрые хозяева, или не сорвется она сама, затравленная мучительными сомнениями. Но не сейчас, не теперь, когда горят прожектора и вступает победный марш, а униформа раздергивает перед тобой занавес и отскакивает в стороны, открывая светящийся путь. «Ваш выход, артист, ваш выход…»

Отель «Миранда», выстроенный для себя в конце прошлого столетия романтически настроенным «пушечным кролем», после первой мировой войны сал гостиницей. За свою долгую жизнь с размахом и наивной фантазией выстроенный дом пережил две крупных реконструкции, приспосабливаясь к требованиям цивилизации. И каждый раз, оснащаясь атрибутами надлежащего высокопробному комфорту, сервиса: кондиционерами, бассейнами, банями, сауной, обстановкой ванных комнат, дом немного «старел», приближаясь в деталях экстерьера и внутреннего оформления к облику сказочного замка. Архитектор и дизайнеры последней реконструкции превратили «Миранду» в изящную игрушку, навевающую мысли об аристократической изнеженности нравов, галантной церемонности времен камзолов, пудреных париков и отчаянных любовных приключений.

Уже издалека на зеленом холме среди старого парка виднелись островерхие башенки и увитые плющом стены миниатюрного дворца с балюстрадой террас и высокими окнами в решетчатых переплетах. Эклектика, сумасшедшая эклектика! — вздыхали знатоки. — Барочная лепнина, готические арочки, витые мавританские колонны, мраморные кариатиды, поддерживающие полукруглый балкон над центральным подъездом, изобилие отделки — причем, исключительно розовой… Но как уютно! Зеленые лозы, покрывающие золотистый камень, розовые зонтики, распускающие свои венчики в жаркий час на балконе ресторанного зала, мрамор, бронза, отполированное старое дерево, потемневшие картины в массивных рамах… Маленькая гостиница, удаленная от шумных мест, шикарная, дорогая, знаменитая своей кухней и хорошо организованной охраной, привлекала тех, кто ценил комфорт и покой. Именно её выбрала Алиса, отважившись на отчаянный шаг — Брауны наконец решили представить общественности «дублершу» Антонии.

Трюк с подменой, несмотря на рыщущих вокруг Острова журналистов, раскрыть так и не удалось. И пока Виктория с помощью Шнайдера, Дювалл и Браунов довольно успешно изображала выздоравливающую в кругу заботливого семейства «звезду» А. Б., подлинная Антония оставалась в заточении горного монастыря, обещая со дня на день произвести на свет здорового малыша.

Состояние здоровья будущей матери не вызывало тревог, а вот с основным капиталом красотки — её знаменитой внешностью дела обстояли намного хуже. Опасения доктора Дикстера, увы, начинали оправдываться организм, спровоцированный процессами материнства, активно восстанавливал свои природные права, побеждая кропотливые усилия мастера.

Молодая женщина, известная настоятельнице матушке Терезии под именем Анны Ковачек, с каждым днем дурнела. Конечно же, пока существовал чудодей Пигмалион, ситуация могла быть изменена. Но для новой коррекции внешности требовалось время, а его-то как раз и не было. Если Антония Браун предполагала продолжить свою карьеру, ей следовало почаще напоминать о себе, оставляя в памяти поклонников незаменимый, не подвластный конкуренции образ.

После инсценированной катастрофы, контракты А. Б. были расторгнуты или пролонгированы, публика смирилась с мыслью о том, что возвращение «звезды» надо ждать лишь к зиме и все же… Слухи, вспыхивающие со стремительностью лесного пожара, озаряли небосвод тревожными всполохами. То какая-то бульварная газета публиковала сенсационное сообщение о безумии Антонии, вызванным, якобы, травмой, то появлялось интервью с Клифом Уорни, в котором он не отрицал, что знаменитая А. Б. вправе ожидать потомства как от него самого, так и от любого из членов музыкальной семьи: «Это, собственно, не имеет значения. Мой „Арго“ не только единый музыкальный организм, но и один фаллос», — сказал Клиф, продемонстрировав известным жестом мощь названного коллективного органа. Как и был запечатлен на смутной, воровской фотографии.

Предложение, поступившее от графа Бенцони, заставило Алису задуматься. Лукка, сочувствовавший беде Браунов уже неоднократно за время «болезни» Антонии просил позволения нанести визит на Остров, но был любезно пресечен в самых лучших дружеских чувствах. «Послушай, милая, уж если у тебя есть основания не пускать меня в гости, я не настаиваю и даже не доискиваюсь причин. Пусть они останутся на твоей совести. Но, судя по всему, малышка уже в порядке. Мне здесь специально показали ролик, отснятый на Острове. Я разглядел все отлично — сокровища твоей дочери не пострадали — ножки залечены отлично, а сверху вроде даже стало ещё лучше. Если это, конечно, возможно. Интересно, где ты взяла таких врачей?» оживленно, не давая Алисе ставить слово, тараторил он в трубку. — «Так вот что, дорогая. Я, собственно, подлец. То, что изображено на пленке, меня вполне устраивает. Тебе, наверно, уже известно про затеянный мной праздник. Коллекция драгоценностей старинных мастеров — выставка и аукцион. Мировой уровень, участие знаменитых людей. „Золотой сентябрь в Парме“, — Лукка довольно рассмеялся. — Сентябрь — это я. Во всяком случае уже два месяца отряд богатырей с дипломами первоклассных реставраторов штурмует мой замок. Не осталось камня на камне. Лаура скрывается в теплицах или пропадает в командировках. Я неделю не снимаю рабочий комбинезон — лажу по крышам, лесам, везде сую свой нос. И знаешь — апартаменты для гостей получились отличные. Кое-что приготовлено специально для тебя. Ретро-ностальгический дизайн… Но это сюрприз, чуть было от радости не проговорился. Так я жду вас. — Промычал он и добавил. — Это я прикусил свой болтливый язык».

— «Лукка, друг мой чудесный, с чего ты взял, что нам понадобилась „скорая помощь“? — Алиса сразу поняла, что за напором графа Бенцони скрывается страх получить отказ. — Газет паршивеньких начитался? Это все, конечно, сущая чепуха. Антонии на самом деле гораздо лучше. С головой у неё все нормально и внуков я пока не жду… Правда, потрясение повлияло на… Девочка немного изменилась… Но вряд ли это стоит воспринимать трагически».

— «Алиса, я хочу увидеть Тони собственными глазами. Я очень тревожусь о вас, девочки, и просто не знаю, как помочь. Ну подскажи мне, не мучай, голос Лукки от обиды готов был зазвенеть слезой. — Я так мечтал, что вы приедете ко мне, на этот чертов аукцион. Собственно, ради этого я, в основном, и крутился… Шейка Антонии просто создана для одного сказочного колье. Вернее — оно для нее. Не демонстрировать же мне самому миллионные алмазы? Конечно, приглашены девочки — Роми, Арсо, — ну ты знаешь эту компанию… Я специально выбирал не очень близких Тони… чтобы не переутомлять её контактами… Хотя, вы будете жить совсем отдельно», поторопился заверить Лукка.

— «Спасибо, милый, ты чудесно обо всем позаботился. Правда, правда, просто отлично. Мне бы так хотелось… Но… У Остина серьезные нелады с сердцем, сейчас он проходит в клинике обследование… Если за эту неделю что-нибудь прояснится…»

— «Ладно, не мучайся с изобретением аргументов для деликатного отказа. Плохой, значит, из меня мсье Ноэль. — Лукка заметно сник. — И все же, третьего сентября с раннего утра в отведенных вам апартаментах будут ждать фиалки, а в бронированном сейфе — колье».

Алиса задумалась, тщательно прикидывая все за и против. Конечно, если уж придется предъявлять общественности «дублершу», то лучшего случая не представится. Под прикрытием её и Шнайдера Вика сможет продержаться на расстоянии от настырных глаз. Всего один лишь день — но какой удар по злопыхателям! Обсудив ситуацию с Остином и Шнайдером и придя к выводу, что риск все же очень велик, Алиса позвонила в Парму. Дворецкий графа сообщил, что видит в данный момент его высочество на крыше флигеля, проверяющим новые дымоходы и обещал доложить о звонке. Алиса, говорившая из кабинета Остина, вдруг поняла, что всегда для принятия ответственных решений приходит в эту комнату. Она никогда не стала бы говорить отсюда с парикмахером или приятельницей, но не смогла бы решать судьбу дочери по бело-золотому аппарату в своей спальне. Созерцание морского простора успокаивало её, поддержка штабелей мудрых книг в темных высоких шкафах физически ободряла. А может, здесь витало умиротворение, отгонявшее страхи, или дух бойцовского задора, называемый иногда авантюризмом?

День выдался матовым, с рябыми клиньями от ветерка на синеватой морской глади и легкой грядой неторопливых, высоких облаков, следующих от севера к югу. «С милого севера в сторону южную», — механически проклюнулось в памяти и Алиса поняла, что грустит светло, овеваемая волной воспоминаний и тихими звуками шопеновского этюда, летящими из гостиной. Она неслышно подошла к дверям и остановилась, созерцая спину сидящей за роялем Виктории. Мучительная смесь противоречивых чувств, обуревавших Алису при каждой встрече с этой девушкой, не теряла со временем остроты. Уже почти четыре месяца живет в её доме «дублерша», исполняя роль любимой дочери, от тревоги за которую разрывается сердце. Как бы любила Алиса эту заплутавшую в хитросплетениях судьбы девочку, внучку её Остина, если бы… Если бы не оскорбительное своей лживостью сходство, если бы не необходимость изображать мать в то время, как её Тони, одинокая и покинутая, с обидой на весь мир и на нее, ждет в отчаянии и страхе дня приближающихся родов. Как хитро закручена пружина, как тяжко нести им всем бремя затянувшегося спектакля!

Пучок густых рыжеватых волос, сколотых на затылке, длинная шея, кажущаяся такой беспомощной и нежной в широком вороте серого свитера. Пальцы побежали на правый фланг клавиатуры, извлекал жалобную, дрожащую трель, запнулись, начали разбег заново, зубы прикусили нижнюю губу, сосредоточенно сдвинулись брови… Чувства пронзили сердце Алисы в привычном уже порядке — восторг узнавания родного лица, осознание разочаровывающего обмана, злость, и, наконец, стыд за свою раздражительность и обиду.

«Ничего, ничего, так уж случилось. Девочка просто похожа на Тони. Не по своему желанию, не по своей вине. Она тоже — жертва каких-то необъяснимых „высших заговоров“. — В который раз повторила Алиса программу самовнушения, но с каким-то новым легкомысленным задором. „А почему, собственно, мы все так позорно дрожим? Почему прячемся, отклоняя посланный судьбой вызов? Вот и предоставляется случай узнать, на чьей стороне Фортуна“, — думала она, снимая телефонную трубку.

— Да, я звонила, Лукка, хотела попросить, чтобы ты включил Антонию в список приглашенных манекенщиц».

— Вот это настоящий деловой разговор. Не зря же я лично прочищал трубы в твоем камине. Сообщи точно о приезде, мне так давно не приходилось встречать красивых женщин… — легкая грусть в голосе графа явно предлагала Алисе вспомнить их давнее прошлое, с жадными объятьями у трапа самолета, веселившими стюардесс.

— А как же твоя жена? Разве ты посылаешь за ней на вокзал шофера?

— Лаура — до крайности эмансипированная женщина. Достаточно того, что она вообще терпит брачные узы. — Со смесью обиды и восхищения доложил граф. Я никогда не знаю, когда и откуда она нагрянет со своими журналистскими блокнотами. Ее так и тянет в самое пекло, а «горячие точки» на нашей планете, похоже, не собираются остывать.

Алиса избежала церемонии встречи, прибыв в Парму с Викторией и Шнайдером инкогнито и поселившись в заранее примеченном отеле «Миранда». Уже из своего номера, устроив девушку в отведенных ей покоях, она позвонила в замок Бенцони.

— Мы прибыли. Прости, я стараюсь пока оберегать Антонию от перегрузок. Она ещё не готова к светскому общению. Не обижайся. Поверь, мне лучше знать, как следует поступать в этой ситуации.

Принятое решение о приезде в Парму казалось сейчас Алисе опрометчивым. Ей не давало покоя выражение глаз Виктории в тот момент, когда Алиса объявила ей о предстоящей поездке. Страх, растерянность, а потом эта решительность человека, скрутившего свою волю — решительность камикадзе. Она даже кулачки сжала и просила сорвавшимся голосом: «Это действительно очень важно для Антонии?» Ну просто альпинистка, подхватывающая на краю бездны трос поскользнувшегося партнера.

— Так будет лучше для нас всех. Только тебе придется постараться, девочка, — заверила Алиса чересчур спокойно, поскольку не умела увлеченно лгать. Принятие решений в ответственных ситуациях вообще давалось ей с трудом. Любая крайняя мера казалась сомнительной не стоящей усилий и риска, если речь шла не о единственной незыблемой ценности — человеческой жизни. В своей лечебной практике Алиса была способна на самые рискованные поступки. Она боролась до конца, сколь бы тщетными и нелепыми не выглядели со стороны её поступки. Но все, что поставлено на карту теперь, — карьера, деньги, престиж, — это лишь фикция, пустой звук, не вдохновлявший на дерзания. Конечно, когда речь идет о себе самой. Но мишура славы и наркотический дурман популярности не такие уж пустяки, если являются смыслом жизни любимой дочери. Алиса будет бороться и сумеет отстоять будущее Антонии.

Первый шаг сделан, останавливаться нельзя. Им с трудом удалось обойти свору дежуривших в аэропорту журналистов, встречавших прибывающих на аукцион знаменитостей. Газеты уже оповестили о том, что в старинном пармском дворце, ставшем местом паломничества для коллекционеров всего мира, произойдет помимо прочего, долгожданная встреча с вернувшейся на звездный небосклон великолепной А. Б., прибывшей с менеджером и матерью. Алиса внимательно оглядела себя в огромном зеркале, обрамленном двумя саксонскими вазами с гигантскими букетами свежих роз кораллового оттенка своеобразного фирменного знака «Миранды». Едва ли сознательно, она выбрала одежду в тон обстановки — бледно-розовый хлопок крупного, почти домотканого переплетения, превращенный в строгий английский костюм, единственным украшением которого служат три крупные, сложной выделки золотые пуговицы. Легкая асимметрия лица, оставшаяся как память о давней трагедии и вдохновенной борьбе с ней Йохима, почти незаметна, уравновешенная косым пробором и хитростями тональной пудры. Неплохо. Пожалуй, слишком напряженно сжаты подкрашенные бледной помадой губы и глаза — встревоженные глаза воришки или нашкодившей гимназистки. «Нет уж, дудки. Меня голыми руками не возьмешь». — Алиса с вызовом улыбнулась своему отражению, но все же положила в сумочку очки с дымчато-розовыми стеклами, за которыми могла прятать свою растерянность.

Номер Виктории располагался рядом.

— Открой, детка, это я! Надеюсь, ты уже готова? — Алиса с укоризной глянула на девушку, видимо, только что покинувшей ванну, и кутающуюся в большое полотенце. «Опять дрожишь? Ну просто несчастный затравленный зверек, загнанный в ловушку!» — Алиса оглядела великолепную гостиную. Сквозь стеклянные двери спальной виднелась огромная кровать, заваленная вещами.

— Я только что распаковала свой чемодан и никак не могла решить, что одеть, — Виктория поймала многозначительный взгляд Алисы и добавила, мама. Одобрительно кивнув, Алиса направилась в спальню.

— Детка, мы сейчас прост легко пообедаем в здешнем ресторане. Можно не слишком стараться. Для юной леди, путешествующей инкогнито, пожалуй, подойдут вот эти брючки и блузка. — Алиса вытащила из кучи одежды, которую старательно закупила накануне, белые брюки и трикотажную блузу с нежным цветочным рисунком. — Туфли на низком каблуке и маленькая сумочка. Волосы лучше убрать, тут ещё достаточно жарко. Можно небрежно прихватить шарфиком — смотри, какой чудный шифон! А темные очки все же пригодятся — до вечера будем играть в прятки. Ну, а уж к девяти часам ты должна предстать во всем великолепии, Тони!

Прижимая к груди длинный шарф цвета шафрана, Виктория замерла, охваченная непередаваемым чувством двойственности — действительность дробилась, повторялась как в осколках разбитого зеркала, так что невозможно было разобрать, где твердая дорожка реальности, а где затягивающая топь воспоминаний. На какие-то доли секунды она увидела себя перед распахнутой зеркальной дверцей тройного шифоньера, с босыми ступнями на вытоптанном синтетическом паласе и выражением растерянности в беспомощно-хлопающих глазах. Как ненавидела она долговязого «гадкого утенка», тщетно перемерившего пестрые Катины платьица, да и саму хорошенькую Катю, заботливо снаряжающую «падчерицу» к выходу. Что за досадная необходимость произносить трудное слово «мама». Мама-Катя… Где, когда, и с кем это было?

Виктория задумчиво натягивала выбранные Алисой вещи перед тройным овалом огромного трюмо, заключавшего в свою бронзовую раму кондитерски-нежную, атласом и шелком декорированную комнату, цветущий пейзаж парка за балюстрадой террасы, охапки роз в многочисленных вазах и стройную женщину, словно повторенную из временной дали своего пятидесятилетия, другой, стоящей рядом — юной и прекрасной.

— Тони, я уверена, ты отлично помнишь все, о чем накануне толковали мы с Артуром. Ведь, право, это совсем не сложно — просто игра, театр, если хочешь — цирк. Словом, обычная жизнь, но слегка придуманная, подправленная, что ли.

— Конечно помню, мама. Мне уже в пятнадцать лет была знакома «система Станиславского», учащая естественно чувствовать себя в «предлагаемых обстоятельствах». Мы ставили «сцену у фонтана» из «Бориса Годунова» Пушкина. И я воображала себя польской авантюристкой, пробивающейся к русскому престолу… Это было куда проще, чем перевоплотиться в «фею модных подиумов», «восхитительную принцессу рекламного королевства», — с иронией процитировала Виктория чрезмерно-громоздкие титулы А. Б.

— Что я слышу? Изысканные выражения, прекрасные слова и — бездна юмора. Вот это уже знакомые интонации! — В дверях стоял Артур с кипой газет в руках. — Простите, я стучал, но вы увлеклись интересной беседой, не заперев двери. А ещё вспоминаете про авантюристок… — он многозначительно покачал головой и демонстративно дважды повернул в дверях ключ. Затем вышел на террасу, словно затем, чтобы полюбоваться парком и открывающимся за ним видом пологих холмов.

— Чудесная, тихая местность, спокойный дом, отличный отель. Это правильный выбор, Алиса. Выглядите вы обе отлично. — Он придирчиво осмотрел дам. — Только уж очень похожи. Я бы сказал — сходство, разжигающее любопытство…

— А так? — Виктория нацепила узкие черные пластмассовые очки.

— Пожалуй, тебе удалось себя несколько подпортить. И хорошо бы яркую помаду, чтобы кричала о своей неуместности, отбивая другие мысли. Вот-вот. Дамы задумаются: почему эта крошка так разукрасилась. А мужчины станут мечтать о… Впрочем, это неважно. Главное, чтобы они поменьше задавали себе вопросов.

— Я почти уверена, что ресторан сейчас пуст, здесь вообще не слишком много гостей. Просто мы так старательно готовились к первому выходу, ободряюще подтолкнула Алиса Викторию к лестнице, ведущей в холл.

Небольшой зал в уютном домашне-дворцовом стиле действительно пустовал. Дубовые панели, массивные перекрытия потолочных балок, темные картины на вишневом штофе, покрывающем стены, старинные бронзовые люстры и такие же канделябры в нишах. Зал мог бы показаться мрачным, если бы не распахнутые широкие двери на полукруглый, залитый солнцем балкон, цветные витражи с гербами в высоких узких окнах и нежно-розовая сервировка столов, украшенных круглыми букетиками роз. В воздухе стоял аромат цветов и чуть заметный намек на кухонные чудеса — что-то пряное и поджаристое, метящее прямо в подогреваемый воображением аппетит.

Сопровождаемые метрдотелем в фирменном смокинге с гербовой эмблемой «Миранды» на левом лацкане, они заняли угловой стол. Артур, направившись к месту, расположенному лицом к залу, расторопно пододвинул стулья своим спутницам:

— Я ловок, прямо как Джеймс Бонд. Вам, конечно, придется во время трапезы любоваться исключительно моей физиономией, зато я смогу держать под контролем тылы… К сожалению, прятаться здесь, явно, не от кого.

Но Викторию не огорчила ограниченная возможность изучения зала, она с восхищением рассматривала сервировку. Крахмальная нежно-розовая скатерть с фестонами ручной работы по краю, идеально отутюжена. Салфетки, чуть более интенсивного оттенка, уложены на верхней тарелке таким замысловатым сооружением, что рука не поднимается нарушить его. Сами тарелки — с широкими золотыми полями и мелким терракотовым рисунком на донышке, изображающем сцены охоты, можно было разглядывать бесконечно — ведь картинки не повторялись, а нижняя, казавшаяся слишком большой, несла на себе целую батальную сцену, запечатлевшую финальный эпизод травли кабана. Выстроившиеся по ранжиру фужеры-баккара искрились непорочной нетронутостью, а серебряных драже было чересчур много. Сколько же времени надо провести за столом, чтобы ухитриться задействовать все эти вилочки, ложечки, ножики…

— Антония, ты, как всегда, остановишься на легких блюдах? — Алиса протянула ей внушительный альбом меню.

— Нет, нет, мама. — Она решительно отстранила предложенный фолиант. Сделай, пожалуйста выбор сама. Ты же знаешь, что я люблю. Или вы, Артур. Что-нибудь овощное. Я бы не отказалась от грибов.

Шнайдер одобрительно кивнул:

— Я вижу, вкусы не меняются даже после долгой вынужденной диеты. Но сейчас тебе стоит подкрепиться основательней, крошка. Не думаю, что в замке нас закормят мясом в столь поздний час.

— Вы напрасно, Артур. Итальянцы достаточно плотно едят в любое время суток. А уж Бенцони, поверьте, не склонен нарушать традиции в угоду худосочной европейской моде. — Вмешалась Алиса. — Но Тони все же необходимо съесть филе.

На них никто не обращал внимания. Даже две-три пожилые супружеские пары были целиком поглощены едой. Но все трое старательно разыгрывали свои роли, сознавая, что это единственная и последняя репетиция перед вечерней премьерой.

Не считая путешествия с острова до «Миранды», проделанного конспиративно-тихо, Виктория впервые вышла на публику, чтобы исполнить партию изысканной, искушенной в светской жизни дивы. Ей предстояло изображать пресыщенность и небрежность, в то время как знакомство с европейским комфортом и аристократическим этикетом только начиналось. Чудесный дом Браунов на островке-отшельнике казался тихим убежищем, надежно спрятанным от любопытных глаз. За четыре месяца, проведенных там, Виктория привыкла к богатой обстановке просторных комнат, к нежному аромату тонкого белья, разнообразной, изобилующей новыми вкусовыми ощущениями, кухне, комфортабельному оснащению ванных комнат, в которых ей настрого запрещалось мыть за собой пол, а также простирывать мелкие вещи. Но всякий раз бросая на влажный кафель единожды использованное полотенце или встречая в своей спальне горничную, меняющую два дня назад застеленные простыни, Виктория внутренне содрогалась, убежденная в том, что к этому она никогда не сможет привыкнуть.

Хотя кое-какие жесты, небрежно отбрасывающие ненужную шелуху, у неё уже получались. Поковырялась вилочкой в кусочках персика, залитых взбитыми сливками — и забыла. Можете убирать. Чудесный кружевной бюстгальтер, который только беречь в целлофановом пакете до исключительного случая, одевала под майку на теннисный корт и через пару часов опускала в корзину с грязным бельем. А куда девались её блузки, брюки, носки, трусы, которые Виктория не успевала запомнить? Считая безнадежно заношенными или устаревшими, Алиса, проводившая регулярную ревизию в бельевых шкафах, отдавала эти вещи в утиль — то есть отправляла куда-то для фонда беженцев или безработных.

Однажды Вика увидела по телевизору, как на российских рынках перепродают за бешеные деньги поступающую из Европы «гуманитарную помощь» бесплатные, бросовые шмотки. Она вообразила радостно демонстрировавшую добытое шикарное белье — кусочки жемчужно-серого гипюра, совсем недавно украшавшие грудь новоявленной Антонии Браун…

Итак — Антония. Это первое правило, первый пункт в её «системе» перевоплощения. Второе — «мама». Просто, без запинки, чуть небрежно, иногда даже с иронией — мама, мамочка! Например: ты, мамочка, что-то путаешь! Или: ах, мама, перестань! Речь неторопливая, простыми предложениями, в которых трудно заплутать. А следовательно — только на общие темы — банально, просто, как Элиза Дуллитл, представленная светскому обществу: «Прекрасная погода, не правда ли?» Взгляд рассеянный, скользящий, чуть скучающий. И уж никак не застревающий жадным любопытством на каждой вновь открытой странице роскоши. Ничего себе: Антония Браун, восторженно замирающая перед затейливо уложенной ресторанной салфеткой, или застенчиво сюсюкающая горничной, меняющей цветы в вазе: «Да что вы, они ещё совсем свежие! Благодарю, ах, как чудесно!» Ни в коем случае. Ни за что. «Все по фигу». Как сказал бы Максим, — «Ноль внимания, фунт презрения», и никакой задумчивости по-русски. Если тоска — то со скукой, с пресыщенностью, но никак не «мировая скорбь». А главное, — самоуверенность, граничащая с наглостью. Но только граничащая. Потому что воспитание все же отличное и характер великодушный. С пеленок известно как встать, где сесть, что сказать, как протянуть руку — к пожатию или поцелую, когда надерзить, а когда блеснуть рафинированной, церемонной вежливостью — от этого легкость, естественность. А если совсем недавно выучила, как экзаменационный билет, не только правила поведения в обществе, — это-то совсем просто, но главное — где и какие отступления от них возможны и приняты, а это и составляет особый шик? Если не запомнила и половины проглоченных деликатесов, не говоря уже о марках вин и парфюмерных фирмах, в которых тут всякая «мадмуазель» из хорошей семьи разбирается так же лихо, как школьница французской спец. школы в съездах КПСС… Да разве сразу вспомнишь все! Рассеянность, забывчивость, самоуглубленность — спасительные ширмы, за которые удобно прятаться перенесшей тяжелые испытания девушке.

— Что бы тебе ни пришлось увидеть, — потрясающее или удивившее, что бы ни услышала — не разевай изумленно рот. Смотри в сторону, сделай каменное лицо и читай про себя «Отче наш» или что там тебе привычней, наставлял Викторию перед отъездом Артур. — А если не знаешь, как прореагировать на какую-нибудь реплику, равнодушно заметь «Чепуха. Чертовская дребедень!» Антонию этот маневр часто спасал от философствующих умников или пошляков. Главное — это интонация — свысока, снисходительно, и в то же время — игриво — «Че-пуха!» И отходи подальше.

Виктория вернулась к реальности уже накрытого стола под воздействием соблазнительных ароматов. Перед ней стояло прямоугольное серебряное блюдо с закуской. Натюрморт зеленого и красного со штрихами лиловых листиков и прозрачными полукружьями лимонных долек. Вилка с двумя длинными острыми зубцами хищно впилась в один из трех рулетов, возлежащих в центре композиции. Все ясно: поддевай кусочек и к себе на тарелку. Рассматривать не обязательно, главное правильно откромсать маленький ломтик — и в рот. Неплохо прихватить для букета и предлагаемый гарнир.

— Это Carpaccio в огуречных рулетах. Свежее говяжье филе, хорошо отбитое и приправленное пряностями, — объяснила мимоходом Алиса, делая вид, что не замечает недовольную гримасу почувствовавшей во рту сырое мясо Виктории.

— Поднимает гемоглобин и улучшает тонус. Ты же всегда предпочитала что-нибудь остренькое и с кровью, — издевательски добавил Артур, расправляясь с салатом, в котором мелькали розовые ломтики крупных креветок, а сверху горка икры форели светилась рубинами мелких прозрачных шариков.

— Это оригинальный вариант, видимо изобретение местных кулинаров. Смотри — прозрачные длинные полоски, срезанные специальным ножом с очень длинного огурца, а в них завернуты пласты нежнейшего филе, приправленные лимонным соком, красным вином и мелко рубленной зеленью. Но главное листики майорана и мяты. Придают пикантный привкус. Пожалуй, я попробую у тебя один кусочек, моя дыня не слишком питательна. — Алиса положила на свою тарелку пестрый ролик Carpaccio, и с видимым удовольствием его отведала.

— По-моему, это не так уж плохо, — поддержала Виктория.

— Ты всегда во многом разделяла вкусы мадам Алисы, особенно в мясных блюдах, — с подтекстом добавил Артур, нанизывая креветку.

— Чепуха. Теперь мне больше нравится рыба и хорошо прожаренные отбивные. А на десерт — банальные фрукты. — Виктория сложила на тарелке вилку и нож, откинулась в кресле и бросила на колени смятую салфетку в знак того, что с закуской покончено.

Десерт удовлетворил её со всей очевидностью, хотя на лице не выражалось ничего, кроме утомления. На палевой тарелке с бронзово-черными мраморными полями возвышалось изделие, способное украсить витрину художественного салона. Треугольные сахарно-красные ломтики, хитро уложенные торчащим веером, с трудом напоминали арбуз. Ведь не бывает же арбуза без косточек, да ещё вырезанного столь точными геометрическими фигурами. В композиции с россыпью свежей малины, покрытой инеем сахарной пудры, арбузные дольки казались неестественно привлекательными. «И почему-то очень вкусно. В бедных странах Восточной Европы считают, что если на Западе еда и выглядит аппетитно, то абсолютно несъедобная бутафория. Химикаты и рыночная экономика, способные лишь на обманчивую витрину».

— Ну, во-первых, в ресторанах такого класса никогда не рискнут использовать дешевые, а значит — угрожающие желудку клиента продукты. Наверняка они закупают эти ягоды на какой-то известной им ферме, за качеством продукции которой внимательно следят. Честь фирмы требует настоящей, отеческой заботы о клиенте, как бы взыскателен он ни был, приглушив почему-то голос, объяснила Алиса. — К тому же секрет этого десерта — в соусе, которым полит арбуз и ягоды. Насколько я понимаю перетертая с «кампари» и ананасовым соком малина. С ним и ароматнее, и вкуснее. Ведь это так просто, детка. Надо лишь захотеть доставить кому-то удовольствие.

— Точнее, заработать деньги. Даже те, кто не читал Маркса, знают, что труд должен оплачиваться, производство — давать прибыль. А производство удовольствий — самый прибыльный труд, — внятно и коротко, специально для Виктории, перемежая предложения глотками черного кофе, изрек Шнайдер.

— Вот этим я завтра впрямую и займусь, — сказала Виктория. Хотя мысль о том, что за участие в часовой демонстрации коллекции этого аукциона на мой личный счет поступит сумма, равная годовому доходу советского служащего, кажется все же странной.

— Моя дочь после травмы стала необычно вдумчивой. Ничего, будем трактовать этот факт как элемент взрослеющего сознания. — Алиса потрепала Викторию по плечу и ободряюще заглянула в светлые глаза, не умеющие ещё скрывать притаившийся страх.

…Сборы к приему в замке оказались чрезвычайно волнующими. «Первый бал» Виктории означал для изображаемого ею персонажа лишь заурядное, слегка утомительное событие. А перепуганная и взъерошенная как воробей девушка, не видевшая в своей жизни ничего лучшего новогоднего вечера в театре оперетты, должна была производить впечатление искушенной в такого рода мероприятиях «львицы».

Алиса заранее продумала ход, должный, по её мнению, поддержать иллюзию: она прихватила вечерний туалет и драгоценности Тони, именно то, шикарно шуршащее платье из расшитой золотом изумрудно-зеленой парчи, которое было преподнесено Антонии Браун фирмой Сен Лоран после демонстрации коллекции «Ренессанс». Плотный лиф, сплошь затканный золотом и расшитый стразами с чуть завышенной талией, пышными буфами совершенно «исторических» рукавов и шлейфом нежного шелка, струящегося из-под лопаток. В этом царственном туалете Тони была запечатлена на обложке «Фигаро», рассеянно взирающая куда-то мимо объектива широко распахнутыми, ждущими глазами. В смоляной чаще поднятых к затылку волос искрился яркий изумруд, окаймленный алмазами с грушевидной жемчужиной, прикрепленной на тончайшей пружинке. При малейшем повороте головы жемчуг вздрагивал, подобно капле росы, скатывающейся с мочки уха. Известный парижский ювелир оплатил фирме «Ариус» за рекламу своего изделия, а Остин тайно выкупил и подарил эти серьги дочери: он любил маленькие сюрпризы.

Теперь все это шуршало и переливалось на Виктории, повергнув её в столбняковый ужас. Она не слышала голоса Алисы, завороженная тем, что великолепная незнакомка в зеркале повторяет все её движения, как в детской игре.

— Очень хорошо, девочка. Может немного и слишком «ударно» для нынешней программы, но учитывая обстоятельства — как раз. Антония возвращается в свет юпитеров и внимания, и делает это победительницей.

— Правильно, надо сразу оглушить. Пусть лучше на все голоса обсуждают туалет, чем манеры нашей крошки, — поддержал Артур. Он уже был одет к ужину и белая бабочка под смуглым волевым подбородком почему-то напоминала рекламу сигарет «Данхилл». Типаж уверенного в себе, преуспевающего и чрезвычайно утонченного джентльмена — смесь мужественности и сибаритства. Поразительное спокойствие, с которым Шнайдер наблюдал за церемонией сборов, свидетельствовало о скрытом раздражении.

— Мы не рискнули пригласить парикмахера. Не знаю, что делать, волосы едва высохли, рассыпаются, никак не соберешь… — Алиса тронула разметанные по плечам Виктории шелковые волны. — У Антонии не бывает проблем с прической. А парикмахеров она на дух не переносит.

Артур плеснул в стакан немного коньяка и принял позу скучающего Байрона.

— Вы похожи, Артур, на какого-нибудь язвительного персонажа Бернарда Шоу, вооруженного испепеляющим сарказмом. А нам как раз необходим добродушный, восторженный зритель, — Алиса безуспешно пыталась придать волосам Тори форму.

Преданный менеджер «звезды» и сам заметил, как при виде недотепы-«дублерши», разодетой в платье Антонии, впал в ярость и ещё больше разозлился, поймав себя на неразрешимом противоречии: зная, что будущее Тони зависит от успехов подменившей её девчонки, Шнайдер в то же время ждал её провала. Плевать, в конце-концов, на скандалы и разоблачения. Главное, чтобы в финале в блеске торжественных фейерверков на подиум вышла победившая Антония, а не эта, непонятно как втесавшаяся сюда самозванка. Выглядела самозванка сногсшибательно и от одного этого Артуру который раз за мучительные месяцы двойной игры смертельно захотелось напиться.

К тому же рядом с Алисой не возникало сомнения в кровном родстве двух поразительно похожих женщин. Цвет волос усиливал иллюзию, хотя Алиса и постаралась не слишком это подчеркивать. Она выглядела как принцесса, пожелавшая остаться инкогнито. Серый атлас узкого платья, нитка черного жемчуга, отливающего матовым графитом светом, волосы уложены в валик с левой стороны, как бы уравновешивая асимметрию лица. Аромат «Arpegio» окутывал её гибкий силуэт легкой аурой, создавая ощущение невесомости, призрачности.

Стоя за спиной сидящей перед зеркалом девушки, Алиса в растерянности перебирала её волосы.

— Это платье требует высокой прически, но мне никак не удается подколоть все пряди.

— И не надо. Небрежность ныне в чести на Олимпе моды. Будто леди только что выпорхнула из горячей любовной постельки… Или прибыла во дворец на мотоцикле, — добавил Артур, смягчив фривольность своего первого сравнения. Он небрежно подошел к Виктории и пару секунд постоял за её спиной, разглядывая отражение в зеркале. — Нет, не годится. Крошка будто прыгала с парашютом и ещё ощущает себя в затяжном полете. Что, сердчишко колотится?.. — Артур собрал в кулак волосы Виктории на затылке и оглядел туалетный столик. — Где здесь у вас шпильки?

Подхватив пару черепаховых заколок, он стянул волосы, не стремясь к аккуратности.

— Ну, вот, — и хватит возиться. Машина ждет нас уже пятнадцать минут. Боюсь, граф совсем измучился. На выход, уважаемые леди! — Шнайдер приподнял Викторию за плечи и довольно сильно встряхнул. — Еще совсем не конец света, детка. Не так уж страшно, если твое появление заставляет сильный пол хвататься за сердечные таблетки, а дам — давиться от зависти. Они выживут, убедив себя, что ты, в сущности, не так уж и хороша — злючка, глупышка или дурно воспитана. А ещё лучше — если за тобой заметят тень неудавшегося романа или тайной хвори. Так что, если хочешь уступить свой выигрыш уродливым и завистливым, сделай покислее физиономию.

— Остановитесь, Артур. Ваш обличительный пафос сильно отдает виски и антифеминистическим экстремизмом… Я очень рассчитываю на вас… На вашу преданность и такт. — Алиса примирительно заглянула в стальные глаза Шнайдера. — Что ни говори, — у Золушки первый бал. Только ей предстоит не веселиться, а сражаться. И сражаться за нас с Антонией — не надо забывать об этом. Спасибо тебе, девочка. — Алиса сжала холодные пальцы Виктории, послушно замершие в её руке.

Ах, как не хотелось Виктории выпускать эту легкую нежную руку — вот так бы и вела она её, как маленькую, делающую первые неуверенные шаги.

Через полчаса, когда у подъезда замка Бенцони швейцар в малиновой ливрее и белых гольфах с кисточками распахнул дверцы автомобиля, Виктория элегантно выбросила на старинную, отмытую до стального блеска брусчатку длинные ноги в зеленых бархатных туфельках. «Спасибо, Дани!» — мысленно помянула она своего тренера — уж этот маневр они отработали до совершенства. Вначале ноги, потом голову, чтобы не нарушить прическу, и уж затем, подхватив подол, выныриваешь из благоуханного нутра лимузина. Прямо в жадный блеск очарованных взглядов, сверкание блицев — в нервную и победную канитель светской тусовки.

Но на площадке перед входом во дворец никого не было. Граф, прислав машину за дорогими гостьями, попросил их пожаловать раньше назначенного официального часа.

Солнце только что опустилось за верхушки огромных деревьев в темнеющем наполненном птичьим гомоном парке. Могучие кроны, четко вырисовывающиеся на фоне заката, казались вырезанными из черной бумаги. Все окна фасада, обращенные к западу, алели отблесками солнечного пожара. Пахло вечерними цветами, покрывающими клумбы, и свежеполитой травой. Виктория с радостью вынырнула в этот мир, успев заметить мелькнувшее в автомобильном зеркальце собственное отражение с копной ярких, налившихся закатным золотом волос.

Колени предательски дрогнули и высокий элегантный господин, кинувшийся к прибывшим, протянул сразу обе руки — Алисе и Тони. И, словно почувствовав слабость девушки, шепнул ей в висок: «Навались на меня посильнее, детка, здесь такие крутые ступени». Виктории показалось, что она, действительно, давно знает этого впервые встреченного ею человека. Что-то располагающее и надежное было в прищуре его светлых глаз, лучащихся на загорелом смуглом лице. Благородная седина в густых вьющихся волосах, лавандовый привкус горьковатого парфюма и крепкая рука, подхватившая затянутый в парчу локоть.

Прежде чем попасть в уютную овальную комнату, обращенную окнами к угасающему небу, гости сделали маленькую экскурсию по реставрированному замку. Виктории казалось, что они пронеслись по великолепному, отлично ухоженному музею. Только вопреки технике безопасности во всех канделябрах сияли настоящие, очень толстые и высокие свечи, подступы к диванам и креслам не перекрывала веревочка с угрожающей табличкой: «Не садиться. Руками не трогать». А под картинами не было табличек. Но и Алиса, и Шнайдер прекрасно справились с искусствоведческой шарадой, восторженно поохав у небольшого полотна, в котором сразу узнали руку Вермеера, как хорошего знакомого приветствовали Ватто и понимающе щурились у огромных выцветших шпалер, изображавших какие-то мифологические сюжеты.

— Чудо! Это же венецианская работа семнадцатого века! Я просто обожаю угасающие золотистые тона! — Алиса с явным подтекстом взглянула на графа.

— Да, равные моим полотнищам можно найти только во Дворце дожей. Дед любил пустить пыль в глаза, считал себя знатоком и богачом, имеющим право позволить себе изящные причуды, — демократичный граф, собственноручно прочищавший каминные дымоходы, словно извинялся за расточительность предка.

— Я пригласил вас пораньше, хотел побеседовать в тесном кругу. Согласись, Алиса, старый друг семьи имеет на это право. — Лукка привел гостей в овальный кабинет, находящийся, очевидно, в угловой башне, и пригласил расположиться на круговых диванах, обитых темно-вишневым шелковым штофом. Последние отсветы солнечных лучей проникали сквозь арочные окна, наполняя комнату золотистым свечением.

— Мастера оставили здесь все как было, естественно, обновив материалы и кое-где подреставрировал изразцы на этой уникальной печи. Здесь проводили зимние вечера члены семьи Бенцони, а моя прабабка рассказывала длинные истории, следуя за изображенными на изразцах картинами. По-моему, там запечатлена вся греческая мифология, — сказал Лукка. — Но все это я покажу вам после. И ещё мы обязательно поднимемся на верхний этаж — должны же вы хоть взглянуть на результаты моих стараний. И, я надеюсь, пожалеть, что предпочли гостиницу… Что будем пить? У меня есть прекрасное вино из фамильных погребков — здесь всегда хорошо шли рислинговые сорта. Но, возможно, дамы хотят нечто более женственное?

Казалось, Лукка едва подмигнул Алисе в знак того, что не забыл её предпочтение в выборе напитков.

— Проводя ревизию своего хозяйства перед ремонтом, я обнаружил в подвалах несколько бочонков неизвестного вина, очень темного и загустевшего от времени. Вместо того, чтобы выбросить это старье, мой педантичный дворецкий отвез бочки на дегустацию. «Можно ли давать это вино гостям?» робко осведомился он.

— Ни в коем случае. Оно слишком хорошее, — ответил специалист.

Все взяли бокалы с темным вином, в котором играли последние отсветы заходящего солнца. Пригубив, Алиса улыбнулась заговорщицки и слегка осуждающе, словно несколько рискованной шутке. Виктория глотнула сладковатое ароматное вино и вопросительно оглядела присутствующих.

— Не пугайся, девочка. Лишь в угоду вкусам твоей матери мы здесь совершаем страшное преступление против этикета — пьем сладкое вино перед сухим! Умоляю — никому ни слова! — Лукка шутливо приложил палец к губам и Виктория радостно охнула. Она поняла! Поняла этот своеобразный юмор аристократов — из советской школьницы вышел неплохой знаток этикета. Закон, принятый в обществе, гласил: сладкие вина подаются только к десерту. Причем, красные появляются на столе после белых, а более крепкие после легких. Так что к десерту и кофе можно добраться и до ликера.

— Я, как и мама, не упускаю возможности отведать редкий сорт крепленого вина. Действительно — букет необычный. К тому же оно очень красиво. — Виктория подняла бокал, любуясь игрой оттенков. — С точки зрения эстетики сорт выбран на удивление точно, граф. Закатное вино. Кровь уходящего солнца.

— Браво, детка! Я прикажу написать на этикетках это название. А один бочонок велю отвезти в гостиницу с дарственной «мадмуазель Антонии Браун. Открыть в день свадьбы».

Алиса и Шнайдер переглянулись, не совпав выражениями. Алиса была приятно удивлена свободной разговорчивостью Виктории и её контактам с Луккой. Шнайдер, по-видимому, нашел весь этот диалог с намеками о свадьбе неуместным, и, поторопясь замять неловкость:

— У вас прекрасное вино, граф. Ничего, что преступно сладковат для аперитива. Но мы не проговоримся даже под пыткой, — заверил Шнайдер. — Тем более, что у меня в этой области есть грехи и пострашнее. Не знаю, можно ли признаться при дамах, но мне приходилось глотать виски прямо натощак!

— В таком случае, вы не грешник, Артур, а мученик! — заметила Алиса с наигранным отвращением.

— Я уже четверть часа наблюдаю за нашей красавицей и не обнаруживаю в себе никаких иных эмоций, кроме восхищения. Позволь выпить за твое здоровье, Тони, ты действительно с блеском выпуталась из этой передряги. Даже, я бы сказал, приключение пошло тебе на пользу. — Лукка поднял бокал.

— Пожар способствовал ей много к украшенью, — пробормотала Вика залетевшую в голову цитату из «Горе от ума». — Это фраза из одного русского классика, написавшего замечательную комедию. Так что на все случаи жизни растаскали из неё поговорки.

— Девочка много читала за эти месяцы выздоровления. У Остина огромная русская библиотека. Ох, у нас такой многоязыкий дома! — вставила Алиса. Правда, маман что-то очень уж подозрительно засела в Париже. Судя по всему, у неё появился сердечный дружок. — Алиса не сказала, что чрезвычайно радовалась этому обстоятельству, позволяющему до сих пор скрыть от Елизаветы Григорьевны трюк с подменой её внучки.

— Через полчаса начнут прибывать гости. Вот список — вы можете познакомиться. Всего сорок человек. — Лукка протянул плотные листы с готической вязью имен, снабженных затейливыми закорючками, обозначавшими титулы. Представлены, кажется, все континенты. Но сегодня здесь только избранное общество, можно сказать — друзья. Именно поэтому здесь находитесь и вы. Никаких представителей богемных кругов — художников, манекенщиц, кутюрье. И минимум журналистов. Все это — завтра. Сегодня — почти семейная встреча. А вот и Лаура! — Ты как раз вовремя, дорогая, — Лукка пододвинул жене высокое резное кресло. Лаура быстро обнялась с Алисой и Тони, символически чмокнув густо-карминными губами воздух возле её щеки, и мимоходом протянула руку для поцелуя Артуру.

— Я все на лету, на бегу! Вчера ещё сидела в каком-то грязном иракском подвале в обществе террористов. Только что из ванной, полчаса отмокала, уверена, у них там полно вшей!

— Дорогая, у тебя, я думаю, рассказ часа на два, а мне надо успеть кое-что объяснить Антонии до прибытия самых пунктуальных визитеров, — мягко остановил жену Лукка.

— Замолкаю, замолкаю! — Лаура потянулась к бокалу. — Ты что, решился откупорить свои секретные бочонки? Ах, прости, молчу.

— Так вот, дамы и господа. Я ввязался в довольно рискованную историю… — начал Лукка.

— Еще бы, я удивлюсь, если при таком количестве каратов на один квадратный метр мы обойдемся без криминальных историй, — усмехнулась Лаура.

Лукка умоляюще посмотрел на жену:

— Комментарии журналиста после… Итак, вы уже знаете (об этом галдят целый месяц), что я решил возродить в этом доме традицию, начатую моим прадедом. Придав ей больший размах, что после такого перерыва вполне естественно… Старый граф Рафаэло Кастино Бенцони был известным коллекционером и регулярно осенью собирал у себя в доме коллег и соперников, чтобы похвастаться новыми приобретениями. В основном это были предметы ювелирного искусства: украшения, мелкие безделушки, а приглашались только итальянцы, двое из которых, правда, жили в Амстердаме — городе бриллиантовых мастеров. Я нашел кое-кого из потомков этих людей, унаследовавших увлечения предков, и даже основавших крупные фирмы. А к ним присовокупил компанию задающих ныне тон любителей красоты из Америки (Южной так же) и Канады.

Неожиданно получил предложение от арабов, изъявивших желание принять участие в моем деле. Идея росла как снежный ком и, в конце концов, к выставке присоединился аукцион, что вызвало интерес у любителей эффектно потратить деньги. В результате мы имеем более ста участников, заявивших о своем прибытии, кордон полицейских, с завтрашнего утра стерегущий замок, два бронированных сейфа, предоставленных фирмой «Arkon», витрины с пуленепробиваемыми стеклами, систему сигнализации, пронизавшую три зала второго этажа, полчища журналистов и огромную головную боль. Ведь каждому здравомыслящему человеку (Лукка кивнул на Лауру) ясно, что такие игры не проходят гладко… Короче — я пригласил пять девушек, которые без репетиции завтра в 10 утра пронесут на своих прелестных ушах и шеях целые состояния или годовой национальный доход небольшого государства. Антонии я отвел коронную роль.

Лукка придвинулся поближе к девушке и взял её за руку.

— Послушай, детка, ты слышала что-нибудь о «двенадцати бриллиантах Мазарини»? Сказка, сказка, конечно же, красивая сказка. Бриллианты исчезли. Но они появились вновь.

Присутствующие примолкли, и Лукка продолжил с интонациями Шахерезады, приступающей к волшебному повествованию:

— Гранение алмазов было открыто случайно амстердамским ювелиром Людвигом Беркеном в 1454 году. К числу его работ принадлежат и 12 бриллиантов кардинала Мазарини — les douze Mazarini, ограненных тройной английской гранью, считающейся до сих пор наисовершеннейшей. Кардинал не имел права одевать эти камни, оправленные в ожерелье, так как Людовик XIV намекнул ему, что такое украшение достойно только короля. После смерти Мазарини бриллианты по его завещанию отошли французской короне и до 1830 года служили её украшением. А затем бесследно исчезли. В последний раз упоминание о похожем ожерелье всплыло в 1880-х годах в связи с Альфонсом Испанским. И вот я получаю сообщение, что смогу представить взорам изумленной общественности утерянное сокровище. Сообщение анонимное и я предложил адресату заранее ознакомить с камнями экспертов. И что вы думаете? Сейчас я могу проговориться: уже сутки les deuze Mazarini хранятся в моем доме…

«А каково заключение экспертов?», «Кто владелец?», «Надежна ли охрана?» — вопросы посыпались со всех сторон.

— Владелец, пожелавший остаться неизвестным, прислал своих представителей. Эксперты в растерянности — если это и не «Мазарини», то великолепная и баснословно-дорогая копия. Во всяком случае, четыре камня не вызвали у них никакого сомнения… А за охрану отвечает спец. отдел криминальной полиции, прибывший из Рима. Обходится это недешево. Владельцу, естественно… Вот и все, что я пока могу сказать. — Лукка поднялся. Слышу звон торжественных колокольчиков у подъезда. Надеюсь, я не слишком напугал вас?

— Если бы нас предупредили заранее, мы захватили бы противогазы. Сейчас модно усыплять свидетелей газом, — невесело пошутил Артур, намекая на известное ограбление аукциона «Del Passo».

…Ужин оказался мучительно длинным. Виктория без всякого затруднения орудовала бесчисленными приборами, умело отведывая блюда, и даже поддерживала приличествующую застольную беседу с веселым толстяком, сидящим от неё по левую руку (справа, контролируя ситуацию, мрачно возвышался Шнайдер). Американец из семейства Ротшильдов не блистал французским, к тому же выглядел слегка хмельным уже после первой подачи блюд, сопровождаемой легким сухим вином. Виктории он не показался опасным. Зато человек визави, излишне часто сталкивающийся с Викторией пристальным взглядом глубоко посаженных глаз, её сильно тревожил. Она и так с трудом заставляла себя поднять лицо от тарелки, потому что тут же физически ощущала волну любопытных и восхищенных взглядов, окатывающих её от макушки до глубокого прямоугольного декольте. Взгляды липли и щекотали. Виктория покрывалась испариной, чувствуя, что краснеет. Вдобавок кто-то с силой наступил под столом на её туфельку. Учитывая размеры стола, это казалось просто невероятным и девушка с ужасом отдернула ногу.

— Кажется, граф держит под столом борзых или полицейских, — шепнул Артур.

— Ах, это вы! — облегченно вздохнула Виктория.

— Я уже и не знал, как вывести мою голубку из столбняка. Просто спящая красавица. Еще минута, — и ты просто рухнула бы носом в прелестную спаржу. Нельзя же, ей-Богу, так пугаться мужчин. Полюбуйся на свою мать она кокетничает сразу с троими. — Артур, улыбаясь и не меняя тона, будто все ещё продолжал беззаботно шутить, добавил: — Тот тип напротив достаточно опасен. Ты его знаешь. Вы встречались пару раз на приемах, неважно где. Ингмар Шон — помесь ирландца с эстонцем, или финном. А короче — чистокровный еврей. Маг, чародей, иллюзионист. По-моему, подрабатывает на Интерпол или ещё повыше. Уж очень шустрит. В каждой бочке затычка. И все тихонечко, незаметненько. Смотри — глаза, как у упыря.

Виктория небрежно огляделась и вновь столкнулась с незнакомцем взглядом.

— По-моему, нормальный человек. Таких полным-полно в России, как мне рассказывали. Там место такое есть — Лубянка, кажется, — с трудом выговорила она непривычное, якобы, слово. — А в нем мужчины сидят с очень внимательными глазами.

Перед десертом гости разбрелись осматривать замок и сад. В голубом зале тихо звучала музыка — квартет старинных инструментов наигрывал нежные, украшенные легким дребезжанием челесты пьесы Люлли.

Потрескивали свечи, колебля трепетные язычки, благоухали фиалки, расставленные повсюду в низких широких вазонах, в распахнутых окнах на фоне ещё бледного, светлеющего к горизонту неба чернели стайки назойливой мошкары. Виктория огляделась — Алисы не было видно. От стола с напитками двигался к ней, небрежно держа два бокала и насмешливо улыбаясь, тот самый иллюзионист «с Лубянки».

…Хозяину вечера удалось исчезнуть на несколько минут, прихватив с собой Алису. Они поднялись по внутренней лестнице на верхний этаж и Лукка распахнул перед гостьей двери угловой комнаты. Алиса обомлела прямо на пороге. Конечно же, она узнала эту гигантскую кровать под балдахином «из виллы Боргезе», на которой они провели в Ассизи свою первую ночь. На стене у изголовья красовалась та самая фреска Джотто, где сквозь черты Девы Марии волшебно просвечивал облик Алисы.

— Мне сделали хорошую копию. Теперь совсем не обязательно гонять машину в Ассизи, чтобы посмотреть на тебя… А кровать я купил у сына владельца гостиницы. Сам разговорчивый сеньор умер… И вот ещё это, Лукка подтолкнул Алису к двери ванной комнаты. Там было все точно так же величественное седалище унитаза, мраморная купальня на львиных бронзовых лапах.

Алиса обхватила руками озябшие вдруг плечи и почувствовала навернувшиеся слезы. Лукка нежно обнял её, предоставив пролившемуся дождю свое черное фрачное плечо.

— Прости, девочка. Я думал, это получится смешно… Двадцать лет позади. У меня прекрасная жена, а я всегда буду любить тебя. Как мечту, как эти вновь и вновь расцветающие фиалки, этого Джотто… как самое лучшее, что выпало мне в этой жизни…

— Спасибо, спасибо, милый… Тогда, в лачуге Сан-Франциско, я думала, что вижу тебя в последний раз… Если бы ты знал, как разрывалось от боли мое сердце… — прошептала Алиса, поднимая мокрое лицо.

Лукка прильнул губами к её дрожащему рту, проваливаясь в прошлое. Алиса с усилием оторвалась от него, переводя дыхание, и, подойдя к колонне, поддерживающей парчовый балдахин, нежно коснулась резного дерева.

— Я бы солгал, заявив, что это ложе дорого мне лишь как музейная ценность, а не факт моей биографии. Я бы многое отдал, поверь, чтобы в компании с тобой нарушить его царственное одиночество, — Лукка встал рядом, покрыв ладонью её спешащую ускользнуть руку.

— Увы, нас ждут, милый, — значительно сказала Алиса, подразумевая не оставленных гостей, а Лауру и далекого Остина…

…Мужчина протянул Виктории бокал шампанского:

— Привет. Рад снова видеть тебя. Были неприятности? Черная карма? Скорее, — золотая. — Он насмешливо посмотрел на растрепанную шевелюру Виктории. Ее рука непроизвольно поспешила поправить шпильки. — Оставь, не суетись, ты выглядишь шикарно. Даже слишком… — Он задумался, раскачиваясь на каблуках с каким-то небрежным изяществом и вдруг сказал, любопытно прищурившись:

— Я обратил внимание, как эффектно выступил твой жених. Мертвая петля над морем — красиво! И не так уж важно суметь выйти на финальный поклон. Лорд пренебрег этой условностью… Извини, я совсем по-другому воспринимаю смерть. У меня с ней особые отношения.

— Да, вы с ней на «ты», — нейтрально заметила Виктория, не зная, в каком тоне продолжать этот странный разговор.

— И с тобой тоже, — напомнил Ингмар о каких-то прежних встречах с Антонией.

— Так значит, если жених — лорд, к этому нельзя относиться серьезно? — с вызовом спросила Виктория, обидевшаяся за ту, что возможно сейчас рожает ребенка Астора. — Это обязательно расчет и никак не настоящая любовь?

Ингмар легко рассмеялся, будто услышал хорошую шутку:

— Поверь, я многое повидал и многих ценных вещей коснулся вот этими пальцами. А любви не встречал. Скажи мне, какая она?

Если бы не отзвук настоящей боли в последней фразе Мага, Виктория предпочла бы уйти. Но в желтых кошачьих глазах молодого человека сквозила животная тоска, пробивающаяся сквозь браваду и демонстративный цинизм.

— Может, выйдем в сад? Здесь душно, слишком много электричества в воздухе. Я чувствую приближение грозы. Завтра, между семью и восемью утра. В соседней деревне сгорит коровник…

Они вышли в парк, выглядевший совершенно сказочно с подсвеченными снизу деревьями и фонтанами. Пренебрегая скамейкой, Ингмар присел на каменную балюстраду, предложив Виктории место рядом. Но она отказалась, отойдя к фонтанчику и опустившись на камень.

— Ты как Русалочка из Копенгагена. И шлейф словно хвост… Так и подмывает сотворить что-то высокохудожественное. — Ингмар был высок, худ и чрезвычайно гибок. Наметанный взгляд Виктории сразу распознал «циркового». Но было и ещё что-то. Нет, не «лубянковское», скорее — «гамлетовское» скорбное, глухое, искрящееся блестками неожиданного веселья. Одинокие сполохи в ночи, фейерверк на кладбище. Выразительное лицо словно официально загримированное для роли кудесника — мрачная, подчиняющая красота. С вызовом, с намеком на скрытые страсти и тайные знания. Он угадал её мысли:

— Мне недавно предложили сняться в «Королеве Марго» в роли алхимика Рено — знаменитого отравителя, соратника милейшей мадам Медичи.

— Удачный выбор.

— А тебя не приглашали сыграть Марго? — Ингмар засмеялся совсем по-мальчишески и, подскочив, мгновенным скользящим движением извлек из прически Виктории шпильки. — Нет, ты все же Русалочка.

— А вы были гадким мальчишкой, подшучивающим над духовником. Вы были грозой школы и святой отец после каждой вашей выходки заставлял вас исповедоваться! — заявила в ответ Виктория.

— Ого! — он присвистнул. — Да ты книжки читаешь. Кто бы мог подумать — при таком-то носике! Только не «вы», а «ты». Я уже предупреждал. Мы сразу были на «ты», не вижу причин менять дистанцию.

Ингмар в один прыжок оказался возле неё и без всяких предисловий подхватил на руки. Но тут же опустил, одернув смокинг.

— Пятьдесят три килограмма. Рост 174, — пробормотал, что-то прикидывая в уме. — Минус 700 грамм на выпитое и съеденное… Ты не очень-то много проглотила — я следил… Хочешь подыграть мне? Это абсолютно безопасно, но и совершенно бесплатно. Я не уточняю, кто кому должен платить. — Ингмар смотрел с вызовом. Виктория не успела ничего ответить, он протянул ей ладонь. — Договорились?

— Угу.

Пожатие узкой цепкой кисти оказалось крепким и нежным — вначале одобрительный нажим, а потом медленное скользящее отпускание. Виктории показалось, что она сделала что-то не совсем обычное, чересчур значительное.

— Ровно через 15 минут на этом месте. Я пойду объявлю публике о предстоящем волшебстве. — Он неслышно исчез в тени кипарисов, ни шороха, ни звука, лишь шелестели струи фонтана, выпускающего из опрокинутого кувшина бесконечный, разбивающийся о камни ручей.

— Ты что здесь делаешь? Алиса встревожена, граф намеревается пустить по твоему следу ищеек… Пойдем к гостям, помечтаешь после в своей постели. — Артур подхватил Викторию за талию.

— Артур, я обещала помочь господину Шону показать какой-то фокус, уперлась Вика.

— Ах, так это на тебя собираются глядеть господа, навалившиеся на подоконники! Быстро он тебя обработал… Что это будет — «обнаженная Венера»?

— Он не сказал. Предупредил только, что трюк совсем безопасный.

— А как же! Пока он будет распиливать тебя пополам, его сообщники обчистят сейфы! Хорошенькое начало для болезненной красотки…

— Я не могу сбежать, Артур, я обещала. В цирке есть закон…

— Значит, в цирке? — Артур отпустил упирающуюся Викторию и неожиданно согласился. — Пойду помогу мадам Алисе занять места в первом ряду. Шнайдеру внезапно показалось, что судьба дает им тот самый шанс вынужденного разоблачения, которое поможет вернуть все на свои места. «Будь что будет», — решил он, и как мог, постарался успокоить тревогу Алисы.

Гости, обсуждая предстоящее зрелище, с бокалами в руках вышли на балкон, дамы предпочли разместиться в креслах у окон. Восточный фасад парадного двухсветного зала был обращен к поднимающимся уступами холмам. Со склона ближайшего из них, входящего в архитектурный ансамбль парка, устремлялся с пятнадцатиметровой высоты живописный водопад, разбиваясь о камни почти у стен замка. Открывавшаяся из окон картина напоминала оперную сцену, оснащенную щедрыми на выдумки бутафорами. Здесь были все элементы романтически-помпезного зрелища: темные «кулисы» густых зарослей, нагромождение валунов, между которых устремлялась, падая вниз серебристым каскадом, водяная лавина. У подножия — полукруглая запруда, полная шума, брызг, причудливой игры струй, обрамленная мраморной балюстрадой с белеющими во тьме статуями. А сверху — мерцающий звездной россыпью небесный купол, уходящий в бархатную бесконечность. На его фоне, как только башенные часы пробили 12, разыгралось заявленное Шоном действо.

Откуда-то из-за кустов, обступивших устье водопада, выплыл огненный шар, направляясь к центру водяной лавины, к тому самому месту, где преломившись через каменную гряду она с шумом обрушивалась вниз. Повисев, лучась и вращаясь, несколько секунд, шар взорвался, выпустив стайку белых голубей. Запели скрипки, и вздох изумления вырвался у восхищенных зрителей, когда они поняли, что светлая фигура, отделившаяся от кроны склоненного к водопаду дерева не тень и не игра светового луча. На самом верху, над дробящейся вспененной водой, прямо по воздуху двигался человек, бережно прижимая к груди драгоценную ношу.

Он шел невесомой походкой призрака и развернувшись вальсовым движением над самой стремниной, поднял к звездам окутанную струящейся белой вуалью девушку. Казалось, они вот-вот упорхнут ввысь, растаяв в бархатной вышине. Девушка закинула руки, подхватив рассыпавшиеся волосы. «Антония!» еле слышно выдохнула судорожно вцепившаяся в локоть графа Алиса.

Покружив в воздухе, фигуры исчезли на противоположном берегу, сопровождаемые бурей аплодисментов.

— Неплохо для начала, — усмехнулся Артур, прислушиваясь к звукам в глубине замка. — И не слышно воя сигнализации…

— О чем вы, Шнайдер? — не понял Лукка.

— Да это я просто так. Чистая работа! Это действительно большой мастер! — он демонстративно захлопал в ладоши.

— …Ничего страшного не было, — оправдывалась в машине увозимая в гостиницу взволнованная дебютантка. — Ингмар очень сильный, хотя и выглядит худым. И номер совсем не опасный…

— Это что, голография или вас вертели на трапециях? — поинтересовался Артур.

— Профессиональная тайна. Я дала слово молчать. Могу только сказать все дол глупости просто. Или до гениальности…

— Ну уж если от великого до смешного, как говорят, один шаг, то от гениального до глупого, я думаю, путь немногим длиннее… Я волновалась за тебя, детка. — Алиса проводила Викторию в её номер, отпустив переутомившегося Шнайдера. — Вообще ты была просто молодец. Я горжусь тобой. Если завтра все пройдет даже намного хуже — считай, мы все равно выиграли! — Алиса поцеловала Викторию в щеку и мысленно попросила защиты у высших сил.

…Виктория проснулась от раскатов грома и посмотрела на часы. Гроза, предсказанная Ингмаром, разразилась с невероятной точностью. Семь тридцать — он попал в яблочко! Зашелестели в порыве ветра заросли глицинии, надулся парусом розовый шелк занавески. Виктория, выскочив из-под одеяла, прикрыла створки балконной двери и юркнула обратно. Приятно было слышать, как забарабанили по тенту и перилам балкона тяжелые капли. «Если все сойдет гладко, завтрашнюю грозу я посвящаю тебе», — сказал ей Ингмар перед выступлением, укутав белым газом и подхватив на руки. Неплохое получилось представление! И вовсе у него не злые глаза. Только заметно, что пришлось пережить что-то очень тяжелое… Забавно, Лукка ничего не заподозрил, называл её Антонией. И тот журналист, которого все придерживал Шнайдер, оберегая свою подопечную. Она все же перекинулась с ним парой фраз. «Я чувствую себя бодрой, как никогда!» — заявила Виктория. Сколько ему может быть лет? Ингмар… скандинавское имя. Выглядит на двадцать восемь. И что про него сказала Лаура? — «Фокусник номер один на мировой арене». Интересно, как будет себя вести он сегодня?

Поняв окончательно, что заснуть больше не удастся, как не удастся разобраться в хаосе мыслей, одолевающих её невнятным разноголосьем, Виктория встала и направилась в ванну. У зеркала вспыхнул матовый свет и она в сотый раз за последние несколько дней прильнула к своему изображению. Глаза немного припухли, волосы всклокочены. Впервые она поняла, что критически изучает свое лицо. А потом так пугавшие её накануне краники в бурлящей ванне повернулись, исчезли сами собой — вода угодливо и охотно наполнила овальную розовую купальню.

Она легла в пухлую пену и с наслаждением вытянулась. «Все отлично, все так, как надо. И кажется, что я давно привыкла ко всему этому, — думала Виктория, словно со стороны отмечая свою ловкость. — И что за прелесть эти розы — свежие, едва распустившиеся…». В теплой воде, нежно оглаживающей кожу, она задремала, не переставая улыбаться…

Потом все было просто ужасно. Лишь только Виктория появилась в комнате, отведенной для манекенщиц, пятеро красоток бросились к ней с криками приветствия. Они окружили её, разглядывая, трогая и засыпая вопросами. «Привет, привет! — обратилась ко всем сразу Виктория. — Спасибо, я в порядке. А эти волки и близко не подпустили моего Артура».

Кордон полицейских, оцепивших зал для демонстрации и комнаты с экспонатами, не пропустил ни Алису, ни Шнайдера, и Виктория обреченно проследовала на пытку одна. Она уже знала, что среди приглашенных манекенщиц не было её близких подруг и коллег и поэтому не сочла необходимым бурно реагировать на приветствия, изображая некоторую утомленность и рассеянность. Высокая гибкая мулатка улыбнулась ей огромным зубастым ртом: «Нам всем сегодня придется одеваться и макияжиться самим. А замочки на шейках будет застегивать вон тот генерал. Это их самый главный начальник, доверенное лицо. Камушки в рукав не спрячет и нам не даст проглотить».

Возле стола со шкатулками сидел благообразный господин в форме бригадного капитана с аккуратными черными усами на каменном лице. Видимо, присутствие шестерых полуодетых «звезд» смущало его не меньше, чем пресловутые драгоценности.

— К вам можно, сеньориты? — Получив одобрение, из-за бархатной портьеры появился озабоченный граф в сопровождении стройной брюнетки в длинном алом платье. — Моя жена, графиня Бенцони. Лаура будет исполнять обязанности распорядительницы сегодняшнего показа. У неё список с вашими именами и номерами экспонатов. По команде Лауры капитан Лучано предоставит соответствующий экспонат названной сеньоре. После чего сеньора выходит вот в эту дверь, делает два-три круга на помосте в гостиной и возвращается. Капитан меняет соответственно со списком демонстрируемый экспонат. Все повторяется по команде графини Бенцони. Каждой из нас предстоит появиться перед гостями всего три раза. Мы решили не трепать нервы нашим защитникам и стражам затянувшимся представлением. Всего полчаса, дорогие сеньориты. Прошу оказать мне любезность быть мужественными. Все драгоценности и двухчасовое пребывание здесь каждой из вас застрахованы… Желаю удачи! Лукка на прощанье потрепал по щеке Викторию.

Девушки притихли. «Надеюсь, в нас не будут стрелять?» — неуверенно спросила Лауру явно перепуганная блондинка скандинавского типа.

— Вероятность не больше, чем в любом другом месте, где вам приходилось появляться, — заверила Лаура. — Хотя, признаюсь, на мой взгляд, девушкам вашей профессии могут быть причислены к группе риска Экстремальная красота создает экстремальные ситуации… Ну это так, — заметка на полях. Начнем работу! Постараемся быть предельно собранными. — Лаура хлопнула в ладоши и оглядела присутствующих. — Все готовы? Отлично. Раймонда Кристель — капитан, номер один, пожалуйста.

Все девушки в соответствии с оговоренными требованиями были одеты в длинные вечерние туалеты, не перегруженные деталями и отделкой. Они хорошо знали, что здесь потребуется — обнаженные плечи и руки, служащие витриной. Все остальное — лишь великолепный фон. На Раймонде, той самой перепуганной блондинке с короткой стильной стрижкой соломенных волос было облегающее белое атласное платье. Она с трудом присела, чтобы капитан сумел застегнуть на шее широкое сапфировое колье с бриллиантовыми подвесками. Девушки собрались вокруг, восхищенно ахая. Лаура у двери, ведущей в зал, напряженно ждала, приложив ухо к портьере. Услышав вступление оркестра, служащее сигналом к началу показа, она скомандовала: «Вперед, Раймонда!». И девушка, быстро перекрестившись, царственно шагнула в разверзшуюся за распахнувшимися дверями ослепительную бездну. Бархатная портьера сомкнулась за ней, не скрыв шум аплодисментов и голос графа, представлявшего демонстрируемые драгоценности.

Виктория, одетая в длинное, черное, абсолютно гладкое бархатное платье, с обнаженными плечами и спиной, непослушными руками стала натягивать длинные белые перчатки.

— Я рада, что ты в порядке, уж чего только тут не болтали! — подошла к ней мулатка Вирджини. — Пить не хочешь? Там на столе охлажденная минералка. И подогретая, если у тебя горло не в порядке. Тогда в Риме ты так грохнулась! Шнайдер чуть не подал в суд на оператора, мол, это он своим сквернословием спровоцировал обморок. А наш «голубой мотылек» открутился божился, что не причесывал тебя. — Девушка потрогала распущенные волосы Виктории. — Здорово! Я сразу поняла, что это не парик. Зря болтали, что ты облысела. Но у тебя тогда чуть не полгривы выпало.

— Ничего, у меня был хороший доктор. — Виктория потрогала голову. — И отличный стилист. Это он придумал такой цвет. Извини, мне надо быстренько причесаться.

Она достала из сумочки щетку и старательно собрала все волосы на темени. Из пучка выпали отдельные длинные пряди.

— Оставь так! Выглядишь классно, — поддержала её Вирджини и ойкнула, услышав свое имя. Через минуту в тяжелых браслетах и гривне литого золота, украшенных бирюзой и рубинами, она с лицом каменного идола выходила на подиум.

— Антония Браун, Антония Браун! — Лаура за руку подвела её к офицеру. — Номер пять, пожалуйста.

Капитан открыл гладкий металлический ларец, извлек оттуда горсть алмазов, сыплющих радужные искры, и со вздохом приложил её к шее Виктории.

— Вы прямо как любящий отец, провожающий к венцу любимую дочь — так горько вздохнули! — пошутила Лаура, стараясь разрядить напряжение, охватившее всех при виде знаменитых драгоценностей.

— Извините, графиня, но я держал бы свою дочь подальше от этих игрушек. Чувствую себя так, словно веревку на шее затягиваю. Даже руки дрожат. Ну, с Богом, сеньорита! — напутствовал он Викторию.

— Ни пуха, детка! — подтолкнула её в спину Лаура, распахнув бархатный занавес.

Первым порывом Виктории, чисто инстинктивным, было бежать обратно, но тело налилось свинцом и она застыла у выхода, сраженная ослепительным светом юпитеров и благоговейной тишиной. Помолчав, торопливо защелкали фотоаппараты. Виктория затравленно огляделась: из темного зала на неё уставились десятки стеклянных внимательных глаз, жадно ловящих каждое её движение. Объективы, чертовы объективы! Она и не представляла, что стеклянный окуляр может выглядеть так хищно, а свет быть столь въедливым и безжалостным. «И почему меня не предупредили, что это выглядит как расстрел!» — с раздражением подумала она о Шнайдере.

— И вот оно перед вами — сказочное сокровище — легендарное колье Мазарини, — почти прошептал в микрофон Лукка. Тут же вступил оркестр, заманивая Викторию в нежное кружение скрипичных пассажей.

— Прошу уменьшить освещение. Сказка требует полутеней, — обратился к помощнику Лукка и напряжение юпитеров упало, приняв оттенок лунной голубизны. Кто-то громко захлопал и, скользнув взглядом по первому ряду расположившихся в креслах гостей, Виктория заметила толстенького Ротшильда, явно старавшегося привлечь её внимание. Где-то здесь скрывается в полумраке волшебник Ингмар. Ничего, она тоже может продемонстрировать ему неплохой трюк. Виктория шагнула вперед медленно и плавно, как учил её, не жалея сил, милый Дюваль. Спасибо, Дани. Тебе не придется краснеть за свою ученицу. В центре подиума она, словно в лунатическом танце, сделала несколько оборотов, подчиняясь зову скрипок и подставив лицо хлынувшему откуда-то сверху дождю розовых лепестков. Грянули аплодисменты.

— Это сюрприз Ингмара Шона для нашего представления. Спасибо, Маэстро. Мы рукоплещем вам! — прокомментировал происшедшее Лукка.

Господи — «сюрприз»! А Виктории эта метель показалась совсем естественной. Видимо, её не смутил бы сейчас даже звездопад или извержение вулкана в парке. Она переступила черту реальности, а за ней начиналась сказка. Виктория уже не слышала комментариев графа, рассказывающего историю бриллиантов и не заметила, как оказалась «за кулисами». Лаура буквально втянула её в комнату из-за портьеры.

— Слава Господу, Тони, все прошло отлично! Он, наверно, жутко напугал тебя? Придумать же такое — без предупреждения вывалить на голову целую клумбу… Сумасшедший!

— Да нет, ничего. Я не заметила… — лепетала Виктория, подставляя шею капитану.

— Сеньорита, уверяю вас, без этой криминогенной сбруи вы выглядите ничуть не хуже, — успокоил её офицер, с явным облегчением захлопывая крышку стального ларца.

Лаура, выпроводив на сцену очередную манекенщицу, отвела Вику в угол и горячо зашептала: «Я отменяю твой второй выход в изумрудах. Пусть пройдется лишний раз Раймонда. — Мне кажется хороший режиссер не стал бы портить эффект повтором. Вот твой пропуск через охрану, ступай, отдыхай, девочка. Скоро все кончится и мы немного расслабимся в узком кругу».

— Отлично, отлично! Все решили, что ты сыграла ошеломление. Это было так кстати! — обняла Викторию поджидавшая у выхода из охраняемой зоны Алиса.

— Боюсь, нас засыпят предложениями из киностудий, снимающих фильмы ужасов. Испуг был изображен великолепно! — усмехнулся Шнайдер. — Сейчас начнется аукцион, а потом обед счастливчиков в избранном обществе. Мы приглашены графом. Я отвезу тебя в гостиницу переодеться, пока мадам Алиса понаблюдает борьбу кошельков.

Проводив Викторию до номера, Артур сказал:

— Зайду за тобой через час. Да, мама прочила одеть белый костюм из каких-то там испанских кружев. От Нино Риччи.

— Хорошо… Постой, Артур. Я действительно выглядела так ужасно… Ну, моя растерянность и это… кружение?

— Вполне пристойно. А главное — к месту. «Торжество маразма». Офорт. Это я про аукцион, затеянный графом. Ты была чудненькой и безупречненькой, — вздохнул Шнайдер. — Хорошо, что не понадобилась бригада спасателей, чтобы откапывать тебя, а главное — бриллианты из лепестковой лавины: ах, как романтично!

— Он что, этот Ингмар, сам сыпал цветы?

— Вот уж не знаю, не знаю. Вероятно, нанял или выдрессировал легкокрылых Амуров. Ну, поторопись, девочка.

Виктория была готова уже через двадцать минут. Костюм из белоснежного выпуклого кружева был просто великолепен! Вроде обычный «мешок», а на плече что-то стянуто, в талии подколото — и сама грация! Виктория пыталась проникнуть в тайны кроя. Вот бы тетя Августа посмотрела! Полотно даже не разрезано, рисунок сохранен, а стоит, наверное, сумасшедшие деньги… От этой мысли новоявленная богачка загрустила, вспоминая зажатый в кулаке полтинник и пустые бутылки от молока, позвякивающие в сумке. Четыре по пятнадцать копеек, — вот и почти рубль. Кефир, молоко, батон и две «калорийки». Целый ужин на семью…

Господи, какие там пустые бутылки! Люкс благоухал, окружал свою гостью изысканными ароматами, нежил переливами бледных цветов… Артур застал Викторию, мечтательно растянувшуюся в полном торжественном облачении поперек безупречно застланного горничной розового ложа.

— Перерыв закончен. Вставайте, мисс, вас ждут великие удовольствия! — прошелестел он над её головой большим конвертом. — Посмотри-ка, что мне сейчас доставили. «Сожалею, что не смогу увидеться лично. Вынужден срочно покинуть Парму. Настоятельно прошу мисс Браун внимательно ознакомиться с моим предложением». И какая-то закорючка в пол-листа. Смотри, как размахнулся! Шикарный парень. А на факсимиле с десяток титулов — и профессор черной магии, и барон, и доктор каких-то наук, член Академии… Боже! Не просто ему будет заполнить протокол в полиции.

— Кому? — Виктория привстала, уже сообразив, о ком идет речь.

— Да этому аферисту Шону. Здесь приглашение Антонии принять участие в съемке телепрограммы с его участием. Довольно выгодные условия. Я должен подумать. Октябрь. Нью-Йорк. Хм. Он требует целую неделю. — Нюх менеджера заставил Артура на мгновение забыть все проблемы, терзающие его душу. Но заблуждение было коротким. — Конечно же, нам придется ему отказать. Вы же не подниметесь на такую авантюру, крошка? (В моменты иронического сарказма Артур переходил на официальное «вы».)

Виктория сникла, чары рассеялись. Фокусник уехал, значит, его не будет на обеде и она зря крутилась перед зеркалом. Контракт Шнайдер справедливо отклонит, а следовательно, — прощай, Ингмар… Виктория упрекнула себя в том, что так быстро попала в западню иллюзии, позволив себе стать Антонией. Дублерша, всего лишь временная, низкопробная замена, фальшивка. Она решительно поднялась: «Поехали. Мы не должны опаздывать».

Телефон зазвонил уже за запертой дверью. Артуру пришлось вернуться. «Апартаменты Антонии Браун. Ах, это вы, мадам Алиса! — Он надолго замолчал, выслушивая тревожный голос, звучащий в трубке. Лицо Шнайдера вытянулось и он еле пролепетал в ответ, — хорошо. Мы ждем…»

— Одевайся в траур и посыпай голову пеплом! — Черт-те что! Старый вояка Шнайдер оказался прав! — Артур всплеснул руками и, нервно захохотав, рухнул в кресло. — Графа обчистили. Мазарини пропал. То, что сегодня сверкало на твоей шейке, оказалось простыми стекляшками… Ай, да фокусник, ай, да молодчина! Жаль, что нам не придется с ним поработать… Зато можем оказаться в одной тюрьме… Если вспомнить ваши вчерашние отвлекающие штучки с небесными полетами, выйдут неплохие свидетельские показания…

Прибыв в гостиницу, Алиса не могла успокоиться:

— Бедный Лукка! Такой грандиозный скандал… И всем участникам вчерашнего ужина комиссар предложил задержать свой отъезд. Они предполагают, что похищение произошло ночью… Вот так-то, девочка… Отдыхай. Я тоже пойду прилягу, у меня раскалывается голова. Артур, будьте начеку, полиция может явиться в любую минуту, им необходимо нас выслушать.

Они разошлись по номерам поздно вечером.

— Я не желаю тебе, Антония, спокойной ночи. Это было бы издевкой. Лучше погляди в звездное небо и припомни все хорошенько. Но если что-то вдруг всплывет, сначала расскажи нам. Договорились? И сохрани для полиции это. — Уходя, Артур прищемил дверью конверт Ингмара Шона.

Оставшись одна, Виктория почувствовала необычную сонливость. Происшедшее было настолько нелепым, что оставило её почти равнодушной. Нормально. Здесь, в Зазеркалье все нормально — и цветочный дождь, и увесистые алмазы на шее, и волшебники-грабители… Нет, она не могла поверить, что это сделал Ингмар. У него другое амплуа, как бы иной рисунок извилин. Да откуда она знает его? Полчаса вместе, десять фраз, пара профессиональных объятий под звездной бездной… Просто очень хотелось, чтобы Шнайдер оказался неправ. А Ингмар чист и невинен, как вчера ночью, в белом костюме вышагивающий по пружинящей платформе… Нет, по водяным брызгам!

Телефонная трель заставила вскочить засыпающую Викторию. «Вас беспокоит дежурный из холла. Сеньорите Браун доставлена срочная посылка. Вы позволите курьеру подняться или оставить до завтрашнего утра?» «Подняться» — пролепетала Виктория.

Коробка оказалась довольно большой, напоминающей обувную. Обтянута черным муаром. Неужели туфли? Виктория торопливо срывала бумаги и ленты, высвободив небольшой замшевый прямоугольник, абсолютно гладкий, словно цельнолитой. Она изумленно крутила этот черный кирпич в поисках щели или замочка и вдруг — дзинь! Облегченный вздох лопнувшей струны. Крышка распахнулась и на колени Виктории хлынул бриллиантовый дождь. Она отдернула руку, словно боясь прикоснуться к змее. На розовом атласе одеяла лежали «Двенадцать Мазарини». И карточка со знакомой уже витиевато-размашистой подписью.

Глава 2. Огни чужого праздника

В последние недели ходить стало тяжеловато, особенно по аллеям, поднимающимся в гору. О крутых тропинках, ведущих в уединенные уголки парка, думать вообще не приходилось, а маячить на виду отрешенных, опускающих глаза при её появлении монашках, уж совсем не хотелось. Антония сидела у себя в комнате, поглаживая ноющую поясницу и стараясь не думать о своем животе. Переключатель телевизионных программ всегда лежал под рукой, так что она успевала погасить экран до того момента, как на нем появятся доказательства совершенной ошибки — безукоризненно отшлифованные гримом лица счастливых соперниц. Свое лицо видеть тоже не хотелось, уже несколько недель Антония Браун не подходила к зеркалу. Уродство, фантастическое уродство, раздувшаяся как шар неповоротливая жаба. Не надо и зеркала, чтобы представить распухший, в крапинах пигментационных пятен нос, растрескавшиеся, выпяченные губы.

А эти юные очаровательные создания, мелькающие в рекламных роликах для будущих мам — непременно в собственном садике, с бодро-спортивным мужем, восторженно распаковывающим новую стиральную машину, коляску или колыбельку для будущего наследника — так и светится радостью, запасаясь «памперсами», детскими шампунями и тальком. Тоска… Тони раздраженно щелкнула переключателем при первом же появлении орущего или улыбающегося беззубым ртом малютки, требующего у мамы новый сорт молочной смеси или непромокающих штанишек… Ничего, теперь уже скоро конец.

За окнами сентябрь, в зелени лесов, покрывающих горные склоны, появились золотистые и багряные пятна, особенно яркие наверху, там где лес редел, уступая место каменистым завалам. Странно было думать, что через несколько дней она избавится от надоевшей ноши, сможет одеть так и лежащие в нераспакованных чемоданах вещи, бегать, прыгать, летать! Она сможет выпорхнуть из надоевшей до одури клетки. И тогда — держитесь все те, кто надеется занять её место и уже торжествует победу. Теперь-то она знает, как будет устраивать свою заново отредактированную жизнь. Смерч безрассудств миновал, похоронив под обломками наивную легковерную дурочку, возомнившую себя многоопытной суперфрау… Та, что отбывала срок наказания в высокогорной обители, точно знала: бархатные лапки грандиозной киски, выходящей на охоту за своим жизненным призом, должны скрывать цепкие коготки. Счастливая судьба — не подарок щедрой феи, благословившей в старческом маразме твою колыбельку, а личный трофей, добытый в отчаянной драке. Предстоящих родов Антония не боялась, о ребенке думала с мимолетной досадой — устроится, все как-нибудь само собой устроится. Только освободиться, вырваться, улететь!

Поздно вечером десятого сентября, когда начались схватки, Антония, как было условлено, сразу же сообщила об этом настоятельнице, а через два часа возле её постели стоял доктор Динстлер.

— У вас такое страдальческое лицо, профессор, будто рожать предстоит вам. Разве у меня что-то не в порядке? — заволновалась Тони, заметив тревогу в потемневших глазах Йохима.

— Ничуть. Успокойся, девочка, — он присел на краешек кровати и взял её руку. — Все идут наилучшим образом. Я привез опытную акушерку и надеюсь к утру Бог пошлет нам здоровенького малыша.

— Значит, завтра я буду уже… — Она хотела уже сказать «свободна», но вовремя прикусила язык, сообразив, что для старомодного доктора такой подход к материнству может показаться странным.

— Да, да, завтра ты уже будешь мамой! — он улыбнулся так светло, словно имел отношение к отцовству.

— Только прошу вас, доктор, не надо праздничного салюта. К чему вся эта суета? — Антония кивнула на медсестер, устанавливающих в её комнате какие-то приборы. — У моего отца здоровая крестьянская наследственность… Может, его бабка рожала в поле или в амбаре — там, в России, так принято.

Динстлер почему-то смутился, опустил глаза, как школьник и пробормотал:

— Ничего, ничего, излишние заботы не повредят… Я просто немного переутомился, у меня сегодня был трудный день. Знаешь, такая вроде простая операция — врожденная аномалия, её называют «заячья губа». Но оказалась серьезная патология неба и я провозился три часа.

Антония насторожилась:

— Врожденная, вы говорите?

— Ах, не думай об этом, Тони. Я так глупо разговорился, хотел тебя отвлечь…

— Да я и не думаю. С какой это стати рожать уродиков? Предоставлю это дело другим недотепам Ой! — она скорчилась, почувствовав сильную боль.

Откинув одеяло, доктор пощупал низ живота стиснувшей зубы Антонии и кивнул медсестре:

— Пора, фрау Линке, уже началось.

Роды оказались не самыми простыми. Вряд ли молодой женщине следуя опыту прабабушек удалось бы разрешиться от бремени в поле, да и менее опытная медицинская помощь не сумела бы предотвратить потерю ребенка: как-то не так запуталась пуповина, преждевременно прекратились схватки. Но все кончилось благополучно, в девять часов утра на груди Антонии лежал здоровенький, крупноголовый, орущий до посинения мальчик. Стоящие рядом умиленно улыбались, а молодая мать так и не решилась дотронуться до красной сморщенной кожи новорожденного, прятав руки под простыню. Когда акушерка ловко подхватила младенца, Антония с облегчением вздохнула и сладко задремала, слыша сквозь сон звон церковных колоколов. Матушка Стефания объявила в монастыре двойной праздник — рождение мальчика совпало со светлым днем церковного календаря.

Каждый раз, освобождаясь от дремы, Антония видела рядом доктора Динстлера. Он даже пытался положить под бок матери запеленутого младенца, но Антония отвернулась, сделав вид, что не заметила этого.

А вечером Антонию обнимала и целовала, поливая счастливыми слезами Алиса. Сиделка и Динстлер тихо покинули комнату.

— Девочка моя! Все уже позади. Он такой чудный — наш малыш! Я только сейчас, после того, как подержала его в руках, почувствовала, не поняла, а именно почувствовала — всей душой, какое это счастье!.. Которого могло бы и не быть…

— Видишь, мама, у тебя на редкость ловкая дочь — все успела, — с нескрываемой иронией ответила Тони. — И вот что, очень прошу, — без сантиментов. Не надо делать из меня Деву Марию. И детолюбивую клушу. Я родила вам внука — и на этом довольно. Давай-ка строить новую жизнь. Признаю, что до сих пор была не слишком умна и удачлива… Это же надо ухитриться — родить наследника рода Асторов и огромного состояния незаконно!

— Тони, какое это имеет значение? Наш мальчик ни в чем никогда не будет нуждаться. И я думаю… у него ещё будет хороший отец. Ты создана для счастья, девочка.

— Ой, перестань поливать слезами свою премиленькую блузку. Достаточно, что все эти часы надо мной висела кислая физиономия Динстлера. Он так беспокоится, будто это его сын, носится с младенцем, как нянька.

— Внук, — подумала Алиса. — Ведь это его родной внук! Крепко же затянулся наш узелочек!

Она так полно и самозабвенно присвоила себе материнство Антонии, что мысль о подлинном кровном родстве новорожденного казалась абсурдной. Невозможно даже представить, что… абсолютно чужой мальчик станет через год называть её бабушкой, а бедного Йохима, своего кровного, горячо любящего деда — просто «дядей», а затем — «доктором Динстлером».

— Я шокирую тебя, мама? Перестань дуться. Просто мне хочется с самого начала все поставить на свои места. Я ещё достаточно молода и не испытываю потребности в материнстве. Думаю, что это не такое уж преступление. О Джоне Асторе я почти не вспоминаю — короткий и печальный эпизод, к чему травить душу невосполнимыми потерями. В конце концов он сам выбрал себе такую участь, — отказавшись от меня и от сына. Неужели ты не понимаешь, мама его самоубийство было пощечиной для меня, оскорблением! Астор бежал, позорно бежал от ответственности… — Антония взорвалась, вновь вспомнив пережитое горе.

— Версия о самоубийстве под большим вопросом. Скорее все — это несчастный случай, — тихо запротестовала Алиса. — Ведь знаешь, полиция иногда намного беспомощнее, чем хотелось бы думать…

Алиса, решив переменить тему, подсела поближе к дочери, сделав загадочное лицо:

— Сейчас расскажу тебе кое-что занятное. Ты слышала всю эту историю о Двенадцати бриллиантах Мазарини? Ах, что я — тебе же было не до этого! Ну, тогда можешь не читать газет, у тебя есть возможность получить информацию из первых рук.

И Алиса рассказала Тони о выставке в Парме и разразившемся там скандале.

— В ту ночь, когда у Лукки обнаружилась пропажа, я долго не могла уснуть, все думала, как помочь графу, и чем грозит полицейское разбирательство для всех нас. Артур прямо заявил, что чуть свет доложит комиссару о причастности к делу Ингмара Шона. И как некстати, ты же понимаешь, весь этот эпизод с Викторией — цирковые трюки, летающие над водопадом призраки, увлекшие внимание всех гостей… ну просто дурной рок. В такой ситуации можно было ожидать все, что угодно. Уж, во всяком случае, наша затея висела на волоске.

Антония, перебиравшая привезенные матерью газеты, обнаружила снимок, запечатлевший Викторию на руках у Ингмара Шона.

— Не понимаю, как это она умудрилась прямо сразу броситься в объятия циркача?! Шустрая, сиротка…

— Ах, нет, дочка, это случайность. Ингмар заговорил с ней после ужина, принимая за тебя, ведь вы были знакомы. Она поддержала беседу, потому что не знала, как следовало вести себя на твоем месте. Просто хотела быть вежливой в силу особых обстоятельств.

— Значит, она вообразила, что я позволила бы таскать себя на руках перед почтеннейшим обществом едва знакомому клоуну? Боюсь, у меня недостаточно развито чувство юмора, чтобы оценить эту шутку! — фыркнула Тони, но тут же взяла себя в руки, заметив, что любое упоминание о «дублерше» вызывает в ней бурю язвительного негодования.

— Ну, и чем ещё она успела отличиться в вашей «операции»? Надеюсь, мне не придется теперь скрываться от судебного процесса?

Алиса замялась, подбирая правильную интонацию. Ей не хотелось недоброжелательно отзываться о Виктории, но было слишком заметно, что именно этого ждет Антония.

— Она славная девушка… Помогает всем нам выкручиваться из щекотливой ситуации. Самоотверженно, и, я бы сказала, по-родственному.

— Ах, как же! Я и забыла, что Тори — моя племянница! Попрошу её потом называть меня «тетя Антония» и буду старательно учить хорошим манерам. Мам, ты привезла мой кофр с косметикой? Кожа здесь стала очень сухая. Говорят под монастырем известковый источник. Не даром все эти божьи невесты похожи на сереньких мышек… Ладно, рассказывай дальше. Я с нетерпением жду развязки похождений моей чрезвычайно находчивой племянницы. — Антония, перебрав баночки с кремом, принялась накладывать на лицо питательную маску.

— Так вот, я маюсь в постели и вдруг — стук в дверь. Открываю — стоит на пороге Вика, бледная, как привидение, босиком и обеими руками зажимает подол ночной сорочки, будто голубя поймала. Делает шаг ко мне, разжимает руки и к нашим ногам выскальзывает то самое ожерелье, которое было похищено накануне у графа!

Антония перестала мазать лоб, изумленно посмотрев на мать.

— Ожерелье прислали с посыльным Виктории в номер, а к нему визитная карточка — Ингмар Шон! Представляешь, что тут началось! Полуодетый Артур, полиция, Лукка… Срочны розыск, объявленный на фокусника — он успел исчезнуть ещё утром… Это был сумасшедший день — мы все висели на грани разоблачения. И вдруг появляется граф — весь сияет как благородный отец, сообщающий в опере о свадьбе герое. Оказывается, кому-то удалось здорово пошутить: вместо сказочного ожерелья на аукцион была представлена первоклассная копия, которую демонстрировала Вика. Именно её прислал в подарок Шон. Это было установлено совершенно точно, поскольку все драгоценности, попавшие в замок, тут же помечались изотопами. А подлинные Mazarini, как оказалось, в замок вообще не попадали. Вот только как удалось получить заключение экспертов, почти подтверждающее подлинность этой вещи, и каким образом она попала к фокуснику — пока не ясно. Как говорится, дело находится в опытных руках — расследование продолжается…

— А вот мне более интересно, почему этот циркач решил подарить ворованные стекляшки Антонии Браун, — задумалась Тони, слегка разочарованная счастливой концовкой криминальной истории.

— Это как раз понятно: перед отъездом из Пармы он отправил Шнайдеру письмо, в котором сделал тебе интересное деловое предложение. В октябре в Нью-Йорке будут проходить съемки его новой программы. Сценарий пишет сам Шон, отводя большую роль некой милой девушке — этакому волшебному созданию, наивному и непосредственному, которое и будет совершать вместе с ним путешествие в мир чудес. Говорят, претенденток было достаточно, но после вечера в Парме он выбрал Викторию.

— Меня, мама, меня. И знаешь, — я, кажется готова подписать этот контракт! — Антония явно повеселела: хорошее начало для выхода в свет после каникул!

В комнату робко постучали. Дверь отворилась, и медсестра, широко улыбаясь, протянула Антонии завернутого в кружево младенца.

— Смотрите, миссис Анна, он не плачет, но уже совсем голодный. Пора кормить! Такой славный глазастый малыш!

— Что?! — Антония в ужасе посмотрела на мать. — Мадам Алиса, я хочу прямо заявить вам и доктору Динстлеру, как моим опекунам, что намерена перепоручить вскармливание моего сына кормилице… К сожалению, я не могу позволить себе полного материнского счастья.

Когда сестра удалилась, прислав к «Анне» доктора Динстлера, Тони чуть не плакала:

— Умоляю вас, придумайте что-нибудь! Вы должны спасти меня от этого у меня втрое увеличилась грудь… Ну не могу же я стать дойной коровой…

— Успокойся, девочка, я все улажу. Как мы сразу не подумали, что тебе нельзя рисковать фигурой, — искренне огорчался Динстлер. — Сейчас даже обычную женщину не часто заставишь вскармливать младенца грудью. А уж тебя мы и сами должны были бы отговаривать от этого. Не беспокойся, мы быстро приведем все в норму. А медперсоналу и сестрам, считающим, что имеют дело с некой простолюдинкой, я объясню, что Анна Ковачек имеет серьезные противопоказания к вскармливанию младенца. Ну, ну — почему такие испуганные глаза? Предоставь все нам, девочка.

— А ему не будет от этого хуже? — засомневалась Тони.

— Глупости, милая. Доктор прав, мы не в XIX веке. Сейчас существует масса возможностей вырастить мускулистого Шварценегера, сохранив красоту и молодость… А что ты решила с именем? — осторожно подступила Алиса.

— Сестра Стефания неоднократно намекала мне, что ребенку, рожденному в таком боголюбивом месте, надлежит носить соответствующее имя, — Антония косо глянула на Динстлера.

— И что же ты выбрала? — насторожилась Алиса.

— Я решила, что Готлибб — «любимец Бога», будет в самый раз.

Алиса привстала от удивления и радостно посмотрела на доктора.

— Ведь это второе имя Йохима!

— Знаю. Сестра Стефания мне об этом намекнула. — Антония обратилась к неожиданно залившемуся краской доктору. — Право, профессор, мне будет очень приятно, если вы, к тому же, станете крестным отцом мальчика… Я знаю, как много вы сделали когда-то для моей мамы. Потом и для меня…

Антония выглядела растроганной. Да и у доктора в глазах блестели слезы.

— А нельзя ли нам выпить в честь этого по бокалу шампанского? Я прихватила с собой пару бутылок любимого Тони. — Алиса замялась. — Но если здесь не положено, перенесем торжество до возвращения девочки домой.

— Здесь всего лишь монастырская лечебница, а не тюрьма. Иза, то есть Стефания, сегодня с утра трезвонит во все колокола — часть этого звона посвящается маленькому Готтлибу. Моя богобоязненная сестра сильно изменилась. Теперь она куда более терпима к детям, рожденным вне церковного брака, чем в дни своей молодости…

Йохим осторожно открыл бутылку и наполнил вином простые стаканы. Пузырьки вспенились, придавая стеклу драгоценный блеск. Он задумчиво посмотрел на бьющие в золотистой жидкости роднички:

— За искристость души в сосуде нашего тела. Пусть радостно живется этому малышу, пусть будет лучезарным его дух… Ведь, в сущности, и не важно тогда, во что заключен он — в глиняный черепок или звонкий хрусталь…

Тост Динстлера показался Алисе старомодно-выспренным, а намек неуместным. Как бы не относилась она к своему мальчику — речь о грубой глине не могла иметь к нему никакого отношения.

…Была уже поздняя ночь, когда Алиса и Йохим уединились для серьезного разговора.

— Стефания оборудовала здесь для меня целый кабинет. Последние годы я прихожу к парадоксальной мысли: сестра меня любит. Устраивайся поудобнее.

Динстлер предложил Алисе большое кожаной кресло, выглядевшее уютным и мягким. Она с наслаждением погрузилась в него, скинув туфли и подобрав ноги.

— Уфф! Не простой день. Слишком много впечатлений. Ну, что ты молчишь, Йохим, — кажется, все обошлось благополучно?

Динстлер в раздумье ходил из угла в угол, уставившись под ноги, словно изучал рисунок ковра.

— Который раз жалею, что бросил курить! А к выпивке не пристрастился… Завис посередине — между добром и злом, — как пугает меня в душеспасительных беседах Стефания.

— Разве ты курил?

— Очень усердно. После того, как женился на Ванде, стал Пигмалионом и Готтлом… Я тогда даже торс накачал и увеличил размер пиджака на две единицы. Стефания считает тот период «территорией зла».

— А что думаешь ты сам?

— Нет, я не согласен с Изой, то есть с матушкой Стефанией. Это было время безумного дерзания, сумасшедших побед… Оно дало нам Антонию…

— Ты никогда не жалеешь о своем поступке?

— Никогда. Когда вижу тебя. — Он остановился и пристально посмотрел на Алису.

— Значит, почти всегда, — горько усмехнулась она. За двадцать лет мы виделись не более пяти раз.

— Я приучил себя воспринимать наш тайный союз, даже можно сказать, нашу тайную связь, — как высшее благо. Главное для меня — это счастье Антонии. Которую я могу мысленно называть «наша дочь»! Ведь никакого другого шанса у меня нет и не было…

Йохим извлек из тайника в книжном шкафу бутылку и две рюмки:

— Может, все-таки выпьем? Это коньяк местных виноделов. Расширяет сосуды, повышает гемоглобин.

Алиса, грустно улыбаясь, взяла рюмку:

— Это ты сам тогда, в новогоднюю ночь на заснеженной площади Рыцаря не дал мне шанс. Ты отверг нашу плотскую связь… Бог знает, что вело тебя… Возможно, предчувствие более серьезного и сложного единства, или… встречи с Вандой…

— Уж тогда скажи — желание осчастливить Остина. Ведь я дал ему возможность найти жену. Вы на удивление точная пара, Алиса…

— С внуком нас, Йохи! — Алиса подняла рюмку. — Ты что-то не выглядишь счастливым дедом.

— Потому что я обречен всегда быть прежде всего обеспокоенным Пигмалионом… Честно говоря, меня тревожит состояние девочки. Нет-нет. Психологически она, кажется, справилась с этой ситуацией, но… Но разве ты не заметила? Губы, нос?

— Йохим, молоденькая женщина только что стала матерью! Не может же она сразу позировать для рекламы… Я видела не раз, в каких уродин превращает красоток беременность… Жаль, не могу сослаться на собственный опыт, но… Мне она кажется такой прелестной. Только ужасно худа… Бледненькая, нечесанная. Запустила себя. Но в её возрасте так просто восстановить форму.

— Какую форму, Алиса? Если её организм возьмется за это дело, то довольно скоро превратит Антонию в Ванду! Беременность уже начала этот процесс… и я не знаю, какие темпы она примет в ближайшее время.

— Ты хочешь сказать, что заметил угрожающие симптомы? — Алису охватила паника. — У тебя здесь нет чего-нибудь теплого, меня что-то знобит.

Йохим покрыл плечи Алисы своим пиджаком из рыжей замши и присел рядом, взяв в руки её дрожащие пальцы:

— Не надо падать духом, Алиса. У нас есть выход: мы должны рассказать ей все.

— Нет! Ни за что. Ты не станешь ей настоящим отцом, но и я перестану быть матерью. Она останется совсем одна. И это после того, как Тони пережила серьезную трагедию — гибель жениха, одинокое материнство… Нет, умоляю — нет! Если ты проговоришься — я буду все отрицать!

Алиса разразилась слезами. Запахло валериановыми каплями, Йохим возобновил метания из угла в угол, упрямо глядя перед собой.

— Успокойся и подумай. Хорошенько подумай. Посоветуйся с Остином. Я ничего не сделаю без вашего согласия… Но я уверен, что вы придете к тому же выводу!

Он остановился в центре комнаты, едва не касаясь головой низкой люстры.

— Но ведь ты можешь незаметно вернуть ей все! Ты же сделал это с Викторией. И все прошло великолепно…

— Ты забываешь, что Антония должна будет подвергнуться воздействию страшных препаратов вторично… Стоит ли самый очаровательный носик на свете хотя бы одного дня жизни? А ведь я не могу, пойми, не-мо-гу, гарантировать отсутствие нежелательных последствий!

— Но ведь их может и не быть?

— Но ведь речь идет о нашей дочери!..

Они обнялись и, кажется, вместе плакали, жалея себя и друг друга.

…Алиса покинула монастырь на следующий день, взяв у Антонии слово не предпринимать никаких шагов до приезда Шнайдера. По дороге домой она обдумывала, как помягче изложить ситуацию Остину, вернувшемуся после обследования с опасным диагнозом: аневризма сердечной мышцы. А значит никаких волнений, физических перегрузок и постоянная угроза внезапного конца. Кажется, именно сейчас ей предстоит незаметно подменить роли, взяв на себя миссию утешительницы. Сказать беззаботным голосом: «Отдохни немного, милый. А когда проснешься, все будет в полном порядке».

Алиса застала мужа на теннисном корте. Он неспешно и точно отбивал мячи у стенки. Голубая майка, потемневшая от пота, прилипла к влажной спине.

— Я ждал тебя через полчаса, бабушка Алиса. Пять минут на водные процедуры, а ты пока, будь добра, просмотри факсы в кабинете. Я что-то сегодня основательно взмок.

Остин на ходу поцеловал жену в щеку и скрылся в дверях, из-за которых тотчас же раздался шелест водных струй. Алиса постояла, осмысливая поспешное бегство мужа, и направилась в кабинет.

С порога комнаты Алиса поняла, что Остин готовил сюрприз: повсюду огромные букеты белых и лилово-черных бархатистых гладиолусов. Письменный стол завален нарядными коробками в подарочных бантах. На террасе праздничная сервировка — в ведерке со льдом золотится головка шампанского, серебряное блюдо с клубникой и ваза с экзотическими фруктами.

— Завтра к Антонии едет Шнайдер. Я здесь кое-что приготовил для малыша. И знаешь, кто руководил мной? Елизавета Григорьевна! Прабабка в прекрасной форме прибыла домой в сопровождении своего друга, господина Нолли. Сейчас они прогуливаются в Ницце.

Остин в белой рубашке с распахнутым воротом и светлых брюках выглядел очень молодо. В мокрых, старательно зачесанных волнистых волосах поблескивала стальная седина.

— А вот это наш с тобой подарок молодой матери. Скажи, я не слишком промахнулся?

Алиса открыла продолговатый футляр — в лунке серого бархата матово поблескивал овальный медальон. На верхней выпуклой крышечке, сделанной из розового, оправленного в серебро, перламутра красовалась круглая затейливая монограмма — вязь светлого металла, усыпанная мелкими бриллиантами. Алиса нажала еле заметную застежку — медальон распахнулся, обнаружив две пустые рамки для фотографий или миниатюр. «Спаси и сохрани» — темной вязью выделялись выдавленные в задней стенке слова.

— Чудесно! Этой вещице не менее ста лет, похоже, это… ах, да — вот и фирменный знак — Фаберже! — Алиса любовалась медальоном. — И рамки для портретов ждут претендентов!

— А главное, совпадают инициалы. Присмотрись, латинские А. Г. А если по-русски, то — Антония Гульба! — шепнул Остап в щеку Алисы.

Они долго стояли, обнявшись. Никто не решался нарушить молчания.

— Мне надо кое-что обсудить с тобой, Остин. Только не волнуйся, — это касается контрактов Антонии. Наша дочь спешит вернуться в свой мир.

— Уверен, можно придумать кое-что получше. Смотри, это маршрут двухмесячного путешествия по Южной Америке с археологической экспедицией. Профессор Ранке, руководящий этой затеей, мой хороший знакомый.

Заметив растерянный взгляд Алисы, думавшей: «Боже, как же он плохо знает нашу дочь!», добавил:

— Не тревожься, девочка. Поди отдохни, а завтра все будет хорошо. Я… я уже все знаю. Мы обсудили ситуацию с Йохимом… Надо немного задержать встречу Тони с кинокамерами.

…Шнайдер, мчащийся по горной дороге к Антонии, чувствовал себя чуть ли не молодым отцом. На заднем сидении, шелестя на сквозняке пышными лентами, возвышалась гора подарков, среди которых был и его шуточный приз спасательный круг со знаменитой прогулочной яхты «Леди Антония» из королевского флота Великобритании, славившейся в конце прошлого века своими непотопляемыми качествами. С некоторых пор Артуру перестала нравится брауновская «Victoria». Впрочем, изнуряющая игра уже позади; вскоре все встанет на свои места — «дублерше» придется навсегда скрыться где-нибудь в провинциальной тени, довольствуясь столь привлекательной для неё ролью учительницы. На семейном совете серьезно рассматривается вопрос о поступлении Виктории в американский колледж. Пока же, представленная Елизавете Григорьевне как внучка Остина, приехавшая из России, она успешно скрывает сходство с Антонией массивными круглыми очками, замедленным русским и ужасающим английским. Заторможенная, насупленная нескладеха, только решив приободрить которую пожилая дама радостно сообщила:

— А вы не обратили внимание, что Вика даже несколько похожа на Тони?

Похожа! Да эта малышка чуть в штаны не надула на демонстрации у Бенцони и умудрилась тут же влипнуть в глупейшую историю с бриллиантами, которая заставит попотеть отдел расследований и, возможно, доставит немало хлопот Антонии. Не очень-то было мудро со стороны мадам Алисы выводить в свет «дублершу». Это все неотразимый граф со своими уговорами преуспел. Но, похоже, теперь все позади. Сегодня Антония подпишет контракт на участие в программе Шона. Пока там следствие сумеет предъявить ему какие-либо обвинения (в чем Артур теперь вообще сомневался), Тони успеет заявить о себе в скандальной ленте — ведь на имени мага пока лежит загадочный отсвет пропавших «Мазарини».

Артур имел весьма определенные инструкции от Браунов уговорить Тони на участие в интереснейшей археологической экспедиции, способной, якобы, снять нервное перенапряжение и отвлечь от проблем. «Мы с Алисой убеждены, Артур, что девочке сейчас не время выходить на широкую публику. Она-то настроена весьма воинственно, но мы все помним, какие трудности выпали на её плечи. Нервы Тони напряжены до предела. Ей будет лучше провести пару месяцев в тени», — сказал ему Остин и Шнайдер пообещал сделать все от него зависящее, не скрывая сомнений в согласии Тони на эту «прогулку».

«Разве её теперь удержишь! В мексиканские пустыни — прямиком после монастырского житья! Одно другого стоит. Нет, только не я. Уж я-то не стану отговаривать девочку от хорошей работы. Это именно то, что ей сейчас надо», — думал Артур, предвкушая, как обрадуется этой перспективе Тони.

Антония встречала визитера в холле. Он уже издали заметил в мрачном коричнево-сером интерьере монастырской лечебницы пожарное пылание её алого костюма.

— Ах, ка я рада, Артур! — она с лету повисла у него на шее. На пол посыпались коробки, прихваченные из машины.

— Тут подарки для тебя и для малыша, — Шнайдер нагнулся за пакетами.

— Да оставь ты все это! Горничная соберет и принесет в мою комнату. Тони перешагнула через коробки и встала, словно позируя перед объективом.

— Посмотри-ка лучше на меня! Я уже сто лет так не трудилась над макияжем. И все это — для тебя. Ты сегодня главный эксперт по вопросам о пользе материнства.

— Великолепно! — несколько театрально восхитился Артур. — Но…

— Что-то не так?

— Откровенно говоря, малышка, я в последний раз видел такое количество косметики… на прилавке в магазине «Кристина Диор».

— Ты чуть не сказал «на девочке из красного квартала», — надулась Тони. — Конечно, я переусердствовала после такого-то поста! Думаешь, мне весело было сидеть тут чуть ли не полгода среди этих мумифицированных мощей, изображая серую мышку Анну Ковачек!

Артур опустился на колени возле Антонии и спрятал лицо в её ладони:

— Я так волновался за тебя, Карменсита! Чуть совсем не сбрендил… Прости.

Они расположились в креслах на пустой веранде, где единственными свидетелями беседы являлись сочная полосатая агава, выращенная в мозаичном напольном вазоне, и мощное распятие из темного дерева на белой стене. Артур заметил стопку журналов в решетчатой стойке — «Духовные чтения»:

— Да, здесь действительно очень тихо и прекрасный воздух.

— Дипломатичное, ненавязчивое начало задушевной беседы дух много испытавших в разлуке друзей, — отметила с разочарованием Тони. — Сейчас ты попросишь показать младенца, а потом будешь сюсюкать, изображая из себя чадолюбивого дядюшку… Про его необыкновенные ручки и глазки уже слышала. Скажу сразу — беспардонное вранье. Это ещё просто хорошо развитый зародыш кусочек бесформенной плоти… Возможно, лет через двадцать он станет отличным политиком или шоуменом, тогда я вас и сведу. А пока пусть о крошке позаботятся няньки.

— Голубка, перестань тарахтеть. Меня не надо убеждать в том, что ты не собираешься устроить себе легкую жизнь домашней матроны, обвешанной пеленками. — Артур достал из внутреннего кармана пиджака конверт с письмом Шона. — Изучи-ка лучше это.

Пока тони внимательно просматривала бумаги, Шнайдер, до того момента застенчиво отводивший глаза, отважился, наконец, пристально рассмотреть её.

Немного отощала и, конечно, бледна, если хорошенько умоется. Но, несомненно, — красотка, замечательная красотка. Вот только… Что за чертовщина! — все это время он так и не смог привыкнуть к обманчивой, фантастической похожести Виктории на его Тони. А сейчас ясно видел никакого такого сходства вовсе нет! Все они, без обиняков принявшие подмену, просто сошли с ума: Виктории далеко до Антонии Браун…

— Ага, текст соблазнительный, а за ним — скрытый смысл интрижки. Странно, я с трудом припоминаю пару встреч с этим факиром на каких-то приемах. Либо я была уж очень увлечена чем-то другим, либо, и в самом деле, мне нечего вспомнить. Ничего особенного, Артур! Клянусь… Чем же его так достала твоя новая подопечная? — Антония закинула ногу на ногу, позволив узкой юбке подняться на максимальную высоту — до крошечных трусиков, и с сомнением покрутила туфелькой:

— Я разучилась носить каблуки. Ты не заметил, как меня покачивало? Придется навалиться на аэробику и плавание. — Антония прямо посмотрела в глаза Артуру и тоном, не терпящим возражений, неожиданно добавила:

— Ты сегодня же заберешь меня отсюда, Шнайдер.

— Увы, детка. На этот счет я получил строгие инструкции: выполнять указания профессора Динстлера. Он просит пять-шесть, ну, семь дне, чтобы убедиться в безопасности путешествия для твоего здоровья. Нам же необходимо время, чтобы отправить милую словачку Анну Ковачек, то есть Викторию, в университет штата Вирджиния, куда уже послана необходимая заявка. — Шнайдер глубоко вздохнул, заметив холодную маску Антонии, изображающую крайнее безразличие.

— Имей в виду, детка, ради тебя я нарушил сейчас слово, данное господину Брауну. Я даже не пытался уговорить тебя провести пару месяцев в Мексике с какими-то учеными археологами.

— Что? — взвилась Антония. — Кому это могло прийти в голову упрятать меня в пустыню теперь, когда я, наконец, свободна! Если уж родители так пекутся о моих нервах, пусть поскорее отошлют мою милую племянницу куда-нибудь подальше.

— Положись на меня. Я постараюсь все уладить. Используй эти несколько дней в свою пользу — ешь побольше пирожных, бегай по горам… И, кроме того, нам надо хорошо подумать о цвете волос… Может, стоит пока подыграть этой рыженькой? — Артур с тоской посмотрел на свежевымытую и старательно взбитую смоляную гриву.

Антония поймала этот взгляд. Игривость внезапно покинула её. Она поднялась, даже не посмотрел на спасательный круг Шнайдера, который он теперь стеснялся дарить — нелепая шутка.

— Отлично поняла тебя, Артур. В соответствии с параметрами, указанными в контракте Шона, мне надо набрать четыре килограмма и перекраситься «a la Victoria». Антония Браун должна очень стараться стать похожей на свою дублершу. Ты это хотел сказать, дорогой?

…Нет, не такой встречи ждала она от Артура. Почему-то была уверена, что уже сегодня они будут мчаться подальше от этих мест — партнеры и заговорщики, а прямо со следующего утра пойдут в атаку…

В ванной комнате Антония разделась старательно вымыла лицо пеной, избавляясь от макияжа. Зеркало над раковиной совсем маленькое, свет чересчур прямой и яркий, настроение безнадежно испорчено. Она скользнула по своему отражению презрительным взглядом и бросилась в постель, сошвырнув на пол заботливо уложенные горничной на одеяле подарки. Надоело. Чертовски надоело. Эта комната, пропахшая скукой и лекарствами, где до одури знаком каждый угол, каждая завитушка на обоях. Эти благостные и невыносимо похожие друг на друга лица монашек, «здоровая кухня» из садового-огородного хозяйства монастыря — гордость матушки Стефании, да и сама высохшая «святая», знающая абсолютно точно, как и зачем надо жить.

Неделя, ещё целая неделя! Хорошо разбрасываться неделями тем, кто каждый вечер проводит на приемах во дворцах или в объятиях обольстительных фокусников. А если считаешь каждый день, каждый проклятый тюремный день! И как только можно не понять этого?! Горечь за себя и обида на черствых людей, считающих себя её «близкими», больно сжимали сердце. Ладно. Раз так, она докажет им всем, а главное — себе. Она не из тех, кто любит ждать и позволяет манипулировать собой, словно пешкой в какой-то удобной для других игре. «Спокойной ночи, Тони, и веселого утра!» — пожелала она себе и решительно отвернулась к стенке.

В дверь тихо постучали.

— Антония, это я, Йохим. Позволь войти на минутку — мне надо с тобой поговорить.

— Войдите, раз надо. Я уже собиралась спать, — Антония села в постели и с неудовольствием посмотрела на позднего посетителя.

Он придвинул кресло к её постели:

— Ты позволишь? — и не дожидаясь ответа, сел.

— Я слушаю вас, — вывела Тони из задумчивости упорно молчавшего доктора. — Вы хотите что-то сказать?

Нет, он не хотел. Он должен был это сделать. От уходящего Артура Динстлер узнал, что Тони категорически отказалась от поездки в экспедицию. Она рвалась на съемки. А значит, в действие должен был вступить второй вариант, тщательно обсужденный с Алисой и Остином. Йохим был уполномочен задержать Антонию в клинике хотя бы ненадолго под любым благовидным медицинским предлогом, внимательно наблюдая за изменения в её внешности. Возможно, его опасения не оправдаются, и через пару недель Тони сможет поехать на съемки в Нью-Йорк. Если же процесс не приостановится и черты Ванды будут стремиться забивать облик Антонии, они пойдут на крайнюю меру расскажут девушке правду. В этом случае только она сама сможет решить свою дальнейшую судьбу.

Доктор, продумавший аргументы для объяснения вынужденной задержки Тони, и предполагавший её реакцию, осторожно начала неприятный разговор.

— Тони, Артур Шнайдер рассказал, что ты подписала контракт на работу в Нью-Йорке с начала октября. Боюсь, девочка, вы немного поторопились… Понимаешь, материнство — не такая простая вещь… У тебя были тяжелые роды… — Он говорил все менее убедительно, замечая растущее в глазах Антонии негодование.

— Короче, доктор Динстлер, вы считаете необходимым задержать меня здесь ещё на месяц, — с ненавистью выговорила она.

— Я не могу точно назвать срок. Возможно… Дело в том, что… — он мучительно мялся, кусал губы и отводил глаза, и, наконец, решился. — Мне надо рассказать тебе нечто очень важное.

— Простите, профессор. Я сегодня решительно не способна на серьезные разговоры, — она показательно зевнула. — Давайте отложим наш консилиум до утра. Ведь ничего же не стрясется со мной за ночь, правда?

— Спи спокойно, девочка. Конечно же, все это пустяки, что бы я ни сказал. Пустяки, когда впереди целая жизнь. И твоя, и сына. Мы все вас очень любим…

Он растерянно потоптался в дверях, словно хотел что-то добавить, но увидев спину отвернувшейся к стене Тони, тихонько вышел.

…Утром медсестра, принесшая Анне завтрак, нашла пустую незастеленную кровать и записку: «Воспользовалась зеленым „ягуаром“ для срочной деловой поездки. Скоро вернусь, прошу не беспокоить доктора Динстлера. Анна».

Она ехала на юг по направлению к ближайшему крупному городку. Под джинсовой курткой — крошечный лиф из черного кружева, ярко подкрашен рот, золотые «испанские» серьги свешиваются до плеч, на руке, ловко переключающей скорость, позвякивают массивные браслеты. Маленький маскарад узницы, задумавшей прогуляться.

Антония выжимала все силы из старой колымаги, и все же ей приходилось держаться в средней полосе, пропуская мимо мчащиеся на большой скорости автомобили. Но это вовсе не огорчало энергичную водительницу провинциальную кокетку, отправившуюся на поиски приключений. Придуманная роль все больше увлекала Антонию. Именно этот изрядно потрепанный автомобильчик с претензиями на шик, примеченный ею на монастырской стоянке, продиктовал «сценарий» своей новой владелице. Какая-нибудь учительница пения из католической школы, смиренно закатывающая глазки над белой форменной блузкой, а по вечерам напропалую флиртующая с диск-жокеем местного куба «Пот Элвиса». Возможно, помощница продавщицы универсама, осевшая в провинции после не слишком приглядной истории в колледже, или сбежавшая от строгого семейства разбитная деваха. Сомнительная репутация, десяток тайных вздыхателей среди почтенных граждан глухой «дыры» и всепоглощающее желание вырваться в большой город, а там, — чем черт не шутит — попасть на журнальную обложку или в объектив не равнодушного к её экстерьеру рекламного агента.

Антония подмигнула своему отражению в зеркальце, блеснувшему подвеской тяжелой серьги. Фантастичность дистанции между ней — А. Б.! — и мечтающей о внимании провинциального фотографа крошкой, которую она изображала, приятно поднимала настроение. Как же здорово «поиграть» в Золушку, зная, что королевство у тебя в кармане, и воображать, что произошло со всеми этими наивно разодетыми по случаю праздника обывателями, узнай они, что совсем рядом, чуть не задевая их помятым крылом ворованного «ягуара», катит сама Антония Браун!

Сентябрьское воскресенье, ярмарки и гулянья, подвыпившие приодетые трудяги, спешащие потратить жалкие, выцарапанные «на удовольствия» из семейного бюджета, монеты. Отменная декорация для искательницы приключений!

Дело шло к полудню и по дороге все чаще попадались деревеньки, охваченные праздничным оживлением. Нарядные сельчане прогуливались вдоль центральных улиц целыми семьями, из придорожных «бистро», украшенных пестрыми гирляндами, гремела музыка. Отовсюду выезжали на шоссе велосипедисты, направляясь, как и зеленый «ягуар», в Бержье административный центр винодельческой промышленности, отмечающий праздник «молодого вина».

Антония объехала толпу школьников в национальных костюмах, осаждавшую автобус с цветными флажками на радиаторе. Впереди нее, припав к рулю спортивного велосипеда, мелькала кружевами дама, одетая по-тирольски. Благодаря потокам воздуха, следующим за проносившимися автомобилями, путешествующие по шоссе имели возможность любоваться крахмальными нижними юбками велосипедистки и довольно объемным задом в голубом ажурном трико, норовившем поглотить сиденье. Обогнав резвую спортсменку, Тони оглянулась вокруг раскрасневшегося лица мелькали светлые кудряшки, вольно колыхался под белой вышитой сорочкой бюст, освободившийся из туго зашнурованного корсета. «Конкуренция на высоте, придется побороться», — с усмешкой подумала Антония, включая радио. Из сообщения местной станции она узнала, что на подступах к Бержье большое скопление машин и поток спешащих на праздник может увеличиться к вечеру, когда начнутся подготовленные гражданами округа представления, конкурсы и фейерверки.

С боковой дороги выскочили две спортивные машины с местными номерами, затеяв гонки. Обе разукрашены люминесцентными оранжевыми зигзагами и огромными цифрами, указывающими на участие в местного значения ралли. Внутри — тепленькие компании раздухарившейся молодежи, подначивающей водителей. Стремящийся обойти соперника автомобиль сделал крутой вираж прямо под носом «ягуара», так что Антонии пришлось резко ударить по тормозам. Она чертыхнулась и, обогнав нахала, покрутила у виска пальцем: «Кретин! Тебе только волов погонять!» Но вместо обиды сидящий за рулем парень восхищенно ахнул, любезно пропустил «ягуар» и повис у нег на хвосте, пока Антонии не удалось оторваться, спрятавшись за прикрытие автобуса.

Все стоянки в переполненном пешеходами и автомобилями городке были забиты. Антонии пришлось оставить автомобиль в переулке на самой окраине. Разминая затекшую спину она огляделась, стараясь запомнить место. Небольшие каменные дома, по всей видимости, не менее чем двухсотлетнего возраста, тесно примыкали друг к другу оштукатуренными розово-голубыми фасадами. На одном из них, под вывеской, изображающей бочку с гербом и цифрами 1767, трепетал вишневой скатертью длинный стол, представлявший собой заставленный бутылками прилавок. Прорвавшееся сквозь низкие клочковатые облака солнце спешило урывками коснуться темных бутылочных боков, поиграть в оконном стекле, прищемившем длинную тюлевую занавеску, понежиться на медали старика, дремавшего у входа в магазин в инвалидном кресле. К тому же оно и пахло — золотистой поджаренной лепешкой, запеченной с овечьим сыром. Антония направилась на запах и вскоре сидела за деревянным столом маленького «бистро», с аппетитом поедая деревенские лакомства. Все-таки, жизнь имеет совсем другой вкус после полугодового заточения и надоевшей тяжеловесной немощи. Антония с любопытством разглядывала проходивших мимо людей, отмечая с небывалым удовольствием заинтересованные взгляды, воровски бросаемые в её сторону отцами семейств под бдительным оком шагающей рядом супруги. «Как им удается при такой физической нагрузке отрастить животики? Виноделы, а выглядят как баварские пивовары. Да и многодетные женушки просто символ материнства, счастливые наседки среди цыплят».

— Мадемуазель, вас можно угостить вином? — над столиком Тони грациозно склонился толстячок с лицом веселого сатира в ярком жилете и пестром галстуке.

— Простите, месье, но меня уже ждут, — Антония поднялась и неторопливо направилась туда, откуда уже разлетались, заманивая толпу, звуки оркестра, — к городскому парку.

«А что если Антония Браун исчезнет, а где-нибудь, вот в таком домике, у молодого здоровяка-фермера появится верная женушка, торопящаяся присовокупить к собственному „нагулянному“ сынку общих круглощеких детишек? Буду два раза в год ездить в Нанси к сезонным распродажам и славиться среди здешних кумушек модницей и транжирой…»

— Ага, я так и знал, что встречу тебя именно здесь. Еще бы, — такими ножками только на сцене махать, — перед Тони, удовлетворительно оценивая её взглядом знатока, стоял высокий парень, играющий буграми накаченных мышц под черным шерстяным пуловером. Короткие виски, выхоленный игольчатый бобрик светлых волос, приплюснутый нос и тяжелый квадратный подбородок.

— Я что, должна была видеть тебя по телеку в рубрике «первый парень на деревне»? — усмехнулась Тони, отметив, что этот примитивный ухарь чем-то напоминает Уорни.

— Ты видела меня час назад на шоссе. А до этого, в августе, — на каждом углу — «Золотой призер ралли „Крепкая рука“ — Люк Брасси». Здоровенный плакат рядом с «Пето». Я получил от компании кругленькую сумму. Да ты не из нашей округи… — он с сомнением присмотрелся к явно неузнающей его девушке. — Или хорошо придуряешься?

— Хорошо придуряюсь, — согласилась Тони. — Или приехала погостить на каникулы.

Они стояли у ярко освещенной парковой эстрады, на которой затевалось какое-то представление. Мужчина в ярко-малиновом костюме настраивал хрипящий на высоких нотах микрофон, зазывая зрителей обещаниями «увлекательно потратить свою праздничную энергию». Толпа любопытных густела. В первом ряду на деревянной скамье разместились специально приглашенные ведущим граждане.

— Кажется у них все готово — жюри на месте. — Люк, прищурившись, посмотрел на Тони. — Ты не сбежишь? Я вернусь через пару минут. Подожди меня, куколка, не пожалеешь! — он с вывертом поймал в воздухе подброшенную монету и скрылся в кустах.

Антония с жадностью неосуществленной возможности присматривалась к окружающей её жизни и совсем забыла о своем новом знакомом, когда кто-то сзади тряхнул её за плечо.

— Эй, погляди на мою команду, — впечатляет?

Рядом с Люком стояли три парня, будто отлитые по одной с ним форме, распирающие темные свитера мышечные бугры, крутые подбородки, наглые глазки победителей. И стриглись они, несомненно, в одной парикмахерской.

— Это мой штурман, Серж. А это — «серебряный экипаж». А к молодцам приклеены их верные спутницы, — представил Люк друзей и молча топчущихся рядом девушек. — А это моя новая подружка… — он вопросительно посмотрел на Тони.

— Кэт, — представилась она небрежно и сделал шаг в сторону, делая вид, что увидела знакомых в толпе.

Приключение на сельском празднике на самом деле не входило в её планы.

— Послушай, милашка, у меня к тебе дело. — Люк поймал её за локоть и отвел в сторону. — Ты знаешь, что такое пари?.. Я поспорил на ящик вина, что сорву сегодня золотую пальму на этом конкурсе. Но чертовка Сюзен крутанула задницей у меня под носом. Она думает, что я приползу с извинениями… А Люк Брасси просто нашел ей замену!!

— Дублершу? — вдруг заинтересовалась пропускавшая мимо ушей речь парня Антония.

— Ага. Именно. Ты станцуешь со мной пару раз на этой сцене — и достаточно. Увидишь, победа у меня в кармане. Она мне во как нужна, — Люк саданул себя кулаком в грудь, снова напомнив Клифа.

— А мне плевать на твое пари и ящик вина. Поспеши-ка к своей милашке, пока не поздно. Я не умею танцевать, так как недавно переболела детским полиомиелитом. (Шуточка в сельском стиле, — подумала она. — Сейчас он съездит мне по уху.) — И на всякий случай отодвинулась к пожилой, степенного вида паре.

— Кэт, сестренка, выручай! Меня здесь каждая собака знает, тебя почти никто. Ну что тебе стоит… Ты классно выглядишь, а если мы победим, нас снимут на большое фото. Может, это твой шанс… Люк Брасси на улице чувих не клеит, у него и так отбоя нет…

Антония посмотрела на сцену, где собрались участники конкурса. Шесть пар, среди которых были и главные соперники Люка — «серебряный экипаж» со своими девочками. Одна из них — длинноногая блондинка в черных леггинсах и сильно декольтированной блестящей блузе, держалась чуть впереди остальных, наслаждаясь вниманием зрителей. В пышной красотке, прижимающейся к усатому брюнету, Тони узнала живописную велосипедистку, а рядом, под руку со своими кавалерами застенчиво топтались ещё три замухрышки, являвшие обширное поле деятельности для тех, кто вздумал бы «оформить» их внешность. Сразу было заметно, что в чести здесь не Ив Сен-Лоран, а продукция местного ловкача, перепродающего с «фирменными этикетками» гонконговский товар, а местные парикмахеры отдают предпочтение интенсивным красителям.

«Подходящая компания для российской Виктории. Но вот что здесь делает Тони Браун?», — подумала Антония с отрезвляющим высокомерием. — «Шутка слишком затянулась. Пора домой».

— Пожалуй, я слишком загулялась, — Тони почувствовала легкий звон в ушах и странную усталость. Еще бы, ведь после длительного «санаторного режима» она целый день на ногах, почти ничего не ела и вдобавок отчаянно накурилась. Небо над парком стремительно темнело, — огни на площадке казались особенно яркими, а освещенные их пестрым мерцанием лица людей пугающе чужими.

— Меня ждут дома, парень. Извини, голова идет кругом, — Тони решительно отбросила сигарету и, освободив руку от хватки Люка, направилась к выходу.

— Э, да так не пойдет. Целый вечер давала мне авансы, а теперь «пора к мамочке», — парень угрожающе развернул плечи.

— Вот только пугать меня не надо. Я уже большая девочка. И сейчас брошусь на шею вот к тому толщенному копу. Чао.

Люк ухватил её в кольцо крепких рук, словно пойманную птичку, и задышал в лицо винным перегаром:

— Ну, хватит выпендриваться, Кэтти. Я сделаю тебе хороший подарочек — пять зеленых хватит?

— Я вижу, что к нам направляется «золотой Люк» с прелестной незнакомкой! Встретим нашего героя достойными аплодисментами, — ведущий в малиновом костюме поднял в знак приветствия руки, зрители захлопали, молодежь, занимавшая первые ряды, отчаянно взвыла. Осветитель направил в зал прожектор, поймав в световое кольцо обнимающуюся парочку. Сопровождаемые воплями, они поднялись на сцену, и Антония оказалась в шквале крика, грохота и свиста.

«Отставку Сьюзи!», «Гоните эту крошку!» — среди зрителей явно обозначились два враждующих лагеря. Кое-кто из жюри, расположившегося в первом ряду, поднялся, пытаясь успокоить зал.

— Соперничество обещает быть захватывающим. Могу только выразить мнение многих, что Люк нашел достойную замену внезапно захворавшей Сюзанне. — Это заявление малинового господина вызвал новый шквал свистков.

— Кэт. Кэтти Лемарш. Студентка, — представилась Антония в микрофон, опустив глаза. — «Все пропало. Сейчас меня узнают и закрутится карусель» поняла она, готовясь к разоблачению.

Но никто не закричал в радостном изумлении «Да это же Тони Браун!», никто не кинулся за автографом, а местные любители фото и киносъемок во главе с репортером-профессионалом, уделили новой партнерше «золотого Люка» весьма беглое внимание. Конечно, в сравнении с тем, которое она привыкла считать нормой.

— Гляди, гляди, тебя снимают! Улыбайся во весь рот, — получишься клево, — Люк позировал, обняв её за плечи, и был заметно польщен вниманием общественности.

«Ну что ж, разминка мне не повредит, а Кэтти Лемарш может себе позволить пофлиртовать с дураковатым красавчиком. Такое счастье девахе привалило! Я через час я исчезну, как Золушка, чтобы вернуться к своему очагу и до изнеможения объясняться с занудным доктором. Ничего, теперь я могу достать из рукава козырного туза: а знаете, профессор, я сегодня весь день проплясала и даже получила приз. Уверена, что ваши предосторожности насчет состояния моего здоровья излишни. Завтра я намерена вернуться домой».

— Ты что, и вправду никогда не танцевала? — засомневался Люк, подталкивая партнершу к танцующим.

— Да ладно уж! — Тони позволила взять себя за талию, присоединяясь к исполнителям какой-то незатейливой полечки.

Они отчаянно прыгали, ударяли в ладоши и кружили в разные стороны под хлопки и вопли зрителей, активно подхвативших любимую народную песенку. На первый план вырвалась танцующая в тирольских юбках, от всей души кружившая своего грузного кавалера, так что лихо взвивались кружевные подолы.

Затем ведущий объявил «южноамериканский фольклорный танец», всенародно любимую ламбаду. «Боже! — охнула Тони, — здесь ещё продолжают вертеть задами, изображая негров!» Но движение увлекло её и, разогревшись, она ловко сняла и отбросила в сторону джинсовую куртку.

— Жаль, до стриптиза дело не дойдет. Мне кажется, это твоя коронка, крошка! — восхищенно одобрил действия партнерши Люк.

— Сейчас схватишь по уху, — пригрозила, откидываясь в его объятия Тони. «Интересно, как бы отвисла челюсть у этого победителя, если бы он узнал, с кем сейчас обнимается! Неплохо было бы также сообщить, что у меня недельный сын… Нет, это, пожалуй, менее забавно», решила она, загадочно улыбаясь.

Музыка гремела, обливал танцующих бегущими бликами зеркальный шар, ритмично мигала разноцветным мерцанием светоустановка, цепкие руки Люка ловко вращали послушную партнершу.

— А ты легонькая в управлении и мощная! Прямо как мой автомобиль, хохотнул Люк в перерыве между танцами. — Думаю, мы могли бы вдвоем далеко уехать!

Он подмигнул и во время последующего рок-н-ролла не упускал возможности скользнуть рукой по груди и бедрам Тони. Вначале она чуть было не взвилась от негодования, но стерпела, уговорив себя, что простушке Кэтти эти знаки внимания должны прийтись по вкусу. И вошла в роль — близость мускулистого, вспотевшего мужского тела стала приятной. И снова, сквозь злость и отвращения мелькнул, маня и волнуя, образ Уорни.

«Достойная была бы замена „великолепному Лиффи“ и лорду Астору!» — не без наслаждения мести подумала она, прижимаясь в танце к своему резвому партнеру.

А в завершение конкурса (ну как она сразу не сообразила, что без него не могла обойтись эта вечеринка!) — из репродукторов ударил голос Лиффи. Зрители одобрительно заревели, подняв над головой руки.

— Суперхит Клифа Уорни «Река забвения» завершает наше состязание, сообщил малиновый ведущий сладчайшим голосом, в который вложил надлежащий творческий и мужской трепет.

— Конкурс конкурсом, секс сексом, а великий певец — это верхушка, обвал! Дальше рулить некуда! — обмяк, чуть ли не повиснув на Тони, Люк Брессак.

Ему то хотелось двигаться одному, следуя за музыкой в самозабвенном экстазе, то влекло к девушке, покачивающейся в таком же сонном отстранении. И тогда гора мышц словно плавилась, обдавая жаром, обтекая Антонию горячей волной. Люк то опускался на колени, скользя дрожащими ладонями вдоль длинного, напряженно замершего девичьего тела, то почти подхватывал её на руки, легонькую и летучую, как воздушный шар.

Наверно, они танцевали здорово, потому что даже не заметили, как расступились, давая им место, другие пары, а в конце на сцену полетели цветы, метящие в «золотого Люка».

Участники конкурса, ожидая решения жюри, стопились за сценой. Люк, положив тяжелую руку Тони на плечи, увлек её в сторону. Там в полутемном коридоре кулис он собирался обрушить на неё самый страстный из поцелуев. Но девушка увернулась, прижавшись к кирпичной стене:

— Прекрати. Мы об этом не договаривались!

Не проронив ни слова, парень уперся ладонями в стену, заключив девушку в могучий турникет вытянутых рук. Его глаза светились сумасшедшим огнем, грудь резко вздымалась, прижимаясь к ней мощью стального пресса, полуоткрытые, пересохшие губы были совсем рядом, обдавая прерывистым горячим дыханием. Тони согнула колено, собираясь ударить напористого кавалера в пах. Но не успела — он жадно прижался к ней, словно стремился растворить в своем огромном пылающем теле. Тони почувствовала, как она исчезает, распадаясь на частицы и атомы, уносится светящимся облачком в черную звенящую бездну…

Она пришла в себя на диванчике в комнате за сценой, где за музыкальным пультом с мигающими кнопками светоустановки сидел незнакомый парень в очках, наушниках и алой кепочке на круглой голове. Во рту пересохло, что-то колотилось в висках и подступала мучительная тошнота.

— Пить! — прошептала Тони, обращаясь к спине сидящего рядом Люка.

Он ничего не слышал, застыв в позе крайнего отчаяния.

— Мудилы продажные… Здорово он их охмурил, а Люк Броссак получил пинок в задницу!

— Перестань гудеть! Следующий раз возьмешь свое, — успокаивал его, глядя на свои кнопки, очкастый. — Честно говоря, твоя крошка, сразу видать, без подготовки. А эта велосипедная задница все ляжки себе отбила — каждую среду на тренировки за десять километров приматывала… Белобрысая Софи спит с Жоаном. Он ей все время пять баллов выкидывал, а твои дружки-соперники здорово подпоили уже с утра троих Ларсонов. Нельзя в жюри сажать целые семьи. — Обрисовал ситуацию парень.

— Вот им в первую очередь я и разукрашу физиономии, — решил Люк, посмотрев на свои кулаки.

Тони прикрыла глаза, прислушиваясь к разговору. Она была даже рада, что самодовольный Брассак получил по-носу, став «бронзовым призером», но вот как оценить такое падение Тони Браун? «Звезда номер один», заставляющая задыхаться от волнения супер-изысканных ценителей прекрасного французской столицы, уступила «в равной борьбе» пальму первенства безвкусным, наглым красоткам! Будет над чем потом посмеяться… Нет, пожалуй, этот эпизод она постарается забыть. Особенно противно, до дрожи, вспоминать, как достал её голос Лиффи, заставив который раз плясать под сою дудку. Обалдев от счастья, она до одури крутилась перед этими тупорылыми провинциалами, завороженная песней Клифа. И бицепсами деревенского плейбоя. Тони решительно поднялась. Люка в комнате уже не было. Парень, стащив наушники, сматывал разноцветные провода.

— Посиди здесь. Люк на разборки потопал. Я ещё с полчаса провожусь, предложил он поднимающейся с дивана девушке.

— Все в порядке. Где моя куртка и сумка? Спасибо. Пока. — Подхватив свои вещи, Тони вышла в коридор, торопясь скрыться до появления Люка.

— Туалет во дворе, — сообщил ей в спину очкарик.

Антония стремительно выбежала в темный парк и с колотящимся сердцем присела на скамейку — она опять едва не потеряла сознание. Внезапно стало зябко и страшно. Совсем рядом гремела музыка, слышался заливистый женский смех, пожилой встревоженный голос звал Бобби:

— Бобби, ты где? Иди сюда, мой мальчик! Мишель, Мишель, Бобби потерялся!..

Из кустов выбежала к Тони пегая болонка и настороженно повертев головой, начала обнюхивать её ноги. «Похожа на Грека, собачку Динстлеров», — вспомнила Тони, а заодно и усадьбу Каштаны, покойную Ванду и смешного Жан-Поля. Стало жалко себя и свою неудавшуюся жизнь, которая, как это сейчас стало ясно со всей очевидностью, безвозвратно прошла.

Антония не знала, что даже самой беззаботной и счастливой молодой особе не стоит уединяться в незнакомом темном парке, особенно если в нем гудит и гуляет чужой праздник. Тем более нельзя искать здесь разрешения своих проблем. Они предстанут громоздкими и устрашающими как разбегающиеся от качающихся фонарей смутные тени, запускающие свои холодные щупальца прямо в отчаявшуюся, встревоженную душу.

«Пора выбираться отсюда». — Тони достала из сумочки духи и потерла виски. Знакомый запах приободрил, давал ощущение уверенности. Как хорошо, что она запомнила место, где оставила свой автомобиль. Это совсем недалеко. От парка налево, второй переулок с розовым домом. А там по улочке, поднимающейся вверх к бистро с вывеской с бочкой. И хорошо бы держаться в стороне от подвыпивших гуляк, собиравшихся толпами у распахнутых дверей винных погребков.

Вот знакомая вывеска, лавчонка уже закрыта, за светящимися голубыми окнами бубнит телевизор, транслирующий футбольный матч. Громыхнула где-то на кухне тяжелая сковорода, женский голос зашелся бранью, с треском распахнулась ставня, запахло горелым луком.

Автомобиля Антонии на месте не было. Она тряхнула головой, прогоняя наваждение, и призвав себя к спокойствию, вновь изучила обстановку. Несомненно, место то самое. И пустое. Чувствуя, как задрожал колени, Тони присела у деревянного забора, вздрогнув от зло куснувшей икру крапивы. «Черт, черт, черт! Что за черт! Чур-чур — я больше так не играю». Она не могла позволить себе слез, стараясь перебраться от топкой жалости к спасительной злости: «Ненавижу этих тупых веселящихся животных. Эту жуликоватую глухомань, город кретинов, воров и пьяниц!»

Напротив, на втором этаже, под островерхой крышей приземистого дома розовым светом зажглось окно. В смутной глубине промелькнул расплывчатый силуэт и вдруг собрался в четкий очерк, прильнувший к кружевной занавеске. Женщина выглянула на улицу, так что Тони счастливо увидела продолговатое лицо под прямой челкой темных волос и глубокий распах халата. Женщина удалилась и вновь подошла к окну, прижимая вздрагивающий сверток. Ее рука быстро скользнула вниз, обнажая грудь, губы зачмокали, улыбаясь младенцу. Она начала раскачиваться, вероятно, напевая, и ритмично похлопывая крошечную попку большой ладонью. Антония непроизвольно провела ладонью по своим грудям, все ещё ноющим и набухшим, несмотря на специальные таблетки Динстлера. Женщина удалилась вглубь, оставляя на цветных обоях комнаты длинную тень, и вновь приникая к стеклу, окидывая взглядом темную улочку. Ждет. Наверняка своего загулявшего муженька, который сейчас задирает где-нибудь в кустах кружевные юбки своей танцевальной партнерше.

Рядом послышались тяжелые шаги.

— Вот ты где прячешься! Карету свою потеряла. — Люк рывком поднял Тони на ноги. — А я её спрятал. Чтобы птичка не упорхнула. За тобой должок, куколка. Ведь я облажался на конкурсе из-за тебя.

Он был сильно пьян, плохо рассчитывая свои движения. На подбородке сочилась кровью свежая ссадина:

— Кое-кому я уже объяснил правила. С Брассаком надо играть по правилам! Поняла? — он отпустил одну руку девушки, нравоучительно погрозив пальцем перед её носом.

Антония попыталась освободить вторую, но тут же отлетела метра на два — так сильно рванул её за плечи парень, оттаскивая к темнеющему саду.

— Ты не поняла: надо играть по правилам. И тогда все будет отлично. Он толкнул её на траву и начал неловко расстегивать брючный ремень.

Тони попыталась подняться на ноги, парень рухнул рядом, придавливая её к холодной земле. Ему не составило труда зажать её колотящие кулачки и насладиться видом обезоруженной жертвы. Глаза Антонии светились яростью. И это лишь подстегнуло Люка. Прильнув к её плечу, он зубами стянул полу куртки, а потом, рыча от страсти, рванул бретельку кружевного лифа, скалясь на обнажившуюся грудь с улыбкой голодного маньяка.

Тони закричала, изо всех сил лягнув коленом тяжелое тело.

— Шш! Молчать, мышонок! Все будет по-тихому, лады? — пудовый кулак почти ласково опустился на её висок, освобождая от мыслей и чувств.

Лететь, лететь в звенящую черноту, убегая в неё навсегда. Навсегда.

Глава 3. Маг и его мечта

Октябрь в Нью-Йорке иногда бывает мерзким. Особенно в соседстве с ноябрем, в последних своих, перегруженных влагой, беспокойными ветрами и биржевой нестабильностью числах. Нервозность разлита в самом воздухе, тяжелом от водяной мороси, в ярких отблесках раздражительно-суетливой рекламы, липнущих к лоснящимся тротуарам и глянцевым крышам автомобилей. А громады небоскребов, нависающие над уличным муравейником, навевают мысли о самоубийцах, выходящих из окна 35 этажа будто из собственного подъезда.

Сами нью-йоркцы, называющие это состоянием повышенной напряженности «hugh anxiety», склонны считать его порождением летней духоты и долгих суховеев. Досужих же путешественников, избегающих эти места в жаркие месяцы, «hugh anxiety» одолевает с конца октября, создавая лишние проблемы местному населению. В отелях мечется загнанная истерическими требованиями клиентов прислуга, перегруженной дорожными происшествиями полиции месячные заработки начинают казаться оскорбительно-мизерными, а особо-восприимчивые к колебаниям творческой атмосферы служащие телекомпании CFM, уныло вспоминают прошедший отпуск.

— Отлично выглядишь, Хейли! Прямо как после путешествия на Гавайи, служащий отдела развлекательных программ Алекс Конрад не глядя приветствовал дежурным комплиментом сою озабоченную коллегу.

— Угу. Рецепт простой — таблетка тайленола и два черных без сахара. Она бросила к нему на стол кипу бумаг. — Посмотри-ка это. Всю ночь ломала голову. Красным отмечены места, смущающие Рея.

— Ого, да здесь все горит алым пламенем. Похоже, Рею явно не по душе эти съемки. Старика можно понять: вложена чертова прорва денег, арендованы лучшие павильоны, задействован весь технический состав, а главному режиссеру говорят: сиди на месте, парень, не рыпайся. Мы сами разберемся. Потому что у вас — телевидение, а у нас — магия. Тьма, черный ящик, рыбка в мутной воде. Нам и ловить, а вы, тысячу извинений, конечно, держите-ка подальше свои любопытные носы!

Хейли забрала листы, уложила их в папку и застегнула металлическую скрепку.

— Я не девочка. Двенадцать лет здесь кручусь, прекрасно понимаю, что такое «спецконтракт», заверенный главным. И не стала бы сопротивляться, если на эту неделю всю нашу съемочную группу, а в том числе и Хейли Симонс, как главного редактора, лишили пропуска в павильон. Купила бы тур по Греции. А потом с наслаждением посмотрела пленку, на которой ты, я и Рей так удачно засняли то, что сделать нельзя, чего вообще не бывает и быть не может. Мы, что называется, сыграли бы вслепую, не доставая кота из мешка. Как это нередко бывает у наших коллег с «прямым эфиром» политического канала… Но там — импровизация, а здесь сценарий с точными указаниями: «исчезает», «проходит сквозь стену», «возносится»! — Хейли в качестве доказательства листала исчерканные красным фломастером страницы.

— Не понимаю, почему ты так горячишься? Верно все же говорят, что женщины неравнодушны к чудесам и чудотворцам. Он же указал здесь вполне лояльно и то, что в отдельном параграфе контракта помечено как «авторская разработка»: «Обеспечение трюков силами собственной спец. группы». Я уж не знаю, завяжут ли глаза Рею и операторам или просто выпроводят из студии, но это его дело. Дело Ингмара Шона, каким образом головоломная бредятина появится на пленке. Наша же миссия, как я её понимаю, состоит в том, чтобы завтра ровно в девять утра в павильоне № 3 находилось все то и все те, кто указан в перечне приложения.

Алекс, неоднократно набиравший номер телефона во время своей речи, настораживающе поднял руку.

— Мисс Браун? С вами беседует сотрудник студии CFM, ответственный за съемки программы мистера Шона, Алекс Конрад. Я полномочен подтвердить, что в соответствии с нашей договоренностью, вас ждут завтра утром в павильоне N 3. Пропуск на ваше имя находится у мистера Шона. Отлично. Желаю вам приятно провести вечер, мисс.

Алекс задумчиво опустил трубку и откинулся на спинку послушно крутнувшегося кресла. Он чуть было не закинул ноги на стол, но вовремя спохватился — дурная привычка, особенно досадная после двухлетней борьбы с ней.

— У тебя что, дырявые носки? — усмехнулась, заметив это, Хейли.

— У меня дырявые мозги, лапуся. Ведь я сейчас беседовал с той крошкой, которая недавно вылезла из крутой переделки… Ну-ка взглянем на её досье, Хейли! Антония Браун. Меня интересует, действительно ли у неё голова не в порядке.

— Какое отношение к делу имеют её интеллектуальные способности? — засомневалась Хейли, набирая справочный код компьютера. — Это же не шахматный турнир.

— Может быть, слабенький умственный коэффициент красотки и помог ей, в отличие от нас, попасть в «черный ящик». Заметь, Антония — всего лишь модель, — девушка со стороны, Бог знает каким образом втесавшаяся в сценарий Мага на главную роль, в то время, как другие, более сообразительные и профессиональные циркачки буквально рыли копытами землю…

— Ты допускаешь, Алекс, что Ингмар сознательно отстранил Карму? И весь этот треп об их личной размолвке — очередная утка? — в круглых глазах Хейли загорелся неподдельный интерес.

— Допускаю, киска. Пока допускаю. Но допускаю и ещё очень многое, ты знаешь, у меня игривая фантазия, — Алекс весело потрепал Хейли по щеке. — Кстати, тебе сегодня уже говорили, что ты волшебно выглядишь?

— А ты не замечаешь, что сегодня слово «волшебно» звучит издевательски? Вот и разгадка, смотри-ка: неделю назад Антония Браун вместе с Ингмаром Шоном демонстрировали трюк в замке какого-то итальянского сумасброда. Как раз тогда, когда завертелась шутка с алмазами.

Алекс подсел к экрану компьютера, демонстрировавшего газетный текст «Происшествия в Парме» и промычал:

— Кажется, я что-то припоминаю.

Снова незнакомая шикарная гостиница. «отель Плаза», пять звездочек, сорок шесть этажей. Целый город, поражающий комфортом, сияющий чистотой сногсшибательных интерьеров, любезностью обслуги и особым законодательным сводом больших и маленьких правил, которые проживающие в нем господа просто знают от рождения, впитав с молоком исключительно элегантной, занудно муштрующей горничной матери. Никто из них не допускает сомнения, что огромные деньги, выложенные в оплату «люкса», делают гостя королем на завоеванной территории, а смокинг официанта, прикатывающего бесшумную тележку с завтраком, не означает, что ты должна с ним здороваться первой, вскакивать с кровати, запахивать халат и вообще мельтешить, как при встрече с культурным атташе. Ты можешь его вообще не замечать, будучи уверена том, что он остался глух и слеп ко всему, что бы ни происходило в твоих апартаментах.

Ладно, допустим, можно заставить себя заказать по телефону завтрак, таблетки, гороскоп, но как привыкнуть к шести полотенцам, ежедневно обновляющимся в ванной, к вазе с постоянно свежими фруктами и неувядающими орхидеями? Как смириться с тем, что на тебя круглосуточно пашет целая армия квалифицированных поваров, инженеров, администраторов, пожарных, полицейских, телефонисток, юрисконсультов, врачей, существующих для того, чтобы удовлетворять малейшие пожелания клиента, в то время как он занят чрезвычайно важными делами: поездкой по магазинам, визитами на художественную выставку.

Конечно, это больше касается дам, сопровождающих в качестве жизненного украшения джентльменов, уезжающих куда-то на деловые встречи в бесшумных бронированных автомобилях, серьезных мужчин, за неспешно-властной манерой которых поглощать сливки этой жизни угадывается шелест денежного дождя.

Отель Виктория не выбирала — номера для неё и Шнайдера заказал администратор Шона. В соответствии с их договоренностью, поскольку Ингмар считал необходимым партнерам проживать рядом. Если, конечно, у Виктории не будет особых пожеланий относительно местопребывания в Нью-Йорке. В «Плазе» мисс Браун ждали, передав вместе с ключами объемистый пакет от господина Шона. Служащий отеля безукоризненном костюме дипломата на ответственном приеме сладко улыбнулся гостье, деликатно пробормотав что-то насчет её популярности в Америке, а руки Виктории в перчатках тонкой темно-зеленой лайки предательски дрожали. Взгляд Артура, сверливший ей спину между лопаток, жег не хуже свежих горчичников, напоминал о том, что мисс не должна искать глазами свой багаж, а тем более пытаться схватить чемодан, если его ещё не подняли в номер. Она не должна рассыпаться в чрезмерных благодарностях администратору и извиняться за опрокинутую вазу.

— Все могут быть свободны, мисс Браун сама распакует свой багаж и предупредит позже о дальнейших пожеланиях. — Шнайдер захлопнул дверь номера за прислугой и с облегчением опустился в кресло. — Ну, пока все, уфф! Словно по канату над ярмаркой прошелся… Я не чета твоем волшебнику, но чувствую, что в холодильнике среди прочего витаминизированного пойла прячется приземистая квадратная бутылка с желтоватым напитком. Не будешь ли так любезна, крошка…

Виктория обошла комнаты, обставленные в стиле «арт декор» с преобладанием черно-белых и золотистых тонов. Многочисленные зеркала любезно предоставили размноженные отражения рыжеволосой, несколько растерянной элегантной дамы в велюровом костюме цвета мяты.

— Здесь нет холодильника, Артур, — заверила она обход жилья. Впрочем, я не уверена, может ли телевизор одновременно морозить, а если да, то как он открывается?

— Пожалуй, я справлюсь сам. Тебе пора распаковать послание шефа и объявить мне планы на завтра. Думаю, — он посмотрел на часы, — сегодня уже поздновато для деловых встреч.

— Здесь сценарий, полная программа работы, расписанная по дням… И вот еще… как любезно… господин Шон приветствует меня в Нью-Йорке и просит сегодня в десять часов подняться в верхний бар для приватных переговоров… — в голосе Виктории прозвучала растерянность. — Он подчеркнул дважды «присутствие менеджера нежелательно»!

— Попалась, птичка! Ты в самом деле думаешь справиться без меня?

— Нет, конечно, нет! Я даже не знаю, где этот «верхний бар»! Я никогда в жизни не ходила в бар… Тем более одна и в десять вечера… О'кей! Я тебя не брошу. Отдохни часик, пригласи горничную приготовить тебе ванну, а я зайду без четверти десять. Попытаемся разобраться в архитектурных премудростях этого дворца.

Виктория не рискнула вызывать горничную и вообще ограничилась душем. Было тревожно, как перед выпускными экзаменами. Нет, значительно хуже. Полная растерянность и паника. Ведь она не знает ни одного «билета» — может допустить досадную оплошность каждую минуту. Вот сейчас оторвала зубами крышку гостиничного флакончика с шампунем, а ведь можно было просто нажать пальцем на запечатанную кнопку. Интересно, способна ли Антония Браун зубами вскрывать шампунь, и куда надо отправить одноразовую шапочку для ванны — в корзину для мусора или приберечь ещё на одно купание?

«Господи, господи, помоги всем нам!» Милый Остин, то есть дедушка, он расхохотался на её бесчисленные вопросы о правилах гостиничного этикета. «Ты должна вести себя так, будто их вовсе не существует. Думай о чем-нибудь возвышенном, читай в уме стихи — и тогда тело и руки сами поступят как надо. Ведь все эти мелочи для того и устроены, чтобы тело пользовалось ими, не обременяя ум».

«По вечерам над ресторанами прозрачный воздух тих и сух…» попыталась она сосредоточиться на Блоке и, действительно, вышло! «И полон окриками пьяными весенний и тлетворный дух…» — Вика промокнул полотенцем волосы и не задумываясь бросила его на пол, а пальцы сами нажали кнопку фена, встроенного в зеркальные полки.

Засомневавшись в точности пришедших на ум прилагательных, она его даже не заметила, как и того, откуда взялся махровый банный халат. А мраморный мол оказался очень теплым, так что можно шлепать босиком, не заботясь о брошенных тапках. «Ну что же, спасибо, дед, сработало». Стало повеселее, а в холодильном шкафу, скрытом витражным светящимся панно, оказалось полно бутылок и, конечно, «пепси». Странно, с него-то все и началось, с той бутылки, приправленной снотворным, что была выпита в черной «Волге» похищенными детьми. Как ты там, Макс? Вика задумалась, уйдя в безопасную зону воспоминаний, где все уже было чуть приукрашено, подслащено последующими фантастическими событиями.

Все лишь неделю назад Остин сообщил Вике, «отработавшей» выход в Парме, что она получила «добро» на учебу в университете и должна пятнадцатого октября отправиться в сопровождении Малло в Штаты. Роль Антонии Браун завершилась, облегчив А. Б. возвращение к её прежней жизни. Небольшая задержка в монастыре — лишь уступка требованиям доктора Динстлера, обещавшего отпустить Тони в Нью-Йорк к началу съемок с Шоном.

А потом разразилась беда — целый день в доме царила близкая к шоку паника. Антония исчезла из монастыря и лишь к следующему вечеру, подняв телефонную трубку и выслушав сообщение Йохима, Алиса облегченно заплакала. — «Слава Богу, он разыскал Тони в окрестной больнице. Ничего страшного, небольшой ушиб, нервный срыв. Теперь уже девочка у него в клинике и все будет хорошо. Когда мы выезжаем в Каштаны?»

— Сейчас, — не раздумывая ответил Остин.

Они вернулись с озабоченными лицами и тут же пригласили в кабинет Викторию и Шнайдера для серьезной беседы.

— Тони должна остаться на недельку в клинике. Выходит, тебе рано удаляться за кулисы, девочка, — Алиса подошла к Виктории и ласково погладила по голове. — Понимаю, это серьезное испытание… Но расторжение контракта за сутки означает большой скандал… Ведь ты поможешь ещё раз, Тори?

Алиса мягко уговаривала насупившуюся девушку:

— Тем более, ты уже знакома с этим человеком. В Нью-Йорке вы будете работать в узком кругу его коллег и телевизионщиков, не имевших личных контактов с Тони. Всего неделя — и ты студентка университета. Почти профессор филологии… Покрутись, поработай — и этот опыт в жизни пригодится. А Шнайдер подстрахует… Ведь ты не бросишь нас, Артур?

Артур не бросил. Он полетел с ней в Америку, нарочито изображая усердную няньку и не упускал случая продемонстрировать Вике огрехи её воспитания. В «Боинге» он заметил красные пятна на щеках вернувшейся из туалета девушки. Тори смущенно опускала глаза и от негодования покусывала сломанный ноготь.

— Я вижу, у тебя новый сексуальный опыт, детка? Что, пришлось отбиваться? Признаться, не думал, что в бизнесклассе поход в туалет столь опасен, как ночная прогулка в Гарлеме.

Вика молчала, не удостаивая Шнайдера объяснениями — она просто не могла справиться с хитрой ручкой в туалетной двери. А запаниковав, стала дергать рычаги, сломала ноготь…

— Вам помочь? — осведомилась из-за двери стюардесса.

— Нет, благодарю, — буркнула Виктория и случайно нажав какую-то кнопку, буквально выпала из двери.

Вот и теперь, Артур придет, чтобы сопроводить её в бар. Позор, взрослая самостоятельная девушка не знает, как полагается вести себя в таком месте — как войти? куда сесть? отвечать ли на вопросы незнакомцев, или молчать, рискуя показаться глухой? Виктория вздрогнула от мелодичной телефонной трели. Плоский, усеянный кнопками, как ракетный пульт, аппарат стоял возле кровати, поперек которой она прилегла, накрывшись халатом.

— Добрый вечер, Антония. Ты получила мои бумаги, все в порядке? — голос Ингмара звучал так, будто он находился совсем рядом. Английский у него был намного лучше французского, почти безупречен, насколько могла определить Вика.

— Спасибо за заботу. Я постараюсь быть в баре вовремя. С моим менеджером. — Вика старательно подбирала слова, скрывая растерянность за напускной усталостью. — Перелет утомил меня. Небольшая головная боль.

— Антония, этот разговор касается лишь нас двоих. Твой Артур слишком любопытен, а я все же волшебник, обожаю таинственность. Пожалуй, будет лучше, если я просто зайду к тебе. Не возражаешь? Через четверть часа, о'кей?

Виктория заметалась по комнатам, соображая, что бы одеть. Она знала, что дорожный костюм для вечера неуместен, а чемоданы стояли не распакованными. И здесь рука сама нажала вызов горничной, а голос, протяжно-небрежный, попросил явившуюся девушку разобрать чемодан и отгладить бежевое платье. Нет, не это, вон то, с бисерным шитьем на плече.

— И только, будьте добры, через пять минут. У меня визит, предупредила она вслед уплывающей с её платьем девице.

Легкий макияж — немного помады и пудры, несколько взмахов щеткой, пшиканье духов, колготки, туфельки, золотой браслет с часами… Она ещё стояла перед зеркалом, когда явилось отглаженное, нежно играющее расклешенным подолом в ароматном воздухе платье.

Вмиг одевшись, Виктория схватилась за телефон:

— Артур, твое присутствие при беседе категорически отменяется. Встретимся завтра в восемь тридцать в холле.

— Круто взяла, детка. Не наделай глупостей. Вспомни кардинальские побрякушки. И, умоляю, ничего не подписывай!

Ингмар оказался более эффектным мужчиной, чем показался Виктории в прошлый раз. На него хотелось смотреть и смотреть, чтобы вынести, наконец, определение — «почти красив» или «слишком красив». Если это красота, то граничащая с безобразием, а если безобразие, то чрезвычайно впечатляющее.

С определенностью можно было сказать сразу: такое лицо трудно потерять в толпе, невозможно спутать с кем-либо и уж, наверняка, соверши он преступление, свидетели не затруднятся в составлении фоторобота. Высок, очень высок и гибок, как мим, словно кости у него резиновые, хотя и слегка нелеп, грациозно неуклюж. Но только постольку, поскольку в геометрическом пространстве уж слишком много углов, которые надо не просто обходить обтекать! А это не всегда выглядит обычно.

Широкий лоб, глубоко и близко посаженные зоркие глаза, тонкий, крупный, с горбинкой нос и большой, неопределенный, какой-то неуловимо асимметричный рот. Его губы кривились усмешкой, улыбкой, шевелились в раздумье, плотно сжимались, свидетельствуя о волевом нажиме, расслаблялись в полувздохе, как у ребенка, увидевшего нечто ошеломляющее. На этом жестком, сосредоточенном лице они жили самостоятельной, недисциплинированной жизнью. Темный костюм свободного покроя висел на широких плечах небрежно и одновременно шикарно, гладко зачесанные назад светло-русые волосы схвачены косичкой, на среднем пальце правой руки, в раздумье трогающем переносицу, поблескивает крупный перстень с черным прямоугольным камнем.

— Извини, что я раздумываю в дверях. Мечусь на границе, не решаясь сделать шаг на твою территорию: может, все же посидим в баре, грешно оставлять столь прекрасную даму затворницей…

— Пожалуйста, заходи. Мне хочется посидеть в тишине. Ведь нам надо поговорить о делах? — Виктория проводила Ингмара в гостиную с зажженными в разных углах лампами.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — (эту фразу она не раз встречала в фильмах.)

— Не откажусь. Вино с соком. Я прямо как австрийская школьница. Но завтра — серьезная работа. Ты просмотрела сценарий?

— Извини, не успела. Оставила удовольствие на ночь. Надеюсь, там не слишком много ужасов? — Виктория взяла стакан с разбавленным ананасовым соком белым вином.

— Не важно. — Он пристально наблюдал за Викторией, делая невыносимо напряженные паузы между фразами. — На каком языке предпочитаешь вести переговоры? Я знаю даже один славянский.

— Боюсь, мне все же свободнее будет изъясняться по-французски, — она улыбнулась, пропустив настораживающую фразу странного гостя мимо ушей.

Почему-то все время забывалось, что у Антонии русские предки и прекрасное знание языка, а, следовательно, нечего бояться «проколов» на русской теме.

— Собственно, разговор не слишком долгий, зато достаточно дипломатичный. Французский подойдет. — Он глянул исподлобья, коротко, пристально, будто сделал моментальное фото. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты на эту неделю разучилась обижаться. Ну, знаешь, в цирке, когда делают номер, если будут каждый раз говорить «извини», когда наступят на ногу или вывернут руку, или не поймают после сальто…

Ингмар опять посмотрел так, будто хотел её на чем-то поймать. Или это просто его манера — мешать иронию и добродушие в невероятном коктейле?

— Я знаю, что если после сальто не поймать, то извиняться будет не перед кем, — твердо, без всякого подтекста сказала Вика, не отводя глаз.

— Так вот, я диктую условия без извинений. А ты постарайся меня поймать. То есть — понять. Первое — вот твой пропуск на студию на все шесть дней. На одно лицо. Шнайдер будет отдыхать — он этого заслуживает. Второе. Все это время ты не будешь задавать вопросов мне и кому-либо из моих ребят, как бы не бушевало твое любопытство. Просто подчинишься и постараешься слушать меня. Третье, — ты не станешь отвечать на вопросы, касающиеся меня и моего дела, когда их будут задавать другие. Все. — Он сделал пасс длинной рукой и достал из воздуха белую розу. — Роза — символ секретности. В средние века во время переговоров розами украшали зал и даже осыпали пол, чтобы напомнить участникам о заговоре молчания. Этот символ до сего дня в ходу во многих тайных союзах.

Ингмар протянул Виктории цветок, словно выросший между указательным и средним пальцами. Она вопросительно подняла брови, заметив множество шрамов, покрывавших узкую руку фокусника, но сдержала вопрос.

— Умница. Высший балл за сообразительность и внимание на уроке! Ингмар поднялся. — Я не знаток в парфюмерии, но пора распаковать большую кожаную сумку. Там полный беспорядок. Очевидно, в самолете её здорово тряхнули. Жаль, мне нравятся «Диориссимо».

Виктория не позволила себе даже удивиться, — отвесив достойное «Благодарю». Ингмар не заходил в её спальню и не мог видеть сквозь стену её большую дорожную сумку, приобретенную Алисой, а уж тем более — разузнать название привезенных ею духов. Ну что же — Викторию теперь чудесами не удивишь.

…У проходной студии CFM её ждала невысокая плотная женщина с выносливым лицом лыжного спринтера.

— Хейли Симонс, главный редактор программы господина Шона, представилась она, не без любопытства окинув Викторию быстрым взглядом. — Я ещё издали узнала вас, мисс Браун. Вы любимица моего шефа, он приобретает уже третий год календари только с вашим изображением. Считает, что оно приносит удачу.

— Ну и как идут дела? — задала Вика чисто американский, ни к чему не обязывающий вопрос, следуя за нырнувшей к лифтам женщиной.

— Я провожу вас к третьей студии. Запоминайте, Антония, в нашем новом корпусе можно заблудиться только в том случае, если вы дальтоник или абсолютно неграмотны. Заметили лиловые стрелки? Шагайте по ним. Но, предупреждаю, это не близко.

Выйдя из лифта, Хейли влилась в поток служащих студии, снующих по широким переходам.

— Так вот, о Джеральде Хоксе — моем шефе. Никто не мог бы обвинить его в чрезмерном внимании к женскому полу. Да и не в чрезмерном тоже. Но ваше фото на стене кабинета принесло ему несколько очень выгодных предложений. Он запустил две новые передачи, получившие отличный рейтинг, а теперь намерен завязать серьезную историю с Ингмаром Шоном. Ну вот, пожалуйста, мисс Браун, вас уже ждут. Это наш лучший режиссер Рем Поллак. Разрешите вас покинуть, у меня дела. — Хейли поспешно удалилась, оставив Викторию с невысоким полным мужчиной, наверняка считавшим себя похожим на знаменитого актера Джека Николса. Только он выглядел более плотным и крепким, донашивая видавшую виды кожаную куртку, уже жавшую подмышками и не сходившуюся на груди на темно-серой футболке с лучистой эмблемой CFM.

«Очень приятно», — протянула Антония руку, абсолютно не представляя, что может произойти через пять минут. Сценарий она просмотрела ночью, поняв только то, что Ингмар мастак путать следы. Эта штука была написана скорее для того, чтобы сбить со следа, а не прояснить суть дела. Кроме того, она впервые в жизни оказалась в съемочном павильоне, а должна была выглядеть опытной и всезнающей. Виктория решила выбрать тон наивной простушки.

— Честно говоря, я ничего не поняла из сценария господина Шона. И буду вам очень благодарна, если вы возьметесь руководить мной.

Рем хмыкнул и явно сдержал резкую реплику.

— А я как раз надеялся на ваше покровительство, мисс Браун. Впервые в жизни чувствую себя на площадке идиотом. И задаю себе вопрос, а уж не оставить ли Ингмара одного со своей командой?..

В огромном павильоне, напоминающем ангар для парковки «Боингов», шла кипучая деятельность: мигали попеременно полосы софитов, сплошь покрывающие черные перекрытия потолка, по металлическим балконам, опоясывающим зал, скользили камеры, прицеливаясь объективами к устанавливаемым внизу декорациям, трещали газосварочными разрядами пиротехники, суетились рабочие в черных комбинезонах с желтым очерком звезды Соломона на спине — «команда Ингмара».

— Отлично, девочка. Следуй вот за этой тетей, она будет тебя опекать. Уж извини, костюмы и косметика у меня собственные, не от Лагерфельда. Впрочем, зря извиняюсь — она лучше, — Ингмар, почти неузнаваемый и будто наэлектризованный энергией, представил Тони молоденькую девушку с выпуклыми бесцветными глазами.

Виктория прошла вслед за своей опекуншей в костюмерную, имевшую, как и полагалось, зеркальную стену, ярко освещенную шеренгой специальных лампочек.

— Я плохо говорить французски. Мадемуазель, пожалуйста садиться. Все делать я сама. Сегодня нужно это платье. — Девушка достала из картонной коробки, обитой мешковиной, узкий чулок золотой лайкры.

Виктория послушно влезла в облепившую её тело ткань — голые плечи, голые ноги, посередине кусок литого металла.

— Белье надо снять. Это платье есть кожа. Сегодня будут делать трюк, — пыталась объяснить ситуацию девушка механическим голосом робота.

— Понимаю, — коротко вздохнула Виктория, почувствовавшая себя в мини-платье без трусов очень неловко.

— Положите голову сюда, — прохладные пальцы девушки, прихватив виски Виктории, запрокинули её лицо на подголовник кресла.

Процесс гримирования оказался очень коротким — влажные касания тампона, пахнущего камфарой — лицо, шея, плечи, потом колени, ноги. Мягкое скольжение кисточки по векам, губам. И все. Из зеркального марева как из морской глубины, пронизанной прожекторами подводной лодки, на Викторию смотрело зеленоватое безбровое чудище. Ощущение липкости на всем теле, подвергшемся гримировке, довершало ассоциации с морским животным.

Виктория зябко передернулась — кальмар или спрут? Но вопросов здесь не задают. А если задают — остаются без ответа.

— Это специальный состав, для нашего освещения. Мадемуазель выглядит великолепно, — в заключении гримерша одела на голову Виктории золотую шапочку из тонкой резины, довершив сходство с морским уродом.

«А что, если этот Волшебник не сумеет расколдовать меня и так же просто, как Вика стала Антонией, Антония превратится в мурену и будет жить в большом аквариуме?». — Мысль показалась Виктории вполне реальной, не вызвав, однако особого испуга. Напротив, в ней мерещилось какое-то облегчение. Сейчас, за минуту до встречи с телекамерами, она предпочла бы броситься в водяную пучину без особой надежды быть расколдованной.

— Все готово, радость моя, пора начинать, — Ингмар внимательно осмотрел плечи и колени Виктории. — Не люблю делать дубли. А когда делаю, все равно оставляю первый вариант. В нем есть неожиданность и страх. Когда так противно сосет под ложечкой… Это ведь фиксируется аппаратурой, так же, как свет или цвет… Хорошо, хорошо, только не дрожать, — коснулся он пальцем живота Виктории и ей стало совсем страшно оттого, что этот лохматый блондин видел её насквозь. Длинные волосы Мага, получившие стальной оттенок, падали на плечи вьющимися легкими прядями. Черный гладкий комбинезон — то ли трико гимнаста, то ли одеяние средневекового рыцаря, навевал образы таинственной магии и боевых турниров. Его пальцы, наручником охватившие запястье Вики, оказались холодными. Как во сне она нырнула вслед за черным рыцарем в металлическую капсулу, напоминающую цистерну. Внутри было темно и пахло жженой резиной…

— Проводка не выдерживает напряжения, спешим, спешим, девочка. Удобно? — Вика с помощью Шона легла в пластиковый саркофаг, опутанный проводами. — Всего одна минута. Считай медленно до шестидесяти, по биению пульса. Ты в материнской утробе. Тесно. Страшно. Темно. Представь себя на краю трамплина. Вышка на самом краю скалы. Внизу безбрежное море. Нет, океан — ласковый, теплый… Прямо перед тобой восходящее солнце — огромное, манящее, расплавляющее тебя пронизывающими лучами. Оно дает радость, силу, жизнь… Ты тянешься к нему, ты подходишь к самому краю лучистой бездны, соскальзываешь и — летишь!

— Нам нужна музыка. Пожалуйста, Серж, внимательней. Собрались! — сказал он в микрофон и исчез.

Плотная тьма непроницаемой стеной обступила саркофаг. Где она, что вокруг? Виктория боялась даже пошевелить пальцами, думая о том, что ноги у неё босые и она совсем нагая под тонкой прилипчивой тканью. «Тук, тук», четко и громко с влажным хлюпаньем заработало усиленное динамиками сердце.

Виктория начала считать, ощущая нарастающее волнение. «Пятьдесят пять, пятьдесят шесть», — ей хотелось закричать от страха, подступая к конечной точке. И вот — тишина, абсолютная, со звоном в ушах, и откуда-то из её глубин тихая музыка, подкрадывающаяся со всех сторон. Знакомая, Боже, — да это первый концерт Чайковского! Виктория сразу представила распахивающиеся под эти аккорды перед новобрачными двери. Наверно, она засмеялась, но с треском электрического разряда темнота лопнула, её ложе, оказавшееся абсолютно прозрачным, повисло в ослепительном свете, поднимаясь в вертикальное положение. Виктория зажмурилась, вытянув руки навстречу пылавшему перед ней в голубой бездне огненному шару. Пол под её босыми ногами плавно пружинил, заманивая в полет, оркестр гремел, поднимаясь к крещендо — и она оттолкнулась от края площадки, взвившись вверх. Тело обрело невесомость — она парила в необъятном просторе, пахнущем озоном, стремясь к огню и свету. В какое-то мгновение Виктория словно увидела себя со стороны — маленькая сверкающая искра, летящая к солнцу. Волосы, освободившиеся от шлема, парили золотым ореолом, тело переливалось и плавилось драгоценным блеском… В живот впился тонкий обруч, потянуло подмышками — она полетела вниз, зажмурившись, до боли в горле задержав дыхание.

Под белыми лепестками роз, устилавшими долину, чувствовались острые камни. Она лежала, затаясь, чуть приоткрыв под завесой волос глаза. Музыка отдалилась, в ярком свете софитов парили клочья белого дыма.

— Не двигайся, не двигайся! Отлично, — голос Ингмара приближался. Здравствуй, Чудо! Он откинул с лица пряди волос. — Теперь ты с нами.

Черный Маг помог Виктории сесть, ласково улыбаясь под метелью сыпавшихся сверху белых лепестков. Его глаза светились восхищением, а из-за спины прямо в растерянное лицо Виктории пристально смотрел объектив камеры. Она протянула к нему руки и на секунду ладони Мага и Мечты соединились.

— Кончили! Все свободны. — В строгом баритоне, усиленном мегафоном, Виктория узнала режиссера Рема Поллака и поднялась с помощью крепкой руки Ингмара. Софиты погасли, стелющийся понизу дым стал серым, среди розовых лепестков колыхались в потянувшемся из глубины сквозняке клочки нарезанной папиросной бумаги.

«А платье-то непростое», — Вика пыжилась, стараясь освободиться от таящихся в ткани пут.

— С этим разберется твоя костюмерша. На сегодня ты свободна. Думаю, переснимать не придется. До завтра, Антония, — он потрепал её по плечу и заспешил к своей «команде». Вика с удивлением заметила, что рыцарский костюм Мага, покоривший её своим строгим величием, оказался обычными черными джинсами и трикотажным пуловером, в которые любят наряжаться «металлисты» на российских дискотеках.

— Ну как прошло? — встречал её в холле гостиницы настороженный Шнайдер. — Я звонил на студию, мне сказали, что ты выехала и, горя нетерпением, я целых пять минут работал швейцаром у этих дверей.

— Не знаю… — Виктория и в самом деле выглядела обескураженной. — Мы отсняли какой-то эпизод. У меня вообще не было текста. Да и никто там мною особо не интересовался. Так что в этом смысле день Антонии Браун удался… А сейчас, извини, Артур, я почему-то ужасно хочу спать. Всю ночь читала сценарий.

В свои комнаты она вошла уже привычно, потому что честно отработала номер и чувствовала себя в самом деле немного Антонией. Телефон звонил непрестанно.

— Извини, забыл тебя предупредить. Здесь меня осаждала пресса. Вечером, то есть в девятнадцать ноль ноль трем из них ты дашь интервью. На крыше гостиницы. Не беспокойся — это обычное дело, я зайду за тобой за полчаса и подробно проинструктирую.

— Спасибо за заботу, Артур. — Виктория положила трубку, немного сожалея, что звонил не Ингмар. Все-таки он должен был хоть как-то оценить её работу. Знает ведь наверняка, чего ей это стоило. А впрочем, может, такие девушки, как Антония, не волнуются, запертые нагишом в темных саркофагах?!

Интервью на крыше, оборудованной под зимний сад, прочло очень удачно, даже Артур, нервничавший из-за своей отстраненности в съемках, сильно повеселел.

— Ты их просто сразила, крошка. Такая нежная утомленность, возвышенная печаль… И это упоминание о розах, как символе секретности… Заинтриговала — завтра в газетах напустят дыма. Особенно тот, маленький, из «Нью-Йорк таймс», — он явно поклонник научной фантастики.

— Ну уж, конечно, не моих ножек, которые ты заставил так усердно демонстрировать, — Виктория покосилась на свои крошечные шерстяные шортики.

— Детка, это не просто какие-то голые ножки. Это ноги Антонии Браун, стоящие очень не мало… Хотя могли бы быть и потоньше лодыжках, если уж претендуют на такое лестное сходство…

Утром Хейли Симонс предупредила Викторию по телефону, что съемки будут происходить на «полигоне», шофер в курсе. Мисс Браун ждут ровно к десяти, без текста.

«Чтобы это значило?» — задумалась Виктория, но решила одеться по-спортивному — белые джинсы и в пестрых орнаментах африканский свитер типа пончо. Ручная работа — птички, жучки, цветочки, квадраты и ромбы — все цвета радуги сочных, южных оттенков. Как раз к мрачному серому дню.

— Добрый день, мисс Браун. Отлично выглядите. Вам здесь понравится. Хейли встречала Викторию у огромных металлических ворот, охранявших вход на «полигон». — Эта территория три года назад приобретена студией для натурных съемок. Хотя мы здесь и не в Голливуде, но построили восемь ангаров с ландшафтом — есть поверхность Марса, и Тадж-Махал, и сибирская деревня. Есть и открытые площадки, так называемые «комби». Да вы знаете. Сегодня работаем в «комби прерия».

Они прошли через пропускной пункт, миновали алюминиевую высокую ограду с рекламными щитами все тех же сигарет и напитков, известных каждому школьнику, и когда, продолжая здороваться с идущими навстречу людьми, Хейли пропустила Викторию в самооткрывающуюся высокую дверь, девушка охнула от удивления — необъятные просторы прерии нежились под жарким южным солнцем. Вдаль, сколько видит глаз, уходят поросшие ковылями холмы.

На горизонте вырисовывается редкий лесок гигантских кактусов. Виктория огляделась, с удивлением понимая, что и «небеса» у горизонта, и перспектива холмов — бутафорские, а ощущение тепла и света в этот промозглый дождливый день дают мощные софиты, снабженные сверкающими крыльями зеркальных рефлекторов. Народу здесь было меньше, чем вчера, но «команда» Ингмара сосредоточенно занималась своим делом. Двое мужчин вывели под уздцы из фургона пару чудесных скакунов — белого и черного, блестящего чистым рояльным глянцем.

К Виктории подошла вчерашняя костюмерша, протягивая чашечку дымящегося кофе.

— У нас имеется десять минут, чтобы согреться, — улыбнулась она Вике и та с благодарностью взяла кофе.

В «комби прерия» было тепло, но Викторию начал трясти вчерашний знакомый озноб. Среди парней в черных комбинезонах она увидела Ингмара, выглядевшего точно так же, как и вчера, будто ему так и не пришлось оторваться от работы. Оглянувшись, он тут же помахал Виктории рукой и, отдав какие-то распоряжения светотехнику, направился к ней легкой танцующей походкой.

— Добрый день. Все в порядке? — Прищурившись, оглядел с ног до головы. — Отлично, что тебе удалось выспаться. Газету с твоим интервью я читал — прямо завораживающая фантазия. «Принцессы рождаются в розах».

— Я была чрезвычайно сдержана в признаниях и не откровенна, — твердо заметила Виктория.

— А если бы откровенна, что бы ты заявила кроме того, что цветы славы имеют шипы? — Ингмар усмехнулся.

— Ты всегда хочешь казаться насмешливым и легкомысленным, когда речь идет о том, что тебя действительно волнует! — сказала Виктория, прямо глядя в янтарно-желтые, глубокие глаза Мага.

— Один один. Это за то, что я угадал пролитые духи? Все просто — моя жена предпочитает такие же.

— Тогда я тоже открою свои карты: если бы я была откровенной вчера с журналистами, то заявила бы, что чуть не умерла со страха.

Виктории почему-то не понравилось, что у свободного, как полет воображения, волшебника есть жена.

— Вообще-то я в разводе. Но мне понравилось, что тебе не понравилось… А пугать я сегодня не буду. Гляди — это твоя дублерша. Ингмар подвел Викторию к высокой девушке, поправлявшей подпругу белого как снег скакуна.

Узенькие замшевые брюки для верховой езды, шелковая свободная белая блуза, рассыпанные до лопаток золотые кудри. «Привет!» — девушка повернулась, оказавшись молоденьким пареньком в рыжем парике с приплюснутым, явно перебитым когда-то носом.

— Редкое сходство, — сказала Виктория, протягивая ему руку. — И лошадей, думаю, я знаю не хуже. Позволь?

Она взяла уздечку и одним махом взлетела в седло. Ощущение показалось совсем новым, конь был высок, горяч, но послушен. Виктория чуть пришпорила белого красавца, он понесся по равнине и, сделав круг, остановился, выгнув шею и колотя копытом песок возле Ингмара.

— Слазь сейчас же! — Ингмар побледнел от злости, но тут же успокоился. — Вы первый раз нарушили правила и я прощаю, мисс Браун. А правило одно — командую здесь я.

Парнишка-дублер и Вика стояли, опустив глаза, с пылающими щеками.

— Я думала, что могу и сама справиться с трюком, — промямлила Виктория.

— Думаю здесь тоже я.

Виктория послушно подверглась переодеванию и гримировке — на этот раз она очень понравилась себе: абсолютный «натурель», только немного загарного тона и костюм точь — в-точь как тот, что был на «дублерше». Даже ковбойские сапожки пришлись как раз в пору. Виктория повела плечами — ни резинок, ни проводов в покрое блузы не чувствовалось.

— Вот здесь сзади на бриджах у вас крючки. Не надо трогать рукой, можно пораниться, — сказала девушка, пристраивая за ухо Виктории тонкую дужку. — Это радиотелефон. Вы будете все хорошо слышать.

Она действительно прекрасно слышала холодный, звучащий металлом голос Ингмара. Сидеть было неудобно — после живой лошади на пластиковой спине бутафорского муляжа. Двигался он довольно быстро вместе с платформой, везущей камеру.

— Под тобой горячий скакун. Это не конь, а сама магия. Вместе с ним ты покоришь все стихии, — бубнил Шон.

«Лучше бы ты помолчал», — думала Вика, все ещё дуясь за «дублершу» и пластиковое чучело под седлом.

— Только не бойся, детка. Сейчас ты пройдешь сквозь пламя. Но сделаешь это с удовольствием. Ну вспомни — горячие объятия любимого… нашептывал в микрофон Ингмар.

Виктория не смогла не фыркнуть — объятия любимого! Не было у неё ни того, ни другого. Вот похватались бы за животики вчерашние журналисты, да и сам Маг, от такого признания!

Пламя ослепило, пахнуло серой, тележка с оператором и Викторией неслась прямо в огненное кольцо.

— Эй, как ты? С техникой безопасности у нас все в порядке… Я уже обнимаю тебя, любимая… — чуть слышно прошуршал наушник. И она понеслась в огненный коридор.

— Смотри — ни одного волоска не опалила! Да этого и не могло произойти ни по каким законам физики. А главное — по законам волшебства… — Ингмар помог ей слезть с «лошади». — Ты куришь? Я тоже пренебрегаю. Тогда просто подыши — воздух в этой долине целебный! Пять минут, пока подготовят водопад.

— За водопад я припишу в контракте лишний ноль. У меня водобоязнь, а заранее этот пункт не был оговорен. — Виктории стало весело. — как и то, что руководитель номера будет соблазнять меня горячими речами.

— Не стану лукавить — ты же меня насквозь видишь. — Ингмар беззащитно пожал плечами и вдруг стал серьезным. — Я действительно люблю каждый свой трюк. Увлекаюсь до умопомрачения… Тот, что будем снимать послезавтра, я обхаживал два года! Два года бессонных ночей, горячих дум… И — победа, я научился летать! И тебя научу, девочка. Уж не сетуй, если тебе покажется, что мы занимаемся чем-то другим — иллюзия! — Он опять смеялся.

Покорение водной стихии далось Виктории совсем просто. Она чувствовала прилив сил — хрустальные струи обычной, чуть подогретой водопроводной воды казались ей горным ручьем, омывающим и ласкающим тело.

— Хватит, довольно плясок под душем! Ты вся вымокла и выглядишь как мокрая курица, — рявкнул Ингмар в наушник и даже не подошел к ней, пока Лара кутала мисс Браун в теплый халат.

Потом ещё чашечка кофе в костюмерной, перемена платья — все тот же костюм, но сухой и без крючков на поясе. Лара посмотрела на часы.

— Сегодня немного опоздали. Мистер Шон всегда очень знает время. Он чувствует кусочки секунды. Это большое мастерство.

В её голосе была гордость и Виктория подумала: да она влюблена в шефа. Они здесь все, наверняка, без ума от него. Как же иначе… Странно, любуясь своим отражением в зеркале она все ещё не могла свыкнуться с мыслью, что точно так же любоваться ею могут и другие. Отождествление души с физической оболочкой не происходило. Все перепадавшие на её долю знаки восхищения Виктория переправляла, как чужие письма, истинному адресату Антонии, потому что просто не могла присвоить чужого. Было такое чувство, что она пользуется чужой внешностью в отсутствие истинной владелицы. Вот появится Тони и заберет свое добро, оставив Викторию Козловскую в прямом смысле слова — «с носом» — с её гадким длинным носом.

Но все же невероятно приятно замечать свою власть — власть обольстительной юной женщины! Многие на этой площадке искоса бросали в её сторону весьма красноречивые взгляды, окрашенные изумленным восхищением. Вот только Ингмар не дает забыться, словно различая под взятым напрокат обликом настоящую Викторию, отвергнутую Аркашей и Константином… Как ошарашил он её окриком под «водопадом»! Виктория, только что беззаботно резвившаяся в упоении этого эпизода, сразу сжалась, ощутив всю нелепость вымокшей, разыгравшейся нескладехи.

— Послушай, я немного изменил планы. Ты действительно классная наездница, это для меня сюрприз. Вообще-то терпеть не могу сюрпризов — ни плохих, ни хороших. Предпочитаю точный расчет. — Неслышно приблизившись, Ингмар примирительно положил руку на её плечо, задумчиво пощупал влажные кудри. — Чудесные волосы, пахнут дождем. Сушить больше не надо! Прокатимся со мной по утренней росе?

Виктория подняла глаза, в которых читался упрек и прощение.

— Наверное, настоящий мастер может позволить себе быть деспотом… Вот только не всякий деспот становится мастером, — пробормотала она, протягивая руку.

Они скакали по пустынной долине вдвоем. В лучах восходящего солнца розовела гряда причудливых облаков, раскрывались на сочных стволах кактусов яркие цветы, вспархивали из-под копыт синегрудые длинноногие птицы. Ингмар то обгонял её, призывно оглядываясь, так что светлые длинные волосы ореолом взвивались над головой, то скакал бок о бок, придерживая за луку её седло и вот — резкий ловкий рывок — она сидит перед ним, как невеста, уносимая Иван-царевичем на Сером волке…

Сознание Виктории мутилось. Казалось, ещё чуть-чуть, и она сойдет с ума — поверит, что бутафорские цветы — живые, лазурный небосклон не имеет отношения к пластику и софитам, а кружащие вблизи всадников камеры с операторами — всего лишь озорные утренние тени… Кто она, где? Почему улыбается счастливо и встревоженно, да и кто этот желтоглазый рыцарь, крепко удерживающий перед собой желанную добычу?

…В отеле дежурный любезно улыбнулся, передавая ключи.

— Вас ждут, мисс Браун. Господин Уорни уверил, что у вас договоренность встрече. Только это между нами — он здесь инкогнито. Сами знаете — сладкое бремя славы!

Вот и случилось! Прошлое Антонии вторглось в настоящее Виктории, чтобы опрокинуть его на обе лопатки.

«Уорни — опасный малый». — Неоднократно наставлял её Шнайдер. — «Был без ума влюблен в Антонию. Угрожая какими-то разоблачениями, шантажировал причастностью к магическим сектам, наркотикам. Грязный лгун, мерзавец. Вокруг него не зря витает душок падали. Стервятник. Поосторожней, если попадется на пути. Лучше всего — изображай полнейшую потерю памяти, кретинизм, дебильность — что угодно… и вызывай полицию. Впрочем, я и близко не подпущу его к тебе».

И вот к Виктории двигался невысокий шатен в темных очках и сером ординарном плаще — типичный частный детектив. Ничего общего с тем лихим горластым самцом, которого она видела на экране. Он снял очки, глянув в глаза Виктории колко и быстро — словно током стрельнуло.

— Привет! Заждался. Поднимемся в бар?

— Здравствуй. Я немного не в своей тарелке. Может, в следующий раз?

— Травки? — Он ехидно улыбнулся, следуя за ней к лифту. — Сорок пятый — небрежно бросил засмотревшемуся на него лифтеру.

— Ладно, посидим у тебя, в жалком пристанище болезненной девочки. Что-то не вижу лекарств и кислородной подушки. — Клиф обошел люкс и не снимая плаща рухнул в кресло.

— Пить не буду. Сегодня у меня выход, а значит — особая программа. Кстати, всего двадцать минут. Двадцать минут на подробный отчет о том, как это ты настроила своего лорда против «Братства»? Царствие небесное Джону Астору.

Виктория села, не говоря ни слова. Двадцать минут она как-нибудь продержится, а там, возможно, Артур зайдет.

— Будем играть в немое кино? Ну тогда (он достал из кармана пистолет) я просто застрелю тебя. Беззвучно.

Виктория вскочила, Клиф захохотал:

— Это же игрушка, дуреха. С чего это мне приспичит пускать пулю в такой очаровательный лобик? Садись. Реакция почти нормальная. Телесных повреждений не наблюдаю… Или ты разденешься, детка?

— Что вы хотите, мистер Уорни? — пролепетала Виктория.

Лиффи собирался громко расхохотаться, но передумал, сделав серьезное, погребальное лицо.

— Мистер Уорни желает одного — справедливости. Я далеко не беден и мог бы прислать к вам, мисс (все ещё мисс!) Браун, своего адвоката. Но дело-то очень щекотливое. Вот, взгляните. — Клиф веером метнул перед Викторией фотографии лунной оргии.

Едва взглянув, она отшатнулась:

— Это неправда! Я… — Виктория чуть было не сказала: я не делала этого и вдруг бессильно села. Тело прекрасной девушки в клубке обнаженной «братии» принадлежало другой, знакомой.

— Наркотическое опьянение не является оправданием твоего поступка. И Астор это хорошо понял.

Виктория, перестав ориентироваться в прошлом Антонии, покорно пролепетала:

— Что вы хотите?

— Тебя. Все ещё хочу тебя. Только не втихаря, на заброшенной ферме. А на следующей встрече нашего Братства. Я сделаю тебя Верховной Жрицей, Тони… С тех пор, как погибла Дзидра, достойной замены у меня нет…

Виктория не успела шелохнуться, а знаменитый Лиффи лежал у её ног. Сбросив туфли, он покрывал поцелуями её ступни, покусывал пальцы. Она ещё чувствовала эти странные прикосновения в то время, как руки Клифа расправившись с её свитером, расстегивали молнию брюк.

— Но ведь осталось всего десять минут! — простонала она в отчаянии, с надеждой следя за убегающим временем.

— Ты права, детка. Я потерял голову. Надо отменить концерт, — Уорни потянулся к телефону, но Вика нажала на рычаг:

— Зачем отменять? Я буду здесь ещё три дня. — Самое главное немедленно отделаться от пылкого визитера, а там — пусть разбирается Шнайдер или полиция.

— Я улетаю ночным рейсом в Рим. Мы увидимся 29-го в Праздник Всех Святых. Ты получишь извещение. И все будет как прежде, — Лиффи шагнул к ней и на Викторию обрушился сногсшибательный поцелуй.

Первый поцелуй в её жизни — напористый, наглый, мокрый. «Боже, если это всего лишь поцелуй, то каково же настоящее изнасилование», промелькнуло в помутившейся от отвращения голове, в то время, как язык Уорни, казалось, достал её глотку. Она еле удержалась на ногах, сжав виски и дрожа всем телом. Лиффи любовался этим зрелищем.

— Ты все ещё моя. До капельки моя, Инфинита! Через три дня у нас будет жаркое сражение! Мы рассылаем сорок приглашений. Двадцать мускулистых, ядреных «братьев» в твоем распоряжении, моя жрица!

Уорни нехотя встал и направился к двери:

— Сегодня буду погано пень, крошка… А скажи, скажи мне сейчас, я хочу знать немедля — тебя взорвала смерть Астора?

Он вернулся и схватив Викторию за плечи, впился ей в зрачки алчущим взглядом.

— Сумасшедший! — поняла Вика и согласилась «Да».

— Ты чувствовала, как увядает твое сердце, пухнут и разрываются кишки, как вытекает кровь из холодных жил… Горячая, красная, липкая кровь? — Лиффи тряхнул девушку так, что она лязгнула зубами.

— Да.

— Ведь это я убил его. Я — неистовый Лиффи. Магистр «Братства Кровавого рассвета». Убил ради тебя, моя ненасытная белокожая вампиресса! Уорни прильнул губами к её шее, а когда разжал руки, Виктория без чувств рухнула на пол.

Артур явился через минуту, наткнувшись на лежащую у двери девушку.

— Я думал, — что это у тебя незаперто? — замялся Шнайдер, не слишком удивившись.

Уже час он сидел, запершись в своем номере, зная, что внизу поджидает возвращения Виктории Уорни. Вначале он собрался дать отпор негодяю, раз и навсегда убрав его с пути, но потом что-то похожее на зависть стало исподволь разъедать его решимость. Бедная Тони, словно глупая птичка попадалась в сети этого мерзавца, а неведавшая тревог Виктория так запросто избежит опасности. Нет, пусть и она хлебнет от звездной славы. Не все же одни розы, — пора отведать шипов, как справедливо отмечено в интервью.

Мысль, что Уорни разоблачит Викторию, не пугала его: Лиффи безумен и вряд ли зорок. Он плохо видит что-либо, кроме себя. А вот припугнуть может здорово, хорошенький будет урок для крошки!

— Зачем ты впустила его? Что сделал этот мерзавец? — суетился Артур, поднимая полуобнаженную Викторию, и с удовольствием отмечая её распухшие губы и багровое пятно на шее, у сонной артерии.

— Прямо вампир. Иди в ванну, сделай примочки горячей водой. Подожди, я лучше сам. Посиди здесь.

Когда Артур узнал от Виктории подробности визита Уорни, он снова пожалел, что не приостановил эту встречу. Теперь Лиффи станет рассчитывать на возвращение Тони в Братство, а фотографии в его руках представляют серьезную угрозу. Понятно, как убрался на тот свет несчастный Астор. И Шнайдер чуть не завыл от злости, вспомнив свою неудачную попытку пристрелить Лиффи, спасая брак Антонии с лордом. Не успел. А этот гад выложил бедному Астору паскудные фотографии… Мразь.

— Мразь, падаль. Пора убрать его с нашего пути. Ложись спать, детка, и прими-ка таблетку валиума. А то Ингмар решит, что ты всю ночь занималась любовью.

Артур подал таблетку и заботливо укрыл Викторию одеялом.

Часть 2

Глава 1. Парижские тайны

Этот живописный уголок затерялся в одном из самых фешенебельных районов французской столицы. Владельцы крошечных поместий, расположенных здесь, настолько богаты, что могут позволить себе поддерживать иллюзию провинциальной глуши и сельской простоты в самом центре Парижа. Искусно поддерживаемая «дикость» садов и парков, скрывающихся за высокими оградами, требует усилий опытных садовников, а соблюдение норм — «экологической чистоты» — немалых затрат.

Особняк в стиле заброшенной фермы может иметь соломенную крышу, но это не значит, что его обитатели моются в дубовой бочке, а повар орудует на дровяной печи. Здоровый образ жизни обитателей роскошного оазиса предполагает самый высокий уровень бытового комфорта, заключающийся прежде всего в системе защиты от вредного влияния окружающей среды. Воздух, вода, газонная почва подвергаются строгой очистке, а доброкачественность продуктов питания, попадающих на простой деревянный стол, гарантирована солидным фирменным знаком.

Если вам нравилось съесть здесь кусок сероватого хлеба из ржаного зерна с душистой сыпучей корочкой, можете не сомневаться, что поля, произрастившие эти злаки, не ведали химических удобрений. Фермер пользовался дождевальной системой с надежными фильтрами или водами артезианского колодца, а урожай был превращен в муку чуть ли не вручную. О коровах, дающих молочные продукты к такому столу, беспокоиться не приходится — за состоянием их кормов и здоровьем следят не хуже, чем за роженицами в муниципальных клиниках.

Живущие здесь могут быть уверены, что получают все самое лучшее, не упрекая себя в бессмысленной расточительности. В конце концов, качество жизни почти впрямую связано с ее продолжительностью, а главное — с удовольствием от завоеванного долголетия. Это мало заботило молодого человека, подрастившего к живой изгороди живого плюща в белом «порше» последней модели.

Восемнадцатилетнему красавцу, обладавшему всеми приметами здоровья и силы, жизнь, как и с неба свалившееся благополучие, казались, естественно, бесполезными.

Электронная система бесшумно распахнула ворота, машина въехала на территорию парка, сохранившего несмотря на февраль, яркую зелень газонов с естественно небрежными как на альпийских склонах островками срезанных бело-розовых цикламенов.

— Чарли, есть интересные сообщения для меня? — юноша взял с подноса вынесенного из дома смуглокожим слугой бокал минеральной воды и залпом осушил его.

— Перехватили с ребятами пиццу в Латинском квартале после второй пары. — Длинные, изборожденные морщинами, будто давно мумифицированное лицо Чарли изобразило страдание.

— Господин обещал ничего не есть в этих страшных местах. Я только потому не посылаю в обеденное время повара к Храму науки, что надеялся на Ваше благоразумие… В газетах пишут ужасные вещи про бактерии и вирусы.

— Меня интересуют звонки и факсы, доложи все по порядку, пока я буду переодеваться — молодой человек, сдергивая на ходу футболку с эмблемой Сорбонны и пренебрегая гравиевой дорожкой, направился через газон к теннисному корту. За ним все ещё с серебряным подносом в руках, хранящим пустой бокал и салфетку, трусцой двигался Чарли.

Стоя в позе смиренной угодливости у двери душевой кабины и пытаясь перекричать журчанье струй, слуга доложил о полученных деловых телефонограммах и о том, что мсье Дюпаж просит назначить ему встречу.

— Почему сразу не сказал? Дурацкая манера откладывать самое интересное напоследок! — молодой человек, переодетый для игры, со свистом рубанул воздух ракеткой под носом слуги.

— Мне казалось, что приглашение на заседание консультативного совета и доклад военного министра важнее, — робко оправдывался тот.

— Достал меня этот военный министр. Можно подумать, что в Югославии воюем мы, а не голубые береты — игрок встал у стенки, подавая мячи ровными, ритмичными ударами.

— Дюпажу сообщи, что я жду его ровно в девятнадцать.

Тот, кого он называл Чарли, послушно заторопился к дому, старательно обходя каменные глыбы и «натурально» разросшиеся цветники. Отойдя метров на десять он обернулся, что-то вспомнив, но так и застыл, любуясь ловким теннисистом. Что и говорить, таким наследником мог гордиться любой престол.

Бейлиму Дали Шаху в сентябре исполнялось восемнадцать. Он был силен, сообразителен и весел. С тех пор, как российский мальчонка Максим стал наследником древней династии баснословно богатой восточной страны, прошло пять лет. Многое изменилось в его отношениях с миром и немало воды утекло в прозрачном ручейке, журчащем под усыпальницей его матери. Труднее всего было смириться с потерями. Не может быть, ну просто невозможно, чтобы папа-Леша — бесстрашный, ловкий «джигит» оказался погребенным на далеком кладбище, а его рыженькая сестра стала жертвой нелепой травмы. Еще пять лет назад принцу сообщили, что Виктория так и не оправилась от удара, полученного при перелете из Москвы. Ужасно… То существо с бритой головой, которое Максим увидел в клинике Динстлера, совсем не было похоже на Вику… Куда же уходит все, казавшееся столь прочным, незыблемым, вечным двенадцатилетнему мальчишке? И откуда взялось перепавшее ему в какой-то сложной лотерее сказочное счастье?

Хосейн оказался заботливым отцом, обеспечивавшим единственного сына всем самым лучшим, что можно было купить на этой планете. И Бейлим не противился благополучию, он вовсе не горел идеей поделить фамильное состояние поровну между гражданами своей страны. А вот социальные программы, введенные его отцом и поднявшие уровень всеобщего благосостояния до планки подлинного «развитого социализма» являлись предметом гордости принца. Он заметил, как уважительно относятся к нему профессора Университетской кафедры, где Бейлим учился уже второй год, мечтая о дипломе юриста международного права.

При всем этом — парижский дом с многочисленной челядью, пекущийся о здравии и безопасности принца, неистощимая банковская карточка и магическое имя, вызывающее у окружающих сложную гамму чувств, нельзя было отнести к неприятным атрибутам власти. А были и весьма обременительные. Постоянная опека наставника и советника принца Амира Сейлаха, надоедливости вездесущих слуг и охраны, следующей за Бейлимом повсюду, ограничивали его свободу, а главное — удаляли от сверстников, настроенных на демократично-студенческий лад.

Ну что за глупая затея присылать к обеденному перерыву в Университетский дворик «мерседес» с поваром и Чарли, готовыми обслужить принца и его друзей горячими блюдами собственной кухни. Как, интересно, они это себе представляли? Выдавать пропуск к столу для наиболее приближенных к принцу особ? Во всяком случае, толпа набежала огромная, все галдели и посмеивались над обезоруживающе серьезным Чарли, подвязывавшим поверх национального облачения фартук официанта… Разъяренный Бейлим отослал этот цирк домой и сделал серьезное предупреждение челяди по поводу проявления не согласованной с ним инициативы. Но и самому принцу довелось не раз попасть впросак. Он слишком поздно понял сколь неуместной была его идея отметить восемнадцатилетний юбилей в ресторане «Фукез» на Елисейских полях, избранном местом встречи именитых журналистов. Здесь некогда обедал Черчилль, а вот студенческие друзья Бейлима, предпочитали места по-скромнее, собираясь в каком-нибудь недорогом ресторанчике на Рю Муфетар, помнящем посещения живших здесь Верлена или Хемингуэя. Счет оплачивался вскладчину, никто не думал о форме выражения чувств и одежде. Шикарный стол в «Фукезе», заказанный принцем, оказался полупустым. А те, кто пришел, чувствовали себя стесненно, хотя многие из друзей Бейлима могли похвастаться весьма влиятельными родителями.

— Что ж, студенческое братство — дело тонкое — перефразировал Бейлим популярную фразу из советского кинофильма, которую довольно часто вспоминал по поводу Востока, произнося по-русски.

— Восток — дело тонкое, — вставлял он в арабскую речь непонятный для собеседников комментарий.

Наедине с собой он пытался говорить по-русски, понимая, что знакомый от рождения язык, может, оказывается, забываться, тускнея под смыслом новых лингвистических навыков.

— У лукоморья дуб зеленый, — произнес однажды Максим в голубое парижское небо, обнимая шершавый ствол дерева в своем парке, и расхохотался — «зеленый» — это звучало по-иностранному, с чужеродным мягким акцентом. Да и что за штука такая «лукоморье»? Забыл…

Чарли получил свое прозвище, естественно, от Чаплина, за семенящую походку и кустик черных усов. Искан-Турим, бывший «нянькой» ещё у Хосейна, заботился о Бейлиме как о родном внуке, никогда не нарушая субординации. Это по его инициативе к подъезду учебного корпуса юрфака в обеденные часы стал подъезжать «мерседес», начиненный судками с домашними кушаньями. Бейлим пресек старания Чарли, так и не понимая, чем это горячая пицца с ветчиной и шампиньонами или копченой макрелью хуже экологически чистого серого риса с жареной осетриной?

Но самая большая проблема принца заключалась в отношениях с прекрасным полом. Расходы наследника содержали специальную статью, предусматривающую оплату самых дорогих, а следовательно, самых здоровых женщин. Не секрет, что Париж вышел на первое место в Европе по числу инфицированных СПИДом, и сексуальные тренировки могли оказаться для принца намного опаснее спортивных, включая скачки на ипподроме «Жеррико», регулярно посещаемые Бейлимом. Хосейн пытался пристроить под боком сына маленький нелегальный гарем из собственных, хорошо проверенных восточных кадров. Но узнав об этом университетские друзья Бейлима столь упорно изощрялись в издевках, что молчаливые томные красотки стали раздражать парня ещё больше, чем опека Чарли и были отправлены на родину.

Затем прозорливый Амир, прошедший, по-видимому, хорошую личную подготовку в этом плане на время давней учебы в Европе, устроил своему подопечному знакомство с милой французской девушкой. Барбара, выдававшая себя за парикмахера-дизайнера, регулярно навещавшего усадьбу Бейлима с целью ухода за его бурной шевелюрой, оказалась прекрасной теннисисткой, а потом — и отличной любовницей. Не знал Бейлим, что специально нанятая в высоко-профессиональном бюро, юная проститутка получает от Амира регулярное жалование. Услуги подобного рода для высокой категории клиентов приносили приличные доходы, позволявшие Барбаре учиться в престижной художественной студии и оплачивать хорошенькую квартирку в северо-западном пригороде Парижа. Как девушка из солидной буржуазной семьи, серьезно относящаяся к своим обязательствам, Барбара уже восемь месяцев соблюдала данные Амиру обязательства — Бейлим стал единственным мужчиной в её весьма благопристойной жизни.

Барбаре исполнилось двадцать четыре, хотя она могла сойти и за шестнадцатилетнюю, особенно, когда носилась по корту в клешеной юбчонке, перехватив легкие светлые, старательно ухоженные волосы, пестрым жгутом. Загорелые ножки в белых носках, поминутно спадающая с худеньких плеч майка, одетая, естественно, на голое тело, мило сдвинутые на переносице густые бровки, сверкающие азартом голубые глаза — да, она была весьма пикантна! Особенно, когда проиграв, яростно колотила кулачками по широкой, играющей бронзовыми мускулами, груди Бейлима. Барби принадлежала к типу миниатюрных парижанок, и Его Высочеству доставляло огромное удовольствие уносить в охапке визжащую и отбрыкивающуюся добычу в прохладную спальню, чтобы с размаха забросить её на необъятную, послушно пружинящую тюфяками постель. Матрацы — из специально вычесанной шерсти молодых верблюдиц, однако, не казались Бейлиму идеальным местом для сексуальных упражнений. Повозившись с усердно сопротивляющейся Барби в атласных туфлях, он перебрасывал девушку на белый ковер, успев дернуть шнурок с треском обрушивающейся жалюзи. Бейлим знал, что пустынный газон за окнами — лишь обманчивая видимость. За кустами дежурят, не спуская бдительного ока со своего французского подопечного охранники. А заниматься любовью в компании даже пассивных наблюдателей, ему почему-то не доставляло удовольствия. В этом роде деятельности Бейлим проявлял завидный консерватизм.

До Парижа он был девственником, согрешив впервые на студенческой вечеринке, в полуподвале хозяйственной пристройки. Его первая девушка, рыженькая и носатая, чем-то напоминала Викторию, и потому не вызывала особого возбуждения. Но затянув восточного красавца под предлогом поиска вина в темный подвал, она применила всю свою опытность, оказавшуюся немалой, чтобы добиться взаимности.

Вино они нашли. Бейлим, ещё не знавший чувства настоящего опьянения, не предполагал, что может допустить в таком состоянии любую оплошность. И даже, по существу, быть изнасилованным какой-то тщедушной, неловкой блудницей. Об этом ему на следующее утро и поведал осведомленный о происшествии Амир.

— Уж если Вашему Высочеству понадобится женщина, то не стоит портить удовольствие от этого занятия торопливостью ни себе, ни ей!

— Ей, — Бейлим приподнялся на подушках, но тут же рухнул, сжимая руками трещавшую с похмелья голову. — Ей-то как раз, очень понравилось — гордо заметил он.

— В таком случае — это никудышная женщина или хорошая лгунья. Боюсь, что завтра о ваших похождениях в мусорном погребе будет знать весь Университет.

Амир не ошибся. История получения огласки с преувеличенной трактовкой неумелости и невинности восточного плейбоя. После этого на вилле появился присланный Хосейном «гарем», обучивший темпераментного юношу искусству любви и поднявшему планку его мастерства на приличествующую для наследника престола высоту. Барби достался опытный и изобретательный партнер. Вот только влюбляться он, по-видимому, не умел.

Втайне Барбара рассчитывала подвести принца под законный венец, приручив его сердце. Но шло время, а перспектива этой акции выглядела весьма сомнительно. Бейлим дарил девушке дорогие подарки, охотно проводил с ней время на корте и в постели, но никак не приручался.

— Почему ты не говоришь, что любишь меня? — отваживалась Барби задать решающий вопрос на самой вершине своего женского успеха, когда страсть делала юношу пылким и неутомимым.

— А чем мы сейчас занимаемся? Или у французов принято больше говорить, чем делать? — разыгрывал он непонимание.

— Ах, милый, любовь — это совсем, совсем другое — шептала она, давая понять, что полностью сражена этим чувством.

Но Бейлим лгал. Уже полгода он знал, что кроме телесных радостей может быть и иное удовольствие — более сладкое, мучительное и утонченное. Непременно тайное, трагическое. Тяга к невозможному, терзания безответственности, ревности, робкой надежды на взаимность, завершающие триумфом слияния… Вот это, наверно, и называлось любовью.

Началось все давно, ещё там на «земле предков». Ему не было и пятнадцати. Маловато для европейца, а здешние подростки из простолюдинов, бывает, уже имеют в этом возрасте детей, отведав не одну женщину.

Бейлим мысленно ещё считавший себя Максимом, рос на редкость красивым юношей. Ему доставляли странное удовольствие взгляды девушек и женщин, украдкой скользившие по нему, непонятным волнующим огоньком. Теоретически, конечно, понятным. Он давно уже имел представление о том, что и как происходит между мужчиной и женщиной, являясь свидетелем спаривания лошадей и пройдя основательно подготовку в рамках программы «антиспид». Это волновало, заставляя по-новому ощущать свое тело и требуя воплощения смутных грез.

С того момента, как Максим увидел телевизионное шоу «Маг и его Мечта», героиня Пигмара Шоне, а также миллионов зрителей, стала и его мечтой. Рождающаяся из плавленного золота солнечных лучей, витающая в воздухе юная фея являлась воплощением любви, о ней хотелось грезить наяву и во сне, но её можно было и обнимать, подняв на руки и прижав к груди, как это делал Маг… Неизвестно почему, но зрелище лунного вальсирования над спящим городом, волновало Максима больше, чем кое-какие эротические ленты, тайком просмотренные на «видаке». Максим записал шоу на пленку и не уставая смотрел его, придумывая разные соблазнительные сюжеты по собственному сценарию общения с Мечтой. Антония Браун вошла в его жизнь стопками журналов, фотографиями, отпечатанными на календарях, сумках и даже майках и дюжиной кассет, переснятых с экрана телевизора. Он знал из светской хроники разные версии её романа с Клифом Уорни, перед которым благоговел и лордом Астором, к которому испытывал ревностную антипатию. Потом воображение юного принца заняла катастрофа в горах и долгое выздоровление Антонии, комментируемое по-разному. А вот ролик, сделанный Шнайдером на Острове с финальным ликующим воплем:

— Наша Тони, кажется, стала ещё лучше! — Макс крутил бесконечно, пытаясь высмотреть за короткими кадрами то, что недоговаривали журналисты и операторы. Новый облик, копна светящихся золотом волос, да, комментатор не ошибался: Антония вернулась «на коне» для того, чтобы стать мечтой. Потом придуманная увлеченность юноши как-то отошла на второй план. Забылась оттесненная более реальными жизненными проблемами — юный принц, взрослея все больше входил в дела государства и двора. Антония Браун, продолжая мелькать на обложках и в репортажах, несколько ушла в тень, уступая арену новым звездам. Или так казалось Бейлиму, переставшему следить за показами «высокой моды» и репортажами дамских журналов.

Упаковывая багаж перед отъездом в Париж, он с минуту рассматривал огромное фото с рекламной афиши губной помады, висевшее в его комнате. Аккуратно сложил его, намереваясь засунуть в топку уезжающих с ним в Париж книг, но передумал — закинул фотографию в ящик секретера и гулко захлопнул дверцу. Довольно, с детскими мечтами пора расстаться — столица Франции ждет его!

И вот уже опытным парижанином с полугодовым стажем житья на вилле под соломенной крышей и опытом хозяина маленького гарема, Бейлим попал на Рождественский прием в Итальянское посольство. Нет, эти многолюдные чинные представления не казались ему скучными.

Напротив — европейский высший свет — новая страна манила юношу, утомленного восточной экзотикой. Странно, но в его душе не было национального согласия, европеец и араб уживались в ней в зыбком союзе. Стоило лишь задрать голову восточному националисту, как он получал щелчок по носу от презирающего всякие национальные разграничения космополита-европейца. Бейлим кривился от мусульманских парадоксальных замашек своих соотечественников и принципиально называл себя Максим, тем более, что, как оказалось, в Париже это имя носил популярный ресторан.

Посольский прием — увлекательное мероприятие для того, кто усиленно впитывал после российской школы традиции мусульманской культуры и лишь недавно поселился в Париже. Амир настоял на том, чтобы принц, предпочитавший здесь носить европейское платье даже в торжественных случаях (пользуясь отступлениями в правилах протокола, внесенным Хосейном) одел парадный национальный костюм. Он и сам, в чине советника двора искрился белизной легких покрывал.

— Итальянцы любят карнавал, так порадуем их, мальчик — сказал он, довольно осматривая живописную фигуру готового к выезду принца.

Церемония таких визитов веселила Бейлима как забавный спектакль: четырехметровый лимузин, огромный слуга в ливрее, распахивающий дверцу, другой, громогласный, объявляющий с торжественным раскатом в круглом зале роскошного дворца:

— Его Высочество принц Бейлим Дали Шах. Советник двора Его Высочества — Амир Сейлах. — посол с голубой муаровой лентой через плечо, усеянной орденами, его грациозная, носатая и губастая как Софи Лорен супруга, череда расфуфыренных гостей — титулы, громкие имена, представительные мужчины, роскошные дамы — как в третьем акте «Веселой вдовы», где пела Катя… Да, роскошные дамы. Пожалуй, дюжина представленных здесь спутниц славных мужей действительно стоила того, чтобы ввязываться в политические и биржевые авантюры, а потом, в печальном финале, заламывать руки:

— Все это я делала только ради тебя, дорогая!.

Особенно хороша вон та, высокая, с изящно выгнутой обнаженной спиной, представляющей соблазнительную линию от затылка, несущего сколотую сверкающей диадемой косу, до тех позвонков, ниже талии, что предшествует копчику. Прелесть! Эта откинутая тонкая рука с бокалом и очерк высокой скулы, с которой она небрежно смахивает выбившуюся прядь рыжеватых волос, погруженная в беседу с элегантной парой.

— Амир, что за дама там, возле канделябра, беседует с седым мужчиной? — тихо поинтересовался Бейлим по-арабски.

— Насколько я знаю, графиня Бенцони, бывшая весьма популярная политическая журналистка. Но уже лет пять как сменила перо на фартук домохозяйки. Замки, поместья, увлекающийся цветоводством муж.

— Нет, ты прекрасно понял, что я, спрашивал про молодую в белом. Графиня может привлечь внимание лишь такого… представительного мужчину, как ты.

— А Ваше Высочество разве не узнали? Это её фотографии украшали Ваши комнаты во дворце… — Бейлим не дал Амиру закончить. В его закружившейся голове взвыла пожарная сирена: случилось! Она встала на его пути, выйдя из экранного зазеркалья.

— Быстрее представь меня ей!

— К сожалению, я не знаком с графом Бенцони. Но постараюсь что-нибудь сделать для Вас. Вот, кажется, всезнающий культурный атташе! — Амир направился к улыбчивому представительному мужчине с крошечной розеткой в петлице, знаменующей его принадлежность к миру прекрасного, и немного пошептавшись с ним, подал знак Бейлиму. Через несколько секунд обмирающий принц стоял перед своей мечтой. Румянец мало заметен на смуглой коже, да и складки его головного убора частично скрывали лицо. Антония видела лишь опущенные ресницы, длинные и загнутые, будто не настоящие и смущенно шевелящиеся губы.

— Я большой Ваш поклонник, Антония. У меня во дворце целая видеотека с вашим изображением.

— Как? Я уверена, что в восточной стране очень целомудренно относятся к женским прелестям, а мне, как помнится, приходилось сниматься в бикини… — Антония наслаждалась смущением принца.

— Да, я заполучил и эту запрещенную к прокату пленку… В виде исключения и привилегии перед простыми смертными. Одна из них стоит сейчас рядом с Вами.

— Его Высочество очень любезен. И прекрасно говорит по-французски, — заметил Лукка.

— А кроме того, его стране есть чем гордиться — принц представляет собой эталонный образец восточной мужской красоты, — поддержала комплиментом смущенного юношу Лаура.

Бейлим изобретал какую-то любезность в ответ на комплимент графини, в то время как Антония, с вниманием профессионала, рассмотрев восточные костюмы новых знакомых, обратилась к Амиру:

— Господин Сейлах, мне приходилось бывать в странах эмирата и знаете, первое, что бросается в глаза на улицах городов — чрезвычайная живописность мужских одежд и нарочитая нелепость женских. Ведь восточные женщины издревле славились красотой, а по улицам движутся бесформенные кули, упакованные с головы до ног в какую-то мешковину. Это так несправедливо по отношению к молоденьким красавицам, да к тому же и к сильному полу.

— Зато чрезвычайно удобно для старух и нерях не желающих тратиться на туалеты. — добавила Лаура.

— И гуманно — темперамент южного мужчины известен легковоспламеняемостью, а характер — гипертрофированным чувством собственника, — начал объяснения Амир тоном профессора, приступающего к научному докладу.

— Поэтому, страдая от женских чар, сам мужчина не желает подвергать искушению посторонних. Чужая женщина на улице — безликий движущийся предмет, дома, как собственность господина — это соблазнительница и сирена… Вы не представляете сколько труда и мастерства вкладывают наши «кутюрье» в традиционный праздничный женский костюм — костюм для одного зрителя. Иногда такие вещи стоят целое состояние, включая золотое шитье и драгоценные камни, которыми щедро украшены… К тому же натуральные нежнейшие шелка ручной окраски, по технологии тысячелетней давности, когда каждый оттенок звучит как поэма, символизирующая определенные чувства.

— Вы так увлекли меня своим рассказом, что хочется немедля скинуть жалкие ухищрения европейской цивилизации и облачиться в одеяния Шахерезады! — Антония брезгливо повела обнаженными плечами и Бейлим, завороженный этим зрелищем, не нашел что ответить. Он просто смотрел на девушку и мечтая об одном — чтобы этот прием никогда не кончался. Принц рассеянно улыбался, нежась в лучах внезапной близости к Антонии, когда появился некий вылощенный хлыщ, одетый с преднамеренной, несколько карикатурной тщательностью, и увел мисс Браун, без всякого огорчения покинувшую избранное общество. Графиня Бенцони, играя программкой концерта, заявленного после фуршета, с улыбкой посмотрела вслед удаляющейся паре:

— Они неплохо смотрятся — Художник и его Муза! Принц, наверно, далек от светской суеты и не знает, какую знаменитость только что лицезрел. Феликс Картье — новая звезда в мире высокой моды. До этого он прогремел с двумя персональными выставками во дворце Помпиду и на Венецианском биеналле как художник-концептуалист. Знаете — разбитые скрипки, треснутые зеркала в море хризантем и тому подобное… Впрочем, он достаточно хорош собой для гения…

Вот это да! Антонию увели из-под самого носа как раз перед тем, как в мраморном зале начались величественные танцы… Нет ничего удивительного в том, что вернувшийся к своему гарему Бейлим решил отослать наложницу на родину. А сам затосковал, попав в пару переделок с сомнительными звездочками «Мулен Руж». После чего Амиру пришлось устроить явление Барбары. И успокоившийся Бейлим стал звать свою новую приятельницу Барби, потому что знал, что его Антония получила этот титул в тринадцатилетнем возрасте. А было это давным давно. Вопрос о возрасте Мечты совершенно не тревожил юношу. Мечта была, есть и будет, не подвластная старению и увяданию. При встрече в посольстве Антония удивила его своей взрослостью. Юная дама, изысканная до кончика волос и длинных пальцев, властная, знающая себе цену, пресыщенная мужским вниманием. Царица, да именно царица! Не слишком распространяясь о своих планах перед приятелями и советником, Бейлим решил, что должен ещё раз встретиться с Антонией, сделать эту встречу поворотным моментом в их жизни. Поскольку советник Амир никак не разделял увлеченность своего господина, мягко пресекая его попытка войти в круг «высокой моды», принц предпринял кое-какие действия за его спиной. Частный детектив — Этьен Дюпаж, нанятый им для предоставления подробного отчета о личной жизни Тони Браун, отправился во Флоренцию, где звезда проводила время отпусков на фамильной вилле, а затем в турне по Европе, вслед за группой рекламы агентства «Адриус». И вот, Дюпаж просил у Бейлима срочной аудиенции.

Чарли педантично выполнил указания принца, и ровно в 19.00 серый седан сыщика въехал в ворота виллы. Бейлим поспешил удалить Амира из своего кабинета, прежде чем на его пороге появился быстроглазый поджарый брюнет из породы шустрых ловкачей, умеющих проникать безо всякого труда в любые общественные круги.

— Добрый вечер, господин Дюпаж. Прошу садиться, и прямо приступайте к делу. У меня очень насыщенный делами вечер. — Бейлим давно научился без церемоний организовывать маленькие атаки.

— Я в Вашем распоряжении, Ваше Высочество. — Дюпаж посмотрел на часы. — Мне необходимо двадцать минут для доклада. Отлично, тогда начнем по порядку. Первая часть — сведения вполне достоверные. Вторая часть информация, требующая доработки. Итак, первое. Интересующее Вас лицо, проживающее, в основном, как вам известно, во Флоренции, со вчерашнего дня переселилось в предместье Парижа, в дом, принадлежащий ранее бабушке Антонии, Александре Сергеевне Меньшовой.

Переезд состоялся весьма основательный — с мебелью и прислугой, что позволяет говорить о намерении мадмуазель Браун остаться здесь на продолжительный срок. Есть основания предполагать, что приезд Антонии предопределен быть рядом с человеком, имя которого светская молва упорно ставит последние два года рядом с мадмуазель Браун. Феликс Картье, двадцать девять лет, холост, художник-постмодернист и модельер. О нем достаточно пишет пресса, если понадобится, я могу собрать полное досье.

— Меня больше интересует характер отношений этого джентльмена с Антонией и его личностные характеристики, — нетерпеливо перебил принц.

— Экстравагантен, немногословен, талантлив. В связях с женщинами, не слишком частыми, обязательствами себя не обременял. В данном случае, и насколько можно полагаться на мнение ближайших доверенных лиц Антонии и Феликса, речь скорее всего пойдет о браке. Однако ни о помолвке, ни о каких-либо иных брачных планах официально объявлено не было.

Если Ваше Высочество не имеет вопросов, я перехожу ко второй части, представляющую собой некую версию, построенную на основании косвенных наблюдений. Факты очевидны. Последние годы Антония Браун несколько ушла в тень, сдавая свои профессиональные позиции. Если вы заметили, весенний показ домов высшей моды прошел без её участия.

Менее активным стал и образ жизни звезды. Ей приходилось неоднократно проводить по нескольку недель в клинике очень известного хирурга, некоего господина Динстлера. — Лицо Бейлима выразило крайнее удивление, но он быстро справился с ним, что не укрылось от глаз сыщика.

— Вашему высочеству знакомо это имя?

— Кое-что приходилось слышать, не помню в какой связи.

— На основании этих фактов допустимо возникновение следующей версии: Антония Браун все ещё не может справиться с последствиями той лыжной катастрофы, долечивая некие, тщательно скрываемые недомогания в клинике Динстлера, являющегося, кстати, другом её родителей. Но об этом ходило достаточно слухов.

— Она выглядит такой свежей и полной сил… Мне трудно представить её больной, — задумчиво сказал принц. — Что там у вас еще?

— Собственно, это все.

— Как? Вы подошли к самому интересному!

— Мне казалось, что Ваше Высочество, заинтересован красивой молодой женщиной, а вышло, что он просто любитель сказок! Мне думается, профессиональные интриги рекламных звезд не слишком тесно связаны с любовными делами… — с улыбкой знатока заметил Дюпаж. — Я буду дальше работать в этом направлении, если пожелаете, и, надеюсь, смогу полностью прояснить ситуацию. У меня есть весьма серьезные связи на всех уровнях.

— За это я вам и плачу весьма основательно, мсье. Будем считать, что задание на ближайшее будущее для вас сформулировано? — Бейлим поднялся, завершая аудиенцию. Ему очень не хотелось ставить в известность Амира о содержании этого разговора. Кроме того, Бейлим уже решил, как и где он проведет воскресный день.

За свои восемнадцать лет Бейлиму пришлось прожить две жизни, отличающиеся друг от друга не менее чем роман «Павел Корчагин» от сказок Шахерезады. Пристрастие к переменам и розыгрышам осталось в его натуре как жизнерадостное мальчишеское озорство, несмотря на обязывающий к чинной обстоятельности статус принца. Максиму, проведшему детство на цирковом манеже, нравилось играть, путая вымысел с реальностью, и ставить тем самым в тупик взрослого не по годам принца Бейлима.

Воскресным прохладным утром, под большим каштаном напротив дома 8 в известном переулке предместья Лемарти, сидел смуглый юноша со стопкой газет, в потрепанных джинсах и яркой каскетке с пластиковым козырьком. Очевидно, одни из арабских эмигрантов, подрабатывающих на улицах Парижа и пригороде. Парень прохаживался вокруг, не спуская глаз с ворот дома, подмечая шумы, доносившиеся из сада, что-то ел, сидя на корточках, из промасленного пакета. К трем часам ему, наконец, повезло — к воротам, обдав бродяжку водой, подъехал новенький шевроле и остановившись напротив дома 8, дал три коротких гудка. Вскоре на дорожке сада застучали каблучки и в калитке появилась она — в черном длинном плаще из мягкой лайки, наброшенном нараспашку поверх коротенького, обтягивающего изумрудного костюма. Арабчонок застыл, разинув рот и выронив стопку газет. Его восхищенные глаза, подобно объективу кинокамеры, жадно запечатлевали детали этого явления — взмах головы, откидывающей назад распущенные длинные волосы, изящный жест руки в зеленой перчатке, подхватившей подол плаща перед тем, как нырнуть в распахнутую галантным манером дверцу автомобиля. Это, несомненно, был Феликс и он увез, ловко развернувшись под носом оторопелого бродяжки, прекрасную Антонию.

Что за призраки витали в тот миг над переулком, наслаждаясь устроенным спектаклем? Цыганки Веруси, Александры Сергеевны? Или воспоминания Алисы заставили повториться через полстолетия тот памятный эпизод — встречу прелестной наследницы Грави-Меньшовых с арабским изгнанником Филиппом? Встречу, изменившую их жизнь.

Правда, тогда был май, а юная Алиса отправилась прогуляться со своим новым знакомым — бездомным беженцем-аристократом. Но то что можно потрясти любого очевидца этих сцен, если бы таковой нашелся, заключалось в невероятном сходстве действующих лиц: Антония являла собой копию Алисы, а Бейлим — вылепленный Динстлером, до странности точно повторял облик Филиппа. К тому же, как тогда Филипп, он понял, что сражен любовью навечно…

…Антония давно перестала задумываться, какие чувства связывают её с Феликсом. Его внимание могло польстить любой, знающей себе цену женщине, особенно принадлежащей к миру искусства. Последние два года имя молодого художника не произносили иначе, как с восторженным придыханием. За ним признавали удачливость, неординарность и вообще глобальную исключительность. У Феликса — «Летучего Голландца» все было необыкновенным — происхождение, биография, талант, характер, внешность. Он прошумел с весеннего римского квадриеналле, собравшего цвет художественного авангарда. Среди невообразимых и все же уныло повторяющих друг друга изысков концептуалистов колдующих с сочетаниями отходов и плодов современной цивилизации, с ржавыми трубами, битыми унитазами и газовыми горелками «Летучий Голландец» Феликса Картье выглядел трогательно безыскусным, старомодным и вместе с тем, угрожающим. Трехметровое, парящее под сводами зала облако лебединых перьев, сверкающих опасной отточенностью стальных бритв. То ли мертвый корабль, то ли поверженный ангел. А скорее всего — порождение иной цивилизации, извергающее нечто из зияющей разверстой утробы.

Феликс получил кучу призов, став желанным гостем богемных тусовок и выставок. Со свойственной ему спокойной открытостью он сообщил, что воспитан адвентистским приютом, подобравшим трехмесячного младенца в окрестностях Женевы после потрясшего всех пролета над ними «летающих тарелок». Видимо благодаря этому биографическому факту тема «летучести» не давала покоя художнику Картье. Коллекция одежды, сделанная им для дома «Кристиан Диор», называлась просто «Эй, полетели!». В ней был изыск, стиль и какая-то привораживающая простота: ткани одевали силуэты манекенщиц, делая их невесомыми, крылатыми, а отдельные детали — с «космическими мотивами», то ли пугали, то ли настораживали. Если использовать высказывание мэтра, заявившего, что «мода — это всегда война», то Феликс развернул свои боевые действия на территории балетных костюмерных и ракетного полигона, отбивая плацдарм как у сторонников классики, так и у авангардистов.

Антония, показавшая в его коллекции три костюма, была возведена Феликсом в «идеал». Подобно Гордону Крэгу, назвавшему когда-то Айседору Дункан порождением своей художественной фантазии, Феликс сообщил в интервью успешного просмотра:

— Антония Браун — плод моего вымысла.

Их стали часто встречать вместе в тех кругах, куда попадают только избранные. Презентации, коктейли, выставки, премьеры, аристократические приемы украшала своим присутствием эта прекрасная пара. Феликс был молчалив, замедлен в движении и очень скульптурен.

Он словно находился в полудреме, витая далеко от обыденных впечатлений — от «интересных знакомств», накрытых столов, ажиотажно-сплетенной шумихи. Он всегда был немного «над», созерцая невидимое широко раскрытыми светлыми глазами и держась за локоть очаровательной спутницы, словно слепец за поводыря. Антония проплывала со своим «летучим Голландцем» среди светской суеты, роскоши, блеска, гремучих интриг и увлекательных скандалов, не замарывая от повседневной дрязги белоснежных перьев. Феликс предпочитал, чтобы Антония носила белый цвет, больше он ни на чем не настаивал. Это касалось общения с окружающими, деловых контактов и даже поведения в интимной жизни: став любовником Антонии, Феликс сразу же подчинился её инициативе, поддерживая тот режим встреч и страстных приливов, который диктовала его прекрасная дама. Мог ли он назвать Антонию возлюбленной без попытки снизить старомодную выспренность этого определения абсурдно-многозначительными прилагательными типа «фосфоресцирующая», «трансцендентальная»?.. Вероятно, имидж романтического влюбленного просто был, но в стиле Феликса. Но Антония и не требовала от него такой игры. Иногда близость с «Летучим Голландцем» льстила её тщеславию, иногда ей было скучновато и казалось, что рядом просто никого нет. Ведь нельзя же принимать всерьез неподвижное изваяние с отрешенными холодными глазами, созерцающими какие-то невероятные, гениальные сны? Бывало, что за вечер, проведенный наедине, они обменивались лишь парой фраз.

В такие моменты Антония знала, что стоит ей растормошить, разговорить своего кавалера и он охотно подыграет, разгораясь от её огня. Но вот огня-то ей стало не хватать, и почему-то совсем не хотелось провоцировать Картье на безрассудство.

После длинной полосы неудач, завершившейся дракой с пьяным героем провинциального городка, жизнь Антонии вошла в колею. Все как-то устроилось, слухи затихли, имя Антонии Браун перестало действовать на журналистов подобно красному платку на быков. К ней потеряли интерес, потому что прежде всего она сама перестала чувствовать вкус славы, а значит — вкус жизни вообще., во всяком случае в привычном для неё контексте завоеваний и побед.

Тот пьяный самовлюбленный дебил, набросившийся на Тони в ночи, мог изнасиловать или прибить свою незадачливую партнершу по танцевальному конкурсу. «Золотого Люка» остановил направлявшийся домой отец семейства, привлеченный криком Тони. Он и его жена, поддерживающая одной рукой грудного младенца, отволокли потерявшую сознание девушку в свой дом, а потом отвезли в местную больницу, где её и нашел Динстлер.

Тони в тиши и безвестности личного имени залечивала ушибы, в то время как «дублерша» снималась в Америке с Пигмаром Шоном, изображая «золотую Мечту». К моменту завершения работы над фильмом Антония уже смогла подменить в Нью-Йоркском аэропорту успешно справившуюся с заданием Викторию.

— Что-то мне она не показалась очень уж привлекательной, — мимоходом сказала Тони Артуру, встретившись взглядом в толпе с перевоплотившейся в неказистую студентку «Мечтой» — Правда, такой туалет и меня бы не украсил… Ну, слава богу, со всем этим покончено!

— Да, по крайней мере, на ближайшие пять лет можешь о ней забыть. Такая обязательно доучится до диплома и не успокоится, пока не законспектирует всю университетскую библиотеку — успокоил Антонию Шнайдер и как бы мимоходом добавил, что Виктория будет теперь не только носить фамилию бабушки Антонии — Меньшовой-Грави, но официально считаться дальней российской родственницей покойной Александры Сергеевны. Ведь признание родства с Остином Брауном по русской линии пока категорически исключалось. Но Артур тревожился зря, известие о присвоении фамилии «дублершей» не взволновало Антонию, как и то, что её сын рос в семье Браунов под опекой Алисы. Бабка с делом души не чаяли в мальчике, зарегистрированном как сын Виктории Меньшовой, рожденной вне брака.

— Моя внучатая племянница забеременела ещё в России, но не могла выйти замуж по политическим соображениям. Родила здесь и уехала учиться в Штаты. Мы с Остином вначале хотели пристроить мальчика в хороший детский интернат, но теперь любим его, как родного внука — излагала Алиса заученную официальную версию, оправдывающую и то, что маленький Готтл воспитывался в семье Браунов.

Бывая дома, Антония приглядывалась к растущему ребенку, отмечая абсолютное отсутствие в нем наследственного сходства, а в себе материнской привязанности. Откуда вообще взялось это белобрысое плебейское дитя, хозяйничающее на Острове под восхищенными взглядами четы Браунов? Уж не Виктории ли уж в самом деле?

Кривоватые, шустро семенящие ножки, узкий лоб под пухом редких волос, широкий курносый нос? Нет, он никак не мог претендовать на родство с Асторами, а о сходстве с матерью и говорить не приходилось. Лишь Йохим Динстлер, зачастивший к Браунам, чтобы хоть со стороны, на правах доброго дяди посмотреть на родного внука, видел в маленьком Готтле точную копию крошки Антонии, той, которой она была до прикосновения его сумасшедших рук. Преступных рук — теперь Диснтлер знал это точно.

Не важно, что какой-то там процент пациентов продолжал здравствовать, сохраняя подаренную Пигмалионом внешность, его дочь, его единственная дочь медленно, но верно возвращалась к первозданному облику.

Временный выход из положения он нашел, проводя Антонии маленькие хирургические корректировки лица. Динстлер творил чудеса, восстановив видоизменившийся в процессе беременности нос Тони. А через год её утратившие изящное очертание губы, снова стали притягивать объективы. Серия очень удачных рекламных снимков губной помады, разнесшаяся по всему миру, принесла Антонии немалую сумму, обеспечив к тому же новый взлет популярности.

Однако, несмотря на отдельные успешные работы, карьера мисс Браун, по всей видимости, пережила свой расцвет. Даже Артур, весьма пристрастный к обожаемой подопечной, не мог не заметить, как начался постепенный спад, видел, как источник энергии, фонтанировавший в его Антонии, иссяк. Будто кто-то выключил свет. Профессионализм помогал Тони, продолжавшей тиражировать копии себя самой прежней, обмануть многих. Но это были лишь репродукции, лишенные одухотворенности подлинника.

Ее и прежде одолевали приступы раздражительности, преследовала апатия, но тучи быстро рассеивались, побежденные природным жизнелюбием. Теперь же состоятельную, знаменитую и свободную молодую женщину все чаще посещала скука. Короткие эмоциональные взлеты обеспечивало лишь спиртное, которое она начала слегка употреблять, да ещё сильные художественные впечатления, случавшиеся все реже и реже.

Мощный дар Феликса притягивал Антонию, она физически ощущала исходящую от него творческую энергию даже в те часы, когда он погружался в сонливую медитацию. Внутренний движок работал на полную мощь, генерируя идеи и образы, которые Тони подхватывала как жаждущий каплю влаги. И очень боялась, что наступит момент, когда ей станет ясно, что тупо молчащий в её обществе мужчина — всего лишь странноватый тип, случайно попавший в «струю» авангардных изысканий.

В марте Антонии исполнилось двадцать три. Она не поехала к родителям на Остров, сославшись на занятость, не заказала ужина для друзей в «серебряной башне», сказавшись больной. Ей хотелось быть одинокой и ненужной, выпив до дна горькую чашу покинутости, пусть надуманной или сильно преувеличенной. Даже самой себе Антония не могла бы признаться, что всей душой ждала опровержения, доказывающего обратное. В полностью перестроенной по эскизам Феликса бывшей спальне бабушки не осталось и следа от любимых ею обломков российского усадебного быта. Старые вазочки, подушки, шторки, грелка и лампы спустились в кабинет, уступив место великолепной холодности стильного интерьера. Много белого, гладкого, плоского, функционально-примитивного. Никаких штор, золоченых финтифлюшек, старых подсвечников, шкатулочек — столь любимого парижанами «духа старины». Только белые и лилово-фиолетовые тона, резко пересекаемые черным. На окнах жалюзи зеркального металло-пластика, придающего комнате изломанную головокружительность космических фантасмагорий.

Накануне дня рождения она улеглась пораньше, вытащив из библиотечного шкафа томик русского издания Л. Толстого с «Войной и миром». Но чтение никак не шло. Видимо, ему не способствовало ни выбранное время, ни место.

— Как в морозильной камере, детка. Честное слово, в твоей спальне меня простреливает радикулит, — не удержался как-то Артур от комментариев новой обстановки.

— Не удивительно, что сам автор в этой комнате зачастую впадает в столбняк. — Шнайдер, давно ставший опекуном, другом и нянькой, иногда позволял себе простецкую прямолинейность в довольно интимных вопросах.

— Дорогой мой старикан, ты упорно корчишь из себя дураковатого бюргера, побывавшего в галерее современного искусства, и поэтому обязательно поворачиваешься задом к главному украшению этой комнаты, её концептуальному ядру! — терпеливо внушала Тони. Шнайдер недоуменно таращил глаза, горячо возражая:

— Не помню случая, чтобы мой «компас» не сработал. В то время, как на каком-либо сугубо престижном вернисаже мой нос принюхивается к забытой критиками, банальной вещице, этот зад (Шнайдер гордо похлопал себя по ягодицам) непременно направлен к потрясшему всех шедевру… Кроме того, девочка… Может быть я плохо разбираюсь в пост-модернизме, но в страстях кое-что смыслю… — Артур посмотрел на панно с обреченностью человека, вынужденного созерцать нечто неудобоваримое.

— Поверь мне, это не страсти, это — грехи. Печально, что наш юный гений подобным образом трактует вполне приятные вещи.

Выполненное Феликсом панно «Паломничество страстей» занимало всю стену напротив шестиугольного ложа. Металлические стружки всех оттенков голубиного пера от серебристого до лилового извивались спиралями, образуя некие понурые фигуры, бредущие слева направо, в состоянии крайнего изнеможения. Впрочем, это была лишь одна из фантазий, посещавших Антонию при взгляде на панно. Перед сном ей смотреть на стену вовсе не хотелось, и даже ночью бывало неудобно от присутствия сизых призраков, пробиравшихся в темноте. Иногда Антония завешивала панно покрывалом, что, естественно, не укрылось от злорадствующего Шнайдера.

За последние пару лет Шнайдер заметно погрузнел, тщательно скрывая под свободными пиджаками обрисовывающийся живот. Волосами, неумолимо редеющими на затылке, он занимался очень тщательно, обращаясь к известным специалистам. Но чуда не происходило — теперь он выглядел так, как сотни голливудских красавцев, оставшихся «за кадром». Артур часто подшучивал над собой, утверждая, что доволен «фасоном» своего облысения, делающего честь мужчине. Поскольку, как утверждает молва, залысины спереди образуются «от ума», а на темени «от женщин». Но втайне Артур все сильнее завидовал юным и сильным.

Феликс раздражал Шнайдера молодостью, «занудностью», неумением или нежеланием наладить с ним дружеские отношения, а главное — близостью с Антонией.

— Артур, ты превращаешься в сварливую тещу. — отмечала Тони, не желая вступать в дискуссию по поводу своей шестиугольной кровати, называемой Шнайдером «стартовой площадкой» или «космодромом».

Накануне дня рождения Артур явился к шестиграннику с блокнотом, осторожно присев на один из отдаленных углов.

— Мне кажется, Карменсита забыла дать указания на завтрашний вечер, на сколько персон и где заказывать торжественный ужин??

— Исчезни, зануда. Я уже сплю. Никого видеть не желаю, — отвернулась Тони и погасила свет.

— Да, не забудь утром сдернуть покрывало с «грехов». Феликс может нагрянуть совсем рано.

…Антония проснулась с сознанием, что повзрослела на год. Мысль совсем не страшная в двадцать три, но во рту почему-то появился кисловатый привкус металла, а открывшийся за разъехавшимися жалюзи тусклый дождливый свет не прибавил радости. Она с неприязнью подняла глаза на панно и в изумлении села среди лиловых подушек.

— Боже, когда это он успел! Ах, как деликатно и мило! — Тони удивилась проницательности Феликса, почувствовавшего её антипатию к металлическому ковру. Еще бы! Последние дни она так и держала его под покрывалом, не догадываясь, что непредсказуемый Картье успел сменить «экспозицию». Новая работа гения площадью не менее пяти квадратных метров изображала рождение Венеры, послушно следуя за Ботичелли. Только тело богини в полный рост было выпуклым и казалось живым, а лицо — лицом Антонии, но без глаз. Тони вскочила — ей хотелось потрогать руками материал, из которого вылеплено её розовое бедро и особенно морская пена — сверкающая и абсолютно натуральная.

— Это намного лучше, правда? — Феликс неслышно вошел и обнял новорожденную. — Поздравляю, милая. Я так хотел угодить тебе. — Его голос звучал смущенно, как у человека, торжественно вручившего в качестве подарка дешевую литографию.

— Да, да! Мне будет очень уютно с ней. А куда делись «грехи»? И вообще как ты догадался?

— Неважно. Все, что прошло, не стало уже важно. Сегодня мне хочется заглянуть в будущее — на ближайшие двадцать четыре часа, по крайней мере.

— Раз так — я отвечаю сюрпризом на сюрприз. Мы проведем сегодняшний день вдвоем! Не считая Шнайдера, бесшумного и незаметного как мышка. — Тони импровизировала, но только что возникшая идея провести свой день рождения в романтическом уединении показалась ей вдруг привлекательной.

— Спрячемся здесь или уедем? — спросила она у вдохновленного планом Феликса.

— Я увожу тебя! Не надо быть пророком, чтобы предсказать сплошной телефонный трезвон и праздничное паломничество друзей. А тот домик в соснах, где все началось… Он ждет нас!

— Замечательно! Артур и незрячая Венера будут принимать непрошеных визитеров, а мы исчезаем. Только непременно позавтракаем. Насколько помнится, дорога туда петлистая, и не хотелось бы корчиться над рвотным пакетом. — Антония набросила чернильно-лиловый атласный пеньюар и в сопровождении Феликса спустилась в столовую.

На первом этаже все осталось по-старому. И даже пахло здесь, в большой столовой, выходящей тройным эркерным окном в мокрый сад, пирогами и чем-то еще.

— Ой, кто же это постарался? Кто это такой сообразительный! — Тони в восторге кружила возле огромных букетов белых лилий, украсивших гостиную и столовую. Вопреки массовым предубеждениям против этих царственных цветов, источавших сильный сладкий аромат, Артур считал только их достойными Антонии.

— Угодил, дружище! Именно сегодня мне так не хватало геральдических атрибутов власти! — поцеловала Тони Шнайдера, старательно демонстрируя радость, чтобы смягчить последующий удар. — Только знаешь… После завтрака мы с Феликсом исчезнем. Интимный праздник. А ты здесь отдохни, пригласи свою Гретхен… — Тони намекнула на вялый затянувшийся роман Шнайдера с деловитой худой немкой. Артур не счел нужным возражать, смиренно опустив руки сообщение Тони рушило все его планы на сегодняшний вечер. А он так старательно подбирал меню, заказывал ужин, так тщательно отобрал тех, чье присутствие, действительно, могло взбодрить и порадовать Тони. Особенно, если они появятся «внезапно», «мимоходом». Габи с Мишелем, Анри со своей камерой, толстушка Дюк с прекрасной смесью доброты, глухости и непосредственности, да ещё парочка дурашливых добродушных, но чертовски талантливых музыкантов — виолончель и скрипка, состоящие в законном браке.

Ну что же, придется срочно всех обзванивать, отменяя визит. Горничная вопросительно посмотрела на Тони:

— Можно подавать завтрак?

— Да, Марион, на троих.

— Спасибо, я уже перекусил в одиночестве. Если только повторить кофе. Хотя нет, лучше чай с молоком — боюсь не усну. Кажется предстоит провести в лежачем положении весь день. — проворчал огорченный Шнайдер.

— Справедливые упреки, Артур. Тони — гадкая девочка, хотя уже совсем взрослая. Эй — там, кажется, пришли!

— Посыльный с пакетом для мадмуазель Браун — Марион внесла в комнату большую легкую коробку необычной формы — с выгнутой, как у сундучка крышкой, обтянутую парчой.

— Поглядим. Кажется, уже пошли подарки! — Тони потянула витой золоченый шнур, хитро опоясывающий сундучок.

— Осторожно, похоже, это садок для змей. В такую рань посылки бывают с сюрпризом. — предупредил Феликс.

— Завистницы встают раньше всех, у них плохо со сном и цветом лица.

— Ах, сожалею, милый, Шерлок Холмс из тебя пока неважнецкий. Какое чудо. И что за запах, — Тони кончиками пальцев извлекла из шуршащих бумаг бледно-голубое облачко воздушного, благоухающего майским садом газа, засверкавшего золотыми нитями. — Ага, тут, кажется, шальвары, лиф и огромная фата… Или как это у них называется? — Она не набросила на голову прозрачное легкое покрывало.

— Сказка Шахерезады! Ну-ка дай поглядеть на этот бюстгальтер.

Шнайдер взял нечто миниатюрное, переливающееся цветными искрами.

— Да здесь целый ювелирный магазин. Боюсь, детка, мы имеем дело с маньяком или безумным крезом. Это натуральные камни, — мужчины тревожно переглянулись.

— Ах, перестаньте! Я знаю, кто этот псих! — Тони протянула Феликсу карточку, лежавшую на дне коробки.

— С почтением и преклонением — Его Высочество Бейлим Дели Шах. Голубой — цвет надежды, — прочел он с нескрываемым сарказмом.

— Какая изысканная манера объяснения и какая наглость! Сладострастный старый шакал с дрожащими от возбуждения толстыми пальцами! — Тони захохотала.

— Дорогой, твое воображение сегодня играет на чужую команду. Это прелестный, монашеского вида паренек. Да ты видел его на приеме в итальянском посольстве.

— Не припоминаю… — Феликс усмехнулся.

— Насчет монашеского вида, боюсь, ты обманываешься. Даже миллионер не выкладывает такую кучу денег для женщины, не производящей, как бы это сформулировать поделикатнее, при господине Шнайдере… не производящей антицеломудренное восстание в его брюках… Или — в его юбке, что они там носят под простыней?

— Феликс, я не успокоюсь, пока не примерю эти гаремные облачения. Говорят, они придают женщине всесокрушающую соблазнительность! — подхватив коробку, Тони умчалась в спальню.

С этого момента обстоятельства играли против мрачневшего с каждой минутой «Летучего Голландца». Тони явилась во всем блеске величественной красоты, свойственной королевам или блудницам. Но не успела она продемонстрировать фантастический костюм, как чуть ли не на час прильнула к телевизионной трубке — звонили родители, дав возможность поздравить Антонию не только всей домашней челяди, но и какому-то малышу, долго сюсюкающему заученные поздравления и даже плохо вызубренный стишок. После этого, лишь только Антония приступила к показу танца живота, остававшегося голым в просвете между лифом и шальварами, сквозь расстояние прорвался некий «дядя Йохи», завладевший юбиляршей чуть ли не на тридцать минут.

А затем пошло-поехало: звонки в парадное и по телефону. Посыльные с телеграммами и букетами, поздравления официальные и дружеские.

— Извини, Феликс — сам видишь, сегодня нам, наверняка, не вырваться, — Тони виновато посмотрела на кавалера из-за букета алых роз, только что прибывшего от фирмы «Адриус».

— Исчезнем завтра… Нет — в конце недели. Я клянусь! — Феликс улыбнулся смирено и отрешенно. Это означало, что теперь им можно было пользоваться как пешкой, не боясь пораниться об острые углы. Просто он отправился в путешествие один — в свой тайный, особый мир, в котором никогда не скучал и не чувствовал себя изгоем.

— Похоже, наш гений углубился в подсознание, — кивнул Шнайдер на задумчиво разглядывающего мокрые клумбы за окном Феликса.

— У нас масса времени, чтобы устроить потрясающий ужин. Посмотри — как тебе это меню?

— Он слишком легко сдается, — грустно кивнула в сторону Феликса Тони, беря у Артура листок.

— Просто разумность уступает очевидному, — заступился за Картье Артур, осчастливленный внезапной победой. — Согласись, затея убежать с собственного праздника была заранее обречена.

— Ты это предвидел, а посему: гусиная печенка, грибной суп, филе из телятины, барашек с розмарином, яблочное суфле с французской фасолью, салат из манго с ореховым маслом. В завершение сыр и виноград, за которыми последует торт и кофе… — Тони благодарно посмотрела на Артура. — Сойдет. Ведь мы будем ужинать в узком кругу?

— Боюсь прослыть оракулом, но мне кажется рассчитывать на интим вряд ли приходится, — пожал плечами Шнайдер.

Предсказания Артура сбылись — «случайно» пришли все, на кого он рассчитывал и ещё человек семь «экспромтом», так что пришлось портить изысканную аранжировку стола домашними запасами — ветчиной, овощами и наскоро зажаренной Марион курицей.

Антония, встречавшая нежданных гостей по-домашнему — в блузе и брюках, в разгаре ужина удалилась, явив гостям ошеломляющее великолепие восточного наряда. К тому же она надела знаменитое колье — «les douze Mazarini», которое ни разу не доставала из ларца. В конце-концов искусная подделка лишь случайно попала к Виктории, хотя предназначалась ей. А этот туалет от принца так и манил к мистификации.

Компания вопила от восторга, увидев роскошную одалиску, тенор Каванерос исполнил в порыве вдохновения арию из «Баядерки», а фотограф Анри постоянно освещал собрание вспышками магния. Особенно эффектным вышел портрет Антонии в восточном костюме на фоне «Рождающейся Венеры». Гости были восхищены новым творением Феликса Картье, а сам он так очаровательно отстранен от шумной вечеринки, так одинок в своей невыразимой печали среди веселья и празднества, что Антония не удержалась от щедрого подарка.

— Друзья! Я и мсье Картье хотели сообщить вам сегодня о нашей помолвке. Прошу налить шампанское и поспешить с поздравлениями! — объявила Тони, глядя на Феликса. Его реакция напоминала взрыв шаровой молнии: отрешенное лицо засияло феерической радостью, а через мгновение померкло.

— Я счастлив, дорогая, — он поцеловал руку Антонии и опустил глаза. В этот вечер Феликс больше ничем не привлек внимания компании.

А на следующий день фотографии, сделанные Анри, появились в газетах. Антония в бриллиантах и шальварах в компании с обнаженной Венерой выглядели как сестры-близнецы. Не менее потрясал кадр, запечатлевший поцелуй Антонии и Феликса с сообщением о состоявшейся помолвке.

— Мы поедем на край света? — Феликс небрежно отбросил газеты и взял Тони за руки. От того, что он сидел, а она стояла, его глаза, смотрящие снизу верх, казались молящими. Ей и самой хотелось повторить это лесное уединение, начавшее почти два года назад их роман с удивительно высокой, пылкой ноты. Феликс и впрямь казался пришельцем, его немногословие компенсировалось сиянием, исходящим от лица печального и возвышенного, как на иконах. Он был похож на монаха, впервые полюбившего женщину и вложившего в свою земную страсть могучий пыл религиозного исступления.

— Поедем. Мы обязательно вернемся к тем соснам, — они посмотрели в глаза друг другу, мгновенно представив высокий шумящий шатер темной хвои, скрывавший их любовные неистовства от синего бездонного неба. Только я совсем упустила из виду. Через три дня мне надо быть в Венеции. К сезону карнавала приурочена, как всегда, широкая культурная программа выставка, театральный фестиваль, концерты и, само-собой разумеется презентации и аукционы. Я подписала контракт с домом «Шанель» ещё в декабре. И даже радовалась этому… А знаешь, милый, поедем на карнавал вместе? — Теперь Антония опустилась на ковер у ног Феликса, сжав в ладонях его руки и заглядывая в глаза. — Я быстро отработаю свою программу и мы растворимся в толпе, нацепив самые дешевые маски. Инкогнито посетим выставку Шагала и Дали, посидим в винном погребе на набережной, а потом ты купишь для меня самую дорогую бронзовую статуэтку на аукционе за 20 миллионов итальянских лир Venere Spaziale, чтобы заменить лицо бронзовой Венеры моей золотой маской…

— И все это время мы будет отбиваться от репортеров, — обреченно усмехнулся Феликс. — Нам не спрятаться в толпе, Тони. Боюсь, что… боюсь — я не смогу составить тебе компанию, извини. — Он поднялся, собираясь уходить.

— А ведь мне надо было сообщить тебе что-то очень важное. Жизненно-важное. Для меня, по крайней мере… — Тони бросилась вдогонку: — Постой! Прошу тебя, погоди один день. Возможно мне удастся кое-что предпринять. Подожди меня, ладно?

…Шнайдер сник, став похожим на почтенного отца североамериканского семейства, несовершеннолетняя дочь которого собралась выйти замуж за негра.

— Не знаю, что и сказать, Тони. Считай — это удар ниже пояса. Не говоря уже о колоссальных издержках… Такой скандал! Опять придумают что-нибудь несусветное, натащат грязи, из которой потом не выбраться… загалдят, что Антония Браун возобновила связь с Уорни, инфицированным, как известно спидом, и теперь разрывает контракт с домом «Шанель» за три дня до показа…

— Фу, ты сам напустил такого мрака! Что за охота портить мне настроение? Я достаточно богатая женщина, чтобы оплатить издержки, да и сплетникам уже наверняка скучно связываться со мной, уцепиться не за что… А про Уорни, я думаю, сплошные сплетни. — торопливо подбирала аргументы Тони.

— Сплошные? И то, что блеет он уже козлом, да и сам это знает, предпочитая колесить в непритязательной провинции? То, что катается в гомосексуальной грязи, как сыр в масле… имеет кучу долгов, провалил последний диск? — Фирма грамзаписи понесла убытки — это сообщение для музыкантов равносильно некрологу.

— Довольно, сейчас речь обо мне. Ситуация, согласись, несравненно более радужная. И во многом — благодаря тебе, Артур! — Тони явно подлизывалась, подступая к необычной просьбе: — Мне хочется на несколько дней исчезнуть с женихом! — но Шнайдер не поддавался. Так легко подходящий выход из любой передряги, он сник на пустяке, настаивал на своем. Тони должна ехать в Венецию.

— Хорошо, Артур, я сама найду выход. Но запомни — тебе он может не понравиться — Тони заперлась в кабинете покойной прабабушки и позвонила на Остров. Из осторожных намеков матери в ходе поздравления с двадцатитрехлетием она поняла, что в эти дни дома находится Виктория, отметившая накануне в феврале свой день рождения. «Дублерша» опять отличилась, сыграв роль благонравной девочки, проводящей праздник в кругу родных. Вот только там ли она еще?

— Мама, мне в последний раз нужна Тони. Всего на три дня. Устрой, пожалуйста. От этого зависит мое личное счастье! — использовала Антония аргумент, которому Алиса не могла противиться.

Вечером Алиса перезвонила, сообщив, что Викторию удалось уговорить и попросила к телефону Артура.

— Шнайдер, мадам Браун хочет тебя кое-о чем попросить.

— Естественно, твоей матери удалось меня уговорить! — Полковые трубы играют тревогу. В бой — старичок Артур. Никто не пожалеет твою ноющую поясницу. Боже — в марте в Венецию так скоро! Я просто камикадзе, — ныл Артур, отчасти довольный тем, что ему не пришлось брать на себя ответственность за авантюру Тони. — Если серьезно, голубка: это плохая игра. Таково окончательное, бесповоротно мнение лучшего друга и советчика. Дай бог, чтобы я оказался неправ.

…На этот раз опасения Шнайдера показались несколько преувеличенными даже Виктории. Она с улыбкой вспоминала наивный трепет «дублерши», приходившей в ужас от гостиничного сервиса «Плазы» и была совсем не прочь ввязаться в небольшое приключение. Что и говорить — пять лет, проведенные в хорошем Университете, способствуют укреплению веры в себя, а если учесть, что пребывание в Америке Виктории Меньшовой целиком основывалось на вымышленной «легенде», то его вполне можно было бы приравнивать к деятельности разведчика, работающего в тылу врага.

Вначале, получив статус студента и отпустив Малло восвояси, Виктория действительно ощущала себя нелегалом, которую вот-вот поймают с поличным. Она боялась за свои фальшивые документы и таинственно полученный облик, повторяя по ночам вымышленную историю своей жизни — российской девушки, внезапно осиротевшей и эмигрировавшей к французским родственникам. Она детально продумала каждую мелочь, готовясь к любым вопросам. Но их никто не задавал. Студенческий коллектив сразу разбился на дружеские группировки, оставив замкнутую и взъерошенную француженку за бортом. Соседка Виктории по университетской квартире, являющейся аналогом российского общежития, смуглокожая латиноамериканка Гудлис сделала несколько попыток втянуть Тони в свой веселый кружок, но оставалась ни с чем. Очкастая молчунья предпочитала до закрытия просиживать в Университетской библиотеке, или фонотенных залах. Спрятавшись в пластиковую выгородку, укрывающую от посторонних глаз, нацепив наушники с курсом английского или французского языка, Виктория чувствовала себя спокойнее. А утром, подхватив учебники, топала в аудиторию, высматривая исподлобья в пестрой шумной толпе молодежи человека в сером плаще, позвякивающего приготовленными для неё наручниками. Это была школа мужества и усидчивости длиной почти в два года. Пока в один прекрасный день ей просто надоело прятаться по-страусиному головой в песок. Осточертело уныние, постоянный страх, унизительное ощущение вороватости. Да чем же она хуже всех этих чрезвычайно бойких, раскрепощенных и не таких уж суперумных юнцов, не дающих спуску ни полиции, ни профессуре, лезущих в науку, секс и политику, устраивающих манифестации, диспуты, митинги протеста и знойные вечеринки, завершающиеся «свободной любовью» или несвободной — кому что по вкусу.

Во всем этом Виктория разобралась лишь в конце третьего года, став робким наблюдателем в компании Гудлис. Ни с кем особо не сближалась, но и врагов не искала. Доброжелательная, тихая девушка, начавшая делать успехи в учебе. В общегуманитарном направлении кафедры Культуры она выбрала социологию и вскоре уже бегала с опросными листами социологической службы Университета по предприятиям города. На четвертом году обучения Виктория Меньшова выглядела настоящей американкой, умеющей отстоять свое место под солнцем. Она прекрасно играла в теннис, плавала, рисовала комиксы для студенческого журнала и посещала ипподром.

Представители мужского пола обратили внимание на длинноногую красотку как-то разом, после теннисного турнира, в котором она заняла второе место. К Виктории вдруг подкатила целая орава ухажеров, причем каждый из них начинал с одной и той же фразы: что это я тебя раньше не видел? Действительно, возможно ли было не заметить такую милашку, словно умышленно старавшуюся притушить свое блистательное великолепие? Оказывается, мимикрия, свойственная хамелеонам, очень ценное качество для человека, стремящегося слиться с окружающей средой. Виктория, цепляющая очки в крупной роговой оправе, туго закручивающая в пучок свои роскошные волосы и неизменно выбиравшая одежду цвета «сырой асфальт», не привлекала внимания, растворяясь в яркой шумной толпе эффектных девиц.

— Зачем тебе эти жуткие очки? — удивлялась Гудлис, разглядывая забытые Викторией в ванной комнате окуляры. — Они же у тебя без диоптрий.

— Минус один. Отдай — я без очков ничего не вижу.

Гудлис вернула очки и надула губы.

— Тебя то ли мама с крыши уронила, то ли папа напугал в детстве.

Напоминания о родителях погружали Викторию в неподдельную скорбь.

Она регулярно отправляла матери через Остина послания и получала устные сообщения от неё, а пару раз — настоящие письма. Но перспектива попасть в Москву была весьма отдаленной и постепенно усадьба Браунов на Острове стала тем, что для каждого, проживающего вдали, означает понятие родной дом. Она с радостью проводила там каникулы, окруженная заботой и лаской, а образ Остина медленно, но верно сливался с памятью об Алисе. Отец и дед сошлись в одном лице, словно двоившееся изображение. Тогда в больнице Динстлера, придя в себя после сотрясения мозга, она сказала Осину «папа!». Это слово едва не срывалось с её губ и теперь, уж слишком велика была иллюзия — те же интонации, голос, движения, лицо. А главное — то же самое выражение глаз, восхищенных и немного встревоженных.

— Поверь мне, Вика, что бы ни случилось с тобой — я буду рядом и я помогу. Ты слишком большая находка в моей жизни, чтобы позволить кому-то отнять его. Всегда помни об этом и ничего не бойся.

Похоже ощущение раздвоенности окружающего преследовало не только Викторию. Головокружительная зыбкость бытия, существования на грани фантастики и нереальности порой казалась катастрофически гибельной, а иногда повергала участников этого жизненного спектакля в возвышенное умиление.

Так начинающий канатоходец, увидев перед собой раздваивающийся металлический луч троса, вначале от страха зажмуривает глаза, но поборов растерянность, движется дальше. Виктория постепенно набирала уверенность, обретая силу и переставая пугаться сюрпризов.

Приехав на каникулы после первого курса, она увидела восьмимесячного Готтлиба на руках Алисы, смущенно переводившей разговор подальше от детской темы. Вокруг бушевало майское цветение, пробивающийся сквозь нежную листву солнечный свет, казался светло-зеленым, насыщенным ароматами ландышей, нежно розовеющей сакуры. Мальчик тянул к Виктории ручки и пускал слюнявые пузыри.

— Зубки режутся — сказала Алиса, передавая его няне. А вечером на «семейном совете» они решили, что Готтлиб Меньшов формально будет считаться сыном Виктории. Конечно же, все уладится, встанет на свои места, но прежде придется подождать, пока определится личная жизнь Антонии.

— Разумеется, я не возражаю. Пожалуй в моей новой биографии этот мальчонка — самое лучшее — вздохнула Виктория, думая о том, как хорошо было бы спрятаться здесь, на Острове, воспитывая «сына» вместо того, чтобы возвращаться опять в ненавистную опасную университетскую жизнь.

Шли годы. Попадая на Остров, с радостью отмечала, как быстро растет мальчик. Они учились жить в этом мире вместе — малышка Готтл, осваивающий хождение и речь, и американская студентка Виктория, точно так же начинавшая постепенно ощущать свое новое «я», в котором уже ощущался вклад «американизации», а главное — Остина, Динстлера, Пигмара и всех тех, что стали частью её жизни. Наблюдая, как играет с мальчиком Виктория, Алиса и Остин поначалу испытывали тот самый синдром начинающего канатоходца, ощущая головокружение от невозможности определить пространственные ориентиры. Виктория неуловимо сливалась в один образ с Антонией, так что приходилось бесконечно повторять себе: это всего лишь иллюзия, трюк. Вика внучка Остина, но не мать Готтла. Антония — дочь. Дочь? А кто же тогда Йохим? Но жизнь брала свое — что ей за дело до хитросплетений сюжета? Хотелось просто радоваться тому, как бегают по алому от маков полю косолапый малыш и длинноногая девушка, резвясь и кувыркаясь с целым выводком ушастых щенков. Какая разница, что с точки зрения биологии этот мальчик вообще чужой, а девушка — лишь искусственная копия той, которая вопреки всем законам, считается дочерью?

Так же как Виктория, отмечавшая после полугодовой разлуки взросление малыша, Остин и Алиса не могли не удивляться изменениям Вики, обретавшей все большую самостоятельность и уверенность. В один прекрасный день, ступив с каннского причала на борт яхты, носящей её имя и названной в честь неведомой бабушки, Виктория будто увидела все в новом свете. Туман рассеялся, навсегда унеся в прошлое затравленного неведением жалкого зверька, прижимающегося к Остину — бритоголовой дурнушки, потерявшейся в пространстве и времени. Теперь, радостно приветствующая Малло на борту своего судна, она ехала к себе домой, на свой Остров, где ждали, проглядев глаза, дед, «мать» и «сын». Да кому нужны эти кавычки, разве крючкотворам в адвокатских конторах.

Перед защитой диплома бакалавра на яхте прибыла на Остров изящная, уверенная в себе юная леди. Несмотря на зиму, она отлично загорела и выглядела так, будто вернулась с высокогорного курорта — свобода и легкость движений, открытый, радостный взгляд хорошо отдохнувшего человека.

— Отлично выглядишь, девочка! — с удовлетворением сказала Алиса, отметив неброский, но элегантный костюм, удачно подобранную обувь и сумку, отсутствие косметики на свежем, великолепно вылепленном лице, лице юной задорной Виктории. И при этом Вика, словно и не была копией юной Антонии, будто иное содержимое преображало и сам сосуд.

В этот приезд Виктории Алиса, руководимая женским чутьем, передала ей большую коробку с письмами, которые старательно собирала уже пять лет.

— Я только теперь сообразила, что эти послания предназначаются тебе, хотя адресованы Антонии. Во всяком случае, она совершенно проигнорировала их, заявив, что не имеет к обольщению Жан-Поля никакого отношения. — Алиса засмеялась.

— Я-то хорошо помню, как он ходил за тобой, словно громом пораженный… В ту первую весну на Острове, детка. А когда увидел тебя верхом на Шерри, так всю ночь писал стихи — меня не проведешь, его окно как раз под моей спальней.

— Сомневаюсь, достаточные ли это основания, чтобы читать чужие письма? — отстранила коробку Виктория, хотя при упоминании о Жан-Поле у неё часто забилось сердце, даже в кончиках пальцев стало слышно. Все эти годы она часто думала о юном Дювале, не решаясь расспрашивать о нем, а вдруг объявят: Антония и Жан-Поль — такая прекрасная пара!

Пророчество Пигмара сбылось — американская жизнь Виктории отличалась монашеской строгостью. Нет, она не боролась с соблазнами.

Просто никто из претендовавших на её внимание спортивных верзил даже отдаленно не напоминал тот образ, который мог бы показаться Виктории привлекательным. Ну разве способна была соблазнить её мимолетная встреча на чужой постели или в запертой ванной во время шумной студенческой вечеринки после звездной ночи с Шоном?

Пару раз за Викторией заезжал в библиотеку молодой преподаватель с кафедры филологии и она соблаговолила посидеть с ним в кафе, а после разрешения проводить себя домой. Разговаривали о Достоевском и русско-язычной эмигрантской литературе, а сюжет уже давно известен:

— Твоя соседка дома? Ну может тогда выпьем кофе у меня?

— Спасибо. В следующий раз.

Но следующего раза не было — Виктория избегала кавалера, содрогаясь от мысли, что все может быть так просто.

Оценивая свою реакцию на совершенно нормальные, здоровые притязания сильного пола, Виктория решила: Ингмар Шон заколдовал её, «закодировал», лишив способности увлекаться. Сам он исчез, не разбив сердце Виктории, но оставив в её душе след, которым невозможно было пренебречь.

С некоторой ревностью узнала Виктория об успехах шоу Ингмара в Рио-де-Жанейро, где в роли Мечты выступила некая Карла Гиш. Писали о фантастических трюках, не имеющих аналогии в мировой практике и общество «Потусторонний взгляд» избрало Шона своим почетным председателем. Всем бы очень хотелось, чтобы за иллюзиями Шона стояло нечто, не связанное лишь с расчетом и техникой. Но любопытным не удалось разгуляться — всего три представления в зале «Олимпика» и маг покинул город. В неизвестном направлении. С неделю бушевали страсти вокруг последнего «Мага» и затихли. Ингмар решил скрыться, а значит он сделал свой трюк чисто.

— Вот и все, Мечта! Как странно уходят из твоей жизни возлюбленные — без следа, без надежд, без обещаний… — думала Виктория. — Этот славный мальчик — поэт, сочинивший «поцелуй небес» и «бабочку», заворожившие её своей неординарной, возвышенной пылкостью — ушел за горизонт видимого. А ведь уже успел заронить в душу готовые расцвести семена… — Она хранила листки со стихами Жан-Поля, скрывая от себя, насколько дороги они ей и как не хотелось отдавать трофей Антонии. Ведь парень просто запутался, обманутый сходством и, возможно, уже давно понял свою ошибку.

— Говорю же тебе, Антония никогда не давала Жан-Полю повода для романтических грез, — настаивала Алиса, подступая к Виктории с письмами. — Он не герой её романа. И Тони — не для него.

— А я? Я тоже, мне кажется, не давала повода. Да и к тому же, увы, не для него… — Виктория не могла удержать вздоха.

— Однако все это принадлежит тебе. Прими, пожалуйста, и поступай как знаешь. — Алиса отдала письма Виктории и та провела целый вечер и ночь в сладких терзаниях. Жан-Поль писал, понимая, что отправляет свои листки «в никуда». Никто не отвечал ему, да и он не ждал ответа.

— Я почти всегда уничтожаю то, что пишу в лирическом буйстве. Потом, иногда, жалею, роясь в мусорной корзинке. Теперь я от этого избавлен. Просто заклеиваю конверт, пишу твой адрес и опускаю в черную пасть ящика. Постою минутку, ожидая, что он прожует и выплюнет добычу и ухожу, презирая себя за то, что перепоручаю труд загружать мусорную корзину тебе… Если, конечно, эти листки вообще попадут в твои руки. Твои руки… Дальше шли стихи о руках и Виктории становилось очевидно, что никакая черствая Антония не смогла бы выкинуть этот поэтический шедевр, если бы, конечно, удосужилась до него добраться. Большинство посланий Жан-Поля действительно выглядели так, будто предназначались для мусорного ящика. Они не надеялись попасть к адресату эти пестрящие помарками поэтические листки. Но были среди них и короткие крики души, позволяющие себе не скрывать отчаяние, поскольку ответов Жан-Поль, со всей очевидностью, никогда не получал и знал, что до Антонии не докричишься.

— Мне доставляет мазохистское наслаждение обращаться к тебе, будучи уверенным, что я лишь сотрясаю воздух, вернее перевожу бумагу. И эта безнадежность вооружает меня вседозволенностью… Тони, я тоскую по тебе, Тони. По всему тому, что придумал про тебя и про нас и что, наверное, могло бы произойти… Я придумал свою боль и свое одиночество, дабы получить пропуск в ад. Туда, где раздирают душу в кровь и выводят его на белых листах нетленные слова… Ах как тянет на возвышенные банальности, когда за окном бесконечный октябрь, а Мики, Ники и Заки подохли. Эти морские свинки не пожелали остаться победителями в истории науки… Как не останутся в истории поэзии мои, увы, тленные сочинения…

Насчет ценности научных изысканий, Виктория не могла судить, хотя строки Жан-Поль, посвященные своему учителю и наставнику, профессору Мейсону Хартли, убеждали в серьезности и перспективности генных изысканий. Но по поводу стихов она не сомневалась — эти перечеркнутые листки, аккуратно собранные его, когда-нибудь увидят свет в плотном томике с названием «Письма в никуда» или «Отправление чувств» (в зависимости от отношения автора к юношеской «лав стори»).

Во всяком случае, в те моменты, когда Виктория позволяла убедить себя, что стихи Жан-Поля принадлежат ей, жизнь становилась светлее и радостнее. Далекий Дюваль, не перестававший мечтать о своей почти вымышленной возлюбленной, стал тайным кладом Виктории, хранимым в её душе, подобно талисману.

…Пребывание на Острове подходило к концу, как и работа над дипломом «Влияние социо-культурных факторов на адаптацию эмигрантов в иноязычной среде». Еще пару недель в Университетской библиотеке, окончательная правка текста и можно отдавать труд на срочный суд шефа. Виктория сумела выпестовать в своем воображении вполне привлекательный образ будущего — должность социолога на каком-нибудь предприятии, имеющем связи с Россией. Тем более, что Остин Браун задумал инвестировать и опекать посредством «концерна Плюс» кое-какие сельскохозяйственные объекты в среднечерноземье. Возможно, немыслимые зигзаги её судьбы не так уж бессмысленны, выводя окольными путями на магистральную прямую.

— Как насчет того, чтобы прогуляться в Венецию? — за спиной Виктории, набирающей текст диплома на компьютере, стоял Остин. Она нажала клавишу, экран погас.

— Не поняла, извини, дед. У меня тут как раз сложная таблица корреляции материальных доходов служащих с показателями их культурной продвинутости. С разбивкой по полу, возрасту и образованию… — Дедом Виктория называла Остина крайне редко и не только по соображениям конспирации. Этот человек, ласково потрепавший по щеке и весело крутанувший её рабочее кресло так, что разлетелись со стола листки с расчетами, конечно же был, более чем дедушкой в семейно-русском пенсионно-бородатом представлении. И слишком похож на отца.

— Что, голова, я вижу, не кружится. С вестибулярным аппаратом все в порядке. А как с духом авантюризма? — он присел рядом, внимательно наблюдая за выражением лица девушки.

— Знаю ведь, трудно забыть первые, волнующие впечатления. Тянет к ошибкам. Как рецидивиста-грабителя к окошечку банка.

— Зря насмехаешься. Мне до сих пор не верится, что смогла совершить такое в Парме и Нью-Йорке. Наверно, абсолютной беспомощности и глупости. Ничего себе, думаю, Мата Хари из спецшколы с идеологическим уклоном. — усмехнулась Виктория, не перестававшая удивляться своим былым «подвигам».

— Всегда восхищался тобой, детка. И своим легкомыслием — хоть и страховал тебя крепко, сейчас могу признаться, не одним только Шнайдером… А все же риск был большой. Взять хотя бы налет этого Уорни в «Плазу».

— Ну теперь я с ним могла бы побеседовать по-другому. В карате у меня не слишком большие успехи, но пару приемов не терпится проверить в настоящем бою. Ты понимаешь, что я имею в виду? — Виктория сделала выпад самбо, перекрутив локоть Остина.

— Ну тогда тебе непременно надо собираться в Италию. Там такая программа на три дня — только и успеваешь отбиваться: участие в презентации коллекции парфюмерии «Дома Шанель», два грандиозных приема на самом высшем уровне и ещё дюжину мелких. — Остин протянул Виктории подписанный Антонией Браун контракт и заметил как дрогнули её руки, державшие бумаги, когда она поняла смысл предложения Остина. Зрачки расширились, а веснушки, усыпавшие переносицу и скулы, ярче обозначились на побледневшей коже. Остин осторожно взял контракт и собрав с пола листки диплома, положил их перед Викторией: — Продолжай составлять свои интереснейшие таблицы… Честное слово, есть и другие, вполне приемлемые варианты разрешить эту ситуацию… Только меня, старого авантюриста, все ещё тянет поиграть с удачей. А если сам не могу, то подставляю тебя. Прости, детка, я не должен был…

Виктория решительно забрала у Остина контракт Антонии и положила его в свой стол.

— Дело решено. Мне тоже пора поразмяться. Только… только, если честно, я вначале испугалась… А потом, потом — как перед выходом на манеж — «победа и страх», нет — вначале «страх», а потом обязательно — победа!

…В кабинете Бейлима стояла тишина, так что было слышно сопение афганской борзой Дели, лежащей у ног хозяина и часто дышащей открытой розовой пастью. Кончик языка трепетал, глаза исподлобья лежащей на лапах умной морды, внимательно следили за гостем. Дюпаж, в свою очередь, не отрывал взгляда от лица принца, изучавшего письменные донесения. Стопка газет с фотографией Антонии в компании безглазой «Венеры» Картье валялась на ковре у его ног.

— Я понял совершенно ясно две вещи: Антония помолвлена с художником и послезавтра она отправляется в Венецию без него. Сочетание этих обстоятельства однозначно предопределяют мое поведение. Вы согласны, Мсью Дюпаж? — деловито осведомился Бейлим, решивший немедля идти в наступление.

— Ваше Высочество выбирает линию поведения с позиции молодого и чрезвычайно темпераментного человека. Хотя я в данном случае был бы склонен к другой тактике, — осторожно прокомментировал намерения принца детектив. — Если я правильно понял, Ваше Высочество торопится использовать в свою пользу трехдневное отсутствие жениха рядом с девушкой?

— Естественно! Ведь она изображена здесь в моем подарке, а я вполне ясно отметил, что голубой цвет ткани — это цвет надежды. Она дала мне знак! Иначе просто невозможно истолковать это! — он перебросил Дюпажу газету с фотографией.

— Да, но тогда ещё надо призадуматься Ингмару Шону и тому же Картье. Это колье ей подарил в честь удачного партнерства Маг, а панно специально ко дню рождения выполнил Художник… Вы думаете, она хочет столкнуть вас лбами?

— В таком случае, мой лоб окажется самым крепким. — Не задумываясь постановил Бейлим.

— Но вы должны помочь мне… дело в том, что я хотя бы на эти дни должен дать отпуск своей охране.

— Понимаю, понимаю, Ваше Высочество. Но все сферы личной жизни молодого человека входят в компетенцию двора…

— Прекрасно. Я сообщу вам о деталях несколько позже — мне предстоит ещё уладить кой-какие дела. — сказал Бейлим, провожая гостя. Ему надо было под благовидным предлогом устранить с дороги бдительного опекуна. Ни Амир, ни Хосейн не поддержали бы планы принца, а потому их следовало провести — немного совестно, но зато забавно.

Вечером Бейлим объявил Барбаре и всей своей свите, что увозит девушку на три дня к морю, причем инкогнито и не нуждается в сопровождении. А перед самым отъездом — с одной дорожной сумкой в «наемном» такси, встретив обнадеженную Барби у вокзала, горячо жаловался ей на помешавшие совершить любовное путешествие обстоятельства.

— Понимаешь, это касается моего университетского друга. Парень попал в беду, только я могу ему помочь… Мы проведем с тобой чудную неделю в апреле… А пока, будь другом, детка, постой на стреме — не говори никому, что я удрал из Парижа и не отвечай на звонки из моего дома, для всех — мы с тобой загораем под пальмой.

Они долго не могли прервать прощальный поцелуй и Барбара махала рукой удаляющемуся принцу до тех пор, пока он скрылся в зале отправления пригородных поездов. Затем бросилась к ближайшему телефону-автомату и подробно доложила ситуацию Амиру.

— Южное направление? Понял. Спасибо. — опуская трубку, Амир не мог удержать улыбку и даже потрепал за ухо вопросительно глядевшую на него собаку.

— Что же, Дели, игроки старательно разыгрывают сценарий. Пора и мне собираться в путь.

В это время Бейлим, вынырнув из другого выхода вокзала, взял такси и помчался в аэропорт, чтобы успеть на ближайший венецианский рейс.

Глава 2. Ночь в Венеции

Утро ясно и серо. Тонкая полоска суши, соединяющая Местре и Венецию, словно парит в перламутровом блеске морской глади. На деревянных сваях причала спят чайки. Ступеньки вокзала обрываются прямо в зеленоватые воды Canale Grando, по которым скользят катера и гондолы. Артур удаляется к кассам, оставив свою спутницу в обществе обиженно молчащего носильщика. Он уже сообщил сеньору, что водители маршрутных катеров — мотоскафов сегодня бастуют, предоставив полную инициативу гондольерам. Но сеньор, сдержав какую-то видимо довольно резкую реплику, рванулся уточнять ситуацию, проклиная себя за то, что отказался от встречающих, рвущихся заполучить сеньориту Браун прямо в аэропорту Марко Поло.

— Антония Браун не сообщает о своем прибытии и хочет остановиться в Венеции инкогнито по личным соображениям — сообщил Артур накануне секретарю орггруппы презентации «Дома Шанель», ответственному за размещение гостей и сотрудников. Эта формулировка не вызвала удивления и означала, что даже столкнувшись нос носом с Антонией за пределами делового пространства — на улице или в отеле, представитель фирмы будет смотреть в другую сторону. Личная жизнь «звезды» охраняется работодателями здесь так же щепетильно, насколько взыскательно используется её рабочее время.

Они прибыли из аэропорта на рейсовом автобусе — скромного вида молодая женщина в темных очках, косынке и длинном плаще, а также представительный джентльмен из породы деловых буржуа. Выйдя на террасу морского вокзала, открывающую серые переливы пасмурного утра, Виктория порадовалась, что в вещах, выбранных для поездки, преобладал цвет «моренго». «Слиться с асфальтом» — таков был девиз имиджа этого путешествия опытной «дублерши».

Асфальта здесь как раз не было, зато старые грифельные тени стен, акварельно растворенные утренним туманом, охотно приняли гостью в свой цветовой ансамбль. Внимания туристов, прибывающих по шоссе и железной дороге к водному вокзалу, Виктория не привлекала, а сосредоточенный на трудовых достижениях носильщик даже не заметил, сколь хорошенькую юную даму отправил вслед за багажом с причала в низкую блестящую черным лаком гондолу. Нарядный гондольер с комплекцией затянутого в фольклорный костюм Марио Ланца, встал с веслом на корме, где для удовольствия путешественников пестрел букетик искусственных цветов и гости, назвав отель, отправились в путь. Лодка нагнулась, оттолкнувшись от свай причала и заскользила по тяжелой цвета бутылочного стекла воде на простор большого канала, представляющего собой широченный проспект, застроенный дворцами. От торжественности этого будничного момента у Виктории перехватило дыхание, она вступала в совершенно особый, головокружительно-невероятный мир. Город-дворец на воде, город-история, город-сказка плыл навстречу во всей неоглядной прелести непередаваемой словами, и казалось, не помещающийся в распахнутой восторгом душе. Жадный взгляд торопился ухватить все сразу — от великого до малого, от светящихся тусклым золотом куполов палаццо и соборов до позеленевших мраморных ступеней, спускающихся в воду из застланных ковром подъездов.

— Тебе совершенно ни к чему насморк, крошка. Иди-ка лучше сюда, — позвал Артур, спрятавшийся под нарядным с золотыми кистями балдахином. Сидящий там в крошечной каюте-беседке, на диванчике, покрытом плюшевым ковром и бархатными подушками, он напоминал нахохлившуюся птицу, зябнущую в раззолоченной клетке.

— У меня плащ на пуховой подстежке и я одела платок — отозвалась Виктория, подставляя лицо адриатическому ветру, пахнущему свежеоткусанными арбузными корками.

«Адриатические волны

О Брента, нет, увижу вас,

И вдохновенья снова полный,

Услышу ваш волшебный глас!..»

— Так вот о чем тосковал в своей «Северной Венеции» Пушкин — в холодном, льдистом Петербурге. Об этой весенней, подснежником расцветающей в душе радости жизни… переизбытке победной, ликующей радости… В голове Виктории крутились великие имена — художников, зодчих, поэтов, связанные с этим чудо-городом, а воображение подбрасывало образы нарядных венецианцев в костюмах «ренессанс» прибывшие, скорее всего из голливудских фильмов. Казалось невероятным, что здесь живут нормальные современные люди, среди которых целых три дня будешь находиться ты сам, исполняя самые обыкновенные будничные вещи, прогуливаясь, обедая, отходя ко сну.

— По-моему, я удачно выбрал отель — близко от центра, тихо и хоть кусочек земли под ногами. — Артур призывно махнул рукой подоспевшему к причалу гостиничному слуге и помог Виктории выбраться на ступеньки. Крошечную площадь, не больше циркового манежа, окружали миниатюрные дворцы, смахивающие на театральные декорации к комедии Шекспира «Венецианский купец» — резной камень, колонны, балкончики и крошечный фонтан в центре с обязательной стайкой пасущихся вокруг голубей. От площади лучами расходились улочки и каналы с круто горбящимися арками мостов. По одной из них, гремя песнями, двигался караван гондол, перегруженных ряжеными. Люди веселились, размахивая гирляндами бумажных цветов и стараясь поднять повыше — к окнам домов огромных, прилаженных к шестам головастых кукол.

— Пошли, пошли, ещё насмотришься. Похоже, ночью нам не придется сомкнуть глаз — несколько преувеличенно ворчал бывалый Шнайдер.

Это патриоты традиционных увеселений так усиленно наигрывают ренессансный разгул, что туристам потом всю жизнь кажется, что они прозябают в будничной скучище, в то время как здесь — вечный праздник.

Скромный отель, выглядевший как небольшая частная вилла, показался Виктории шикарным: зеркала, сияющие люстры венецианского стекла, обилие позолоты, «дворцовой мебели» и ковров заставляли проникнуться иллюзией старины и собственной значительности.

А пахло здесь так, будто парфюмерная презентация уже началась.

Виктория, заглядевшаяся на метровые букеты, украшавшие холл, забыла поволноваться за процедуру оформления — Шнайдер зарегистрировал их в книге постояльцев под настоящими именами. Это значило, что вслед за горничной, поднимавшейся по крутой мраморной лестнице на второй этаж следовала в свой номер-люкс Антония Браун.

Час, отпущенный Артуром на распаковку багажа и отдых, Виктория провела у окон, выходящих из гостиной на площадь с фонтаном, а из спальни прямо в узкое ущелье канала. Разглядывать эту тесно сомкнувшуюся с твоей невероятную жизнь можно было бесконечно, что пышно цветущая на окнах герань, вовсе не живая, а пластмассовая, уже слегка выгоревшая, что у клетки с канарейкой на полукруглом балкончике противоположного дома гипнотически замер крупный рыже-белый, совсем российский «помойный кот», а у запертых дверей домов аккуратно проснулись какие-то блестящие черные тючки. К тому же, хоть и утро, а карнавал, видимо, и не засыпал, продолжая греметь с разных сторон шумами ярмарочных гуляний. На темной воде канала прямо под окнами спальни качалась стайка малиновых листков каких-то афиш, возглавляемая белой, уже промокшей картонной маской. Печальный рот Пьерро кривился гримасой смерти ужаса, в пустых прорезях глаз стояла водяная муть. Где-то подняв в воздух голубей, заухал колокол.

Виктория машинально потянулась к цепочке с нательным крестиком, одетым при крещении в монастыре, но пальцы обнаружили пустоту, растерянно пробежав за ворот свитера. Крестик, бывший с ней все эти пять лет, исчез.

— Обидно именно сейчас, когда я так нуждаюсь в защите! — подумала Виктория, надеясь найти пропажу, начала распаковывать дорожную сумку, собранную для неё Алисой. Туалетные принадлежности отправились на столик в ванную комнату, порадовавшую стилизованным под старину убранством и зеленоватым тоном узорчатого камня, покрывавшего пол. На нем и разлетелся со звоном флакон «Arpegio» любимых алисиных духов, часто используемых и Антонией. — Фу, ты явно перебрала с парфюмерией, крошка. — Артур, войдя в номер, огляделся.

— А здесь совсем недурно, и главное — скромно. Кроватка вполне девичья, всего четыре квадратных метра. — Шнайдер покосился на свою подопечную, не радовавшую его откровениями по поводу своей личной жизни. Что-то там произошло с ней в эти американские годы? Во всяком случае, разговоров о браке не было, да и слухов о каких-нибудь романах тоже. Артур с удовлетворением знатока отметил длинные загорелые ноги, открытые для обозрения твидовыми шортами и удивленно причмокнул: неужто девица?

Программа трех дней складывалась вполне четко — от и до — все расписано по часам. Сегодня, в день прибытия, т. е. в пятницу до четырнадцати часов свободное время, а следовательно, ознакомительная прогулка по городу. В четырнадцать — встреча в «Эзельсноре» с представителями фирмы и подготовка завтрашнего показа, т. е. репетиция до тех пор, пока мадам Грегиани не сочтет возможным отпустить девушек. В субботу утром — работа с костюмерами и парикмахерами, ровно в двенадцать — открытие презентации, затем коктейль и концерт старинной музыки во Дворце дожей, а в 23.00 прием в Palazzo d'Roso у графа Сквартини Фолио, являющегося известным меценатом и спонсором экстравагантных культурных мероприятий, сопровождающих венецианские праздники.

— Воскресное утро отдано поездке в Лидо, устраиваемой фирмой «Шанель» для участников и друзей выставки. Прогулка на катере, посещение острова Мурано и его стекольных мастерских, шикарный обед в ресторане и так далее. — Шнайдер свернул листки программы.

— К счастью, воскресная программа носит не обязательный характер. Я заранее объявил, что ты должна утром покинуть Венецию по личным делам. Следовательно — прием у экстравагантного графа Скваронни Фолио представляет для тебя самое скользкое место. Не можем же мы предугадать, кто из близких знакомых Антонии окажется в числе гостей. На всякий случай улыбайся всем и висни на моей руке. А показавшись обществу, мы покинем праздник по-английски, и — стремглав в аэропорт. Вы, госпожа Меньшова, сможете приступить к чрезвычайно занимательным социологическим опросам тружеников сельскохозяйственных районов, а папаше Шнайдеру, пожалуй (тьфу-тьфу!) наконец, удастся подержать фату самой прелестной невесты Европы. — Шнайдер не скрывал мечтательную улыбку, и Виктория который раз подумала, что Антонии страшно повезло с другом, а также о том, что Артур слишком любит Тони, чтобы испытывать симпатию к её «дублерше». Насколько все было бы проще и надежнее, если бы рядом оказался Остин! Виктория смогла бы по-настоящему наслаждаться Венецией, да и всей авантюрой, скорее развлекательной, чем опасной.

— А теперь…

А теперь, шагая под присмотром Артура по сказочному городу, Виктория все время испытывала желание оглянуться, как случается от сверлящего спину чужого взгляда. Но узкие улочки, по которым они бродили, старательно избегая людских мест, были почти пустынны, а дома с наглухо закрытыми ставнями окон, казались нежилыми. Лишь крошечные лавчонки, торгующие золотыми украшениями, стеклянными вещицами и всяческой сувенирной мелочью, сияли витринами, а колокольчик на дверях только и ждал визита, чтобы вызвать улыбающегося и радушно отвешивающего свое белозубое «Бонджорно!» продавца. Виктория не могла оторвать взгляда от люстр, свисающих с потолка магазина, подобно сказочным плодам. В то время как юркий итальянец зажигал чудесные изделия муранских стеклодувов для восторженных глаз единственной посетительницы. А Шнайдер нетерпеливо топтался за дверью. Вика растерянно кружила, задрав голову, не в силах решить, какую-же люстру ей выбрать? Здесь были всевозможные варианты «ренессанса» и «модерна», а также целые корзины виноградной лозы с лиловыми гроздьями, светящимися чернильным мраком и лимонное деревце с цветами и крошечными желтыми плодами — все, конечно же, абсолютно стеклянное.

— Ты что шутишь? — Шнайдер удивленно вытаращил глаза на просьбу Виктории купить лимонную люстру.

— Даже как шутка, твое заявление неуместно. — Конечно же — бред. Куда ей люстра, тем более — Антонии Браун? Вика печально оглядывала витрины, понимая, что ничего из этих дешевых мелочей, а также весьма дорогостоящих безделушек, Антония, наверняка, покупать бы не стала.

А низки ракушек и розовых кораллов выглядели так соблазнительно. Она улучила момент и пока Артур беседовал о чем-то с продавцом газет подросткового возраста и весьма немногословного английского, купила-таки у старика, разложившего на крошечном, как шарманка, переносном лотке свой товар, длинную нить корявых, и едва обработанных обломков розово-белых коралловых веточек и удовлетворенно спрятала её в сумочку. Это будет единственная память о странном и грустном свидании с «жемчужиной Адриатики».

— Парень сказал мне, что по случаю карнавала в городе полно переодетых полицейских. Но воришки работают проворней. Сейчас сюда съехалась настоящая элита карманников, так что придержи сумочку со своей драгоценной покупкой. — Шнайдер подмигнул и Виктория покраснела, уличенная в тайном поступке.

— Да и вообще осмотришь все в другой раз, когда приедешь в Италию в свадебное путешествие. Мы же здесь не на прогулке, к тому же, Антония знает все здешние достопримечательности как свои пять пальцев, а на «Золотом мосту» оставила как-то целое состояние. Ну, к примеру, какой-нибудь секретарши. Там есть шикарные и весьма соблазнительные магазины.

— Пойдем в гостиницу, девочка, мне что-то неспокойно. — Артур с поспешностью профессионала детектива зыркнул по сторонам и, подхватив свою спутницу под локоток, целеустремленно направился к отелю. Виктория послушно семенила рядом.

— Мне тоже вначале все время казалось, что кто-то стоит за спиной. Это — история Венеции. — Виктория, обогнав на полшага, заглянула в лицо сосредоточенно молчавшему Шнайдеру.

— Понимаешь, мы так нагружены всякими литературными, живописными и прочими образами этого города, что уже не можем воспринимать его отдельно. Когда мы здесь, с нами рядом, не соприкасаясь ходит ощущение прежних присутствий. Тени прошлого. Они едва показываются, но не проявляются. Только намекают и мучают неразгаданностью, обостряют зрение, слух… — она пыталась подстроиться к размашистому шагу Артура.

— Поэтому все время прислушиваешься и ждешь раскрытия тайны… Шнайдер чуть не упал, споткнувшись о выщербленную ступеньку и тихо чертыхнулся.

— Это ты точно заметила: все время ждешь раскрытия тайны! — его лицо изобразило ужас и он тут же расхохотался, заметив испуг Виктории.

— Да перестань, девочка! Выше голову! Близких знакомых здесь нет, а в бюстгальтер на презентации к тебе никто не полезет. — Шнайдер не упускал случая напомнить о том, что объем груди у Виктории на 5 см больше, а щиколотки толще, чем у знаменитого образца.

…В «Экзельсноре» — роскошном белом отеле, выстроенном в мавританском стиле, мадмуазель Браун тут же провели к Эльвире Гречиани, заведующей организацией всего праздника. Итальянка смешанного, полуеврейского происхождения, являлась непосредственным представителем «дома Шанель» в Венеции, устраивая уже седьмой раз ставшие традиционными презентации.

— Рада вас видеть, мадмуазель, Антония и вас, мсье Шнайдер! — она поднималась навстречу вошедшим, демонстрируя элегантный белый костюм с крошечной эмблемой фирмы на верхнем кармашке. Все надетое на Эльвире — от туфелек цвета темной бронзы до крупных позвякивающих браслетов из грубо обработанного металла того же оттенка, удивительно гармонировало с обстановкой офиса, в который был превращен «президентский люкс»: перламутрово-белый штоф на стенах, тяжелые позолоченные рамы картин, терракотовый ворс персидского круглого ковра, вазы, хрусталь, букеты алых тюльпанов.

— Для меня большая честь принять участие в вашем празднике и я рада, что смогла вырвать пару дней для поездки в Венецию. — ответила Виктория, опускаясь в предложенное кресло. Эльвира заняла место напротив, придвинувшись к гостье и приблизив к ней сильно наштукатуренное смуглое лицо. Крупный рот улыбался так, что не оставалось сомнения — беседа переходит на чисто дамские, дружеские интонации.

— Девочка… — начала мадам Гречиани, доверительно и слегка коснулась руки Виктории.

— Позвольте обращаться к Вам попросту, ведь вы годитесь мне в дочери. — Эльвира кокетливо улыбнулась, сделав паузу, которую и заняла положенная реплика Артура, свидетельствующая об удивлении и несогласии с признанием совершенно юной дамы.

— Дорогая девочка, надеюсь, вы не держите на меня зла за то, что были здесь в предыдущие годы? Молчите, молчите, я все сейчас объясню! — она понизила голос, будто собиралась разгласить важную государственную тайну.

— Дело в том, что сильно мешает сеньор Франкони… У него решающий голос в отборе кандидатур и… вы же понимаете, что соответственно его вкусам скоро все женские предметы будут демонстрировать мужчинам… Для Франкони вы слишком женственны… Но на этот раз я стояла в дирекции за вас горой.

— Ведь Антония — сама Венеция! Посмотрите на Ботичелли, Тициана, на венецианских мастеров — да все они писали своих богинь с мадмуазель Браун! — жужжала я во все уши и, наконец, добилась своего. Ведь целая серия представляемой завтра парфюмерии называется «Bella Venezia»! Флаконы делались вручную мастерами Мурано, инкрустированы 18-кратным золотым напылением. Всего двенадцать экземпляров — сверхэлитарный набор! Цены бешеные, но от покупательниц не будет отбоя. Знаете с кем я вчера ужинала? С Джиной Лолобриджидой! К тому же здесь дочка Онасиса и принца Рене… так вы не обиделись, Антония? Я так рассчитываю на дальнейшее сотрудничество! Эльвира пожала на прощание руку Виктории, не дав ей по существу вставить ни слова.

— Идите прямо в зал, там уже ждут вас. — Она очаровательно улыбнулась, показав безупречную работу протезиста и проводила гостей. Погоди, Атур! Я хоть чуточку переведу дух. — Виктория присела на диван в холле. — У этой дамы глаза группенфюрера Бормана. — Это фашист, сбежавший от правосудия? Ну ты преувеличиваешь. Весьма представительная сеньора, а главное — разговорчивая. — Артур ободряюще подтолкнул забившуюся в угол дивана Викторию. — Да, что с тобой, детка? В Нью-Йорке ты была куда смелее. — От глупости и наивности. К тому же в Америке почти не было шанса наткнуться на друзей. — возразила Вика.

— Насколько я помню, господин Уорни оказался там случайно? У него, кажется, были концерты. Не волнуйся, выступлений Клифа в программе этого праздника нет. К тому же ему теперь, если верить слухам, не до концертов притворно вздохнул Артур.

— Полгода назад вся Америка галдела о том, что Лиффи подхватил СПИД. Правда, он продолжал гастролировать и заводить романы. Я специально следила! — оправдалась Вика, уловив любопытный взгляд Шнайдера.

— Все-таки я провела с ним весьма впечатляющий вечер!

— Пошли, детка. И боже упаси нас от таких впечатлений.

Большой банкетный зал отеля был полностью украшен предстоящей презентации. В центре — подиум, оканчивающийся большой круглой площадкой, расположенной как раз под сводчатым куполом. Вокруг пару рядов кресел — для официальных лиц и почетных гостей, далее круглые столики на двоих с маленькой лампой посередине. Шеренга софитов, полотнища с эмблемой презентации — желто-алым стилизованным букетом тюльпанов, озабоченно-суетящиеся люди. Те, кто постукивал молотками, подгоняя покрытие на помосте, или тянули электрические шнуры, Викторию не волновали, а вот высокий мужчина с перевязанным шелковым шарфом и распростертыми для приветствиями руками, ринувшийся навстречу прибывшим, изрядно напугал. Уже издали было ясно, что это тот самый «голубой» Франкони, недолюбливавший Антонию и неоднократно с ней где-то встречавшийся.

— Рад, рад! Искренне рад. Наш букет получил достойное украшение! — он явно картавил, излишне долго перекатывая в горле букву «р», так что она звучала как «r».

— Простудился здесь, так ветрено в этом сезоне. — Он тронул намотанный на остром кадыке шарф и тут же балетно замахал кому-то узкими кистями.

— Вел, Ненси — ко мне, друзья. Забирайте нашу красавицу и через полчаса подайте-ка её на золотом блюдечке и со всеми приправами! Вы слышали? Чтобы пальчики хотелось облизать. — он чмокнул кончики собранных щепотью пальцев и перепоручил Викторию подоспевшим помощникам.

— Потом поболтаем, милочка, расскажите мне, что творится в Париже. А пока — к оружию, офицеры!

В помещении, отведенному для переодеваний и гримировки витал густой парфюмерный запах. Две девушки распаковывали большие картонные коробки, доставая из вороха тонких шуршащих бумаг флаконы, баночки, большие подарочные наборы. У стены с огромными зеркалами сверкала нарядами длинная никелированная стойка. Как в ателье или большом магазине, платья и костюмы образовали шеренгу, рвущуюся к бою, только здесь они больше напоминали театральную костюмерную.

— Это наша коллекция «Ренессанс» с ярко выраженным элементом театрализации и карнавала — показал на платья Вел — главный постановщик-стилист завтрашнего представления.

— Не буду перегружать вас информацией, мадмуазель, Антония, вы достаточно опытны в таких делах, а поэтому суть схватите с полуслова. Вчера мы уже в основном отрепетировали всю программу, осталось лишь вставить в неё «гвоздь» — т. е. ваш выход. У нас четыре пары манекенщиков и вы — в гордом одиночестве. Олицетворяете Венецию, её дух, её историю, искусство, традиции, красоту. В общем все вместе, практически ничего не делая. — Вел подошел к стойке и осторожно снял с неё висящее на плечиках платье Рядом с ворохом золотой парчи, раскрасивший бесчисленные фалды художник показался неприметным, худосочным петушком, охаживающим жар-птицу.

— Это ваш основной туалет. А в финале — вон то белое облачко — как мы называем «платье заколотой Дездемоны» — маэстро Лаггерфельд гениально поместил напротив сердца эту огромную алую розу, образно соединив кровь, цветение, любовь, смерть… Можете примерить, Ненси вам поможет, а я пока объясню задачу. — Вел устроился в кресле и не думал отворачиваться. Виктория начала небрежно расстегивать блузку. Нет, она не стеснялась, она просто не знала, как должна была бы поступить в этом случае Антония: попросить ширму, смущенно отвернуться или небрежно бросить юбку на подлокотник его кресла? Она медлила, прослушав комментарии постановщика и пыталась прочесть решение на лице толстощекой Ненси.

— Мадмуазель, Антония, соберитесь! — вернул её к действительности голос Вела.

— Мы все наслышаны о вашей помолвке и рады… Я лично очень ценю Феликса как незаурядного художника… Его коллекция «Эй, полетели!» меня лично озадачила. — Ненси протянула руки за блузкой Виктории и она поторопилась раздеться, сообразив, что именно этого от неё ждет костюмерша.

— Так, значит, на подиуме — карнавал. Звучит музыка старинных композиторов (квартет «Барокко» будет здесь с утра). Потом вступает фонограмма симфонического оркестра. Увертюра к «Травиате». Вы идете одна до центрального круга и абсолютно никакого не обращаете внимания. Вокруг витают костюмированные маски — это призраки, ароматы, фантазии… Вы садитесь в кресло и засыпаете… Вам что-то непонятно? — Вел уловил вопросительный взгляд Виктории, не решавшейся снять бюстгальтер. Ненси протянула руку, расстегнув застежку и через секунду Виктория погрузилась в шелестящую пучину золотой парчи.

— Ого, здесь немного просчитались. Придется поднажать. Очень узкий корсаж! — огорчилась Ненси, с трудом застегивая на спине длинную молнию.

— Так значит, я засыпаю — поспешила вставить Виктория, чтобы замять конфуз с раздавшимся бюстом и выдохнула воздух.

— Да, дремлете, изящно откинувшись в кресле. А в это время вокруг вас кружит вихрь видений с драгоценными флаконами в руках. Когда Пьерро (это будет Эжен Пати, вы его знаете) поднесет вам к лицу флакон духов, медленно, как завороженная поднимаетесь и красуетесь в центре хоровода. Все. На пару секунд свет вырубят, постарайтесь не свалиться с подиума — и живо — за кулисы. Великолепно! — Вел поднялся, осматривая со всех сторон облаченную Викторию. — Я был прав, настаивая на заключении контракта с вами, Антония. Эльвира Гречиани сама убедится в том, что Надин — её кандидатура, здесь смотрелась бы абсолютно чужеродно.

— А разве не она настаивала на моем приглашении? — полюбопытствовала Виктория, дабы выдержать роль воюющей с конкурентами «звезды». — Ах, разве она упустит возможность заполучить Надин? Вы смеетесь, Антония! Франкони, как любитель пышной красоты, отстаивал, естественно, вас!

— Франкони? — робко вставила совсем запутавшаяся Виктория.

— Что бы там не говорили о его личных увлечениях, у него чутье и отличный профессиональный глаз. А ну-ка, покружитесь! Чудно. Теперь к парикмахеру — здесь полагается довольно забавный головной убор нечто среднее между шлемом и тиарой. Но пока примерим чисто условно. Через двадцать минут начинаем последний «прогон»!

…Последний «прогон» затянулся до самой ночи. От волнения у Виктории так разболелась голова, что ей не пришлось наигрывать плохое настроение и недомогание. Да и все участники показа, сильно уставшие, не очень — то рвались к задушевным беседам. Кое-кто радушно поздоровался, поздравил с помолвкой, одна девица явно съехидничала, обозвав Феликса славным «мальчонкой», но Виктория была неуязвима. Изо всех сил она старалась не попасть впросак, ища глазами восседающего в первом ряду Артура. Он выглядел спокойно и вполне расслабленно, не отказывая себе в чашечке крепкого кофе, разносимого участникам репетиции специальной «кофейной девочкой».

Вел целиком поглощенный подгонкой карнавального шоу, мало интересовался участниками показа, полагаясь на их профессионализм. А если кто-то и не выкладывался целиком, то было ясно — бережет запал на завтра, Виктория старалась изо всех сил, получив от Вела не больше замечаний, чем другие, что позволило ей завершить этот день с чувством огромной победы.

— Ну ты, крошка, еле ноги таскала. Ваш постановщик явно симпатизирует Антонии, если не загонял тебя до седьмого пота.

Артур заботливо набросил на плечи Виктории пальто, не забыв повязать шарф.

— Что, правда? — изумилась она.

— Мне кажется, что я порхала как эльфа. Золотое платье просто обязывает к приподнятости. Хотя… я не думаю, что когда-либо смогла бы пристраститься к этой профессии. Чувствуешь себя просто глиной в чужих руках.

— Хорошо еще, что руки попались крепкие, а иногда приходится плясать под такую фальшивую дудку… Артур вспомнил свою конфронтацию с покорными кутюрье Антонии.

— Но ведь речь идет о признании. А Тони Браун одарена от рождения. Нет, детка, это не только красота, теперь-то ты сама понимаешь. Это великий дар прельщения и соблазна. Поэтому — то в нашем случае речь идет лишь о поверхностной фальсификации, достаточно беспомощной, а не о подмене… Ну ты ведь не обижаешься, госпожа социологиня! — Виктория не обижалась и вообще плохо слушала Артура, разглагольствовавшего на протяжении всего ужина, состоявшегося тет-а-тет в почти пустом зале их отеля. Ела она тоже плохо, а уснуть и вовсе не могла.

За окнами гостиницы шумели, смеялись и пели веселящиеся люди. С площади Святого Марка доносились звуки оркестра, где танцевала, гуляла, гудела костюмированная толпа. Уснуть в 25 лет посреди весеннего венецианского карнавала — нет это было практически невозможно, даже если задернуть тяжелые бархатные шторы и до тысячи считать белых слонов. Слоны превращались в крошечных бумажек, легко оттеняемых за край сознания мощным натиском разнообразных, вопящих на все голоса чувств. Смятение, радость, тревога, страх перед завтрашним представлением, а ещё какое-то томление потому, что бродит сейчас совсем рядом в узеньких улочках, скользит в гондолах, самозабвенно вытанцовывает танго на яркой, гремящей праздником площади, тому особенному, принимающему облик обнимающихся пар и называемому любовью. Вот если бы почему-то, каким-то чудом, в толпе глазеющих снобов, пожаловавших на презентацию, оказался Жан-Поль! И можно было бы удрать потом вместе с ним, затеряться в лабиринте водяных улочек, постоять рядом на горбатом мостике, бросая в воду записочки с тайными желаниями… Интересно, решился бы он ее поцеловать? А если да, то как?

Виктория крутилась под шелковым одеялом, заправленным за края постели и образовавшим огромный четырехметровый конверт. Уж наверно, нечасто принимала эта кровать с зачатком овального балдахина у изголовья, одиноких путешественников…

Она проснулась от первого трезвона Артура:

— Надеюсь, ты уже одета? Через пять минут жду в холле, надо успеть принять дозу капучино.

Виктория мгновенно приняла душ и натянула одежду на влажное тело, проклиная все, что предстояло сделать сегодня — шоу, коктейль, банкет. А ещё — ложь, ложь и притворство.

Она выпрыгнула из постели в бурный ритм этого дня, как белка в колесо и оно понеслось, не оставляя времени на колебания и сомнения.

У «Экзельсиора» царило необычайное оживление. Центральный вход ограждали турникетами, возле которых дежурили невозмутимые карабинеры, слонялись, жуя жвачку наглые фотографы, караулящие прибытие именитых гостей, а на узенькой площади собралась толпа зевак самого разного вида от нарядных масок до панков, гремящих роликовыми коньками.

— Попробуем проскользнуть как мышки — оценил издали ситуацию Артур и прикрывая собственным телом Викторию, стремглав пересек простреливаемое любопытными взглядами пространство до служебного входа. Ринувшийся за ними клубок репортеров и фотографов остался за тяжелой, надежно захлопнувшейся дверью. Поджидавшие внутри участников показа распорядители подхватили прибывших и нервной рысью пройдя лабиринты коридоров, Виктория и Артур попали в самый эпицентр кипящей последним предстартовым напряжением, подготовки.

Банкетный зал «Экзельсиора», полностью готовый к приему гостей, сиял сказочным великолепием, которое вчера в рабочей суете, трудно было заподозрить. Центральный купол матово светился небесной голубизной, придавая овальной беломраморной колоннаде внизу изысканную грациозность. Площадка под ним, предназначенная для представления, искусно подсвечивалась снизу, создавая ощущение расплавленного золота. Маленькие столики, покрытые длинными белыми скатертями, напоминали клумбы. Лампа в центре каждого из них имела, оказывается, кольцо круглого хрустального вазона, наполненного сейчас охапками красно-желтых тюльпанов всех оттенков от лимонного до лилово-вишневого. Пестрые цветы, перекликающиеся с лоскутным одеянием Арлекина, стали символом презентации, войдя в её эмблему запечатленную над центральным занавесом подиума и во все детали оформления этого праздника: тюльпановый Арлекин смотрел с обложки буклетов, разложенных на витринах фойе с одним из атласных коробок, содержащих нежнейшие изделия парфюмеров.

Прибывшую Викторию тут же взяли в оборот визажист и костюмерша, и среди общей взволнованной кутерьмы она и не заметила, как превратилась в символ. Символ Венеции, весны, праздника, женственности и всего того, за что собирались платить немалые деньги наполнявшие зал. Ее причесывали, подкрашивали, прыскали лаками, фиксажами, духами, а потом Ненси проходилась утюгом по шлейфу уже одетого платья. В туго стянутых волосах расцвел экзотический сад — сплошь золото, рубины, изумруды и стразовые бриллианты. Голова казалась тяжелой, ноги в узких парчовых туфельках на невероятно выгнутых каблуках — чужими, а грудь — чересчур голой. Виктории невыносимо хотелось сутулиться, сжав узкий до самой талии разрез жесткого, расшитого сверкающими камнями, корсажа. Но она героически развела плечи, старалась не смотреть на свою грудь, наверняка уже выскочившую за отведенные ей портными пределами.

— Запомни, тебе ничего не надо делать специально — просто будь сама собой. То есть — украшением окружающей среды. И слушай музыку — на ходу давал последние наставления Вел. — Когда будешь садиться (не забудь, с правой ноги), левой рукой откинь шлейф. Но так, чтобы не помешать танцующим маскам. Флакон бери кончиками пальцев. Он тяжелый, но тебе кажется невесомым — для тебя это только видение… И не дай бог, уронить! Здесь не будет никакой бутафории — все настоящее… В общем — действуй как всегда, если что не так — мы прикроем.

Виктория почувствовала свинцовую тяжесть во всем теле. Затянутая в пятикилограммовое платье, она ощущала себя статуей командора, явившегося за Дон-Жуаном. А здесь — изображай видение!

— Не пойду, ни за что не пойду. Будь что будет. Лучше отказаться сейчас — упасть в обморок или во всем признаться, чем разбить на глазах европейских снобов этот чертов флакон, — поняла Виктория, готовая залить слезами безупречный грим. Артур подоспел как раз вовремя, чтобы перекрыть помертвевшей от страха девушке пути к отступлению.

— Я ухожу, Артур. Где мои вещи? — обратилась она к нему бесцветным голосом сумасшедшей Офелии.

— Ты, видимо, так глубоко задумалась, что совсем перестала соображать, — он хотел тряхнуть её за руку, но не решился помять широченный обшитый каменьями рукав.

— Через пять минут выход. Там уже зал, бушует от нетерпения тебя увидеть!

— Пойдем, пойдем, Артур. Мне плохо, — она явно была в трансе, и Шнайдер не на шутку испугался.

— А знаешь, кто прибыл в Венецию специально ради твоего Высочества? Жан-Поль Дюваль — кинул он наугад последний козырь и попал в точку.

Виктория встрепенулась, как от удара током и подхватив юбки, ринулась к двери:

— Бежим скорее!

— Тихо, тихо… Боюсь, нас могут неправильно понять — Артур широко улыбнулся приближающемуся к ним Велу. — Антония испытывает легкое недомогание. Мы вчера немного… перегуляли с друзьями у «Пауло». Знаете, молодость иногда переоценивает свои возможности.

— Да, и старость тоже. Я сегодня сдохну здесь в свои сорок пять… Если бы кто-то мог представить, чего мне стоят эти закулисные политесы! Гревиани, Франкони… Ни секунды покоя, ни минуты сна! — Вел действительно имел весьма помятый вид несмотря на элегантный вечерний костюм.

— Ах, девочка, мне бы твои проблемы! Прошуршать юбками, разбить с дюжину сердец и получить немаленький подарочек на личный счет. Жених-то прибыл? — он заговорщически подмигнул Виктории.

— В зале, — промямлила она и осеклась, увидев, как полезли на лоб брови Артура.

— Ну тогда, по коням! Полный вперед! — Вел больно толкнул ей большим пальцем под ребро, подталкивая к выходу на подиум, возле которого уже толпились все участники представления.

Мадам Гречиани, являвшаяся главной распорядительницей праздника, сопровождала директора «Дома Шанель», прилетевшего к открытию, чтобы сказать положенные по ритуалу слова. Эльвира была точно в таком же белом костюме, как и накануне, только за плечо, окутывая шею, струился нежнейший шарф желто-красно-оранжевой, арлекиновой расцветки. В петлице смокинга мсье Брассака пестрела крошечная розетка тех же тонов. Дымчатые очки в золотой оправе поблескивали на горбатом носу, словно поддерживаемом основательным фундаментом черных усов. Директор с видом командарма, Оглядев готовых к выходу «бойцов» счел необходимым приободрить их маленькой речью:

— Поздравляю всех участников с началом нашего праздника и желаю с честью выйти из всех испытаний, задуманных нашим неистощимым на выдумки Вельямином Чироки. Спасибо вам, Вел! Всех заранее благодарю от имени представляемого мною «Дома» — мсье Брассак ещё раз бегло оглядел «труппу», остановив взгляд на Виктории.

— А это наша героиня? Весьма убедительно: мисс Венеция! Рад видеть вас здесь, Антония! — он улыбнулся.

— Рад видеть вас здесь Антония — он улыбнулся кончиками усов и повинуясь приглашению Эльвиры, вместе с ней нырнул в проем белого занавеса. Квартет, уже с полчаса, настраивающий что-то очень элегическое, умолк, раздались хлопки приветственных аплодисментов.

— А кое-кто из гостей меня уже спрашивал о вас! — интригующе заявил Виктории подошедший Франкони. Он был в светло-канареечном легком костюме с такой же как у Брассака розеткой на лацкане.

— Кто? — скорее испугалась, чем заинтересовалась Виктория.

— Интересный, весьма интересный мужчина. И даже знаменитый в мире искусства… Все, все, все! Больше ничего не скажу, сюрприз! — он жеманно нахмурил брови.

«— Жан-Поль! Конечно же он примчался, чтобы увидеть свою Антонию» — подумала она с уколом ревности.

— Поцелуем небес ты была рождена… — Но ведь эти строки он написал мне! И сейчас будет смотреть на меня!.. И, надеюсь, не разочаруется. А ну-ка, романтический рыцарь, на какие стихи вдохновит тебя это явление? — Виктория слегка покружилась, как делала в детстве, чтобы проверить пышность юбки. Платье, зашуршав, расправило фалды и вдруг показалось невесомым. Мышцы спины и плеч расслабились, словно спали стягивающие путы, ногам в узких туфельках захотелось притопнуть.

— Да ведь я — сама прелесть и очарование!. Я прекрасна и даже, если грохну чертов флакон, это будет восхитительно! — Виктория решительно шагнула к занавесу, услышав музыкальную фразу, предшествующую её появлению.

Артур сидел во втором ряду кресел, обрамляющих подиум, прямо за Бенцони, уверившими его, что пришли на презентацию исключительно ради Тони.

— Так редко приходится встречаться с Браунами, хотя во Флоренции мы почти соседи, но Лукка предпочитает Парму. Ничего не возразишь родное гнездо! — Лаура все время оборачивалась к Артуру, желая получить новейшие сведения о жизни дружественного семейства.

— Феликс Картье безумно талантлив. К несчастью, это не всегда сочетается с одаренностью в семейной жизни. Мой Лукка — редкий экземпляр — он все делает одинаково хорошо.

— Тише, тише, милая, ты сбиваешь речь официального лица! — прошептал граф. — К тому же, я чувствую, что сейчас появится наша королева!

Лукка сосредоточился на начавшемся шоу со странным волнением. Появление Антонии каждый раз поднимало в его душе бурю воспоминаний. Иллюзия вернувшейся юной Алисы была так сильна, что он даже чувствовал фиалковый запах своего давно ушедшего на покой «альфа-ромео»: заваленного цветами в день их первой встречи. Четверть века назад…

Да она восхищала! Дух захватило от золотого сияния, исходившего от плывущей в легком тумане величественной фигуры. Сама Венеция парила среди карнавального хоровода, и легкий ветерок, следовавший за ней, раболепно подхватывал шлейф фантастически роскошного платья. Потом она «дремала» в высоком кресле, бессильно уронив изящные кисти, а пестрые видения клубились и обтекали её причудливым потоком. Явление Арлекина с фирменный флаконом, пробудившим Королеву, было отмечено рукоплесканиями. Маски исчезли, покинув «сцену», и круг начал медленно вращаться в скрестившихся лучах прожекторов. Хором защелкали фотоаппараты, надрывно застрекотали камеры, стараясь запечатлеть прекрасное зрелище — золотую красавицу с сосудом драгоценного аромата, переливавшегося в её высоко поднятых руках…

— Ты была на высоте, девочка! — Артур прорвался за кулисы, встречая возвращавшихся с финального выхода героев шоу — кутюрье, парфюмеров, художников, представителей фирмы, среди которых, как айсберг над волнами, возвышалась Виктория в белом платье «заколотой Дездемоны» с шуршащим целлофаном гигантских букетов невероятно крупных алых тюльпанов. Она раскраснелась, глаза сияли, в кончиках сжимавших цветы пальцев звенела радостная дрожь.

— Рекордный выброс адреналина! — констатировал симптомы радостного возбуждения Шнайдер. — Есть от чего — считай, ты прыгнула с Эйфелевой башни с зонтиком вместо парашюта-шепнул он быстро, чмокнув девушку у щеку. — Там Лукка Бенцони с супругой жаждут тебя увидеть. Переодевайся быстрее — и на коктейль! Аукцион в самом разгаре. Цены за твой флакон уже превысили стоимость «мерседеса». А знаешь кто впереди — наша прелестница непослушная дочь принца Рене, родившая от собственного шофера.

— Боюсь, если не папочка, то простецкий муж выпорет крошку за эту игрушку.

— А Жан-Поль? Он будет на коктейле?

— Дюваль? А разве… Ах, детка, я бухнул сгоряча первое, что пришло в голову. Извини, но ты была в полуобморочном состоянии. Понадобилось сильнодействующее средство… Не ожидал, что попаду в солнечное сплетение…

— Пойду в гостиницу — Виктория вмиг погасла как прожектора над опустевшей сценой. И как ни старался Шнайдер увлечь на празднество упирающуюся красавицу, она настояла на своем.

Заперев за собой дверь номера, Виктория кинулась в ванную комнату и начала неистово умываться, размазывая грим и тушь. А тереть лицо полотенцем пришлось очень долго, потому что слезы никак не кончались. Вначале горькие и горячие, они текли сами собой, уже безболезненные, зряшные, промочив подушку под щекой засыпающей девушки.

* * *

К приему в Палаццо Д'Розо Шнайдер решил не слишком опаздывать из стратегических соображений. Если съезд гостей намечен к двадцати трем часам, то самых именитых следует ожидать на полчаса позже, а значит фотографы и корреспонденты, достаточно опытные в этих делах, перекроют подступы ко дворцу, а именно — центральный подъезд с канала Бланко, так что избежать тесных объятий с кинокамерой Антонии Браун вряд ли удастся.

— Мы должны быть там ровно в 23.15, представиться хозяевам, поболтать с Бенцони (кстати это очень удобно, что они будут там), покрутиться на глазах почтеннейшей публики и — исчезнуть… Опять эта запонка расстегнулась! Помоги, пожалуйста! — Артур подставил Виктории белоснежный манжет с золотой запонкой, украшенной его монограммой.

— Да вы пижон, Шнайдер! Как-то не замечала. — улыбнулась Виктория, уже полностью одетая к выходу.

— Это подарок дамы — сдержанно ответил Артур, лично заказавший именные булавку и запонки у парижского мастера.

Пока они проходили через холл гостиницы, пересекали крохотную площадь, спускались по ступеням пристани к нарядной гондоле, словно явившейся прямо с картин Каполетти, Виктория не могла не отметить посылаемых ей вслед взглядов. Явление юной дамы в вечернем туалете действовало на итальянцев подобно грому, да они и не пытались скрыть паралича, застывая с восторженно разинутыми ртами.

Коротконогий гондольер уронил весло при виде пасссажирки, но справившись с собой, любезно осведомился: — Путешествие с песней или без?

— Лучше в тишине — опередил Викторию Артур.

— Нет, почему же? — возмутилась она — Конечно с песней! Ведь первый закон гедонизма гласит: не отказывайте себе в том, что можете себе позволить. — Спойте, пожалуйста, господин гондольер! — обратилась она по-французски.

— Что предпочитаете прекрасная сеньора — оперную арию, народную песню? — осведомился тот. Я два года учился в Миланской консерватории.

— Все они здесь — выпускники консерватории или оперные солисты, — буркнул Шнайдер, отсаживаясь подальше от певца, затянувшего, конечно же, «Санта-Лючию».

Виктории показалось, что пел их возница вполне прилично, успевая при этом лавировать среди гондол в узких каналах. Ему удалось ознакомить пассажиров с обширным оперным репертуаром Плачидо Доминго и Паваротти и напугать неожиданным воплем, вырвавшимся из мощного горла «Viva'Paaalazzoo d'Roso!»

Вынырнув из-под моста на простор широкого канала, гондола развернулась против сияющего огнями дворца. Праздник — роскошный, с широтой и размахом, был заметен издали. Древнее палаццо, подсвеченное снизу прожекторами, выступало из темноты во всей своей сказочно-театральной красе, так что можно было разглядеть затейливую каменную резьбу, украшающую колонны и арки, ажурные переплеты светящихся окон и опоясывающих третий этаж балконных балюстрад. Дворец выступал прямо из воды, и конец широкой ковровой дорожки, спускающийся с распахнутых дверей к причалу, исчезал в волнах.

Все сияло и переливалось мириадами живых искр — смоляной глянец канала, гигантские хрустальные люстры в высоких окнах, факелы в руках затянутых в ливреи слуг, бриллианты пробивающихся дам.

— Ого! — только и сказала Виктория, зябко запахивая на шее меховую накидку.

— Не забудь, ты ещё здесь никогда не была, с хозяевами незнакома, а потому можешь спокойно восхищаться вслух. Здешние меценаты любят пускать пыль в глаза и ждут восторженных воплей, — Шнайдер поддержал Викторию за локоть и она ступила прямо на ковровую дорожку, подхваченная двумя верзилами в ливреях, поставленных здесь специально для приема хрупких дам.

На дежуривших у причала лодках защелкали объективы, ещё пара фотографов бросилась к прибывшим, сопроводив их до дверей, а дальше — начиналась территория, доступная только самым именитым представителям этой профессии и тем, кто чувствовал себя здесь, как дома. Собственный вечерний туалет, казавшийся только что Виктории ослепительно-прекрасным, померк рядом с платьями шикарных дам, снимающих манто и прихорашивающихся у огромных зеркал нижнего холла. «— Так вот для кого создаются все эти невероятные коллекции „высокой моды“, кажущиеся зачастую даже смелым модницам, фантастическим бредом», — наконец поняла Виктория, отметив декоративные изыски в туалетах дам, которые до сих пор видела только на показах «от кутюр». И тут же сообразила, что тончайший гладкий, ослепительно белый шифон длинного платья Антонии, отобранного в чемодан Вики на случай банкета Алисой, обращает на себя большое внимание, чем самые смелые и замысловатые игры с цветами и формой.

Платье невесомое и почти прозрачное, одетое лишь на крошечные трусики телесного цвета, держалось на узенькой тесемке, охватывающей шею и обходилось без всякой отделки. Если не считать торжеством портновского мастерства сам крой, создающий впечатление естественности, простоты и роскоши одновременно. Казалось, это платье просто распустилось в какой-то сказочной оранжерее, как разворачивает лепестки бутон белой розы.

Украшений на Виктории не было никаких, кроме алмазного обруча, поддерживающего распущенные волосы. Сбросив на руки лакея длинную клешеную накидку из искусственного голубого соболя, она всем телом ощутила мягкую свежесть воздуха, напоенного ароматами и приятную наготу, как бывает при купании в ночном море. Ощущения обострились, мышцы расслабились, мысли потекли в приятном, пьяно-восторженном беспорядке. Сама этого не сознавая Виктория переживала не испытанное ранее наслаждение роскошью.

В то, давнее посещение Пармы, она была лишь испуганным воробьишкой, настороженно вздрагивающим от всякого соприкосновения с иным, отличным от её привычного, миром. Сейчас же — Виктория ощущала себя обольстительной юной леди, достаточно опытной в светских делах, чтобы не обмирая от страха, протянуть для поцелуя затянутую в тонкую перчатку руку, улыбаться и небрежно болтать с подходящими к ней людьми. Вначале это были супруги Бенцони, только что прибывшие во дворец, потом уже знакомые Эльвира Гречиани с Велом Сирокки и вереница каких-то мелькавших в эти дни лиц. Виктория кивала, здоровалась, улыбалась, не слишком контролируя себя и догадываясь по реакции окружающих, что никому из них не приходится сомневаться в подлинности её анкетных данных. Юная «Венеция» была прекрасна — и только это восхищенное удивление светилось в направленных на нее взглядах.

Хозяин дома Сквартини Фолио — аристократ, эксцентричный меценат, оказался одиноким стариком, вдовствующим уже четверть века.

Он мог быть, по-видимому, ровесником Артура и сильно напоминал театрального ветерана Москвы Егор Бароновича Тусузова, известного каждому россиянину. Хозяин принимал гостей, сидя в кресле под конвоем трех блистательных как манекены брюнетов, оказавшихся внучатыми племянниками, нетерпеливо ожидающими наследство. Узнав, что Виктория впервые посетила палаццо Д'Розо, хозяин велел одному из них устроить гостье экскурсию по дому. Франко проявил себя опытным гидом, проведя Викторию и Шнайдера по четырем этажам с художественной галереей наподобие уменьшенной Третьяковки, где великие имена живописцев и скульпторов ошарашивали гостей. Поскольку мимолетный пробег по этой сокровищнице не давал ничего, кроме шокирующего недоумения, Франко поторопился отвести прекрасную гостью в огромную галерею со стеклянными сводами, служившими зимним садом. Сад занимал всю крышу левого крыла замка и даже мост, перекинутый от него через канал.

— Ну теперь вам понятно, прекрасная Антония, откуда произошло название нашего дома. Розы, розы, розы — уже почти три столетия мы держим первенство по выращиванию этих цветов в условиях плавучего города. Вот если бы вы заглянули сюда через пару месяцев, в самый сезон…

— Непременно. Я как раз собираюсь посетить Венецию в июне. — не моргнув глазом, пообещала Виктория и незаметно подмигнула Шнайдеру, делавшему вполне определенные знаки.

Когда им удалось отделаться от Франко, Артур облегченно вздохнул:

— Наша программа исчерпана! Оставим ужин более голодным. Я накормлю тебя в гостинице крабами. Закажем еду в номер, а утречком — ищи, свищи Антонию Браун! Нетерпеливая невеста упорхнула к своему жениху.

— Значит мне так и не суждено узнать, что едят эти небожители на банкете эксцентричного. Боюсь, что у хозяина язва… К тому же, для меня так и останется загадкой, как ведут себя в рамках непринужденной суперрафинированной встречи поклонники Антонии Браун.

Кстати, я не заметила, чтобы кто-нибудь особенно интересовался твоей «звездой». — Виктория вдруг поняла, что ей вовсе не хочется убегать в разгаре бала, как Золушке, тем более, что опасность нарваться здесь на близкого знакомого Тони явно невелика.

— Не заметила? — Артур криво усмехнулся. — А ещё говорят, что вы русские — агенты КГБ. Врут, или там у вас плохо учат. А тот сухощавый, пучеглазый джентельмен, что сверлил тебя весьма заинтересованным взглядом? Хотелось бы знать, что ему надо от Антонии? — задумался Шнайдер.

— Ясно одно, он не мечтает затащить её в постель.

Вокруг благоухали кусты роз — целое розовое королевство с родниками, гротами, крошечными ручейками, струящимися среди камней. Садовник старался создать ощущение дикой природы, выводя и пестуя самые редкие и капризные образцы, о чем свидетельствовали спрятанные в листве таблички — «паспорта» с указанием сорта, возраста куста и полученной им премии.

Благоухающий ковер плетущихся роз покрывал стены оранжереи и колонны выходящего на Большой канал длинного балкона, огромные букеты необычайно длинноногих роз возвышались в расставленных повсюду вазах. Виктория шагнула в тень каменной балюстрады и зябко поежилась.

— По-моему, этот старик просто не переносит женщин — сказала она, вспомнив-таки холодный взгляд высокого бледного человека, прозванного ею про себя «Карениным». Да еще, наверно, за скрипучий монотонный голос.

— Мадмуазель Браун, не так ли? Право же, я сочувствую вашему жениху, тоскующему сейчас в одиночестве. — сопроводил он легкое рукопожатие дежурной фразой, показавшейся Виктории теперь многозначительной и насмешливой.

— Не пугай меня, Артур. Здесь так много друзей нас защитит. Да и тебя, наверно лучше учили в твоем ЦРУ? — попробовала она отшутиться.

— А кто он?

— Альконе Кассио.

— Нетрудно запомнить.

— Лучше бы тебе вообще не знать это имя. Забудь, и попытаемся исчезнуть без шумовых эффектов — ну, как нас учили шпионы-наставники. — Артур уже заранее наметивший путь к отступлению, вывел Викторию в крытую галерею, опоясывающую дворец и банкетный зал, куда сейчас уже переместились гости.

Звуки вальса перекрывали шум голосов, кто-то смеялся в полутемной овальной нише за прикрытием скульптурной группы рассыпчатым, интимным смехом, сверху, с балкона галереи вспорхнула пара голубей и посыпалось что-то белое. Виктория подняла лицо и сквозь метель розовых лепестков увидела перегнувшегося через парапет Ингмара. Он разомкнул ладони, стряхивая оставшиеся лепестки и тихо крикнул: — Привет!

— Неужели! — выдохнул Шнайдер и протянул руку спустившемуся к ним Магу.

— Рады встретить вас здесь, Маэстро. К сожалению — нам пора, Антонию уже заждались друзья.

— Я тоже собрался уходить. Но вы же понимаете — Ингмар смущенно развел руками. — Я не могу обойтись без своих штучек!

— Ну тогда устрой гостям дождь из стодолларовых бумажек или лучше — банковых карточек. — Шнайдер решительно подхватил молчавшую Викторию.

— Разрешите откланяться!

— Минутку, одну минутку — прошу вас, Антония. Мне кажется, вы кое-что задолжали мне? — он взял её за руку и пристально посмотрел в глаза. Викторию охватило смятение. Тогда, пять лет назад, в аэропорту Нью-Йорка она ушла от него, отвергнув план побега и его чувства, как бы оно не называлось — любовь, привязанность, симпатия. Все эти годы Шон оставался её единственным мужчиной, которым она не переставал восхищаться. Кроме того, Ингмар знал, что Виктория — «дублерша». Знал он это и сейчас, просто заглянув в глаза.

— Артур, я бы хотела выслушать господина Шона и, если надо, помочь ему. Только прошу вас, Ингмар, у меня действительно мало времени. — Она умоляюще посмотрела на столкнувшихся взглядами мужчин.

— Тогда перейдем прямо к делу. Трюк пустяковый — бальная шутка. Я представляю гостям Тони и устраиваю её исчезновение. Никакой аппаратуры просто хорошее знание архитектуры дворца. В панели стены над овальным балконом бального зала есть потайная дверь, о которой уже сто лет как забыли. Я напускаю дыма, устраиваю гром и молнию, в то время как Тони благополучно спускается прямо в руки моего ассистента достаточно тренированного атлета, чтобы вручить мадмуазель Браун в ваши отеческие объятия, Шнайдер. Пока мы будем занимать гостей, ждите в гондоле. — Ингмар посмотрел на часы. — Ровно через тридцать две минуты вы сможете увезти Антонию.

Ингмар совсем не изменился — тот же взгляд, в котором теперь Виктории померещилась искорка безумия, тот же насмешливый и властный голос.

— Как же это я раньше не поняла, что Маг — прежде всего фанатик своего ремесла. Маньяк собственного призвания, не способный любить ничего, кроме самого Чуда и к тому же, возможно, — опасный, — подумала Виктория.

— Желаю удачи, Шнайдер, Ступайте за мной, Антония — он взял оцепеневшую Викторию за руку, открыл какую-то дверь, скрытую в деревянной панели, и они шагнули во мрак.

— Осторожно, здесь винтовая лестница. И достаточно светло. Глаза сейчас привыкнут. Идите за мной и занимайте — так же Вы спуститесь обратно, только сделаете ещё два пролета ниже этой двери и подпадете в комнату первого этажа, где будет ждать вас Ганс. Ну где же ты, Мечта? — оглянулся он на молчаливую Викторию. — давай, шагай смело. А я пока буду болтать. — Ингмар устремился вверх по винтовой лестнице, едва вырисовывающейся в падающем сверху рассеянном свете. Она двигалась за ним, видя лишь концы брюк черного вечернего костюма.

— Так вот — я не женился. У меня есть Карла. Она героиня моих сценических грез. К тому же прекрасно готовит мясные рагу. Размеры своего состояния держу в тайне и не стану врать тебе насчет бриллиантов Мазарини. Думай, как хочешь — он коротко докладывал тезисы в ритме своих шагов.

— Твою фотографию в газетах на фоне «Венеры» видел. Колье заметил и намек понял. — Виктория недоумевала. Она знала про снимок Тони, но почему Ингмар приписывает его ей, ведь он же умеет распознавать подмену? Ингмар резко остановился и обернулся, так что они столкнулись и ему пришлось удержать её от падения, прижал к груди.

— Эй! Осторожнее — я ведь летаю только в шутку. — он удержал равновесие, не выпуская девушку. — Ты в шутку объявляешь помолвку, надев мой подарок. А сейчас я поцелую тебя, шутя. — Виктория задохнулась от долгого, далеко не шуточного поцелуя. Голова шла кругом, ощущения их давнего полета над Нью-Йорком нахлынули с невероятной свежестью — плавное кружение в темноте, сотворение новой, неведомой ранее Вселенной…

Ингмар отпустил её и развернул лицом к стене, оказавшейся дверью.

— Ну, начинаем. Ничего не бойся, слушайся меня! — он распахнул дверь и она шагнула навстречу шуму, музыке и ослепительному свету.

Ингмар был, как всегда, точен. Именно в этот момент смолк оркестр и начали отбивать полночь гулкие башенные часы. Прожектора, спрятанные за колоннами, разом вспыхнули, скрестив свои лучи на маленьком овальном балкончике, висящем над залом. Голоса смолкли, лица гостей запрокинулись вверх. Застыли даже официанты в белых фраках, разносящие напитки на огромных подносах. В этой толпе странно бледнело поднятое кверху лицо «Каренина». Казалось, оно излучало собственное зеленоватое мерцание подобно светящейся в ночном лесу гнилушке.

Возвышавшийся над толпой в поднятом на пьедестал кресле Скваротни Фолио отвесил два сухих резких хлопка, прозвучавших в тишине как выстрелы:

— Сейчас мой гость Маэстро Ингмар Шон, профессор белой и черной магии, сделает всем нам подарок. Прошу вас, друг мой!

Виктория почувствовала, как рука Ингмара быстро пробежала по её талии, защелкивая пояс.

— Это обычная страховка — шепнул он в щеку девушке, сдержав ее инстинктивное желание отступить от края балкона. И толкнул, парапет-створки его распахнулись. Виктория оказалась на самом краю бездны, словно на десятиметровой вышине для прыжков в воду. Только внизу вместо глади бассейна, сверкала толпа, замершая с возгласом изумления в горле.

— Вы видите эту девушку и узнаете ее? — обратился Ингмар к гостям, Внимательно посмотрите на Антонию Браун в последний раз — сейчас она исчезнет! — Что-то взорвалось наверху, над хорами, зафонтанировали свечи бенгальских огней, неведомо откуда повалил густой белый дым — гости выдохнули изумленный вопль: фигурка в белом развевающемся платье парила под сводами зала среди изображенных на куполообразном плафоне Ангелов.

Виктория на мгновение потеряла ощущение реальности — её туфельки повисли в воздухе — дыхание перехватило, а в солнечном сплетении застыл ледяной ком падения…

— Ты молодец, послушная девочка. Умеешь ждать — и он скоро придет, твой единственный! — прокричал Ингмар, перекрикивая треск хлопушек, хор вступивших скрипок и ухватив за кольцо, прикрепленное к поясу девушки, рванул её к себе от края затянутой дымом пропасти.

Щелкнул металлический язычок. Ингмар спрятал страховку во внутренний карман и подтолкнул Викторию к двери в стене. — Исчезни, Мечта. Беги. Возьми вот это. Он вложил в ладони девушки прохладный крупный камушек и отшатнулся, сдержав желание обнять её. — Уходи. Я сильнее тебя. Твоего божественного или дьявольского соблазна.

Виктория бросилась вниз по винтовой лестнице, не замечая сколько пролетов миновала и искать дверь у нужную комнату. Вот и небольшая площадка — дальше спускаются каменные ступени и тянет прохладой и сыростью. Чувствуется, что рядом вода — значит она внизу и где-то прячется дверь. За спиной послышался шорох, сопение.

— Ганс, это вы? — обернулась Виктория, но не успела разглядеть ринувшегося к ней верзилу. Рот зажала сильная ладонь, затем, грубо залепила полоска пластыря и толстая мешковина окутала её с головы до ног, сковывая движения.

Викторию несли по лестнице, очевидно, двое, сопровождая свои усилия смачными ругательствами, затем погрузили в лодку и только тогда открыли лицо.

Она судорожно вздохнула и переведя дух, рассмотрела своего похитителя. Атлетического вида верзила с дебильным лицом улыбнулся ей толстыми губами и весело сказал: — Сейчас мы свернем на широкую дорожку и я расклею твой ротик. Можешь орать, сколько угодно — сегодня здесь все надрываю горло. Прощаются с карнавалом и последними монетами. О'кей — он ловко снял пластырь — Виктория ощутила языком губы.

— Вы, Ганс?

— Можешь называть меня хоть Билли Клинтоном. Но лучше помалкивай.

Они сидели в маленькой каюте небольшой моторной лодки, принадлежащей нерадивому хозяину. В углублении днища плескалась вода и с грохотом каталась пустая консервная банка. Виктория поджала ноги, а верзила набросил ей на плечи грязную куртку, пахнущую мазутом и потом.

«Что же задумал Ингмар? На что он намекал, объявив публике, что Антония Браун исчезает? Если это похищение, то довольно грубое. — думала Виктория. — Эх, видно скандала не избежать! Влипли мы в историю, Артур!»

Она не сопротивлялась, когда парень завязал ей глаза и попросила: не надо заклеивать рот, я не собираюсь кричать. И тащить не надо — вполне могу передвигаться сама.

— Да тут черт голову сломит. У хозяина странные вкусы — апартаменты супер-люкс! — похититель подхватил её на руки и судя по тому, как долго он карабкался, пыхтел и отдувался — путешествие было нелегким.

Шум карнавала остался где-то позади, сильно пахло водорослями и бензином. Потом шаги стали гулкими, и затхлый воздух погреба охватил её липкой сыростью, едкий дым защекотал ноздри. Верзила опустил девушку на пол и облегченно вздохнул: — Готово, хозяин. Надеюсь я не спутал, это она?

— Она. — ответил незнакомый голос. — Иди прочь. Свободен. Нам вначале придется серьезно поболтать. — Мужчина захохотал, и Виктория поняла, что он пьян. Ее руки поднялись сорвать с глаз повязку, но были удержаны стальной клешней. Он сознательно причинял ей боль, выкручивая кисти.

— Если хочешь ещё пожить, слушайся меня. Когда скажу — откроешь глаза. Стой смирно. — Незнакомец сбросил с плеч Виктории куртку и, не отпуская её рук, прильнул к её шее и губам. Она рванулась, но зря — зубы впились в её кожу.

— Ну что, узнала? — отпустив её, мужчина зашагал прочь, цокая металлическими подковами по каменному полу, скомандовав: — Смотри! — он снова залился истерическим хохотом. Виктория сорвала повязку и в ужасе оглянулась — темный сводчатый зал, похожий на склеп, освещают два чадящих черным дымом факела. В центре на возвышении, рядом с каким-то каменным саркофагом восседает странное существо в звериной шкуре, опоясывающей голый торс, грубых скованных металлическими бляхами сапогах и двурогом золотом шлеме.

— Не ожидала? Забыла своего Лиффи? А вот я — все помню. — он подошел к ней вплотную и дыша в лицо прошипел: — Все!! — Виктория с трудом узнала в нелепо костюмированном мужчине Клифа Уорни и поняла, что он не был пьян. Хуже — темные расширенные зрачки, дрожащие руки, сумасшедший смех, исколотые вены — он находился под воздействием наркотика, переходя в стадию агрессивности. Виктория сжала кулаки, почувствовав в ладони что-то твердое — она все ещё сжимала подарок Ингмара — черный агатовый шар, помогающий сосредоточиться.

— Я помню все, и не собираюсь прощать долги. Ты отреклась от Братства, ты нарушила присягу, ты предала нашу веру. Ты заслуживаешь казни. Но Двурогий Бог щедр — я дарую тебе ночь любви, ночь очищения, рождающую смерть… — Лиффи наступал, спина Виктории уперлась в холодную стену. Дверь была далеко, а за дверью — тот узкоголовый орангутанг.

— Не надо, не надо, прошу тебя! Я не хотела предавать тебя. Меня заставили, принудили… — она старалась заговорить его, незаметно продвигаясь к выходу и резко извернувшись, толкнула дверь. В ней стоял, широко расставив ноги, верзила.

— А, ты предпочитаешь пройти очищение втроем! Ему что же — Карг будет не против — Клифф кивнул парню и тот скрутил за спиной Виктории руки. Из ладони девушки выпал и тяжело покатился черный шар. Лиф рванул тонкий шифон, платье упало к её ногам. Как в страшном сне, в горле Виктории застрял крик.

— Ты уйдешь отсюда живой. С моим плодом во чреве, вернее в крови. Чудесный мальчик — тебе нравится это имя — ВИЧ? Сможешь наградить им жениха. — Лиффи снова захохотал, сбросив шлем. Виктория с ужасом омерзения увидела струпья на его бритой голове.

— Карги, ты любишь своего сыночка? Твоему Вичу три годика, он старше моего на год. Вот видишь, Инфинита, ты сможешь жить очень долго. — Клифф расстегнул пояс, сбросив шкуру с абсолютно обнаженного тела. Как видишь, я готов. Бесконечность! Инфинита — Бесконечность. Бесконечность — со спидом в крови! Дьявольски эффектный финал!

Она, наконец, закричала, но было поздно, два разъяренных самца набросились на нее, как изголодавшиеся звери. Виктория отбивалась изо всех сил, удесятерившегося ужасом, и даже не поняла, почему вдруг завалился на бок, тихо охнув Карг. Лиффи приподнялся и тут же отлетел в сторону, отброшенный резким ударом. Над Викторией склонился смуглый юноша, одетый в роскошный костюм восточного принца. Смоляные брови под белой чалмой озабоченно нахмурились, глаза, осененные густыми ресницами, смотрели восхищенно и нежно:

— Вы не пострадали, Антония? — он бережно приподнял девушку, и сдернув с плеч широкий атласный плащ, закутал её. — Вы не узнаете меня, Тони? — принц сорвал полоску наклеенных усов и широко улыбнулся. — А так?

— Ваше Высочество, что делать с этими двумя, — мужчина в темном домино показал в сторону Уорни и Карги.

— Что хотите. Я отнесу её в катер… А этих… — он посмотрел через плечо на голых пленников. — По-моему, в таком виде они как раз доставят удовольствие полиции, — юноша хотел поднять Викторию, но она встала сама.

— Благодарю вас, Ваше Высочество, вы спасли мне жизнь. Я почти не успела перепугаться — вы явились как раз вовремя, как в сказке. — Она оперлась на его руку, посмотрела в прекрасное, гордое и в то же время мальчишеское лицо.

— Вы поедете со мной, Антония? Мне так много надо вам сказать… Я примчался сюда из Парижа, чтобы, чтобы предложить вам… Ах, я не могу беседовать в этом подвале, вы дрожите, Тони! Скорее, катер ждет нас…

Виктория не колебалась. Наверняка, этот юноша хороший знакомый Антонии. К нему почтительно обращаются подданные. Вот только как узнать имя? Во всяком случае — он спас её и теперь помощь. Она поплотнее закуталась в атласную накидку и смело шагнула на борт катера.

Здесь было тепло и уютно. Юноша по-арабски сказал что-то штурману и пояснил: — Мы едем ко мне. Вам надо придти в себя. Вы будете в полной безопасности. Мы сообщим о вашем местопребывании господину Шнайдеру и успеем обдумать ситуацию. А главное… я умоляю вас выслушать меня… театральный костюм незнакомца, его живописная красота и робость, смешанная с всплесками подавляющей властности — все это развеселило Викторию. Кроме того — она спаслась, избежав страшной казни! — Боже — Виктория коснулась того места на шее, в которое впились зубы Лиффи. Ведь СПИД передается через кровь! Пальцы нащупали болезненное место.

— Что у меня здесь? Этот сумасшедший хотел заразить меня спидом! — юноша развернул её к свету, рассматривая поврежденную кожу и вдруг лизнул её.

— Простите, Тони. Здесь синяк, и я хотел проверить, нет ли ссадин. Кожа гладкая и не прокушена. Но вы не ранены в других местах? Мы должны осмотреть все тело! — Виктория поспешно запахнула плащ.

— Нет, нет! Они не успели. Вот только сильно скрутили руки. — она протянула на свет кисти, рассматривая запястья. — Все в порядке. Благодарю Вас…

— Вот уж и не предполагал попасть в такое сражение, сейчас жалею, что мало поддал этому певцу — надо было ему шею свернуть, — он с досадой махнул кулаком. — Вы знаете, Тони, я ведь удрал из Парижа. Отец бережет меня как зеницу ока. Здесь я поселился под другим именем, и дома никто не знает, что я в Венеции. Ах — да, я все расскажу вам дома, но сначала накормлю. Нет — прежде всего вы примете горячую ванну с восточными целебными снадобьями… Нет, нет, да что я, начнем с крепкого кофе!

Бейлим, встретившись с аэропорта Марко Поло с детективом Дюпажем, снял скромную виллу на окраине Венеции под именем господина Шаки-торговца. Презентацию он посетить не смог, и прием в Палаццо д'Розо так же инкогнито обязывало к скромной жизни заурядного туриста. Поэтому господин Шаки-торговец, переодетый в костюм индусского паши, вместе с Дюпажем следил за перемещениями Антонии. Можно было, например, пригласить девушку в какой-нибудь винный погребок или маленький ресторанчик, посидеть неузнанным среди костюмированных посетителей и объяснить Антонии все. Во-первых, что намерен сделать её принцессой, а во-вторых, что Феликса Картье надо отправить в отставку и чем скорее, тем лучше. Бейлима не очень тревожила возможность получить отказ от Антонии, как и реакция отца на будущую невесту. Непохоже, что его арабские родственники очень симпатизируют европейским манекенщицам. Но постепенно все можно уладить — чудесное превращение в судьбе Максима давали ему веру в благорасположение Фортуны, симпатизирующей своему любимчику. Ведь не все же мальчишки из российских подворотен оказываются сыновьями эмиров. И не какой-то там «концептуалист» Картье должен заполучить в жены самую красивую женщину мира! Не зря же таким победным образом устроился эпизод с Уорни и далеко неспроста…

Пока они с Дюбажем курсировали по каналу возле дворца в нанятом катере, гости Фолио Сквартини уже, видимо, успели приступить к пиршеству с балконов и террас взлетали фейерверки, из раскрытых окон доносилось пение скрипок, веселые голоса, смех, журналисты на лодках с голодными, ждущими глазами караулили разъезд гостей, и принц в сотый раз проклинал необходимость конспирации. Если бы не отец, да не шпионящий вечно Амир сидел бы сейчас Бейлим Дали Шах во дворце за пиршественным столом, подстерегая момент уединиться с Антонией для разговора к какой-нибудь картинной галерее или библиотеке. Уж закоулков в этом дворце полно — что стоят одни розарии! Великий Аллах, как она была прекрасна, выпархивающая из гондолы прямо в руки ливрейских лакеев — легкая, белоснежная, с развевающимися кудрями!

К катеру Бейлима, покачивающемуся на волнах с отключенным мотором, приблизилась темная лодка и кто-то позвал принца по имени. Через секунду через борт перемахнул одетый в темное домино мужчина и решительно осадил бросившегося ему наперехват Дюбажа.

— Довольно, господин детектив. Вы уже упустили все, что могли… — сказал он и властно приказал штурману: — Быстрее, объезжаем дворец слева, а теперь вон за тем ободранным катером! Да постарайтесь не упускать его из вида — здесь такая толчея! Выше Высочество, нам необходимо остановить похитителей, увозящих сейчас в неизвестном направлении Антонию Браун!

Амир успел как раз вовремя. Проследовав за принцем в Венецию, он мгновенно оценил обстановку и она ему не понравилась. В городе скрывался Клифф Уорни, пользующийся в последние годы очень дурной славой. Амир, попавший в двойственное положение, поступил так, как он должен был поступить, потому что ещё шесть лет назад, в день гибели Ванды сделал свой выбор: он прежде всего человек, а потом уже — слуга. Слуга Хосейна Амир Сайлах должен был оградить принца от контактов с французской манекенщицей. Человеку же Амиру была далеко не безразлична судьба этой девушки — дочери его Ванды.

В эту последнюю их встречу Ванда, руководимая материнским инстинктом и, видимо, предчувствуя свою гибель, рассказала Амиру тайну своей дочери, попросив его о покровительстве.

— Ты очень сильный. Позаботься о Тони. У этой девочки будет непростая судьба.

С тех пор Амир издалека «приглядывая» за Тони, был удивлен неожиданным увлечением Бейлима, украсившего свои комнаты изображениями Антонии. Что это — странная догадка крови, распознавшая под обольстительным обликом, вылепленным Динстлером, родные черты — черты женщины, повторившей его мать? Но ведь Бейлим видел Светлану лишь на большом фото, стоявшем на солнечногорском кладбище и доставленном «похитителями» в усыпальницу эмира вместе с прахом матери.

Чем больше задумывался Амир над хитросплетениями судьбы, тем сильнее, казалось, чувствовал властную руку, направлявшую его свыше. Он ни секунды не колебался, ринувшись вместе с принцем по следам увезенной из дворца девушки. На какое-то время они потеряли из вида катер похитителей, нырнувший между стоящими в гавани суденышками, и чуть было не опоздали. Выбив дверь подвала, Амир отбросил ударом ноги горилоподобного громилу и представил возможность принцу разделаться с Уорни. А затем целомудренно покинул подвал, уведя Дюпажа. Наверняка, это спасение сыграет в пользу Бейлима. К тому же — девушка была совершенно нага. Восхитительно нага! Да, принца мог бы понять любой мужчина.

Следуя за Антонией по Венеции, Бейлим не рассчитывал на такую удачу. Приключение с Уорни увеличило его шансы. Теперь он — спаситель красавицы и вправе рассчитывать на ответное чувство.

Пока Виктория принимала ванну, он раздумывал какое платье из своего гардероба ей предложить и вдруг спохватился, что кроме свитера с джинсами, пары рубашек и карнавального костюма не имеет здесь ничего. Ну значит свитер с джинсами, а завтра к услугам Антонии все лучшие магазины города. Девушка вышла из ванной в махровом халате, входящем в хозяйский сервис, с распущенными мокрыми волосами.

— Я как блохастая собачонка, которую подобрали на улице и долго отмывали в душе. Полчаса терлась мочалкой и разглядывала себя в зеркале — тьфу-тьфу! Действительно, удалось сухой выйти из воды.

Образ собачонки напомнил Бейлиму давнишний детский эпизод, когда они вместе с Викторией отмывали в тазу подобранного беспризорного щенка. Странно, почему он уже несколько раз за этот вечер вспоминает покойную сестру? Когда лизнул шею Антонии (подобным образом когда-то достала соринку из-под его века Виктория), и потом — при входе в подъезд дома, освещенный тройным фонарем с одной подбитой лампочкой (вдруг всплыл совсем свой подъезд, на верхней площадке которого Виктория снежком останавливала текущую из его разбитого носа кровь.) Снег, вонючая лестница, Виктория — как далеко это все, как невероятно давно это было… Да и было ли вообще? Она исчезла, растворилась в туманной дали его строгая, бескомпромиссная Виктория, как исчезли все эти милые далекие лица.

— Скоро утро, я так устала… Может быть, отложим разговор до завтра? Только вначале я позвоню Шнайдеру. Он то, наверняка, не спит.

Но телефон в гостинице не отвечал, и Виктория отправилась в отведенную ей спальню.

— Теперь, действительно, некуда торопиться. Отсыпайтесь, Антония — он поцеловал и задержал в своей её руку.

— Только… Вы позволите мне исполнить свой мужской долг, Тони? — И заметив, как недоуменно поднялись брови девушки, добавил: — У меня нет слуги, но я должен охранять гостью. Поэтому буду спать у вашей двери. Со стороны коридора.

Естественно, Виктория рассмеялась.

Этот юноша очень нравился ей. В рубашке и джинсах, он казался совсем мальчишкой и неуловимо напоминал Максима — кудрявой головой, ресницами? Или чем-то еще… Да, ведь и Максиму уже лет восемнадцать. Доведется ли встретиться — думала Виктория, стараясь заснуть.

Из Америки она следила за сведениями о странах арабского Востока и даже начала догадываться, что наследник Хосейна Дали Шаха, учащийся в Париже, может оказаться её преображенным братом. Впрочем — опасность восточных убийц ушла в прошлое, и она даже перестала сторониться всякого смуглого арабчонка, попадавшегося ей в Университете… Значит Максим в Сорбонне. И этот принц сказал, что сбежал из Парижа! А как его все-таки зовут?

Виктория вскочила и осторожно приоткрыла дверь. На полу, подложив под щеку кулачок и свернувшись клубком, спал кудрявый мальчишка, шевеля пухлыми губами.

— Макс! — вырвалось у нее, но она тут же зажала рот ладонью.

А потом, опустившись на колени, пристально вглядывалась в смуглое лицо. Высокие скулы, нос с горбинкой, узкий, породистый овал лица — нет… Но это кулачок, это ухо, эта кудряшка у виска. Виктория не могла ошибиться. В распахнутом вороте рубашки поблескивал знакомый шестигранный медальон. Максим! Она еле сдержалась, чтобы не растормошить спящего и не броситься к нему с объятиями… Господи, она же Антония и этот мальчик влюблен в нее! Что делать? Как выдержать роль в этом спектакле?.. Бежать! Бежать к Шнайдеру, завершить всю эту историю, а потом разыскать Максима в Париже… Виктория натянула карнавальный костюм принца, последний раз взглянула на спящего и выскользнула в холл. Дверь открыла легко. За порогом моросил дождь, предвещая хмурый, темный рассвет.

Глава 3. Путешествие дилетантов

Альконе Кассио неспроста напомнил Виктории толстовского графа Каренина. Он предпочитал не тратить ни слов, ни эмоций, действуя жестко, и всегда добивался цели. Его выпуклые бледно-голубые глаза в любой ситуации сохраняли нарочитую невыразительность, бывающую у человека спросонья, а движения казались несколько заторможенными. Сильный, настороженный хищник скрывался под личиной вялого, болезненного джентльмена, озабоченного приемом лекарств и состоянием желудка. Невинная внешность Кассио могла ввести в заблуждение лишь непосвященных, каковых, по всей вероятности, следовало искать днем с огнем, поскольку его имя, произносимое опасливым шепотом, являлось предметом самых фантастических слухов.

Говорили, что Альконе причастен к организации правительственных переворотов, гражданских войн, вспышек странных эпидемий, что он состоял в пылкой любовной связи с женой бывшего американского президента и что принцесса Диана является его незаконной дочерью. Ходили разговоры о взятках, подкупе сенаторов, похищении деловых секретов, о свидетелях и компаньонах, которые загадочно исчезали. Правительства разных стран неоднократно выдвигали против Кассио обвинения, но они всегда странным образом снимались.

Альконе Кассио — миллионер, предприниматель и бизнесмен, часто всплывал на свет общественного внимания, в то время, как А. К. — глава мощных силовых структур, оставался неуловимым фантомом, руководящим работой огромной сети из глубокой тени. Он был негласным советником политических лидеров и королей, в горах Колорадо в надежно защищенном имени Кассио, ежегодно собирались ученые, руководители промышленности и политики всего мира.

Невероятные домыслы, витавшие вокруг имени Кассио, можно было счесть игрой болезненного воображения или враждебных происков. Одно было несомненно — именно этот пучеглазый, блеклый человек, возглавлявший тайные силы зла, считал своим главным противником «миссионера справедливости» Остина Брауна. Какие бы замысловатые партии не разыгрывали секретные армии враждующих группировок, людям посвященным было ясно, что фронтами командовали Браун и Кассио.

И. О. — международная организация «санитаров цивилизации», своеобразный тайный орден «рыцарей гуманности», изрядно досаждал Кассио. Порой ему казалось, что без достойных противников жизнь потеряет остроту и просто-напросто станет пресной, иногда же чесались руки разделаться со стражами прогресса без всяких промедлений.

Пару раз Кассио назначал Брауну час X, тщательно подготовив расправу. Но Браун ускользал, а вскоре Альконе получал многозначительный удар подписывался договор о разоружении между СССР и Америкой, военно-промышленный комплекс русских рушился, перестав служить мировой угрозой и стимулятором гонки вооружений, испытания ядерного оружия китайцами преследовали неудачи, итальянцы успешно проводили операцию «чистые руки», обезглавив мафию, а в развалившемся Советском Союзе назревали центростремительные процессы на конфедеративной основе.

Кассио догадывался, что за спиной И. О. стоят силы, способные влиять на судьбы мира и лишь в редкие минуты отдавал себе отчет, что именно благодаря им сам он все ещё существует в условиях живой планеты, а не в бункерной норе выжженной ядерной катастрофой земли. Но порода безжалостных хищников, алчущих крови и неограниченной власти, не поддается доводам разума и сострадания. Уж слишком хорошо знал Кассио скверны человечества, погрязшего в гордыне, жадности, эгоизме, чтобы испытывать позывы жалости и милосердия. Ему нравилось карать, подчинять, упиваясь сознанием власти.

За пару месяцев до визита в Венецию в руки Кассио попал забавный материал. Кое-что стало известно от восточного агента, кое-что от русских. Следуя голосу феноменальной интуиции Кассио «взял след» и довольно скоро знал очень многое из того, что тщательно скрывал Браун. А поразмыслив над «кирпичиками» разрозненных сведений, он достроил «здание», поразившее знатока интриги наглостью и цинизмом. И это называют «чистой игрой» слащаво-добродетельные «миссионеры справедливости»?

Факты свидетельствовали: шесть лет назад профессор Динстлер произвел свои загадочные операции с доставленными из России детьми. Двенадцатилетний мальчик, получив благодаря его вмешательству фамильное сходство с представителями династии Дали Шахов, был усыновлен бездетным эмиром Хосейном. Девушка, являвшаяся сестрой русского парня, так же изменила свою внешность. Она стала копией Атонии Браун — известной в элитарных кругах манекенщицы, дочери Остина Брауна и Алисы Меньшовой-Грави! Совпадение? Невероятно. Но зачем тогда Остину Брауну, неформальному «шефу» Динстлера, дубликат собственной дочери? А вот и ответ: Остин Браун не имеет к отцовству Антонии никакого отношения, это подтверждают данные медицинских тестов, сделанных в тайне от пациентов. Отыскать отца крошки было не так уж трудно — мадам Алису нельзя было упрекнуть обилием любовных связей. Именно в годы, предшествовавшие материнству, рядом с ней находился лишь один мужчина — Лукка Бенцони, ставший впоследствии другом семьи и причастный, не без помощи Брауна, к разоблачению итальянских мафиозных структур.

Выдавая себя за отца девушки, Браун, с полной очевидностью, не одобряет как её профессиональных склонностей, так и личных увлечений (вспомним о сомнительных историях с Уорни и лордом Астором). К тому же Алиса продолжает поддерживать контакты с экстравагантным графом (что не может радовать мужа), а крошка-Тони в глуши монастыря рожает незаконного ребенка (что также не способствует пылу «отеческих» чувств Брауна). Выводы: Браун не в восторге от своего «отцовства» и затевает операцию подмены: место Антонии должна занять русская девушка (скорее всего, российский агент его международной организации). Она сможет использовать выгодное положение А. Б. в высшем свете, в то время, как несчастная легкомысленная моделька растворится в пространстве. И вот здесь-то (Кассио не мог удержаться от презрительной ухмылки) Браун проявляет весь свой знаменитый «гуманизм». Нет, он не станет ликвидировать крошку, пользуясь испытанными методами. Он заботливо устроит ей счастливую жизнь, упрятав где-нибудь в глуши под прикрытием благонадежного мужа и приличного «приданого», на которое не поскупится. Он даже заготовил ей «анкету», новую фамилию и ухитрился оформить сына! Малыш считается сыном Виктории Меньшовой-Грави, якобы родственницы мадам Алисы. И в то время, как Виктория превратится в Антонию Браун, заняв её место в свете, Антония станет Викторией — добродетельной матерью семейства, неприметной домохозяйкой. А как? Кто заставит тщеславную красотку спрятаться в кулисах серенького захолустья? Опять же замечательный, всегда готовый угодить патрону доктор Динстлер! Это он, под предлогом лечения, методично превращает красавицу в заурядную дурнушку. А дальше — ей просто не останется ничего иного, как смириться с участью обыкновенной матери семейства.

Оценив новую информацию, Кассио помянул недобрым словом тех, кто ещё двадцать лет назад заверил его в бесперспективности экспериментов Пигмалиона. Они попытались заполучить Динстлера, но Доктор уперся, а при дальнейшем рассмотрении оказался мыльным пузырем. Внедренный в клинику Пигмалиона агент регулярно сообщал о неудачных опытах, дохлых гориллах и творческом кризисе Пигмалиона. Сколько же подставных марионеток вылепил для И. О. за эти годы ловкий профессор? И уж наверняка самому Кассио не раз приходилось иметь дело с фальшивкой, дубликатом, изображающим союзника, но играющим на стороне противника…

Мечтательность являлась одной из сильных сторон Альконе, вдохновляя его на творческий поиск. План операции «возмездие» возник сразу, как стихи. О, это была высокая поэзия! Ни одного прямого удара, никакой стрельбы и шумных драк — сплошная психологическая драма. Участники представления все сделают сами, своими собственными руками. А финале из-за кулис выйдет некто и скажет: «Господа, вы забыли режиссера и автора! Аплодисменты Альконе Кассио!» Поверженный Браун и подчиненный Пигмалион — хорошая награда за недюжинную изобретательность и пустяковую суету.

Пришлось навестить Венецию, проследив путь Шнайдера и его подопечной, организовать короткую встречу с ними, конечно, по отдельности, не устраивая очной ставки.

Артура доставили прямо из Палаццо д'Розо, где он был найден со свернутой челюстью у бокового «хозяйственного» причала. А крошку упустили похоже, она не так проста. Но ничего, для людей Кассио обнаружить в этом городе юную леди — школьная задача, максимум на пару часов. Как раз есть время прочистить мозги олуху-менеджеру.

— Надеюсь, он может говорить? — обратился Кассио к своему врачу, вправившему челюсть Шнайдеру. — Ничего, петь ему не придется, меня устроит и удивленное мычание. Приведите-ка нашего гостя, я готов осчастливить его откровенной беседой.

Эта детская игра развеселила Кассио, в рыбьих глазах появился хищный блеск, а в осанке — бойцовская подтянутость. Он не стал переодеваться после приема у Скартини. В вечернем костюме его фигура выглядела более внушительно, компенсируя скромную обстановку анонимного убежища.

Альконе привык играть в роскошных декорациях, и то, что на его столе, представлявшем жалкую подделку под Ренессанс, не было привычных атрибутов власти, несколько раздражало его. В своем колорадском доме он постоянно держал в руках нити управления: мгновенную связь с любой точкой земного шара и данные секретной информации во всех сферах политической, экономической и общественной жизни, будь то сведения по урожаю табака в Занзибаре, численности балетной труппы московского Большого театра или запасу мирового стратегического вооружения. Здесь же стоял лишь компьютер далеко не последней модели, обладавший заурядным банком данных, и телефон весьма ограниченных возможностей, не способный, к примеру, подключиться к прямой линии Президента в Белом доме.

— Присаживайтесь, господин Шнайдер. Я тут, правда, и сам в гостях… Надеюсь, мне не надо представляться? Поверьте, наша встреча вызвана крайне важными обстоятельствами.

Шнайдер молчал, стараясь не трогать распухшую, ноющую, несмотря на обезболивающий укол, скулу. Да, хорошенький банкет сегодня получился! Он решил подстраховаться, не слишком доверяя сумасшедшему фокуснику. Прихватив манто Виктории, Артур пробрался к указанному Шоном запасному выходу. Ждать пришлось недолго. Затаившегося у хозяйственного подъезда Шнайдера внезапно нокаутировал совершенно незнакомый громила, а через пару секунд, придя в сознание, он увидел, что нападавший рухнул в воды канала под ударом субтильного мужчины, одетого в смокинг. — «Вы должны следовать за мной, господин Шнайдер, — любезно предложил его спаситель. — О мадемуазель Антонии позаботятся мои коллеги. Мы выполняем просьбу господина Кассио присмотреть за вами. Как видите, шеф не зря беспокоился о вашей безопасности — я подоспел вовремя». Имя неожиданного покровителя не порадовало Артура. Интерес легендарного стервятника к их скромным персонам, несомненно, означал одно — они влипли в серьезную переделку.

И вот теперь, сидя перед человеком, имя которого повергает в трепет «деловых» людей и мирное население, Артур предпочел не суетиться и любезно выслушать хозяина.

— Я вижу, вы достаточно мудры, чтобы не задавать вопросов. И ребенку ясно — я сообщу лишь то, что сочту необходимым. При этом, рассчитывая на полное доверие и понимание с вашей стороны. То, что вы узнаете сейчас — результат многолетних наблюдений, анализа хорошо проверенных и подтвержденных компетентными людьми фактов. — Альконе попытался изобразить улыбку. Зрелище было страшное. — Мне известно, что сегодня на приеме у Скартини вы сопровождали Викторию Меньшову, известную вам как племянница Алисы Браун по русской линии. Вы неоднократно помогали этой девушке сыграть роль Антонии из преданности к своей подопечной, пожелавшей скрыть от общественности кое-какие факты своей биографии. Успокойтесь, Шнайдер, романтическая сторона дела меня нисколько не интересует. Я не рассчитываю нажиться на продаже пикантной информации или шантажировать мисс Браун. Меня даже не волнует, что семья Антонии сочла моральным воспользоваться вами в соей грязной игре. Можно даже сказать — в очень грязной… Речь идет, конечно, не о малютке Готтлибе, рожденном в глуши. Мне приписывают цинизм, хладнокровие и деловитость. Добавлю — я расчетлив и дальновиден. В этой игре моя ставка — доктор Динстлер. (Кассио нажал кнопку селектора: «Пожалуйста, Ник, принесите нашему гостю чашку хорошего кофе».)

Скрипнув зубами, Артур прижал ладонь к щеке.

— Я понимаю, вам необходимо прийти в себя. Но времени на эмоции, как всегда, не хватает. — Альконе непринужденно расположился в кресле против Артура и закурил маленькую сигару, задымившую странным ароматом. — Это лечебная бутафория, специально изготовленная для меня. В ней нет ни капли никотина, зато целый букет трав, стимулирующих работу кишечника. Тут перевалило за полночь, а мой организм живет по калифорнийскому времени. Так вот… — Кассио с удовольствие выпустил дым. — Постарайтесь быть хладнокровным и мужественным. Вам предстоит узнать много интересного. Коротко очерчу весь сюжет: первое — господин Браун не только удачливый бизнесмен и председатель концерна «Плюс». Это крупная фигура в теневой экономике, связанная с деятельностью различных разведслужб. Ведь вы не ожидаете, что я буду вдаваться в подробности? — Хорошо.

Второе — Антония не является дочерью Брауна. Это ребенок Алисы от её давнишней связи с человеком, являющимся соперником Брауна. Вот медицинские тесты на отцовство (Кассио включил компьютер). Как видите — данные отрицательные. И третье — Виктория Меньшова не беспомощная сиротка, дальняя родственница, пригретая Брауном. Это невероятно опытная и ценная сотрудница российской разведки.

Шнайдер застонал:

— Я могу попросить таблетку болеутоляющего? Боюсь, мне трудно вникать в существо дела.

— Естественно. От этой головоломки пухли и не такие умы, как ваш, Артур. Несколько лет над ней работала группа крепких профессионалов. Если бы вы были в форме, то непременно спросили бы меня: а причем здесь профессор Динстлер? — Перехожу к главному. Владелец клиники «Пигмалион» блестящий лицевой хирург, владеющий запредельными секретами мастерства. Уже более 25 лет он завербован организацией Брауна, помогая изменять внешность скрывающимся от закона коммунистам, фашистам или все равно, как мы их назовем, — т. е. людям, остающимся вне закона. Последние годы Динстлер помогает осуществить план Брауна, состоящий в замене Антонии русской агентшей. Ликвидировать Антонию он не может — мешает Алиса, кроме того, Брауну необходимо сохранить известность Антонии, её связи, контакты. Вы же сами помогали разыграть этот спектакль, постепенно внедряя в среду Антонии русскую девушку. Не важно, какими мотивами вы руководствовались, когда заявили: «Наша Антония после катастрофы стала ещё лучше!» Вы помогали ей занять чужое место. А тем временем, под прикрытием монастыря и своей клиники доктор Динстлер постепенно портил внешность Антонии, медленно превращая царевну в лягушку и оправдывая это какими-то загадочными хворобами.

Понимаю, понимаю, господин Шнайдер, все это выглядит как шпионский телесериал. А разве не смешны истории о моей связи с женой президента или об отцовстве принцессы Дианы, участии в войнах и революциях? Где что ни взорвется — поминают Кассио! — он старательно затянулся лечебной сигарой. И ведь признаюсь вам: не все в этих сказочках ложь — ах, далеко не все…

Формулирую выводы: мне нужно привлечь доктора Динстлера на свою сторону, а следовательно — пригрозить ему разоблачением. Хотелось бы, чтобы сама Антония выступила здесь как живой свидетель и пострадавшая. Ах, нет, речь, конечно же идет не об открытом судебном процессе! Достаточно того, чтобы она сказала прямо Брауну и Динстлеру: «Я знаю все. И за моей спиной могущественные друзья, способные защитить». И конечно же, господин Шнайдер, мы заинтересованы, чтобы все осталось на своих местах — Антония блистала на экранах, считаясь дочерью Браунов, Динстлер возглавлял свою клинику, сменив покровителя, а Виктория — отправилась на родину, получать новое задание в русском центре…

— Я сражен вашими фантастическими заявлениями, господи Кассио. Понимаю — вы не станете шутить подобным образом или затевать грубую игру, что-то за всем этим стоит. Будем считать, что на данный момент я принял информацию к сведению и хотел бы предпринять кой-какие шаги по ее… уточнению, — сделал отчаянную попытку удержаться на высоте положения Артур.

— Это ваше право. А моя обязанность, как заинтересованного лица, подсказать вам дорожку… Лет шесть назад, т. е. именно тогда, когда в доме Браунов появилась русская родственница, из клиники Динстлера вышел мальчик, ставший наследником престола одного из очень богатых восточных государств. Это — Максим, брат Виктории, заброшенный в эмират в тринадцатилетнем возрасте. Здесь очень сложная игра — и вы должны отдавать отчет, что владеете сведениям, оплачиваемыми жизнью, господин Шнайдер. Вы даже не сообразили, что русская бедняжка, встреченная вами у Браунов и юная леди с обликом Антонии — одно и то же лицо, вернее — один и тот же человек. Динстлер сделал Максиму внешность принца, а Виктории — придал облик Антонии. Это оборотни, Шнайдер. Не знаю, сколь серьезно будет использован в целях секретных служб принц Бейлим Дали Шах, будущий глава государства, но пока он проходит обучение в Сорбонне. О своем предназначении юноша, вероятно, пока не догадывается, а вот прошлое и сестру помнит отлично. Вы устроите Антонии визит в эмират, где она сможет, пользуясь симпатией к ней принца, хорошенько разузнать о его сестре и о нем самом, а затем — сделать выводы. Ведь, насколько я знаю, ваша подопечная считает Викторию родственницей.

Пока же — возвращайтесь в Париж, к своей милой девушке, и постарайтесь потихоньку, тактично и доверительно (вы же давние друзья) объяснить ситуацию. Она наверняка захочет убедиться в её правоте и отправится погостить к Бейлиму, а потом почувствует необходимость поговорить с Динстлером и Брауном. К этому времени мы подкрепим вашу позицию новыми доказательствами. — Кассио сделал паузу, предоставляя ход Артуру.

— Допустим, я согласен с вами. Допустим, я намерен разобраться в этом деле. Как мне вести себя с Браунами и Викторией?

— Ваше дело — сторона, Артур. Вы — наблюдатель и продолжаете общаться с Браунами как ни в чем не бывало. Антонию готовите к осознанию реального положения вещей. А Викторию… Викторию вы больше не увидите. Сообщите Браунам, что девушка исчезла, похищенная Клифом Уорни, пусть ищет. Кстати, этот герой навсегда покинул сцену жизни. Надеюсь, я вас не очень огорчил? Нам пришлось устранить его, не дожидаясь мести СПИДа. Если это интересно, почитайте завтра газеты. Клиф Уорни утонул в состоянии наркотического опьянения во время венецианского карнавала в районе старой гавани. А о русской Мата-Хари мы позаботимся сами…

Артур растеряно молчал и голос Кассио приобрел почти отечески-нежные интонации:

— Не забывайте, друг мой, Браун и Динстлер очень опасны. Пигмалион гениальный маньяк и дьявольски хитер. Не слишком доверяйте, если он будет с видом великомученика плести всякие байки, уверяя, допустим, что Виктория, или Антония — его родственницы, дочери или жены… Кроме того, вы же отдаете себе отчет, господин Шнайдер, что отыграв свою роль в замене Антонии, должны будете исчезнуть? — он поднялся и положив руку Артуру на плечо, тяжко вздохнул. — К счастью, я реалист. А это значит, «злодей» человек, имеющий мужество копаться в чужих язвах и отхожих ямах.

Шнайдер поднялся, ощущая дрожь в коленях и тошнотворное головокружение. У него было лишь одно желание — бежать подальше отсюда, спрятаться, затаиться, вымыться в горячей ванне…

— Доброй ночи, господин Альконе. Не благодарю за доверие — вы очень меня огорчили.

— Счастливого пути, Шнайдер. Африканцы говорят: если крокодил сожрал твоего врага, то это не значит, что он стал твоим другом. Я не протягиваю вам руки, на дружбу не рассчитываю, но на содействие — очень. Ведь это прежде всего в ваших интересах… И ещё одно. — Кассио задержал Шнайдера дверях. — Уезжайте поскорее в Париж. Внизу ждет машина с вашими вещами. Не вздумайте заезжать в отель — счет оплачен. А кроме того, мои люди с нетерпением ожидают там гражданку Меньшову. Для любопытнейшего разговора.

Альконе взглянул на часы, с минуты на минуту ожидая сообщения, которым не хотелось смущать Шнайдера. Просто Кассио щадил сентиментальность простоватого дубины. Не стоило перед ответственной миссией, выпавшей Артуру, отягощать его совесть кое-какими натуралистическими подробностями. Кассио знал, что люди, посланные в отель, скорее всего уже обеспечили малышке Виктории путешествие в тот мир, из которого не возвращаются.

Мысль о том, что жизнь юного, полного сил существа, всего лишь несколько часов назад возбуждавшего желание и зависть у блестящей толпы во Дворце роз, завершилась, в то время как его — долгая, отягощенная пороками и болезнями, благополучно продолжается, взбодрила Кассио.

Высоколобые глашатаи гуманности веками вопят о могуществе добра, великодушии, справедливости, именно потому, что убеждены в обратном: миром правят иные силы.

Он погасил целебную сигару, с удовлетворением отметив желанные спазмы в кишечнике. Заспешив в туалетную комнату, Кассио подумал, что уложился точно в отведенный для «обработки» клиента срок. «Умница, Алькончито! Колючий, испуганный Шнайдер превратился в ручного зверька… Неплохой кофе готовят на твоей кухне! Средство пустяковое, часа через три от него не останется и следа, но в переговорах вою миссию выполнило, играя роль умиротворяющего фактора». Завтра Шнайдер осмыслит полученную информацию и начнет действовать, как ему кажется, по своему усмотрению. Сейчас же он поступит именно так, как требовалось Кассио — спешно покинет город, не заботясь о судьбе Виктории.

…Узкий переулок вел к маленькой площади, а площадь выходила к каналу. Темные дома с закрытыми ставнями окнами, казались безлюдными. Услышав голоса и смех, Виктория спряталась за афишную тумбу, оклеенную желто-красным плакатом парфюмерной презентации «Дома Шанель». К подъезду мини-палаццо, выходящему на площадь, подошла обнимающаяся пара, одетая в пышные костюмы «рококо». На поводке семенила тонконогая собачка в гипюровой пачке и шляпке пастушки. «Маркиз» бранился, ища ключи в карманах атласного камзола, подвыпившая «маркиза» висла на его шее, отпечатывая на щеках алые бабочки помадных поцелуев. Ключ, наконец, был найден, за стеклянной дверью вспыхнул свет, потом погас и лишь было слышно, как в глубине дома затявкала собачка. Чужая жизнь, совсем чужая. Хотя ясно, что кто-то полез в холодильник и, освободив собаку от надоевшего костюма, положил ей в миску ему. А хозяева, перекусив и выпив, завалятся в обнимку на широкую постель вон там, на втором этаже, за аркадой балкончика, где пробивается сквозь шоры изумрудный свет.

Виктории совсем не хотелось спать, но впечатлений было так много, что сознание притупилось, ища убежище в посторонних размышлениях. «Надо выкинуть пока из головы Уорни и Макса. Надо встряхнуться и найти дорогу в отель. Ну же, Вика! Ведь ты одна ночью, в городе кружащихся масок, почти босая, в театральном костюме, без документов и денег, без друзей и без права обратиться в полицию…» — ругала она себя, а перед глазами стоял образ спящего на ковре Максима. Боже, ведь она могла поговорить с ним! Идти в мужских ботинках, найденных в прихожей принца, было неудобно. Шаги в пустых переулках казались особенно гулкими, а эти как будто крались, следя за Викторией. Она прислушалась — далеко слева ещё гремела музыка увядающего карнавала, а совсем рядом, в темной подворотне кто-то затаился, подкарауливая жертву. Виктория замерла, слыша удары своего сердца и стараясь не зажмурить глаза. Ой! Из темноты стрелой вылетела кошка, обшаривавшая оставленные у дверей черные пластиковые пакеты с мусором, которые рано утром соберут специальные гондольеры. Кошка… Она облегченно вздохнула и почти бегом бросилась в ту сторону, откуда доносились звуки веселья.

Это оказалась небольшая площаденка, окруженная кольцом темных, притаившихся за ставнями домов. В ярком свете единственного прожектора несколько человек складывали тент темно-синего шапито и ряды алюминиевых разборных лавок. Из усилителя магнитофона неслась ставшая уже классической «Феличита». Счастливые голоса дуэта Пауэрс никак не вязались с озабоченным выражением усталых лиц.

Виктория подошла к патлатой девушке в черном обтягивающем трико и назвала свою гостиницу. Девушка пожала плечами и позвала парня. Он тоже недоуменно покачал головой. Тогда Виктория спросила про «Экзельсиор», дорогу от которого до гостиницы она хорошо знала. Оба собеседника согласно закивали и стали объяснять, махая в разные стороны руками.

Она долго плутала по узеньким улочкам, дрожа от ветра и стараясь выбирать более освещенные места и, наконец, поняла, что приближается к центру. Несмотря на быстрый шаг, Викторию колотил озноб, шелковая ткань длинного балахона совсем не грела, а страх и растерянность все усиливались. Шаги за спиной теперь слышались совершенно отчетливо, и если бы она не увидела полицейского, то не раздумывая, позвала бы на помощь. Но карабинеры патрулировали более людные места, где было не так уж и страшно.

Последние, самые стойкие приверженцы карнавала ещё держали оборону, не желая смириться с окончанием праздника. Но их было уже совсем немного пьяно-бесшабашных, помятых, из последних сил толкущихся на пестрой от конфетти и мусора мостовой. К утру улицы будут выметены, помосты с гирляндами цветов, столы, прилавки, торговавшие напитками и сладостями, убраны, фонарики упакованы, в полицейских участках заведены кучи дел о пропажах, убийствах и хулиганстве, и город станет ждать следующей весны.

Совершенно неожиданно в той стороне, где и не предполагала, Виктория увидела светящееся название своего отеля и ринулась к знакомому подъезду. Но что-то удержало её в десятке метров, заставив притаиться у стены противоположного дома. Ведь Уорни мог сбежать от телохранителей принца и теперь, возможно, поджидает в гостинице или на её подступах, наблюдая за каждым движением жертвы. Рука Виктории машинально поднялась к шее, нащупывая спасительный крестик, но его не было и воспоминание о потере лишь прибавило страха. Конечно же, все вокруг сигналило ей о беде — исчезнувший крестик, разбитые духи, «платье Дездемоны» с кровавым цветком под сердцем, укатившийся в темноту подвала агат Ингмара… Опасность бродила рядом…

Кто-то вышел из темноты прямо к ней. Виктория сжалась, готовясь к удару. А ведь ещё два дня назад она хвасталась Остину приемами самбо!

— Простите, синьора, мне кажется, вы заблудились? — молодой человек стоял в двух шагах от нее, не делая попытки приблизиться. — Вы говорите по-французски или по-английски?

— Спасибо, я уже нашла свой отель, — ответила она и решительно шагнула к подъезду.

— Антония, ты!? — окликнул парень в спину и Виктория тут же узнала этот голос.

— Жан-Поль! Господи — это невозможно! — она бурно прижалась к его груди, вцепившись в кань спортивной куртки.

— Успокойся, успокойся. Тебя кто-то напугал, Тони? Да перестань! Видишь, я здесь дежурю специально, чтобы охранять Антонию от надоевших поклонников. Пошли, я провожу тебя в гостиницу, ты выбрала слишком легкий костюм! — Жан-Поль, почувствовавший под тонким шелком обнаженное дрожащее тело, попытался слегка отстранить девушку, но она прижалась ещё сильнее:

— Мне нельзя в гостиницу! Там засада.

Жан-Поль рассмеялся:

— Совместная операция ЦРУ и КГБ против Антонии Браун!

Он ласково погладил волосы Тони, ощущая, что его внезапное объятие начинает приобретать чересчур волнующий характер.

— Хватит, хватит! Утри нос и все толком объясни! — Он тихонько оттолкнул её, снял с себя куртку и, набросив на плечи девушки, протянул носовой платок.

— Нет, нет! Мы не должны выходить на свет! — заметила она, останавливая его движение к отелю.

— Хорошо. Давай постоим тут и все обсудим. — Жан-Поль увел Викторию за угол темного дома.

— Послушай, я не могу тебе все объяснить, но ты должен пойти в гостиницу и вызвать ко мне Шнайдера из девятнадцатого номера. Только так, чтобы никто не слышал — это очень серьезно, — с мольбой посмотрела на него Виктория.

— Отлично. Я быстро — стой тут, — он в три прыжка преодолел расстояние до входа в гостиницу и через минуту появился снова — один.

— Господин Шнайдер уехал.

— Не может быть! Куда?

— Он забрал багаж и оплатил номер. Час назад. Записки не оставил.

— Что ж мн теперь делать? Ничего не понимаю… Это они, они убрали Артура…

— Ты насмотрелась криминальных фильмов, Тони. Или кто-то украл у маэстро Лагерфельда новую коллекцию?

— Послушай, Жан-Поль, я уже совсем спокойна. Я не пьяна и не сошла с ума. Понимаю, что не должна тебя впутывать в эту историю, но мне некого просить о помощи, — Виктория посмотрела на него молящими глазами.

— Впутывай! В любую историю — я только этого и жду и даже не смел мечтать о таком счастье. Блуждал здесь всю ночь, кружил по переулкам за белой фигурой, в которой по каким-то неясным приметам угадал тебя… не смел надеяться, что вместо короткого эпизода буду награжден целой «историей»!

— Это действительно опасно. Ты даже не можешь себе представить, как все запуталось… Я ничего не могу объяснить и сама мало что понимаю. Но знаю одно — мне надо поскорее оказаться дома, на Острове.

— Я отвезу тебя в аэропорт и провожу во Францию, вручив прямо в руки родителей. Но надо переодеться…

— А ещё — достать документы и деньги! — добавила Виктория. Совершенно ясно, что в отель возвращаться нельзя.

— Давай пойдем к тебе в номер и я покажу, что такое черный пояс в каратэ. Мы раскидаем твоих преследователей и удерем с чемоданом, предложил Жан-Поль.

— У них есть оружие пострашнее пистолетов, — она вспомнила об укусе заразного Лиффи.

— Тогда пригласим карабинеров — они только и ждут работы!

— Нет. В полицию мы не пойдем.

— Я все, кажется, понял. Пожалуй, это, действительно, самое лучшее, на что я мог рассчитывать. — Жан-Поль стал в позу Бельмондо, изображающего одного из своих мужественных «профессионалов». — Положись на меня, детка. И завтра ты сможешь обнять свою маму!

…Жан-Поль приехал в Венецию утром. За неделю до этого он узнал, что здесь состоится парфюмерная презентация, на которую Дюваль приглашен как постоянный компаньон «Дома Шанель», но поехать не сможет — Мари сломала ногу, гоняя на мотоцикле. Узнал и о том, что на презентации будет Тони.

Жан-Поль, научный сотрудник лаборатории генных исследований в Парижском университете, срочно выехал на конференцию в Милан, решив, что это перст судьбы — пространство само приближает его к Антонии. Надо сделать лишь один шаг — взять напрокат автомобиль и покатить к «жемчужине Адриатики».

Он, собственно, ни на что не рассчитывал, потолкавшись у «Экзельсиора» в стайке зевак, караулящих прибытие знаменитостей и разузнав от пронырливого фотографа, в каком отеле остановилась Антония Браун. Жан-Поль проторчал на площади у гостиницы два часа и его терпение было вознаграждено: счастливчику удалось увидеть облаченную в вечерний туалет Антонию, шествующую к гондоле под руку с Артуром. Потом он потерял след, не догадавшись двинуться к Palazzo d'Roso. А вечером снова дежурил тут. Не понятно, как ему удалось пропустить Шнайдера, но зато интуиция прекрасно сработала, угадав под прикрытием белого балахона фигурку Тони. Она кружила в переулках вокруг отеля, явно чего-то опасаясь, и Жан-Поль шел следом, все ещё сомневаясь, что плутающая в одиночестве по ночному городу девушка и есть Антония. Теперь же дар судьбы оказался настолько велик, что его невозможно было оценить: они вдвоем попали в романтическую переделку и Жан-Полю предстоит стать защитником и спасителем Антонии.

Окрыленному везением Дювалю удалось быстро доставить девушку на автовокзал, где в камере хранения лежала его сумка, содержащая свитер и брюки. В них и переоделась Виктория в кабинке дамского туалета. За это время Жан-Поль закупил огромный пакет еды в привокзальном ночном универмаге и ещё вязаный шарф с перчатками и носки для своей озябшей дамы. Они встретились, как договорились, у газетных автоматов — прижимающий у груди пакеты с покупками Жан-Поль и бледная, всклокоченная девушка. Виктория в пестром свитере, с наскоро скрученными на макушке волосами, с ещё припухшими от недавних слез губами, без косметики, шпилек и сногсшибательных туалетов, показалась ему настолько прекрасной и близкой, что от смущения вспыхнули щеки, а из рук выскользнули пластиковые пакеты. Они вместе кинулись собирать рассыпавшееся, стукнулись лбами и рассмеялись. Минувший кошмар показался Виктории не более реальным, чем чудовища из мультипликационного фильма.

Она чувствовала себя исключительно счастливой в то время, как они отыскивали на стоянке автомобиль Жан-Поля, забрасывали на сиденья свертки, а потом Жан-Поль с возгласом «Ой!» — вытащил из пакета пушистый шарф и набросил на плечи Виктории.

— Извини, это, конечно, не натуральная шерсть. Выбор там небольшой. К тому же и с обувью у тебя не все в порядке, на мой непросвещенный взгляд. Натяни хотя бы носочки, а завтра мы купим что-нибудь более приемлемое.

— Нет! — Виктория прижала к груди мягкую ткань. — Никогда в жизни у меня не было лучшего шарфа… Это как раз то, о чем я мечтала.

С безразличием чужой фотографии она «пролистнула» в памяти сразившую некогда «картинку» — Костю Великовского, окутывающего шарфом шею своей девушки. «Всему свое время», — упорно повторяла тетя Августа, обещавшая Виктории наступление её звездного часа. И вот он пробил, будто специально прихватив детали из разбившихся иллюзий прежней жизни.

— Ну, мадемуазель, пристегнитесь и фиксируйте маршрут. Куда прикажете доставить — прямо на Остров или вначале заедем в Париж к жениху? — грустно пошутил Жан-Поль. — Поздравляю с хорошим выбором. У тебя теперь будет личный кутюрье…

И поскольку Виктория не реагировала на эти намеки, переменил тему:

— Я сейчас обитаю в Милане. Уже три дня там идет супер-научная конференция. Шеф позвал с собой и я согласился — мелькнула мысль побродить по Венеции и выполнить кое-какие поручения отца. Он должен был представительствовать на вашем празднике, но сестра сломала ногу… В общем — приехал я… Конечно, из Америки я бы не собрался, но подвернулась поездка в Милан — а здесь-то совсем рядом. Мой шеф Мейсон Хартли произвел сенсацию на этой представительной встрече своим сообщением. Хартли — очень крупная фигура в области генных исследований… Не поверишь, но он чем-то сильно напоминает дядю Йохи, к тому же они давние друзья… Мне страшно повезло, что пришлось работать с Мейсоном!

— Я помню, Хартли взял тебя ассистентом ещё с третьего курса. После этого вы сразу сделали потрясающее открытие, внедрив в организм ген вместе с вирусом…

Жан-Поль резко вывернул руль, чуть не зацепив бампером идущий рядом автомобиль.

— Ого! Не ожидал! Ты читала мои письма?!

— Конечно. Их у меня целая коробка, можно издавать отдельным томом. Я все про тебя знаю.

— А почему ты ни разу не ответила? Не намекнула хотя бы, что я пишу не в пустоту, что ты существуешь на самом деле, а не в моих литературных вымыслах? — вскипел Жан-Поль, пораженный известием, но тут же осекся. — Прости. Я никак не ожидал такого… Ведь из-за твоего молчания я позволил себе написать столько глупостей! Боже, какой стыд… — Он поправил очки тем механическим жестом, которым всегда скрывал замешательство.

— Так куда мы, собственно, едем? Насколько я понимаю, у тебя нет никаких документов… Как же мы купил авиабилет?

— Прошу тебя, Жан-Поль, не надо сейчас ехать в аэропорт. И, пожалуйста, не задавай сейчас вопросов, ладно? Я и сама запуталась, надо во многом разобраться… Было бы хорошо мне остаться в какой-нибудь маленькой гостинице, откуда я смогу позвонить домой, — предложила Виктория.

— Отлично. Сдается мне, что ты просто не торопишься возвращаться к Феликсу и придумываешь страшные детективы… А на самом деле — хочешь побыть в моем обществе, — пошутил Жан-Поль, заметив панический страх девушки. Но она не рассмеялась и даже не улыбнулась. А лишь потуже затянула на шее подаренный шарф.

— Я действительно счастлива, что встретила тебя сегодня… Эх, если бы можно было, в самом деле, сбежать от всего этого… Куда-нибудь на край света… Ты не представляешь, насколько все серьезно… Сегодня ночью меня чуть не убили…

— Не надо бояться. Все позади — я рядом, а кругом — полно представителей правопорядка! Смотри, мы только что проехали полицейский пост. А теперь подберем симпатичный отельчик.

Жан-Поль, свернув с основной трассы, петлял по улочкам небольшого селения, и вдруг затормозил у двухэтажного дома, над входом в который скромно светилась вывеска: «Отель королевские львы».

— Подойдут нам львы?

— А где мы? — засомневалась Вика.

— Не знаю точно. Нам удалось отмахать сто километров на северо-запад и, надеюсь, оторваться от преследования. По-моему, в такой ранний утренний час мы можем представиться здесь только как супруги.

Жан-Поль насмешливо посмотрел на девушку и серьезно добавил:

— Но если ты возьмешь отдельный номер, мне придется спать под твоей дверью в качестве добровольной охраны.

«Достаточно на сегодня спящего под дверью Максима», — подумала Виктория и сказала:

— Мне-то, думаю, все равно не уснуть, в супружеском ли номере или в коридоре.

У них оказалась крошечная комната с двумя кроватями, деревянным шкафом, разрисованным синими букетами и с биде за занавеской.

— Можете располагаться как дома, прелестная сеньорита Браун. Через пару минут прибудет ужин. Если честно, я был голоден ещё десять часов назад, — сказал Жан-Поль, с тревогой наблюдая за уставшей, какой-то потерянной девушкой. «И что, в самом деле, так напугало ее?» — думал он, доставая пакеты из багажника.

Уже скрываясь за дверью гостиницы, он краем глаза заметил проезжающий по пустому предутреннему городку автомобиль. Черный «фиат» остановился у противоположного дома. Мотор затих, фары погасли, но никто не вышел на притихшую улочку. Жан-Полю показалось, что за зеркальным стеклом он различил мужские силуэты.

«Глупости! Вот и я заболел шпиономанией. Наверняка, какая-то парочка зарулила в темный переулок», — убеждал себя Жан-Поль, поднимаясь на второй этаж.

— А вот и заказанный ужин! — изображая официанта, он вошел в комнату.

Свет горел, а на кровати, не сняв покрывала и не раздевшись, лежала Тони. Она свернулась в клубок, на шее узлом затянут полосатый шарф. Находящийся во власти ужасных домыслов, юноша рванулся к постели и который раз за этот день мысленно упрекнул себя за придуманные страхи. Девушка спала, бесшумно дыша приоткрытым ртом. Совсем тихо, чтобы не разбудить, Жан-Поль укрыл её своим одеялом и робко коснулся рассыпавшихся завитков.

Он собирался сторожить сон Антонии как верный рыцарь, пристроившись рядышком в кресле. Он, обмирая от умиления, разглядывал её ухо, розовеющее в спутанных волосах, ладошку, подсунутую под щеку, он мечтал и воображал, сочиняя прекрасные сказки…

…Виктория проснулась от голосов за окном. Было уже девять часов, у подъезда гостиницы рабочие выгружали из фургона ящики с зеленью. Черной машины, напугавшей Жан-Поля, на улице не было.

До чего же нелепыми кажутся утром ночные страхи! Даже таким сереньким и полным неопределенности утром, забросившим двух неведомо о кого скрывающихся людей в чужой городок.

— Здесь нет международного автомата. До телеграфного пункта тридцать километров, — доложил Жан-Поль, разведавший у портье ситуацию.

Он проснулся раньше Виктории, мучимый неопределенностью и ответственностью за свою спутницу. Во всяком случае, так объяснил себе Жан-Поль причину сумбурного полусна, в который проваливался ненадолго в утренние часы. На самом же деле — ни рассудок, ни чувства юноши не могли примириться с быстротечностью счастливой ситуации: Антония рядом, она тихо спит на расстоянии вытянутой руки, а через несколько часов, вероятно, уже будет лететь в Париж, в то время как он отбудет на другой континент. Может, эта встреча, чудесно подстроенная судьбой, единственный шанс объясниться с ней? Рассматривая тревожно спящую девушку, Жан-Поль почти физически ощущал, как уходит подаренное ему случаем время.

Выяснив, что необходимого телефона здесь нет, он даже обрадовался — их совместное путешествие затягивалось, оставляя смутную надежду: а вдруг, вопреки очевидному, Тони не рассмеется ему в лицо, выслушав признание (если он, конечно, решится на него) и не переведет тактично разговор на ждущего её в Париже жениха? Вдруг он далеко не безразличен ей, а её молчание все эти годы имело какую-то иную причину — ведь не выбрасывала же она его стихи и письма, запоминая всякие мелочи… Так или иначе, Жан-Поль убедил себя сделать решительный шаг: прежде, чем о посадит Антонию в самолет, она будет знать о его чувствах все.

— Необходимый нам телефон находится почти поблизости — полчаса езды по незнакомой дороге — и мы у цели, — Жан-Поль не мог скрыть радости от того, что их поездка затягивалась. Но Тони явно не разделяла его настроения. Она выглядела уставшей и чем-то сильно обеспокоенной, почти не притронувшись к еде и не поддерживая шуток старавшегося расшевелить её спутника.

— Э, да ты совсем скисла! Что за неверие в возможность всесильного господина Брауна? Не сомневаюсь, отец быстро справится со всеми проблемами и великолепную А. Б. будут встречать у трапа самолета с распростертыми объятиями. Ведь твою личность установить не сложно — достаточно обратиться к любому прохожему и он не сомневаясь назовет заветное имя.

Девушка посмотрела на него испуганными блестящими глазами и стала заворачивать на шею длинный шарф, словно пытаясь спрятаться в него. Только теперь Жан-Поль заметил, что она дрожит.

— Дорогая моя, да у тебя жар! — он тронул ладонью её лоб. — И как это я до сих пор не понял — кутаешься в одеяла, спишь в свитере и ещё румянец во всю щеку! Вот, думаю, что значит настоящая красота — без всякой косметики на рекламу просится… — Жан-Поль задумался и погрустнел. Хорошо, приключения отменяются. Тебе действительно надо скорее вернуться домой. Жди меня здесь, а я быстренько найду телефон и поговорю с твоими родителями.

— Нет! — Виктория решительно преградила путь устремившемуся к двери юноше. — Я должна поговорить с отцом сама… Мне не так уж плохо. Я еду с тобой.

— Ладно, — легко согласился Жан-Поль. — В ближайшей аптеке купим аспирин и что-нибудь еще. Пожалуй, ты вчера была слишком легко одета.

Он вздрогнул, вспомнив легкую шелковую кань и теплое обнаженное тело под ней.

Они спешно покинули отель и Жан-Поль развернул карту, ища указанный ему городок.

— Ничего, постараемся добраться минут за двадцать. Только бы не запутаться — здесь так много похожих названий и все «королевское». Смотри «королевский двор», «королевские ворота», «королевская поляна», «Королевская кровать». Брр! — Жан-Поль нажал на газ, разворачиваясь к северу…

Виктория хорошо знала это ощущение — полуяви, полусна. Хотя последние годы она стала забывать о днях, проведенных в больнице Динстлера после травмы головы, теперь воспоминания вернулись, окутывая холодом отчаяния. Она была абсолютно бессильна, не имея права рассказать правду Жан-Полю и даже то, что не надеялась на быструю помощь Остина. Ведь настоящая Антония Браун уже в Париже, а значит «дублерше» придется скрываться в тени… И почему только именно сейчас, в этой опасной и запутанной ситуации на её пути оказался Жан-Поль!

Сколько раз Виктория придумывала эпизоды своей встречи с Дювалем, варьируя обстоятельства. Неизменным оставалось лишь одно условие — она должна встретиться с ним под собственным именем, не используя двусмысленное прикрытие Антонии. Она теперь и сама кое-что собой представляет, да и лицо, заполученное чудом, уже не кажется чужим. Но как донимает жестокий озноб и кружится голова, обрывая нить размышлений!

Жан-Поль затормозил у придорожного мотеля.

— Здесь должна быть аптечная лавка. Подожди минутку. Я быстро. — Он подхватил сумку и легко коснувшись тыльной стороной ладони щеки Виктории, захлопнул за собой дверцу. Он уже знал, что так и не сумеет признаться Антонии, упустив исключительную возможность. А значит, не стоит выдавать себя невольными горячими взглядами.

«Прекрати морочить себе голову, господин сочинитель! Хватит бегать с сачком за экзотическими бабочками. У Тони есть жених и она ничем не обнадеживала тебя, олух!» — твердил он себе, покупая лекарства в аптечном киоске. У прилавка прессы он остановился, обратив внимание на снимок Тони в одной из газет и подумал, как удивился бы продавец, узнав, что эта «мисс Венеция», запечатленная в сказочном наряде Лагерфельда с сияющим флаконом в руке, находится совсем рядом, в стоящей на противоположной стороне шоссе вон той темно-зеленой неприметной машине. Жан-Поль с тоской посмотрел на автомобиль, показавшийся сквозь витринное стекло чужим и далеким. Увы, как ни обманчива иллюзия, Тони так же недосягаема для него, как и для этого итальянского паренька.

То, что произошло в следующую секунду, не могло быть правдой. Яркая вспышка, отбросившая Жан-Поля к стене, вдребезги разнесла витрину и разорвала на куски зеленый автомобиль. Как в затянувшемся сне он увидел распластавшегося на полу продавца, закрывающего руками кудрявую голову и разлетающиеся от взрывной волны газетные листы. «Тони!»

Вместе с кричащими людьми Жан-Поль выбежал на улицу и окаменел, чувствуя, что теряет сознание. На месте взрыва, чадя черным дымом, горели останки автомобиля. Он рванулся к огню, пронзительно завопила какая-то женщина и чьи-то сильные руки, подхватив его под локти, отбросили в сторону.

— Бежим, бежим отсюда! Скорее, Жан-Поль, прошу тебя! Мне нельзя попадать в полицию…

Его трясла за рукав насмерть перепуганная, но совершенно невредимая Антония. — Да бежим же! — Она потащила его в сторону от собирающейся на месте происшествия толпы, ошеломленного, все ещё не смеющего оторвать взгляда от страшного места.

Оказавшись на соседней улочке они остановились перевести дух. Со стороны шоссе доносились завывания сирены и несло едкой гарью. Виктория без сил опустилась на камень у стены какого-то сарая. Ее колотила дрожь, а Жан-Поль, вдруг с облегчением осознавший, что все это, конечно же, сон, не имеющий к действительности никакого отношения, смотрел в сторону взрыва с бесшабашной веселостью.

— Вот и отлично! Теперь бандиты успокоятся, уверенные, что уничтожили нас. А мы сбежим прямо у них из-под носа! — Оглядевшись, Жан-Поль скрылся за углом и поманил оттуда девушку. — Иди-ка сюда, дорогая, ковер-самолет ждет нас!

Через пар минут они ехали в чужом автомобиле в неизвестном направлении.

— Я выбираю узкие дорожки, самые крутые проезды, самые нехоженые тропы и скоро мы доберемся в наш уютный охотничий замок!

Позже, вспоминая этот день, Жан-Поль будет задавать себе один и тот же вопрос — что заставило его так просто, без тени колебания угнать чужой автомобиль, что подсказывало дорогу — безумие, вызванное шоком или проснувшийся в экстремальных условиях авантюризм? Что за бесшабашная удаль вела его в неизвестность, в чужой стране, в краденом автомобиле с больной девушкой, не имеющей ни документов, ни желания общаться с полицией? Удача, случай, везение? А может быть, им покровительствовали совсем иные силы?

— Я знаю, это они подложили в мою машину взрывчатку. Те самые, что караулили нас у гостиницы. И поставили часовой механизм на десять утра, рассчитав, что в это время мы будем уже в пути, — с уверенностью заявил он Антонии. — Я чудом избежал удара, выйдя на минутку в аптеку. А тебя, конечно, спас Ангел.

— Если охотится черт, спасти может только Ангел, — задумчиво и внятно произнесла Виктория, откинувшаяся в кресле с полузакрытыми глазами. Никогда бы не подумала, что добрые силы могут выступать в обличье рвотных спазмов… Меня мутило с утра, да и сейчас тоже… Но там, у ресторана, так пахло жареным… Когда ты вышел, я пулей вылетела в кусты, побоявшись запачкать автомобиль. Ух, как же мне тошно вспоминать сегодняшний завтрак! — она стиснула зубы и отвернулась.

— Что мы ели? Холодного цыпленка и сыр, которые я купил на вокзале ночью. Придется поставить им памятник… Нет, лучше я напишу в их честь оду. Ведь… Боже, до меня только сейчас дошло… — Жан-Поль затормозил у обочины повернул к Виктории изумленное лицо. — Мы же были на полшага от смерти… Мы были совсем рядом с ней!

С минуту они смотрел друг на друга, пытаясь понять смысл происшедшего, но не смогли.

— Едем, — сказала Виктория.

— Куда?

— На край света.

Оставив позади поселок, Жан-Поль направил автомобиль к лесистым холмам, не отмеченным признаками цивилизации. День обещал быть дождливым. Ранняя зелень теряла под насупленным, готовым разразиться дождем небом свою радостную, легкомысленную яркость. Весенний пейзаж итальянской провинции сквозил осенней некрасовской грустью.

Старенький «фиат» с натугой взбирался по посыпанной серым гравием дороге, в баке, как ни странно, плескался бензин, а встречных машин вообще не было. Похоже, они действительно выбрались на край света. Виктория молчала, печально глядя поверх приборной доски и поминутно проваливалась в дрему. Ее затылок беспомощно покачивался на низком подголовнике, пересохшие губы пытались что-то произнести.

— Пора тормозить, иначе мы вырулим прямо к Вероне. Путешествие становится все интереснее… Как ты себя чувствуешь, Тони? — но она не ответила и Жан-Поль почему лишь теперь по-настоящему испугавшийся, решительно свернул к виднеющейся на холме деревушке.

Когда они подъехали к стоящему на отшибе деревянному дому, крытому старой черепицей, начал накрапывать дождь. Тони все ещё дремала. Обследовавший местность Жан-Поль установил, что три дома, из которых состояла деревня, давно покинуты жителями. Это был всего лишь заброшенный хутор. Несколько секунд он потоптался у запертой калитки, присматриваясь к мрачно-насупленному забытыми ставнями дому, поправил очки, послушал шелест дождя, и со вздохом перемахнул через покосившийся плетень, едва заметный в зарослях прошлогоднего бурьяна…

— Ну вот, Тони, апартаменты не натоплены и праздничный стол не ждет нас. Пожалуй, я поступил опрометчиво, отпустив прислугу. Зато в «охотничьем замке» никто не сможет нарушить наше уединение. А хозяйством мне придется заняться самому. — Жан-Поль посадил плохо соображающую Викторию на покрытый пестрым домотканым ковриком диван и направился к печи.

Все здесь свидетельствовало о заброшенности — затхлый мрак с обвисшими клочьями старой паутины.

— Где мы? Я, кажется, продремала всю дорогу. — Она с силой потерла руками пылающий лоб. — Пора выпить спасшие нас уже однажды лекарства. Болеть мне сейчас совсем ни к чему… А здесь и вправду мило… Окна закрыты и есть печь… Как тебе удалось взломать дверь?

— Отковырял железкой ржавую петлю. Она еле держалась — нам просто везет. Чудо, что я отправляясь за лекарствами, прихватил с собой сумку — в ней не только деньги, но и мои документы. — Жан-Поль высыпал на круглый непокрытый стол свое имущество. — А это, девочка, для тебя. Аспирин, витамины и ещё какие-то таблетки. — Жан-Поль огляделся, рассматривая владения. — Да, здесь не просто будет обжиться. Я даже не знаю, где искать воду. А если честно признаться, до сих пор не в курсе, как готовить яичницу.

— Вряд ли тебе придется этим заниматься, я что-то не заметила кур. Похоже, селение давно вымерло. Воду следует искать в колодце, насколько мне известно из литературы, а дрова хранят в сараях!

Действительно, руководствуясь литературным опытом, очень скоро Жан-Поль принес ведро воды и радостно сообщил:

— В чулане полно дров, значит, будет и тепло, ведь печь на вид вполне крепкая. Ты можешь проглотить лекарство и немного отдохнуть, пока я съезжу за едой, — сказал Жан-Поль, вдохновленный своими успехами в растопке печи.

Он даже заслонку не забыл выдвинуть, помня о трагической истории четы Золя.

— Нет! — испуганно вскочила Виктория. — Не оставляй меня здесь одну! Я совершенно не голодна. Тебе нельзя уходить — они могут прийти опять!

— Я с нетерпением жду, когда ты мне все же объяснишь, от кого мне предстоит защищать свою даму… Честно говоря, эта шутка со взрывом не в стиле ревнивых поклонников. При всем моем уважении к темпераменту твоих фэнов, думается, здесь что-то другое.

— Не знаю, кто преследует нас, честное слово. Там, в Венеции это был Клиф Уорни. Он выкрал меня и увез в мешке прямо с бала… Под носом у гостей и пропавшего куда-то Шнайдера.

— Не подумал бы, что Уорни столь романтически настроен — похищение на балу! Восхитительно старомодно. Вероятно, он помешался от любви, узнав о твоей помолвке.

— Клиф — сумасшедший, это точно. Ты даже не представляешь, какую месть он задумал для… — Виктория чуть было не сказала: «для Антонии Браун», но вовремя спохватилась. — Он избрал жуткую месть, — она вздрогнула от гадливости, вспомнив обнаженного фавна, его покрытую струпьями голову и ядовитый укус. Пальцы сами коснулись шеи в том месте, куда прижимались его губы.

— Меня чудом спас один паренек… в общем, он мой давний друг. Но мне пришлось сбежать.

Жан-Поль примостился на стуле, против дивана, развернувшись так, чтобы помешивать в печи прогорающие поленья и одновременно наблюдать за девушкой. Ее речь переходила в сонное бормотание, веки тяжело опускались.

— Я должна была уйти из его дома… потому что… Я люблю своего брата… Мы вместе купали блохастого щенка… — Виктория уснула, поджав колени и припав головой на подлокотник дивана.

«Милая, чудная, невероятная», — думал Жан-Поль, жадно вглядываясь в спящее лицо, стараясь запечатлеть в памяти эту фантастическую картину: тонущая в полумраке деревенская комната с пляшущими по углам тенями от горящего в печи пламени, громада старого деревянного шкафа, возвышающегося над диваном со спящей девушкой и замершие на стене ходики. Кукушкин домик с пучком засохших еловых веток, подсунутых под «крышу» и чугунными шишками вместо гирь. На темно-зеленых выгоревших обоях сохранились овальчики и квадраты от унесенных хозяевами фотографий. Жан-Поль поднялся, осторожно, стараясь не потревожить спящую, перетянул цепочку с шишкой и качнул маятник. Часы пошли, оставалось лишь поставить стрелки. Но их почему-то не оказалось.

Равномерное тиканье ходиков успокаивало, навевая воспоминания. Что за нелепый однобокий «роман»! «Та бабочка, которой невдомек о беге крови под атласной кожей…» Да, с этих пустяшных четверостиший все и началось там, у Динстлера. А может, раньше — ещё на Острове, когда шустрая длинноногая хохотушка сунула за шиворот серьезному естествоиспытателю маленькую древесную лягушку… Теперь Антонии принадлежат десятки стихов, да и все, что он сделал в науке. Все — ради нее. «Все для тебя. С тобою все в разлуке…» — начал он бормотать сонет, уже жужжавший в голове, и вдруг смущенный его двусмысленностью понял, что должен сейчас же рассказать спящей Тони то, о чем умолчали его письма.

…В университете Дюваль сразу попал в категорию преподавательских «любимчиков» — деликатный, застенчивый паренек явно не из породы подхалимов и сплетников. Это поняли довольно скоро и его однокурсники, смирившиеся с безучастностью Дюваля к «неформальным» проявлениям молодежной студенческой жизни. Правда, он занимался спортом и даже делал успехи в каратэ — но как-то незаметно, не кичась полученным черным поясом. Он отличался на диспутах и научных конференциях, не проникаясь гордыней. Похоже, у Дюваля начисто отсутствует тщеславие. Даже когда он ещё на третьем году обучения стал ассистентом Мейсона Хартли — светила мирового масштаба, об этом узнали очень немногие.

На студенческих тусовках Жан-Поль не блистал. Не игнорировал развлечений, но и не усердствовал в них. Вначале многие девушки «положили глаз» на воспитанного, застенчивого юношу, в облике и манере поведения которого проглядывались породистая доброжелательность и спокойная, без кичливости и бахвальства, уверенность в себе. Но дальше дружбы отношения с прекрасным полом у Дюваля не заходили.

«Невинен до противного! Так и хочется подпортить твою репутацию!» — не раз делал заходы вокруг моральной устойчивости Жан-Поля его сосед по комнате Айви Шор, ведущий в университете полноценную мужскую жизнь. Настолько активно, что в списке его пассий уже числились все мало-мальски привлекательные особы. Айви взялся патронировать робкого Дюваля, поставляя ему симпатичных крошек из «личного гаража», но чем больше он усердствовал, тем более запирался в своей неприкосновенности Жан-Поль. Мечтательность юного ученого, крапающего по ночам длиннющие письма, наверняка эротического (по мнению Айви) содержания, грозила перейти в закомплексованность.

И тут появилась Сандра Уэлс. Собственно, она с самого начала маячила в поле зрения Дюваля в виде ассистентки на кафедре биофизики. Маячила основательно — такую трудно было не заметить: крепкая блондинка с белым пушком на сильных дочерна загоревших ногах, рассыпчатым шлемом прямых льняных волос и смеющимся, призывным ртом. Но Жан-Поль умудрился не заметить все это и даже после того, как Сандра, взявшая шефство над новичком, стала засиживаться с ним в опустевшей лаборатории. Он не замечал ничего, кроме пробирок с выращенной культурой вируса. Сандре просто повезло, что её культура произросла как-то необыкновенно бурно, что привело Жан-Поля в возвышенное настроение. Он позволил увезти себя в преподавательскую квартирку ассистентки Уэлс, находящуюся на территории университета и напоить горячим кофе с коньяком.

Видимо, коньяка в приготовленном Сандрой напитке было достаточно, чтобы скромник Дюваль, распоясавшись, стал читать стихи о любви, предназначавшиеся, конечно, другой. Какое это имеет значение, если другая за тридевять земель и скорее всего вообще придумана, а она, Сандра, здесь, живая, горячая, знающая толк не только в вирусологии. Ну что за прелесть был этот мальчик! Он и не подозревал, сколь очаровательна таящаяся в нем смесь пылкости и сдержанности, рыцарского самоотречения от плотских радостей ради далекого идеала и жадный, далеко не хладнокровный, интерес к жизни.

А в плотских радостях у юного поэта наверняка обнаружится необычайный талант. Сандру не проведешь — она знала, что такое настоящая мужская сексапильность. Иные прилипалы ни одной задницы не пропустят, чтобы не облапить с авансом: «Я тебе, крошка, такое покажу!». А на поверку — пустой звон. Целомудренная сдержанность Жан-Поля при яркой, мужественной красоте так и манила к разгадке: по-видимому, ему было что скрывать помимо научного и спортивного темперамента.

Сандра устроила в комнате непринужденный полумрак и включила тихую музыку. Классика, само собой разумеется, Шопен. Поставила на столик две рюмки, вазу с персиками и бутылку мексиканского вермута, обладавшего, как она убедилась, особыми свойствами.

— Мне что-то грустно сегодня. Эта удача с нашей вирусной культурой так окрылила меня… Но знаешь, в праздники чувствуешь себя особенно одинокой… Выпьем-ка за удачу Мейсона Хартли и его самоотверженных сподвижников! — она проследила, чтобы Жан-Поль осушил рюмку и протянула ему персик. — Спасибо, что заехал. Не люблю хандрить.

Он, конечно, как чуткий человек, сразу пришел на выручку, стараясь поднять дух опечаленной коллеги.

— Ты всегда заразительно весела, Сандра. От тебя исходит уверенность… сила, красота, — Жан-Поль покосился на колени Сандры. Она удобно расположилась в кресле, поджав ноги и позволив мини-юбке исчезнуть из поля зрения.

— Мейсон однажды сказал… У него там что-то не ладилось и он шепнул: это от того, что на мисс Уэлс сегодня одеты брюки. — Жан-Поль смущенно улыбнулся. — У нас вся лаборатория отдыхает взглядом на твоих ногах.

— Только на ногах? — притворно надулась Сандра, выпятив грудь. Как-то ещё в школе я получила титул «мисс Бюст». В шутку, конечно. У нас была достаточно пуританская школа. Что не мешало развиваться моим округлостям.

Сандра подперла ладонями подбородок и пристально посмотрела на Жан-Поля.

— Ты похож на какого-то известного поэта прошлых веков… Да, я не сильна в истории словесности, но помню портрет… Ну-ка распусти волосы!

— Ай, мне лень стричься, вот я и ношу «косу», — застеснялся Дюваль, но развязал шнурок. По плечам рассыпались густые шелковистые пряди и впрямь придавшие ему сходство с неким романтическим героем.

— Я поняла! Ты напоминаешь мне «Горца», — ну, этого героя телесериала, — обрадовалась Сандра и попросила: — Прочти пожалуйста, ещё о любви. У тебя прекрасные стихи. Только сними очки — здесь и так темно.

Жан-Поль послушался, сунув окуляры в верхний кармашек клетчатой рубашки. Окружающее расплылось, утратив четкие очертания реальности. Он припоминал свои стихи, отправленные Антонии, иногда сбиваясь, нащупывая в памяти нужную строчку. И видел перед собой внимательное прелестное лицо, манящие, совращающие глаза.

Сандра сама подошла к Жан-Полю, присела на подлокотник кресла и, сжав ладонями щеки, внимательно посмотрела в глаза, в глубине которых метнулась паника.

— Не надо меня бояться, — её ладони соскользнул вдоль шеи, обняли под рубашкой плечи. И в то же мгновение к губам Жан-Поля прильнули чуть горьковатые от вермута губы…

Последнее время Жан-Поль стал бояться этого момента, пытаясь представить, как необходимо себя вести с женщиной. Теоретически, конечно же, все было предельно ясно даже на уровне «высшего пилотажа» специальных порнушек. А вот на практике… Ведь с ним будет Антония… Но все произошло само собой, на цветастом ковре Сандры, пахнущем её волосами, её телом, её чудесной, пушистой как кожура персика, кожей.

— Фу, глупости! Какая дребедень… — с отвращением сказал Жан-Поль, когда страсти утихли. Сандра, блаженно прильнувшая к его плечу, в недоумении привстала. А Жан-Поль захохотал, целуя в переливах смешливых заходов её грудь и живот. — Глупости я писал об этом. Лепет школьника, возомнившего себя профессором… Больше не буду, не буду. Так не буду.

Он прижал к полу девушку, любуясь её новым лицом.

— Оказывается, после этого у женщины совсем другое лицо. И другое тело, другой запах и голос… Ну, скажи что-нибудь!

— Ты просто великолепен, мой малыш, — просипела басом Сандра и они захохотали, сжимая друг-друга в объятиях, катаясь по полу и сшибая в углы застеснявшуюся мебель…

А потом коллеги долго были вместе, совмещая тесное профессиональное товарищество с увлеченными сексуальными разминками. Пару месяцев Жан-Поль не писал на Остров. А когда возобновил свое занятие, то все больше вспоминал про подопытных крыс и научные неурядицы. Не раз ему приходила в голову мысль, что жизнь, собственно, уже сложилась. Сюжет перевалил кульминацию и движется к счастливой развязке. Сандра рядом — это здорово! Но как жить без Антонии, с ощущением невосполнимой потери, неиспользованного, может быть самого главного шанса?..

Жан-Поль собрал свои поэтические опусы в толстую папку, перевязал её и заклеил поверху липкой лентой, словно боялся, что слова расползутся, как тараканы, или выпорхнут, как бабочки… Но настал такой день, когда он сам выпустил их на волю, нетерпеливо разорвав картон и погрузившись в перечитывание. На лестнице, ведущей из подвала препараторской в лабораторию, Жан-Поль натолкнулся на обнимающуюся пару: Мейсон Хартли, прижав к стене Сандру, целовал её обнаженную распахнувшейся блузкой грудь.

Вот здесь бы и надорваться нежной поэтической душе, уйти в печаль, может быть, задуматься о самоубийстве. Но Жан-Поль вздохнул с облегчением. Вначале, конечно, обиделся, затем с пониманием принял объяснения Сандры, толковавшей о современных взглядах на половое партнерство, а потом воспарил, вернув себе утраченную империю, в которой царила Антония.

Он снова увлекся стихами, горящими более плотским и жарким пламенем.

«Любить тебя и не любить — мед „да“ и „нет“ в бреду метаться.

И быть как-будто и не быть, и в том себе не признаваться.

И потихоньку умирать. Таков мой путь к твоим наукам.

Но крест — не крест, а благодать, когда любовно предан мукам!»

…Глядя в спящее лицо, он шепотом читал свои новые, крамольные стихи, словно принося последний, прощальный дар.

«Вероятно, мы скоро простимся, Тони. Расстанемся навсегда. Я стану жить по-другому, стану свободней, сильнее. Возможно, даже постараюсь стать счастливым… Но все мои победы — маленькие, большие, настоящее и будущее принадлежит тебе. Да будет радостен путь твой, Тони…»

Жан-Поль поправил куртку на плечах девушки, подкинул дрова и плотно закрыл дверцу печки. Машинально взглянув на слепой циферблат ходиков, он вышел из комнаты, стараясь не скрипеть половицами…

Проснувшись, Виктория увидела незнакомую комнату с закрытыми ставнями, сквозь щели в которых пробивался свет пасмурного дня. Она лежала на узком, провалившемся диване, пахнущем пылью и плесенью, укрытая курткой, в соседстве с покрытой облупившейся известью, источающей тепло печью. А на стене деловито сновал маятник старых часов, изображающих кукушкин дом, но без стрелок на потрескавшемся циферблате.

Мгновенно вспомнив все случившееся, Виктория в ужасе села: сон, показавший ей майский день на Острове и прогулку на Шерри в волнующей компании Жан-Поля, оказался ложью, а жуткий бред с убийцами, взрывами удручающей реальностью. «Что же делать? Что же все-таки делать?» — Виктория попыталась собраться с мыслями и придумать хоть какой-то выход. Очевидно одно — необходимо добраться до телефона, отправить SOS деду. Но как? Угнанный автомобиль и неведомые, отнюдь не сентиментальные враги не позволяли забыть об опасности, заставляя прятаться и от убийц и от представителей закона.

Какими же судьбами оказался рядом с ней в этой жуткой истории Жан-Поль? Как рассказать ему правду, не навредив Антонии, не запутать чужие секреты, связанные в один клубок незримой нитью?

Жар после аспирина спал, Виктория чувствовала себя лучше, но вместе с ясностью мыслей пришло и беспокойство. Этот заброшенный дом, полные неведения, отсутствие Жан-Поля… Время шло и становилось очевидно, что он не просто бродит по саду… Живо вообразив страшную картину, Виктория сжала на груди руки, с мольбой глядя в тот угол комнаты, где по православной традиции полагалось находиться иконе. «Только бы он вернулся, только бы остался жив!» — шептала она, обращаясь к старательным ходикам.

А в это время в придорожном магазине у ближайшего поселка бойкий молодой человек с плохим итальянским закупал продукты для интимного пикника. Это сразу понял продавец, посоветовавший юноше взять бутылку «кьянти» и все необходимое для приготовления глинтвейна.

— Сегодня будет сильный дождь! — он говорил громко, усиленно жестикулируя. — Италия — горячая страна, когда двое вместе! — Старик подмигнул, выразительно сжав ладони.

Жан-Поль поблагодарил по-итальянски и живо пришпорил свой автомобиль, номера которого предусмотрительно замазал грязью.

Он был очень доволен собой, совершив за этот день целый каскад немыслимых поступков: угнал автомобиль, нашел пристанище, затопил печь, а потом, не думая об опасности, посетил пустую лавчонку, накупив разной снеди для спящей Антонии. Дождь все усиливался и странно было думать, что они вместе всего двенадцать часов — так много всего произошло. Кто-то, должно быть, успел лишь вздремнуть и прочитать газету — а у них с Тони целая общая история, какую они никогда не смогут забыть! Хлопнув себя по лбу за несообразительность, Жан-Поль включил радио, пытаясь поймать какие-нибудь сообщения об утреннем взрыве на шоссе.

— Вот, пожалуй, все наши новости на этот час, — завершил рассказ знакомый голос комментатора «парижской» волны. — Да, несколько штрихов к светской хронике. Нам удалось узнать, что Феликс Картье не встретил свою невесту после удачного выступления в Венеции. Не объявив причины, он срочно умчался на Аляску, в то время как Антония Браун вернулась в свой парижский дом в сопровождении Артура Шнайдера. «Без комментариев», с этой фразой менеджер выпроводил за дверь нашего корреспондента.

Жан-Поль несколько секунд оторопело смотрел на щиток радио, даже не заметив, что автомобиль остановился и мотор заглох. Он лихорадочно шарил в эфире, переключая диапазоны, но ничего интересного оттуда не выудил, оставшись в полном недоумении. «Бред! Ложь!.. Но что бы все это могло значить — исчезновение Шнайдера из отеля в Венеции, погоня, страхи Антонии и теперь эта журналистская „утка“?.. В какую переделку попала Тони?»

Вернувшись в дом с решением немедля прояснить ситуацию, Жан-Поль тут же бросился к Антонии.

— Слава Богу! Еще полчаса — и я просто сошла бы с ума от страха! Зачем ты оставил меня тут, бросил… — девушка вцепилась в его промокший от дождя свитер, захлебываясь слезами. Она казалась такой маленькой и беззащитной, что сострадание вмиг утопило в теплой волне невнятный гнев.

— Успокойся, я привез нам еду — ведь уже давно время беда! Тебе же надо подкрепиться, — он погладил её по голове, не решаясь оторвать от себя. В конце концов — Феликс сбежал на Аляску. Уж это то, что наверное, правда. Лишь бы не разлучаться. И пусть она всегда стоит так, прильнув к нему беспомощная, испуганная девочка, пусть льет этот бесконечный дождь и стучат слепые ходики.

— Ты выглядишь получше. Слава Богу, хоть за врачом бегать не придется, — сказал Жан-Поль Виктории, помогавшей разложить на столе принесенные продукты.

— Я выспалась и чувствую себя значительно лучше… А это что, вино? — вытащила она из пакета бутылку «Кьянти».

— Обязательно и непременно все простуженные итальянские девочки пьют целебный глинтвейн, мне удалось получить консультацию профессионала. Смотри — тут ещё и апельсины для него, немного корицы, сухарики с перцем, ром и сыр.

— Ты невероятно практичный и находчивый парень — опытный угонщик, утонченный кулинар и целитель. Здорово заполучить в переделке такого друга. Вот только есть мне пока не хочется…

— А я с удовольствием перекушу и послушаю твою версию случившегося. Чтобы не заставлять тебя изобретать лишнего, сообщаю: я только что слышал по радио, что Артур вместе с Антонией вернулись в парижский дом. А Феликс Картье уехал прогуляться на Аляску. Видимо, готовит цикл картин из жизни тюленей. — Жан-Поль делал вид, что увлечен едой. Краем глаза он отметил, какое впечатление произвели на девушку его слова. Она схватилась за виски так, словно собиралась упасть в обморок.

— Мне лучше прилечь. У мня давно уже, после той травмы, так не кружилась голоса. И не шумела. Словно за окнами — паровоз.

— За окнами затопленная дождем итальянская провинция, округ Вероны города шекспировских влюбленных. А рядом со мной человек, лживо называющий меня другом, — грустно подвел итоги Жан-Поль.

— Нет-нет, только не это. Ты не просто друг, — ты мой единственный друг. А еще — спаситель, защитник… и… я бы отдала полжизни, чтобы все вышло по-другому.

— Не надо, Тони. Друг предпочел бы знать правду. Или хотя бы то, что мы будем делать дальше и как должен вести себя я, если сюда нагрянет полиция или твои страшные мафиози.

— А ты уверен, что правда не заставит тебя бежать отсюда, проклиная мое имя? — потемневшие глаза Антонии отражали отблески пламени. В красноватых отсветах распущенные волосы казались огненными. Она выпрямилась, гордо вскинув голову и стала похожа на пифию, пророчествующую о страшных бедствиях. Или на египетскую богиню страсти Изиду. Сердце Жан-Поля оборвалось.

«Что я делаю? Что за бес толкает меня превратить чудесную, вымоленную встречу в судебное разбирательство, — подумал он. — Да имею ли я право на это дознание? Эх, Дюваль, не этого ты ждал, отправляясь в Венецию…»

Виктория забилась в угол дивана и жалобно прошептала:

— Я не имею права. Я просто не имею права…

Жан-Поль широким жестом пододвинул к дивану стол с разложенной снедью и разлил в граненые зеленые стаканы разогретое в печи вино. Запахло апельсинами и корицей, навевая мысли о празднике. Он сел рядом и протянул Виктории стакан:

— Ты права, девочка. Сейчас ничего не имеет значения, кроме этого хрусталя в нашем фамильном замке и торжественной трапезы, приготовленной расторопными слугами. Прокурор меняет мантию, становясь факиром. Что это там за сундук у нас в углу, а этот черный ящик? Ты ещё не поняла? А я сразу смекнул — патефон! Знаешь, это такое устройство для прослушивания музыки, которое заводится ручной пружиной.

— Ну что ты мне объясняешь — я же не с Луны свалилась. Этот граммофон несколько проржавел, но не утратил сходства с музейным образцами… Да посмотри, здесь целый ящик пластинок — толстые и тяжелые, — она пыталась прочесть вытесненные золотом на глянцевом черном круге название. «Дина Дурби исполняет наши любимые песни из кинофильмов». — Вот здорово! Жалко, если ящик не заведется… Здесь ещё и Франческа Галь, и Марлен Дитрих!

Патефон завелся. Жан-Полю удалось извлечь из него долгое шуршание, в котором вдруг прорвались звуки оркестра, а вслед за оркестром знакомый женский голос, поющий по-русски с заметным акцентом: «Отчего, да почему на глазах слезинки, это вовсе не слеза, а любви морщинки…»

Виктория перевела, зная, что это запросто могла бы делать и Антония. И пояснила:

— Очень трогательный старый русский любовный романс. Двое любят друг друга, но должны расстаться… — она опустила голову.

Жан-Поль взял её за руки и сказал:

— Это не про нас.

— Конечно, — вздохнула она. — Мы расстанемся, не успев… Ах, ладно, давай веселиться! За окном дождь, грязь, мрак, подкрадывающиеся с бомбами душегубы… Рядом с тобой сомнительная особа — то ли шпионка, то ли авантюристка, обобравшая галерею Флио Скартини во время банкета… Что, не веришь? — она с вызовом посмотрена на Жан-Поля и засмеялась от удовольствия — растрепанный, в мокром свитере, с какой-то новой решимостью в глазах он выглядел просто потрясающе!

— Верно. Я обожаю авантюристок. Но не бескорыстно — тридцать процентов мои. Ведь у него там, кажется, и Рафаэль, и Веласкес?

— И ещё хватило бы на целый национальный музей. Обидно, самые ценные холсты не поместились в моем белье.

— Не надо надувать пайщика, душка! Когда я нашел грабительницу у подъезда отеля, белья на ней вообще не было. Как и полотен Веласкеса. Даже очень миниатюрных.

— Увы, такова участь самонадеянных дилетанток — их обчищают до нитки. Поздно, Жан-Поль, ты опоздал и даже не в состоянии предложить мне совершить прогулку по галерее Лафайет с целью приобретения гардероба. Если честно, я сильно вспотела от аспирина, зато температура спала.

— Ах так. А это? — распахнув старый сундук, Жан-Поль извлек из него нечто меховое, пахнувшее старой овчиной и плесенью. — Чем не соболиное манто?

— Прекрати! Сейчас вылетят тучи столетней моли! Я не надену этого, даже если там стоит клеймо королевского меховщика.

— Уж нет! Я теперь обязательно докопаюсь до клада. Обожаю блошиные рынки! — Жан-Поль, став на колени возле ларя, перебирал содержимое и, наконец, удовлетворенно поднялся, вытаскивая на свет кипу пожелтевшего кружева.

Виктория с любопытством потянула ткань и вскоре они рассматривали настоящую музейную реликвию — свадебный туалет крестьянки неизвестной провинции неведомого года. Лишь остатки увядшего букетика флердоранжа, приколотого к лифу, могли бы сообщить подробности того, давно отгремевшего праздника.

— Чудесно, правда? — Виктория расправляла оборки, отороченные широким кружевом ручной работы. — Наверно, эта девушка просидела всю зиму, вывязывая такую красоту и мечтая о майском или сентябрьском дне…

— Скорее всего, сентябрьском. В деревнях свадьбы празднуют после уборки урожая… Как ты думаешь, они жили счастливо, эти двое?

— Конечно. В рамочках, что украшали эти стены, были фотографии внуков и правнуков, которые, наверняка, давно перебрались в город, получили образование…

— И тоже поженились, — добавил Жан-Поль, которому совершенно не хотелось грустить. Напротив, его охватила странная жадность — вот так, за одну ночь, хотелось проиграть, прожить вместе с Антонией сотни сюжетов. Обязательно любовных и счастливых — сельских, городских, старинных, современных — любых, но только с ней и с неизбежным хэппи эндом — долгим пиршеством на брачной постели.

— Я уверен, это платье сшито по твоим меркам. Просто в небесном ателье спутали адрес и век. Проверь — все равно мне больше нечего тебе предложить пока подсохнут свитер и брюки.

Виктория взяла платье и направилась к шкафу.

— Отвернись. Я не могу упускать возможность побыть невестой. Похоже, это единственный шанс в моей жизни. — Она переоделась за открытой дверцей и пятясь вышла к Жан-Полю. — Не пойму, как там застегивается на спине? Какая-то древняя система. — Вот для этого держали горничных и покладистых мужей. Здесь шнурки!

С дрожью в пальцах Жан-Поль стал протягивать в петли кончики тесемок. Но перед глазами была только выгнутая спина с уходящими вниз бугорками позвонков. Нежная вереница холмиков, которым невыносимо хотелось прикоснуться. Борясь с искушением, Жан-Поль стянул тесемки и они с треском оборвались, оставляя теперь уже ничем не защищенную от его губ спину Антонии.

Она быстро повернулась и в ужасе отпрянула: «Нет!»

Так вот чего всегда боялся он, мечтая об этом мгновении — ее отказа, пронизанного холодком отвращения. Трезвея и приходя в себя, он отступил, словно рухнул в глубокую яму отчаяния. Он ненавидел себя — свое разгулявшееся гусарство, воровскую прыть… Распахнув дверцу печи, Жан-Поль подбросил дров и приблизил лицо к занявшемуся пламени — до обжигающей боли, до искристого треска в выбившейся пряди. Исчезнуть в огне, рассыпаться на атомы в этой жаркой неистовой тряске… Всего лишь утром они могли сгореть вместе в гигантском костре пылающего автомобиля. Но огонь, страшный, как разбушевавшийся зверь, пощадил их и теперь поселился в печи, забился в клетку, согревая, вдохновляя своей бесстрашной яркостью… Закрыв глаза, стоя на коленях у распахнутой печи, Жан-Поль молился огню.

Он не шелохнулся, когда на его лоб легли прохладные ладони, потом соскользнули к затылку, развязав шнурок и отпустив на свободу волосы. В патефоне зашуршало, протяжно заныли сквозь пургу помутившихся звуков скрипки и голос Антонии прошептал: «Пригласи меня, пожалуйста, потанцевать. Я так давно не танцевала». Он открыл глаза, увидев её всю сразу: снизу от босых ступней под кружевным подолом до голых плеч над ниспадающей оборкой и виноватых жалобных глаз. Тогда он обнял её колени и, уткнувшись лбом в пахнущий пылью и плесенью холст, прошептал: «Я люблю тебя. Всегда любил и буду любить. Всегда — что бы ты ни делала со мной!»

Виктория опустилась на колени рядом, взяв его за руки и глядя странным, необъяснимым взглядом, в котором были и отчаяние, и мука, и решимость, и страх… и рвущаяся к Жан-Полю неистребимая преданность. Так они стояли на коленях перед торжествующим огнем, держась за руки, словно жених и невеста, а уходящий за границы сущего, выцветший и все же живой голос Дины Дурбин пел о слезах и страсти…

Сумасшедшая, дьявольская, божественная ночь! Мудрое столетнее платье само упало к ногам Виктории, завывал в трубе ветер и в стекла колотились потоки фантастическо ливня, толкая друг к другу юные, измученные разлукой тела. Они наконец-то нашли друг друга, преодолев сотни испытаний, реальных и вымышленных преград, тех, что от века к веку выпадают влюбленным. Теперь, в эту ночь, они торжествовали за всех, кто жил и любил на этой земле, преодолевая разлученность, пытку непониманием, неведением, неверием.

— Мне страшно, я слишком счастлива. От этого, наверно, умирают… приподнявшись на локтях, Виктория рассматривала лицо своего возлюбленного, озаренного отсветами угасающего пламени. — Мы завтра простимся, но ты останешься навсегда единственным в моей жизни… — Она усмехнулась. Сомнительные клятвы для той, чья жизнь висит на волоске…

Жан-Поль с силой сгреб в охапку, прижав к себе.

— Кто тут хнычет под боком самого пылкого, самого преданного, самого сильного влюбленного в мире?! — Он встряхнул её и серьезно посмотрел в глаза. — Запомни, Тони, запомни на всю жизнь — а она будет очень долгой, это я как генетик обещаю, — ты всегда будешь счастливой, потому что с этого дня и навсегда эту задачу беру на себя Я! Я — Жан-Поль Дюваль беру на свою ответственность, на свою честь и совесть счастье Антони Браун!

Виктория не бросилась ему на шею, но осторожно отстранилась, став чужой и далекой. Под недоумевающим взглядом Жан-Поля она молча натянула свитер и брюки, принесла из сеней стопку поленьев и положила на железный щиток у печи. Все это бесшумно и невесомо, как тень, ушедшая за грань реальности.

— Разожги, пожалуйста, сильный огонь и выслушай меня, не перебивая… А потом решай сам — про счастье и все остальное…

Виктория села на диван и уставившись в огонь, как загипнотизированная, начала свой рассказ. Он был настолько сбивчивым и фантастичным, что Жан-Поль не знал, принимать ли признания девушки всерьез или отнести их к болезненному бреду. Одно было ясно — она не лгала.

— Значит, та русская девушка в саду Динстлера, на Рождественском вечере у Браунов и ты — одно лицо? Вернее — один человек? — поправился Жан-Поль, жадно всматриваясь в свою собеседницу и не веря своим глазам. Нет, это невозможно…

— Увы, я не Тони. И все, что досталось мне от тебя — стихи и письма — попало ко мне по ошибке… Но я не хотела присваивать их… Вернее, хотела… Вернее… Я очень люблю твои стихи, начиная с того первого, про бабочку, который я пыталась перевести на русский язык… А ты хотел порвать — там, у бассейна в «Каштанах»… Помнишь, панама на бритой голове?

— А на Рождество, значит, не тебя укачало на катере и не ты танцевала с Алисой вальс в венке и ситцевом сарафане?

— Я встречала тебя на причале, мокрая и жалкая, поспешив сообщить, что потеряла отца. Тогда я плохо ещё оценивала ситуацию… Да и теперь…

— Значит, я должен звать тебя Тори? — с сомнением спросил Жан-Поль, которого не покидало ощущение какого-то дьявольского розыгрыша.

— Зови меня, как хочешь. Это не важно, ведь совсем скоро мы расстанемся… И знаешь, если я все же выкарабкаюсь из этой истории… я постараюсь вернуть себе свое лицо, — с вызовом заявила Виктория. — Мне нечего стыдиться, нечего скрывать и мне надоело пользоваться чужим капиталом!

Виктории было нестерпимо больно видеть разочарованного, сникшего и даже обиженного Жан-Поля. Еще бы! Его провели, надули, подсунув вместо обожаемого подлинника фальшивку… Вряд ли он даже стал бы оберегать её, знай ещё вчера всю правду… О, если бы она могла — то прямо сейчас сорвала бы как маску это ненавистное лицо! Она сама — Виктория — с ее душой, чувствами, с её любовью, никому не нужна. Даже этому чуткому, необыкновенному парню! Все дело в упаковке, во внешнем блеске… А ведь Антония даже не удосужилась прочесть ни одного его письма, да и вряд ли вспоминала вообще о романтическом, робком Дювале…

— У меня к тебе единственная просьба, Жан-Поль, я не сомневаюсь, что ты её выполнишь: сохрани все услышанное здесь в тайне. Как бы ты к этому ни относился. Ведь это не мои секреты… А сейчас — ты должен ехать. Постарайся не слишком осложнять отношения с полицией и если сможешь, сообщи обо мне Брауну. Я не хочу подвергать тебя опасности своим присутствием и лучше подожду здесь… Честное слово, мне неизвестно, кто охотится за моей тайной, но, видишь, — это далеко не игра. Тебе пора.

— А кто-то недавно сказал, что читает меня другом… Это в России так поступают с друзьями? Нет уж, дорогая моя, кем бы ты себя не считала, хоть генералом спецслужб, обыкновенный французский парень не удерет с поля боя и не оставит в беде даму. Особенно, если она так очаровательна, а парень уже пять лет считает себя безнадежно в неё влюбленным.

— Та, кто тебе нужен, сейчас в Париже и никто не устраивает на неё облаву.

— Хорошо, я постараюсь разобраться в этой головоломке. А пока ты сядешь со мной в машину и не будешь задавать лишних вопросов. Договорились, подружка? — Жан-Поль подошел к Виктории и шепнул: «У тебя есть неоспоримое преимущество перед Антонией… Ни Уорни, ни Картье не имеют к тебе никакого отношения!»

— Зато у меня масса других поклонников, — нахмурилась Вика, сопротивляясь попытке Жан-Поля выпроводить её из комнаты: — Я никогда не прощу себе, если из-за меня пострадаешь ты. Это было бы уже значительно хуже, чем присвоение чужих писем.

— Но лучше, чем оставить меня на всю жизнь с ощущением совершенной подлости… Быстрее, в машину. Если все так, как ты рассказала — нам лучше поскорее уносить отсюда ноги…

Жан-Полю было над чем задуматься. В лабораторию биологических исследований, руководимую Мейсоном Хартли, как оказалось, он попал по протекции Динстлера. Только убедившись в том, что юный Дюваль — достойный ученик, Хартли признался, что уступил просьбе давнишнего друга обратить внимание на способного студента. — «Если бы ты не оправдал моих ожиданий, поверь, никакие ходатайства не помогли бы. Мы расстались бы уже давно… Но я очень доволен тобой, мальчик, хотя и боюсь, что лет через пять ученик без зазрения совести обскачет учителя», — сказал знаменитый ученый, возглавляющий одно из самых перспективных подразделений в области генной инженерии.

Они работали над  задачей выделения гена старения у земляного червя, сенсационной по своей сути. В случае удачи путь к продлению человеческой жизни мог оказаться совсем коротким. И сам Мейсон, и трое ребят его «команды» потеряли свет времени, проводя дни и ночи в лаборатории. Оставаясь вдвоем с Жан-Полем, Мейсон Хартли рассказывал ему удивительную притчу про некого одержимого совершенством профессора, заблудившегося на запутанной тропинке, принятой им за широкую стезю научного прогресса. Дюваль понял, что речь идет о Пигмалионе и неком, открытом им направлении, позволяющем изменять облик человека неоперативным путем.

Теперь, сопоставив услышанное от шефа с рассказом девушки, Жан-Поль наверняка понял одно — именно Хартли может помочь им в этой ситуации. Поэтому, не щадя старенького фиата, он гнал машину к Милану. То ли владелец угнанного автомобиля ещё не хватился потери и не заявил в полицию, то ли им просто везло, но ни посты дорожной службы, ни дежурный на автозаправке не заинтересовались их номером.

К вечеру беглецы были в Милане. Всю дорогу они предпочитали отмалчиваться, сосредоточившись каждый на своих мыслях. Виктория так ни разу и не задала вопроса относительно планов Жан-Поля. Она доверила ему свое будущее, ставшее вдруг совсем безразличным. Гадкое ощущение позорного поступка лишало её интереса к жизни и к ожидавшей участи.

Нет, не присвоение чужой внешности угнетало её — в этом она не чувствовала своей вины. Викторию мучил стыд за чтение любовных признаний, принадлежащих другой. Мало того, она ещё и вообразила, что может подменить Антонию в душе Дюваля! Она молчала, понурившись, и стараясь не смотреть на своего спутника, который упорно, с отрешенностью камикадзе гнал вперед украденный автомобиль.

В миланской гостиницы, где расположились участники симпозиума, Дювалю доложили, что синьор Хартли находится на торжественном банкете, даваемом международной ассоциацией биофизиков по случаю завершения рабочей программы.

— Может, зайдем в ресторан или какое-нибудь кафе, выпьем чего-нибудь горячего? — предложил Жан-Поль, отметив болезненный румянец Виктории. — Мне кажется, ты ещё не избавилась от своей простуды.

— Пойди один. У меня совершенно нет аппетита. Я подожду тебя в машине.

— Нет уж, второй раз я не оставлю тебя в машине одну.

— Думаешь, лучше, если мы взлетим на воздух вместе?

— Взрыв отменяется. Насколько я заметил — никто не приближался к этому автомобилю. А вот другие эксцессы не исключены. — Жан-Поль строго посмотрел на свою спутницу и сердце его сжалось: свернувшаяся на сидении как затравленный зверек, укутанная по уши в подаренный шарф, осунувшаяся и подавленная, она была все же невероятно желанной.

— Ты же дважды спас меня — от бандитов и от простуды. Можешь считать себя героем. Я этого никогда не забуду.

Жан-Поль улыбнулся, подметив рифму:

— Ты заговорила стихами… — «простуду-забуду». Вот, смотри: «Заслонивши тебя от простуды, я подумаю, Боже всевышний…»

— «Я тебя никогда не забуду. И теперь никогда не увижу», — продолжила Виктория. — Опоздал, один русский поэт уже написал такие стихи. Только у меня французский перевод получился нескладно. А по-русски, особенно в пьесе, звучит очень трогательно. Только немного смешно.

— Чего тут смешного? «Я тебя никогда не забуду, и теперь никогда не увижу» — повторил о, выстроив ритмическое четверостишие. Действительно, очень грустно…

— Да, у тебя получилось грустно… Твои стихи вообще чаще всего печальные и такие точные, что мне казалось, будто написаны про меня. Прости, что запутала тебя. Я и сама непоправимо запуталась. — В переулке зажглись фонари, рекламы и витрины сияли праздничным, беззаботным блеском. Из машин, подъезжавших к отелю, выходили нарядные, веселые люди, казавшиеся особенно счастливыми и беспечными со стороны затаившихся в темном «фиате» беглецов.

Жан-Поль снял очки и, закрыв глаза, устало опустил голову на руль. «Скорей бы завершился этот сумасшедший день… А ведь ещё утром я молил Бога, чтобы он никогда не кончался…»

— Если бы вчера нас убили, ты бы никогда так и не узнал, что отдал жизнь зря. Не ради Антонии. А мне бы не пришлось испытывать этого унижения.

— Наверно, это было бы лучше… исчезнуть в пламени… Прости меня, Тори, я и сам ничего не могу понять…

Поздно вечером в номере Хартли Жан-Поль попытался коротко объяснить шефу ситуацию, ожидая, что придется отвечать на поток вопросов.

— Кажется, я все понял, Жан-Поль. Мадемуазель, исполнявшая роль Антонии Браун, находится в опасности. В историю замешан как Остин Браун, так и Йохим Динстлер. Не перегружай меня пока лишней информацией…

Мейсон посмотрел на поникшую девушку и сказал:

— Мадемуазель, по-моему, надо принять горячую ванну. А ты посиди на страже, пока я немного прогуляюсь. Минут двадцать, не больше.

Хартли снял трубку телефона и распорядился:

— Пожалуйста, горячий ужин на двоих в 324 номер. Да, на ваше усмотрение. Главное — побольше мяса.

Когда за Мейсоном захлопнулась дверь, беглецы посмотрели друг на друга с облегчением — у обоих было такое чувство, будто с плеч свалилась огромная тяжесть.

Когда Мейсон вернулся, официант только что доставил горячие бифштексы с разнообразным гарниром и целое блюдо спагетти, приправленных «пастой» горячим соусом из всевозможных овощей.

— Спокойно, продолжайте жевать, — остановил он движения настороженно замерших сотрапезников. — Я только что говорил с Брауном. Можешь не беспокоиться, Тори, у тебя дома все благополучно.

— Значит, я могу вернуться на Остров?

— Ты полетишь с нами, девочка. Похоже, что некий страшный дядя, давно охотившийся за Брауном и Динстлером, узнал слишком многое… Придется хорошенько присмотреть за тобой и Антонией.

— А что грозит Антонии? — насторожился Жан-Поль.

— Боюсь, именно с ней сейчас могут произойти самые неожиданные вещи, — уклончиво ответил Мейсон и внимательно посмотрел на Викторию. — У тебя надежный ангел-хранитель, девочка. Будем считать, что нам всем повезло… О документах можешь не беспокоиться. Завтра утром мы вылетаем в Калифорнию. А там я постараюсь все уладить. Ну, что загрустили?

— К сожалению, мне надо задержаться на пару дней в Европе. — Жан-Поль отложил прибор, забыв про бифштекс. — Поверь, это очень важно, Мейсон.

— Договорились. Надеюсь встретиться с тобой в университете не позже вторника. У меня прекрасные новости — мы здорово обскакали Колорадский Центр! Ну, это после. — Мейсон посмотрел на часы и достал кошелек. — Здесь в холле продается все необходимое для путешествия юной леди. На первое время, конечно… Мне кажется, тебе надо позаботиться о плаще и хорошей обуви.

Он многозначительно покосился на мужские ботинки Виктории. Это была единственная обувь, обнаруженная ею в прихожей дома Максима, и Виктория, впервые ужаснувшись нелепости своего вида, засунула ноги под кресло.

— Поторопись, девочка, сегодня пятница. — Мейсон протянул кошелек и Виктория поднялась.

— Спасибо. Остин вернет деньги. Я скоро вернусь, вы будете здесь, мистер Хартли?

— Обязательно дождусь, заверил Мейсон, уж убедившийся, что ищейки Кассио упустили след девушки.

— А меня ты вряд ли застанешь. Я вынужден поторопиться, — Жан-Поль поднялся и пожал вялую ладошку Виктории.

— Я очень благодарна тебе. Хотя… Ах, нет, пустяки. Пока! — Виктория выскочила из номера, поспешив закрыть за собой дверь. Ей хотелось кричать, что она ничуть не дорожит спасенной жизнью, раз эта жизнь ему не нужна.

Виктория поняла сразу, что означало это европейское путешествие Жан-Поля — он торопился увидеть Антонию.

Глава 4. Королевская охота

Антония вернулась в Париж раньше, чем предполагала. Тайное уединение с Феликсом, оплаченное риском, и казавшееся от этого ещё более желанным, не оправдало надежд. Да чего, собственно, ожидала Тони.

Она затеяла новый трюк с подменой, пошла на то, чтобы видеть в журналах и на экране торжествующее лицо «дублерши» в сопровождении репортажей, твердящих об её успехах, она сделала все это по собственной воле и ради Картье, а значит, — он стоил того. «Затраты» Антонии поднимали цену, которой её избранник теперь должен был соответствовать.

Действительно, вырвавшийся из «цивилизации гниющей роскоши» (как он называл парижский «свет»), Феликс был великолепен — непредсказуем, вдохновлен. Он «изобретал счастье» и делал это так, что ни взыскательные критики, будь таковые допущены до созерцания частной жизни экстравагантного художника, ни возлюбленная не смогли бы обвинить его в ординарности.

Дни, проведенные Тони в заснеженной «хижине», прячущей услуги современного комфорта под обличьем «охотничьего домика» времен конных экипажей и свирепых разбойников, были не похожи один на другой, как авторские коллекции престижной демонстрации. Будто ожидая реакции взыскательных знатоков, Феликс с неистощимой фантазией организовывал «романтические действа, выражающие образы страсти в знаках Вечности, Беспредельности, Ирреальности». Героиней «полотен», конечно же, была не перестающая вдохновлять его Антония. Расписанная с ног до головы специальными фломастерами, она возводилась в центр гигантской зеркальной призмы, выстроенной Феликсом на вершине снежного холма. Он не пожалел двух часов кропотливой работы, изображая на коже распростертой девушки загадочные знаки символы, соседствующие с фантастическими изображениями зверушек, насекомых, цветов. Он терпеливо караулил солнце, и как только вспыхнули первые лучи, попав в застенки зеркального лабиринта, скинул с плеч Антонии меховую шубку и подтолкнул её в селящийся среди снежной белизны столб. Там, как в луче гигантского прожектора, упавшего из Бесконечности, она стояла одна, пока Феликс бегал вокруг с фотоаппаратом, заклиная её не дрожать от холода. Через несколько минут они были в центре солнечного костра уже вдвоем, предаваясь эстетизированному действу слияния двух стихий — света и плоти.

Кроме того, Картье оказался прекрасным кулинаром, изобретая невероятные блюда из обычного картофеля, сыра, спаржи, ананасов и мясного филе. К тому же ему нравилось есть руками, доставая куски прямо из горящей печи — для Антонии и для себя. В приюте, где воспитывался Феликс, ему удавалось иногда сбежать вместе со старшими мальчиками на городской пустырь. Там они жгли костры и пекли на углях картофель и брюкву, предпочитая эти лакомства безыскусному меню приютской кухни. Антония с интересом, начинающим переходить в поддельный по мере увлеченности рассказчика, высушивала его пространные воспоминания о сиротском детстве и чудесном приобщении к творчеству.

Маленький Феликс впервые попытался выразить себя, разложив на каменном полу молельни осколки разбитой им ненароком фарфоровой статуи Богородицы. Наставник пришел в ужас, обнаружив в изображении Феликса черты Сатаны, и наказав его покаянным постом с регулярными исповедями. А мальчик всего лишь хотел «нарисовать» муху.

Действительно забавный эпизод для мемуаров или исследователей творчества Картье. Но вот занимать подобными историями столь дорого оплаченные невестой часы лесного уединения — по меньшей мере скучновато. Однако Антония демонстрировала понимание, комментируя автобиографические откровения Феликса в пользу его удивительной экстраординарности.

Но вот последнее признание Картье, брошенное им вскользь, поразило девушку подобно взорвавшейся в руках петарде. Она остолбенела, не зная, как воспринять услышанное — как издевку или розыгрыш?

Они блуждали по лесу, собирая для печи хворост. Увидав среди молодых елок круглую поляну, называемую в этих местах «ведьминой меткой», Феликс решительно зашагал к её центру, проваливаясь по колено в снег и там, бросив охапку веток и задрав лицо к нему, долг кружился с растопыренными руками. Он что-то бормотал, как вошедший в транс шаман, а когда возвратился на тропинку к Антонии, выглядел необычайно взволнованным, сияя огромными, как у мучеников Эль Греко, очами.

— Я скоро найду ее! Мою мать… Только ты способна поверить мне, понять то, что другие считают бредом. — Он крепко сжал Антонию за плечи, выдыхая в лицо свои странные признания. — Ты можешь назвать это как угодно. Но какая-то клеточка в моем мозге — самая главная, центральная, знает: женщину, родившую меня, забрали пришельцы с неба… Родился я уже после. Но помню, будто видел все сам — нет, будто вижу снова и снова… Круглая поляна в снегах, круглая черная тень, покрывающая ее сверху… Все ниже, ниже…

— Это даже критики заметили и определили как «налет лунатизма в плотоядности Картье», — прервала его Тони, которой вовсе не хотелось углубляться в столь болезненную для Феликса и скучную для неё тему. Помнишь, ещё злюка Бернш обозвал тебя в статье «рыцарем летающих кастрюль и тарелок»?

Она попыталась высвободиться, но руки Феликса оказались крепче — он прижимал Антонию к себе и она чувствовала как дрожит его высокое худое тело.

— Я обещал матери, являющейся в моих видениях, что обязательно найду её. А пока не найду — буду один.

— Как один? — не поняла Антония.

— Я не обзаведусь семьей и не стану иметь потомства… — Он отпустил девушку и произнес, глядя в небо, торжественно, словно клятву. — Я останусь одиноким странником в ночи!

Тони не поддержала игру. Теперь она преградила ему дорогу, вцепившись в борта меховой куртки.

— Хотелось бы знать, почему это мне становятся известны оригинальные обеты почившей маменьке после того, как я во всеуслышание объявила себя твоей невестой? — в голосе Тони звенело негодование.

— Ты и есть моя невеста. Единственная, кто мог бы стать ею — чуткая, запредельная… — Феликс светло улыбался. — А мама здесь. Я знаю, что очень скоро найду ее: они отдадут её мне! — Картье с решимостью осмотрел на небо, из которого, однако, никто не выглянул.

…После этой прогулки настроение Тони резко испортилось и она поспешила в Париж — инопланетяне не входили в её представление о счастливом замужестве, и даже вполне сносном романе. Вернувшись домой, она мигом взлетела на второй этаж, остановившись перед безглазой Венерой в воинственной позе. Сдержав желание вонзиться ногтями в восковое лицо, Тони покинула спальню, смачно хлопнув дверью: все, спать в этом «рефрижераторе» она больше не будет. Тем более, с Картье. Ждать его встречи с пришельцами, а потом стать женой человека, беседующего с тенями и оставляющего на столе прибор для духа матушки — перспектива мало привлекательная.

Артур застал Антонию, перетаскивающую вещи из своей затейливой спальни в бывшую комнату Алисы. Он не догадывался о прошедшем, но метания Тони, закидывающей в ящики комода кипы белья свидетельствовали о дурном настроении. Уж Артур знал, что в такие моменты лучше помолчать, а выслушав излияния, прежде всего утешить и зализать раны.

Он терпеливо стоял в дверях до тех пор, пока Антония, наконец, не соблаговолила заметить его.

— Заходи. Только предупреждаю — ни слова об успехах этой рыжей проныры. Сюда уже звонили и выражали полное восхищение «моим» выступлением в «Экзельсиоре». — Тони вдруг скомкала какую-то блузку и спешно поднесла её к лицу, чтобы шумно разрыдаться.

— Да что случилось, дорогая? Он что, оказался гомиком? Мафиози? Русским шпионом? — обнял её за плечи Артур.

— Инопланетянином! Этого ещё мне не хватало! — и Тони прерывая рассказ всхлипываниями, поведала о признании жениха.

— Да будет тебе, голубка! Подумаешь, «объявлено о помолвке»! Это же только поднимет твою цену. Тем более с инопланетянином, — специально не придумаешь, шикарный рекламный ход! А замуж мы ещё подумаем за него выходить, как бы маменька с небес ручками не махала… Успокойся, девочка… Нормальных людей вообще очень мало. Особенно, среди гениев, к которым ты трагически неравнодушна… — Артур отобрал у Антонии смоченную слезами блузку, нежно усадил на кровать и сел рядом, взяв её за руку.

— Навостри-ка ушки — у меня новости поинтереснее… — Артур описал поездку в Венецию, не решаясь перейти к встрече с Кассио и вести о гибели Уорни.

— Вы, конечно, сидели там с Картье при свечах, не включая телевизора и радио? — осторожно начал он.

— Разумеется. А что ещё произошло?

— Детка… дело в том, что в Венеции возникла нелепая история с Уорни. Накачавшись наркотой, он утонул в последнюю ночь карнавала… Я думаю, речь идет об изящном самоубийстве, либо свинском загуле, — выбирай, что больше нравится. Я подозреваю последнее и не скажу, что слишком огорчен.

— Боже, Уорни нет в живых! — Тони вскочила, не понимая, что больше в её реакции — злорадства или сожаления. Просто в рисунке её жизни обозначилась пустота. Клиф ушел, отменяя желанную месть и унося свои угрозы. Ведьмы больше нет, но не будет и сцены с предъявлением Клифу сына Астора… Не будет опасности и торжествующей справедливости…

— Значит, его нет в живых… — задумчиво прошептала она, усаживаясь рядом с Артуром.

— Увы, детка… Но, думаю, Уорни не случайно оказался в Венеции и преследовал Викторию. Инфицированный смертельным вирусом мерзавец хотел уничтожить тебя!

— Так значит, наша красавица успела получить удовольствие от общения с Уорни? — Тони зло засмеялась. — Теперь-то она поймет, каково быть «звездой»!

— Ничего она же не поймет. Виктория, по всей видимости, сейчас в Москве. — Скользнув по лицу Антонии метким взглядом, Артур оценил её состояние и решил немедля перейти к главному. — Дело в том, голубка, что загадочная «племянница» господина Брауна на самом деле — его деловая партнерша, присланная российскими спецслужбами. И её поразительное сходство с тобой отнюдь не случайно.

Артур пожал плечами, как бы выражая не то возмущение, не то сомнение по поводу сказанного.

— Я, конечно, понимаю, что пугать русскими шпионами ужасно старомодно, и даже смешно… Но речь идет не столько о «шпионаже», сколько о предательстве кого-то из близких тебе людей.

Чем больше думал Шнайдер о заявлениях Кассио, тем нелепей они ему казались. Но в одном он не сомневался — уж слишком странно выглядел этот загадочный умелец Динстлер и вся его чрезмерная забота об Антонии, после которой ей каждый раз становилось почему-то хуже. Правда, последние пять лет, пока Вика училась в Америке, Динстлер делал Тони какие-то небольшие косметические операции. Но кто знает, что происходило на самом деле в тиши его операционной? Да, конечно, вся эта история с переделкой русского мальчика и созданием из Виктории двойника Тони — звучит сомнительно. Но что-то в ней все же есть. Хотя мадам Алису трудно обвинить в отсутствии материнских чувств к дочери — здесь ничего не скажешь. Но все-таки, почему такое поразительное сходство девушек, причем обрушившееся как-то внезапно? Абсолютно очевидно, что это «чудо» случилось не без помощи Пигмалиона.

— Детка, ведь ты никак не можешь объяснить появление «дублерши», если не задумаешься о возможностях профессора Динстлера.

— Постой, Артур, ты мерил температуру? Что ты плетешь с таким невинным видом, будто сообщаешь изменения валютного курса! — тряхнула его за локоть Тони.

— Ладно, девочка, все по порядку. Но предупреждаю, как бы ты не отнеслась к моим сообщениям, надо осознавать степень опасности. Мы попали в настоящую переделку, голубка. Дирижирует игрой Альконе Кассио. — Артур рассказал о своем очном визите к легендарному злодею.

Но Тони слушала рассеянно — все эти невероятные новости настолько сбили её с толку, что она чувствовала себя разбитой и уставшей.

— Что там ещё приготовил для нас «повелитель тьмы»? — вяло поинтересовалась она.

— Тони, сейчас ты узнаешь нечто ужасное… Я и сам был шоке… Дело в том, что Остин Браун — не твой отец! Он усыновил тебя в младенчестве, устранив от воспитания бывшего друга твоей матери.

— Кто он, этот «друг»?

— Мне точно не известно. Кассио намекал на графа Бенцони. Но, повторяю — все это, возможно, сплошной блеф, как и заявление о том, что господин Браун не только бизнесмен, но и крупная фигура в теневой политике.

— Я догадывалась. Вокруг отца всегда было много таинственного. Но политика меня никогда не интересовала. — Тони задумалась и твердо заявила. — Меня можно убедить, что Остин не имеет отношения к моему зачатию, но никто и никогда не докажет мне, что он плохой отец.!

— Детка, нам предстоит самим во всем этом разобраться. Альконе Кассио не внушает доверия чистотой своих помыслов. Что-то он, конечно, в этой истории здорово переврал… Но ведь если внимательно присмотреться к доктору Динстлеру, его поступкам, поведению — чувствуется неладное.

— Да, он очень странно ведет себя о мной. Заискивает, чего-то боится и явно что-то скрывает. Только я об этом не задумывалась. Знала, что Йохим — друг семьи и очень давнишний, к тому же всегда готов помочь мне, Тони притихла.

В её памяти пронеслись эпизоды «лечения» у Динстлера, показавшиеся сейчас весьма сомнительными. Всегда какая-то секретность, замалчивание, опущенные глаза… И эти постоянные попытки якобы рассказать нечто особенное, так, кстати, и не осуществившиеся.

— Не знаю, на чью команду работает Динстлер, — сказал Артур. — Да это и не важно — мы не специалисты в политических играх. Но… есть кое-какие факты, которые можно проверить.

Заметив, что его рассказ воспринимается Антонией спокойней, чем он предполагал, Шнайдер решил идти до конца.

— Послушай, детка, не выпить ли нам что-нибудь и не обдумать все хорошенько? У меня, кажется есть неплохая идея…

В гостиной с бокалом коньяка в руке, Артур почувствовал себя уверенней. Заплаканная Тони в скромном бежевом свитерке, до боли напомнила ему ту опустившуюся наркоманку, которую он вовремя вырвал из лап Уорни. Беспомощная и безразличная — милый, брошенный ребенок. Сердце Артура сжалось. Он скрипнул зубами, поклявшись себе вытащить Тони из грязной истории… Он сделает все, чтобы вернуть улыбку на это единственное лицо…

— Детка, ты, кажется, знакома с принцем Дали Шахом? — вкрадчиво начал Артур издалека. — Он, говорят, без ума от тебя и даже втайне от папаши притащился в Венецию… Припоминаешь — юный красавец в итальянском посольстве?

Антония поморщилась как от зубной боли.

— Друг мой, если бы я помнила всех, кто заглядывается на меня, я бы не смогла сообразить, как застегивается бюстгальтер.

— Ну, в общем, принц, наследник баснословного состояния с серьезными, насколько я понял, намерениями… — Артур не успел договорить — Антония в сердцах швырнула на пол свой бокал и угрожающе двинулась на собеседника, сжимая кулачки.

— Никогда не упоминай о «серьезных намерениях», «помолвках», «женихах»! С этим кончено. Антония Браун — девочка по вызову, легкая добыча, дорогая шлюха! — она зарыдала, но Артур на этот раз не бросился успокаивать. В смиренном спокойствии он пережидал бурю, вставив в первую паузу:

— Принц Бейлим — брат Виктории.

Тори затихла и Шнайдер продолжал:

— Они оба из России. Их готовили спецслужбы для внедрения в свою разветвленную сеть. Мальчика — как марионетку русских в восточных странах, девушку — как помощницу господина Брауна. А профессор Пигмалион вылепил им новые лица. Вспомни серенькую мышку, присутствовавшую на Острове в Рождество шесть лет назад, как раз накануне гибели Астра. Не помнишь? Не мудрено — никто бы не заметил тогда ту, которая позже стала претендовать на место Антонии Браун. Виктория стала похожа на тебя как две капли воды именно потому, что должна была с самого начала занять твое место — стать А. Б., вращающейся в самых элитных кругах.

— Постой, а как же вся эта версия с внучатым родством, симпатии отца к ней, все эти трюки с подменами? Это что — большой розыгрыш? — глаза Антонии недоуменно круглились.

— Да. Большая, тщательно продуманная операция с участием многих известных и неизвестных. Не будем сейчас решать, сколь корыстным был умысел господина Брауна, но вот профессор Динстлер наверняка получил указания потихоньку удалить тебя со сцены, лишая профессионального капитала внешности. Так просто убедить девушку с помощью мудреных латинских формулировок, что ей предстоит справиться с жестокой болезнью, заплатив сущим пустяком — красотой! Вот этими кудрями, губами, носиком… Я же помню, Тони, как выглядела ты после посещения его клиники.

Антония непроизвольно пробежала кончиками пальцев по лицу и кинулась к большому овальному зеркалу, со страхом вглядываясь в свое отражение.

— Вроде бы все на месте, Артур. Ты пугаешь меня, как маленькую девочку. Ведь Йохим делал мне крошечные лицевые операции, чтобы устранить последствия беременности и лечил волосы…

— А почему, собственно, твоя беременность должна была иметь такие последствия? Почему твои волосы надо укреплять? Ты задавала себе эти вопросы?

Антония налила пол бокала коньяка и залпом выпила, понимая, что сегодня ей не уснуть. Инопланетяне, профессор Пигмалион, русская шпионка выстроились как фигуры в музее мадам Тюссо…

Артур тихо подошел и, опустившись на корточки перед застывшей в кресле девушкой, заглянул ей в глаза.

— Голубка, ещё не вечер. Не легко быть богиней, красавицей, чудом… Это дар и тяжкая ноша. Приходится бороться.

— Бороться за то, чтобы стать обыкновенной счастливой бабой, — Тони вытерла нос концом кружевной скатерти. — Ох, как хочется, Артур, быть заурядной обывательницей, пекущей пончики, пока на экране телевизора идет любимое шоу, а девочки в модных тряпках толкутся на подиуме! Пухленькой и беззаботной, как фрау Ванда, почившая жена Динстлера…

— Станешь, станешь, обязательно станешь счастливой матерью семейства. Но вначале — хлебни приключений. Знаешь, что думает, глядя на тебя, такая пухленькая обывательница? — «Да у этой крошки за час происходит больше интересного, чем за всю мою скучную обрыдлую жизнь». И знаешь, что произойдет скоро у моей крошки? Она отправится путешествовать на Восток по личному приглашению принца Бейлима Дали Шаха! Ну разве это не мечта для домохозяйки из какого-нибудь Крижополя?

Артуру не составило труда узнать телефон Бейлима и довольно просто, через секретаря Амира Сайлаха добиться аудиенции. Молодой человек сразу узнал Артура и тот вспомнил, что видел эти сияющие под темными ресницами глаза на приеме в итальянском посольстве.

— Присаживайтесь, господин Шнайдер, прошу вас. Я очень рад вашему визиту и готов проявить восточное гостеприимство.

— Нет, нет, принц, никаких пиршеств. Сугубо деловая беседа… Дело в том, что моя подопечная Антония Браун мечтает совершить небольшую прогулку в ваши родные края. Восточные влияния в высокой моде стали столь заметны… В общем, ей было бы не вредно немного отдохнуть от своей работы и жениха, занятого подготовкой новой персональной выставки. Я вспомнил о вашем любезном приглашении, быть может, оброненном ненароком…

— Уверяю вас, господин Шнайдер, я не делаю такого рода опрометчивых заявлений и готов предпринять все возможное, чтобы пребывание Антонии в моей стране было как можно интереснее.

Артур с сомнением разглядывал юношу — эталон благородного происхождения и восточной красоты. Разве что, несколько светловатый для араба тон золотистой кожи. Прекрасный французский язык, манеры… В любом случае, путешествие с этим красавце пойдет Тони на пользу. Артур уже представил, как подаст неожиданный отъезд Антонии любопытной общественности: «Мисс Браун находится в увеселительной поездке по Востоку под покровительством весьма высокопоставленного лица, называть которое мы не будем. Речь идет о дружеском визите, отдыхе и профессиональном интересе. Не удивляйтесь, если Тони вернется к нам в парандже».

Принц вывел гостя из задумчивости, предложив ему инкрустированную слоновой костью и жемчугом коробку с сигарами.

— Я заметил, что вы не курите. Прошу взглянуть на качество жемчужин, украшающих крышку. Это «плоды» моей собственной плантации в нашем заливе. Японские специалисты, приглашенные мной, получили первые розовые жемчужины… Я назвал свою ферму «Светлана» — это славянское имя, означающее «свет». Весьма подходит для жемчуга. — Бейлим, уже овладевший восточными приемами ведения беседы, расслабив гостя рассказом о плантации, нанес неожиданный удар.

— Как близкому другу А. Б. и поверенному в её делах, господин Шнайдер, вам должно быть известно, почему Антония так неожиданно покинула мой дом в Венеции?.. Видите-ли, речь идет не о соблюдении законов гостеприимства — я вырвал девушку из рук озверевшего садиста и был обязан позаботиться о её безопасности… Но она исчезла ночью, одна… Должен признаться, что до того момента, пока я не узнал из радиосообщений о возвращении Антонии в Париж, я пережил тяжелые часы…

— Ваше высочество вправе обижаться… Но видите ли… Насколько я понял, дело крайне деликатное. Вы путешествовали по Италии инкогнито и Антония, в сущности, рискуя собой была вынуждена покинуть ваш дом, чтобы не впутывать вас в историю, — Артур, знавший о неофициальном визите принца в Венецию, импровизировал на ходу. Ему так и не было известно, куда и с чьей помощью пропала из дома принца Виктория. Слава Богу, этого не знал и принц.

— В таком случае, я буду рад выслушать от неё самой все обстоятельства злосчастной ночи… На какое время намечает мадемуазель Браун свой визит? — осведомился Бейлим. — Дело в том, что занятия в университете заканчиваются в мае, и в это же время температура в тенистых парках моего дворца поднимается до +50. Зима, конечно, лучшее время, но… — принц по-мальчишески нахмурил брови, — но это ещё так не скоро!

Артур облегченно вздохнул — нетерпение выдало парня. Малый увлечен, горяч, великодушен. Шнайдер тихо сказал:

— Антония хотела бы покинуть Париж на следующей неделе. Если, конечно, Ваше высочество сочтет это возможным…

Бейлим, сделав вид, что серьезно подумал, любезно сообщил:

— Я и сам собирался прогулять эту сессию. Знаете, юридический кодекс древних греков — не самое увлекательное занятие в двадцать лет. — Он и не заметил, как прибавил себе год.

Артур взвалил на себя слишком много. Он отстранил Антонию от разговора с Брауном, решив доложить ситуацию лично — и об исчезновении Виктории, и о внезапной прогулке дочери в эмират. Ему очень хотелось проследить за реакцией Остина.

История с похищением Виктории, несомненно, произвела на Брауна удручающее впечатление. Даже в полутемном кабинете, где происходила беседа, стало заметно, как посерело и осунулось его лицо.

— Значит, вы подозреваете двух человек — Уорни и Ингмара Шона? Остин задумался. — Насколько я понял из газет, личность мужчин, утонувших в ту ночь в Большом канале установлена. Одним из них, несомненно был Уорни. Версия о том, что он покончил жизнь самоубийством в страхе перед развязкой, принята как официальная. Уорни и Карг, как известно, уже давно инфицированы вирусом СПИДа… А фокусник сейчас находится со своей верной подругой где-то в Нидерландах.

— И все же, эта затея Шона с «исчезновением» на балу, и его слова, обращенные к гостям «вы не увидите больше Антонию Браун» мне кажутся очень подозрительными. Как и прибытие в Венецию давно уже отошедшего от модных тусовок Уорни, — заметил Артур, заинтересованный направить Остина по ложному следу.

— А кто ещё из заметных людей был рядом с Викторией в эти дни? Кого вы хоть как-то могли бы заподозрить в близком общении с Тони, то есть, с Викой? — Браун оговорился и это взбесило Артура.

Оплошность Остина показалась ему ещё более неприятной, чем промах мужчины, ненароком назвавшего жену именем любовницы. Несомненно, Браун уже мысленно смирился с заменой Антонии «дублершей».

— Я могу привести целый список, но все они были на известном расстоянии от Виктории. Мы постоянно находились вместе до того самого момента… — Артур пощупал больную челюсть и затвердение гематомы на скуле. — До того момента, как я был нокаутирован. Даже с семейством Бенцони она общалась не более пяти минут.

— Значит, Лукка присутствовал на балу? Спасибо, Артур, это хоть какая-то зацепка. Вы же понимаете, мы не можем заявлять об исчезновении девушки, которой юридически просто не существует, и рассчитывать на официально расследование… Всем известно, что Антония Браун спешно улетает на Восток. — В тоне Брауна прозвучала легкая обида. — Господин Шнайдер, вы не могли бы мне хоть как-то прояснить мотивы этой поездки и ещё то, почему дочь не поставила о ней в известность нас с Алисой?

Артуру понравилось, как умело «сыграл» Браун отцовское беспокойство, и решил подыграть.

— Здесь замешаны лирические мотивы. Тони не хотела преждевременно беспокоить родителей. Она знает, как болезненно воспринимает семья все, что касается её личной жизни…

— Для этого, к несчастью, имеются основания. — Браун закурил, не предлагая сигарету некурящему Артуру.

«Ага, сорвался, голубчик! Ведь после больницы окончательно „завязал“. Здорово тебя задели мои рассказы!» — подумал Шнайдер, не сомневаясь, что беспокойство Брауна вызвано не столько новыми любовными перипетиями «дочери», сколько исчезновением успешно внедрявшейся на её место агентши.

— Значит, Феликс Картье — не тот человек, которого ждала моя девочка… Пожалуй, на этот раз она вовремя разобралась. Мне он показался несколько странным, — заметил Остин, явно думая о другом.

— Картье, я совершенно согласен с вами, — не тот, кто нужен Тони. Но зато сейчас в путешествии мадемуазель Браун сопровождает настоящий герой принц Бейлим Дали Шах, — довольно сообщил Артур, предвкушая реакцию Брауна.

— Принц Бейлим? Но почему? — воскликнул пораженный Остап, но тут же взял себя в руки. — Спасибо вам, Артур, за преданность Тони. А также за то, что сочли возможным сообщить вздорному отцу столь интимные сведения. И… прошу прощения за полученные вами на боевом посту увечья. Браун поднялся, провожая Артура.

На секунду задержавшись в дверях, Шнайдер тихо сказал:

— Я имел личную встречу с этим восточным юношей. Он хорошо воспитан и, по-моему, сильно увлечен Антонией… и еще: я уверен, что Виктория скоро найдется. — Как хотелось бы Артуру добавить «в Москве», но он тяжко вздохнул и ответил на рукопожатие Брауна.

Проводив Артура Остин тут же позвонил в Парму.

— Лукка, ты видел Тони на приеме в Palazzo d'Roso, кто ещё из интересных людей был там? Нет, меня интересуют не меценаты и не кутюрье, Лукка. Ты понимаешь, о каких людях я спрашиваю?

— Ну тогда начну прямо с Альконе Кассио. Собственной персоной в сопровождении свиты… А что случилось? Тони была великолепна! И этот фокус с исчезновением — очень впечатляющий. Кажется, Шон отправил ее по воздуху прямо в Аравийскую пустыню? Я уже читал сообщения…

— Спасибо, Лукка, все нормально. Ты очень помог мне. — Остин положил трубку и крепко задумался.

Ситуация начала проясняться. Нет сомнения — похищение Вики — дело рук Кассио. Значит, старику удалось наскрести основательный «компромат». Возможно, разнюхать про Динстлера и его работу над Максом и Викой. Не даром же на пути Антонии возник принц Бейлим. Кассио хочет загнать в ловушку Брауна, но не запутался ли он сам и знает ли, кого на самом деле похитил… Да, головоломка не из простых. Очевидно одно — Викторию надо спасать. Или Антонию? Не является ли приглашение в эмират ловушкой. Если арабы думают, что заполучили Викторию, что ждет там ни о чем не подозревающую Тони?

Остин поник над столом, уронив голову на сжатые кулаки. В комнате висел сизый сигаретный дым.

— Я почувствовала запах дыма на втором этаже и сразу догадалась — ты паникуешь. — В дверях стояла Алиса. — Что случилось, Остап?

Коротко, превозмогая колющую боль в сердце, Остин изложил ситуацию.

— Я уверен в причастности Кассио. Он хочет что-то получить от нас от меня лично или от организации… Возможно, все ещё идет борьба за душу нашего Пигмалиона… Так или иначе, я должен лично встретиться с ним и обговорить условия выкупа. — Остин посмотрел на жену почти жалобно, словно моля о прощении. — Боюсь, девочка, мне будет не просто расплатиться с этим человеком. Да его вряд ли можно назвать так. Кассио — робот, действующий по жесткой программе и начисто лишенный того, что мы называем душой.

Через час Браун был готов к отлету в Колорадо, где по его данным находился сейчас Альконе. Назначать встречу заранее он не хотел — нельзя было оставлять врагу шанс затаиться или отработать отходной маневр.

Алиса не знала, что делать, — она не могла удержать мужа от этой рискованной поездки, точно зная, что отпускает его лапы кровожадного зверя.

— А вдруг им нужен ты и это просто ловушка? Может, как-нибудь подстраховаться, Остин?

— Они имели немало возможностей уничтожить меня. Нет — сейчас им потребовалась не только моя, не слишком-то прочная жизнь… Не печалься, Лизанька, ты же помнишь, я выходил сухим из разной воды… Были омуты и поглубже… А страховка здесь не поможет. Помнишь, Шерлок Холмс с Мориарти? — он засмеялся. — Обещаю, что над водопадом драться не буду и вернусь живым!

— Ах, жаль, не успела изобразить татуировку… — сказала Алиса, напоминая про давний эпизод, когда сделанная ею на предплечье Брауна надпись «Я люблю тебя, Остин!» была пронесена им через половину земного шара, больничные палаты, операционные, скрытая под ленточкой пластыря.

— Я люблю тебя, Остап! — сказала она и позволила себе расплакаться, когда маленькая фигура мужа стала едва различима на борту удаляющегося катера.

— Мадам просят к телефону. Я сообщила, что мсье только что отбыл, горничная протянула стоящей на террасе Алисе радиотелефон. Незнакомый мужской голос с сильным американским акцентом звучал взволнованно:

— Это супруга мистера Брауна? У меня важные новости. Мне необходимо срочно поговорить с вашим мужем. Речь идет о некой молодой особе, знакомой доктора Динстлера, — её зовут Тори.

Алиса мгновенно связалась с катером и через пятнадцать минут возвратившийся домой Остин радостно говорил в трубку:

— Я очень благодарен вам, мистер Хартли! — он подмигнул жене и переключил кнопку.

Алиса облегченно вздохнула и тихо вышла из кабинета. Супруга Брауна знала — если уж абонент переключен на сугубо засекреченную линию, разговор предстоит серьезный. По выражению лица Остина она поняла, что речь идет о Виктории и визит к Альконе Кассио отменяется. «Слава Богу, — подумала она. — Какие-то силы нам уже помогли, а я ещё даже ни о чем их не попросила».

Личный самолет принца, о котором он скромно сообщил, приглашая Антонию совершить визит в свою страну, оказался «Боингом-567» с молчаливой деловитой командой. В огромном салоне, превращенном в шикарную гостиную, они были вдвоем, получая сообщения от экипажа по радио и подносы с роскошной едой прямо из жерла буфета. Они появлялись сами собой, напоминая детскую сказку с волшебной скатертью. Антонии казалось, что этот огромный воздушный корабль ведут невидимки. Принц радовался каждому новому удивленному взлету её бровей, нажимая копки на пульте. Одно движение пальца, и голос командира докладывал параметры воздушной магистрали, ожидая распоряжений по изменению курса, на буфетной стойке появлялась затейливая еда, а вот (принц заговорщицки подмигнул) в открывшиеся двери, виляя тонким хвостом, ворвалась борзая, кинувшись к хозяину.

— Это Делия. Самая умная из собак, — представил принц борзую гостье. — А это — Антония — самая красивая из женщин!

Бейлим позволил Антонии потрепать собаку за холку.

— Если мадемуазель Антония желает, мы изменим курс и приземлимся в любом месте Земного шара! Правда… почти в любом. Где у отца есть договоренность. С Россией, например, пока нет…

— Вот как раз туда мне и хотелось бы залететь, пообедать с президентом Ельциным, — насмешливо подхватила Тони, внимательно приглядываясь к принцу.

Нет, ничего не выдавало в нем шпиона. Мальчишеская непосредственность и напускная важность. Сквозь деланную взрослость и благоприобретенную, по-видимому, властность пробивалось врожденное добродушие и какая-то радостная щедрость, отличающая тер парвеню, которым не удалось стать патологическими скрягами.

Антония вспомнила, что познакомилась с Бейлимом на приеме в итальянском посольстве. Однако сидящий перед ней юный французик мало напоминал восточного аристократа, окутанного белоснежными одеждами, который сразу же после официального знакомства пригласил её с Артуром в гости. Красив, пожалуй, даже очень, грациозен, смугл. Азартный блеск в глазах огонь южной пылкой влюбленности, детская жизнерадостность и наивное бахвальство. «Мальчишка, совсем мальчишка, — думала Антония, не одарявшая, как правило, вниманием юнцов. — И это — русский шпион? Бред. Либо мои представления об этой профессии слишком устарели».

Бейлим менял кассеты на видеомагнитофоне, пытаясь найти что-либо интересное для гостьи. Он показал видеопленки «туристической прогулки» по своей стране, эпизоды охоты, где в числе приглашенных мелькали европейские министры, и вдруг посмотрел на Антонию со значительной улыбкой.

— А хотите, Тони, посмотреть на себя? У меня, кажется, самая исчерпывающая коллекция ваших экранных выходов… Отличная программа «Маг и его Мечта»… И здесь даже есть запись показа в «Экзельсиоре»…

В глазах Тони мелькнул испуг. Он выделил съемки, запечатлевшие Викторию. Что это — случайность или намек со значением? Если так, то принцу известно о том, что его «сестра» стала двойником и «дублершей» Тони, а его показная влюбленность всего лишь ход в какой-то другой, более серьезной, игре.

— Не прочь посмотреть Венецию. Я очень недовольна этим показом. Усталость и… всякие проблемы… — осторожно начала она.

— Нет, нет, Тони! Вы были великолепны. Только… — Бейлим вдруг стал серьезным и пристально посмотрел ей в глаза. — Почему вы сбежали от меня той ночью?

Антония опешила — она имела весьма смутные представления о венецианских контактах принца с Викторией. А может быть, Бейлим и сейчас считает, что перед ним русская девушка? Но почему тогда так нерешительно ведет себя? Значит, дело зашло недалеко.

— Я… я оказалась в очень сложной ситуации. Простите, принц. Мне надо было вернуться в Париж, — повторила Антония версию Шнайдера.

— Да уж, ситуация была непростая… Я и не подозревал, что Клиф Уорни — мой эстрадный кумир, — такой подонок! — Бейлим приблизился к Антонии, всматриваясь в её шею. — Никаких следов укуса, слава Аллаху… Но, клянусь вам, Тони, это не мои люди бросили его в воду… Они хотели запереть Клифа с дружком в том подвале и уже уходили, когда появились двое неизвестных… Мой детектив проследил.

Один из пришедших сделал уколы связанным мерзавцам, а затем их оттащили к каналу… Мои люди не имели права вмешиваться. Да, честно говоря, Клиф заслужил наказание. У себя дома я велел бы бросить его крокодилам! — Глаза принца вспыхнули, ноздри побелели и затрепетали, а рука привычно потянулась к поясу, где должен был находиться кинжал. Нащупав джинсы, он улыбнулся и сел возле Тони.

— Простите, Антония. Вы были в страшной опасности… А когда оказались у меня дома — растерянная, испуганная, то очень напомнили мне сестру… То есть, я хотел сказать — одну девушку, которая росла вместе со мой… Я спал у порога вашей комнаты и всей душой чувствовал, что охраняю очень близкого мне человека… — Он смутился так, что вспыхнул на скулах смуглый румянец. — К сожалению, её давно нет в живых…

— Как?.. — Антония даже подскочила в кресле от неожиданности. — Вы потеряли взрослую сестру? Когда это произошло?

— Ах, Тони, я и сам толком не знаю. В моей биографии много темных мест… Я очень хотел бы быть откровенным именно с вами, но не имею права… Поверьте…

Он смотрел с мольбой и настоящей болью, не решаясь притронуться к её лежащей на подлокотнике руке.

Тогда Антония протянула ладонь к широкому лбу юноши и жестом дружеским и вместе с тем кокетливым, взъерошила его густые кудрявые волосы. «Нет, — думала она. — Он не знает ничего о подмене. Его скорбь сестре искренна. И, конечно, влюблен. В ту, в другую, в „дублершу“, кем бы она ни была на самом деле». Вместе с чувством облегчения Антония с удивлением обнаружила в себе угол ревности. Такое А. Б. не могло и присниться! Прелестный паренек в ее присутствии сгорает от любви к другой. — «Ну что же, путешествие обещает стать забавным», — решила Антония и погрузилась в глубокую отрешенность. С нежной печалью она созерцала синее предрассветное небо в овале иллюминатора, начинавшее наливаться снизу серебряным свечением, отмечая краешком глаза устремленный на неё восторженный взгляд принца. Не решаясь нарушить задумчивость девушки, Бейлим застыл в кресле: он любовался прекрасным лицом, прозрачностью огромных глаз, светящихся из глубины подобно предутреннему небосклону, расплавленным серебром, и не верил своем счастью: через пару часов Антония вступит на землю его страны и будет представлена эмиру Хосейну. По-видимому, как будущая невестка.

…Самолет, доставивший на Аравийский полуостров юную пару, отнюдь не был пуст. Вместе с принцем и его гостьей в столицу прибыл Амир и неизбежный эскорт охраны. Все они знали, что принц Бейлим сопровождает весьма знаменитую европейскую гостью, решившую провести свой отпуск в восточной стране. Амиру было известно кое-что еще, о чем он собирался доложить Хосейну в личной беседе.

После того, как Амир Сайлах, потерявший Ванду, добился тайной встречи с эмиром, придворные заметили, что репутация советника значительно возросла. Сайлах дерзнул вмешаться в решения тайного Совета, осмелился защищать объект № 2 (т. е. Ванду Динстлер) и даже уничтожил исполнившего приказ убийцу. Многие думали, что придворная карьера Сайлаха на этом завершится, уж если он вообще рискнет возвратиться в страну и предстать пред очами эмира.

Сайлах вернулся тайно и тут же получил от Хосейна разрешение на личную встречу. Для этого он произнес лишь одно слово, служившее с некоторых пор своеобразным паролем, — «Светлана».

Он рассказал Хосейну о сходстве женщин, показав давнишние фотографии Ланы, сделанные на подмосковной даче, и портрет фрау Динстлер. Лицо эмира выразило крайнее удивление, он тяжело вздохнул, возвращая фотографии Амиру: «Аллах мудр, но не всегда дает смертным постичь всю глубину своей мудрости». Хосейн положил легкую руку на плечо верного подданного и крепко сжал его. На следующий день эмир отдал распоряжение о назначении Амира Сайлаха секретарем и советником наследника престола, проходящего курс домашнего обучения. А через четыре года Амир отбыл с Бейлимом в Париж.

Теперь Амир Сайлах чувствовал приближение новой опасности, грозившей осложнить не только отношения принца с отцом, но и обстановку при дворе. Амир не сомневался, как воспримет Хосейн кандидатуру А. Б. на роль невестки. И очень боялся, что прямолинейная бескомпромиссность Бейлима поставит под угрозу жизнь девушки. В этой ситуации надо было держаться крайне осторожно, не упуская из виду всех действующих лиц. И, конечно, же, не обнаруживая своего странного покровительства Антонии.

Гостье отвели роскошные апартаменты в одном из коттеджей на территории парка. При этом намекнули, что делают ради подруги принца исключение, дозволяя находиться в пределах заповедной земли дворца.

Антония с удовольствием осмотрела свои владения. Когда-то эту виллу в стиле «модерн» построили для юной жены эмира Зухреи, только что вернувшейся из лондонского колледжа и обожавшей великобританское «ретро». Не прожив и года в новом доме, чуткая к желаниям любимого супруга Зухрия переселилась в восточные покои, забыв о европейских привычках, модном гардеробе и былых эстетических привязанностях. Она стала образцовой женой и другом эмира, а дом перешел в ранг «павильона для гостей», поддерживаемый штатом прислуги в идеальном порядке «на всякий случай».

Фонтанчики в крытом саду, снабженном кондиционерами, усердно разбрызгивали воду, сияли чудесные витражи в прохладном, покрытом темным мрамором холле, а мебель и отделка помещений создавали полную иллюзию аристократического особняка в фешенебельном районе Лондона.

«Удивительно! Так мог бы выглядеть мой дом, стань я пять лет назад леди Астор. А теперь этот фантом, мираж возникает где-то посреди Аравийской пустыни». — Думала Антония, доверив европейски одетой горничной распаковать багаж.

Ее спальню, отделанную в блекло-сиреневых и голубых тонах, украшали великолепные вазы севрского фарфора с огромными букетами лиловых и желтых ирисов. Громоздкий телефон из первого поколения этих чудесных аппаратов, украсивших элитарные особняки Европы в конце прошлого века, вдруг зазвонил. Вздрогнув от неожиданности, Антония нерешительно взяла тяжелую нефритовую трубку. Ей казалось, что она услышит голос Джона Астора.

— Антония, приветствую вас в вашем доме. Как цветы? Мне пришло в голову, что вам подходят ирисы. Помните, на выставке в Лондоне, когда вы демонстрировали… — голос принца звенел совсем рядом.

— Спасибо, они великолепны.

— Через полчаса мадемуазель Браун ждут на субботнем обеде, где я познакомлю вас с отцом. Уверен — он вам понравится!

— Бейлим, я знаю, в вашей стране принято соблюдать традиции… Мне бы не хотелось нарушать этикет… В чем приличествует появляться женщине на торжественном обеде?

Принц рассмеялся.

— Наши женщины не садятся за стол с мужчинами. Они вообще живут отдельно. Но вы не пугайтесь. Это местная традиция. А для вас современность! Двор уже более десяти лет принимает гостей из Европы и сделал на этот счет определенные отступления от правил. Выстроен специальный «Павильон приемов» — т. е. нейтральная территория. Правда, он используется крайне редко. Отец предпочитает приглашать гостей в столичный ресторан, принадлежащий нашей семье… Вы можете выглядеть так, как вам угодно и удобно… «Антонии Браун к лицу любой домысел вашей фантазии будь вы модный дизайнер или шаловливый приятель. Главное — не забудьте флакон шампуня Л'Ореаль» — процитировал он рекламный текст.

— Хорошо, я постараюсь не слишком злоупотреблять терпимостью вашего двора.

Антония задумалась, пожалев, что не взяла с собой Артура. Голова идет кругом от этих сомнений и подозрений! Попробуй тут разберись, где политесы, а где западня.

Она выбрала легкое платье атласного шелка гранатового цвета, расшитое золотом. Свободное и длинное, типа бедуинской накидки. «По крайней мере, я не оскорблю эстетического чувства хозяев открытыми плечами и голыми коленями… Да побольше золота! — решила Тони, украсив запястья массивными браслетами. Волосы она гладко зачесала, собрав на макушке в узел, прихваченный золотым гребнем. Благовония и косметика здесь, вроде, в чести, поэтому не стоит изображать невинный цветок с горных лугов. И хорошо бы в перспективе немного загореть». Антония с удивлением подумала, что уже несколько месяцев не принимала кварцевого загара, игнорируя также сеансы массажа, и с ужасом задрала подол, рассматривая ноги — того и гляди мышцы станут дряблыми! Нет, все в полном порядке — есть чем потрясти восточных гурманов!

…В зале, убранном с непомерной роскошью, сладко благоухали охапки экзотических цветов, заполнявших вазы чеканного золота. Четыре позолоченных дракона служили опорами покрытого красным лаком стола, ещё два в виде кариатид поддерживали крышу над камином, сделанную из того же материала. Опущенные парчовые шторы цвета слоновой кости сдерживали напор яркого солнца.

— Сплошная эклектика. Так сказать, — адаптированный для европейского восприятия Восток. Во сяком случае, в дни Регентства в Великобритании так представляли себе восточную роскошь с непременным уклоном в Древний Китай. Это экзотический вкус лорда Байрона, Шелли, а также приглашенного из Лондона дизайнера, — прокомментировал гостье убранство зала Амир. — Но не обманывайтесь примитивизмом — помещение оборудовано прекрасными кондиционерами и увлажнителями воздуха, а на кухне стоят суперсовременные микроволновые печи и электро-мангалы, что не мешает нашим поварам готовить вполне традиционные блюда. Ведь вы не ощущаете принципиальной разницы, Ваше высочество?

Вопрос вывел Бейлима из задумчивости, в которую он был погружен последние полчаса. По уровню организации этого обеда принц понял: его гостью принимают как высокой официальное лицо. Он рассчитывал на менее помпезную и более дружескую встречу. Он и Амир были одеты в европейские светлые костюмы и даже отец, явившийся с Зухрией скорее напоминал министра иностранных дел одной из стран Латинской Америки, чем на арабского аристократа.

Антония любезно ответила на приветствия Хосейна и его супруги, удивленная неожиданной степенью их «европеизации» — даже Зухрия не только обошлась без паранджи, но и позволила себе то, что не сделала Антония обнажила спину. А длинное платье серебристой парчи имело разрез, позволяющий видеть смуглую ногу молодой женщины вплоть до бедра. Лишь большая легкая накидка с шитьем из драгоценных камей соответствовала представлениям о восточной роскоши и целомудрии.

— У вас чудесный национальный костюм — выглядит так женственно, живописно и абсолютно на уровне требований высокой моды! — сказала Антония Зухрие.

— Последние десять лет я одеваюсь у Сен-Лорана. Ив старается учесть мою индивидуальность, но, порой все же слишком смел, — Зухрия вопросительно посмотрела на мужа и с деланным послушанием запахнула на груди накидку.

— Я могу лишь отметить, что за нашим столом собраны самые прекрасные женщины двух континентов. Это делает честь нам, мужчинам! — сказал Хосейн, поднимая бокал.

— Я правильно поняла, что мы пьем в вашу честь, сильнейшая половина человечества? — с веселой иронией посмотрела на мужа Зухрия.

— Пожалуй, да. За наше мужское безрассудство, позволившее присвоить себе Красоту! — добавил Хосейн. — Красота — не прост дорогое удовольствие. Это опасность и искушение… За нашу храбрость, мой дорогой сын и любезный Амир. За вашу прелесть, высочайшая гостья и любимая жена!

Обед, действительно, оказался великолепным. Сидящий рядом с Антонией Бейлим комментировал каждое блюдо и с любопытством заглядывал ей в глаза каждый раз, когда новый кусок отправлялся в прелестный ротик.

Узнав, что время визита гостьи ограничивается десятью днями, Хосейн назначил королевскую охоту на понедельник. А все воскресение было посвящено туристическим радостям. В сопровождении принца, Амира и эскорта охраны Антония осмотрела местные достопримечательности, среди которых была и жемчужная плантация со странным названием «Svetlana».

— Это русское женское имя, — пояснил Бейлим. — Когда мой отец учился в Европе, у него была подруга Светлана… Она умерла совсем молодой…

— Она родилась в России? — решила поглубже копнуть интересную тему Антония, но Бейлим помрачнел и ограничился невнятным мычанием. Тони заметила, что настроение принца после этого короткого диалога заметно испортилось.

Вообще-то они все время находились в чьем-нибудь обществе, так что возможности развить беседу в этом направлении у Антонии не было. «Ничего, думала она. — Охота, как известно из классической литературы, предоставляет массу возможностей для свиданий. Вспомнить хотя бы Людовика и милашку Лавальер под старым дубом…»

Тони разглядывала костюм-сафари, состоящий из шорт, длинного френча, оснащенного множеством разнообразных ремешков и карманов, специальной панамы с короткими полями. Все — из натурального хлопка цвета вылинявшей гимнастерки — «хаки с молоком». «Этак я совсем с песком сольюсь», задумалась Тони и, выудив из коробки аксессуаров алый шифоновый шарф, обвязала им тулью панамы. Затем в ход пошел перстень с крупным ярким розовым кораллом и такие же серьги.

Несомненно, она выглядела отлично. Это читалось во взглядах гостей преимущественно мужчин, собравшихся для участия в охоте. Среди них находились и европейцы, оказавшиеся знаменитым швейцарским банковским воротилой и промышленным магнатом из Калифорнии. Все были с ружьями и биноклями, одетые так, будто шили свои костюмы у одного мастера: сафари, сафари, сафари. Но, конечно же, длинные точеные ножки под короткими шортами были у одной Антонии, пока к ожидавшим в «джипах» гостям не присоединились Хосейн с Зухрией. Зухрия предпочла обтягивающие вылинявшие джинсы и бледно-голубую мужскую рубаху с разрезами. На её шее развивался большой полотняный платок.

— Правильно сделала, что прихватила шарф. В пустыне будет страшная пыль, придется повязать лицо платком и обязательно одеть темные очки, пояснила она Антонии уже в машине.

Три мощных «джипа» доставили гостей прямо к месту охоты, то есть, как показалось Тони, — в самый центр пустыни. Здесь уже заждался прибывших небольшой табун арабских скакунов, егеря удерживали на поводках свору борзых.

«Боже! Это называется „зима“! Уф! Как на калифорнийском побережье в середине августа!» — вздохнула Тони, выйдя из машины на горячий, ослепительно сияющий в свете утреннего солнца песок.

— Вы так великолепны, мадемуазель Браун! Просто жаль, что среди нас нет фотографов! — подошел к Тони Бейлим. — Мы с отцом сопровождали автобусы с лошадьми и борзыми. Отец считает, что охота на «джипах» — модное увлечение, ерунда. Настоящая арабская погоня может быть только на скакунах! Выбирайте любого!

Тони в замешательстве отступила к машине:

— Собственно… я ничего не имею против джипа.

— Вы скрываете таланты. Я же видел по телевизору, как А. Б. скакала на плохонькой кобылке по полянкам своего имения. И держалась в седле мастерски — это сразу заметно! Смотрите — вон тот трехлетка Санни золотистый, будто специально для вас…

Бейлим заметил растерянность на лице девушки.

— А стрелять совсем не обязательно. Просто скачите рядом со мной. Я тоже не буду никого убивать, честное слово! Вообще вы в «гринписе» правильно делаете, что оберегаете животных и носите только синтетический мех… Но у наших мужчин древние инстинкты охотников.

— Простите, Бейлим. Просто сегодня я не в форме. Позвольте мне полюбоваться всадниками из окошка автомобиля. Знаете, бывают такие дни… Антония, же было решившая попробовать залезть в седло, вовремя услышала заявление о «мастерстве наездницы». Принц видел Викторию и сейчас был бы, конечно, озадачен беспомощностью Антонии, взявшей лишь несколько уроков в манеже.

— Отлично. Поездим в следующий раз. А сейчас я буду все время рядом. Смотрите! — Он закинул на сидение «джипа» свое оружие и поднял руки. — Я совершенно безоружен. Привет вам, косули!

— За это я награждаю вас личным призом! — Тони сняла со шляпы шарф и набросила на шею юноши.

— Нет, настоящие наездники носят приз вот так! — Он обернул голову тканью, завязав у виска тугой узел, — Подходит?

— Великолепно! Вы просто «алый всадник»! — захлопала в ладони Тони.

«Алый джигит» — мысленно поправил её Максим по-русски, в одно мгновение перелистав книгу своего детства с картинками циркового манежа и папы-Леши в красной черкеске…

Антония опустилась на жесткое сидение джипа с намерением стойко вынести испытание. Участники охоты, кто в машинах, кто на лошадях, рванулись вперед, вздымая тучи песка. Она подняла стекло и без всякого энтузиазма приказала шоферу: «За ними!»

Но постепенно спектакль, разворачивающийся в декорациях застывшего песчаного океана, заинтересовал Тони. Она начала различать среди всадников Хосейна и Бейлима, облаченных в белые бедуинские костюмы. Только вместо жгута-акаля, голову принца охватывал её шарф с развевающимися длинными концами. Зухрия оказалась прекрасной наездницей, не уступавшей мужчинам, и Тони ещё раз удивилась причудам этого мира, соединившего приметы разных цивилизаций.

Охота за косулями имела, скорее, символический характер, развиваясь по определенному сценарию, который пытался объяснить ей шофер на очень плохо французском. Но Тони не старалась вникнуть в суть дела, её больше интересовал юный всадник, не забывавший на полном скаку приблизиться к её джипу, демонстрируя виртуозное мастерство наездника. Скинув белые покрывала, мешающие движениям, Бейлим выделывал в седле трюки, которые Антония до сих пор видела лишь в цирке.

Бесстрашный, ловкий, лихой! Антония не удержала испуганный вопль, когда юноша, разогнавшись во весь опор, сорвал с головы и подбросил её шарф, а потом, поднявшись в стременах, поймал его и, опрокинувшись вниз, так, что голова почти касалась песка, понесся наперерез джипу. Шофер резко затормозил. Лошадь поднялась на дыбы, а ловкий наездник вновь вскочил в седло, размахивая как знаменем алым шарфом…

— Можно я оставлю его себе? — спросил в конце охоты Бейлим, прижимая к сердцу шарф. — Он пахнет тобой, то есть — вами!

— Конечно же! Ваше высочество заслужило сегодня значительно больших наград! — невинной улыбкой сопроводила Тони многозначительную фразу.

— Жаль, что так не думает мой отец, — ответил принц, уже приглашенный Хосейном на разговор в его кабинет.

Конечно же, не только Антония и гости, но и Хосейн заметил из ряда вон выходящее поведение принца. Он демонстративно манкировал ритуалом охоты, отбросив оружие и устроив представление для своей подруги. Но ведь это не семейная охота! Принц забыл, что за ним следили посторонние глаза.

— Бейлим, твое поведение сегодня достойно мальчишки. Мужчина всегда думает о том, что означают его поступки. Твои поступки означали пренебрежение традициями предков, законами гостеприимства (ведь кроме мадемуазель Браун у нас были и другие приглашенные), а также демонстрацию связи с женщиной-иноверкой. Я не возражаю против подобных привязанностей, однако надеялся, что мне не придется объяснять взрослому сыну законы приличия.

Бейлим, молчаливо слушавший наставления с опущенной головой, гневно блеснул глазами:

— Ты хочешь сказать, отец, что Антония может быть только моей любовницей? Или, вернее, уже есть…

Настала очередь удивиться Хосейну. Он уже получил от Амира подробное досье на Тони Браун, где в особой колонке были отмечены и Клиф Уорни, и лорд Астор, и жених — Феликс Картье. Именно это последнее обстоятельство позволило эмиру отнестись к увлечению своего сына довольно легкомысленно. Конечно, Антония — дочь Остина Брауна, что заставило эмира принимать её по самому высокому рангу. Не трудно предположить и увлеченность Бейлима, но Хосейн не мог предположить, что принц может думать о серьезных отношениях с фотомоделью, объявившей о помолвке.

— Мой мальчик, разве я вправе подумать что-то другое? Например, то, что наследник династии Дали Шахов вознамерится искать себе жену среди парижских манекенщиц…

— Антония — самая прекрасная женщина в мире! Кроме того, ты, отец, и сам, кажется, не избежал связи с иноверкой…

— Твоя мать была лишь моей наложницей. Даже при самой сильной страсти я не мог бы сделать её женой. Только жестокий случай заставил меня изменить принципам, а тебе — дал возможность унаследовать власть.

— Значит, я — ошибка судьбы, плод жестокого случая. Я полагал, что ты любишь меня, отец.

— Люблю, насколько отец способен любить своего сына и продолжателя рода… Но если бы у меня был выбор, я сделал бы наследником престола другого — плохого и нелюбимого, но рожденного в праведном, законном браке!

— Я намереваюсь предложить Антонии именно такой брак.

— Ты можешь предложить это лишь мусульманке или аристократке в трех поколениях, по крайней мере. — Голос Хосейна приобретал жесткость. — Ели, конечно, намерен остаться принцем.

— Я больше склонен стать мужем Тони, чем правителем страны и хозяином гарема. — Бейлим решительно сжал кулаки.

Увидев стойку сына, Хосейн усмехнулся — уж очень заметна в минуты гнева у мальчика эта наследственная черта Дали Шахов — непримиримость, готовность идти до конца в принятом решении. Только вот одного пока недостает — мудрости. И ещё — хитрости.

— Садись, сын. Поговорим как мужчины… — Хосейн достал золотые крошечные рюмки и налил золотистый напиток. — Твоя Антония, действительно, очень красивая женщина. Ты молод и очень богат. Ты связан обязательствами перед династией. Она — перед будущим мужем. Что из этого следует? — он протянул рюмку сыну.

— Из этого следует, что я хочу быть хорошим сыном своего отца. Разве ты не провел в стране реформы, достойные самого прогрессивного европейского президента или премьер-министра? Разве не ты постепенно и настойчиво искореняешь из наших культурных традиций черты варварства, отсталости, консерватизма…

Да, именно — постепенно. Одно дело не издавать законы об обязательном ношении паранджи, другое — объявить внуком сына твоей Антонии… Мальчик мой, Тони Браун не годится даже для официального гарема. Но в качестве ближайшей подруги, капризы которой ты можешь щедро ублажать, это великолепный выбор!

Бейлим вскочил:

— Ты обижаешь меня, отец, пороча женщину, которую я люблю! Антония никогда не станет наложницей — даже если в моем распоряжении окажется все золото эмиратов!..

— Хорошо, хорошо, Бейлим. Это просто отлично, что твою избранницу нельзя купить. Но разве она откажет в близости тому, кого полюбит? — Хосейн снова наполнил рюмки. — Я бы очень разочаровался в Антонии, узнай о её холодности и жестокосердии. Насколько мне известно, Атония давным-давно отвергла Уорни, а сейчас, как показывают последние события, охладела к Феликсу Картье. Это значит, что она — настоящая женщина. И поверь мне — ни одна настоящая женщина не сможет устоять перед страстью мужчины из рода Дали Шахов.

Выпроводив сына, Хосейн пригласил Амира. Через час, осведомленный о разговоре с Бейлимом советник, предложил план: Антония должна незамедлительно стать любовницей принца, сняв тем самым, хотя бы на время, вопрос о браке. Постепенно страсть юноши ослабнет — ведь редко становятся женами те, кто пережил пору цветения любви на правах наложницы. Но девушка, по сей видимости, строптива, избалована, к тому же — официально помолвлена, что поднимает в глазах Бейлима её цену. Принц же молод и слишком влюблен, чтобы быть расчетливым. А значит — все продумать и рассчитать за него должны те, кто более опытен и хитер.

Поздно ночью в покои Бейлима пришел Амир. Советник прокрался тайными путями и в знак секретности своей миссии приложил палец к губам. Принц сидел на балконе, обращенном в сторону виллы Антонии, и грустил под пение покойного Меркури. В саду трещали цикады, глянцево блестела в лунном свете листва старых магнолий, сквозь дебри ночного парка светились высокие окна «английского» особняка.

— Я должен поговорить с вами, Бейлим, по-дружески… Простите, но мне необходимо быть откровенным. — Амир сел в предложенное принцем кресло. — Я знаю о вашем разговоре с отцом и догадываюсь о чувствах к мадемуазель Браун. Во многих вопросах я полностью на стороне государя. Но мне так хотелось бы предоставить вам возможность пережить минуты блаженства, которые дает юная страсть… Дело в том, что ваш отец намерен завтра же под благовидным предлогом отправить милую гостью домой. Будет объявлен траур и Антония благополучно вернется в Париж к любимом жениху. Каковы в этом случае ваши шансы, если откровенно? Почти никаких. Преследовать в Париже замужнюю женщину, капризную, избалованную мужским вниманием… Хм, дело не слишком перспективное при всех ваших достоинствах.

— Мне показалось, вы хотели что-то предложить? — прервал Амира принц, выключив музыку.

— Да, у меня есть вполне невинный, но, возможно, результативный план. Завтра утром вы едете сопровождать гостью в аэропорт. По дороге замечаете преследование. Объясняете девушке, что являетесь предметом борьбы враждующих кланов и вынуждены скрыться в тайном убежище. Шофер увозит вас в загородный дом, где вы проводите со своей возлюбленной несколько дней, пока вас не «выпучат» верные приближенные о гласе с мной.

— Но ведь это подлый розыгрыш! Как я буду смотреть в глаза обманутой девушке, как себя вести? — принц в гневе вскочил, метнув в кусты свой бокал.

— Заметьте, принц, я не предлагал вам набрасываться на Антонию с гнусными целями. Поживите вдвоем, понаслаждайтесь природой, узнайте лучше друг друга… Кто знает, может, вам удастся завоевать сердце обрученной «звезды». Между нами — этот Картье, по моим данным, не совсем нормален. Умственно. Шизоидный тип. К тому же — удрал на Аляску за новыми впечатлениями. Возможно, вы спасете девушку от страшной ошибки…

— Увы, Амир. Благодарю за участие, но подобные методы завоевания сердец я считаю для себя неприемлемыми. Видимо, не без вашей помощи, по уши врос в образ потомственного аристократа… Хотя, никак не могу смириться с мыслью о потере Антонии… Фу, черт! Ведь я только сейчас был так счастлив, предвкушая целую неделю блаженств…

— Блаженств в окружении свиты! Подумайте, принц, ведь у вас при всей официальной программе не было бы даже возможности остаться наедине… Амир сделал новую попытку склонить Бейлима, но, увидев сдвинутые к переносице брови, покорно ретировался:

— Я только предложил помощь. Возможно, был не прав. Простите и забудьте.

Утром все произошло именно так, как предсказал Амир. В связи с кончиной министра был объявлен траур. Погруженный в печаль Хосейн принес извинения гостье и выразил надежду на скорую, более удачную встречу. Бейлиму было предложено сопровождать Тони до самолета. Сообразив, что его все же хотят использовать как марионетку, принц, сославшись на ушибленное во время охоты колено от проводов отказался, ограничившись прощанием у подъезда дворца. Он решил догнать Тони в Париже и признаться в своих чувствах, предложив себя на место Феликса Картье. Бейлим собирался отречься от престола и сделать Тони законной женой. Вот так-то! Он покажет им всем, что значит на самом деле кровь Дали Шахов, приправленная российским сумасбродством!

Тони была ошарашена таким поворотом дел — не успела выведать и крохи, а должна отправляться восвояси. Вот уж — невезение, угораздило почтеннейшего министра получить инсульт именно теперь, а не пять дней спустя…

Прощавшийся с ней принц выглядел мрачным и опечаленным. Он слегка прихрамывал, извинившись, что не может посадить гостью в самолет, и долго не мог выпустить её руку. «Все-таки он очень красив, хотя и не в моем вкусе», думала Тони по дороге в аэропорт, вспоминая прощальный взгляд темных, как агат, глаз. «А эти волшебные ресницы… Жаль, очень жаль…»

Белый кадиллак мягко катил по загородному шоссе вдоль зарослей серебристой агавы. В спину светило яркое солнце, золотя гладкую ленту персональной королевской трассы. Тони не успела испугаться: выстрелы прозвучали глухо, как хлопки. Взвизгнув шинами, автомобиль резко развернулся поперек шоссе. Голова шофера упала на руль. Тони так и не успела открыть рот, чтобы закричать, а рядом же затормозил, стукнувшись о бок кадиллака быстроходный «порше», и бледное лицо Бейлима склонилось над ней:

— Что случилось? Как вы?

— Н-не знаю… — зубы Тони стучали.

Принц помог ей выбраться и буквально усадил в сой приземистый, сверкающий никелем автомобиль.

— Нам надо поскорее убираться отсюда. По-видимому, враги рассчитывали, что я буду сопровождать вас… Да не пугайтесь, Тони. Здесь часто стреляют. Но это охота на меня! — Бейлим, минуту назад ещё сомневавшийся в правдивости случившегося, постепенно входил в роль.

Расставание с Тони оказалось столь тяжелым и столь сильным был гнев на разрушившего идиллию хитрым маневром отца, что принц, намеревавшийся улететь в Париж через пару дней, незамедлительно завел свой скоростной спортивный автомобиль и рванулся вдогонку любимой. Он уже видел белый кадиллак, когда автомобиль вдруг развернулся, а безжизненное тело шофера и прострелянные покрышки объяснили все: по машине стреляли, и, по-видимому, всерьез. Неужели Амир оказался провидцем?

Но отъезжая от места происшествия вдвоем с Тони, Бейлим уже догадывался, что Амир не провидец, а проницательный авантюрист. Изучив характер своего подопечного, он рассчитал на два хода вперед. Да и не все ли равно теперь, если рядом сидит Антония, а послушный «порше» мчит в направлении загородной резиденции — тайного убежища Бейлима. На вопрос Тони: «А что же будет с шофером?», он ответил:

— Шофером займется следующая за мной свита. А заодно — обезоружит нападавших. Думаю, там уже разгорелась отчаянная схватка. Жаль, мне пришлось удрать с поля боя… Не мешало бы показать кой-кому, что принц Бейлим давно не ребенок, на которого можно охотиться!

Иногда, начиная привирать, Бейлим даже в интонациях своей французской или арабской речи узнавал прежнего Максима. «Привет, парень, — говорил он тогда себе по-русски. — Привет из России!»

Дорога, по которой неслась его послушная машина, унося Тони, казалась Бейлиму необычайно красивой. Ясное небо, яркая зелень, золото каменистого взгорья лучились чистотой красок, ясностью очертаний, бывающих лишь при очень чистом воздухе. Пальмы разнообразных видов, лианы, оплетающие деревья, кустарник и даже кактусы, — все цвело, будто проснувшись после долгой спячки. Ветерок, залетавший в приоткрытые окна машины, приносил пряные ароматы, играя растрепанными волосами Антонии, опьянял предчувствием несказанного блаженства.

Дорога поднималась вверх, петляя по склонам предгорья, открывшего темно-синюю полоску моря на горизонте, и, наконец, в кущах великолепного сада предстало сказочное строение. Ворота открывались сами собой, рассыпали по цветущим газонам искристые брызги веерные фонтанчики, мраморные плиты, покрывавшие дорожки, сияли белизной.

— Мы здесь совершенно одни! — сказал Бейлим и мысленно добавил: «Привет из России!». Показывая гостье свой «маленький дом», который получил в подарок ещё в тринадцатый день рождения — первый день новорожденного принца Бейлима, он чувствовал себя хвастунишкой, выведшим во двор на обозрение любопытной детворе новый велосипед. В этом выстроенном на прибрежно утесе маленьком дворце, все должно было напоминать о кочевых шатрах бедуинов. Только вместо шкур — купол из резного камня, внутри великолепие дворцовых покоев и крытая галерея с бассейном и вечно цветущим, даже в пятидесятиградусную жару, садом.

— Боюсь, нам придется задержаться здесь на несколько дней, Тони. Прошу простить меня — жертва политических интриг. Династические дрязги, Бейлим сокрушенно пожал плечами.

— А здесь на нас не нападут? Ведь дом совсем не охраняется, опасливо осматривала Антония совершенно бесхозную роскошь.

— Здесь нам нечего бояться. Никто, кроме моих доверенных приближенных, не знает о существовании этого дома… («Попробовал бы кто-нибудь приблизиться сюда хотя бы на десять километров», — усмехнулся про себя Бейлим). Надеюсь, я смогу защитить вас, Антония!

С этими словами принц извлек из внутренних карманов джинсового костюма пистолет и кинжал, небрежно жонглируя зловещим оружием. Он решил продемонстрировать Тони все свое мастерство. Поэтому уже через полчаса, облачившись в черный, вышитый серебром тоб, потчевал гостью напитками и яствами из огромного холодильника, содержимое которого регулярно обновлялось.

Профессор Кин, следивший за адаптацией юноши к роли принца, посоветовал устроить для него скрытое убежище, где бы он мог остаться наедине с самим собой, избегая таким образом нервных перегрузок. Хосейн лично следил за тем, чтобы уединение сына не нарушалось, и комфорт и безопасность были строго соблюдены. Все во дворце делали вид, что не догадываются о тайном убежище принца, где он проводил по несколько дней, скрываясь от усердных педагогических наставников.

Юный принц не задавал себе вопросов, почему в его доме всегда царит идеальная чистота, в ларях полно свежего белья, холодильники набиты вкусной едой, а в баре освежаются напитки, повышая крепость по мере его взросления. Теперь-то он отлично знал, что за десять километров от усадьбы установлен кордон сигнализации, а в тщательно спрятанных в садовых кущах флигелях проживает обслуга и охрана — армия невидимок, главным условием пребывания здесь которых является незаметность.

Антония не переставала удивляться восточным чудесам, появляющимся на каждом шагу абсолютно загадочным образом, как в сказке «Аленький цветочек». Она приняла омовение в мраморной купальне, обнаружив весь набор необходимых купальных принадлежностей, а также красиво сложенный хитон тончайшего шелка бирюзового цвета. Облачившись, Антония тут же попала на террасу, где ждал за накрытым столом также сменивший свой европейский костюм на белое покрывало Бейлим. С его мокрых завитков падали капли, а взгляд под тяжелыми от воды ресницами проказливо блестел — принц ждал, какое впечатление на гостью произведут расставленные на голубой скатерти блюда. Здесь были самые тонкие деликатесы, полагающиеся к празднику и даже французское шампанское в ведерке со льдом. Бейлим сам удивился таким роскошествам, он быстро смекнул, что обязан чудесами этого дня Амиру. Он уже давно заметил, что равнодушный к прекрасному полу советник, предпочитает все же окружать женщин роскошью (пусть даже попадающих в орбиту его внимания в ранге гостей), а высшим знаком его симпатии к даме являлся бирюзовый цвет. Огромные букеты гортензий этого морского цвета, украшавшие террасу, одежда Антонии и положенный возле её прибора бирюзовый амулет на кожаном шнурке, свидетельствовали о причастности Амира.

— Потрясающе! Я начинаю с благодарностью думать о любезно скончавшемся министре. Мне нравится терпеть лишения скиталицы, разделяя беды государственного мужа, вынужденного пребывать в убежище, — вздохнула Тони. Только сдается мне, что я далеко не первая спутница Его высочества, попадающая сюда в столь пикантной ситуации.

Бейлим даже вскочил, не находя слов от негодования. Он оторопело смотрел на Тони, словно она обвинила его в государственном преступлении.

— Клянусь! Клянусь этой землей и своей кровью! Ты — первая женщина, которая попала в мой дом! — В осанке принца, положившего кисть на эфес кинжала, в гордом взмахе подбородка и его клятвах было столько театрального, что Атония рассеялась:

— Я чувствую себя на сцене. Опера Моцарта «Похищение в серале». А ты, случайно не поешь?

— Антония, сейчас же поклянитесь, что верите мне, — упрямо держал жанр трагедии принц.

— Не слишком ли торжественно для такого чудесного утра, этих голубых цветов? Милый мой мальчик, вам бы держать меня за руку, смотреть в лаза и шептать что-то лирическое, а не хвататься за кинжал. Да и шампанское пора открыть…

— Ты веришь мне?

— Если бы не верила, давно сбежала бы из ваших райских садов. Довольно об этом. Что там за розовые кусочки виднеются из под овощных букетов на серебряном блюде?

— Форель. Королевская форель из наших прудов. А ещё здесь целое ассорти морских деликатесов — и омар и, кажется, трепанги…

— То, что надо после всех этих потрясений. Надеюсь, моего шофера уже разгримировали, — вскользь сказала Тони, но заметив сверкнувшие глаза принца, решила эту тему оставить. Ну, что же, раз ему угодно, она охотно поддержит игру, оставаясь «пленницей» в уединенном заточении и «не заметит» стараний невидимых поваров, горничных и, конечно, охраны.

Они весело позавтракали на террасе, наблюдая сквозь кружево резного камня, как постепенно выцветает на солнце синева морской глади и короче становятся тени.

За пиршеством последовала прогулка по саду, представляющему экзотическое смешение флоры со всех континентов. У толстого ствола старой пальмы, вознесшей шатер пышных листьев на высоту десятиэтажного дома, принц остановился и деловито потрогал плотную серую кожу. Затем, демонстрируя меткость, стал метать кинжалы, вонзая клинки в плотную древесину. Вытащив лезвия, принц обломил сочный мясистый побег низкорослого кактуса и смазал им исколотую кожу пальмы.

— А теперь — смотри! — Сок темнел, становясь лиловым, а затем пурпурно-красным. На сером гладком стволе проступило алое «А. Б», — Это теперь навсегда, так же, как в моем сердце. И ни одной лишней ранки.

«Совсем неплохо для такого юнца, — подумала Антония. — Впрочем, восточные мальчики быстро становятся мужчинами, но не торопятся превратиться в стариков».

Антония поблагодарила судьбу за неожиданную перестрелку — подлинную или подстроенную, предоставившую ей возможность довести свою миссию до конца. Только вот теперь появилась и некая другая тема… Этот затянувшийся тет-а-тет, эта разгорающаяся влюбленность принца…

Отправляясь в путешествие, Тони не задумывалась о возможностях романа. Ей было совсем не до того — гнев на Феликса, казалось, распространялся на всех представителей мужского пола. И с Бейлимом она связалась не ради интима. Мысль о кознях Динстлера не давала Антонии покоя. Но теперь ситуация, сложившаяся в её пользу, обязывала поддержать роль возлюбленной.

«Ах, будь что будет!» — решила Тони, когда поздно вечером, после трапезы на роскошном мягком ковре, Бейлим подсел к ней поближе и осторожно взял за руку. В серебряных светильниках горело масло, источая сладкое благовоние. Своды зала уходили в темноту, дом обступала непроницаемая ночная тишина. Голова приятно кружилась. Одетая в шелковый хитон Тони показалась себе принцессой из сказок «1001 ночи».

— Я всю жизнь мечтал об этой минуте, — сказал Бейлим, становясь серьезным от волнения.

Она засмеялась:

— Это, по всей видимости, не так уж долго!

— Мне скоро исполнится двадцать лет! И уж наверняка семь из них я думал о тебе…

— Ах, значит, — старый соблазнитель! Это что, входит в программу восточного гостеприимства? — Тони покосилась на руку принца, незаметно приближающуюся к её колену.

Бейлим обиженно отстранился:

— Извини. У меня здесь мало развлечений. Даже нет наложниц, чтобы показать танец живота.

— А в Париже?

— В Париже у меня был гарем.

Тони расхохоталась:

— Правда?

— Мне не до шуток! — Он теперь старался держаться подальше от девушки, боясь не справиться со своим мощно заявившем о себе восточным темпераментом. Зачем только она завела эти разговоры про наложниц!

— Если не хочешь шутить, включи, пожалуйста, музыку. Лучше национальную, — попросила Тони.

— А здесь другой нет. — Он нажал кнопку и какие-то неизвестные Антонии музыкальные инструменты протяжно заныли витиеватую мелодию. Но барабанчик, отстукивающий ритм, подстрекал к движению.

— Ведь я так и не поблагодарила тебя за подарок. Тот костюм был великолепен! Жаль, я не прихватила его с собой!

— Увы, здесь нет никакой женской одежды… Но мне все-таки очень хотелось бы увидеть тебя в голубом одеянии не только на фотографии в газете.

— Обещаю устроить тебе профессиональную демонстрацию. А пока… Тебе не жалко это? — спросила Тони, показывая на свой хитон. И поскольку принц недоуменно пожал плечами, рванула тонкую ткань.

Он с любопытством наблюдал, как девушка расправляется с одеждой, изобразив из лоскутов подобие набедренной повязки и маленького, завязанного спереди узлом, лифа. Через минуту она уже стояла в центре черно-белого ковра, колеблясь в волнах незнакомой музыки. Бейлим застыл, очарованный невероятным зрелищем: Тони Браун исполняла танец живота, и он мог поклясться, что не видел ничего лучшего!

Она целиком отдалась мелодии, интуитивно повторяя все виденные ею движения восточных танцовщиц — арабских, индийских, египетских. Это был фантастический и очень чувственный танец. Золотая грива металась в отблесках пламени, лоснилась шелковистая кожа на бедрах и животе, маленькие груди олицетворяли соблазн, то показываясь, то исчезая в шелковых «кулисах».

«И чему только обучают наших наложниц евнухи в гаремах! Эта „иноверка“ постигла таинства соблазна, будто родилась на шелковых пуховиках дворца».

— Ты невероятна, Тони… — Они незаметно перешли с официального обращения на «ты» и этот обещающий сближение звук каждый раз приятно волновал принца. — Ты знаешь, что по законам восточного гостеприимства бывает после такого танца? — хриплым голосом спросил он.

— Догадываюсь, — ответила Тони, опускаясь на ковер.

— Как хорошо, что мы сразу приступили к делу, не затягивая официальной части, — сказала на рассвете Тони.

Ее юный любовник оказался столь искушенным в любовных делах, что каждый час, проведенный с ним, теперь казался ей подарком.

— У нас ещё есть время побыть вдвоем… Вероятно, тебя специально обучали приемам секса? Чтобы наследник династии при случае был на высоте?

— Можно сказать, так. Когда мне исполнилось шестнадцать, отец подарил мне опытных наложниц… Знаешь, это были мои самые любимые занятия…

Они лежали на ковре в окружении золоченых блюд с фруктами и сладостями. Темный овал неба в отверстии купола постепенно светлел, наполняясь шафранным отсветом.

— Солнце восходит! Бежим смотреть! — принц вскочил и рывком поднял Антонию за протянутую ему руку.

Сад просыпался, полный птичьего щебета, сладких ароматов и свежей росы, покрывающей все вокруг алмазной россыпью. Под босым ногами пружинил шелковый ковер трав, с цветущих веток при малейшем касании обрушивались мириады брызг и метель ярких лепестков кружила в воздухе.

— Именно так выглядит рай. Я уверена! — Тони тряхнула деревце мимозы, устроив водопад алмазных капель и розовых перистых цветов, похожих на стайку колибри.

— Благословенная земля! — с гордостью отозвался принц, подумав о том, сколько труда требуется для разведения и поддержания цветущего оазиса в бесплодной выжженной пустыне. Сколько самолетов завозили сюда плодородную землю, экзотические растения, животных и птиц, содержавшихся в вольерах! Но разве не стоило все это одного такого дня, такой ночи и этого утра, когда совершенно нагая, белокожая Ева бежала перед ним сквозь цветущие заросли, чтобы встретить восход поднимавшегося из морской синевы солнца?!

Обнаженные и прекрасные, они стояли на вершине холма, ожидая, когда появится над притихшей гладью огромный раскаленный диск.

Солнце всплывало, заливая все вокруг золотым сиянием, и Антония поняла, что эту минуту она будет вспоминать до конца своей жизни.

— Послушай меня очень серьезно, Тони. — Бейлим повернул к ней торжественное божественно прекрасное лицо и крепко обнял за плечи. — Я буду твоим мужем, что бы не случилось в этом мире. Ничего не может остановить меня. Понимаешь — ничто и никто. Клянусь солнцем!

Тони не ответила, покоренная значительностью момента. Чтобы не значили слова юноши, сейчас он принадлежит ей, только ей и отдал бы за неё каплю за каплей всю сою кровь.

— А если я захочу, ты кинешься в волны с этого утеса? — лукаво глянула она сквозь прищуренные ресницы. Принц сверкнул глазами и молча подошел к краю.

— Стой! Сумасшедший! — Тони схватила его за руку. — Верю, верю! Всему верю… любимый!

Она обняла его смуглые плечи и после того, как перевела дух о бесконечного поцелуя, спросила:

— Обещаешь всегда говорить мне правду?

Вместо ответа он вытянул в сторону солнца руку со скрещенными пальцами и Тони удивилась, как широко, не мигая, смотрят на огненный диск его огромные глаза.

Только вечером Антония приступила к волнующей теме. Весь этот день Бейлим был таки нежным, преданным, пылким, что сама мысль выведать у него тайну, казалась Антонии гаденькой и ненужной. Но она заставила себя прояснить чертовы вопросы, тем более, что уже совершенно не верила в какую-либо причастность принца к заговорам и авантюрам.

— Милый, ты обещал быть откровенным. Скажу честно, мне кое-что нашептали твои враги… какие-то странные вещи… Ответь, пожалуйста, кто твои настоящие родители?.. Поверь, это не имеет для меня никакого значения… Но я не хочу тайн.

— Я родился в маленьком российском городке. Мою мать звали Светлана. Отец любил её, когда был в гостях, но не имел права жениться. Все мои сестры и братья от других матерей погибли в авиакатастрофе. Отец остался один, не имея возможности завести ребенка. У него был сильный стресс. Тогда из России привезли меня. Мне было двенадцать лет, но я очень быстро полюбил свою страну и своего отца… — Принц выпалил все разом, как заученный урок, и нежно погладил Атонию по щеке. — Я не стану предупреждать тебя, что разглашение этой тайны может стоить мне жизни. Подданные этой страны не захотят иметь господина с нечистой кровью… Но если хочешь, — убей меня… Все равно я уже никогда не смогу быть настолько счастливым… Вообще, когда перестанешь любить меня, обязательно скажи. Я уйду сам. Я не стану жить без тебя…

— Боже, какой у меня романтический возлюбленный! Просто XVIII век… Нет, нет, я не смеюсь. Напротив — ещё больше люблю тебя! — Антония с легкость распоряжалась словом, вышедшим из её лексикона после истории с Уорни. Но этот мальчик так искренне, так пылко шептал о любви, что все другие слова отступали, пристыженные победным величием этого великолепного «люблю».

— Ты очень похож на своего отца. А что дала тебе русская мать? — спросила она, перебирая его смоляные кудри.

— Страсть к авантюрам, веселый нрав и нос. Да, да — нос. Этот (Бейлим коснулся своего породистого носа) мне «вылепил» некий европейский профессор, которого ты хорошо знаешь, — принц испытывающе посмотрел на Тони.

— Доктор Динстлер? Я знаю, он знаменит своими чудесами. Особенно, в изменениях женской внешности… Кажется, у него была тогда же ещё одна пациентка из России… По имени… что-то вроде Вирджинии…

— Виктория, — поправил принц. — Это моя сестра. Нас вместе привезли из России и я до сих пор так и не знаю, что произошло с ней… Мне было тогда двенадцать лет и я перенес перелет хорошо, а у сестры что-то произошло с головой — какая-то травма черепа при взлете. Мне ничего толком не объяснили… Доктор Динстлер пытался помочь ей… Но Виктории становилось все хуже, она даже не узнала меня, когда я последний раз попал к ней в палату… Правда, потом я совсем коротко говорил с ней по телефону… Постой, ты должна была знать Вику — ведь она жила у вас на Острове после того, как покинула клинику Динстлера. Но вскоре я узнал о её гибели. — Бейлим задумчиво обрывал лепестки с огромного цветка, похожего на лотос.

— Это цветок кактуса. Он появляется один раз в триста лет… А таких, как Вика, не будет больше никогда…

— Ты действительно уверен, что она погибла?

— Нет. У меня слишком много потерь — мама, папа-Алексей, Виктория. Я никого не видел мертвым, и если бы я поверил в их смерть по-настоящему… ну, когда знаешь, что надежды нет, я наверно стал бы совсем больным, злым или глупым… В общем, не смог бы жить нормально. Радоваться, любить тебя… — Бейлим притянул Антонию к себе, проводя кончикам пальцев по её лицу, шее, плечам, груди. — Какое чудо родиться прекрасной! Просто прекрасной — как море, солнце, небо… Это великий дар!

— Ты сам — совершенство, милый. И не важно, над чем поработал здесь наш профессор. Мы все — произведения человеческой мощи, — мощи тела, духа, его рук или… — Тони выразительно посмотрела на символ мужественности своего возлюбленного. — А что, твоя сестра была похожа на тебя?

— Да нет же. У нас вообще были разные родители. Она светлая, рыженькая, длинноногая… Такая, знаешь, неуклюжая дурнушка, как эта Барбара Стрейзанд… Но… я очень любил Викошку. И буду любить все равно всех тех, кого у меня отобрали, — непримиримо заявил он.

— А как же со смирением: «На все воля Аллаха»?

— Не знаю. Вот когда буду совсем старый, седой, больной и мудрый, может быть тогда пойму и смирюсь… Но не сейчас. Сейчас не хочу верить в жестокость, несправедливость. Ну как я могу жаловаться, как могу роптать на что-то, если рядом со мной — ты! И разве мог бы смириться с жизнью без тебя?

…Амир появился неожиданно. Вырос среди кустов азалий как Рыцарь тьмы на средневековой гравюре. Белые одеяния не делали радостной его неподвижную фигуру, скорбно возвышающуюся над возлежащими в траве любовниками. Голова принца покоилась на коленях девушки среди вороха цветов, из которых она плела длинные гирлянды, довершая сходство с Идиллией. Венки прикрывали от солнца их головы, ожерельем свешивались на грудь и уже была почти готова первая набедренная повязка из лоз плюща, расцвеченного лиловыми звездочками.

Появление советника произвело на Бейлима удручающее впечатление. Он побледнел, будто увидел призрак, и смиренно прошептал:

— Уже пора?

Амир почтительно поклонился Антонии, жестом приостановив её порыв изменить позу. Повернувшись в задумчивости к морю, он ровным голосом сообщил:

— Мы обезвредили негодяев, посмевших совершить нападение. Они немедля предстанут перед судом. Надеюсь, вы здесь не очень скучали. Телевизор в доме, насколько мне известно, берет все американские программы и большинство европейских. Вчера транслировали великолепный концерт Поваротти из Ла Скала…

Заметив краем глаза, что молодые люди накрылись шелковыми покрывалами, Амир обратился к гостье:

— Во дворце все готово к отъезду мадемуазель Браун. Надеюсь, вы окажете честь отобедать с нами?.. И ещё одно приятное известие. (Советник не мог удержать вздоха.) — Вашему высочеству предстоит провести дома пару месяцев. Эмиру угодно совершить длительное путешествие по странам Латинской Америки. Все это время руководить страной будете Вы.

Амир глубоко поклонился принцу, чтобы не видеть отчаянных взглядов, которыми, он это знал, обменивались сраженные его сообщением молодые люди.

Часть 3. «Да будет так!»

Глава 1. Ласковая смерть

«Привет, старик! Сдается мне, ты совсем зачах над своими крысами и уродливыми барышнями, мечтающих убраться на тот свет с носиком Катрин Денев. Махнул бы к нам на недельку! Здесь шумно, весело, постоянный гудеж крутая компания подобралась. Шеф говорит, будем снимать весь июнь — ох, и забавная работенка попалась! Позавчера Олдес на „Хонде“ свернул себе шею. Ну, не совсем, конечно, пока пофорсит в гипсе. Я пыхчу. И знаешь, когда с моста в воду через левый борт и прямо под брюхом вертолета с камерой — это только у меня выходит. Со мной даже режиссер здоровается. Когда снимаем, весь берег полон народу, на меня глазеют. Вечером девчонки у отеля ждут. Но я — крепкий орешек, хотя в этом деле и не промах.

Прости, старина, что не писал. Время нет, а звонить как-то глупо. Ты бы хоть по аллейкам трусцой бегал, а? Или найди на чердаке мои детские тренажеры. Приеду — проверю твои спортивные достижения. Но скоро не обещаю, после Калифорнии махнем в Сахару, вот где будет интересно!

Ну, смотри там, не слишком перегружай башку, больше работай бицепсами. И пошли всех крыс пофигу.

Малышка-Кристи.»

Йохим внимательно рассмотрел открытку с изображением голливудских холмов и уставился в окно, полное раннего весеннего пробуждения.

Он постарался внушить себе, как прекрасно это бодрое утро природы, припомнить вкус радости, неизменно возникавший прежде, стоило лишь покрыться жасмину белой россыпью бутонов и вытянуть сирени тугие еще, едва лиловеющие свечи. Но ничего не почувствовал, кроме досады и пустоты, вдвойне глухой, когда вокруг радость начала — а ты торчишь один, пень-пнем, словно патрульный карабинер в карнавальной толпе.

— «Старик» — к нему ли обращался этот юноша, считающий слишком старомодным и выспренным слово «отец», а научные старания Пигмалиона скучноватым чудачеством? Его ли мальчик носится на съемках какого-то идиотского триллера, рискуя каждую минуту покинуть столь забавляющую его и так мало оберегаемую жизнь…

Странно… Необременительна, неосязаема и безрадостна нить родства. Всего лишь условность, атавистическая память плода о материнской пуповине, формальность плоти. Динстлер положил открытку в стол, где уже собралось с десяток подобных. За пять лет. Нет, конечно же он заскакивал в «Каштаны» один или с друзьями, неожиданно, как снег на голову и так же исчезал. Не успев заронить в тоскующую душу отца искру привязанности. Он даже не вспомнил, когда «старику» исполнилось пятьдесят.

Может быть, от значительности даты, а скорее всего от дождливых туч, портящих майский день, Динстлер понял, что потерпел полное фиаско. Жизнь ушла, оставив горечь непростительных ошибок, несбывшихся надежд и обидных разочарований.

После того, как он в беспамятстве «вылепил» из русской девушки новую копию Алисы, Йохим стал догадываться, что сошел с ума. Вернее — был безумен всегда. Нес печать инородности, бесовства с самого рождения. Поэтому и прилипло к нему дьявольское клеймо Майера, оттого и глумилась над ним судьба, лишив Алисы, дочери, а затем Ванды, сделав единственного сына неинтересным ему чужаком. Оглядываться на прожитую жизнь было страшно. Позади, как исковерканное взрывами, усеянное трупами поле брани, темнело прошлое. Впереди зияла насмешливая пасть пустоты. Одинокий, мрачный «старик», обреченный на муки совести и ад воспоминаний.

«Крис, Крис, мальчик ты мой! Жизнерадостный, бесшабашный оболтус… Будь счастлив, как сумеешь. Я не сумел.» — Йохим извлек из ящика послания сына и, мелко изорвав, бросил в корзину.

Покинув Милан, Жан-Поль поторопился нанести визит Динстлеру, он хотел получить информацию из первых рук. Уже подъезжая к «Каштанам», засомневался, не лучше ли было начать странный разговор с отцом — уж наверняка ближайший друг Пигмалиона в курсе его проблем, а если и не проговориться, то подскажет, куда не следует лезть с вопросами любопытному сыну. Но жребий брошен — автомобиль Жан-Поля свернул в аллею, ведущую в усадьбу. Сколько раз он приезжал сюда, и все последние годы — с тайной надеждой встретить здесь Тони. Вот только в марте, кажется, никогда не был. «Каштаны» так и жили в памяти сплошным летним днем, полным шмелиного жужжания на клеверной лужайке, стрекота газонокосилки и невинных радостей юной влюбленности.

Голый сад казался совсем маленьким, а могучие каштаны, лишь только готовящие к победному рывку огромные зеленые почки, трогательно беззащитными, как любая произрастающая живность — котята или щенки.

Йохим, предупрежденный звонком из аэропорта, ждал визитера. Он даже вышел его встречать — все в той же рыжей замшевой куртке и удобной трикотажной рубахе на молнии, о состоянии воротничка которой не надо было задумываться. Они обнялись, ткнувшись подбородками друг-другу в плечо и похлопав ладонями по спинам. Жан-Поль отметил резко обозначившуюся залысину на темени доктора и какой-то жалобный взгляд под толстыми очками. Йохим, как некогда давным-давно, при встрече с возмужавшим Дани, ощутил колкую щетину на щеке его сына и запах нового одеколона.

— Ты здорово повзрослел, парень. Если бы не очки и эта косица, мог бы изображать юного Даниэля. Хотя… — Динстлер присмотрелся — и от Сильвии много. А главное — от себя самого. Слышал про твои успехи от Мейсона, читал ваши статьи… Завидую, конечно. И рад.

— Дядя Йохи, не беспокойтесь, пожалуйста, об обеде. Я заехал совсем ненадолго и, конечно…

— Конечно, не для того, чтобы полюбоваться моим цветущим видом или трудовыми неудачами.

— Напротив… Если об этом, то я просто потрясен… Я… я… сейчас начну заикаться, потому что стою рядом с самым замечательным… Это так невероятно! — Жан-Поль в смущении поправил очки, не находя нужных слов.

— Будем считать, что с официальной частью покончено. Что там стряслось у тебя? — Динстлер встревоженно посмотрел на Жан-Поля, предложив ему кресло в своем кабинете. — Садись-ка поудобней и докладывай по порядку, но осторожненько — дядя Йохи стал очень пугливым.

— Я только что расстался с девушкой, которую зовут Виктория, и она как две капли воды похожа на Тони. Виктория рассказала мне о себе… вынуждена была. Это правда?

— Ничего себе, дипломатичный подход к скользкой теме! Мейсон не научил тебя деликатничать и хитрить. Особенно в том, что тебя по-настоящему волнует. — Йохим с любопытством осмотрел кабинет, словно решал, что из скрытых здесь тайн можно вынести на обозрение, принюхался, уловив запах дыма от разведенного в саду костра, и стал внимательно разглядывать свои руки. — А тебе никогда не казалось, что твой шеф чем-то похож на меня?

— Нет. Он совсем другой — очень напористый, уверенный в себе, энергичный. Вот только в лице… В лице часто мелькает нечто, заставляющее охнуть и вспомнить о вас.

— Я «вылепил» себе двойника двадцать лет назад… Как обидно было портить безупречные славянские черты… Но мы были молоды, безрассудны и впутались в очень увлекательную игру… Я давно хотел рассказать тебе все, Жан-Поль. Именно тебе, потому что назначил тебя моим наследником распорядителем преступлений и сокровищ. Может, все-таки попросить принесли кофе? Отлично. И сандвичи? Славно, — я тоже слегка проголодался. К тому же реальность пищи придаст некий обыденный антураж тому, что я собираюсь поведать. Это очень важно — антураж! Вот, допустим, проходит мимо твоей калитки девушка, а ты и ухом не поведешь. А если вокруг — май, цветение, у загорелых коленей плещется подол балетного платьица, а на плече покачивается серебристый обруч — ты околдован. Ты будешь заворожен видением на всю жизнь… А вот и наш кофе!

Они с преувеличенной жадностью приступили к скромной трапезе, потому что врожденное чувство стиля юного Дюваля и застенчивость Йохима не позволяли превратить эту чрезвычайно важную, жизненную необходимую им беседу в высокопарную трагедию, неизбежно скатывающуюся к фарсу.

Они много смеялись — Йохим и не помнил, когда ему приходилось смеяться в последний раз. А здесь оказалось, что и Майер, и Арман Леже, и преследователи Динстлера, похищавшие его, а потом «клюнувшие» на дезинформацию — сплошь комедийные персонажи, как и он сам — нелепый Йохи «собиратель красоток».

Вот только история с Тони получилась чрезмерно грустная, так что у юного Дюваля навернулись слезы и от растерянности задрожали губы.

— Так выходит, что Антония до сих пор ничего не знает? А вы, дядя Йохи, вы для неё — всего лишь педантичный, старательный доктор… Это… это… это подвиг самоотречения.

— Нет, мальчик, это расплата за гордость и дерзость.

— Пора раскрывать карты, дядя Йохи. Антония — уже совсем взрослая, все поймет… Будет хуже, если ваши секреты она узнает от других. Здесь закрутился целый детективный роман… В Италию вместо Антонии поехала Виктория и там её дважды пытались убить…

— Ах, вот про что намекал мне Остин, предупредив об осторожности. А чего мне теперь бояться, мальчик? Чего ждать… Вот только о вас всех беспокоюсь. Совесть нечиста.

— Господи! Если бы мне удалось сделать такое… Если бы хоть одно такое лицо вышло из-под моих рук… Я забрался бы на самую высокую гору и орал, надрывая живот: «Ты молодец, Жан-Поль! Ты — гений!» Вы тоскуете, дядя Йохи, и от этого несправедливы к себе.

— Друг мой, я люблю своего тайного внука. Знаешь — люблю. Как тебе объяснить, что это такое? Ну, умиление, жалость, желание защитить, не жалея себя. Буквально — закрыть от беды своим телом. Готтл — сын Тони, сын блестящей красавицы, совершенства… А похож на меня… Значит, все впустую, значит, красота, та, которую я хотел спасти, — смертна…

— Этот мальчик не сын Виктории? — удивился Жан-Поль.

— У Виктории нет женихов, насколько я знаю. Она вообще собирается остаться в монастыре после того… после моей операции… Но мы все втянули её в бесконечную цепь авантюр… Теперь ты знаешь, мальчик, как все это получилось… Тори — очень славная девочка, я привязался к ней, как к родной, все время обманываясь на сходстве, ловя себя на иллюзии — Алиса, Антония, Вика? — Бегущая в зеркалах моя детская возлюбленная… Но ведь это — конец. Точка. Каким бы прелестным ни был будущий ребенок Тори, он не будет похож на нее. На Антонию, на Алису, на ту погибшую под грузовиком малышку… Меня всю жизнь манили призраки… Иногда я совершенно ясно осознаю свое безумие…

Рассказ Пигмалиона произвел на Жан-Поля возвышенно-удручающее впечатление. Как реквием Моцарта. Вот он ещё звучит, ещё живой, переполняя душу… Еще рвутся и плачут невыносимо прекрасные звуки… но и они иссякают. Тишина, пустота, конец. Он не заехал домой, как собирался, уж очень тяжело было на душе. И что-то бунтовало и вопило в подсознании должен, обязательно должен быть выход. «Я постараюсь найти его, Пигмалион. Ты обязательно подожди». Тем же вечером Дюваль вылетел в Штаты.

Антония отправилась во Флоренцию прямо с Востока. Покидала жаркую арабскую столицу с решимостью сразу же приступить к дальнейшему дознанию. Но уже в самолете поняла, что утратила весь свой поисковый задор. К чему все эти разоблачения, никому не нужные голые истины, вероятно, не слишком приглядные под безжалостными лучами правды. Плакать хотелось от того, что далеко внизу, где-то в зеленом полумесяце оазиса, окантовывающем бухту и напоминающем отсюда, с борта самолета, рисунок карты, остался дом на крутом берегу, утопающий в кущах цветущего сада. Остался принц Бейлим полурусский мальчишка Максим, так горячо, так страстно моливший её стать женой. Боже, как ни смешны брачные планы наследника мусульманской династии, как ни наивна его вера в победу, быть желанной все же очень здорово. И чрезвычайно печально ощущать себя взрослой и мудрой, заранее знающей «сценарий» этого внезапного романа. Вместо того, чтобы отправиться домой, ожидая звонков Бейлима, Антония летела во Флоренцию, торопясь увидеть графа Бенцони — единственного претендента на роль её настоящего отца.

К счастью, Лукка оказался дома. Следуя за дворецким в сад, где находился в эти часы граф, Антония издалека слышала веселые детские голоса. Она попросила не докладывать о её прибытии, собираясь сделать сюрприз. Но сюрприз получила сама — в виде счастливого деда, забавляющегося на лужайке с двумя внуками. Лукка, одетый по-домашнему — в легкий белый спортивный костюм, пытался удержать на двухколесном велосипеде шестилетнего мальчика, в то время, как девчушка лет четырех, хныча бегала за ними, стараясь схватить колесо.

Дворецкий остановился на почтительном расстоянии, не без умиления наблюдая идиллическую сцену и ожидая, пока делающий круг по лужайке граф не наткнется на гостью. Вот он увидел девушку, отпустил велосипед и бросился навстречу с распростертыми объятиями. «Это значит настоящий „сюрприз“», Антония никогда ещё не обнималась с Луккой, но неожиданная встреча подхлестнула радостные эмоции — она прижалась к его груди, с волнением вдыхая незнакомый запах, ощущая ладонями влажную ткань на его спине… неужели — отец?

Потом они сидели в «маленькой гостиной» — огромной комнате с колоннами и четырьмя окнами, начинающимися от пола — от двух мраморных ступеней, спускающихся в парк. Там, на лужайке, под присмотром слуги и няни все ещё продолжались гонки, только для малышки вынесли нарядный трехколесный велосипед.

На столике перед Антонией стоял набор вин «Дома Бенцони», фамильные же, по старинному рецепту выпекаемые бисквиты с орехами и вяленой хурмой и, конечно — широкая низкая ваза, полная фиалок.

— Нет, я не заезжала домой. Прямо с аэропорта к вам, Лукка, сообщила Антония, отмечая заинтересованность графа, все ещё не решавшегося спросить гостью о цели визита.

— Мы с Лаурой были очарованы тобой в Венеции. Конечно же, без участия А. Б. презентация просто провалилась бы. Но как ты отличилась на балу у Фолио! «Бог мой, да наша девочка стала заправской циркачкой!» — сказал я потом Алисе. — Лукка окинул Антонию внимательным взглядом. — Что, путешествие вышло удачным? Арабы оказались на высоте? Это не тот ли застенчивый мальчик, которого мы встретили на приеме в Париже?

— Он. Только оказался совсем не застенчивым, — с облегчением поддержала Тони приятную тему. — В марте ко дню рождения он прислал мне сказочный наряд Шахерезады, а теперь принимал, как королеву… И… нет, это право, смешно…

— Да что такое, говори, девочка! Он влюбился?

— И сделал предложение… Конечно, я не отношусь к нему всерьез… Но он такой юный и пылкий.

— Понимаю, понимаю… Его высочество очень легко понять. Вот только эти мусульманские дела… Если честно, сомневаюсь, что наследнику эмира дадут возможность удрать от ответственности… Он, кажется, единственный сын?

— Увы. И слишком молод, чтобы быть хитрым в достижении своей цели.

— Мужчина никогда не может быть слишком молод или слишком стар, чтобы не возжелать такую красавицу… — Лукка с явным удовольствием рассматривал Тони. — До чего же ты похожа на свою мать! Просто галлюцинации. — Граф опустил глаза, прогоняя из памяти вернувшееся прошлое. — Мы ведь тоже когда-то с Алисой были в Венеции. Очень давно. Задолго до твоего рождения.

— Лукка, вы очень любили мою маму? — тихо спросила Тони, но граф вздрогнул, как от выстрела. Потом достал из вазы фиалку и жадно вдохнул её аромат.

Тони смотрела на этого элегантного, красивого и доброжелательного человека новыми глазами, отмечая его внимание к себе, дружеское участие и случайно вырывающиеся фразы, которые мог бы произнести отец.

— Я очень любил Алису и она всегда будет женщиной моей жизни. Женщиной номер один… Пойми, это не умаляет достоинства Лауры и моих чувств к ней, но Алиса была единственной и незаменимой.

— Лукка, я теперь называю вас совсем запросто, на правах старой влюбленности в маму… Скажите, вы ничего не хотели бы добавить к своим словам… Дело в том… я недавно узнала, что Остин Браун — не мой отец. На лице графа отразилось столь неподдельное удивление, которое никак нельзя было спутать с замешательством или смущением.

— Как? Я всегда считал твоих родителей идеальной парой… Правда, я долго жил в Парме и по соображениям деликатности не поддерживал связь с Алисой… Мы увиделись лишь в то лето, когда ты познакомилась с лордом Астором… — заявление Тони явно озадачило графа.

— А, скажите, Лукка… Ну… Мама не могла выйти замуж за Остина уже будучи беременной?

Лукка грустно улыбнулся, вспоминая целомудренную ночь в Рио-де-Жанейро, проведенную с Алисой, и глубоко вздохнул:

— Увы, девочка… Если это и случилось, то осчастливлен отцовством был не я… Ах, как бы мне хотелось заполучить такую дочь!.. Предположить даже не могу… Мне казалось, что Алиса была сильно увлечена Брауном. Она не из тех женщин, которые умеют разбрасываться.

— Мне тоже жаль, граф… Честное слово — Остин Браун — великолепный отец. Я бы и не смела мечтать о лучшем. Да и в любом случае не смогу относиться к Остину по-другому… Но, уж если выбирать ещё одного отца, я бы выбрала вас! — Тони поцеловала графа и собралась уходить. Лукка все ещё пребывал в задумчивости, словно решал в уме сложную математическую задачу.

— Постой, а ты все же ничего не перепутала? Откуда такая странная идея? Я уверен, здесь какая-то ошибка. Но если хочешь ещё поиграть в сыщика, найди некоего доктора Жулюноса, Алиса была с ним дружна в те времена, а потом долго сотрудничала. Он где-то здесь, во Флоренции, Лаура должна знать. Вечером она появится и я тебе позвоню. Ведь ты будешь дома, девочка?

— Входите в роль, Лукка. Скажите мне еще, чтобы поздно не выходила и не дружила с плохими мальчиками, — улыбнулась Тони.

— Именно, именно. А еще, строго-настрого советую тебе никогда не обижать Остина, что бы ни откопала в своем расследовании. Поверь мне, тебе с ним очень повезло. Я был бы хуже.

Синьор Жулюнас Антонии сразу не понравился. У него была маленькая частная клиника, в приемной ожидали очереди две дамы, но медсестра, взяв визитную карточку Тони, удалилась в кабинет и через минуту появилась вместе с тучным лысоватым господином, практикующемся, по-видимому, на гипнозе так пристально и тяжело смотрели его маленькие темные глаза.

Антония попыталась представиться, но доктор остановил ее:

— Я узнал вас, мисс Антония. Если не затруднит, подождите, пожалуйста, минут двадцать — у меня как раз прием.

Он предложил Тони кресло и сказал сестре:

— Синьора Валенсио, будьте любезны, отмените на сегодня все визиты, у меня возникли серьезные проблемы.

Почему он сразу решил, что проблемы «серьезные» и что она явилась сюда для долгой беседы? — подумала Антония, внутренне ужаснувшись: Жулюнас догадался обо всем, потому что является её отцом. Нет, этого ей вовсе не хотелось. «Так тебе и надо, въедливая злюка. Хочешь променять чудесного, доброго Остина на этого мрачного типа, который будет приезжать на все дни рождения или вообще захочет жить рядом. Ужас!» Антония, подчиняясь порыву, собиралась уже сбежать, но сестра, заполнявшая что-то в регистрационной книге, уловила краем глаза её движение и строго напомнила: «Доктор появится с минуты на минуту».

— Ну-с, я свободен, сеньорита Антония. Где предпочитаете беседовать? Если не возражаете, мой кабинет свободен.

Антония поднялась и послушно проследовала за доктором в большую темную комнату с наглухо зашторенными окнами.

— У меня своя метода воздействия на пациента, требующая сосредоточенности. Даже у Мессинга вряд ли получилось что-нибудь, если бы его пациенты глазели в окна. — Он дернул шнурок и штора разошлась, открыв вид на скверик и противоположный дом с витриной магазина игрушек. В клетке, выставленной возле входа, огромный механический попугай вертел головой, топорщил желтый хохол и хлопал крыльями. — В таком соседстве трудно соприкасаться с мистическим. — Доктор Жулюнас вдруг улыбнулся и Тони поняла, что он не маньяк и не злодей, а просто одинокий и, по-видимому, не очень удачливый человек.

— Когда мы познакомились с вашей матерью, я находился на гребне славы. Мои методы иглотерапии и внушения стали известны по всей Европе. Но мадам Алиса в один момент оставила меня позади. У неё редкий, запредельный, но, к сожалению, трудно управляемый дар… Если бы все спасенные Алисой люди могли подать за неё голос, то священный синод возвел бы её в сан святой… Но мне показалось, вас волнуют друге вопросы, юная леди?

— Доктор, я знаю, что сохранение тайны — ваш профессиональный долг. Мне так же известно, что вы были другом моей мамы ещё до моего рождения… Скажите, вам ничего не известно о моем отце? — Антония торопилась, ей хотелось поскорее закончить разговор, затеянный, конечно, зря. Этот человек никак не мог быть любовником её матери.

— Ваше появление на свет, детка, овеяно тайной, несколько более глубокой, чем рождение любого живого существа… Конечно, вы достаточно взрослы и вправе знать истину, какой бы страшной она вам не показалась… Вы — несомненно копия своей матери. Поверьте, я хорошо знал Алису, когда она была немного старше вас. Но… дело в том, что Алиса Грави-Меньшова не могла иметь детей. Физически не могла. Мне, как врачу и доверенному лицу пришлось столкнуться с этой проблемой. Та неудачная, первая беременность Алисы, увы, завершилась трагически…

— Вы хотите сказать, что Алиса не моя мать?! — Антония даже открыла рот, задохнувшись от удивления. А потом с облегчением выдохнула воздух. Уф! Ведь сразу же было ясно, что этот доктор — сумасшедший. Сейчас он ещё объявит, что является её отцом, а матерью — Маргарет Тетчер.

Антония поспешно поднялась:

— Спасибо, синьор Жулюнас. Не могу больше злоупотреблять вашим вниманием. Не скрою — вы меня удивили. Желаю всего доброго.

— Постойте. Я не безумец, хотя столь часто имею дело с ними, что мог бы заразиться, — доктор рассмеялся своей шутке, но тут же помрачнел. — Я также не мстителен и не слишком завистлив. К несчастью. Теперь, подводя итоги, могу посетовать, что не сумел бороться и отстаивать себя. Новаторы должны пробиваться кулаками, или гибнуть… Дело в том, что я не совсем был уверен в себе, склонен к рефлексии, самокритике… Впрочем, это имеет косвенное отношение к нашему делу. И вот в каком смысле: я не таю и тени зла на вашу мать, которая некогда отказалась стать спутницей моей жизни, и на вашего отца, ставшего счастливым мужем. Нет. Мы много лет после брака Алисы были связаны профессиональными отношениями и, я даже сказал бы дружбой… Я остался однако не только потому, что замену вашей матери подыскать трудно. Видимо, я по природе соей бобыль. Так вот, юная леди, ещё минуточку терпения.

…Я много размышлял над тайной вашего появления в семье Браунов, ожидая сенсационных открытий. Но прошло почти четверть века, вы повзрослели, а ничего не прояснилось. Напротив, — над тайной сомкнулись волны времени… Тогда я понял, что вы должны прийти ко мне.

Сразу скажу — мне ничего не известно наверняка. Есть только догадки, появившиеся в результате раздумий и наблюдений. Возможно, это плод моего одинокого воображения…

— Доктор, прошу вас, поделитесь со мной всем, что приходило вам в голову. Поймите, я не искательница наследства или нелепая неудачница, обделенная родительской лаской. Я очень счастлива в своей семье. Но сейчас появились кое-какие дополнительные факты, которые заставляют меня докопаться до истины… Боюсь, что у меня есть тайный враг…

— Не стану выведывать вашу версию, не хочу, чтобы она повлияла на мои соображения. Я просто предоставлю вам свои данные — располагайте ими, как сочтете необходимым.

Доктор взял со своего стола никелированную палочку с блестящим шариком на конце, которую используют при гипнозе и стал рассматривать её с нарочитой заинтересованностью.

— Внушение — великая сила, механизмы которой и возможности не до конца исследованы… Если хотите — это мой личный пунктик. Моя жизненная пассивность во многом предопределялась тем, что я старался до конца быть честным, скрупулезно расчленяя объективное и кажущееся. Теперь я понимаю, что это столь же наивно, как отделить духовное от телесного… Вот видите, я опять оправдываюсь, потому что боюсь направить вас своими размышлениями на ложный след. А он очень опасный…

Постараюсь быть предельно объективным. Только факты: ваша мать, Антония, попала во Флоренцию непосредственно после лечения в клинике лицевой хирургии, где провела несколько месяцев. Взрыв террористов в миланском аэропорту чудовищно изуродовал её. Алиса чудом осталась жива. И вот после серии чрезвычайно, я бы сказал, фантастически удачных операций, Алиса возвращает себе прежнюю красоту. Не просто человеческий облик, что является большой удачей в подобных случаях, а тонкую, гармоничную, чрезвычайно индивидуальную красоту. Кто же этот чудодей? Совсем юный, начинающий хирург Йохим Динстлер… Алиса боготворила его как специалиста. Но что-то не сложилось в их личных отношениях. Подозреваю, что как человек, как личность, этот мастер был несколько странноват. И вот почему… Мы, профессионалы, связаны коллегиальными интересами, и порой знаем о своем мире гораздо больше, чем о рынке на соседней площади… Года через два-три после того, как мадам Алиса обосновалась здесь, став супругой Остина Брауна, о Динстлере стали шептать невероятные вещи. Повторяю — шептать. Мы все — врачи, неудачники или просто завистники, с утроенным пафосом повторяли самые нелепые слухи. Отмечу главное: Динстлер открыл собственную клинику, названную «Пигмалион», которая стала местом паломничества богатых клиентов со всего мира. Брал он совсем немногих, ссылаясь на ограниченность мест и медперсонала. Ближайшей помощницей и сподвижницей Динстлера стала его супруга фрау Ванда.

— Мне известна эта история. Семья Динстлеров долгие годы была дружна с моими родителями. Профессор не раз помогал нам и… нашим друзьям.

— Я знаю об этом, юная леди. И скажите, разве вам ни разу не приходило в голову, что профессор Пигмалион мог просто-напросто «вылепить» ребенка для своей обожаемой бесплодной подруги?

Удивление Антонии было настолько очевидным, что Жулюнас усмехнулся:

— Вам не понравилось слово «вылепить»? Разумеется, он не штамповал гомункулов в пробирках. Но вот сделать новую внешность любому сиротке, я думаю, не представляло для Динстлера труда. Тем более, лицо, которое он уже так хорошо изучил. И которое боготворил.

— Так значит… Значит, вы предполагаете, что я — «изделие доктора Динстлера»?

— Вы ведь брюнетка от рождения? Причем, жгучая, если не ошибаюсь. Скажете — цвет волос достался от отца, то есть господина Брауна. А если Браун здесь ни причем? Если он, человек добросердечный, обожающий свою жену, просто удочерил малютку? Ситуация весьма банальная и распространенная в бездетных семьях… Считайте, что вам чертовски повезло — заполучить исключительную внешность и отменных родителей. Это же счастливая звезда, один лотерейный билетик из миллионов. Из миллионов брошенных в приютах младенцев.

Антония сникла. Она машинально следила за блестящей точкой металлического шарика, перемещающегося в руках доктора, и вместе с сонливой апатией, в голову лезли странные картинки — Пигмалион в белом халате с засученными по локоть рукавами лепит младенцев на какой-то дьявольской кухне. Поток маленьких уродиков, бесцветных, словно посыпанных мукой, смеющихся огромными ртами «даунов».

— Вы предполагаете, что Динстлер способен изменять внешность до неузнаваемости, не оставляя следов. Он что, взялся наводнить мир голливудскими красавицами?

— Ну, не так, конечно, глобально. К тому же изменять можно и в обратную сторону… Лет двадцать назад у меня была одна пациентка, которая под гипнозом утверждала, что профессор Пигмалион лишил её красоты. Странная женщина, бесспорно, шизоидный тип, она даже показывала свои бывшие фото. Если верить фантазиям, перешедшим у неё в навязчивые, то это как раз тот случай, когда царевну превратили в лягушку.

— Спасибо за доверие, доктор. Руководствуясь вашим советом, я постараюсь быть объективной. Ведь вам не показалось, что я тоже кандидатка в ваши пациентки — «шизоидный тип»? — Антония поднялась и протянула руку. Ладонь доктора оказалась сухой и холодной.

— Искренне желаю удачи. Насчет вашей психики у меня нет никаких опасений. Потому я и рискнул доверить вам довольно опасное оружие. Я уверен, что оно никогда не будет обращено против мадам Алисы или господина Брауна.

Антония не заметила, как оказалась дома.

Вилла «Del Fiori» тосковала без жильцов и больше всего томилась в ожидании хозяев Дора. Четверть века назад, когда здесь появилась гостья из Франции Алиса Грави, ставшая впоследствии госпожой Браун, Доре не было и пятидесяти. Тогда толстуха-каталонка выглядела лет на десять старше своего возраста, а теперь — на столько же моложе. Так, что можно было сказать верная Дора совсем не изменилась. Все так же хлопотала по хозяйству, поддерживая в доме чистоту и уют, так же накрывала праздничный стол к приезду хозяев и преданно заглядывала в глаза Антонии, стараясь подсунуть ей лишний кусок.

— Что у вас за порода такая, что мать, что ты — тощие совсем, как ни кормлю — ни капельки стати не появляется. А ведь там, и в Париже вашем, повара, говорят, знатные. Только ведь на лягушках не поправишься.

По привычке Тони ужинала на кухне, выдерживая натиск бесконечной череды горячих мучных блюд, доставаемых из печи Дорой.

— Спасибо, что не забыла меня, внучка, а то родителей твоих уже три месяца не видела!

— Послушай, старушка, у тебя как с памятью?

— Ты это про что? — не поняла Дора.

— А вот когда родители поженились, помнишь?

— Как же, все-все помню. И бабушку твою, и прабабушку, и как Жулюнас щенка подарил в коробке, думал, кобель, Томом назвал, оказалась девочка… Да ты её помнишь, черная такая, умница, глаза человеческие!

— А как мама беременная ходила? — задала провокационный вопрос Тони.

Дора захлопнула духовку, в которой что-то начало угрожающе шипеть и уставилась в стену.

— Ходила, а как же, ходила. Я к слепой гадалке пошла, она сказала жди внука. И тут тебя и привезли.

— Кто привез?

— Как кто, отец, Остин Браун сам.

— А мама, она что, плохо себя чувствовала?

— Да хворала, хворала она. Но тебя сильно любила, из рук не выпускала, нянькам не доверяла. Только я за тобой и ходила. Да ты не поссорилась ли с родителям, девочка? — подозрительно посмотрела Дора. Небось, не одобрили они твоего кавалера, этого художника, что глаза не рисует?

— Не угадала, старушка. Художника я пока сама в отставке держу… А дома… дома у нас все хорошо.

…Антония долго крутилась в постели, осмысливая собранную информацию. Что бы все это могло значить? Динстлер, «вылепливающий» ребенка-куклу для Алисы… Сумасшествие, гипноз! Она выскочила из-под одеяла и ринулась к большому венецианскому зеркалу. Дрожащей рукой зажгла свечи в старинных канделябрах и с опаской заглянула в брезжащее зеленоватыми отсветами стекло. Из глубины зазеркалья, играющего подвижными, беспокойными тенями, на неё смотрело побледневшее, испуганное лицо.

Антония осторожно дотронулась кончиком пальца до щеки, очертила рисунок губ, жестко, словно проверяя прочность, провела линию ото лба к подбородку. Ее лицо, теплое, живое… Кто же я, Господи, кто?

От телефонного звонка Антония вздрогнула и не успев сообразить, что забыла отключить аппарат, подняла трубку.

— Флоренция? Вилла Браунов? Мне необходимо поговорить с мадемуазель Антонией! — голос звучал так громко, что она отстранила трубку.

— Принц, это вы?

— Тони! Слава Аллаху! Я целый день разыскиваю тебя по всей Европе. Отец уехал в Мексику. Мне пришлось проводить совещание с министрами, подписывать бумаги. Но я все время звонил и так скучал! Приезжай ко мне!.. — Приглашение прозвучало так жалобно и безнадежно, что Антония рассмеялась.

— Ты молодец, что нашел меня. А то я сама здесь чуть себя не потеряла. Я совсем, совсем одна, в большой темной спальне, за окном луна… Я соскучилась, приезжай, милый…

— Я смогу оказаться у тебя только через восемь часов. Сейчас сообщу летчику…

— Не смей, сумасшедший! Я завтра утром уезжаю. Надо заехать ещё кое-куда… Я тебя отец выпорет и отнимет корону!

— Тони, ведь я люблю тебя! — взмолился он, не поддержав веселого тона.

— А что ты любишь? — вдруг строго спросила Тони. — Что?

— Тебя, тебя всю, с ног до головы!

— Нет, нет, так не пойдет. Подробнее! — потребовала она.

— Твой голос, улыбку… твой живот. Да — твой живот, ты так здорово танцевала!

— А еще?

— Ну все-все! Губы, нос, твои чудесные глаза… Знаешь, — твое лицо, огромное-огромное, как на тех рекламных щитах, что стоят вдоль автобанов плывет передо мной, куда бы я ни смотрел…

— И даже, когда смотришь на министров?

— Конечно! Когда смотрю на цветы, на синее небо, море и сейчас, знаешь, сейчас я вижу его на солнце… Оно уже поднимается, как тогда… Я буду встречать его с мыслями о тебе…

— Спасибо, любимый. Ты сказал мне что-то очень важное. Я обязательно буду думать о тебе, когда подойду к зеркалу, а ещё — как только здесь поднимется солнце!

Тони проснулась, когда солнце было уже высоко, бледным пятном пробиваясь сквозь высокую пелену облаков. За дверью шуршала юбками Дора, поджидая пробуждения «внучки».

— Старушка, мой завтрак в постель! — крикнула Антония, отложив ненужный колокольчик. И не ошиблась — дверь тотчас же отворилась.

— Я подумала, что тебе сегодня надо хорошенько выспаться и отдохнуть. Замоталась поди, — то карнавал, то басурманы с верблюдами, — Дора ловко устанавливала на постели столик с подносом, на котором был и обязательный сок, и кофе, и аппетитнейшего вида золотистая круглая булочка. Обязательно съешь пышку. Специально на заре тесто поставила, его непременно с восхода солнца замешать надо и росой сбрызнуть, тогда и силы будут, и приворотные чары…

— Ладно, съем твою высококалорийную булочку в честь одного очень хорошего человека. — «За тебя, Максик!» — куснула Тони нежную слоеную мякоть.

Прямо из Флоренции Антония направилась в «Каштаны». Ей необходимо было прояснить участие доктора в своей судьбе, а так же в жизни Виктории и Бейлима, ставшего ей далеко небезразличным.

Динстлер, не предупрежденный о визите, остолбенел при виде юной красавицы, выходящей из «вольво». И уж очень подозрительно засуетился, заволновался, предлагая Антонии остаться погостить, расспрашивая о погоде на Аравийском полуострове. А услышав её твердое заявление: «Нам надо серьезно поговорить!», сразу сник и посерел.

Разговор состоялся в кабинете. Динстлер явно нервничал и что-то скрывал, пряча глаза, отвечал невпопад, путаясь в аргумента. В конце-концов, Антония не выдержала, прямо заявив:

— Довольно, Йохим. Мне известно все!

Он закрыл глаза и уронил лицо в ладони, словно борясь с обмороком. Пауза показалась Антонии чересчур затянувшейся.

— Я знаю не только русского мальчика и сделанную на замену мне копию из рыжей дурнушки. Мне известно, от чего у меня выпадали волосы, распухал нос и заплывали глаза… Мне хочется сказать вам что-то очень обидное… Но… признайтесь, Йохим, неужели вам не жалко меня? Почему, ради чего можно было решиться на такой шаг? Ведь это — убийство!

Динстлер не проронил ни слова. Его плечи поникли, а лоб с залысинами казался особенно большим — уродливый гений злодейства.

— Вы ничего не отрицаете? Отчего же? Двадцать четыре года мне морочат голову и лишь от чужих людей я случайно узнаю, что Остин — не мой отец, что Алиса… — Тони, не сдержавшись, горько разрыдалась. Она никак не могла произнести вслух «Алиса — не моя мать». Нет, никогда, в каком бы приюте ни подобрал её этот человек, возомнивший себя богом. — Смотрите!

Антония достала из-под ворота медальон Фаберже, подаренный родителями к рождению сына. С фотографий, аккуратно вправленных в крошечные рамки, улыбалась Алиса и Остин.

— Все останется так, что бы вы ни замышляли, и какой бы ни была ваша «правда»!

Доктор вдруг поднял молящие глаза и даже воздел к ней руки:

— Но… я был вынужден… Меня заставили предать тебя. Ведь только так я мог сохранить жизнь ребенка… Все это так запутано, Тони… Я оказался глуп и беспомощен. Прости…

— Сделанное вами нельзя оправдать ничем. — Тони поднялась, чувствуя, что задыхается от ярости. Этот слабый, жалкий человек год за годом уродовал её лицо, скрываясь под личиной доброго дядюшки. — Я не стану заявлять в суд, не буду направлять на вас журналистов. Но простить — никогда!

Йохим так и остался сидеть, шепча в захлопнувшуюся дверь: «Ведь я люблю… Я всегда любил тебя, Тони…»

Сколько раз за эти годы он представлял свой разговор с дочерью, сколько раз был готов к нему, уже заикнувшись, уже открыв рот… Но какие-то незримые препятствия вставали на пути его признания. И главный аргумент — её же собственное благо. Как хотел он все уберечь Тони от психологической травмы, от ужасных сомнений и комплексов, неизбежно осаждающих человека с чужим лицом и чужой судьбой. Слава Богу, она приняла свою семью — этот медальон с фотографиями родителей — залог её покоя и благополучия. И какое, в сущности, счастье, что Тони навсегда вычеркнула из своей жизни его и Ванду. Может быть, не так уж и жесток случай, убивший жену и спасший её от самой страшной пытки презрения собственной дочери.

Йохим не знал, сколько просидел, глядя в навсегда разделившую с дочерью дверь. Теперь уж точно — навсегда. Умерла крошечная, совсем хиленькая надежда, открыв огромную, ничем не заполняемую пустоту. Долго он жил этой надеждой, обманывая себя и мечтая, что его безответная, душераздирающая любовь к дочери будет хотя бы понята ею, а вина прощена…

«Ошибка, Пигмалион, ошибка!» — ему показалось, что он произнес эти слова вслух. Комната погрузилась в глубокие сумерки, а в кресле, небрежно развалясь, сидел маленький человек. Темный, с большой кудрявой головой и блестящими наглыми глазами — пародия на Мефистофеля, не до конца сбросившего личину пуделя.

— Простите за вторжение, профессор. Служанка впустила меня с крайней неохотой. Пришлось соврать. Ну, это неважно. Не спрашиваю, как дела. Вижу без блеска… Я встретил у дверей Антонию Браун. Знаете, это не самая благодарная ваша пациентка. Она способна прикончить вас собственными руками, если бы… если бы не известные дружеские связи… — Пришелец сделал многозначительную паузу, ожидая реплики хозяина, но Динстлер молчал.

Он уже знал наперед, что станет делать Черт, — Черт будет искушать.

— Ай, дорогой профессор! Поверьте мне (у меня, признаюсь, огромнейший опыт!), не стоит так сокрушаться из-за вздорной девчонки. Юность вспыльчива, безжалостна, но и переменчива… Понимаю, понимаю, вы натура тонкая, артистичная, склонная к сомнениям и угрызениям совести, а также к этому неистребимому заблуждению — наделять подобными же качествами окружающих. Проявите хоть чуточку здравомыслия, посмотрите на эту историю с другой стороны…

— Мне скучно. И мне противен ваш голос. Так говорят торговцы коврами на турецком рынке. Или очень фальшивые проповедники. Уходите, — без выражения, словно сам с собой, сказал Динстлер.

— Уйду, непременно уйду. Только на секундочку приоткрою вам иную дорожку — покажу цветную картинку. Как в книжке с духовными наставлениями. Под названием «Путь к спасению».

Динстлер неожиданно засмеялся. Он вспомнил брошюру «Твой ангел-хранитель», которую помогал продавать на благотворительном базаре летом 1957 года. В тот самый незабвенный август…

— У Ангела светлые глаза и большие белые крылья Он оберегает ими людские души от греховной бездны…

— Это уже теософская дискуссия. А по мне — светлые или черные глаза дело вкуса. И уж, простите, я обрисую перспективу на собственный лад: Вы забудете о своих тщетных и мелочных, в сущности, терзаниях, прекратите разыгрывать из себя неудачника. Пигмалион — драгоценность, которой пытаются завладеть очень состоятельные люди… Не надо убеждать меня в кризисе вашего метода и усталости души. Нам вовсе не важно, сколько продержится вылепленная вами маска, и что станет через годы с её владельцем. Одноразовыми шприцами работать куда удобнее — использовал и, — в корзину. Закон сангигиены — отсутствие следов и нежелательных последствий.

Давайте смотреть на вещи здраво: вы ошиблись, но ещё есть время для перемен, для пересмотра… Мы готовы платить вам очень много. Вы сможете просто-напросто купить себе привязанность любой Антонии Браун…

— Вон! — выдохнул Йохим. Воздушный поток со свистом распахнул окно, унося подхваченные с подоконника бумаги. Визитер исчез, растворился в сумерках, как и положено нечистой силе. Динстлер притворил створки, зябко запахнул ворот своей неизменной куртки и возвратился к столу.

Значит, ему нет прощения. Волна ненависти к самому себе, какой-то судорожной брезгливости захлестнула Йохима. Он чувствовал, как превращается в жуткое насекомое, омерзительное, страшное. Все, сделанное Пигмалионом, казалось до отвращения преступным. А эксперименты с собственной дочерью недопустимым смертным грехом.

«Ты права, права, моя девочка, — бубнил он себе под нос, беспорядочно открывая ящики стола и доставая какие-то бумаги. — Я — чудовище, мразь. Ты должна была растоптать меня, стереть с лица земли… Мне нет и не может быть прощения…»

Наконец он нашел и извлек из кобуры старый «Браунинг». Прикосновение холодного, тяжелого металла придало ему силы. Как некогда начинающий хирург-стажер, Динстлер вмиг рассчитал ход операции и почувствовал прилив сил от ясной и непростой цели.

«Динстлер исчезнет, но прежде он должен уничтожить Пигмалиона. Необходимо, по меньшей мере, три дня, чтобы не осталось и следа от сатанинских идей Майера и деятельности его преступного последователя. Прежде всего, ликвидировать архивы, затем виварии, лаборатории.» Йохим плотно задернул на окнах шторы и разжег камин. Его знобило, будто тянуло в затылок сыростью из глубокого подземелья. Протянутые к огню пальцы, пальцы дьявольского «скульптора», чуть дрожали. А прямо под окном, среди опустевшей лужайки, одиноко трепетал на ветру выгоревший полотняный зонт и наполнялся летучим, черемуховым цветом который год пустующий, поросший сорной травой, голубой бассейн.

Уезжая из «Каштанов», Тони знала, что покидает эти места навсегда. Негодование клокотало, требуя мести. Динстлер даже не пытался отрицать обвинения, что-то мямлил про угрозу и вынужденность своего поступка. «А я? Мои бедные волосы, губы, нос? Если даже догадки Жулюноса справедливы, и Динстлер собственноручно преобразил приютскую сиротку в дитя Алисы, как мог он теперь уничтожать это лишь только потому, что получил другой „заказ“!» Антония выжимала предельную скорость, предвкушая момент, когда предъявит обвинения Остину. Господи, ведь она же так любила его и мать, так доверяла им! Ка жестоко, как опрометчиво распорядились её судьбой эти люди…

…На Острове, на самом причале Тони поджидал Артур.

— С утра караулю тебя, делаю вид, что ловлю рыбу, черт бы её побрал! — он отбросил в камыш удилище и присмотрелся к Тони. — Боялся, что ты наделаешь глупостей, хотел попридержать. Но вижу — опоздал.

— Я говорила с Динстлером. Он признался во всем. Посмотрим, что скажет на это месье Браун! — Тони рванулась вверх по ступенькам, оставив слугу с чемоданами дожидаться лифта.

Несколько лет назад Остин построил здесь подъемник, следовавший от бухточки до парадного входа в дом целых две минуты. Этот путь показался сейчас Тони бесконечно долгим. Перескакивая через две ступеньки, она неслась вверх. Артур едва поспевал за ней, а нагнав, резко схватил за руку:

— Постой! Успеешь ещё начать судилище. — Он тяжело дышал, торопясь убедить её. — Не стоит рубить сплеча. Мы же договорились хорошенько проверить россказни Кассио. Ведь ты не хочешь попасть в ловушку?

Тони позволила увести себя в аллейку сада и усадить на скамейку, спрятанную в кустах олеандра. Приступ гнева утихал, но она упрямо молчала, теребя носовой платок.

— Расскажи мне все по порядку, голубка. Что сказал тебе принц? По-видимому, он не долго упирался. — Артур говорил мягко и вкрадчиво, как опытный психотерапевт.

— Принц действительно родился в России. Но он не преступник и не шпион. Викторию очень любит, вернее, любил — его убедили, что она давно погибла. Я не стала пока разубеждать Макса (это его европейское имя), хотя ужасно хотелось порадовать… Знаешь, он действительно, жутко влюблен… И вообще — очень милый. Хотя, конечно, мальчишка.

— Все мы были когда-то мальчишками. Не скажу, чтобы это было плохое время. Во всех отношениях. Молодость — недостаток, который проходит сам собой.

— Философствуешь, как домохозяйка, начитавшаяся популярных журналов… А Динстлер не отрицал, что вредил мне. Правда, говорил, что его вынудили к этому какие-то мрачные силы. К тому же он знает, что Остин — не мой отец… И граф Бенцони тоже. Это я уже сама проверила, заехала во Флоренцию, не терпелось начать дознание… Там ещё беседовала с одним давним другом матери, так тот вообще утверждает, что я — сирота!

Артур недоуменно нахохлился:

— Как это, «вообще»?

— Убеждал, что Алиса не могла иметь детей и Динстлер, по уши в неё влюбленный, «вылепил» меня из какой-то беспризорной девчонки. Вот так-то, Артур. Понял, наконец, с кем имеешь дело?

— Кажется, понимаю… Кое-что все-таки сходится. Не нравился мне всегда этот хлипкий докторишко. Скользкий какой-то, кого-то или чего-то боится, все время темнит… — Артур задумался.

Сообщение о Динстлере взволновало его куда больше, чем он позволил себе показать Тони. Уж если этот «скульптор» так легко распоряжается человеческими жизнями, что стоит ему навредить девушке, которая является помехой в его игре?. Оберегать и мстить — это мужское дело. Теперь-то Артур не станет тратить лишних слов и постарается не промахнуться. А Тони надо успокоить и попридержать.

— Глупости, детка. Ты вовсе не сирота, у тебя есть я, — попробовал пошутить Артур. — Но мне кажется, тебе лучше отложить разговор с отцом ведь Остин был им и будет независимо от биологического факта. Господину Брауну в эти дни сильно нездоровится. Опять плохо с сердцем. Известия о событиях в Венеции и твой неожиданный отъезд с принцем очень встревожили его. Не знаешь, почему он так прореагировал на дружбу с Дали Шахом?

— Как почему? Именно по той причине, что и я — Остин беспокоится, что я выйду на след Виктории и докопаюсь до подлинной роли в этом деле Динстлера.

— Ах, нет! Голубка, ты просто свихнулась, у тебя мания преследования. Остин не враг тебе! Он и Алиса всей душой любят тебя — это же ясно, как божий день!

Артур поднял с дорожки плоский камешек, рассмотрел его со всех сторон и с силой метнул в сторону моря.

— Не долетел… Но ведь что-то скрывается за всем этим! Хотелось бы знать, что! Прошу тебя, девочка, не поднимай шум. Побеседуй потихоньку с матерью. Алиса не станет лгать. Я почему-то уверен, что в ближайшие дни многое прояснится. — Глаза Артура блеснули сталью. Он обаятельно улыбнулся и бодро поднялся. — А вот как раз и твой багаж прибыл!

Слуга старательно выносил из лифта набор дорожных сумок Антонии со скромным значком «Кристиан Диор».

Перепоручив Антонию мадам Алисе, Артур спешно отбыл в Париж улаживать дела А. Б. с летними контрактами. Он и вправду занялся делами, но прежде пригласил к себе невзрачного человека, предпочитающего одеваться в серое, пользоваться отмычками и надеяться на свою память.

Покидая через час Шнайдера, серый человек механически твердил неуклюжее имя Йохим-Готтлиб Динстлер и вполне простой адрес «Каштаны».

Динстлер рассчитал с щедрыми «отпускными» научных сотрудников, дал наставления заместителю по поводу текущих дел в клинике, объяснив, что собирается отдохнуть у сестры Изабеллы.

Правда, он избегал смотреть в глаза прислуге, а камин в кабинете горел целую ночь. К тому же увез в неизвестном направлении здоровых обезьян, а три трупа павианов были сожжены садовником на хозяйственных задворках.

Пока пылали в камине личные бумаги, Йохим вновь перелистал серую папку секретного архива специального научного отдела «третьего Рейха» под кодовым названием «Крысолов». С нее-то все и началось, если не считать ту ночь в приюте св. Прасковеи, когда глаза девятнадцатилетнего Йохима встретились с последним взглядом умирающего Майера. Вот тут-то, наверно, и пометила его судьба. Вирус фантастической авантюры проник в юную, доверчиво распахнутую душу, чтобы через десять лет пробудиться и полностью завладеть ею.

«Прощай, Майер! Прощайте, мечты и надежды! Прощай, Йохим „собиратель красоты“. И будь проклята твоя одержимость, твоя неукротимая страсть к совершенству».

Серая папка полетела в огонь, но долго не хотела гореть. Языки пламени лизали твердый картон, обходя металлические уголки, застежки и словно не решаясь завладеть её содержимым. Наконец, огонь победил сопротивление, оставив после жаркой расправы горстку седого пепла. Йохи задумчиво развеял его кочергой — все, пустота, никаких следов. И так будет со всем, что живет, радуется, мечтает, плодоносит… Со всеми, кто подличает и убивает — все равны перед Вечностью. Но нет прощения погрязшим в гордыне.

Покончив с архивом и личными бумагами, Динстлер окончательно проверил пустые ящики письменного стола, затем на убранном поле зеленого сукна появился листок бумаги, странно одинокий и беспомощный, последний. Порывшись в книжном шкафу, он достал фотографию и стерев ладонью пыль, поставил перед собой. Полуторагодовалая крошка — лысая, большеротая, таращила безбровые светлые глазенки. Тони, рожденная Вандой. Дочь, которую он не смог, не сумел полюбить…

Обращаясь к ней, Йохим начал писать завещание. Он часто прерывался, рассматривая чужое детское лицо и понимая: здесь, в этой самой точке начался путь преступлений и бед. Не дерзкие фантазии Майера, а гордыня Пигмалиона завела в тупик любимых им людей.

Ах, как бы теперь радовала его девочка, выросшая в точную копию Ванды! И ничего бы не было, ничего! Ни тайн, ни угрызений совести, ни потерь… Лишь майский вечер с тучками мошкары над бассейном, столик под белым зонтиком и две яркие блондинки в шезлонгах — мать и дочь, Ванда и Тони… Господи, за что? Почему?

Йохим готовил себя в последний путь и путь этот пролегал рядом с Богом. Увы, он не стал верующим, не проникся светом понимания высшей истины. Как хотелось бы, как очень хотелось бы… Он так и остался стоять где-то совсем рядом, не осененный всемилостивой дланью — неугодный пасынок, плохой ученик. Йохим не испытывал потребности в покаянии и формальном отпущении грехов. Вмешательство церкви в финальной сцене научало и отвращало. Но он знал, что должен ещё раз увидеть монастырь, Изу, и… Тори. Остин сказал, что Виктория была в опасности, а теперь надежно спрятана, а значит — она там.

Странным образом, окольным путем, невостребованная отеческая любовь стремилась к излиянию, а мастер-Пигмалион, приговоренный Динстлером, молил если и не понимания, то снисхождения. Виктория — его лучшее создание. Она же — Тони, Алиса, Юлия. Она — то, что должно существовать вечно — Красота, которой отдал свою нелепую жизнь Йохим-Готтлиб Динстлер.

Придавив исписанные листы рамкой с детским портретом, Йохим запер кабинет. Слуга, поджидавший его визу у голубого «опеля-седана», вопросительно осмотрел на хозяина. «Вы свободны, Гуго. А багаж мне не потребуется… Да…». — Йохим уже завел мотор и хотел что-то сказать бестолково моргавшему толстяку, проработавшему у него двадцать пять лет… Вспомнил: «Будь добр, старина, проследи, чтобы к июню бассейн был в полном порядке».

Гуго кивнул, жалобно смотря вслед уносящемуся навсегда автомобилю. Он так и не сумел сформулировать чертову прорву крутящихся в голове дурацких вопросов.

«Боже мой, Боже мой, Боже! Ты создал все это для нас. Но чтобы не ослепить, чтобы не убить сразу разгадкой, ты лишь приоткрыл нам дверь понимания, предоставив свободу делам и помыслам… Боже великий, прости меня, грешного, не знающего смирения…»

Йохим стоял на самом краю площадки, высоко в горах, с острой болью в груди и набухающими слезой глазами, пораженный внезапным взрывом почти непереносимого восторга. Он с силой сжимал ладони, стараясь не закричать, и чувствуя, как распрямляется, крепнет и наливается блаженством полета его нелепое, отяжелевшее тело. И потертая замша обвисшей куртки, и мягкий шелк парадной белой рубашки, с тоской, казалось, отбывавших свой срок на его покатых, сутулых плечах, друг заиграли в легком ветерке, словно дождавшись своего звездного часа — слияния высшей Гармонией…

9 часов свежего апрельского утра на западном склоне Альп, дорога с топографической меткой М3 в сторону от туристических трасс и жилья, одна тысяча метров над уровнем моря, — центр мироздания.

Гигантский купол нежно-голубого пространства, то спускающегося к горизонту, где в молочной дымке дышало далекое море, то опирающийся на зеленые холмы и каменистые взгорья, покрытые в вышине сверкающим снегом, заключал в себе мириады драгоценных, сопряженных друг с другом миров. И все это, в упаковке весеннего нежного воздуха, насыщенного щебетом птиц, ароматами цветения и юного счастья, подобно дарам волхвов, было брошено к его, косолапящим с детства, ногам.

Йохим, стоящий на цыпочках с распахнутыми, как для объятий, руками, знал, что в эти мгновения, данные свыше его ожесточенному, стиснутому, как челюсти боксера, сердцу, он должен понять нечто мучительно-важное. И ждал подсказку, но Слово не прозвучало. Тогда он медленно закрыл глаза, глубоко, торжественно, будто принимая присягу, вдохнул в легкие этот всезнающий воздух и, резко повернувшись, направился к машине. Через час он вернется, чтобы остаться здесь навсегда.

Голубой опель-седан мягко огибал витки «серпантина», то касаясь правым боком нежно зеленеющих кустов акаций, то приближаясь к оцеплению полосатых столбиков, отделявших левую кромку дорогу от падающей вниз крутизны. Водитель выжимал газ, будто боясь упустить из вида манящий его за каждым поворотом перст судьбы.

Ворота монастыря открылись, как только прибывший назвал свое имя и прежде, чем оставить машину, он быстро, не глядя, сунул в карман прохладный гладкий металл, зная, что в нужную минуту его никогда не стрелявшая рука послушно охватит рукоятку и пальцы не колеблясь нажмут курок.

Матушка Стефания встречала его в начале аллеи, ведущей к храму, и два ряда темных кипарисов почтительно замерли за её спиной, отбрасывая пеструю тень на влажную гравийную дорожку. Было тихо и торжественно, как бывает всегда, когда время останавливается хотя бы для одного из живущих. Он охватил взглядом все целиком: черную фигуру в обрамлении гордых деревьев, светлую зелень стриженных лужаек по сторонам с праздничным цветением кустов, прохладное, темное нутро храма, мерцающее свечами за распахнутой дверью.

Он прямо посмотрел в это знакомое лицо, с наслаждением открытия «читая» его заново. Пристальный взгляд, подобно пальцам слепца, вновь и вновь пробегал по дряблой тонкой коже с красноватыми прожилками у мясистого носа, по черноватой усталости вокруг глаз, по каким-то бородавчатым наростам у сухих морщинистых губ. Он раз за разом, как начинающий ученик, трогал клавиши, собирая в единую мелодию эти разрозненные ноты бытия, обращенного к нему с вопросом — цветы и лужайки, набрякшие веки женщины, небо и свечи, цветение и увядание. И мелодия вдруг зазвучала — озарение снизошло, осенив его пониманием: «Смирение, Ехи, смирение! И ты обретешь покой. Самоубийство — искушение все той же гордыни, не умеющей смириться с поражением… Нежность, жалость, любовь. И больше ничего. Все, что плюс и минус, красота и безобразие, добро и зло, входят в Высший замысел, ни нарушить, ни изменить который ты не в праве.»

— Здравствуй, Йохи. Рада видеть тебя.

— Здравствуй, Иза. Такое чудесное утро.

— Ты останешься к обеду или погостишь у себя?

— Я должен срочно вернуться домой, — он даже слегка попятился, словно боясь, что не найдет в себе сил уехать. — Ты прекрасно выглядишь… А эта девушка… Анна — тут?

— Меня давно уже не навещали твои племянницы, — впервые матушка Стефания позволила намек на то, что знала больше, чем считала нужным показать.

— Спасибо, сестра. За твое сердце и все это, — он махнул головой окрест, как бы забирая в «раму» раскинувшуюся перед ним картину. — Спасибо.

— Я всегда жду тебя здесь, Йохим.

В то время, как звучали слова настоятельницы он уже удалялся, размашист шагая к воротам. А позже, вспоминая этот день, матушка Стефания могла поклясться, что видела подошвы светлых ботинок Йохима, не касавшиеся гравия.

«Нежность, жалость, любовь. И больше ничего. Ничего.» — Он стремительно шел к машине, стараясь не расплескать дарованного ему вдруг Понимания. И не заметил, как метнулась к изгороди серая неприметная тень…

Машина рванулась с места и понеслась вниз, радостно рассекая весну. Он достал из кармана ненужный теперь металл и далеко метнул его в бездну сильным изящным движением. Пружина, до предела напряженная, вдруг ослабла. Покойная, блаженная радость опустилась в душу. И вместе с ней зазвучала музыка.

Торжественная и веселая, любимая — живущая рядом и незамеченная, прошедшая мимо: Битлы и органные мессы, оперные арии и серенады, напевы бродяжек, фокстроты, вальсы и симфонии — все это, собранное воедино, сейчас звучало в полную мощь, празднуя победу. Преисполненный всепонимания и всепрощения, он стал прекрасным и сильным, а примирившийся с ним мир — его миром, послушным, понятным, преданным. В установившейся гармонии не срабатывало одно совсем маленькое, несущественное звено — тормоз «седана», не желающий подчиняться…

Музыка ещё звучала в его голове, когда он понял, что летит в голубом воздухе над изумрудными равнинами и пробуждающимися полями, оставив на дороге кучку поверженных столбиков. Понял, но не удивился и почему-то — не испугался.

Антония задержалась на Острове, чтобы немного побыть с матерью. Остина срочно увезли в клинику с подозрением на повторный инфаркт и Алиса не находила себе места, оставшись по просьбе мужа в пустом доме. «Мне кажется, тебе пора поговорить с дочерью», — сказал он на прощание и значительно сжал её руку. Санитары погрузили носилки в салон вертолета, серая букашка взвилась, подняв вихрь песка и сухих листьев.

Алиса не слышала, как сзади подошла Тони, обняв за плечи. Она резко обернулась, льдисто-голубые и крыжовенно-зеленые глаза встретились, сверкнув тревогой и болью.

— Почему ты не вышла проводить отца?

— Я не смогла… Наверно, сейчас не время, но мне так нужна правда, мама. Просто для того, чтобы жить дальше…

Алиса привела Антонию в кабинет Остина — она уже привыкла, что все значительные моменты в их жизни обсуждались именно здесь. Но за письменный стол не села, предложив Тони расположиться на диване. А сама подошла к окну, тщетно пытаясь различить в пасмурном небе исчезающую летучую точку. «Благослови меня, Остин!», — подумала она и решительно села рядом с Тони.

— Девочка, мы уже давно, лет шесть-семь, готовили с Остином это признание… Но ты не представляешь, как это трудно решиться сказать себе: пора! Все время находишь предлог, чтобы избежать боль, стараешься обойти гиблое место… Вот ты даже не спросила меня, как Готтлиб — малыш мало занимает тебя. И я, верно, была в твоем возрасте такой же… Но потом, повзрослев, став женой и хозяйкой, я страстно захотела стать матерью… Помнишь, мы заговорили с тобой о попытке самоубийства… Я была совсем молоденькой и очень любила парня, а он нелепо погиб. Мне было девятнадцать, я приняла таблетки, включила газ… И даже не подумала о ребенке, которого уже носила. Меня спасли, но вместе с нерожденным ребенком я потеряла и способность к материнству…

— Как потеряла? А я? — поправила её Тони.

Алиса посмотрела в глаза дочери и чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, цепляясь за звуки, как за спасение, раздельно произнесла: «Ты не моя дочь».

Они сидели рядом на диване, как провинившиеся ученицы, не смея поднять головы и нарушить молчание, похожие друг на друга так, как могут быть похожи лишь мать и дочь.

— Мама, ты сказала сейчас что-то… что-то невероятное. Может быть, мне принесли зеркало?! — вскипела Антония.

— Мы очень похожи, я знаю. И все-таки — ты рождена другой женщиной, детка. Я лишь любила тебя, как могла. Как могла бы любить самое родное и дорогое мне существо…

— Господи! Я ведь подозревала, что у меня другой отец. Но про тебя! Мамочка, ну зачем, зачем это все знать мне… Я ничего не понимаю и не хочу понимать. — Тони была готова захныкать, как капризничала в детстве, когда ей предлагали сделать что-то неинтересное. — Ну зачем мне эти ваши головоломные тайны. Не хочу никого больше называть матерью…

— Этого тебе не придется делать. Твоя родная мать погибла шесть лет назад. Так и не сумев назвать тебя дочерью…

— Значит, отец… отец любил ее?

— Остин Браун не твой отец… Тони, девочка, Остап — самый лучший человек на свете. Нам повезло с тобой заполучить в своей жизни клад! И вся эта чушь с биологическим родством не имела бы никакого значения, если бы…

— Что, что, мама?

— Если бы не обстоятельства твоего появления. И не человек, который подарил тебя мне…

— Я ничего не понимаю. Как можно дарить детей? Да говори, говори теперь уж до конца. Я никогда не перестану называть тебя матерью, а отца отцом. Ничего не изменится, понимаешь? Не плачь, мамочка… — она прижала Алисину голову к своей груди и с интонациями Остина сказала: — Все будет хорошо.

— Это так тяжело, детка. Так тяжело быть преступницей, воровкой… Невероятно тяжко принять такой дар… Ведь он… твой отец — несчастен, одинок, замучен. Замучен виной перед всеми нами, кого запутал игрой своего гения… Он фанатик и святой… Этот человек рожден для добра, но наделен невероятным могуществом, некоторое, увы, почти неизбежно имеет и обратную сторону…

Последняя фраза Алисы заставила Тони насторожиться. Молнией мелькнула догадка, поражающая абсурдностью дурной шутки.

— Мама, три дня назад, перед тем, как приехать сюда, я побывала у доктора Динстлера. Он признался о всех своих авантюрах, ничтожество… Я ненавижу его… — она спешила рассказать о признаниях Йохима, пытаясь опровергнуть страшное предположение.

— Он сказал тебе все?!

— Да-а… — неуверенно протянула Тони.

— А вот это? — Алиса достала старую библию на славянском языке и раскрыв страницу с посвящением, протянула дочери. «Йохим-Готтлиб Динстлер. Тебе. Апрель 1973 года.»

— Что это значит? В 1973 мне было три года. Чья эта книга?

— Эту библию подарила моя бабушка доктору Динстлеру после того, как он спас меня от уродства. А весной 1973 года Йохим Динстлер отдал мне свою дочь. Дочь, которую он безумно любил.

— Мама, мамочка, так нельзя! — взмолилась Тони. — Я предполагала какой-то авантюрный сюжет, а открыла целую шекспировскую трагедию. За полчаса разрушилась вся моя сказочно счастливая семья.

— Давай уж закончим все сразу, Тони… Сядь — ведь самое невероятное в моем рассказе ещё впереди…

Они проговорили до утра, встречая рассвет с ощущением тяжкого сна, гнетущего фантастическими образами, от которых хотелось избавиться.

— Знаешь, мама, может быть, сделаем вид, что никакого разговора не было? Пусть все останется как было. А если и замечу, что превращаюсь в мадам Ванду, то как-нибудь переживу это. Или снова обращусь к Пигмалиону… Видишь ли, я, наверно, так никогда уже не смогу почувствовать этих чужих людей своими родными… Мне очень жаль их, но любить… Я устала, мама, еле ворочаю языком… Много, слишком много событий для одного дня.

— Иди, отдохни, детка. Утром мы поедем к Остину. Ты только скажешь ему то, что сегодня сказала мне. И я верю — он сразу почувствует себя лучше. Потерять тебя сейчас он бы не смог. Не вынес. — Под глазами Алисы лежали глубокие тени, а на самом донышке зрачков притаилась тревога. Она обняла Тони и прошептала: — Все-таки мы с тобой очень сильные, дочка, пережили такое землетрясение… Попробуй поспать. Завтра нам предстоит ещё одно дело. Мы обязательно навестим Йохима. Боже, ведь он всегда тайно мечтал об этом дне, надеялся, ждал и молчал!

— Что же я скажу ему, мама?

— Просто то, что поняла. И ни в чем не винишь. Он так хотел сделать свою дочь прекрасной… И ты — чудо, Тони.

Антония вспомнила горящие восхищением глаза Бейлима и его, похожие на молитву, арабские заклинания: «Ты чудо из чудес, Тони».

— Я благодарна Йохиму за все. Что бы там ни произошло со мой после, сказала она и впервые за всю эту ночь увидела, как на лице Алисы промелькнула радость…

«…Мадемуазель Антония, господин Шнайдер настойчиво проси разбудить вас», — у постели Тони стояла горничная, протягивая телефонную трубку. Часы показывали 10.30. Тони сразу вспомнила минувшую ночь и голова закружилась от неразберихи беспокойных мыслей.

— Антония, голубка! Приятного утра тебе, Карменсита, и маленький подарок. — Шнайдер был явно пьян. — Я уже успел отметить это событие, грех было не напиться. Детка, детка! Не вешай трубку и держись за потолок: твой верный пес сделал то, что хотела сделать ты!

— Прекрати паясничать, Артур, у меня слишком много проблем без тебя. Спасением алкоголиков я сегодня не занимаюсь, прости.

— Тони, девочка! Наконец мне удалось избавить тебя от беды, милая…

— Что? Что случилось?

Вместо ответа Артур напел похоронный марш и голосом радиодиктора сообщил: «Читайте прессу!». Тони повесила трубку. Вникать в смысл пьяного бормотания Шнайдера ей не хотелось. Вернее, было вовсе не до него. Предстояла встреча с отцом, вернее теми двумя, которых она должна была теперь называть «папа»!

У Остина, лежащего с капельницей в отдельной палате частной клиники было странное выражение лица, когда в дверях появились две золотистые головы.

— Как же я ждал вас, девочки! — он устало опустил веки, из сомкнутых губ вырвался стон.

Милый, милый Остин! Только сейчас, на белой подушке, под прицелом больничных приборов, в безжалостном свете боли и слабости, обнаружила себя и восторжествовала победу беспощадная старость. Семьдесят три, второй инфаркт, а сколько ещё — огнестрельных, колотых, резаных и, куда страшнее, — душевных ран! Сколько погребенных секретов, мучительных тайн, тяжелых потерь…

Алиса присела рядом, положив ладонь на лоб мужа и сразу ощутила холодную испарину немощи. «Дорогой мой Монте-Кристо, „миссионер справедливости“, ты победил и на этот раз. Тони осталась нашей дочерью…» Остин открыл глаза, с мольбой и ожиданием вглядываясь в лицо стоящей в дверях Антонии.

— Папочка! — она бросилась к нему, присела у кровати и прижалась губами к колючей щеке, пахнущей как всегда, как полагалось с самого детства, лавандовой свежестью. — Я люблю тебя, папа! Вот, смотри! — Тони показала ему висящий на шее медальон. На этих фотографиях и мама, и ты улыбаетесь — такими вы нужны мне всегда!

— Я люблю тебя, детка! — Остин судорожно вздохнул и с хрипом выдохнул воздух. Глаза закрылись, пальцы стиснули край одеяла. — Алиса, пожалуйста, вон те капли…

— Может быть, позвать врача? — она протянула мужу лекарства и поднялась, но рука Остина остановила её. — Постой, Лизанька. Это должен сделать я… — Он перевел дыхание и скрипнув зубами, поднял к Алисе виноватые глаза. — Помнишь твой давний сон на площади Рыцаря в Сен Антуане, в ту февральскую ночь, когда я поймал тебя над пропастью?.. Он сбылся сегодня утром…

Алиса отпрянула, зажав рот ладонью, чтобы не закричать. Она никогда не забывала ужасное предсказание, уговаривая себя поверить в его лживость. Но не могла, как не смогла забыть ни одной детали, навсегда запечатлевшейся в памяти.

* * *

В веселой россыпи бестолково глазеющих желтых лютиков виднелись высокий лоб, локоть, кисть руки, дирижерски чуткая, длиннопалая, далеко высунувшаяся из шелкового манжета. А затем и все вольно раскинувшееся на зеленом ковре, тело, с ещё витающем над ним азартным ветром — спутником стремительного полета. Правая рука заломлена высоко за голову, салютуя кому-то незримому, зовущему, подбородок гордо вздернут, очерчивая на светлой ткани рукава барельеф носатого профиля, в уголке улыбающегося рта тонкая алая струйка, проворно сбегающая куда-то в весеннюю землю.

— Тони, — Остин взял её за руки и торжественно посмотрел в глаза, словно собирался произнести присягу. — Девочка, я очень хочу, чтобы ты никогда, слышишь, никогда ни в чем не винила своего отца. Йохим Динстлер великий Мастер и необыкновенный человек. С большой буквы… Царство ему небесное…

Согласно последней воле покойного, похороны состоялись на маленьком кладбище его родного города N. Он также пожелал, чтобы личные владения и усадьба «Каштаны» перешли к сыну, больницу для детей-уродов возглавил Вольфи Штеллерман, а все научные подразделения — Жан-Поль Дюваль.

Листок завещания, исписанный мелким почерком, перечислял коллег-врачей, должны перехватить эстафету в области лицевой хирургии, а также слуг, получавших вознаграждение. «Всех, кому причинил боль, прошу простить меня, даже если это не просто. Я не хотел. Й.-Г. Динстлер» приписал он в самом низу, а ещё оставил фотографию незнакомой девочки с надписью: «Антония Динстлер. 1971 год. Будь счастлива. Отец». «И чего это хозяину вздумалось вспомнить покойную малышку, так и не вернувшуюся тогда из какого-то санатория?» — подумал старик Гуго, приплюсовав этот безответный вопрос к уже имеющемуся неразрешимому списку, отдавая карточку мадам Алисе.

Липы и каштаны в аллеях кладбища стояли в полном цвету. Надгробия преподобного отца Франциска, Корнелии и Ванды Динстлер, свежевымытые и украшенные цветами, сияли парадным блеском рядом с вырытой в глинистой рыжеватой земле ямой. Провожать в последний путь профессора Динстлера пришли немногие. Вольфи Штеллерман позаботился о том, чтобы похороны были скромными — ни журналистов, ни толпы зевак. И, конечно же, никого из тех, кому было бы небезынтересно наблюдать за страданиям близких, вычисляя степень их приближенности к усопшему. Собственно, кроме сына, самой близкой родственницей покойного оказалась сестра Изабелла — пожилая настоятельница монастыря, прибывшая с тремя послушницами, певшими над гробом такими серебристо-светлыми, нежными голосами, что даже растрогали из любопытства забредшего сюда кладбищенского сторожа.

Причины смерти доктора вызвали недоумение. Оставленное завещание и предусмотрительная ликвидация экспериментальной лаборатории свидетельствовали о самоубийстве, в то время, как полиция, прибывшая на место происшествия, засвидетельствовала аварию, а последующее расследование установило неисправности в тормозной системе. Неисправности предумышленного характера, что можно было расценить как оружие самоубийства и как следствие вмешательства извне. Для церковных чинов города решающим стал голос матушки Стефании, присягнувшей в том, что её брат, если и помышлял о злодеянии, то после посещения возглавляемого ею монастыря раскаялся и вверил себя воле Божией.

Над гробом Йохима матушка Стефания сказала: «Я не знаю всей истины, она известна лишь Господу нашему. Мне довелось видеть Йохима последней. С легкой душой, не лукавя перед Отцом нашим, беру на себя решимость утверждать: он ушел из обители просветленным. Йохима в тот последний час окрыляли Смирение и Вера… А посему — покойся с миром, брат мой…»

Никто не знал, какого мужества потребовал от Изабеллы этот поступок. Но она никогда не была трусихой в тех делах, которым покровительствовала её вера, вера в справедливость, божественную или людскую. И на этот раз душевное чутье не обмануло матушку Стефанию. Поэтому так звонко пели голоса послушниц, так радостно лег солнечный луч на свежий холмик и какая-то птичка с синей грудью, не страшась людей, покачивалась на ветке каштана, выводя нежно и тонко вопросительное «Жить? Жить?..»

Алиса, Тони и Дюваль держались вместе. «Здорово же надул ты нас всех, Ехи. Мы думали — ты парень крепкий. Но что-то, видать, сильно ударило, больно». — Пробормотал Дани, когда с торжественной церемонией было покончено. Тони сверкнула глазами под черной вуалью и вцепилась в локоть Жан-Поля. Всю вину самоубийства Динстлера она взяла на себя и была уверена, что никогда не сможет смириться с ней. Этот чужой человек, жестоко обиженный ею, навсегда ушедший в какое-то иное, умиротворенно-кладбищенское бытие, стал вдруг невероятно интересен и дорог ей. Казалось, не пожалела бы и половины жизни, только бы посидеть вдвоем и сказать что-то мучительно-важное, гнетущее душу запоздалым раскаянием. «Поздно», — разве можно смириться с твоей холодной необратимостью?!

А ведь были же совсем рядом! Сколько раз Тони небрежно принимала его заботу, его неизменное участие, не согрев даже словом благодарности. «Боже, ведь мой сын, мой заброшенный Готтл — его внук. Единственный внук, которого Пигмалион не смел даже приласкать!» — думала Тони. «Каким это чудом — от безразличия или подсказки матушки Стефании я выбрала это имя единственный, неосознанный дар Динстлеру. И как же похож мальчик на меня настоящую — на ту фотографию девчушки, которой когда-то была я». Она смотрела на могильные камни, пытаясь понять, что под ними погребены бабушка, дед, мать, которых она никогда не знала, а рядом отец, убитый ею. Душа разрывалась от боли, хотелось выть по-собачьи, разбрасывать землю на свежем холмике, умолять простить…

— Тони, Антония! — встряхнул её Жан-Поль. — Пора, дорогая, все уже ушли.

Он смотрел на профиль девушки в тумане черного газа, проваливаясь в бездну обманчивого сходства. Тори-Тони, — эхо великой любви Пигмалиона, единая, вечная любовь Дюваля…

Кристофер, прибывший на похороны отца, выглядел растерянно. Он совершенно не знал, как следует себя вести в подобных случаях и держался поближе к Мэри.

Ритуал погребения завершился к полудню. Только что столь многолюдное место опустело. Тихо шелестели над покрытой венками могилой ветви деревьев. Ветерок перебирал траурные ленты, в букетах лилий сновали полосатые шмели. Печальные фигуры скрылись в аллее и лишь тогда из-за кустов вышла старушка, прихрамывающая на подагрических ногах. Маленькая, круглолицая, в светлой панаме, прикрывающей седые кудельки. Присев на каменную скамеечку, она тупо смотрела на четыре могилы сквозь толстые линзы очков. Букетик мелких желтых роз лежал на коленях, перебираемый беспомощными пальцами.

Лиз Вилсон, в девичестве Динстлер, прибыла из Америки, продав свое имущество в Миннесоте. Лизхен вернулась на родную землю, чтобы вновь зажечь свет в опустевшем доме. Только поздно. Ох, поздно. Девушка-гимназистка с косой и георгином в руке, согрешившая с немецким солдатиком, пухлая миссис Вилсон, кормящая чаек с борта теплохода, подагрическая старушка, по случайному совпадению проводившая в путь своего незнакомого сына, Элизабет Динстлер прожила свою жизнь впустую.

Суетилась, что-то делала, кого-то любила, немного врала, капельку завидовала, пекла, жарила, убирала дом, заботилась о Гарри, сидела с ним по вечерам у телевизора, перекидываясь в карты или поглаживая дремлющего пекинеса… И все? Ну, конечно, путешествовала, выиграла в лотерею микроволновую печь, ходила на проповеди евангелиста, разводила в садике ирисы… Пустяки… все — прах… Глаза стареющей женщины слезились, но не было в них ни обиды, ни грусти. Лизхен присмотрела рядом с могилкой преподобного Франциска — своего непримиримого отца, свободный уголок. «Вот и для меня место осталось», — подумала она с удовлетворением и поднялась, не заметив, как упали с колен поникшие желтые розы.

…Уже почти у ворот кладбища Дани тихо подошел к Жан-Полю.

— Я бы хотел показать всем вам — Тони и мадам Алисе, с чего все началось. Вы должны увидеть это своими глазами Он просто-напросто попал в таинственное кольцо — в зеркальный коридор, уходящий в Вечность.

Они прошли в старую часть кладбища, остановившись у черного мраморного камня. С фарфорового овальчика смотрело в майский день смеющееся девичье лицо. «Юлия Шнайдер. 1941–1954. Попала под грузовик, катаясь на велосипеде».

— Мама! — прочтя надпись, Тони прижалась к Алисе. — Мне известно, кто она!

— Я готов дать подробное объяснение этому факту. — Из-за ствола липы появился Артур, исчезнувший куда-то ещё в начале погребения. Нетвердой походкой он подошел к надгробию и обнял его, поглаживая ладонями камень. Извольте видеть — моя сестра Юлия. Я убил её сорок лет назад…

— Не надо, Артур! Прекрати сейчас же, пойдем! Уведите его, пожалуйста! — обратилась Тони к Даниэлю.

— Постой, Антония! — Жан-Поль подошел к черному граниту. — Неужели вы не видите, что эта Юлия, мадам Алиса и ты — одно лицо?! Во всяком случае, эта связь была важна для Йохима. Она сделала его Пигмалионом, а вас родными. — Сдвинув брови, Жан-Поль с вызовом смотрел на растерянных женщин.

Об Артуре забыли.

— Я знал о клятве Ехи, когда нам было по пятнадцать лет, — сказал Даниэль. — Он был романтичным, книжным мальчиком, очарованным соседской девчушкой. Ехи вздыхал, наблюдая за ней из-за кустов, и не решаясь приблизиться, в то время как я уже вовсю крутил романы. Узнав о гибели девочки, мой друг поклялся посвятить свою жизнь её памяти. Не известно, как он предполагал осуществить это, но просто рвался в бой. Худенький, длиннорукий, ненавидящий свою угловатость, Йохим решил, что призван дать Красоте вечную жизнь… Не знаю, какие силы помогали ему: появилась изувеченная Алиса, потом Тони, потом Виктория… Я ни за что не поверил бы всему этому, если бы не видел собственными глазами! — Дани ладонью смахнул пыль с фотографии. — Да посмотрите же сами — эта девочка не умерла!

— Дани, успокойся. — Алиса присела на скамеечку. — Я знала обо всем давно, задолго до появления на свет Антонии и, конечно, до того, как в нашу жизнь вошла Тори… Помнишь то Рождество, когда я вернулась из клиники и доктор Динстлер впервые попал в наш дом? Да, да, тот самый дом в Лемарти, где сейчас живет Тони. Уже тогда я знала про Юлию и то, как Йохим «узнал» её во мне… Благодаря Йохиму моя жизнь наполнилась чудесами, которые я не всегда могла объяснить — они были рождены любовью… Увы, и Любовь способна порой причинять зло… Не разберешь, кто прав, кто виноват, а главное — кто устроил все это и зачем? Как произошло, например, что занесенная случаем из России девушка оказалась внучкой Остина, а Йохим — в забытьи, в бреду, во власти каких-то неведомых сил, чудом своего волшебного дара вновь воскресил в ней эту вот смеющуюся, давно ушедшую из мира девочку. Повторив меня и Тони…

— Послушайте, послушайте, умоляю! — Артур встал у надгробия, растопырив руки и заслоняя его своим телом. — Послушайте меня, это очень важно! Я никогда не догадывался, что за сила привязывала меня к Тони. Мне хотелось стать её другом, защитником… я… я не подозревал, что погубив Юлию, посвящу свою жизнь её наследнице — её живому продолжению… — Шнайдер упал на колени и прижался щекой к черному камню. По его лицу катились слезы, а шепот был еле слышен:

— Динстлер не убивал себя. Я уничтожил его, чтобы спасти Тони, я убил того, кто дал ей жизнь.

— Что ты сказал, Артур? — Тони опустилась рядом с ним. — Ты придумал это, ты пьян? Ты взвалил на себя гибель сестры, которая мчалась за тобой на велосипеде, а теперь винишь в том, что подозревал Динстлера в подлости?

— О нет, милая, нет. Я нанял человека, который сломал тормоза, пока Йохим Динстлер был у сестры. Эта монашка не ошиблась — он покинул её в просветлении. Вы понимаете — Пигмалион, приговоривший себя к гибели, оставивший завещание, — передумал! Он выбрал жизнь! А я убил его…

Никто не утешал Шнайдера и никто не заметил, как по аллее просеменила маленькая старушка. Она слышала все, но ничего не поняла, словно подсмотрела сцену из незнакомого спектакля. Только с невероятной ясностью стоял перед глазами давний июньский день с голосом Мирей Матье в репродукторе, французской Ривьерой за кормой, с криками чаек над пенными бурунами, плешивым Гарри и долговязым близоруким парнем, подхватившим упавший у неё свитер.

— Святая Мария! Богородица, помолись за нас, грешных. Да простятся грехи наши, аминь! — пробормотала она давно забытую словацкую молитву и трижды перекрестилась на глядящий с кладбищенских ворот лик Богоматери.

Глава 2. Сестры

Как всякий прирожденный злодей, инстинктивно стремящийся компенсировать свою аномальность, Альконе Кассио имел нежную причуду. Он не выращивал орхидей, не жертвовал деньги на лепрозории и был абсолютно равнодушен к серьезной музыке. Беспощадный Кассио по меньшей мере пару вечеров в неделю забавлялся куклами.

О небольшой комнате бункерного типа, располагавшейся на минус втором этаже высокогорной виллы знали немногие, подозревая о сокрытии в ней самых страшных тайн. Как бы был удивлен некий суперпронырливый Джеймс Бонд, обнаружив в подземном убежище Синей Бороды длинные стеллажи, уставленные безобидными пластилиновыми фигурками, и большой, наподобие бильярдного, стол, расчерченный цветными красками, как в игре «горячо — холодно» тона густели по мере приближения к центру — белой мишени с девятью концентрическими окружностями вокруг верного глазка.

Альконе не слишком изощрялся в изготовлении «актеров» для очередного спектакля, где важнее были сами правила ведения боя: никаких прямых ходов, открыто предъявленных вызовов, брошенных противнику перчаток. Никакого заметного вмешательства — лишь легкое манипулирование фигурками, изобретение такой композиции, в которой игроки неизбежно забивали бы гол в свои ворота. «Вариации самопожирания», изобретаемые Кассио, развлекали его, подобно кроссвордам на последних страницах семейных журналов.

Много лет назад юный Алькончито лепил фигурки из хлебного мякиша, двигая их по краю стола в то время, как семья чинно поглощала обед. Это приводило в бешенство его набожную мать, уверенную в том, что игры с хлебом являются прямым надругательством над телом Христовым. Повзрослевший Альконе перешел на пластилин, более безопасный с точки зрения богохульства и позволяющий разнообразить окраску, и стал прятать свои забавы от окружающих. В уединении было проще сосредоточиться, разыгрывая затяжные, иногда многомесячные партии. А кроме того Кассио просто-напросто стеснялся своего пристрастия, поскольку пластилиновые бои были единственным уязвимым местом хладнокровного игрока: именно здесь, в мире самых причудливых фантазий Кассио случались обидные проигрыши.

Узнав о самоубийстве Динстлера, Альконе спустился в бункер и взял с поля зеленую крупную фигурку, располагавшуюся в интенсивно красном секторе в центре сложной многофигурной композиции. Кассио повертел в руке странную статуэтку и поставил на край стола, погрузившись в мрачное созерцание. Увы, изящный план операции не сработал — где-то сорвался совсем маленький крючочек, разрушив хрупкий механизм. Антония, подготовленная Артуром, послушно сыграла свою роль, нанеся удары по самому больному месту отчаявшегося Пигмалиона, а визитер-Мефистофель окончательно загнал Динстлера в угол. И что же? Вместо того, чтобы принять из рук Кассио титул тайного «Властелина мира», разоблаченный профессор сумел улизнуть, испортив игру. «Слабак, сентиментальный выродок!» — презрительно пробормотал Кассио и сильным ударом кулака расплющил зеленую фигурку. Ничто не вызывало в нем такого отвращения, как кодекс обывательской нравственности, взывающей к совести и добродетели.

На пестром поле в растерянности стояли ненужные теперь игроки. Кассио обошел стол вокруг, как бильярдист с кием наизготовку, намечающий позицию для удара, и кисло наморщился — комбинация выстраивалась малопривлекательная. Правда, все ещё торчал у края мишени намозоливший глаза Браун. Передвинуть его в «яблочко» не составляло труда — не требовалось ни фантазии, ни мастерства — всего один опытный и не слишком дорогой киллер. Кассио хотел было очистить стол, смахнув ненужных игроков в корзину и заняться чем-нибудь более интересным — благо события на мировой арене не оставляли время для скуки. Какие перспективы творческому уму открывали, к примеру, одни лишь гражданские войны, вспыхивающие на территории бывшего СССР! Но что-то привлекало внимание блеклых выпуклых глаз — черный угловатый кусок пластилина, плотно прильнувший к белому полю мишени. Помнится, Кассио вылепил этого «игрока» совсем просто — размял в пятерне кусок смолянистой массы и с силой сжал кулак, словно выдавливал из него соки. Потом кинул получившийся ребристый шматок на стол. Он крепко встал «на ноги», прилипнув к белому полю, и с тех пор оставался там, недосягаемый, надоевший, притянув к себе две почти идентичные оранжевые фигурки. Это сочетание угольного и оранжевого, полная схожесть двух пешек, равно приближенных к черной, намекали на возможность какого-то розыгрыша…

— Пусть постоят, — решил Альконе, прервав неинтересную игру и обратившись к сводкам.

Среди донесений, поступивших в этот день с разных концов планеты, было одно, заставившее губы Кассио растянуться в улыбке. «Дебил, — сказал он почти ласково. — Ты сразу не понравился мне, ублюдок. Полторы извилины и навозная куча добродетелей… Ну и влип же ты, милый! За непокорность и глупость дядюшка Кассио наказывает очень больно…»

По заключению полицейских экспертов автомобиль погибшего Динстлера имел испорченные тормоза. Людям Кассио не составило труда обнаружить человека, устроившего аварию по заданию некоего господина, по всем параметрам соответствовавшего «информ-портрету» Шнайдера, хранящемуся в картотеке. Кассио спустился в бункер и осторожно передвинул желто-синюю приплюснутую фигурку с периферии поля в центр на красный квадрат между двумя оранжевыми столбиками. — «Увы, любезный Шнайдер, вы не дали отдохнуть всей труппе. Да и самому придется пошустрить. Представление продолжается. А красный цвет — это, конечно, кровь!»

Затем Альконе достал маленький, в перламутровом окладе, перочинный ножичек, не без удовольствия вырезал на груди одной из одинаковых фигурок глубокий крест и поставил её на место — в красный, поближе к Шнайдеру: «Пожалуй, вам лучше не слишком удаляться от своего партнера, мадемуазель Виктория».

Виктория Меньшова благополучно прошла конкурс на должность консультанта по вопросам контактов с Восточной Европой в отделе социологических исследований фирмы SMR.

Мейсон Хартли как по волшебству уладил вопрос с её документами и через неделю после возвращения из Италии Виктория уже подала необходимые анкеты для вступительного интервью.

Собеседование прошло успешно — скромная, но уверенная в себе, девушка с отличным университетским дипломом понравилась представителю фирмы, возглавляющему подразделение социологической службы. Умная, серьезная, ни тени русского разгильдяйства или закомплексованности. Правда, судя по анкете, её бабка покинула Россию ещё накануне октябрьской революции, а девушка из чувства патриотизма оставила фамилию русских предков, не скрывая своей заинтересованности в перспективах работы в Восточном регионе. К тому же она была вполне хорошенькой, несмотря на крупные очки и старушечий стиль в прическе и одежде.

В соответствии с условиями контракта мисс Меньшова получила собственную квартиру, арендуемую фирмой для молодых сотрудников, которую и заняла с помощью двух милых дам — социологинь, добродушно принявших новенькую в свой небольшой коллектив.

Дни, проводимые Викторией в изучении тяжелых папок с анкетами о работе её отдела за предыдущий год, летели незаметно. Она мило болтала с новыми приятельницами во время ланча в кафе, рассказывая о придуманном доме и даже некоем, сконструированном из черт Жан-Поля, женихе, работающем в Принстонском университете. Но выходя после работы на шумную улицу чужого города, чувствовала себя опустошенной. Разъезжались со служебной стоянки цветные автомобили, унося к семьям её коллег. Воздушный поцелуй, посланный из-за опущенного стекла — и вот она уже одна, машинально шагает в знакомом направлении, погрузившись в невеселые думы.

Барьер взят, будущее устроено. Но этого ли хотела она? Мечты о возвращении на родину с каждым годом становились все менее реальны. Связь с матерью поддерживалась редкими письмами, передаваемыми по каналу Брауна. И что-то уходило из писем, как исчезает аромат увядающего цветка. Но иногда ныло сердце, ох как ныло, выуживая из памяти до сумасшествия яркие картинки прежней жизни — маму, отца, Максима, Катю… Каким же прочным казалось все это пятнадцатилетней Вике и как легко разрушилось, исчезнув за крутым поворотом. Жизнь выделывала сложнейшие кульбиты, возводя на пути Виктории препятствия и готовя невероятные сюрпризы. Она научилась быть стойкой, принимая потери и находки без жалобных девичьих истерик. Она изведала вкус победы и горечь поражений, не разучившись любить и помнить. Но счастья не было…

Виктория понуро шла по тихой зеленой улице к многоэтажному дому, где находилась её квартирка. Скромная по американским понятиям и роскошная — по российским. Многонаселенный дом (низкий сорт) с холлом, уставленным цветами в кадках и темнокожим любезным портье, не забывающим улыбнуться, вызывая лифт. При входе, коридорах и на лестницах, естественно, ковролин (дешевая синтетика), регулярно вычищаемый уборщицей мощным агрегатом (шум и сплошная аллергия от порошка). Гостиная, она же столовая, соединена с кухней. А в кухне обязательный набор: посудомоечная машина, микроволновая печь, холодильник и комбайн, умеющий готовить почти без вмешательства хозяйки (стандартный минимум комфорта). Спальня крошечная, пестренькая с широкой жесткой кроватью, стеллажами для книг и хозяйственной кладовкой для одежды и вещей. Естественно, два туалета. Один при входе, с маленькой раковиной для гостей. Другой — прямо из спальни с душевой кабиной и биде. В общем студенческая квартирка — на годик, не больше. Но Виктория думала о своем доме с теплом. Это был её первый собственный угол, где можно было закрыться от всего мира, расставить по столам и окнам свои любимые цветы и, главное, водрузить у кровати карандашный портрет Жан-Поля, сделанный ею в каком-то наитии.

Воспоминания об итальянском путешествии были постоянной темой углубленных самокопаний. И чем больше размышляла Виктория, тем сильнее винила себя за допущенные ошибки, казавшиеся непоправимыми. Все, решительно все сделала она не так, приложила максимум усилий, чтобы потерять его навсегда. Ведь знала же, что любовь этого парня не приемлет лжи, но не смела сказать правду, не сумела довериться, унизив его и себя. Жан-Поль провел ночь с обожествляемой Антонией, а, утром оказалось, что он держал в объятиях оборотня… Вика не могла забыть выражение брезгливого ужаса с которым выслушивал он её невнятные запоздалые признания… «Ну почему же, почему я рассказала ему все после? Боялась, что любимый отвергнет, что никогда не узнаю, каков вкус его губ?» — Который раз Виктория задавала себе эти вопросы, не замечая, что бормочет вслух.

— Мисс что-то сказала? Простите, я не расслышал, — любезно улыбался ей портье Джордж, открывая парадную дверь. — Я увидел вас через стекло и решил встретить. Дело в том, что мне передали для мисс Меньшовой письмо. Просили передать лично.

— Мне? — Виктория удивленно подняла брови — она никому ещё не успела сообщить свой новый адрес. Но на конверте было написано её имя.

— Благодарю. — Она поспешно спрятала письмо в сумочку, догадавшись, что это срочное известие от Мейсона, скорее всего, весьма неприятного свойства.

Захлопнув за собой квартирную дверь Виктория с упавшим сердцем вскрыла конверт. На сложенном вдвое листке обычной тетрадной бумаги, широко распахнулись лиловые строчки.

Ну вспомни, вспомни: это было

Лишь ты да я.

Как из брандсбойта колотила

В стекло вода.

Как-будто не было, ей, льющей

Важнее дел,

Чем охранять покой двух льнущих

Друг к другу тел.

И помню я со странной силой,

Вот как сейчас:

Меня влечет сквозь сумрак лживый

Свет милых глаз.

И словно воздух, что напоследок

Вздохнуть дано

Вбираю я всей зябкой кожей

твое тепло.

Описан в Высшем протоколе

Сей чудный факт.

Тебя любил и ты любила

Да будет так!

Жан-Поль. Тебе.

17 марта и всегда.

Виктория читала снова и снова, не решалась понять, что означали эти стихи. От растерянности и волнения ей захотелось плакать — бурными, некрасивыми, отнюдь не алмазными слезами. Нос набряк и глаза переполнились горячей влагой, готовой хлынуть ручьями. Когда зазвонил телефон, она долго в недоумении смотрела на него, прежде чем поднять трубку.

— Тори? Это Жан-Поль. Я здесь, внизу. Ты меня пустишь? Тогда скажи это своему стражу.

Так вот оно какое — счастье! Вместе ужинать, завтракать, чинить душ, потом плескаться под чуть теплой, перемежаемой кипятком водой, вместе засыпать и просыпаться, вместе дышать и понимать друг-друга так, что не ясно — ты ли сам так великолепно красноречив, чуток и тонок, или же просто читаешь мысли другого. А другой — это и есть ты, — лучшая часть тебя, расцветшая роскошная сердцевина души… Как же кстати пришелся этот утомительно-ненужный до сих пор уик-энд. Как много они успели узнать друг о друге и как многое решить!

— Глупышка, ведь кроме эпизода с лягушкой за шиворотом, меня с Антонией ничего не связывало. Все остальное — это уже ты! — мягко внушал Жан-Поль.

— А как же ужас перед бритой наголо пациенткой Динстлера, встреченной у бассейна? Как же твои жалостливые беседы с несчастной родственницей Алисы, приехавшей на Остров в Рождество? — допытывалась Виктория.

— Девочка, славная моя! Разве ты ещё не поняла, что во всех переплетениях наших судеб есть какой-то смысл? Дяде Йохиму удалось угадать его! Уж не знаю, что руководило его святым безумием, но он сделал великолепный подарок мне, сотворив тебя. И, главное, преподал дорогой урок… Я никогда не мог бы быть счастлив с Антонией. Мне нужна была именно ты — со всеми твоими дурацкими, милыми, изысканными потрохами! Весь я создавался по плану и меркам твоей души и лишь для тебя писал, думал, изобретал…

Не могу объяснить, почему, но именно ради тебя я зачитывался опытами по селекции гороха, выявляющим механизм наследования… Да, да, не смейся, — из-за тебя я заразился этой наукой, стал одержим ею. А теперь упиваюсь работой, будто меня несет могучая волна! Понимаешь, волна — это ты!

— Жанни, — Виктория гладила растрепанные длинные пряди Жан-Поля, а смотрела мимо, в неведомую, туманную даль. — Милый, я тоже чувствую это, но не могу выразить точно. Йохим совершил чудо, соединив нас. Мы непременно должны навестить «Каштаны» и сообщить ему это. Как ты смотришь насчет июня? Мне полагается неделя на «библиотечные разработки».

— Ах, Тори, как бы я теперь не заглядывал в будущее — вижу сплошной июнь — все в цвету, в радости и в самом начале огромного, бесконечного лета…

…Жан-Поль уехал, обещая через месяц забрать Викторию к себе в университет, где также существовала потребность в социологах, а в муниципальном отделе регистрации браков с нетерпением ждали молодоженов. Уже оттуда, в статусе молодой семьи, они явятся к «сосватавшему» их дяде Йохиму. Но не прошло и половины намеченного срока, а планы рухнули: от Мейсона пришло известие о гибели доктора Динстлера с предупреждением для Виктории не являться на похороны. Наверняка, у него были на то веские основания.

— Вот мы и промахнулись во времени, Тори. Серьезно промазали упустили возможность сказать человеку доброе слово, а как он его заслужил! — в голосе звонившего Жан-Поля клокотала обида. — Жди меня дома, девочка. После похорон я прямо к тебе.

— Эй, милый! Шепни ему от меня… Мне посчастливилось полюбить доктора Динстлера. К тому же он был моим крестным. Я думаю, это что-то, да значит. Наверное — очень важное…

…Позвонив утром на остров, Тори узнала от Алисы, что Остин в больнице, а проводить Йохима в последний путь прибыли Антония и Жан-Поль.

— Не мучь себя, девочка. Никто из нас уже ничего не сможет сделать для него. Йохим по-своему любил тебя и, конечно, порадовался бы за вас. Я знаю от Жан-Поля о вашем решении, поздравляю, детка… — Алиса помолчала, что-то соображая. — Послушай меня внимательно: когда Жан-Поль вернется, вам предстоит серьезный разговор. Нет, милая, не о вас — вы все уже сами решили. Скорее… о нас, стариках. У тебя доброе сердце, девочка, ты поймешь и простишь. И еще: что бы ни случилось, не сердись на Тони. Ей сейчас тяжелее всех.

В мрачных раздумьях Виктория опустила трубку.

Рассказ Жан-Поля произвел на неё странное впечатление — она будто бы слушала сказку и, в то же время, Виктории казалось, что обо всем этом она уже давно откуда-то знала. Но просто не могла вспомнить.

— Бедная Тони, ей, наверно, совсем не просто. Подумай, ведь она не только произведение Динстлера, как я. Дочь, толкнувшая отца к самоубийству! Что же она должна была пережить до того момента, пока Артур не сознался в своем деянии…

— Кто-то очень хитрый обвел нас вокруг пальца. Хотелось бы знать автора этого замысловатого сюжета… — Жан-Поль воинственно крутил в руках вилку, не притронувшись к еде. В сковороде стыла приготовленная к его приезду Викторией пицца.

— Ты же сам сказал — судьба, случай, — напомнила Виктория, включая кофеварку.

— Случай не прячет в автомобиле часовой механизм и не посылает наемных убийц… Хотя, в рисунках наших судеб вплетена и эта нить. Мазутно-вязкая краска зла. — Вторично столкнувшийся с чьей-то злой волей, Жан-Поль чувствовал неведомое доселе ожесточение.

Виктории пришлось втянуть его в пространную дискуссию о непротивлении насилию, пока взъерошенный поборник справедливости не успокоился и даже не расправился с остатками остывшей пиццы.

Встречаясь в маленькой квартире Виктории, они не очень мудрили с застольем. Ближайшее кафе снабжало трапезы всем необходимым — от картофельного салата и сосисок до разнообразных сладостей.

— Больше всего на свете люблю охлажденные пирожки, растекшееся клубничное мороженое и рыжеволосых «невест Америки» в мужской рубахе на голое тело, — заявил Жан-Поль, завершая десерт.

— А я — стройных брюнетов, имя Роланд и пирог с яблоками! — Это Чехов. У нас шестьдесят лет назад сняли прекрасный комедийный фильм «Свадьба». Я обязательно его перепишу, тебе очень понравится.

— Не сомневаюсь. Практически мы любим одно и то же: себя друг к друге. И мы всегда знаем, чего хотим.

— А хотим мы сейчас… — Виктория интонацией обозначила многоточие, уже зная, что Жан-Поль удивительно точно продолжает её мысль. — Ах, нет, милый. То есть, да. Во-первых, и как всегда. — Она позволила Жан-Полю снять с себя рубаху. — А, во-вторых, мы хотим…

Жан-Поль обнял её и прижавшись губами к губам, так, чтобы говорить в унисон, промычал: «Мы хотим поддержать Антонию!»

После похорон Динстлера Тони замкнулась себе. Она отсиживалась в своей комнате, каждый день собираясь покинуть Остров. Но бежать было некуда, от себя не уйдешь, от бессильной злобы, растерянности, страха. «Кто же я?» — думала она, разглядывая в зеркале ставшее незнакомым лицо. И пыталась угадать, как скоро Ванда Динстлер возьмет свое — неведомая кокетливая мещаночка, мать…

Пигмалион ушел, завещав своей дочери поскорее избавиться от его дара, неспроста он оставил ей ту, детскую фотографию — нетронутый «оригинал». Он так и покинул этот мир — отвергнутый отец и неудачливый мастер, убежденный, что Тони проклинает дарованную ей красоту.

Разве можно было примириться со всем этим, сочинив себе сразу иное будущее? Вначале она решила уйти из рекламного мира, поселиться в уютной глуши с сыном и каким-нибудь заурядным добряком-мужем, делающим ей по праздникам маленькие подарки, а в будни — бесконечных детей. Именно то, о чем блистательная А. Б. когда-то лицемерно мечтала: обывательское существование курносой, хозяйственной клуши.

Но чем больше распаляла она свое воображение картинами мирного семейного будущего, тем сильнее вскипала злость. Очень скоро уготованная для себя судьба казалась ей не более привлекательной, чем собственные похороны. Но что же делать — возвращаться в Париж без верного Шнайдера прямиком в объятия Феликса?

Артур исчез сразу после сцены на кладбище, оставив в порядке все бумаги Антонии и написав короткое заявление об отставке. Он даже не добавил ни слова для неё — ушел без следа…

Видеть Картье Антонии совсем не хотелось, а кроме того — прятаться от страстного принца, новь возвращающегося к осени в Сорбонну. Бейлим несколько раз звонил на Остров, получая весьма категоричный ответ горничной: «Мадемуазель Браун подойти к телефону не может».

Что делать с ним? Стать официальной любовницей восточного креза на глазах у всего Парижа? Устраивать тайные встречи, прячась от пронырливых журналистов и чувствуя, что с каждым разом все сильнее хочет удержать его? Нет, этот мальчик слишком серьезно задел её сердце, чтобы разыгрывать банальный флирт…

Бежать! Подальше от своего прошлого, от всех тех, кто досаждал любовью или хищно выжидал провала. Но нет, она не позволит забыть её — она покинет поле боя под триумфальные фанфары!

Антония воспряла духом, поставив перед собой головоломную задачу — она решила покорить Америку, прошуметь, прогреметь, стать обожаемой «звездой» огромного континента. И как Золушке — в самый разгар бала — на гребне славы и популярности — исчезнуть навсегда с удовлетворением осуществившейся справедливости. Ее последняя победа будет посвящена Йохиму.

Задача не простая, если учесть специфику американского «рынка», отсутствие Шнайдера и солидных деловых партнеров. «Ничего, Тони, год. Год ты не сможешь ни спать, ни есть спокойно. Ты станешь корыстной, пробивной, изворотливой. И ты будешь „возлюбленной Америки“, как Мерилин Монро или легендарная Грета Гарбо. Ты покоришь эту страну, и она запомнит А. Б. навсегда», — подбадривала себя Антония, твердо решив преодолеть все препятствия.

Дождавшись, когда Остин вернется домой из больницы с условием постоянного медицинского контроля и отсутствия стрессов, Тони доложила родителям о своем плане.

— Через год я найду себе добропорядочного мужа и заберу Готтла. Обещаю вам — я буду примерной матерью семейства, Алисой и Вандой в одном лице. Но прежде я хочу сама, слышите, сама, стать Тони Браун… Мне надо успеть стать вашей настоящей дочерью — волевой, крепкой, целеустремленной и, я должна, как смогу, увековечить то, что дал мне Динстлер.

— Ты очень повзрослела, дочка. И похорошела — твоей красоте идет воинственность. — Остин усадил её рядом. — «Старики» не станут мешать тебе, милая. Мы с Алисой «за». «Мисс Барби» умерла, да здравствует «мисс Америка»! — Остин поцеловал её. — О нас не беспокойся — мы крепко будем держать тылы.

Он слегка кивнул в сторону сада, из которого раздавались веселые визги залезшего в фонтан Готтла. «Мадам Алиса! Готтлиб требует принести ему сюда сласти!» — взволнованно сообщила запыхавшаяся няня.

…Итак, А. Б. прибыла в Нью-Йорк. Контракты не слишком заманчивые, на них не всплывешь на гребень славы, но главное — это начать. Тони узнала, что такое настоящая черновая работа — тренировки, репетиции, бесконечные съемки. Ни минуты для себя, ни часа, чтобы поныть или расслабиться. До седьмого пота, сразу по трем контрактам — для рекламных щитов губной помады, для проспекта дамского белья крупной фирмы и даже съемки небольшого рекламного ролика, заказанного специально для американского телевидения Полем Карденом. «А. Б. в ресторане „Максим“. „Европейская мечта“ в американской реальности». За две недели Антония сделал больше, чем заставляла себя делать в Париже в течение нескольких месяцев. Плевать на деньги — их почему-то платили гораздо меньше, чем умел получать Шнайдер. Но зато — мелькать, мелькать на экране, на придорожных щитах, на светящейся рекламе, покрывающей стены небоскребов… Ах, как она нравилась себе теперь, когда смотрела на все это со стороны, с позиции грядущей заурядности! «Ведь это — я! Я!» — говорила она себе, наблюдая за прекрасной, чертовски обольстительной дивой, ужинающей при свечах в «Максиме» с элегантнейшим джентльменом. Как играют тени на скулах, что за чудный изгиб губ, а этот нос — бесконечная отрада для операторов: снимай хоть левой ногой, — выходит высший класс, словно очень старался.

Антония сняла апартаменты в роскошном отеле, чрезмерно роскошном для человека, не желающего быть на виду. Но А. Б. должна была сверкать в самом центре. Она даже сделала то, что никогда не позволяла делать раньше окружила себя журналистами второсортных, но популярных изданий. Человек с фотоаппаратом и карточкой журналиста мог попасть к ней в любое время суток, не опасаясь быть спущенным с лестницы. Вернее с террасы пентхауза, опоясывающей номер Антонии.

Прошел месяц, отведенный на завоевание Америки. А. Б. ярко мелькнула в океане американской рекламы и постепенно отошла на второй план, уступив место другим. Этих куколок явно кто-то раскручивал, подталкивая на авансцену и оставляя А. Б. незначительные роли в массовке.

Поток жаждущих встретиться с А. Б., по тем или иным причинам, ослаб. Специальная дежурная, охраняющая вход в обитель «звезды», могла даже найти время на изучения справочников по сербохорватскому языку, которым успешно занималась. Телефоны, так надоедавшие всего неделю назад, досадно помалкивали. Тони наконец могла перевести дух, но не о таком отдыхе она мечтала! В коротком платьице, похожем то ли на теннисный костюм, то ли на комбинацию, А. Б. металась по своим опостылевшим апартаментам, не оправдавшим надежд и затрат, в то время, как элегантная женщина лет тридцати пяти без устали терзала видеомагнитофон, просматривая отснятые с участием Тони материалы.

Жаклин Кастильо исполняла обязанности уполномоченной по делам А. Б., взяв на себя роль Артура. Изучив положение дел, она пришла к неутешительному выводу: произошло то, что и должно было произойти в данном случае. Европейскую «звезду» бесцеремонно оттеснили на второй, а то и на третий план. Причем, кампания носила не стихийный, а явно целенаправленный характер.

— Антония, — подвела итоги Жаклин, — не скрою, что поднять вас на волну американского успеха я не в силах. Вы достаточно опытны в этих делах и хорошо знаете, что за каждой «звездочкой» стоит мощный «патрон», щедро оплачивающий механизм «восхождения на небосклон».

— У меня достаточно средств, Жаклин, чтобы поднять себя собственными руками, — возразила Антония, понимая, к чему клонит Кастильо.

— Увы, вы не дома, мисс Браун. Кроме денег необходимы связи. Связи, милая моя, решают в нашем мире все. Конечно, при наличии дарований. Но даже при всех ваших неоспоримых достоинств и усердии вас легко обскачет любая фигуранточка из «кордебалета», имеющая солидного покровителя… — Жаклин закурила, старательно выпуская дым в сторону от Антонии, активно невыносившей сигаретного дыма.

— Вас прислал Майкл О'Ралли? Скажу прямо — этот джентльмен произвел на меня сильное впечатление. Он действует напролом, не только перечислив все свои титулы «биржевого короля» и «финансового магната», но и предоставив целый финансовый отчет по ведению дел в теле — и радиокомпаниях, которые он финансирует. Я, конечно же, должна была пасть в его объятия не позже, чем через двадцать четыре часа после лестного предложения…

— Прошло уже две недели. И наверняка вы заметили, как сократился выпуск рекламы и буклетов, как пропали куда-то выгодные работодатели, толпившиеся у ваших дверей с надеждой заключить интересный контракт? Это абстракция, моя милая. Майкл О'Ралли не церемонится с теми, кто осмелится щелкнуть его по носу… Теперь любой сведущий в нашем деле человек посоветовал бы вам, Тони, собирать чемоданы и заказывать билеты на рейс в Европу. Здесь, как говорят в наших кругах, «А. Б. уже ничего не светит». Естественно, если вы не умерите свои запросы и не начнете сниматься у третьесортных заказчиков.

Тони задумалась. Угроза лишь подстегнула её азарт. Пока что она ещё А. Б.! И не позволит загнать себя в угол.

— Мне хотелось бы открыть собственное рекламное агентство. Вы поможете подобрать первоклассную команду и посмотрим ещё — кто кого.

Взгляд Антонии стал непривычно жестким и решительным. В эту минуту она была особенно похожа на юную Алису, отстаивающую своего возлюбленного Филиппа.

— Завтра жду вас к девяти утра. К этому времени я буду иметь полный отчет о своих финансовых возможностях, и мы сможем наметить план действий.

Жаклин криво ухмыльнулась, загасив сигарету:

— Не в моих правилах ввязываться в заведомо обреченное предприятие… Я поддержу вас, Тони. Из личной симпатии: когда-то я сама прошла подобное испытание. И сдалась. На значительно менее соблазнительных условиях. Он был стар и страдал язвой… О покровительстве Майкла мечтают очень многие. И, уверяю вас, не одна красотка первого ранга мечтала бы вполне бескорыстно затащить его в постель. В замке Ралли целый зал отведен для кубков, полученных им на состязаниях по лаун-теннису и поло, и основательная фонотека мировой классики. Похоже, рельефы его мышц не исключают сложного рисунка мозговых извилин… А наличие жены — способности страстно увлекаться.

— Отлично, Жаклин Прекрасная реклама. Я это заметила сама. И ещё то, что меня покупают. За мышцы, извилины, за связи и доллары… Ничего не имею против честных торгов. Цена-то предложения хорошая. Но… — Тони в упор посмотрела на Жаклин, — у меня, как назло, совсем другие планы.

…Через неделю было объявлено о рождении нового рекламного агентства Антонии Браун. Тони пошла ва-банк, вложив в предприятие все свои средства. Она предлагала щедрые ставки, желая привлечь хороших профессионалов. Но удалось заполучить лишь второсортные кадры. Именитые художники, стилисты, операторы почему-то застенчиво отказывались от выгодного предложения, ретируясь в тень. Майкл О'Ралли, надо отдать ему должное, действовал быстро и без промаха.

Тони все ещё делала вид, что не теряет веры в успех, когда продукция её фирмы оказалась нежелательной для заказчиков. Если её и брали телестудии, то для показа в неудачное эфирное время. Журналы отводили рекламе Тони последние страницы, а именитые мастера, приглашенные для участия в её программах, оказывались чрезвычайно загруженными.

Но А. Б. все ещё держалась, откладывая возвращение в Европу. Феликс, устав дожидаться Антонию в Париже, прибыл в Нью-Йорк в воинственном настроении:

— Ты упорно избегаешь меня все это время после нашего путешествия… Догадываюсь, что напугал тебя. Всех охватил повальный ужас перед пришельцами — они-де похищают детей, проделывая над ними жуткие опыты. Масса женщин объявляет об изнасилованиях «зелеными человечками» и сотни шизофреников просят компенсации физического ущерба, нанесенного «людьми в серебристых скафандрах».

Феликс, получивший ещё один престижный приз на Венецианском биеннале, выглядел преуспевающим и уверенным в себе любимцем Фортуны. Светлый бесформенный пиджак, вишневый мягкий шарф, небрежно задрапированный на шее, тонкий шелковистый пуловер с затейливым геометрическим орнаментом. «Одевается у Кардена, — решила Тони. — Стал симпатизировать основательной классике, если, конечно, мэтра высокой моды можно отнести к этому направлению». Но на фоне прежних увлечений Картье, изобретавшего для себя экзотические костюмы, стиль Кардена можно было отнести к умеренной традиционности.

Антония рассматривала Феликса как бы со стороны, находя его привлекательным и весьма интересным мужчиной. Да и странности его, вообще-то, вписывались в рамки богемных «закидонов», грешащих куда более экстравагантными отклонениями от буржуазных условностей.

— Я не псих, детка. Теперь у меня не более тараканов в голове, чем у любого «здравомыслящего человека», просиживающего штаны в каком-нибудь банке. Просто этот чинуша другой породы. Я по-своему вижу окружающее, как индеец, ощущающий одухотворенность породившей его природы. Мой мир полон тайн, значительных намеков, догадок… Мне не надо получать телеграммы и заверенные адвокатами удостоверения, чтобы решить свое будущее… Ты думала, что мне придется изобретать фантастический сюжет с явлением призрака матери. Нет. Я получил от неё иное благословение.

Феликс сделал паузу, предполагая ироническую реплику Тони, но она промолчала. Он посмотрел на неё с обезоруживающей простотой:

— Я просто увидел радугу — совершенную, огромную, в полнеба, когда гнал по автобану в Швейцарию. Полдень, вокруг ни души. Я несся прямо на нее, физически ощущая, как въезжаю в гигантские ворота, пронизывающие меня мириадами разноцветных лучей… Это было прикосновение матери. Теперь я знаю, она, вернее, то, что осталось от неё в этом мире, благословило меня… Вот увидишь, Тони, мы пройдем под семицветной аркадой вместе, мы протянем к ней руки, и когда-нибудь, возможно, узнаем то, что скрывает от нас время…

— Это надо понимать как предложение брачных уз? Так инопланетяне объясняются в любви? Мне доставать шампанское? — Тони нерешительно остановилась у скрывающегося в огромном глобусе бара.

— Смейся, смейся, девочка. Непонятость — удел юродивых и гениев. Феликс послушно поставил на столик хрустальные бокалы.

— Ладно, милый, открывай, — Тони протянула ему «Дом Периньон». — Я не отказываю. Но подожди теперь ты. Пожалуйста, полгода. У меня остались кой-какие счеты с землянами… А потом мы поднимемся над этими глухими материалистами и наплюем на них с высокого облака… Вот за это и предлагаю выпить.

…Антония проводила Картье, поборов соблазн рассказать ему о сыне. Интересно, как относятся «посланцы высшего разума» к внебрачным детям? Ничего, эта возможность ещё предоставится и, по-видимому, в весьма недалеком будущем. Майкл О'Ралли, похоже, одержал верх — предприятие А. Б. не выдерживало конкуренции.

— Кажется, скоро я буду лежать на лопатках. Причем абсолютно голая, то есть без гроша. Но, к счастью, все же не под Майклом. Предпочту бескорыстного инопланетянина, или любого другого дурня… Знаешь, я, в сущности, жутко устала. — Голос Антонии звучал тускло.

Жаклин поняла, что совсем скоро она сможет порадовать О'Ралли известием о капитуляции Тони.

— Увы, дела нашей «звезды» идут не блестяще. — Жан-Поль выключил телевизор, на экране которого А. Б. в коротких шортиках и кружевном болеро рекламировала работу газонокосилки. — И это не прост профессиональный провал, а нечто совсем другое.

Вот уже целый месяц они с Викторией наблюдали за напряженной борьбой, затеянной Тони на поприще рекламного бизнеса Штатов. Жан-Поль проводил уик-энды у Виктории, ожидая момента забрать её к себе. Брачным планам помешал траур. Теперь не давали покоя неудачи Антонии, так мужественно, казалось бы, вышедшей из духовного кризиса.

Виктория выскользнула из-под одеяла, накинула халат и собрала раскиданные по ковру остатки пиршества — банановую и апельсиновую кожуру, пакетики с чипсами и поп-корном.

— Ты все время что-нибудь грызешь, хомяк! А ну-ка причешись и одеть смокинг — я не могу серьезно беседовать с таким дикарем, — скомандовала она и присев на край постели, заглянула в обезоруженные отсутствием оптики и потому слегка растерянные глаза возлюбленного.

— Милый, ты мог бы разузнать через Мейсона одну вещь… Мне нужно разыскать Ингмара Шона, ну, того…

— Как же, помню. Он сделал замечательный фильм «Маг и его Мечта»! Жан-Поль собрал волосы резинкой и одел очки, почувствовав себя достаточно вооруженным для ревнивого натиска. — Вы порхали над каким-то средневековым городом среди звезд и кружащего вальса — небожители! А бедный одинокий юноша, заметь, поэт и красавец, мечтал только об одном — быть на месте этого трюкача и сжимать тебя в объятиях! Брр! Я даже писал какой-то сонет про «звезды и тени и локон в ночи»…

Жан-Поль вдруг вскочил и схватил Викторию в охапку.

— А-ну, пойдем сейчас же на крышу! Ведь это ты — летучая. Ты на самом деле таскала его по воздуху, я знаю! — Он подхватил девушку на руки. Давай же, полетим!

— Постой, милый, дело серьезное. — Виктория высвободилась и запахнула халат. — Ингмар действительно многое может. Он как метеор мелькнул в Венеции, а до того дня я не слышала о нем несколько лет. Ходили слухи, что Ингмар бросил цирковое шоу, уехал путешествовать на край света, увлекся буддизмом или чем-то еще. И вдруг — явление в Palazzo d'Roso — вихрь, гром и молния, чудеса! И вновь — ни слова о нем, — исчез!

— Ну, это по его части — блистать и исчезать. Попробуем разузнать, куда прячется Маг после представления… Ты думаешь, он захочет помочь Тони?

— Он мог бы помочь мне. Я немного подыграла ему в Венеции. И чуть не поплатилась за это жизнью. Похоже, появление во «дворце роз» было важным для него и особенно — со мной в паре… Настал черед Мага оказать услугу. А ну, повеселее, месье жених. Вы же сами не раз говорили, что не в состоянии пойти под венец в обстановке общего семейного неблагополучия. — Вика нацепила очки Жан-Поля и передразнивая его, заявила: «Вы с Антонией для меня как сестры-близнецы. А может быть, и больше, гораздо больше».

Он щелкнул Викторию по носу и закрыл ей рот поцелуем.

Через два дня Виктория катила по разогретому апрельским солнцем шоссе, соединяющему Брюссель и Амстердам. Где-то здесь, на границе Бельгии и Голландии, в сельском, тщательно охраняемом уединении, по данным Хартли, находился сейчас Шон.

Пейзажи по сторонам дороги с квадратами ухоженных полей, расчерченных водооросительными каналами и шеренгами склоненных ветрами тополей и вязов, напоминали полотна Ван-Гога. Тени, бегущие от быстрых облаков, игриво соперничали с яркими солнечными пятнами, то тут, то там пестрели стада буро-белых коров и помахивали крыльями старые ветряные мельницы. «Удивительный покой и какая-то взвинченная нервозность одновременно», подумала Виктория, отметив совпадение визуального мира со своим внутренним состоянием.

Призывно сигналя и чуть не касаясь боком, её обогнал на повороте автомобиль, набитый веселыми парнями. Заметив одинокую, хорошенькую девушку за рулем, компания предвкушала веселое знакомство. Виктория вспомнила давний декабрь, чужой велосипед, несущий её в неизвестность — испуганную, взъерошенную, большеносую девчонку, спешащую помочь больному Динстлеру. Что тогда прокричал подвыпивший наглец? — «Она страшней моей бабушки!» Как заноза впились в память Виктории эти слова, призывая к реваншу.

— Дорогу, кретины! — буркнула она, обгоняя пристающий автомобиль и приосанилась. «Вот, дорогие мои папочка, мамочка, Катя — ваша нескладеха пересекает Европу на полном скаку, без страха и сомнения направляясь к отчаянной авантюре. И она непременно выйдет на поклон под звуки победных фанфар и восторженные аплодисменты — алле!» Ах, как удержать эту мимолетную победную уверенность?!

Виктория решительно отвергла компанию Жан-Поля, намеревавшегося сопровождать её к Магу. — «Поверь мне, Жанни, с ним будет очень непросто договориться, а тем более в присутствии постороннего. Я вообще не уверена, что добьюсь высочайшей аудиенции. Боюсь, что душа Мага обитает в мире теней и пренебрегает реальностью».

Действительно, пропетляв с полчаса по глухим проселочным дорогам, редко встречающимся в этих краях, Виктория поняла, что Маг старательно поддерживает иллюзию глуши и запустения. Нескошенные луга, покосившиеся плетни, заросшие осокой пруды и целая стая крылатых мельниц на отдаленных холмах задавали тон в его владениях.

Виктория беспрепятственно миновала распахнутые ветхие ворота пустующего двора с деревянными постройками и притормозила возле металлической ограды, тщательно закамуфлированной завесой плюща. Не успела она выйти из машины, как ворота распахнул, сдержанно кивнув, безмолвный старец библейского вида, в каком-то рубище, перепоясанном веревкой. Это был верный «дворецкий» Мага — Строцци Ван Эван, три минуты назад доложивший хозяину о приближении незнакомой машины.

Как всегда в эти вечерние часы Маг пребывал в своем полутемном кабинете, обставленном живописным оборудованием наисовременнейшей алхимической лаборатории XVI века. Скудное солнце, пробивающееся сквозь облака и разноцветные ромбы оконных стекол, играло в змеевиках и ретортах, наполненных бурлящим и шипящим содержимым.

— Впустите, — коротко сказал Маг дворецкому, не отрываясь от сложного, в две колоды, пасьянса, сплошь покрывающего обтянутую черным бархатом столешницу. — И проводите даму ко мне.

В священном трепете Ван Эван бесшумно удалился. Он никак не мог привыкнуть к умению хозяина видеть сквозь расстояния и стены. Маг всегда знал о приближавшихся к его владениям, и никто, кроме регулярно навещавшего поместье инженера, не догадывался о вмонтированных в разных концах этого запущенного дома телекамерах. Вряд ли кому-то приходило в голову, что алхимические приспособления, закупленные Шоном на аукционе из подвалов шотландского замка — лишь декорация, скрывающая телеэкран, а впечатляющие метаморфозы жидкостей в змеевиках вызваны причинами не более сложными, чем примитивные опыты на школьных уроках.

Просто Маг и в затворничестве оставался прежде всего шоуменом, обожавшим мистификации и не жалевшим средств на представление, пусть даже для одного, но очень придирчивого зрителя — то есть для самого себя.

Здесь, в Голландии, ему понравилось дождливое небо и резкий ветер, несущий клочковатые облака, а следовательно, выигрывающие на этом фоне островерхие, в ребристой черепичной чешуе крыши. Именно так выглядел его миниатюрный замок: старым, заброшенным, таящим древние секреты в замысловатых переходах, башенках, высоких чердаках и необъятных подвалах. Никому не надо было знать, что перестраивался дом из комфортабельной современной виллы театральным художником, а собранные здесь антикварные предметы нидерландского быта скрывали новейшие технические достижения. В трапезной с огромным очагом и интерьером, скопированным с полотен «малых голландцев», можно было отыскать мощную теле-радиоаппаратуру, а в затейливых сооружениях с флюгерами на крыше прятались отличные антенны.

На Викторию, робко вошедшую в «лабораторию», Маг посмотрел строго и внимательно.

— Садись, сними очки и распусти волосы. Я не беседую с деловыми женщинами. Имидж «бизнес-фрау» не для тебя. Отвратительный костюм. Коротко оценил Шон темно-синий строгий пиджак из американского магазина. Раздеваться не обязательно. Постараюсь смотреть только на колени и то, что выше воротничка… Остальное домыслю.

Сам он, облаченный в свободное черное одеяние, выглядел весьма экзотически. Сильный загар сделал Шона похожим на индуса, если бы не пшеничный цвет выгоревших волос, волнами спадающих на плечи. Светло-карие глаза на темном лице казались янтарными и внимательно, как у кошки, приступившей к охоте. И эти глаза с интересом высматривали сложные комбинации в разложенном пасьянсе. Он не задавал вопросов и вел себя так, будто Виктория проделала весь этот путь, чтобы помолчать в его обществе.

— Ингмар, я хорошо усвоила твой первый урок и ни о чем не спрашиваю. Хотя от твоих ответов зависело бы многое. Возможно, я была бы менее настойчива, но ты сам вынуждаешь меня к прямоте: мне нужна твоя помощь. Моя сестра, та, которую я когда-то тайно подменяла, попала в затруднительное положение. Нет, Тони Браун не знает о моем визите. Я сама хочу сделать кое-что для нее, а именно — чудо. Единственный человек способный помочь в этом, — ты.

Виктория рассказала про затруднения Антонии и свою идею сделать программу, способную потрясти Америку.

— Конечно же, работать с тобой буду я. Но весь успех перечислится в фонд популярности А. Б. Поверь, это очень важно, а без тебя я ничего не смогу.

— Верно, Мечта, ты правильно рассудила… Но вот в чем дело. В сущности, Ингмара Шона уже нет. «Он покинул арену навсегда», как сообщили в моем творческом некрологе. Только зря доискивались доступных пониманию обывателя причин. У меня не было неудач, я не пережил кризиса, идеи слетались в мою голову, как осы на мед… Меня не оставляли преданные женщины и верные товарищи, никто не украл мое состояние, не оболгал мое имя… Мне просто стало скучно. — Ингмар оторвался от карт, решительно смел их в кучу и поднял глаза на гостью. — Э-э, ты не можешь знать, что такое настоящая скука — она дается избранным в расплату за дерзость и власть, пресыщение властью.

Я полагал, что найду решение своих проблем в древних верованиях, религиях, перелистал кучу философского хлама — и все равно остался один, путешествуя из XV века в XIV или XVIII, как граф Калиостро. Только «понарошку» — меняю дома, дышу пылью разных эпох, придумываю забавные «игрушки». Но тоска путешествует со мной, не приручаясь и не поддаваясь дрессировке.

Я рассказываю все это потому, что однажды сделал выбор, позвав тебя с собой. Ты правильно поступила, отказав. Мечта не спутница тоски.

— Я постоянно вспоминаю тебя, Ингмар. Частично я твое изделие, как та «золотая девочка» на пленке. Ты — это фантазия, энергия, волшебство — все то, что люди ищут в светлом круге манежа по эту, парадную сторону сверкающего занавеса… Сейчас мне можно проговориться — я выросла «в опилках», так говорят у нас в России про цирковых ребят. — Приоткрыв свою тайну, Виктория ожидала удивления, но Ингмар спокойно сказал:

— А я — немного словак, немного немец, а ещё шотландец и фин. Гремучая смесь. Один мой дед из этих мест. Мать — словачка, загулявшая во время войны с фашистским офицериком. После русской победы инвалид вернулся к Зденке, родилась моя старшая сестра, а потом уже, в 56 — я. Сестра безумна от рождения. Я — по призванию. Мой старик был отъявленным бабником, обрюхатив пол округи, он сбежал в другие края… Вот, пожалуй, и все, что неизвестно прессе и можно знать тебе.

Здесь я один со своей тоской, причудами и мельницами. Я покажу тебе крылатую стаю — мне привезли их со всей Европы. Есть XIII, XIV век, конечно же, отреставрированные и приведенные в рабочее состояние… Пошли, я хочу посмотреть, как взметнутся под ветром эти золотые волосы. — Ингмар поднялся, галантным жестом придворного танцора приглашая к прогулке гостью.

Он хорошо знал каждую из своих питомиц — её особенности, характер, норов, ласково гладя ладонями старые камни.

— Работает, старушка, трудится, — прищурив глаза, Ингмар следил за вращением огромных лопастей и вдруг, стараясь перекричать скрип и свист ветра, спросил: «Как, по-твоему, их можно любить?»

— Их нельзя не любить, они как живые — гигантские трудолюбивые мотыльки…

— А почему ты решила помочь Антонии и называешь её сестрой? — Они сели на кучу подсохшего ароматного сена. (Ингмар подстелил Виктории край своего необъятного балахона. — «Здесь водятся маленькие кусачие жучки. У тебя слишком тонкие колготки для сельских увеселений».)

— Мы обе вышли из рук одного мастера. Тебе не надо объяснять, как?

— «Как» ты не знаешь сама. А про Пигмалиона я слышал… Жаль, не довелось встретиться, ведь я уже наметил паломничество в «Каштаны», когда догадался про тебя… Но не рассчитал время… Жаль. — Ингмар рассеянно обрывал листки с увядающего цикория.

— Ты знал? — Викторию больше всего поразило упоминание «Каштанов».

— Уж тебе-то не следует удивляться соей осведомленности… Хотя я не сумел предугадать гибель Динстлера… Он тоже был заражен тоской, как расплатой за Дар… Видишь ли, Дар — это такая штука, которая обязательно призовет к ответу: а как же ты, избранный, распорядился мной? Если у избранного есть совесть, то отчитаться он вряд ли сумеет… Но у Пигмалиона было чем крыть — ты и Антония стоите каких-то там страшных, по-видимому, жертв.

— Особого греха у Динстлера не было. Кроме того, который он считал неискупимым… Тони — его родная дочь. Если не сочтешь это бредом, считай строгой тайной.

— Значит, профессор Динстлер сделал Мечту из собственного дитя… не дурно! — восхитился Ингмар. Желтые глаза блеснули живым интересом. Он крепко взял Викторию за плечи и развернул к себе. — А ты, — ты дочь лесной феи?

— Я — внучка Остина Брауна. А все остальное — сплошное нагромождение фантастических случайностей… Еще девочкой я придумала себе волшебницу, выполняющую три моих желания… Конечно, с желаниями я все напутала. Но одно совпало — его осуществил Йохим Динстлер… Вначале я проклинала шутку судьбы и это как бы украденное лицо. А теперь… теперь я счастлива! Виктория откинулась в мягкое сено, забросив за голову руки. — Здесь и вправду невероятно торопливые облака. Они заражают своей целеустремленностью. Под таким небом — «и жить торопишься и чувствовать спешишь»… — процитировала она по-русски переиначенного Пушкина. Любимые слова часто выскальзывали из памяти сами собой, особенно, когда бояться было нечего.

— А ты торопишься перейти к делу? — хитро посмотрел Ингмар, намекая, что русский текст понял. — И ещё — вернуться к своему избраннику.

Виктория никак не могла привыкнуть к проницательности Мага и на этот раз просто не удержалась от вопроса:

— Ну скажи, скажи хоть одно, как ты угадал тогда, в Венеции, что он должен был появиться? — Виктория села, впившись в Ингмара серьезными, не терпящими уверток взглядом.

Он засмеялся и поднял руки:

— Сдаюсь! Один из самых головокружительных трюков сейчас будет разоблачен. Внимание: когда я заставил тебя летать над бальным залом во Дворце роз, пели скрипки, сыпались искры, валил, застилая глаза, дым… Ты винила во всем пиротехников? Увы. Ты сама, Мечта, была наэлектризована, как воздух перед грозой, искрилась бенгальским огнем! Для этого даже не надо было касаться тебя. А мне пришлось обнять…

Убедившись, что любопытство в глазах Виктории сменилось насмешливым разочарованием, Ингмар быстро, как репортер радионовостей, отчитался:

— Ты пылала. И немудрено — пять лет ледяного спокойствия, монашеского воздержания. Один мой дружок с кафедры философии вашего университета попробовал по моему совету занять тебя беседами о Достоевском и Эдике Лимонове, а потом пригласить на кофе. И получил решительный отпор. Узнав о невезении, ему сказали: туда не суйся, камень, лед… Между прочим, очень неплохой парень… И я понял — ты ждала. Ждала своего единственного. Кто он, Мечта, этот Дюваль?

— Он тоже немного волшебник и чудак. И замахнулся так высоко, аж голова кружится! Одержим наукой, — весело одержим.

— Хотелось бы верить, что мы с тобой не ошиблись, Мечта, — загадочно подвел итог Ингмар и вздохнул. — Ладно, так и быть, — ещё одно совершенно бесплатное приложение к разоблачению: я знаю русский с детства. Говорю совсем плохо, а почитываю основательно. До того, как пошел в маги, покопался в славянской литературе. Так что дискуссии о Булгакове, Пушкине, Достоевском и даже Довлатове можешь вести и со мной… О Дювале я узнал уже после того, как вы сбежали в Милан. Фантастический трюк вы тогда исполнили с горящей машиной — высший класс! — только для асов и дилетантов. Ну, вроде теперь все ясно? — Он явно любовался растерянностью Виктории и без всякого перехода продолжил:

— А то, что ты просишь, невозможно. Я не вернусь в шоу-бизнес. А здесь требуется мощное вооружение, детка. Ты же догадываешься, что воздушный шарик держится на веревочке. Мои маленькие чудеса требуют огромных средств, а главное — техники, команды настоящих профессионалов. Конечно, если следовать к твоей цели… Распилить красотку или выпустить голубей из статуи Свободы я могу задаром.

— Позволь и мне поколдовать? — Виктория приблизилась к Ингмару и заглянула в желтые глаза. — Я вижу, ты уже сейчас знаешь выход. И сумеешь сделать такое, что способно потрясти воображение миллионов, помнящих о чудесах лишь по детским снам… А знаешь, Маг, давным-давно в Нью-Йорке испуганная, совершенно ошарашенная своей ролью девчонка, а потом заколдованная тобой женщина была готова, совсем готова влюбиться в тебя. Ты творил невероятное, но так и не произнес самого простого заветного слова…

— Пароль нежных гимназисток романтического прошлого? Я и тогда, детка, не умел этого делать, да и после не научился. Не умею — и все тут! Ведь это как с музыкальным слухом — либо он есть, либо его нет… Только (он прижал палец к губам) — это мой единственный недостаток и страшный секрет. — Ингмар медленно провел тыльной стороной ладони по её щеке, коснулся кончиками пальцев губ.

— Прекрасная работа, прекрасный мастер… А, кстати, как тебя все же зовут, Мечта?

— Тори. Виктория. Я русская по рождению и американка по паспорту.

— Ну ладно, Тори, Торхен, Виктория… Победа… А я-то принимал тебя за Мечту… Так к делу — «Мисс Победа», считайте — я лежу на обеих лопатках! — Он рухнул в сено и по-мальчишески расхохотался.

— Ага, я же знала, что у тебя давно чешутся руки затеять что-нибудь этакое! — возликовала Виктория.

— Но не обольщайся, что переиграла меня, ухитрившись уговорить… Когда ты заявилась сюда, я кинул карты — пасьянс не сошелся. Ты не заметила, что я тяжело вздохнул? Жребий предрешил мою капитуляцию.

— А если я не поверю, — прищурившись, Виктория с вызовом посмотрела в желтые глаза.

— Ну тогда — ничья, — легко согласился Маг.

…На следующее утро Ингмар чуть свет ворвался в комнату гостьи.

— Можешь не прикрываться одеялом. Все равно придется покрутиться перед камерами голышом. Учитывая, конечно, американский пуританизм, мы сделаем так, что зрителям не останется и живого кусочка — только тень отражения, отражение тени… Я все придумал. Мы полазим по крышам небоскребов, но прежде установим на них ветряные мельницы. Устроим метель из розовых лепестков, превращающихся в стодолларовые купюры и заставим президента сыграть роль Бога!

— Заметив, как изумление на лице Виктории сменяется разочарованием, Ингмар фыркнул:

— Я не сбрендил. Реально оценил возможности и сроки. Моя секретная команда всегда в боевой готовности — стоит только свистнуть. И кое-кто из них додумался до такого, что пока ещё и не снилось ребятам Спилберга.

Он сел у ног Виктории и начал подсчеты:

— Три дня на экспедицию по небоскребам (конечно, без нас), два на работу здесь и неделю для монтажа… Это будет кино, детка, всего лишь кино. Компьютерные трюки. Но и отдельный ролик для демонстрации в специальных кинотеатрах. Объемное изображение — полная иллюзия собственного присутствия… Можешь поверить, мужская часть населения Штатов, подержавшая в руках это тело, да ещё над крышами Нью-Йорка с реющим во все небо американским флагом, будет у твоих ног. Вернее, у ног Антонии. Майклу О'Ралли придется раскошелиться, чтобы заполнить эфир своими старомодными ревю.

Виктория не стала спрашивать, о ком помянул Ингмар, это имя было ей совершенно неизвестно.

Рабочий план, намеченный Ингмаром, оказался на редкость точным. Уже к вечеру в приемном зале поместья, напоминавшем средневековую харчевню с грубыми деревянным столами для рыцарских пиршеств, с камином размером в деревенский дом и дубовыми массивными перекрытиями высокого потолка, собрались семеро мужчин. Викторию на тайное собрание не пригласили, и лишь на следующий день она узнала, что трое из побывавших здесь, вылетели в Нью-Йорк, а четверо готовы к натурным съемкам.

Ветер, мельницы, вихри мучной пыли, превращавшей её в мраморное изваяние, неуловимый, предельно сосредоточенный Шон, мощные софиты, выставивши тупые морды из амбаров и стогов, какие-то особые приборы, излучающие невидимый свет, загадочная арматура из черного металла, снабженная сетью тросов — все слилось для Виктории в поток чудесного сновидения, заполнившего эти дни. Снимали и ночью, кутая в перерывах озябшую «звезду» в меховые шкуры. Она ни о чем не спрашивала Шона, подчиняясь его командам беспрекословно, и прыгала от радости, когда, повинуясь распоряжению Мага, над крыльями мельницы взорвался огромный шар, а из него взвился в небо подгоняемый перепончатыми лопастями мельницы вихрь стодолларовых купюр. К обнаженному телу Виктории, опрыснутому каким-то составом и подвешенному в паутине стальных нитей, наэлектризованные купюры буквально примагничивались, так что через несколько минут Виктория покрылась второй кожей с бесчисленными портретами президента на зеленом фоне.

— Вот так, по-моему, должна выглядеть настоящая «Мисс Америка», для того, чтобы её возжелало многомиллионное население этого делового континента, — сказал Шон оператору. — Смонтируем со статуей Свободы.

— В тебе проснулся сатирик. Разве мы снимаем памфлет, Ингмар? — заметила Виктория.

— Мы вообще ничего не снимаем. Мы просто валяем дурака!

— Дурака, обезумевшего от любви к родине… Как не позавидовать американцам… — серьезно сказала Виктория.

— Ты, я вижу, не слишком гордишься своими краями?

— Отвращение, смешанное с жалостью, может, наверно, даже породить какой-то вид жертвенной, уродливой любви. Но вот гордость… Увы… Американцы написали на своем гербе: Мы верим в Бога. Даже если это не так, они сформулировали то, чем могли бы гордиться.

— В официальных документах всегда фиксируют вещи, в которых меньше всего уверены. И чем важнее документ, тем менее надежно его содержимое.

— А как выглядел бы девиз на твоем гербе?

— «Не верю ничему из того, что знаю». На самом деле это следовало бы понимать так: я не доверяю своим знаниям и слишком слаб для того, чтобы препоручить себя вере.

— Я бы назвала твой девиз формулой несчастья.

— Согласись, что разворачивать дискуссии о счастье женщине, столь прекрасной, как ты, было бы по меньшей мере пошло.

— Да к тому же и жестоко, если её оппонентом является столь обделенный достоинствами человек. — Виктория все чаще иронизировала над «вселенской тоской» Мага, казавшейся ей все более наигранной, по мере того, как в работе раскрывался прежний Шон — бурлящий энергией и задорной фантазией. Он даже не пытался парировать её выпады, смиренно уступая, как мудрый учитель неразумному дитя.

Через неделю, вернувшись к Жан-Полю, Виктория тщетно пыталась пересказать ему события этих дней.

— Ну, ты сам увидишь — в начале августа мы получим готовый материал.

— Виктория, я ревную. Еще в прошлом вашем фильме каждому олуху было видно, что этот Маг сотворил себе Мечту не для простого любования. Естественно, его можно понять, — горячился Жан-Поль, жалевший, что отпустил Тори одну.

— Увы, милый, талантливый Маг обделен одним очень важным даром даром любви… Хотя, кто знает, стал бы он волшебником, если бы умел влюбляться? Мне даже кажется, что Ингмар сознательно «ампутировал» в своей душе это чувство, решив, что расплатился им за другой Дар…

— В сущности, торг Мефистофеля с Фаустом свелся к тому же.

— И по всей вероятности, история Шона может иметь похожий финал. Виктория глубоко вздохнула, вспомнив последний разговор с магом.

Они стояли уже у машины Виктории, с трудом подбирая слова прощания.

— Ты сделал для меня очень много, спасибо, — сказала она.

— Ты для меня тоже. В эти дни я дышал полной грудью, прижав каблуком свою скуку.

— Мы увидимся еще, правда?

— Не думаю. — Он колебался и вдруг решился на что-то. — Пойдем, я покажу тебе мое будущее.

Виктория молча последовала за Ингмаром по темным подземным коридорам, потом поднималась по винтовой лестнице на вершину круглой башни, возвышавшейся над холмами. Наконец Ингмар сунул горящий факел, освещавший им путь, в ящик с песком и распахнул высокую дверь. Круглая комната с шестью узкими окнами-бойницами была совершенно пуста. Только в самом центре возвышалось нечто, задрапированное пыльной рогожей. Ингмар сдернул покрывало, открыв огромный, гладкий как стекло, черный овал. Он слегка отступил в сторону, давая возможность Виктории рассмотреть камень. Она заглянула в зеркальную гладь и покачнулась от внезапного головокружения. Холодная глубина дохнула колодезной сыростью, заманивая в бездонную пучину. Стены пошатнулись, уплывая, ватная слабость надломила колени. Ингмар подхватил её, едва не потерявшую сознание, и запахнул занавес.

— Это черное зеркало — провал во времени и пространстве. Коридор, в который я уйду, вслед за моей тоской.

…Он не стал провожать её до автомобиля, оставшись в своей театрально декорированной «лаборатории».

— Я хочу, чтобы ты запомнила меня таким. Прощай. — Голос был вял и тускл. Куда делся тот одержимый, властный человек, ещё вчера дирижировавший сложным оркестром съемочной площадки?!

— Прощай. Я сообщу тебе о наших успехах.

— Не стоит. Мне с самого начала было известно все… Да, постой.

Виктория обернулась уже в дверях, Ингмар встал, подошел к ней и протянул руку. На раскрытой ладони лежал черный агатовый шар.

— Узнаешь? Я нашел его в том подвале, в Венеции, а ещё — белый шелковый хитон в вокзальной камере хранения, и это, — он достал откуда-то крестик и положил рядом с шаром.

— Ты обронила его в гондоле, когда прибыла в Венецию и глазела на плавучие дворцы… Еще я обнаружил в твоем номере гостиницы двух джентльменов, показавшихся мне несимпатичными. Я поспешил за тобой, но Дюваль опередил меня. Это надежный человек, тебе повезло… — Ингмар вложил в её руку шар и крестик, сжав ладонь обеими руками. — Держи крепче, Победа. Больше не теряй. Помни: некоторые предметы значат в нашей жизни не меньше, чем живые существа. Береги их, как бережешь друзей… Скоро к тебе явится ещё один, — лиловый, да, лиловый по вечерам. Вот это останется мне. По-моему, я заслужил, а?

Он показал низку коралловых бус, купленную Викторией в Венеции и оставленную вместе с вещами в гостинице:

— И если мы уже занялись раздачей призов и подарков, у меня к тебе одна просьба, Виктория. Обещай, что выполнишь её, ну, в благодарность, допустим, за эту работу? В день свадьбы пусть будут на твоей шее те самые подвески Мазарини. Я подарил их тебе, поняла? И не думай хитрить — я все равно узнаю. — Ингмар смотрел серьезно, черные точки его зрачков притягивали. Виктория чувствовала — ещё минута и она последует за ним как лунатик.

— Прощай, я буду беречь друзей, и не забуду о твоем условии, — сказала она, зажав в кулаке дары и резко направившись к выходу.

…Жаклин Кастильо испытывала двойственное чувство, наблюдая за развалом предприятия Антонии. С одной стороны, ей было немного жаль, что заходы Майкла О'Ралли, обещавшего Жаклин приличное вознаграждение за содействие в уговорах Тони, не увенчались успехом. Обойдись А. Б. несколько любезнее с всесильным боссом, глядишь, Жаклин Кастильо сидела бы сегодня в кабинете менеджера Антонии — первой «звезды» континента. С другой же, чувство женской солидарности строптивой Жаклин торжествовало — Майклу дали пинка под зад — хороший урок для наглого «победителя». Тони, конечно, придется вернуться в Париж, оставив сотни тысяч долларов пущенными по нью-йоркскому ветру.

— Давай-ка немного отсидимся в засаде, — советовала Жаклин приунывшей Антонии. — Блеснем в Европе, где тебя ждут весьма выгодные предложения, а затем вновь подкатимся к этим берегам… К тому же брак с Картье может сделать хорошую рекламу и усмирить, наконец, завоевательский пыл Майкла.

Они сидели в роскошном номере Антонии, который теперь, без визитов настырных журналистов и толпы агентов-работодателей казался чересчур большим и безвкусным.

— Нет, Жаклин, нет. Что-то мы все-таки проглядели, упустили… Не все клавиши нажали.

— Уж это точно. Не мы одни хотели бы насолить Майклу. Можно было бы поискать союзников, ждущих момента, чтобы протянуть тебе руку помощи… она заговорщицки подмигнула.

— Только не это.

— Феликс настолько незаменим?

— Незаменимо мое упрямство. И поверь, для него есть серьезные основания…

…Каждый вечер, сняв макияж, Антония пристально изучала свое отражение в зеркале. И, как человек, страдающий опухолью, нащупывает у себя в животе клешни метастазов, Тони с ужасом находила мельчайшие отступления от канонического облика. О чем может идти речь, если знаменитой А. Б. осталось существовать, по-видимому, не более года, а там — тень, забытость, заурядность… Сегодня ей показалось, что кончик носа утолщился, а уголки глаз опустились — ужасно… Ужасно видеть, как в двадцать четыре умирает твоя красота…

Она механически плеснула в ванну мыльную пену и до отказа открыла кран. Чудесное изобретение дизайнеров — абсолютно прозрачный толстый пластик, отлитый в форме круглого вазона. Стены и пол комнаты отделаны плиткой цвета яркого малахита, по углам вьются целые заросли лиан, а под вознесенной на пьедестал ванной устроена специальная подсветка, так что погружаясь в бурлящую воздушными пузырьками воду, чувствуешь себя Дюймовочкой, собирающейся нырнуть в бокал с шампанским, или нимфой хрустального грота… Можно помечтать, если у тебя достаточно средств для оплаты апартаментов, стоящих в день больше месячного заработка среднего служащего. И не важно, сколько весит твое двадцатилетнее или восьмидесятилетнее тело — погружаясь в эту ванну, ты непременно почувствуешь себя нимфой.

Тони легла в воду и прикрыла глаза, ощущая себя несчастной и бедной. Капитал Тони Браун улетучился, красота исчезает, как тают весной выстроенные из снега дворцы…

В трубке специального телефона, спрятанного в мраморном изголовье, заворковал голос дежурной:

— К мисс Браун пожаловал журналист из «Нью-Йорк таймс».

— Пропустите. — Она даже не открыла глаза, к чему теперь эти сплетни — смаковать неудачи? И не поспешила покинуть ванну — пусть снимают совсем задаром, пусть знают, как выглядит отвергнутая ими А. Б.

Тони расслабилась, с наслаждением вытянув ноги, и привычным жестом фотомодели закинула руку под голову, распустив и взъерошив сколотые волосы. Кто-то осторожно прошел по комнатам, окликая её по имени.

— Сюда, сюда! Надеюсь, вы не намерены портить мой отдых ехидными вопросами? — спросила она, услышав затихшие рядом шаги. И открыла глаза.

Максим тяжело дышал, не в силах, казалось, перенести своего счастья: эта невероятная, фантастическая женщина, розовой жемчужиной светящаяся в серебристой пене, эта роскошная нимфа — его будущая жена!

Подобно Хосейну, выудившему некогда из бирюзовой ванны уснувшую Светлану, Бейлим без слов, не заботясь о состоянии вечернего костюма, запустил руки в искрящуюся пену и словно хрупкую драгоценность поднял из неё Тони.

— Я так ждала тебя, мой мальчик! — прошептала она, брошенная на атласные простыни необъятной кровати. С нарастающим волнением Антония наблюдала, как разлетаются в стороны срываемые с себя Максимом вещи, радостно прозревая: «Да, именно так: ждала! Тосковала и ждала, бесилась и ждала. Его — бронзового, горячего, страстного…»

Всего сутки назад принц «подал в отставку». Заменяя отца, пребывающего в деловых поездках, он два месяца «руководил» государством — подписывал приносимые советниками бумаги, слушал доклады министров, ставил печати, выписывал счета, посещал какие-то предприятия, выставки, школы. Ничего не понимая и не собираясь вникать. Антония пропала, отказываясь даже отвечать на его телефонные звонки, а Хосейн все откладывал возвращение.

К моменту встречи отца Бейлим уже точно знал — он никогда и ни за что не станет эмиром. Конечно, если это исключает возможность быть рядом с Антонией. Хосейн, рассчитывавший, что в его отсутствие сын почувствует вкус власти, оставив мысли о браке, застал полного решимости, взбунтовавшегося принца.

— Ваше величество, из меня не выйдет глава государства. Я мало думаю об экономических реформах и политических интригах…

— Понятно, мальчик. В девятнадцать все мысли — на женской половине… — он потрепал сына по плечу. — как успехи у наших дам? Гульчия, мне кажется, лакомый кусочек?..

Хосейн предусмотрительно собрал во дворце ансамбль красоток для удовлетворения «эстетических нужд» наследника. Отобранные им девушки прекрасно пели, играли на музыкальных инструментах и, конечно же, виртуозно исполняли танец живота.

— Отец, ты знаешь, что мне нужна другая, — твердо сказал принц.

Хосейн нахмурился.

— Я слышал, А. Б. в Америке и очень дружна с Майклом О'Ралли.

— Вранье. У меня отличные осведомители. Тони дала Майклу отпор. А он устроил ей полный провал. Она разорена.

— Да, обмануть тебя не трудно. Ты сам обманываться рад. — Вздохнул Хосейн, не ведая о том, что процитировал русского классика.

— Ты не собираешься бросать Сорбонну? В Париже твоя пассия, я надеюсь, будет более сговорчива. Купи ей дом, назначь содержание, — раз уж она так бедна…

— Я женюсь на ней, отец. И отказываюсь от наследования престола. Бейлим опустил олову, ожидая грома и молний. Но Хосейн спокойно сказал:

— Ты не удивил меня. Все же я немного знал твою мать. Похоже, это бунтарство в стиле Светланы. У русских аристократов, как известно, было принято жениться на цыганках или крепостных актрисах. Этакий инфантильный коммунизм, национальный менталитет, склонный к алогизмам.

— Причем здесь национальность или идеология? Я просто хочу быть с любимой женщиной. И если это несовместимо с моим общественным положением я отказываюсь от него.

— Ты не можешь сделать этого, мальчик. Тебя, кажется, учили хорошие специалисты. При отсутствии других наследников…

— …Управление государством переходит к ближайшим родственникам по мужской линии, — продолжил цитату из Шариата Бейлим.

— Но таковых нет. Среди наших сторонников и друзей. — Хосейн развел руками. — Увы…

— Отец, ни для кого не секрет, что Зухрия ждет ребенка. Долгожданное событие свершилось. Если это будет мальчик — я отрекусь от престола в его пользу.

— А если нет? Если вообще её роды окажутся неудачными?

— Ты прав. Я не могу доверять сою судьбу случаю. И должен все решить сейчас.

— Ни слова больше, чтобы не жалеть потом о сказанном. Мои условия… — Хосейн сел в высокое кресло, напоминающее трон, и продиктовал:

— Ты продолжаешь учебу в Сорбонне, не заикаясь о своих брачных намерениях. Я выделяю королевские средства на содержание А. Б. Покупай ей хоть Версаль. А после завершения образования ты женишься на той, которую выберу для тебя я. Можешь даже не разговаривать с женой — только изредка навещай и делай детей… А с правлением государством мы ещё посмотрим…

— Мои условия отец. Я жду три месяца до родов Зухреи. Если на свет появится здоровый мальчик, я тут же подписываю акт отречения. В случае препятствий с твоей стороны я пойду на крайние меры: разглашу правду о своем происхождении и спрошу твоих подданных, захотят ли они иметь господина со смешанной кровью?

— Ну а если Зухрея родит девочку?

— Я женюсь на Антонии и, если ты сочтешь это возможным, стану эмиром! Делать детей я намерен только с этой женщиной.

…«Глуп, глуп, как же он ещё глуп, — думал Хосейн, проводив сына и пригласив для разговора Амира, — но горяч и упрям…»

— Мудрецы говорят, что время решает самые сложные проблемы. Не стоит нажимать сейчас, чтобы не сломать. Спокойно выжидаем, а на всякий случай… — Хосейн обратился к Амиру, вошедшему по его звонку. — А на всякий случай, мой друг, присмотрите хорошенько за этой девушкой. Не слишком ли опасно крутиться ей на нашем пути? Боюсь, как бы не произошло какой-нибудь глупой случайности…

Это надо было понимать так — помеху убрать любыми способами, оставив эмиру право чистых рук. В знак послушания Амир опустил глаза и чуть кивнул, коснувшись лбом сжатых ладоней.

— Тони, это я. — Голос Жан-Поля искрился сюрпризной радостью. — На днях к тебе придет некто Горацио. Он передаст подарок от меня и Виктории. Кажется, вышло совсем неплохо. Кроме того, сама с кассетами не суетись, это его дело. Позвони, как только получишь, о'кей?

Когда Виктория с Жан-Полем посмотрели смонтированный командой Мага материал, впечатление было несколько странным — уж не перемудрил ли на этот раз Шон? Технические эффекты потрясали, но это были успехи компьютерных умельцев. А сам Волшебник, выходивший ранее на публику с голыми руками, имея в запасе лишь одно — необъяснимую, невероятную магию, что делал здесь он? Выступал в роли киноактера, изображающего повелителя стихий?

— Да, совершенно очевидно — Маг пожертвовал собой ради Мечты, — чуть насмешливо прокомментировал фильм Жан-Поль. — Все это действо крутится вокруг тебя и что уж точно, он добился своего. Вряд ли кому-нибудь удастся увековечить образ А. Б. более удачно… Куда мне со своими плохонькими стихами, — вздохнул он, но Тори не поддержала тему.

— Один из вариантов фильма снят на голографической установке и рассчитан для специальных кинотеатров. Кроме того, Шон здорово просчитал психологию американцев — это чуть ли не эротическое слияние Старого и Нового Света, с ностальгией по старине и апофеозом американского патриотизма. Только Антонии придется очень постараться, чтобы обеспечить клипу удачный прокат. — Задумалась Виктория. — Имя Шона изрядно подзабыли, на её собственное наложено табу. Правда, Горацио намекнул на какие-то особые влиятельные каналы…

Горацио, посланник Шона, напоминал биржевого маклера диккенсовских времен. Боже, кто же теперь носит такие бакенбарды? Разве что в комедийных водевилях. А брюки в полосочку и бесформенный, мятый пиджак? Не хватает только цилиндры — и прямо на сцену.

— У меня слишком длинное и труднопроизносимое имя. К тому же оно фальшивое. Зовите меня Горацио. Как друга Гамлета. Маг поручил мне обеспечить доставку материала заказчику.

Тори неуверенно продиктовала смешному человечку адрес Антонии и пожелала удачи.

— Как бы там не сложилась судьба этой работы Шона, передайте ему огромную благодарность. Лично меня его фантастическая симфония просто потрясла.

— Да, надо сказать, А. Б. вышла на редкость впечатляюще. Не может быть и речи о каких-то сопоставлениях или конкуренции — единственная, неповторимая, невероятная, — пожилой джентльмен хитро посмотрел на грустную улыбку Виктории. — Мадемуазель зря беспокоится — эти ленты не заваляются в архивах и не станут достоянием третьесортных прокатных компаний… Ингмар Шон знает одно волшебное слово. — Он подмигнул. — Ну, типа «Сезам, откройся!»… Ведь Маэстро, если не ошибаюсь, рассказывал вам о своих родителях?

— Да. Кажется, ни отца, ни матери Ингмара нет в живых?

— Разве? — Горацио испуганно отшатнулся, изображая удивление. — У Мага своеобразное чувство юмора… Прощайте, мадемуазель, рад познакомиться. Завтра материалы будут у вашей сестры, а не позже чем через три дня ожидайте триумфальных колоколов.

Он растворился в сумраке, оставив у Виктории ощущение розыгрыша. Но дальнейшее превзошло все ожидания: видеофильм был показан самыми престижными каналами ведущих телевизионных компаний, знаменитые критики разразились хвалебными статьями, соревнуясь в подборе эпитетов, а у кинотеатров «Голограф» выстраивались очереди. Впереди мелькали призы разных фестивалей, к Ингмару Шону направились толпы журналистов в надежде получить аудиенцию или хотя бы одним глазком подсмотреть жизнь непредсказуемого Мага.

Антония, пассивно наблюдавшая за взрывом собственного успеха, недоумевала. Вначале, просмотрев полученные от некоего господина Горацио пленки, она вскипела от ярости — ко всем бедам не хватало ещё этого плевка! «Дублерша» нашла момент, чтобы побольнее ударить, продемонстрировав ей свое явное превосходство. «Низость! Эти кадры никогда не увидят свет», — решила она, заперев кассеты в сейф и позвонив Жан-Полю.

— Дюваль, я считала тебя своим другом. Объясни, пожалуйста, что значит «твой», вернее, «ваш подарок»? Я что, должна радоваться её успехам, а может, даже помочь публично растоптать меня ногами?

— О чем ты, Тони? Разве ты не заметила, в титрах указано твое имя как героини и владельца материала. Другого просто не существует. Кажется, ты кое-что забыла. А мы — нет! — голос Жан-Поля смягчился. — Подумай, зачем враждовать сестрам?

Он повесил трубку, злясь на себя, на свой неисправимый идеализм.

«Бескорыстная дружеская помощь» — кто принимает теперь всерьез эту формулировку? Если поклялся в дружбе, значит готовит удар в спину. Бедная, бедная, затравленная Тони, не привыкшая к бескорыстным подаркам, вбившая себе в голову мысль о конкуренции «дублерши»!

Антония также испытала неудовлетворение от беседы с Дювалем. Они обидели друг друга, только и всего. Ничего не прояснилось. А эти намеки… Конечно же, Жан-Поль — романтик, и неспроста намекал на родство с тори. Пигмалион создал своей дочери двойника наверно не для того, чтобы мешать ей жить, как уверял её Артур, иметь возможность замены износившегося образца на более совершенный… Кроме того, Тори — внучка Остина. Но значит ли это, что у благородного Брауна не может быть внучки-авантюристки, завистливо поглядывающей на трофеи славы А. Б.?

Тони, пребывающая в нерешительности, решила все же не давать кассетам ход. Каково же было её удивление, когда в считанные дни фильм обрел самостоятельную жизнь, вознеся её на гребень желанной славы!

— Это просто фантастика! Почему ты держала пленки в тайне? Сногсшибательный успех! — ликовала Жаклин. — Кто-то здорово «раскрутил» тебя, детка… Ну и мастерица ты темнить! Знаю только, что это не Майкл.

— Не смотри на меня так пронзительно — все равно не скажу. К тому же — с меня довольно. Уезжаю в Париж с Америкой в кармане. И больше никаких встреч на ринге. Схожу с дистанции. — Тони достала из принесенной корзины цветов записку и прочла её вслух: «Победительной „звезде“ от побежденного „злодея“ М. О'Ралли.» — Финальная точка в этом веселом приключении.

Итак, желанная победа. Впереди Париж и свадьба. Грандиозная свадьба можно было не сомневаться, что граф Феликс не упустит случая потрясти «свет». После визита принца Антония позвонила Картье, порадовав его известием о сокращении условленного срока: «Я завершила все свои дела. Назначай брачные церемонии на сентябрь и, конечно, согласуй с маменькой». «Перестань, детка! Я так счастлив, что твои издевки меня совершенно не достают. Это будет не просто свадьба — это будет мое лучшее концептуальное действо».

Тони опустила трубку с ощущением непоправимой ошибки. Пересказанный Максимом разговор с отцом привел её в ужас. В отличие от принца, торжествовавшего победу, Антония поняла — они оба на грани беды. И чем больше подлинного чувства к этому мальчику обнаруживала она в себе, тем острее ощущала ответственность за его будущее. Принц просил подождать три месяца, значит она должна опередить его, вступив в брак с Картье. И вот теперь назначившей на сентябрь «концептуальное действо» свадьбы Антонии казалось, что она подписала себе печальный приговор.

Поздно вечером накануне отъезда Тони вернулась к себе в номер после данного О'Ралли в её честь банкета. Голова кружилась, в ушах стоял многоголосый хор комплиментов. Она не успела ещё принять душ и только брошенная в бокал таблетка аспирина усердно шипела на инкрустированном зеленым перламутром низком столике, когда дежурная доложила, что к мисс Браун прибыли визитеры.

— Никого сегодня не принимаю, никого!

— Прошу прощения, мисс Браун, у них неотложное дело.

Тони быстро набросила пеньюар, и кляня всех поклонников и журналистов на свете, взбила щеткой волосы. Тихо пискнул звонок, она рухнула в глубокое кресло и нажала кнопку в дистанционном пульте.

Двери номера бесшумно отворились и в огромный холл, изобилующий зеркалами и затейливыми светильниками вошли двое. С минуту никто не двинулся, справляясь с волнением. Потом высокий парень подтолкнул вперед пришедшую с ним девушку. Она сделала несколько шагов к креслу, где застыв, совсем как на картинке, нога на ногу, в руке шипящий бокал, сидела хозяйка.

— Тони, я пришла. Я пришла, чтобы стать сестрой… — Виктория остановилась, не решаясь приблизиться к своей царственной копии. Из разжавшихся пальцев Антонии выпал бокал, совершенно бесшумно скользнув в высокий ворс персидского ковра.

Жан-Полю казалось, что он смотрит немой фильм, заснятый в замедленном темпе: мягко, плавно, как под водой двинулись навстречу друг-другу две тонкие фигуры — разлетелись полы плаща Виктории, распахнувшей объятия, соскользнул с плеча бледно-серый шелк пеньюара Антонии, поднявшейся с кресла и в эти объятия нырнувшей…

Странная, фантастическая ночь! Сколько же вопросов им хотелось задать друг-другу, скольких вспомнить… Рассказывать, выспрашивать, сопоставлять — и все это время думать — а ведь неспроста задействованы в их общем сюжете эти люди, порой странным образом безликие, а иногда и вовсе незнакомые. Неведомый обеим давно почивший А. Л. Зуев — загадочный герцог Баттенбергский, Светлана Копчухина, Евгения, Катя, Алексей… А Меньшовы-Грави, а Браун, Динстлер? А Хосейн Дали Шах, Ингмар Шон, Артур Шнайдер или тетя Августа? — Боже! Чтобы собрать всех главных участников представления понадобилась бы огромная сцена, а уж распределять призы «по заслугам» оказалось бы и вовсе трудно.

— Вот если бы какой-то Высший наблюдатель сумел бы запечатлеть нашу «летопись», сколько невероятных, тревожных и прекрасных историй могло бы получиться, — мечтательно сказала Антония.

— А потом бы вышли из тени и заняли места в зрительном зале все, кто подготовил сценарий и сыграл в нем роли, — предложила Вика.

— Я думаю, что финал был бы встречен шквалом аплодисментов. Вы бы сорвали всех «Оскаров», девочки. Ведь это и вправду сказочный финал, сказал Жан-Поль, с восторженным волнением наблюдавший за девушками. — Вы не просто сестры, вы самые что ни на есть однояйцевые двойняшки! Поверьте мне, как ученому, я хорошо изучил этот генный трюк.

— Нет, мы значительно больше, чем сестры или даже двойняшки. Мы связаны более прочными и загадочными узами, сотканными из страстей, надежд, дарований и ошибок множества людей. Но главное — из Любви и сотни загадок, которые никто, кроме нас, не в силах постичь.

Тони сняла с пальца александритовый перстень и протянула его Виктории. Круглый овальный камень, подобный застывшей выпуклой капле, колебался в нерешительности, перебирая оттенки от аметистово-лилового до изумрудного: в комнате горела люстра, а за окном светлело утро.

— Это семейная реликвия Грави-Меньшовых! Сколько историй с ней связано! Он перешел мне от мамы, как и положено, в десятый день рождения, но впервые я одела перстень, когда мне исполнилось восемнадцать… а значит — на Острове появилась ты…

Понадобилось время, чтобы разобраться и сделать то, что должно было произойти по всем мудреным правилам нашей запутанной игры… Это кольцо принадлежит тебе. — Тони одела перстень на палец Виктории. — Смотри, наш талисман не знает постоянства, подвергая сомнениям железобетонные истины: он такой и совсем иной одновременно!

Они подошли к окну, за которым поднималось солнце, и сомкнули над камнем золотистые головы, наблюдая, как наливается он радостной травяной зеленью.

— А вечером перстень опять станет лиловым. Вот эта переменчивая игра и есть цвет истины. Той, что на мгновение не дает однозначности. Спасибо, я приобрела нового друга! — Виктория обняла сестру и шепнула в щеку: «А ведь я к тебе с просьбой, Тони… Как ты отнесешься к тому, чтобы дня три поработать „дублершей“?»

Глава 3. Прощание с игрой

Антония с наслаждением паковала багаж — в открытые чемоданы без разбора летели платья, костюмы, пеньюары, — эксклюзивные модели, стоящие колоссальных денег, вперемешку с какими-то буклетами и неразвернутыми подарочными коробками.

Впервые она позволила себе быть столь небрежной — ещё бы, А. Б. не просто покидала Америку, она бросала её навсегда, сжигая за собой все мосты. Побежденная Америка умоляла победившую Антонию остаться, осчастливив её своим великолепным присутствием. Черта с два! Обескураженная Жаклин с трудом сдерживала напор самых представительных агентов, желавших немедленно заключить с А. Б. интересные контракты, отбивалась от выгодных предложений, сопровождая отказы стандартным «без комментариев!». Она, действительно, не могла понять мотивы столь неблагоразумного поведения «звезды»: А. Б. карабкалась к вершине, сдирая в кровь руки, поставила на карту свое состояние, и вот теперь, когда, наконец, присмиревшая жар-птица сидела в её клетке — Тони, выпуская удачу, распахивает дверцу: «Гуд-бай, милая, ты тут никому не нужна!»

Что-то все же не так — недаром навалены в чемоданы скомканные «Шанели» и «Версаччи», а Жаклин получила щедрый гонорар на прощание вместе с категорическим отказом работать на А. Б. Европе.

— К счастью, дорогая, я увольняю не только тебя. Расчет получают и маэстро Лагерфельд и Карден… Ну, ладно, Жаклин, это все равно не секрет я выхожу замуж. — Антония сделала паузу, ожидая удивленную реакцию.

— Счастливый Картье уже растрезвонил о свадьбе всему свету. Только я не понимаю… Феликс совсем не похож на узколобого ханжу, запрещающего своей супруге показывать посторонним голые колени…

А если у меня есть ещё один секрет? — интригующе прищурилась Тони.

Жаклин на секунду задумалась и радостно охнула:

— Ну поздравляю! Это, действительно, меняет дело. — Она оглядела фигуру Тони. — Когда ожидается беби?

— Очень, очень скоро! — Тони уже решила, что явится под венец с шестилетним сыном, предоставив общественности возможность на все лады толковать этот казус.

Дав согласие на брак Картье, Тони непрестанно мучила себя сомнениями. Вероятно, она потянула бы еще, если бы не два обстоятельства: решение уйти из шоу-бизнеса немедля, на гребне победной волны, стать домохозяйкой и матерью семейства, вдали от любопытных глаз преображаясь в Ванду. Но главное — Антония хотела обрубить все ниточки, связывающие её с Бейлимом.

Маловероятно, что брак, заключенный после разрыва с отцом, может стать для юноши благополучным. Восточный царек не оставит сына в покое либо проклянет, либо будет всячески доказывать ему печальные последствия совершенной ошибки. Он заставит парня жестоко пожалеть о неугодном выборе. К тому же Бейлим очень молод, а его страсть так горяча и безрассудна, что вряд ли может быть долговечной… Ах, как хотелось бы Антонии ошибиться в своих предположениях! Увы, времени на эксперимент не оставалось. Картье, получив согласие по телефону, заказал ко встрече невесты в «Серебряной башне» роскошный ужин с приглашением самых именитых друзей. А Тони, услышал нетерпеливый голос Бейлима, кричавший издалека, из золотисто-синего жара своей игрушечной страны: «Умоляю тебя! Три месяца — и мы будем вместе! Я не оставлю тебя, пока жив, пока мы оба на этой Земле!», ответила нежно и фальшиво, как утешают ребенка: «Забудь обо мне, милый. Поверь, у тебя ещё будут чудесные встречи…»

Просьба Виктории поработать «дублершей» даже порадовала её — не очень хотелось торопиться в Париж. Самоотверженность Тори требовала ответного поступка со стороны А. Б. — ей совсем не хотелось оставаться в долгу.

Проводив на рассвете гостей, Тони обещала быть в аэропорту к своему рейсу, создав таким образом иллюзию отъезда в Европу. «Все инструкции — на месте. Я ещё и сама недостаточно все продумала», — сказала Виктория. «Пока что ясно одно — здесь должны быть уверены, что ты уехала. А в Париже — что ты задержишься на три дня».

…Категорически отказавшись от сопровождения, Антония вышла из такси у подъезда аэропорта в темных очках и низко надвинутой шляпе с полями. Она сдала свой билет в Париж, отправила багаж в камеру хранения и скромно уединившись в зале ожидания с журналом «Вог», стала ждать Тори.

Вскоре рядом кто-то подсел. Переглянувшись, девушки расхохотались, словно сговорившись, они оделись почти одинаково, ещё больше подчеркнув сходство: очки, шляпки, невыразительные костюмы спортивного типа. Даже глубокие туфли на низких каблуках выглядели так, словно их сняли с одной полки.

— Помнишь, давным-давно, когда я отснялась с Шоном в фильме «Маг и его Мечта», мы почти столкнулись здесь. Я, выряженная Артуром в соответствии с его представлением об Американской студентке, отправлялась в университет, ты — шикарная и независимая — в Париж, — напомнила Вика.

— Я ещё подумала, глянув через головы толпы на твою кепочку и нелепую майку: «И это чучело — моя „дублерша“!»

— А я умирала от страха и сомнений, рассматривая свои новые документы на имя Виктории Меньшовой, и только что получив предложение от Ингмара Шона бежать вместе с ним в неведомую роскошную жизнь…

— И ты устояла?

— Слава Богу! Хотя, если честно, он тогда на съемках так поразил мое воображение, что сердечко билось очень громко!

— Значит, и нынешний дар Ингмар сделал тебе неспроста… А ведь вы спасли меня, Тори. — Антония рассматривала сидящую рядом девушку и ей казалось, что она смотрела в зеркало.

— Увы, у него какая-то особая, запредельная жизнь… Шон внушил себе, что не может быть счастлив… — Вика встрепенулась. — Но не для этого же я сорвала твое путешествие в Париж. Феликс, наверно, уже мчится в Орли.

— Я успела позвонить ему из отеля. Сказала, что задержусь до утра.

— До утра? Тони, ты нужна мне на целых три дня! — Вика умоляюще посмотрела на «сестру» и коротко обрисовала свой план.

В Москве проходит Международный симпозиум, куда должна поехать Вика, как молодой специалист, по вопросам контактов России и Штатов. Но Мейсон Хартли, строго охраняющий по поручению Брауна Викторию, категорически против этой поездки. «Еще не время», сказал он, имея, очевидно, на то свои основания.

— Но я же не могу упустить такую возможность, Тони! Я шесть лет не видела мать и даже не была на могиле отца… Мне надо побывать там, особенно теперь… Я хотела сделать сюрприз: мы с Жан-Полем намереваемся присоединиться к вам с Феликсом и сыграть двойную свадьбу на Острове… И сейчас у меня последний шанс посетить Россию перед этим событием. Ну просто невозможно быть счастливой, когда на душе неспокойно.

— Понимаю. Уж мне-то не надо объяснять… Кстати, я как раз собиралась навестить могилу Йохима. Может, сделаем это вместе… — Антония встрепенулась, отгоняя грусть. — О'кей, детка. Что я должна натворить за это время? Очистить банк?

— Просто пожить в моей квартире. Беседовать с консьержем, поливать цветы, перезваниваться с Жан-Полем (он в курсе, хотя и неохотно согласился отпустить меня и подыграть.) Я все тебе подробно описала на всякий случай вот здесь — имена, адреса, телефоны. А это — билет до Вирджинии. Мы поменяемся чемоданами. Уж извини — через час у меня рейс на Москву, а с собой лишь эта спортивная сумка. Только тебе придется пожить со своими документами, ведь в моем паспорте российская виза и меня с нетерпением дожидаются в гостинице «Националь».

— Я не собираюсь предъявлять паспорт лифтеру, а с полицией, надеюсь, не придется сталкиваться. Буду отсыпаться и шептать в телефон, что у меня страшная мигрень… Знаешь, мне действительно надо посидеть в тишине одной и подумать. Что-то не тянет в объятия Феликса…

— Спасибо, дорогая. Вернусь и мы обо всем подробно поболтаем. Какой у тебя номер в камере хранения?

— Естественно, дата рождения. Кстати, не забудь — я младше тебя на год, двойняшка, — напомнила Тони. — Хоть какая-то разница все-таки есть. До свидания, удачи!

Они обменялись коротким рукопожатием и поспешили в разные стороны, словно разбежались из распахнувшегося зеркала непослушные отражения.

Никто из них не заметил, как поднялись с соседнего дивана два джентльмена, неторопясь сложили непрочитанные газеты, на секунду задумались, украдкой проследив уходящих дам. А затем — разошлись. Один направился к камере хранения, где Виктория извлекала багаж Антонии, другой — к стойке вылета на Вирджинию, возле которой регистрировала свой билет Тони, перекинув через плечо спортивную сумку «сестры».

«Ну вот, час пробил!» — Кассио довольно мурлыкал про себя американский гимн. С утра, с того момента, как он получил сообщение о том, что мисс Браун вместо рейса в Париж умчалась в Вирджинию, а Виктория Меньшова отбыла в Москву, Кассио не покидало отличное настроение. Фигуры на его поле сами двинулись к западне, оставалось лишь так организовать маршруты и встречи, чтобы столкновения принесли противнику максимальный ущерб.

Да, Браун не молод и слаб. Так что же теперь, позволить ему мирно почить в окружении любящего семейства под траурный хор «голосов общественности», поющих вечную славу доблестному мужу? Или все же вонзить в усталое сердце свой личный, ядовитый шип, этакое последнее «прости»… Каково, например, тебе, неуязвимый Браун, отправить в последний путь сразу двоих — приемную дочь и девчонку, состряпанную Динстлером в припадке любовного экстаза?

Альконе захлюпал носом — казалось, забарахлил садовый водяной насос. Это был редкий цветок смеха, появляющийся на высохшем древе в минуты настоящего блаженства. Он просто вообразил, как с треском вспыхнут в безоблачном небе Острова фейерверки скандалов, взорвутся шутихи грязных разоблачений. «Концерт для Позора с оркестром. У дирижерского пульта Альконе Кассио. Держись, сказочный Просперо!»[1]

«Дирижер» долго провозился, двигая фигурки, добиваясь изящества и красоты построения, отличающих работу мастера. Вот так, кажется, получится совсем неплохо: романтичный дубина-Шнайдер своими руками прикончит подопечную красотку в полном убеждении, что наносит удар её противнице русской шпионке. А «шпионку» уберут сами арабы, принимая за неугодную любовницу принца. В результате их резвых усилий обнаружится труп некой Виктории Меньшовой с полным набором компрометирующих документов, объясняющих, кстати, и её связи с неким восточным принцем. Грандиозный скандал! И все получат по заслугам, каждый свое, заработанное собственными руками — разве не апофеоз коммунизма?!

О разговоре Бейлима с отцом Кассио узнал раньше, чем эта новость достигла ушей Антонии, а так же был осведомлен об инструкциях Хосейна, негласно поступивших в секретный отдел международной службы эмира. Спесивый, самоуверенный царек, строящий «светлое будущее» с помощью подставных «наследников», безупречный гуманист, пользующийся услугами наемных убийц! «Миротворец» и «прогрессист» Хосейн Дали Шах не раз портил Кассио игру на Востоке, срывая выгодные договора на поставку вооружения. Пора потрепать ослушника!

Кассио разыскал в отсеке Восточного региона белый столбик и поставил его на игровое поле в область «вторичного рикошета». Здесь собрались те, кого сметет ударной волной или зацепит осколками — Алиса, Бейлим, Дювали и даже русский генерал Шорников со своими служебными подразделениями. Сплошная «куча-мала» — большой пир при минимальных усилиях.

Арабов надо лишь пустить по следу Виктории, сообщив: «А. Б. с документами на В. Меньшову, гражданку США, находится в Москве». А дальше они разберутся сами, клюнув на удачный «адресок». Избавиться от неугодной подружки принца на территории России, да ещё в условиях некой нелегальной деятельности, под чужим именем, куда проще, чем, допустим, в Париже, причем, не навлекая на себя подозрений. А уж потом пусть выпутываются из международного скандала, вызванного ликвидацией русской девушки, находящейся в родственной связи с так называемым «принцем». Документы, которые следствие обнаружит в сумочке убитой, прояснят всю запутаннейшую историю. Берегись, Хосейн!

Альконе от нетерпения потер руки: завтра, уже завтра можно будет снимать урожай с этого поля! И тут же успокоил себя: «Игра это все, Алькончито, милая ребячливая шутка. Вечерняя шарада для ублажения нервов». Кассио всячески защищал свое право на отдых, пытаясь объяснить себе, почему при наличии важных дел постоянно думает о Брауне и двух рыжих девчонках, неотвратимо двигающихся в самый центр игрового поля, к черному глазку мишени.

Итак, рыжие пешки сделали свой ход. Пора готовить в путь основного игрока — Шнайдера, вдохновив его надежной версией, обличающей Викторию Меньшову как агента, присланного для замены Антонии Браун, при этом любезно сообщив место её пребывания. Медлить нельзя, Артур должен найти Викторию и убрать её именно в тот момент, пока в её роли будет находиться Антония. Каково? Слезная мелодрама: труп любимой на руках обезумевшего от горя менеджера (ха, ха, кто же поверит в безгрешность их деловых отношений?!).

Кассио запросил у компьютера данные по месту пребывания Шнайдера, сегодня же к нему будет направлен самый опытный сотрудник. Экран слепо мигал лаконичной надписью «сведений нет». Невероятно! Это продолжалось уже три недели, несмотря на то, что пять дней назад Кассио нетерпеливо нажал кнопку «корте», направляя тем самым к форсированным поискам Шнайдера специалистов «передового отряда».

«Черт! Непонятно, за что плачу деньги этим ребятам, если они не в состоянии найти заурядного алкоголика!» — вспыхнул Кассио, ударом ладони «вырубив» прибор.

— Добрый вечер, мисс Меньшова. Вернее, спокойной ночи, — блеснув зубами приветствовал Антонию чернокожий портье Джо. — И как вы не боитесь разъезжать по ночам одна!

Он вызвал лифт и Антония, коротко поблагодарив, не задумываясь нажала кнопку 15. В самолете она вызубрила написанную Викой шпаргалку — ведь так забавно было впервые поработать «дублершей».

«Славная квартирка», — подумала она. — «Так и пахнет незатейливым студенческим уютом, вечеринками с картофельным салатом и романтическим „интимом“ с робким очкариком».

«Ладно, ладно, это похоже на зависть», — сказала она себе и заглянула в холодильник. «Умница», — мысленно обратилась к Тори — продуктов тут хватило бы на двоих. Зазвонил телефон — это в два часа ночи! Поколебавшись, Тони подняла трубку, не говоря ни слова.

— Вика? Это я, Жан-Поль. Ты в порядке?

— Да, милый, все о'кей. Можешь не волноваться. Добралась благополучно и дня три проваляюсь дома — ужасная мигрень.

— Уф! Я рад, отдыхай, и спасибо тебе, дорогая.

…Весь следующий день она провела в постели, просматривая книги Виктории. Коротко сообщила Феликсу, что заехала кое-куда по делам. Он явно обиделся, толкуя о званом ужине, который приурочил к её возвращению. Приглашения уже отправлены, получены подтверждения от большинства гостей, это люди чрезвычайно занятые… До чего же неловко будет отменять прием…

Антония не слишком огорчилась проблемам жениха — светские тусовки и компания знаменитостей её теперь вообще не волновали. Феликс несколько удивился желанию невесты уйти от дел, но согласился, решив, наверно, что духу покойной матушки такая домовитая невестка понравится больше. А вот как будут обстоять дела с «внуком»? Антония с каким-то злорадством представила физиономию Феликса после того, как она сообщит ему о Готтле. Конечно, он станет уверять, что «очень рад», а глаза будут растерянно бегать… Ничего себе — сюрприз для человека, дорожащего представительной компанией на званом ужине! К тому же, Идея Виктории о двойной свадьбе на Острове ей нравилась куда больше затеваемого Картье в Париже спектакля. Кажется, она потеряла вкус к экстравагантным поступкам и шумихе, готовясь к новой роли «обывательницы». Да и на Острове куда уютнее!

Антония рассеянно переставляла книги на полке — французская, русская классика, специальная литература по социологии, подборка журналов и вот какая-то объемная коробка со знакомой монограммой Алисы на крышке. «Что за подарок преподнесла маман Тори?» — подумала она, открывая коробку. Стопки писем, аккуратно сложенные, адресованные на остров Антонии Браун. «Это ещё что такое?» — Тони развернула листки, исписанные стихами. — «А, милый наш поэт! Сколько излияний, какая творческая активность и завидное постоянство — вероятно, еженедельные отчеты за целых пять лет! Безнадежная любовь!.. А она-то даже не догадывалась, не замечала его. Хм, странно… Может, это как раз и был её истинный рыцарь? Не-ет. Уж если выбирать, то лучше сумасшедшего южного принца. Потрясающе красив и такая отличная школа в любовных делах — ещё бы — специально обученный гарем с 16 лет! К двадцати при известном усердии можно стать настоящим профессором, конечно, при наличии способностей. А способности у Бейлима есть, да куда там — талант!»

Антония прильнула к зеркалу, с удовлетворением установив, что выглядит ничуть не хуже Виктории, а значит — просто потрясающе. Мысль о том, что рано хоронить себя в кастрюлях и пеленках прокралась исподволь. А что, если просто-напросто стать истой парижанкой? Дома Картье, в остальное время — принц, сын с няньками и вокруг — толпы поклонников… Как же не хватало ей все это время Артура! Артур, милый Артур — подружка-наперсница, отец и адвокат одновременно… Несправедливо распорядилась с тобой судьба… Тони с ужасом представляла, что переживает Шнайдер, взваливший на себя груз двойного преступления: вину в гибели Юлии и убийство отца Тони! Кассио здорово «подставил» его, толкнув на этот шаг. Который раз она подумала о том, что Шнайдера, по всей видимости, нет в живых. Пополнил списки неопознанных трупов, вылавливаемых из рек или найденных где-нибудь на городских задворках… Хотя бы успеть шепнуть ему на прощание, что не винит ни в чем и прощает. Прощает, как, должно быть, простила и витающая на небесах Юлия.

«Бедный Артур, тобой сыграла, как пешкой, опытная и безжалостная рука». — Думала Тони. — «Прости, если взираешь откуда-то, что твоя „голубка“ неудачным объектом для проявления мужества». — Антония лежала поперек кровати, пристально глядя в потолок, будто именно там должен был появиться печальный лик Артура.

…Вечером позвонил Жан-Поль. Голос встревоженный, охрипший, по-видимому, говорит из автомата — шум поездов перебивает сбивчивую речь.

— Тори, нам надо срочно увидеться. Плохие новости. Жду. — И продиктовал адрес.

Сердце оборвалось, руки задрожали — Антония и подозревала, что так всерьез воспримет неудачу Виктории. Что же случилось? Может, и впрямь не зря болтают о русской мафии? Да ещё эти нелепые связи с братом Бейлимом… Она мгновенно оделась и через пять минут летела в такси в мрачный район рабочего пригорода.

Маленькие стандартные домики уже спали. Работяги ложатся рано — лишь кое-где ещё смотрели телевизор, выпуская на улицу через открытое окно бубнящие голоса какого-то телесериала. На мотоциклах пронеслось шумное стадо юнцов в черной коже, пропел Майкл Джексон из ярко освещенного углового кафе. Таксист остановился в условленном месте, оказавшемся полутемным сквером, переходящим в пустырь и, получив деньги, уехал. Антония опасливо оглянулась. Никого. Почему-то ярко вспыхнул в памяти давнишний эпизод, который она тщетно пыталась забыть — тот маленький французский городок, где мускулистый пьяный подонок едва не изнасиловал её в чужом темном саду… Антония зябко вздрогнула, вспомнив прикосновение цепких жестких рук запах перегара, выдыхаемого в лицо…

Чья-то ладонь плотно зажала ей рот. Подкравшийся сзади человек ловко вывернул локти и шепнул: «Не пикни!». В ребро ткнулось что-то острое очевидно, не карандаш. Она попыталась вырваться, охваченная животным ужасом, но кто-то схватил её за ноги, подбив колени и повалил на землю. Их было двое — ловких, сильных и абсолютно трезвых. Они работали молча, оттаскивая девушку в кусты, подальше от слабеньких фонарей. Хрустели ветками, тащили по камням, бросили, переводя дух.

— Пора кончать. Место подходящее. — Сказал один. — Цацек на ней нет, денег мало. Кошелек у тебя? Брось рядом. Я прослежу, чтобы его нашла полиция… Ну что ж, прости нас, куколка. Гуд бай! — Рука с лица Тони соскользнула — она увидела прямо перед собой черный глазок пистолетного дула и дико закричала.

— Отлично, ещё разок, эти трели должны услышать сонные свидетели. Ну! — Тони молча стиснула зубы. И тут же взвыла от боли — носок ботинка изо всей силы врезался ей в ребра.

Потом грянул выстрел, что-то полыхнуло у виска и она провалилась в последнюю, спасительную темноту…

…Нет, это не ад и не рай. Опять автомобиль. Щека прижата к холодному стеклу — приятная чудесная прохлада… Нет, слишком холодно, холодно. Антония скорчилась от озноба, лязгая зубами.

— Это у тебя от страха. Ты жива, девочка, — сказал мужчина, сидящий за рулем. — А я не Архангел Гавриил. Хлебни вот это.

Он протянул ей плоскую фляжку со спиртным. Тони сделала глоток и чуть не задохнулась — рот и горло обожгло — не менее шестидесяти градусов! Но теперь она могла осмотреться — незнакомец в глубоко надвинутом клетчатом кепи не спешил представиться. Они выехали на освещенные ночные улицы, и вскоре остановились — Антония узнала «свой» дом.

— Выходим. Я с тобой. — Сопротивляться и спорить не имело смысла. Тони попыталась выйти из машины, но колени подкосились и она рухнула на руки своего спасителя.

— Так не годится, милая. Держись за меня и скорее в дом.

Разбуженный Джо с открытым ртом проследил как неуверенно топала с незнакомым кавалером явно подвыпившая жилица. А ведь производила впечатление настоящей ученой дамы. Вот ведь — никогда нельзя быть уверенным в женщине!

Пока спаситель старательно проверял замки в захлопнувшейся за ими двери, Тони медленно осела на ковер и свернулась в клубок. Сознание, что смерть прошла совсем рядом, лишь задев своим черным крылом, согревало блаженным, расслабляющим теплом. Мужчина нагнулся, крякнув от усилия, поднял её на руки и с трудом дотащил до постели.

— Стар я для такого балета, голубка, — он присел рядом, сунул под язык какую-то таблетку и закрыл глаза, укрощая боль в сердце. Но Антония уже вскочила, уже обнимала его, озаренная всполохом узнавания. «Артур! Милый мой, живой Артур!»

— Стоило пожить, чтобы вытащить тебя из этой переделки. Ты что, и вправду шпионка, Тори? — он говорил сквозь зубы, не отвечая на её радостные вопли и ласки.

— Да открой ты глаза, старый хрыч! Это же я — твоя Карменсита! — Тони встряхнула Артура за плечи и с неизведанным ещё восторгом наблюдала за радужной сменой чувств, озаряющих его обрюзгшее, посеревшее лицо: недоверие, узнавание, удивление, радость, испуг!

— Артур! — она прижала его голову к своей груди. — Милый мой старикан. Дорогой мой друг — я так счастлива, что мы опять вместе!

Первый раз Антония видела, как плакал Шнайдер: беззвучно, закусив губы и посапывая, он ронял на воротник бледно-голубой рубашки тяжелые слезы.

Чуть позже, после лавины беспорядочных вопросов с обеих сторон, примачивания ушибов на теле пострадавшей, Шнайдер перешел к обстоятельному рассказу. Тони, переодевшись в пижаму Виктории и прижимая мокрое полотенце к вспухшей, ободранной скуле по-турецки устроилась на полу. Ныло предплечье в том месте, где расплывался огромный синяк с явно обозначенными отпечатками трех пальцев, под ребром кололо, стоило только поглубже вздохнуть. Кроме того, она не хотела пугать Шнайдера расчесыванием волос, помня, как один их нападавших тащил её по траве, и опасаясь теперь лишиться части своей шевелюры. Эта проблема периодически вспыхивала в жизни Тони её чудесные подаренные Динстлером кудри не хотели держаться на своем месте. Находящийся в эйфорической приподнятости Артур не замечал, что из рассеченной губы сочится кровь, пресекая все попытки Антонии помочь ему.

— Оставь, детка. Дай хоть немного побыть героем. Ведь я чувствовал себя таким дерьмом!.. Тогда прямо с похорон Динстлера я сбежал. Как зверь искал нору, чтобы забиться в неё и сдохнуть. Приобрел даже какие-то таблетки. Но вспомнил про Роми. Купил лошадку, паровоз, ещё чего-то сладкого, и двинул в Кентукки. Стою у забора знакомого домика, как дворняжка, в окна заглядываю. Выйдет, думаю, законный отец семейства и пришибет еще, да и Люси достанется. И правда, выходит, молоденький такой, ушастый, любезный: «Вам, говорит, кого надо?» — «Люси Паркер. Вместе в школе учились», — отвечаю и коробки с игрушками за спину прячу. — «Мам, крикнул он в дом. — К тебе школьный дружок пришел!» — и калитку передо мной распахнул. Мой Роми Ромуальдос. Семнадцать лет… А Люси так без мужа и осталась…

Не отравился я, значит, запил. Уж и не помню, как вышло — ни дня, ни ночи не замечал. А Люси за мной как мать ухаживала. И вправду, мать толстая такая, вислозадая и двойной подбородок чуть не до груди висит, добрый такой, мягкий… И что же ты думаешь, голубка? Нашел меня человек один. Люси другом моим представился и захлопотал — отпоил таблетками, в чувство привел, и говорит: «Вы, господин Шнайдер, не из числа моих поклонников. Я не питаю иллюзий на этот счет. Но зато мне не безразлична Виктория Меньшова-Грави. И ещё кое-кто, но это неважно… А посему, считаю необходимым прояснить ситуацию.

Известный вам господин Кассио, как уже поняли, не счел нужным при беседе изложить полную информацию, к тому же он ею и не располагает. Вас сознательно ввели в заблуждение, оклеветав русскую девушку. Виктория родная внучка Брауна, а сам господин Браун давнишний недруг Кассио. Уж не стану вам объяснять, кто из них прав, кто виноват с точки зрения прогресса и справедливости… Но сейчас к мадемуазель Меньшовой направляются джентльмены с совершенно неблаговидной целью. Если вы, Артур, хотите отыграться, хорошо бы успеть опередить ребят. Печальная может выйти история…»

Я тогда не очень-то соображал, да и теперь не понимаю, почему этот парень ко мне явился, если ему Виктория так дорога, вместо того, чтобы самому её защитить или обратиться в полицию. Я адресок здешний записал и срочно прибыл. Портье говорит — мисс Меньшова недавно уехала, а здесь для вас записка оставлена. Читаю — адрес скверика, где тебя нашел, да ещё приписка: «Поторопитесь». И не подумал ведь, что ловушка снова какая-то, помчался, как сумасшедший. — Шнайдер взял Тони за руку. — Эта Виктория передо мной маячила, словно Юлька тогда на своем голубеньком велосипеде… Только теперь кинулся я наперерез — и ведь успел! Успел, черт возьми! Просто не надо ничего бояться… Видишь, как просто… — Артур посмотрел на Тони заблестевшими глазами, ставшими вдруг ярко-голубыми и победно-юными. А ведь я и впрямь спас тебя, Тони!

— Ты классно разыграл мяч, старикан, мастерски. А кто же сделал пас? Выходит, наш неизвестный доброжелатель рассчитал все точно и на два хода вперед. — Задумалась Антония. — Это человек Брауна или Хартли?

— А вот этого я так и не понял, детка.

…Как всегда после крепкого кофе Шнайдер быстро заснул. Тони заставила его лечь на кровать, а сама долго сидела рядом, пытаясь осмыслить происшедшее. Но ничего не выходило — мысли разбегались, как бусины с лопнувшей нити. Одно было несомненно — она сваляла дурака, попавшись на грубую блесну. Голос мужчины, выдававший себя за Жан-Поля, так старательно сипел, исчезая в шумах, что и простофиля заподозрил бы подвох! А она помчалась ночью за город! Вот что значит «работать дублершей», — нести ответственность за другого. Становишься доверчивой, пугливой, глупой… Кому же понадобилось убрать Викторию, и что за таинственный доброжелатель разыскал Шнайдера, направил его по следу убийц, подталкивая к спасению?.. Эта записка у портье и, конечно же, чья-то рука, подыгравшая Шнайдеру на пустыре… Может быть, утром Артур на свежую голову вспомнит ещё что-нибудь важное?

Бедняга… Он беспокойно метался на широкой постели, тревожно ощупывая пустое место рядом со своей подушкой и вдруг сел. Испуг в глазах пропал — он увидел Тони, нежно провел ладонью по её щеке.

— А знаешь, голубка, двойной подбородок — это, оказывается совсем неплохо. Это даже красиво! — В сонном бормотании Артура звучала несвойственная ему ранее лирическая мечтательность.

В Шереметьево Викторию встречал гид-переводчик. Маленький, щуплый мужчина лет тридцати пяти, в чрезмерно элегантном «клубнике» вишневого цвета и с запахом хорошего одеколона, явно не ожидал, что встречаемая им участница симпозиума окажется столь молодой, да к тому же русской. Пропустив его «Бонжур» мимо ушей, Виктория без всякого акцента ответила «Здравствуйте» и поблагодарила за встречу. Стоило гонять арендованную «Волгу» для эдакой пигалицы! Но за симпозиумом присматривали боссы самого ответственного уровня, — а значит, все должно быть на высоте. Пусть эта крошка даже эмигрантка или, что ещё вернее, жена какого-то фирмача, прихватившего из России полюбившуюся «литтл герл», «наивную девочку» (как правило, с панели), пусть она и опоздала на открытие, но комфорт обеспечен быть должен. Отсюда и машина, и забронированный номер в только что отреставрированном «Национале».

— Давно в Москве не были? — спросил переводчик, заметив особую любопытную задумчивость, охватывающую «возвращенцев» на родной земле.

— Почти семь лет. Здесь очень все изменилось.

— Это точно. Особенно, цены, — заметил гид, переходя к обычному в таких случаях разговору.

Но Виктория не слушала. Который раз она выуживала из памяти телефон юго-западной квартиры Шорниковых, сомневаясь с правильности заветного сочетания цифр. «Ничего, все равно найду, раз уж здесь», — думала она, ощущая пробег вдоль спины холодных мурашек. — «Сегодня или завтра я увижу маму!»

По обеим сторонам шоссе возвышались рекламные щиты, явно иностранного происхождения, торговали прямо с грузовиков арбузами и дынями, а на ящиках, выстроившихся у дороги, пестрели в лучах утреннего солнца пластиковые бутылки с цветными напитками. А ещё — ананасы! И бананы, и апельсины и даже, вроде, киви! На Ленинградском проспекте по верху домов простирались добротные рекламы знакомых американских и европейских фирм. У станции метро «Динамо» — целый городок чистеньких стеклянных киосков, торгующих напитками, цветами, детскими игрушками…

— У вас здесь сегодня ярмарка? — спросила гостья гида. Тот довольно хмыкнул:

— У нас теперь везде и всегда сплошной базар. Только покупать ничего на улицах не рекомендую…

— Да мне ничего не надо.

— Естественно!.. — Гид уже заметил, что крошка «прикинута» «на все сто». Конечно, в любом московском ларьке можно теперь купить костюмчик и понаряднее — Гонконг или Корея, но американская дамочка явно предпочитала дорогую простоту.

Льняной костюм, пестрый шарфик, простенькие туфельки и сумочка из кожаных ремешков. Только он хорошо знает, — слава Богу, по заграницам поездил, в каких магазинах куплено это барахло. В тех, что туристы с испугом обходят стороной, просчитывая количество нулей на различные валютные курсы.

Словно угадав его мысли, гостья заметила: «Люди в Москве теперь хорошо одеты. И машин много зарубежного производства». Она дивилась, отметив в толпе на автобусных остановках женщин и девушек, отдых так, будто они собрались на вечерний прием: черный шелк, шифон, блестки, золотое шитье, эффектная крупная бижутерия. И с ужасом видела, как забиваются все эти принаряженные дамы в жаркий, перегруженный разморенными телами автобус.

— «Националь» — это та гостиница, что на улице Горького и к Манежу выходит?

— На Тверской, милая, на Тверской. Теперь и Китай-город, и Ордынка, и Охотный ряд… Иностранец не заблудится. А свой, бывало, в метро с открытым ртом ходит — чуть ли не все станции переименованы.

— А «Юго-Западная»?

— Ну, это название не идеологическое. С ним беспокойств мало… Вряд ли кому-либо придет в голову менять стороны света…

«Националь» сиял новенькой, абсолютно европейской «стариной».

— Недавно открыли. Австрийцы произвели полную реконструкцию в соответствии с первоначальным видом — все интерьеры, витражи, обстановка, даже обивочные ткани — чистейший «модерн», начало XX века! — не без гордости прокомментировал обстановку гид, пока Виктория заполняла в холле необходимые документы.

Ее одноместный номер выходил на Тверскую, так что можно было разглядеть в противоположном доме фирменный магазин «Кристиан Диор», а что подальше «Эсти Лаудер». «Ого! — удивилась Вика, вспоминая их прежние гонки за „дефицитом“, с секретными шепотками и переплатами. — Действительно, здорово все пошло!» Не распаковывая чемоданы, она быстро умылась и собралась спуститься в холл, где в соответствии с полученной от гида программой, ровно в 9 часов должны были собраться участники рабочей группы симпозиума.

Телефонный аппарат на изящном столике красного дерева молчал. Белый с золотом, высокие рогатки рычагов и упругий диск. Виктория медленно подняла трубку и набрала номер, слыша, как ухает в груди сердце.

— Вы не туда попали, — буркнул старушечий голос на просьбу позвать Евгению Михайловну.

Еще раз — с другой комбинацией цифр — никого. Снова, поменяв номера местами, она зовет Евгению Михайловну, и опять «Вы ошиблись. Здесь таких нет». Короткие гудки. Неудача.

Виктория спустилась вниз, где в соответствии с приколотым на груди пластиковыми карточками разыскала членов интересующей её секции. Всего четверо — бодрая шведка, два любезных индуса и сморщенная, крошечная австралийка. Им понадобилось целых полтора часа, чтобы в небольшом конференц-зале выслушать доклад индуса, невыносимо долго с эхом переводчика, толковавшего о позитивных процессах в досуговых занятиях багдадской молодежи, связанных с влияниями Восточной Европы и непосредственно России. Виктория так и не уловила связи между обозначенными докладчиком факторами. Она решила, что прямо после обеда, помелькав на глазах участников симпозиума, совершит самостоятельную прогулку по Москве.

Ресторан оказался на уровне мировых стандартов для отелей такого класса: тарелки подогреты, слоеные волованы с черной икрой приятно похрустывали, а осетрина была именно подобающей ей первой свежести. Разговор за четырехместным столиком вращался исключительно вокруг невероятных перемен, произошедших в российской столице. Австралийка и шведка, посещавшие Москву уже несколько раз «при застое» и «во время перестройки», охотно делились впечатлениями.

— Такие костюмы, как местные женщины-служащие одевают на работу, у нас носят лишь в праздники! Вечером здесь, — шведка обратилась к Виктории, показывая глазами на ресторанный зал, — туалеты от Валентино и Диора! Впечатление, что попал на презентацию каннского фестиваля.

— А кто они, эти дамы и господа?

— «Новые русские», — сказала шведка с отчетливой интонацией, словно диктовала название нового вида человеческой породы, — «третье сословие», буржуа.

Быстро покончив с котлетой «деволяй», Виктория не стала дожидаться десерта, и сославшись на усталость и желание отдохнуть, поднялась к себе в номер. Быстренько в душ, переодеться и — в путь. Виктория никак не могла расстегнуть чужой чемодан, чувствуя, какими неловкими стали от нетерпения пальцы. Содержимое диоровских кофров Антонии оказалось в фантастическом беспорядке. Сообразив, что ничего подходящего здесь для выхода в город не найти, Виктория вызвала горничную и попросила погладить два-три деловых платья. «Пока сойдет и это», — решила она, одевая свой дорожный костюм и причесываясь у зеркала в ванной, оправленного в бронзовый венок «ампирных» ирисов.

Разглядывая свое лицо, она пыталась представить, как должна была бы теперь выглядеть та прежняя Виктория, которую знала мать. Но прежние черты не выплывали, только помнился досадно великоватый нос и мучительная возня с прической. Теперь-то роскошно-выпуклый, широкий лоб с высокими надбровьями и гладкой, туго натянутой кожей, позволял не задумываться о волосах зачесывай, закручивай, распускай, — все было уместно и мило. Небрежность казалась изыском умельца-парикмахера, отыскавшего изюминку, необходимый штрих, чтобы оттенить естественную гармонию чистых, изящных линий.

«Увы, ничего не удастся сделать. Ничего, чтобы вернуть хоть тень прежнего облика». — Виктория сколола шпильками гладко зачесанные волосы, одела затемненные очки, покрыв губы светло-бежевой помадой, несколько затушевывающей их вызывающе-изысканный рисунок. Она уже знала, что скажет матери правду. Почти правду. Что сделала пластическую операцию в целях конспирации и, конечно, попросит никому не рассказывать… О чем же тогда толковать?.. Ах, только бы найти, только бы встретить… Пора! Виктория тронула крестик, одетый на шею во время обряда крещения матушкой Стефанией и чудесно возвращенный Ингмаром, порылась в сумочке, чтобы проверить, на месте ли черный агатовый шар. Тут. — Ну что же, с помощью божественной и магической — вперед, госпожа Козловская. Алле!

В метро душно, многолюдно, тоскливо. Наверху, у станции «Юго-Западная» — в мусоре и киснущих на солнце отбросах лабиринты лотков, ящиков и прилавков. Парни южного типа пьют из банок пиво и жуют «Сникерсы», торгующие девушки в изукрашенных стразами и бисером майках пересчитывают пачки замусоленных купюр с большим количеством нулей. Виктория, обменяв в гостиничной кассе 100 долларов, заметила, что разбогатела в пять тысяч раз. Куча бумажек и ни на одной нет портрета вождя. Но дом Шорниковых она нашла легко — Универсам и школа служили верными ориентирами, а поднявшись на девятый этаж, она вспомнила и номер квартиры — 121, конечно же. Они ещё радовались с матерью, что цифры счастливые, легко запоминаются.

«Звони же, звони, и ни о чем не думай! Будь что будет — скорей!» подначивала она себя, и зажмурившись, нажала кнопку. Знакомая трель, шаркающие тапочками шаги. Лысый мужчина в пестром тренировочном костюме, осторожно гремя цепочкой приоткрыл дверь: «Вам кого?»

— Евгения Михайловна здесь живет?

— Здесь… Только она сейчас на даче у матери. Может быть, что-то передать?

— Нет, спасибо. — в горле у Виктории пересохло. Она с трудом выдавливала слова. — Я от подруги Евгении Михайловны из Ленинграда.

Мужчин присмотрелся к посетительнице, снял цепочку и предложил:

— Может, чего хотите, или «Пепси»? Я здесь один хозяйничаю…

— Нет, нет, спасибо… — прошептала Виктория.

Она уже заметила за спиной Леонида тот самый холл, что они обставляли с матерью десять лет назад. Десять лет, а картинка с драконом на том же месте! Наверно, и на двери туалета — пластмассовый писающий гаврош… Поборов в себе желание ринуться в этот оставленный, родной, такой родной дом, она бросилась вниз по лестнице.

«Один лифт работает!» — неслось ей вдогонку любезное предупреждение хозяина.

…В электричке почему-то сорваны сидения. На металлические остовы кладут сумки, книжки и так едут, придерживая между коленей детей и размазывая по рукам тающее мороженое. Окна не мыты со времен «застоя». Пыльный, потный, изнуряющий полумрак. Брезгливость и жалость. Да ещё вина от того, что именно среди этих людей должна была ездить «на дачу» она Виктория Козловская, с тележкой на колесиках или рюкзачком, забытыми харчами с того самого вонючего базарчика. Ездить и радоваться, как радовалась всегда каждому отвоеванному у нищеты пустяку Катя. «Где ты, „мачеха“? Где ты — замечательная моя женщина? Найду, обязательно найду!» думала, стиснув зубы, чтобы не заплакать, Виктория. Как рвалась она сюда, предвкушая праздник… Почему же, почему же так больно?

Вот и знакомый домик. Нет, незнакомый, — совсем старый и крошечный, в разросшихся кустах и деревьях. А вон на той березе вместо вырезанного Лешей сердца, перечеркнутого ударом топорного лезвия — расплывшаяся черная рака. За калиткой тишина. Трезвоня, пронеслись мимо велосипедисты.

— Дороговы здесь живут? — крикнула Виктория копающейся в соседнем огороде женщине. Та поднялась с трудом разгибая спину.

— Да здесь они, дома. Татьяна давно никуда не выходит. Ты шибче стучи. Анна-то редко заезжает, дело молодое, городское.

Виктория потрясла калитку. Тишина.

— Ивановна, — гаркнула соседка. — Выходи, к тебе гости пришли.

В доме зазвенели ключами, лязгнула задвижка и тыча перед собой палкой на пороге появилась старуха.

— Кто тут? Евгения в магазин на вторую линию пошла, там песок дают.

— Татьяна Ивановна… Можно мне войти?

Толстые линзы в очках подозрительно сверкнули:

— Елена что ли?

— Нет. Я Евгению Михайловну дождаться должна.

Старушка дотопала до калитки, повозилась с замком и пристально посмотрела на девушку:

— Не узнаю, извини. Глаукома. Голос-то знакомый… Не от Анечки ли?

— Нет. Я из другого города. Привет должна передать…

Старуха насторожилась и неотрывно уставилась на Вику.

— Извини, девочка. Я ума схожу. Всякое мерещится. В сентябре очередь в клинике Федорова подходит. Буду операцию делать. Говорят, у него отличные результаты. Евгения очень настаивает. Надоело, наверно, с инвалидкой возиться. — Ни почитать, ни телевизор посмотреть, ни за собой прибрать… Вы-то сами (присаживайтесь на скамейку) откуда? Из Санкт-Петербурга?

— Я издалека, бабушка, — тихо сказала Виктория. — Мне бы с вами поговорить, если, конечно, нервничать не будете…

Старушка аж подскочила:

— Что, что с Анютой?

— С ней все в порядке. Я про другую внучку рассказать хочу. Про Викторию… Жива она, здорова, только… только очень далеко… — Вика смотрела на руку женщины, сжавшую набалдашник палки так, что вздулись под тонкой морщинистой кожей синие жилы. Сухонькая, птичья лапка. А лицо не старушечье, если, конечно, косынку снять да очки… И причесать, как прежде… с завитками надо лбом… пусть седыми, но женственными. Ведь Елизавета Григорьевна старше, а ещё позволяет себе щеголять в «бермудах», а когда со своим клубом в путешествия отправляется, непременно вечернее платье берет — для ужина в ресторане.

Лариса Ивановна насторожилась, словно услышала что-то провокационное:

— Про Викторию толкуете. А где же она, почему столько лет матери не показывается? Женя все глаза выплакала, высохла, как чахоточная… Каким только врачам не показывали… «Нервы», говорят… А вот вы детей не теряли и не можете знать, что такое нервы… — губы Ларисы Ивановны дрожали. Пойду, корвалола выпью.

Она с трудом поднялась, покачнувшись, и Виктория поддержала острый, в складках обвисшей бледной кожи локоть. Прежде благоухала Лариса Ивановна духами и вышагивала на каблуках победно, а теперь пахнуло от нетвердо шагающей старушки чем-то кислым, немощным, жалким. Виктория прошла за ней дом, накапала корвалолу в стакан, подождала, пока Лариса Ивановна выпьет и твердо сказала:

— Бабушка, я приехала. Я очень скучала за вами… Я не могла, ну никак не могла по-другому… — она прижалась губами к сухонькой руке, зашмыгав носом. — Простите меня, пожалуйста.

Евгения застала мать плачущей в обнимку с незнакомой девушкой и уронила сумки.

— Что с Анечкой? С Леонидом? — она испуганно смотрела в улыбающиеся лица, никак не решаясь понять, что видит радость. Нежданную радость.

Худенькая, стриженая, в очках, с проседью в медных завитках — будто красилась хной, а потом бросила. Брючки веселенькие, с разноцветными кармашками, наверно, дочки, и тенниска в красный горох. Она стояла в дверях собственного дома, не решаясь войти, потому что Лариса Ивановна все гладила волосы незнакомой девушки и всхлипывала: «Вика, Викушка наша приехала!»

Виктория поднялась и подошла к худенькой женщине, оказавшейся на полголовы ниже ее:

— Мама, мамочка, это я!

Одна секунда, и из глаз Евгении брызнули слезы. Очки упали, повиснув на цепочке. Она то прижимала к себе Викторию, то отстраняла, всматриваясь в лицо: «Как же это, как это все вышло, дочка?»

И вечера не хватило, чтобы рассказать длинную-длинную историю, перебиваемую вопросами о тех, кто остался здесь, и тех, кто покоился там. Чем ближе подходила Виктория к настоящему моменту в своем повествовании, тем грустнее становилось, потому что за этим моментом, за этой встречей уже стояла наготове разлука.

— О Кате ничего не знаю уже два года. Замуж она вышла, из Куйбышева уехала, писать перестала, сама знаешь — другая жизнь… А на кладбище к отцу и деду сходим? Хорошо, детка, флоксов отсюда откопаем и вон тех сиреневых ромашек — они ещё и в августе постоят… — Евгения задумалась. Уж и не знаю, что можно тебя спрашивать, я что нет… Люди, что письма передавали, всегда упоминали о секретности. Я и молчала, даже Леониду — ни слова. Только матери, конечно, шепнула, а то у неё сердце слабое.

— Ну, про Максима-то расскажи хоть немного! — попросила Лариса Ивановна. — Он меня как родную любил, и я его внучком считала, даром что смугленький!

— У него все хорошо. Только я ни разу его не видела — это все секретные дела. Фотографии в журналах встречала… Он теперь живет в очень состоятельной семье, красивый такой, взрослый, а как Анечка? — поспешила Виктория сменить тему.

— Анечке пятнадцать — совсем барышня. Здешние кавалеры прохода не дают — все вечера мимо на велосипедах шастают и окошки заглядывают. Но она в спецшколе и в музыкальной… На коньках прекрасно катается — даже приз в одиночном катании получила… — охотно рассказывала Лариса Ивановна и было заметно, что теперь её не остановишь.

— Мама! Нам бы дочку покормить — ужинать давно пора. — Ты останешься ночевать, детка? — в голосе Евгении было уже что-то чужое. Будто сошлись в океане две лодочки, стукнулись бортами и опять потихоньку в разные стороны разъезжаются.

— Не могу, мамочка… Ах, ладно! Была не была — остаюсь! Ведь мне послезавтра улетать… А утром съездим к отцу, — согласилась Вика.

Утром обсуждали маршрут на солнечногорское кладбище.

— Никаких электричек, мама. Смотри, какая я богатая? Где здесь можно взять машину напрокат? У меня международные права! — Виктория вытряхнула из сумочки деньги и документы, ища водительское удостоверение.

Обе женщины с любопытством смотрели на стодолларовые купюры, зеленый американский паспорт.

— Слава Богу, ты хорошо живешь… Значит, замуж выходишь… Ученый парень, говоришь? — проговорила Лариса Ивановна с такими интонациями, будто пересказывала кинофильм соседкам.

— Леонид хорошо зарабатывает и я всю зиму уроки даю. Знаешь, очень удобно — ученики домой приезжают, выходить не надо. А французский теперь в ходу. Ты-то как?

— Спасибо, мамочка, твои усилия не пропали даром — все в дело пошло. Французский, английский, немецкий, а ещё я теперь доктор общественных наук. Это у них так выпускники университета называются.

— Господи, какая же ты у меня красавица!.. И очень кого-то напоминаешь на этой фотографии… — мать разглядывала паспорт. — вспомнила! Антонию Браун — ну, эту известную фотомодель… У нас теперь реклама идет и передачи про высокую моду по всем каналам показывают… Да точно, точно, вылитая А. Б.!

— Немного есть. Мне уже об этом несколько раз говорили… Ну что, берем машину до Солнечногорска?

Евгения засмеялась:

— Здесь у нас прокатного пункта пока нет. И такси тоже. Пойдем на шоссе, постоим, поголосуем, может, попутная попадется.

— Бабушка, милая, пожалуйста, сделай операцию. Чтобы разглядеть потом меня хорошенько, и мужа, и внуков. Мы обязательно приедем! — горячо обещала Вика, обнимая Ларис Ивановну, с отвращением ловя фальшь в своем бодром обещающем невозможное голосе. Ох, кабы знать, кабы знать…

Проводив внучку и постояв у калитки, Лариса Ивановна вернулась в дом, ощутив новый запах — запах духов Виктории. Вот и все — да и была ли она? Только цветной пакетик на столе забыла. Лариса Ивановна развернула и поднесла содержимое к глазам: зеленые купюры и сложенный конвертиком, как для лекарственного порошка, листок из блокнота. Тяжелый. Развернула черный гладкий шар величиной с грецкий орех, а на листочке что-то написано. Проковыляла к столу, зажгла настольную лампу и рассмотрела знакомый, школьный почерк: «Родные мои, это очень важный амулет. Мне подарил его волшебник на счастье. Пусть будет у вас. Я загадала ему, чтобы нам поскорее встретиться. А деньги — на бабушкину операцию. Люблю вас. Вика».

Пока на даче Дороговых хлюпали носами растроганные женщины, а Вика рассказывала про свои приключения, два парня — один краше другого — в «фирме» и с мощными жующими челюстями, скучали в сереньких «Жигулях», скромно приткнувшихся в кустах боярышника у соседнего дома. Поздно ночью, дождавшись, когда у Дороговых погас свет, они все же съездили куда-то перекусить и снова заняли свой пост. Утром, пропустив вперед двух женщин, направлявшихся к шоссе, одна из которых, несомненно, была «объектом № 2», «Жигули» тронулись следом.

Женщины «голосовали» попутным легковушкам. Немного посомневавшись, серые «Жигули» подрулили к ним.

— До Солнечногорска подвезете? — спросила старшая. — Вот спасибо! — она поставила на сиденье сумку с цветами и пропустила свою спутницу. Ехали молча.

— Ребята, а вы не очень торопитесь? Мы вам хорошо заплатим. Нам надо на кладбище… Это недалеко…

— Дорогу покажите — довезем, — бросил через плечо водитель. Голос с чуть заметным южным акцентом и немногословность мужчин Евгении не понравились. Она вопросительно посмотрела на Викторию, та не поняла — «У меня много денег, мама».

— Нет, нет, девочка, мы лучше в центре Солнечногорска выйдем. Надо в магазин зайти.

А когда, расплатившись, отпустили машину, Евгения объяснила:

— Не понравились мне эти бандюги. У нас здесь сейчас преступность на самых высоких показателях. Сплошные убийства, а ты ещё про деньги сказала, — почему-то шепотом сообщила дочери Евгения, кивнув вслед удаляющимся «Жигулям». — Да и тут в самом центре торчать не очень-то хочется — того и гляди на знакомых нарвемся.

Они сквериком прошли к центральной улице («здесь мы с твоим отцом познакомились»), миновали «красные дома» («а тут на втором этаже мы раньше жили») и вышли к шоссе.

— Вон, узнаешь, — башни с голубыми лоджиями? Крайняя слева — наша. Кто-то там теперь живет…

— Я часто вспоминала этот дом. Только не думала, что он такой маленький и ободранный.

— Девять этажей… А насчет… Фу, гад! — проводила Евгения не прореагировавшую на их «стоп» иномарку… — А насчет ободранности… Все наше прошлое теперь на слом пошло. Да и сами мы… Вот — приближаюсь к пятидесятилетию, — Евгения пожала плечами, отмечая свое несогласие с этим фактом. Она одела самое лучшее платье, нашедшееся на даче, но почему-то казалась себе жалкой и провинциальной рядом с этой красоткой, пропахшей Диорами.

Уже в подхватившем их «Москвичке» с местным номером и разговорчивым пенсионером за рулем, привязавшемся с расспросами к хорошенькой девушке, Евгения с оглушительной неожиданностью и ясной безоговорочной полнотой почувствовала необратимость прошлого. Стало вдруг очевидно, что Викошки девчушки-нескладехи, по которой она вздыхала бессонными ночами, уже никогда не будет, как не будет ни Алексея, ни весельчака-Леонида, превратившегося в обрюзгшего ворчуна, ни заносчивой, безапелляционной матери… Не будет и Женьки — златовласого очкарика-отличницы, допоздна слоняющейся по этим от кривеньким улицам с заезжим «джигитом»… Куда же делось все это, казавшееся незыблемым, прочным, личным твоим миром?

Красавица Вика — любимая, родная, чужая. Чужая, хоть и врезается в сердце на вечную память, каждый жест её, улыбка, слово… Как мала она, как слаба — наша «вечная», смертная память.

…Два серых бетонных камня рядышком — отцовский и Алексеев — по стандарту местной кладбищенской мастерской — 50 на 100 см. Плюс «каменный цветник» и фотографии по желанию. Алексею делали фарфоровый овальчик, отцу ограничились надписью. Новая некогда часть кладбища стала старой, поскольку разрослись в садовые кущи прутики рябин и черемух, посаженные здесь десять, нет, пятнадцать лет назад.

Евгения прикопала в «цветник» кустики флоксов и, прихватив банку, собралась за водой. Ей хотелось оставить дочку одну. Есть, наверно, о чем побеседовать с «памятью».

— Я воды наберу и к Чеканихе зайду. Это бабка Максима. Я тебе рассказывала… Светлану-то саму из могилы выкрали… Давно же, лет пять… Здесь целая история была. Не знаю, кому такое в голову взбрело — разве родным Игорька того, что её застрелил и сам повесился. Да только странно это… И фотографию взяли.

— Странно, — согласилась Виктория и присела на покосившуюся скамеечку, ту самую, сработанную ещё алексеевскими руками. «Странно, — сын Александра Зуева — герцога Баттенбергского, и сын Остина Брауна „миссионера справедливости“ — рядышком, на глухом подмосковном кладбище под крепенькой беспородной рябиной с уже краснеющими тяжелыми гроздьями. Отец и дед мисс Меньшовой, гражданки Соединенных Штатов, доводящейся правнучкой Александре Сергеевне Меньшовой — сводной сестре Шурки Зуева… Странно, все закрутилось, сложно, со смыслом. Только вот с каким?»

…Не это ли видел ты тогда, Александр Зуев, в мартовскую ночь 1945 не рыженькую ли Мечту, приткнувшуюся у ваших с Остапом могил в задумчивой, недвижимой печали? Не ту ли бездну смыслов, маячивших за её спиной, предрекал, говоря о «красивом узоре» — непостижимом узоре человеческих судеб, вышитом по канве Вечности.

Алексей на фотографии был молод и весел. Он улыбался прожекторам, сопровождавшим летящего по манежу «алого джигита». Конечно же — вон даже воротничок черкески попал в рамку и упал на лоб из-под сдвинутой набекрень папахи черный завиток… «Папа, папочка», — с холодным дуновением в висках прошептала Вика, так, будто и в самом деле смотрели на неё черные, любящие, восхищавшиеся ею глаза. — «Я постаралась стать такой, как хотел ты… Неделю назад я гнала из Брюсселя прокатный „вольво“ — решительная, бесстрашная, азартная. Я так верила, что смогу помочь другу. И помогла… Ты бы погладил меня по голове, я знаю. Может, от этого и гремели в моих руках победные фанфары?.. Я счастливая. Мне удалось найти и полюбить своего деда. У тебя отличный отец, Алексей Остапович. Необыкновенный. А ещё в синем море качается яхта — „Виктория“ — в честь твоей матери. А над моей кроватью всегда Божья матерь — та, что предназначалась дедушке Мише… Ах, мне так много надо вам рассказать, родные… Спите спокойно. Мы все, кому дали вы жизнь, постараемся быть счастливыми… И вам никогда не будет стыдно за нас… „Заседание продолжается“ — „Алле“, папка!»

Виктория поднялась, заметив тихо стоящую в стороне мать.

— Мне пора, мама.

— Знаю, девочка, — она наклонилась поливая поникшие цветы. Когда-нибудь и я буду здесь, рядом.

— Не надо, мама… Наверное, не стоит бояться смерти. Они — не боялись. — Виктория посмотрела на согнутую спину матери и упавшую на щеку золотистую прядь. — А знаешь, человек, у которого я живу и который очень любит меня — отец Алексея. Остап Тарасович Гульба…

Евгения выпрямилась, сняла очки и замерла, смотря на дочь округлившимися глазами.

— Только считай, мама, что тебе все это приснилось… А глаза у тебя потрясающие — зеленые, как трава и вот как этот дневной александрит.

Они расстались в спешке, стараясь пропустить, пробежать страшный момент разлуки. Говорили о чем-то, «голосуя» на шоссе. Остановилась «Волга», едущая с дачи — женщина и болонка на заднем сидении. Женщина подвинулась, давая место Виктории.

— Спасибо. А ты, мама?

— Мне удобнее на автобусе.

Виктория вышла из машины и они обнялись, захлебываясь подступившими рыданиями… Невозможно было смотреть на оставшуюся у дороги фигурку Евгении, становящуюся все меньше и меньше, — силуэтом, черточкой, точкой…

— Далеко уезжаете? — спросила женщина с болонкой, когда они уже проехали Солнечногорск и девушка успокоилась.

— Далеко и, кажется, надолго, — ответила та, поглаживая пристроившуюся у неё на коленях собаку. Болонка подняла глаза в желтовато-розовых подтеках на ватных космах. Черные бусины, присматривающиеся к Виктории, на мгновение блеснули любопытством и пониманием.

…Коллеги уже хватились исчезнувшей американки. — «Ни за ужином вас нет, ни за завтраком, вы бы хоть предупредили меня, милая — по-дружески укоряла Викторию шведка. — Я же все понимаю… А то волновались, думали даже сообщить в полицию. Статистика тут ужасная — иностранцы пропадают чуть не каждый день. И знаете, никого не находят».

Виктория выглядела уставшей и отрешенной. «Неудачное рандеву», смекнула шведка и радостно сообщила:

— Сегодня прощальный ужин в «Метрополе». Это здесь, совсем рядом. Старинный отель, восстановлен финнами, они и настояли через нашего босса, своего соотечественника, чтобы непременно сняли зал в их ресторане. Айрин наша австралийка, уже побывала там. По всему зданию старинная мозаика «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», а внутри — сплошная буржуазная роскошь. Надеюсь, вы прихватили вечернее платье. Очень кстати — в России, я бы сказала, повседневный банкетный стиль.

Были ещё какие-то заседания и экскурсия в Кремль. Обед с холодной ботвиньей и медовым квасом, поход в Библиотеку им. Ленина и час на отдых перед ужином. Виктория двигалась, как во сне. Сумасшедшая мысль — остаться тут, попросить российского гражданства, преследовала её с навязчивостью бреда.

Она машинально одела платье Антонии, равнодушно отметив, что выглядит слишком роскошно — бледно-голубой шифон с рисунком из атласно-медных листьев служил прекрасным колористическим дополнением к её собственной золотисто-медной гамме. Открытые плечи и спина — лишь широкое полотно завернуто за шею и прихвачено у талии — будто и не старался никто вычерчивать этот изысканно-летящий, небрежный силуэт — просто обмотали фигурку как попало и в нужном месте подвязали. «Нино Риччи» — поняла Виктория, не глядя на этикетку. А сверху плащ голубого шелка с капюшоном ну совершенно из эпохи «Трех мушкетеров». Конечно же, её заметят, и Мейсон Хартли узнает подробно о всех приключениях сбежавшей подопечной. Увы слишком поздно. Она сделала то, что хотела.

У деда тоже придется просить прощения, но он поймет и обрадуется, услышав отчет о семейных встречах. Подумав об этом, Виктория приободрилась — какая-то тяжесть покинула её плечи и легким крылом подхватила удовлетворенность выполненного долга. «Все устроится, обязательно устроится. Хеппи энд неизбежен», — убеждала она себя заповедями неунывающей Августы… Увы, уже три года прошло с тех пор, как «засушенная маргаритка» покинула этот мир. «Все-таки, невероятно грустно, как не гипнотизируй себя оптимистическими заклинаниями», — Виктория тяжело вздохнула и с усилие встряхнулась: «Вперед! Ваш выход, артист! Ваш выход!»

«Ваш выход, артист, ваш выход, забудьте усталость и робость. Хотя не для вас ли вырыт зал, бездонный как пропасть? И вам по краю, по краю, по самой опасной грани, по краю — как по канату, с улыбкой двигаться надо», сами собой прозвучали в памяти любимые стихи отца, которые Евтушенко посвятил Аркадию Райкину, а вообще — всем, кто является из кулисной темноты в пристальный свет прожекторов.

…В ресторане «Метрополь» по-видимому собралась на какой-то праздник самая изысканная публика столицы. Виктория не выглядела разряженной — в центральном зале блистал вечерними туалетами цветник юных леди, одетых парижскими и итальянскими модельерами. Даже за столом ученых, накрытом на двадцать персон, три-четыре дамы рискнули обнажить плечи. Россия — страна контрастов. А если так, почему бы не отличиться и иностранным гостям? Тоже ведь, не из Албании прибыли.

— Вам кто-нибудь уже говорил, что вы — вылитая А. Б. — сияя от своего открытия доложил Виктории её сосед по столу — пятидесятилетний грузный аргентинец с внешностью провинциального тенора и кучей научных степеней, дипломов и премий.

— Да, кажется. Но у нас, в Америке, А. Б. не очень популярна, мимоходом заметила Вика.

— Ну что вы, милая! Такой фурор с этим магическим фильмом. В Аргентине все уши прожужжали! Я не слишком часто засиживаюсь у телевизора, но мои сыновья облепили комнаты её портретами… Чудо, честное слово, чудо! Вот если бы вас познакомить с хорошим профессионалами — могли бы сделать карьеру фотомодели! — он засмеялся шутке.

— Благодарю вас. Но у меня совсем другие интересы… — Виктория вспомнила, что забыла одеть затемненные очки и потянулась к сумочке. Вот так-то спокойнее.

— Минус три с половиной — близорукость, — объяснила она соседу.

— Отличная оптика — совершенно незаметно диоптрий, — оценил он.

«Завтра, завтра я буду дома! Привезу Жан-Полю темы для целого поэтического сборника. Правда, он весь поглощен своими дождевым червями и обезьянами. А ещё — подбором единомышленников. Уже решено — с нового года молодая семья будет жить в „Каштанах“. Лабораторию Динстлера, полностью переоборудованную, согласно его последней воле возглавит Жан-Поль.» Мейсон Хартли, скрепя сердце, отпускает любимого ученика. Ни слова не сказал против. Даже наоборот, поддержал и помогает с устройством экспериментальной базы. «Йохим лучше знал, о чем просил. Ведь это он свел всех нас и вроде не зря. Послушаемся дальновидного Пигмалиона и на этот раз, — сказал он, напутствуя Жан-Поля…»

— Можно пригласить вашу даму, мсье? — Аргентинец вопросительно посмотрел на ошарашенную Викторию и согласно кивнул. «Боже, в этом ресторане танцуют и ещё завязывают знакомства!» — сообразила Виктория, возвращаясь к реальности. Она хотела отказаться, но было поздно — молодой мужчина, обращавшийся по-французски, бережно вел её в центр зала в круг танцующих. Кто он — русский, иностранец? Виктория не могла определить, решив на всякий случай отмалчиваться. Но её спутник и не стремился к общению. Серьезно и ловко он вел свою даму по волнам старомодного танго.

Высокий, элегантный шатен — выставочный образец платного партнера из хорошего дансинга. В глаза не заглядывает и рука, лежащая на талии, ведет себя строго, без всяких намеков и попыток разведать ситуацию. Заметив, что Виктория двигается легко, он попробовал более сложные движения, и ненавязчиво перешел на «высший пилотаж».

— Вы, конечно, посещали школу бальных танцев? — серьезно спросил он.

— Конечно, и принимала участие в европейских конкурсах, — шутливо ответила Виктория.

— Ну, тогда вот так! — партнер перехватил кисть Виктории за спиной, раскрутил её и поймал в пружинистые объятия. «Как Великовский тогда, в Новый год», — вспомнила Виктория, с симпатией глянув на танцора.

— Благодарю вас, мадемуазель, о всей широкой русской души. — Он улыбнулся, возвратив её на место и простодушно объяснил аргентинцу. — Мы отмечаем сегодня юбилей нашего уважаемого коллеги. Цирковое братство! Манеж — школа мужества. Еще раз — спасибо!

Виктория оторопело посмотрела на столик, за которым сидел её партнер. Заветные слова были произнесены — «русский», «цирк», «манеж». Поразительное совпадение, подарок судьбы! Она ждала, что парень пригласит её на следующий танец, но он пропустил его, а потом все же подошел, обращаясь опять-таки к аргентинцу:

— Мои друзья просят вас и вашу даму оказать нам честь провести пять минут за нашим столиком, бокал шампанского за дружбу, цирковое искусство и процветание России!

Аргентинец вопросительно посмотрел на Викторию и она согласно кивнула.

— Меня зовут Павел, — представился новый знакомый.

— Тори, — коротко ответила девушка.

Русских было всего трое — крепкие ребята, сразу видно, цирковые. Акробаты-прыгуны, скромняги, не желавшие распространяться о своих заслугах. Правда, по-французски говорил только Павел, а другие предпочитали смущенно улыбаться и подхваливать произносимые Павлом тосты.

— Лауреаты, «звезды» манежа, профессионалы высокой квалификации, а в присутствии иностранцев теряются, — незаметно шепнул он Виктории.

«И правда же — очень, очень милые… Но совсем другие — вылощенные, богатые, не то что прежние „цирковые“», — думала Виктория, — тем «Метрополь и не снился». Ей стало весело и необыкновенно легко. Будто с этими ребятами выросла она в «опилках»… Вот так и подмывало спросить про Караевых или сказать вдруг по-русски «Я тоже ваша — российская, манежная!» Но срабатывала, ставшая привычкой за эти годы «страховка». Только странной показалась Виктории оброненная одним из «цирковых» фраза — «Пора, шеф. Готова». Голова кружилась и немного мутило. Виктория направилась в дамскую комнату, деликатно сопровождаемая Павлом. Загадочно устроены русские рестораны — к туалету надо спускаться по лестнице, а потом ещё блуждать по каким-то коридорам… темным, холодным коридорам.

…Она пришла в себя в машине, ясно услышав голос «циркового»: «Соблазнительная, стерва! Может, мы её вначале трахнем? На „жмуриков“ меня не тянет, хоть на саму Мерилин Монро». — «Можно. Она все равно в отрубе. Только в сумочку не забудь бумаги сунуть. Ограбление, да ещё с изнасилованием — заурядный случай. А чернявый мудак из её компании подробно изложит, что куколка укатила с русскими… Вовремя я про цирк вспомнил», сказал сидящий за рулем «Павел». — «Еще с десяток километров отмахаем — и в ельничек. Все по инструкции».

Диалог доносился издалека — точно «радиопьеса» из соседней квартиры. Не страшно и совершенно тебя не касается. Только вот почему-то совсем не чувствуется тело — ни ногой, ни рукой не пошевелишь. Сон. Гадкий сон.

— Смотри, у нас кажется появился «хвост». Мощно идет, падла. Шесть цилиндров… Не обгоняет, висит. Про нашу душу… Что будем делать, шеф?

— Боюсь, Лапушка, трахнуть ты её не успеешь. Значит так, — я разгоняюсь, хвост за нами. Отворяй дверцу и выкидывай куколку на шоссе. Только мигом, чтобы прямо под колеса… Она сопротивляться не будет, «Павел» хихикнул. — Если успеешь, попробуй попользоваться на лету — ты же воздушный гимнаст!

Но у «гимнаста» от страха дрожали руки, пока он торопливо подталкивал тело повалившейся на него девушки к дверце.

— Чертово платье — так и путается!

— Да оборви его.

— Крепкое!

— Тогда обмотай подолом покрепче и приткни к дверце, чтобы сразу вытолкнуть… Готово? Набираю скорость. На счет «три» — действуй!

Водитель нажал на газ и с удовлетворением отметив приклеившийся метрах в 10 «хвост», начал выписывать зигзаги, проверяя реакцию преследователей. «Хвост» притормозил, а затем начал быстро сокращать расстояние.

— Раз… два… три! — словно повинуясь команде шефа оглушительно рванула покрышка, машину бросило влево, захлопнулась уже отворенная «циркачом» дверца, прищемив подол голубого шифона.

Взвизгнули шины, голова Виктории с тупым звуком ударилась о стекло и наступила мертвая тишина. Но только для неё и «Павла», уронившего на руль простреленную голову. «Циркач» же, повинуясь команде преследователей, вылез из завалившейся на обочине машины с поднятыми руками. Его схватила за шиворот крепкая рука и ткнула носом в прыснувший обжигающим газом баллончик. Силач мешком повалился в канаву. Виктория была осторожно извлечена и положена в траву. Чье-то ухо прижалось к её груди.

— Жива. Осторожней, пожалуйста. И поскорее — она умирает!

— Благодарение Аллаху, вы успели вовремя! — доктор сделал Виктории внутривенную инъекцию и снял показатели кардиографа. — А также господина Амира, настоявшего, чтобы в сопровождающей Ваше высочество свите был врач… Еще десять минут — и мадемуазель впала бы в кому, из которой редко кого удается вытащить без специальной аппаратуры… Она получила сильную дозу паралитического препарата… Но сейчас мы подстегнули её сердечко и оно рванулось к жизни… Я думаю, можно взлетать!

— Командир, мы взлетаем. Запросите ещё раз дорожку и немедленно! — скомандовал Бейлим в микрофон. — Как куда? Домой! — Он стиснул зубы так, что на скулах заиграли твердые желваки.

Это уже не шутки. Не ворчливые угрозы заботливого отца. Принц сел возле кровати лежащей в беспамятстве девушки, осторожно взяв в ладони и прижал к губам её безжизненную руку. — «Антония, любимая, больше никогда, ни на минуту, я не оставлю тебя одну». Как ж невероятно прекрасна она сейчас — бледные, четкие, словно высеченные из мрамора черты, опущенные на лиловые тени ресницы, и алая ссадина на скуле, ещё сочащаяся бисеринками крови. Чудесное, загубленное дитя! Бейлим сжал кулаки. Рядом с ней он чувствовал себя то мальчишкой, подчиняющимся властной, опытной и загадочной женщины, то воином и защитником, оберегающем трогательную в своей наивности девочку. Сейчас, склоненного над спасенной возлюбленной юношу переполняла нежность и гордость — сумел, он сумел вырвать её у смерти!

Всего двое суток назад Амиру сообщили, что в Россию, по следам подменившей свою подругу Антонии, двинулся посланный Хосейном человек. Ему надлежало указать местным киллерам «объект» и оплатить работу. Третьим в компании «Павлика» был прибывший из восточной столицы агент, выследивший девушку ещё в Шереметьево о давший окончательное «добро» на осуществление операции в «Метрополе». Советнику принца стало ясно — спасти девушку может только Бейлим — лишь ему под силу осуществить перелет в Москву в обход Хосейна. Амир не колеблясь предупредил Бейлима, не упоминая о том, откуда получена информация и с какой стороны грозит опасность Антонии.

Принц пришел в крайнее негодование, намереваясь немедля пойти на открытый разговор с отцом.

— Поздно, — сказал Амир. — Возможно, Ваше высочество ошиблось в определении виновника, возможно, все обстоит иначе. В любом случае — для выяснения понадобится время. У нас же его нет. Мне удалось получить разрешение у российских властей на Ваш кратковременный визит. Я дал позывные вашего «Боинга». Если позволите, я доложу эмиру, что отправляюсь вместе с Вами в Европу, не называя страны. Ведь она мне неизвестна. Я дал распоряжение вашему личному врачу и двум телохранителям следовать за нами. Но выйти из самолета в город сможем только мы. Так что, — помолитесь и вспомните уроки борьбы.

— Не знаю, чем обязан такой преданности… И такой дружбе… Я никогда не забуду этого поступка, Амир, как и того, что сделали вы для меня в Венеции.

Они оказались в Москве в самый канун симпозиума, узнав, что некая Виктория Меньшова вместе с остальными участниками съезда ужинает в «Метрополе». «Это имя, под которым скрывается Антония — счастливый знак. Я выиграю сражение», — думал Бейлим, наблюдая из бокового кабинета центрального зала ресторана за танцующей девушкой.

О если бы в летучем воздухе «сегодня» могли проявляться тени былого… Как на старой полузасвеченной пленке выплыла бы в круг танцующих веселая Светлана под руку с молоденьким смуглым кавалером, а из-за бархатной портьеры им благосклонно кивал бы улыбающийся Хосейн… Амир живо вспомнил прошлое, поражаясь тому, что видит сейчас перед собой дочь Ванды и взрослого юношу, зачатого, возможно, Светланой в ту самую ночь… Его Светланой… Вандой. Он зябко поежился от потустороннего холодка, пробежавшего по спине из глухого неведения — тех тайных глубин бытия, куда не надлежит заглядывать смертному.

Нет, Амир не интриговал, предавая хозяина, он просто исполнил долг, веление могущественной десницы. Возможно, спасая девушку, помогал тем самым Хосейну остаться в мире со своей совестью и со своим сыном.

«Да не разлучит вас смерть, — думал Амир, выпуская пули по уносящей Антонию машине. — Бейлим и Антония. Бейлим и Хосейн — живите в мире, ведь он так короток — этот земной путь. Не стоит омрачать его враждой».

Вот и ещё раз спасли они Антонию. От сумасшедшего наркомана, а теперь — от чрезмерно заботящегося о своем наследнике эмира.

«Э, да здесь заметна рука „помощников“!» — подумал Амир, обнаружив подброшенные в сумочку девушки документы, из которых следовало, что она российская шпионка, находящаяся в родстве с полукровкой-«принцем», Виктория Козловская. — «Любопытно будет разобраться во всем этом». Прихватив бумаги, советник направился в салон принца, но решил повременить с докладом, застыв на пороге.

«А этот мальчик не умеет уступать… — подумал он, глядя на сидящего у постели возлюбленной принца. — Жаль, не судьба ему стать эмиром, хороший получился бы Хозяин.»

«Пропадай они пропадом, все престолы мира, короны, скипетры, державы… Не помню из истории, чтобы кому-то трон принес счастье. По крайней мере, в любви. Все дровосеки, поэты да пахари доживали как голубки до последнего часа со своей милой… Раз так — стану дровосеком. Теперь-то отец не отвертится!» — Бейлим не мог успокоиться, переживая предательство Хосейна и с мстительной радостью придумывая болезненные удары: отказаться от престола, от фамилии вообще, уехать из страны и начать все сначала… Кто он? Максим Козловский. Отлично — станет российским эмигрантом, отправившись на московскую биржу труда. И ни копейки не возьмет от кровожадных Дали Шахов! Или пойдет в конный цирк — вместе с Антонией! «Максим и Тони — сказки Венского леса» — прекрасный номер!

— Максим! — девушка открыла глаза, переполненные нежностью. — Я знаю — это ты. И в Венеции знала, но боялась навредить тебе… Да что с тобой?!

Юноша посмотрел на больную как на призрак, отпрянув от кровати и бросил её руку, словно змею. Она приподнялась, зажмурилась. Окружающее поплыло, замелькало, подкатил к горлу ком тошноты. Виктория опустилась на подушку.

— Тебе плохо, Антония? Ты понимаешь, кто я? Бейлим. Это мой «Боинг», мы летим домой. В наш дом на берегу — ведь тебе понравилось у меня… А это Делия — узнаешь?

Он за ошейник притянул собаку, всегда следовавшую за ним. Делия уперлась и ощетинилась, не желая приближаться к девушке.

— Ты же лизала ей руки, глупая псина! — настаивал Бейлим. — У тебя испортился нюх или пропала память?

Принц был удивлен поведению борзой — таких ошибок она ещё не совершала, держа в своей собачьей памяти обширнейшее досье знакомых запахов.

— Это у тебя плохо с памятью, Максим… — прошептала Виктория, не открывая глаз. — Я — Виктория. Виктория Меньшова, прежде — Козловская. Я дочка Жени, Алексея, Кати… — Ей было тяжело говорить, преодолевая головокружение и тошноту…

— Мы, действительно, очень похожи с А. Б. И мы друзья. Потом… потом расскажу все. Только мы поменялись временно ролями. Она спокойно ждет в Вирджинии… Потому что я так хотела увидеть маму.

— Вика?.. А как же… как же?.. — Бейлим, рассматривая заново её лицо, не находил никакого сходства со своей сестрой. Разве только голос.

— Так же, как и ты. Но мама и бабушка в Москве меня узнали. — Она заговорила по-русски. — И ещё я была на могиле отца… Он фотографирован в черкеске… А дедушка рядом И ещё рябина… — Виктория засыпала, на бледных губах остались догорать отблески счастливой улыбки.

А юноша сидел рядом, думая о том, что не так-то все просто в этом мире и благодаря высшие силы за неожиданный подарок. Разве тогда еще, в Венеции, он не почувствовал нечто, что можно было бы назвать голосом крови, будь Виктория ему родней, — загадочное, нежное притяжение? А страсть к Антонии, такая жаркая и в то же время — ответственная, не несла ли она в самой своей сердцевине зерно братского, родственной любви, связывающей людей изначально близких, созданных для содружества в этом мире? Как фантастически прекрасно, что две самые дорогие ему женщины на свете воплощены в едином, столь невероятно прекрасном облике! Слава тебе, Аллах, и великий волшебник Динстлер!

Принц осторожно взял руку девушки и поднес к губам, счастливый от того, что так чудесно, сказочно отвоевал только что её жизнь у настоящих беспощадных головорезов.

— Макс, а ведь меня опять хотели убить. Как тогда, в Москве… прошептала Виктория сквозь сон. — А я опять выжила. Наверно, у меня, как у кошки, — семь жизней…

— Нет, дорогая моя, достаточно и двух таких приключений. Страшно подумать — ведь я мог не успеть…

— А я знала — успеешь. И ни чуточки не боялась… Только потихоньку застывала… как сосулька мартовским вечером.

— Ты умирала, глупышка… Но теперь будешь жить долго, очень долго… Как тетя Августа…

— Ее нет больше, Макс… А может быть, она следит за нами вон с той звезды, что висит в левом окошке, и машет розовым кружевным платком…

Виктория радостно кивнула звездному небу и Максим понял, что она ещё находится под воздействием препаратов, то проваливаясь в сон, то возвращаясь к некой полубредовой реальности. Сейчас она казалась ему особенно хрупкой и маленькой, как та робкая девчонка, которую он защищал во дворе. И эту девочку, это чудесное юное существо обрекли на смерть! Сжав зубы и нахмурив брови, Максим смотрел на возвращенную сестру. Он изо всех сил сдерживал слезы, но на черных ресницах нависли тяжелые капли. И прежде чем он успел отвернуться, скрывая мужской позор, на его локте повисла Виктория и к влажной щеке прильнули её горячие губы: «Просто невероятно, Макс, у тебя совершенно алмазные слезы!»

Встревоженный принц позвал врача.

— Нет, нет, Ваше высочество. Мозгу девушки ничего не угрожает. Через пару часов она окончательно придет в себя и вы сможете в этом убедиться.

Он не отходил все это время от постели больной, обдумывая план мести. И к тому моменту, когда Виктория открыла ясные, радостные глаза, принц уже знал, что станет делать дальше.

— Вика, у меня к тебе просьба — продержись в роли Антонии ещё один день. Я покажу тебя отцу как улику, как доказательство подлости его поступка. Или даже намерений — в данном случае все равно. Мне необходимо получить его согласие на брак или вырвать свободу.

Так Виктория второй раз попала во дворец эмира — вновь с забинтованной головой и смятением в мыслях. Не уяснив всех тонкостей отношений Антонии и Хосейна, она предпочла помалкивать, выступая живым укором при разговоре отца и сына.

— Садитесь, мадемуазель Браун. Я рад, что вы вновь оказали нам честь своим присутствием, — сказал Хосейн металлическим голосом, предложив Виктории кресло и обратившись к Максиму по-арабски.

— Отец, мы будем говорить на языке гостьи. Мадемуазель Антония жертва и свидетель обвинения. Она должна знать все… Те, кто напал на неё Москве признались, что работали на тебя. Антонию хотели убить, я чудом спас её. И теперь — требую объяснений.

— Ты требуешь? — Хосейн усмехнулся и сел за свой рабочий стол, откинувшись на спинку кресла и положив ногу на ногу. Элегантный европейский костюм делал его похожим на голливудского актера, играющего восточного магната. — По праву сына, надеюсь? Ведь никаких других прав для требований у тебя нет, мальчик. Хорошо, я отвечу, как отец и как государь. Потому что, уж прости, не в силах разрубить себя пополам. — Хосейн взял со стола государственную печать с золоченой ручкой и задумчиво стал рассматривать её.

— Видимо, в наш герб придется внести изменения. Интересно, чем символизируется безответственность и легкомыслие? — Мадемуазель, — Хосейн повернулся к Виктории. — Мне известно о чувствах Бейлима к вам и я отнесся к ним со всем уважением и щедростью. Я предлагал сыну любые условия, на которых вы могли бы оставаться рядом с ним, не вступая в брак. Ведь Бейлим — единственный наследник консервативного восточного престола, основанного на мусульманской вере и древних культурных традициях… Мадемуазель, будь вы самой преданной и самой прекрасной женщиной мира, вы не могли бы стать мусульманкой и особой арабской крови. А следовательно законной женой эмира… Откровенно говоря, мне непонятна ваша настойчивость — что значит какая-то бумажная формальность и брачный контракт при вашей популярности и тех условиях финансового обеспечения, которые предлагал я…

Виктория жалобно посмотрела на Максима, не зная своей роли.

— Отец, Тони ранена. Она не способна защитить себя. Но поверь, — не она, а я настаивал на законности наших отношений…

Хосейн пожал плечами:

— Значит, из вас двоих женщина оказалась намного мудрее…

— Насколько я помню, мы условились о компромиссе — мы ждем рождения ребенка Зухреи, и если это окажется мальчик, — ты дашь мне свободу. Почему же ты нарушил уговор, решив убрать Тони?

— Я очень дорожу тобой, мальчик, чтобы рисковать лишиться тебя. И я не нанимал убийц.

— Конечно, ты просто, как это здесь принято, вслух выразил надежду, что Аллах уберет с пути наследника досадную помеху.

Хосейн бросил короткий настороженный взгляд, мгновенно сообразив: «Амир!» и спокойно сказал:

— Не стану отпираться — я молился о том, чтобы мой сын образумился и выполнил волю предков. Но я не желал зла вам, мадемуазель… Досадное недоразумение, вследствие которого вы стали жертвой нападения, я надеюсь, помогут исправить мои врачи… А сын, я вижу, оказался просто героем… Отдохните, придите в себя и мы ещё раз поговорим обо всем этом…

Ночью они шептались по-русски в отведенных гостье «английских» апартаментах.

— В этом доме останавливалась Антония, когда навещала меня. А я заполнил всю эту спальню ирисами! — радость воспоминаний так и светилась в глазах принца. — А потом, потом… ах! Ты не представляешь, как хитер мой отец! Знаешь, что он предложит тебе завтра? Грандиозное содержание в Париже в обмен на документ с отказом от меня в качестве мужа… Это нас с Антонией не устраивает…

— Что же ты задумал? Мне кажется, Максюта, не стоит враждовать с отцом. Во-первых, это лишь осложнит твои отношения с Антонией, а, во-вторых, он, в сущности, отличный отец — любит тебя, хочет сделать наследником всего состояния, а главное — дела. Дела реформирования страны, к которому он относится чрезвычайно ответственно, — горячо убеждала брата Виктория, которой Хосейн почему-то понравился. Может, оттого что слегка напоминал Омара Шарифа, а может потому, что так смотрел на сына — с горячим беспокойством, скрываемым «протокольной» выдержкой.

— Викошка, я не могу жить без Тони и не стану ждать два месяца, если она через двадцать дней выходит замуж! Я убежден — Антония не любит этого Картье и просто не хочет портить мое будущее!

— У тебя такой смешной акцент появился, как у грузина. — Виктория нежно посмотрела на брата, припоминая его расквашенный в драке нос и бесконечные конфликты с французской «училкой» и гордое заступничество за неё во дворе.

— А помнишь, как я была влюблена в Аркашу? Да нет, ты совсем маленький был…

— Ну да! Как не помнить — ты даже заболела тогда, а у меня руки чесались рожу ему намылить… Длиннющий был, дылда, и тупой — такой алмаз проглядел!

Они лежали на огромной кровати перед распахнутым окном, в котором белели среди глянцевой листвы огромные цветы магнолий. На голубом атласном покрывале в беспорядке покачивалась флотилия хрустальных с золотом ваз, груженых фруктами и сладостями.

— А Катино печенье из геркулеса помнишь? А занавески Августы, её коронный «наполеон» и салат из крабовых палочек?

— А отцовских лошадей — Ваську и Персиля Второго? Представляешь, Викошка, его уроки так сильно помогли мне в новой жизни… Знаешь, отец совершенно не обязательно должен быть один. Да, да! Дело в том, сколько у тебя любви. Во мне — очень много, — принц похлопал ладонью выпяченную грудь. — Я всегда буду называть папу-Лешу отцом. А Женя и Катя останутся мамами.

— А я всегда буду звать тебя братом, любить домашний «наполеон» и цитировать Августу. Ты зря испугался там, в самолете — «алмазные слезы» это из её заповедей. Примета подлинного аристократизма… И как только вы грызете эти твердокаменные штуки? — Виктория с хрустом откусила кусочек орехового козинаки.

— Грызи, грызи, — очень развивает челюстные мышцы. Сможешь врагу горло перекусить. Вот так! — Максим изобразил тигровый оскал. — А я ведь пять лет считал тебя погибшей. Наврали мне, значит, специально, чтобы от всяких мыслей о прошлом отвадить. Но я не верил! Глупо, конечно. Не хотелось верить в плохое… И до сегодняшнего дня все надеялся, что и папа-Леша найдется… Завтра я покажу тебе усыпальницу матери. Хосейн велел доставить её прах прямо с солнечногорского кладбища.

— Ах, вот откуда эта страшная история! Твой отец поступил очень смело. И романтично… Почему-то мне не кажется, что он способен на подлость… Послушай, милый, я постараюсь уговорить Тони подождать до октября. А пока, чтобы не разжигать страсти, скажем Хосейну, что согласны на его условия без всяких «выкупов» и документов. Думаю, Тони и сама не торопится стать мадам Картье. Ведь ты такой красавец вымахал — обалденный жених! Да ещё — герой. — Виктория за уши притянула Максима и чмокнула его в лоб. Хохоча, они повалились на весело взвизгнувшую постель, скинув на пол хрустальную ладью.

…Под окнами виллы, в благоухающих зарослях покой «влюбленных» охранял усатый офицер внутренней стражи. С невозмутимым лицом он прислушивался к визгам и возне, доносившимся из раскрытого окна, шепча сочиненное только что заклинание: «Да продлит Аллах дни светлейшего государя Хосейна, славного отпрыска его Бейлима, да укрепит мужскую мощь, данную сим властителям со всей божественной щедростью».

Глава 4. Приглашение к счастью

Пробыв в гостях у Максима всего сутки, Виктория срочно вылетела в Париж, где встречала её обеспокоенная Антония.

— Тебя, дорогой мой доктор общественных наук, хотели убить! Посмотри-ка сюда: полкило пудры, а под ней настоящая травма — всю левую щеку разворотили… Если бы не Артур…

— Слава Богу, опять Артур! Поздравляю, Тони. Только, ради Бога, смотри на дорогу!

Антония неслась «на автопилоте» по знакомой трассе от аэропорта Шарля де Голля к своему дому в Лемарти, живо пересказывая ужасное происшествие в Вирджинии.

— Теперь ещё бок болит и половина волос вылезла — ты у меня в большом долгу, Виктория!

— Кстати, — Виктория развернулась к водительнице правой щекой. Видишь, синяк? Это на память о московском метро! Меня чуть не убили, приняв за тебя, сестренка!

Девушки посмотрели друг на друга и расхохотались — даже увечья располагались у них строго симметрично, в зеркальном отражении. Мимо пронесся, гневно сигналя, огромный автобус, чуть не задевший вылетевший на осевую линию автомобиль Антонии.

— Ладно, будет о чем поболтать за обедом. Я все приготовила дома — не идти же нам с тобой в ресторан! Сенсации пока не нужны. Тем более, ты должна взглянуть на свое фамильное «поместье», — Виктория Меньшова-Грави, добавила она с усмешкой.

Попав в этот дом, Виктория осматривалась, как в музее, припоминая произошедшие здесь знаменательные эпизоды. Неужели сюда забрел в конце двадцатых годов Шура Зуев в своей облинявшей белогвардейской шинели? Здесь прошел короткий, невероятный роман юной Алисы и красавца Филиппа. В этих стенах нашел друзей начинающий бизнесмен Остин Браун, захаживающий к Александре Сергеевне и устраивавший праздники для детворы, среди которой блистала его будущая жена… А Йохим Динстлер? Вот тут, в дверях, поправляя очки стоял он в то давнишнее, фантастическое Рождество… Так просто и абсолютно невероятно.

Два дня назад на старенькой подмосковной даче мать показала ей место в саду между кустами разросшейся сирени.

— А вот здесь мы с Лешей ставили «манеж» для тебя. Ты выбрасывала из него игрушки и пыталась жевать траву.

Виктория уставилась на памятное место, сраженная непонятными ей чувствами — «Это так просто, что я даже не могу осознать всей значительности», — сказала она матери.

И вот теперь так же оторопело рассматривала она старый французский дом, хранящий тени ушедших памятных дней, событий, которые, как ни странно, имели, оказывается, прямое отношение к ней, никому здесь тогда неведомой, толкущейся в деревянном манеже крюковского сада.

— Потом, потом все рассмотришь! А сейчас — за стол! Мне не терпится услышать о твоих приключениях. Ну и развлеклись мы, Тори! Даже смеяться не могу — бок болит. — Антония сама раскладывала в тарелки магазинные салаты, поскольку специально отпустила прислугу. — Артур проговорился, что ты неравнодушна к крабам. Тогда это все необходимо съесть тебе. Симпатизирующая мне хозяйка местной закусочной изготовила специально для «гостей», поскольку для меня придерживает вот этот паштет из сырого филе!

— Узнаю, в Парме меня специально накормили чем-то подобным, помогая «войти в образ» А. Б. И знаешь, это было не самое страшное.

— Тори, а ведь я, сидя со своим животом под крылом матушки Стефании, одинокая, заброшенная, думала, что ты та веселишься на всю катушку приемы, презентации, полеты с магами… А ещё все эти жужжания прессы «Ура, мисс Браун! Да здравствует А. Б.!» Каково?

— Бедная «железная маска»! Зато я чувствовала себе камикадзе каждый раз, выходя за дверь своего гостиничного номера… Да и в номере… Тони, ведь я даже не знала, как открывается флакончик с шампунем!

— Ха, зубами! И вообще — это дело дизайнеров. Нам-то, потребителям, совсем не обязательно вникать. Только плати и качай права! Вызывай главного администратора и — в разборки. Он сам откроет, да ещё вымоет тебя с большим удовольствием.

— Вот этого я как раз и не умела делать. Но ничего, постепенно дошла, благодаря тебе… Но а ты, затворница, хитрее всех оказалась: такой парень по лужайкам бегает! И прямо ко мне на шею: «Мамочка!» Он нас упорно путает. Умерла бы от зависти, если бы не свои конкретные перспективы, — Виктория многозначительно подмигнула.

— Потрясающе! А наш поэт не промах! — обрадовалась Тони.

— Ты тоже, дорогая моя, все успела. Знаешь, кто вытащил меня с того света? — Храбрый и прекрасный рыцарь, которого я обожаю! — заявила Виктория.

— Как это? Твой рыцарь, то есть юный Дюваль, насколько я поняла, все это время был при мне.

— Меня спасал, в полной уверенности, что борется за твою жизнь, принц Бейлим Дали Шах, он же — мой брат Максим, который думал, что я погибла пять лет назад! Примчался за Тони Браун на своем «Боинге», отстреливался от бандитов, шептал «любимая». Ох, и заморочила ты бедному мальчику голову! Я с полной серьезностью выступаю его защитником и парламентером. — И Виктория рассказала Тони продолжение московской истории, развернувшейся уже в других широтах.

— Сейчас Максиму ничего не грозит более, чем любовная горячка, — завершила она свой рассказ и добавила: — Тони, подожди его, если не хочешь упустить свое счастье. Так и быть, оставим идею «двойной свадьбы». Нам с Жан-Полем придется поторопиться.

— Видишь ли, — печально вздохнула Антония, — мне нечем порадовать твоего подзащитного. Я попросту не имею права губить его жизнь. Ну будь он хотя бы графом или лордом каким-нибудь! А так — «надежда династии», «будущее Востока» — жуть какая-то! Слишком большая ответственность. К тому же… — Антония задумчиво покопалась у себя в тарелке и выдохнула признание. — А. Б. ведь не всегда, как ты понимаешь, будет такой, предстоит поменять «шкурку». Я сама уже привыкла к этой мысли и даже нахожу в ней некоторое облегчение, но… этот парень, Максим, буквально с ума сходит от моего антуража. Чуть не молится, каждую черту боготворит — портреты развесил, пленки коллекционирует… Да и сын у меня уже большой, дорогая. Это не шутка. Максим же, увы, так молод. Нет, Тори, увы, партия не складывается. Зато «двойная свадьба» не отменяется!

На следующий день «сестры» были на Острове. Остина только что выпустили под строжайший надзор жены и домашнего врача. Он применил всю силу убеждения, заверив клинический персонал, что медицинская помощь ему в ближайшее время не понадобится. Еще бы — полученное от Алисы известие означало полную победу — обе девочки, отнимая друг у друга трубку, сообщили о своем скором прибытии. «Они звонили из Лемарти и были очень веселы! Мне кажется, Остин, они подружились!» — радостно доложила Алиса.

— Ну, тогда я уверен, что абсолютно здоров. Присылай за мной немедля, а дома подготовь все к празднику. Как же я ждал этого дня! — оживился Остин.

И вот они сидели все вместе за торжественно накрытым столом, делая вид, что это всего-навсего очередная семейная трапеза. «Сестры» исподтишка переглядывались и, наконец, чуть не хором сказали: «Мы сильно провинились и требуем наказания».

— Только, пожалуйста, не волнуйся, папа, все обошлось! — предупредила встревоженный взгляд Остина Тони. — Сейчас мы по порядку изложим свои истории и вы решите, что с нами дальше делать.

Антония пыталась свести криминальные доклады к юмористическим рассказам.

— Но в начале, детка, позволь нам выразить полнейшее восхищение твоим завоеванием Америки! Даже сюда, на Остров, пришла куча телеграмм и я возила отцу в больницу кассету. Там, конечно, много всего наворочено, но этого и требовала аудитория твоего «ринга». — Алиса обняла дочь.

— Что там говорить — прямой нокаут… Но лихо все закручено. — Остин хитро прищурился.

— Как ты догадался? — удивилась Антония.

Остин кивнул на перстень, украшавший правую руку Виктории:

— Сразу видно, кто здесь шею гнул, надрывался, а кто цветочки собирал.

— Я просто хотела помочь Тони. То есть, мы с Жан-Полем. Вернее, с Ингмаром Шоном, — смутилась Виктория.

— Это, я думаю, замечательная история, которую мы с Алисой выслушаем на десерт, смакуя, как гурманы, все подробности. А сейчас, хотелось бы узнать происхождение украшений на ваших щечках. Ведь вы не станете убеждать, что теперь «так носят»? — Остин переместился в кресло-качалку, готовясь к длинному разбирательству.

Рассказ о происшествиях в Москве и Америке действительно получился долгим. Девушки перебивали и дополняли друг друга, запутывая и без того мало понятную ситуацию, Алиса, стараясь не упустить сложную нить, но все равно сбилась, не разобрав, кто на кого охотился, и кто кого спас. Странную иллюзию создавало все-таки одновременное присутствие «двойняшек». Сразу обнаружилось множество различий — в интонациях, в движениях, манере общаться, а голова все равно кружилась как от игры зеркал.

Остин же понял все и даже значительно больше, чем кто-либо из присутствующих. Оставались кое-какие вопросы и главное: кто сорвал охоту, затеянную с дьявольской хитростью Кассио?

— Ну что же, крошки, вам, несомненно, здорово везет. Вы успели заполучить надежных защитников, способных переиграть самого Альконе Кассио, — сказал Остин, подводя итог. — Видишь, Алиса, какие девочки у нас выросли — совсем непростые и вполне самостоятельные. Сами со всем справились.

— А разве это не ты «страховал» нас, папа? Кто же тогда разыскал Шнайдера и направил его ко мне? — удивилась Антония.

— Я вообще не знал о вашем заговоре. И сейчас должен был бы хорошенько выпороть обеих. Серьезно, девочки, вы допустили оплошность, которая могла бы окончиться трагически. Чудом трагедия превратилась в водевиль. А ведь замысел был совсем нешуточный… — Остин содрогнулся, представив, какой финал должны были бы иметь по «сценарию» Кассио эти эпизоды… — К тому же, с вашей стороны было недопустимым воспользоваться моей беспомощностью. В больнице меня надежно охраняли от лишней информации и возможных волнений. А Мейсон Хартли упустил Вику, понадеявшись на её благоразумие и слово чести. Он же не разведчик, и не нянька — ученый с мировым именем, целый институт на шее… Эх, дочки, обидели вы меня!

— Папа, папочка! — раздалось одновременно, и сестры с двух сторон заключили Остина в объятия.

Историю о «завоевании Америки» слушали уже ночью, на террасе, как фантастическую сказку.

— Ах, как жаль, что вы не можете мне до конца поверить! — обиделась Виктория. — Честно слово, Маг не только предсказал появление Жан-Поля в моей жизни, но и вот этого камня!

Она подняла руку, и перстень, словно вдохновленный всеобщим вниманием, выдал длинную «трель» переливчатых лилово-сиреневых отблесков.

— Я рада, Тори, что это кольцо оказалось тебя таким замечательным образом. Рада за тебя и Антонию. Но помни, в десятый день рождения ты положишь эту реликвию в шкатулку твоей дочери, — сказала Алиса. — Я, действительно, начинаю верить в его мистическую власть.

— Уж если речь зашла о детях, то мне надлежит признаться… Мы собирались пожениться с Жан-Полем в июле, но траур по дяде Йохиму сорвал наши планы. Короче… — Виктория радостно оглядела присутствующих, — неделю назад я узнала о своей беременности!

— Вот и отлично! Мы не слишком запоздаем, если назначим на начало сентября двойную свадьбу здесь, на Острове? У нас с Тори все обговорено, осталось уломать «стариков», — сообщила Антония, — Только, пожалуйста, без эмоций! — добавила она, заметив радостный столбняк, охвативший родителей.

— Счастье — это само сильное оружие. Я никогда не чувствовал себя таким беззащитным, разнеженным, умиротворенным, — подходи и бери голыми руками. — Остин обнял жену. — Я сейчас до глупости счастлив, Лиза. Даже колени подкашиваются, как тогда, в больнице, когда ты сказала мне: «Я теперь твоя семья, Остин…»

…На следующее утро Остин Браун выглядел совершенно здоровым и помолодевшим. В глазах сияла победоносная деятельная энергия, так что Алиса сразу поняла — Остап затеял нечто грандиозное.

— Невероятно, Лизанька, — мы увидим под венцом сразу двоих наших девочек… И покончим одним махом со всеми тайнами, злодеями, слежками… У Виктории появится дочка. А Готтлиб станет Картье.

— Что-то не очень радостно прозвучало у тебя, дружок, последнее заявление, — Алиса набросила на плечи мужа вязанный жакет.

Они сидели на террасе, обращенной к морю, встречая восходящее солнце и любуясь белыми барашками пены, которые начал закручивать на пологих волнах разгулявшийся ветерок.

— Все, милый, подавай в отставку. Я тебя больше ни в какие деловые поездки не отпущу. — предъявила ультиматум Алиса. — Руководи ходом мирового прогресса отсюда.

— А я никуда и не рвусь. Благословлю наших девочек, займусь внуками и разведением коз.

— Почему коз?

— Лошадьми мне увлекаться поздно, а хоть одну козочку обязательно выращу и назову её Роза в честь «няньки» моего Алексея.

— А как насчет Евгении? — лукаво спросила Алиса, зная пристрастия мужа к торжественным акциям.

— Не беспокойся, на этот счет у меня есть соображения… И по поводу Максима тоже. Все-таки смелый парень, этот принц. Лешкин мальчик, считай мой внук… Но с ним нелегко придется, как говорят у русских: «Восток дело тонкое»… И нам пора, Лиза, заняться приготовлениями. И разослать приглашения самым неожиданным для свадебной церемонии лицам. — Остин протянул жене составленный список.

— Да, у тебя здесь намечается представительная пресс-конференция, удивилась, просмотрев список приглашенных, Алиса.

— И конференция, и свадьба, и усыновление, и День Победы! — загадочно улыбнулся Остин.

«Невероятно, совершенно невозможно. Тебя облапошили, Алькончито, как старушку в подкидного дурака. Было бы понятно, если бы Шнайдер ухлопал ненавистную русскую, то есть скрывающуюся под её личиной Антонию. Но вот почему он спас ее? Да потому что некто, разыскавший Шнайдера, рассказал ему о подмене!»

Кто и где разыскал этого идиота, если данные по нему отсутствовали в генеральном банке информации до последнего момента, до той самой минуты, когда, махнув рукой на изящество композиции, Кассио решил обойтись без Шнайдера, отправив к Антонии профессионалов. Менее забавно, зато вернее и оформлено все будет как надо: ограбление загулявшей неизвестной крошки, которая окажется самой А. Б., потянув ниточку разоблачительного следствия.

И что же докладывает шефу заикающийся секретарь? Девушка скрылась под защитой неизвестного спасителя. Один из агентов пострадал и находится в больнице. Другой, доставленный с отчетом, клянется, что крошку защищали двое. Причем, именно второй, в черной шапочке с прорезями глаз, нокаутировал лежащего в больнице с переломом коллегу. Описание человека, увезшего девушку, по всем параметрам соответствуют «портрету» Шнайдера. Как трактовать эту неразбериху? Откуда появился в нужный момент и в нужном месте пропавший Шнайдер?

Альконе скривился, как от зубной боли — совершенно очевидно, что за игровым столом стоит не он один. Незримый противник изменил комбинации, опередив его ходы на полдвижения… Очевидно — и невозможно.

Московский спектакль был обречен на печальный финал. Арабы быстро отреагировали на сообщение Кассио, организовав устранение «объекта № 2». Люди Альконе удостоверились, что операция организована надежно и церемониться никто не собирается. Филеры русской мафии, нанятые арабами, заверили о своем профессионализме и взялись подбросить к телу убитой пару листков. И вдруг появляется влюбленный принц с армией головорезов! Каким образом попала к нему сугубо секретная, тщательно скрываемая эмиром информация? Хосейн в первую очередь был заинтересован в том, чтобы создать иллюзию несчастного случая, произошедшего с пассией его сына в дальней России. Поэтому он так и уцепился за вариант Москвы. Не ожидая, конечно, какой «сюрприз» обнаружится в сумочке погибшей — доказательства её причастности к российской разведке и родственной связи с принцем Бейлимом, имевшем (вот это сенсация!) полурусское происхождение; Кто прислал в Москву принца? Ясно, — тот же, кто и разыскал Шнайдера.

Кассио редко выходил из себя, предпочитая затаиваться и выжидать. Но вмешательство невидимого противника, имеющего доступ к секретной информации, — это уже открытый вызов, смертельное оскорбление! Значит, Браун не так слаб, чтобы, находясь в больнице, не суметь разрушить происки Кассио и ещё дать ему понять: «Все твои тайные игры у меня как на ладони, голубчик. Достаточно мизинцем пошевелить и куклы будут плясать под мою дудку!»

«Нет, это уже слишком, Ну что ж, вы сами толкнули меня на крайний ход, господин Браун. Не в моих правилах грубая работа, но на сегодня и она сойдет», решил Кассио. Спешно собрав совещание, он сформулировал сотрудникам особое задание: разработать версию причастности Остина Брауна к наиболее скандальным историям последних месяцев и позволить «просочиться» этой информации в самые горластые органы информации.

Хорошо оплачиваемая фантазия специалистов отдела «деза» забила ключом. Вечером из предложенных ему версий, Кассио выбрал три: «Браун замешан в продаже российского урана», «Браун содержит на средства концерна „Плюс“ секретную лабораторию по пластическому и психологическому изменению человеческой личности с применением новейших разработок в этой области, ведущихся в Москве». И, наконец, «Личная жизнь Брауна — секреты монстра». Здесь, конечно, фотоматериалы обеих красоток, долгое время водивших за нос общественность, и дублировавших друг друга в тайных махинациях «отца».

Пусть опровергают, копаются, доказывают. Что-нибудь найдут в итоге. Но зато этот месяц будет настоящим адом для Брауна и, скорее всего, последним в его жизни.

Прямо с Острова Антония и Виктория отправились, как и договорились, к могиле Динстлера. Посидели молча — одно то, что были они тут вместе, такие печальные и похожие, значило очень многое. Пигмалион поймет, оценит и, конечно, благословит. Что стоят одинаковые ссадины на скулах — отметины проведенных боев, новый родственный знак «сестер», символ взаимовыручки. На начало сентября объявлена грандиозная двойная свадьба на Острове. Жан-Поль уже начал обосновывать в «Каштанах» свою лабораторию, а Шнайдер — готовить уход со сцены «высокой моды» А. Б. Похоже, Йохим, не стал бы возражать против таких событий.

Мужчины бродили неподалеку, не желая нарушать уединения девушек и обсуждая разгоревшуюся в прессе «антибрауновскую» кампанию. Конечно, кто-то здорово постарался, финансируя эту шумиху. Голоса опровержений звучали робко, ведь совершенно неубедительно, когда отрицают сразу все. К тому же и не хотелось многим, чтобы Брауну удалось вынырнуть чистым из этой мутной воды.

— Похоже, нам придется устроить скромное бракосочетание, — подвел итог ситуации Жан-Поль. — А тянуть больше нельзя — Виктория беременна.

— Поздравляю! — обрадовался Артур, немного лицемеря, — он давно мечтал о том дней, когда сможет открыто объявить о существовании у А. Б. маленького сына и не мог отделаться от зависти.

Девушки сидели, тесно прижавшись и шепчась, как гимназистки во время урока.

— Ты же понимаешь, Антония, — это шанс, который нельзя упустить, горячо убеждала Виктория. — Нам не выбраться из этой ловушки без очень серьезной помощи. И мы должны сделать все возможное для доброй памяти Йохима… Даже то, что эти газетенки сейчас обзывают его злодеем, обязывает нас действовать… Помнишь, мы мечтали в Нью-Йорке о некоем воображаемом «летописце», сумевшем запечатлеть все сложные линии нашей истории, все изгибы её сюжета… Это именно тот самый шанс.

— Но почему не я? — спросила Тони.

— Уж тут точно — моя роль. Пойми — я хорошо знаю этого человека. Только мне под силу убедить его восстановить справедливость. И почему-то кажется, он не сумеет остаться в стороне.

Накануне, с гадливостью просматривая статьи, порочащие Брауна и Динстлера, Виктория случайно натолкнулась на знакомое имя. Бенджамен Уилси, «плодовитый писатель», направлялся в круиз на трансатлантическом лайнер «Морро Касл» в компании избранной публики, затеявшей это увеселение под флагами различных благотворительных организаций.

Имя Антонии Браун, приведенное в списке, не сопровождалось отсылками к разгоревшемуся в прессе скандалу, и это означало что высокий круг приглашенных в путешествие игнорирует колебания погоды «внизу» — в мире желтой прессы и обывательского интереса к «грязному белью».

В ряду приглашенных на борт «Морро Касл» значился и Бенджамен Уилси Венечка, внук Августы Фридриховны, — «американский писатель», выпустивший серию романов и литературных исследований на русском и английском языках. Кое-что, получая из Америки, Августа хранила на специальной полочке, хвастаясь перед клиентами и давая читать Виктории. От Бенджамена пришло три года назад на Остров сообщение о кончине бабушки, почившей во сне под трансляцию «Травиаты», идущей из Гранд Опера. Виктория, учившаяся в то время в Америке, получила переправленное Алисой письмо лишь через неделю и отправила господину Уилси телеграмму с соболезнованиями. Гладкие, шаблонные, оскорбительные в своей формальности слова. Но что могла она ещё написать, этому незнакомому человеку, о незабвенной Tante Justi? Про «розовые платья», «дневник комплиментов» или «алмазные слезы»?

Уже несколько раз их пути разошлись, не соприкоснувшись. Впервые — в тот рождественский, дождливый вечер, когда озябшая Виктория встречала на причале Острова господина Уилси. А встретила совсем не нуждавшегося в её обществе, рвущегося к Антонии, Жан-Поля. Бенджамен не приехал, спутав что-то с визой, а юный Дюваль изо всех сил старался поддержать дух пребывающей в трауре и глубокой растерянности дурнушки Вики.

Потом уже, учась в Америке, Виктория собиралась навестить тетю Августу, но все не знала, как предъявить ей свое новое лицо. А когда решилась — будь что будет, уж Августе-то не надо объяснять лишнего — она сама все поймет, по-своему, с точки зрения волшебства и теории «хеппи энда», то было поздно. Уехали они куда-то путешествовать — внук и бабушка, — то ли в Гималаи, то ли на Ямайку. А вскоре последовало извещение о похоронах Августы Фридриховны и выходе нового романа Уилси, где промелькнул незабвенный образ «засушенной маргаритки» и даже кое-что из их общего российского прошлого. Виктория без труда узнала куйбышевскую коммуналку, себя, Лешу и Катю.

Как-то через Мейсона Хартли она осведомилась о паблисити Уилси и получила самые лестные отзывы — Августа по праву гордилась своим внуком: и взгляды у него прогрессивные, и гуманист, и скромен при всей известности и талантах. А кроме того — на виду не толчется, живет почти затворником, славой пренебрегает. В общем, как раз то, что надо. К тому же Виктория ощущала необъяснимое притяжение к этому персонажу их общего «романа». То ли долг перед ним какой-то чувствовала, то ли смущала недоговоренность, незавершенность сюжетной линии, завязанной Августой и с её кончиной так неловко оборвавшейся.

И вот теперь, обнаружив Уилси рядом с именем А. Б. в списках участников круиза, Виктория решила — знак свыше подан, пора воспользоваться предоставленным им, возможно последним, шансом. В общем: «Ваш выход, артист, ваш выход!»

Уговаривать Антонию долго не пришлось. Она уже послала отказ от участия в поездке и вдруг срочно сообщила, что нашла возможность принять предложение и прибудет на борт в сопровождении Шнайдера.

Далее Виктории надо было успеть сработать чисто — помелькать среди приглашенных, уговорить Уилси о помощи и покинуть судно в ближайшем порту вместе с Артуром. Пусть потом изощряются в толковании поступка А. Б. — это уже не будет иметь никакого значения. Издержки оплатит Шнайдер из счета А. Б., а свадебные события удовлетворят жажду всех любопытных.

Рассчитывая пробыть на судне всего сутки, Виктория хотела обойтись без багажа, но пришлось взять приличный чемодан, в который была спрятана заветная сумка. «Сестры» сложили в неё все, что можно хоть как-то пригодиться Уилси — письма, фотографии, обрывки дневника, который периодически вела Вика, выданные Антонией из семейного архива документы и прочая мелочь, обнаруженная тут и там. Ко всему этому прилагалась школьная тетрадь, исписанная Викторией за три ночи: «Невероятная история доктора Пигмалиона». Пусть Уилси поступает, как подскажет ему совесть, писательское чутье и память об ушедшей Августе.

— Боже мой, девочка, после того, как я подобрал тебя голую в Венеции, моя жизнь превратилась в сплошной детектив, в котором распределены все роли и я сам — постоянно остаюсь за бортом, чтобы умирать от неизвестности и волнения, — сетовал Жан-Поль, провожавший Викторию до причала в Нью-Йорке, откуда стартовал «Морро Касл». Сейчас огромный белый дворец виднелся из окошка их машины вместе с толпой, окружающей трап. — Там уже царит предстартовый ажиотаж. Фотокорреспонденты облепили столбы и телефонные будки. Ужас! Тори, я не пущу тебя!

Он схватил её за руку в неподдельном испуге.

— Не паникуйте, мсье Дюваль, я не отойду от вашей невесты ни на шаг. Мы ведь не первый раз играем в паре, — заверил Артур, воспылавший теплыми чувствами к Виктории, особенно после того, как спас ей жизнь. Правда, вышло так, что выручил он все же Антонию, но ведь мчался-то он к ней, к Вике!

— Милый, ты же лучше всех понимаешь, как важно, чтобы «рисунок судеб» вех близких нам людей обнаружил свои чистые, возвышенные очертания в объективном исследовании Уилси. — Виктория с легкой укоризной заглянула в глаза Жан-Поля. — Я не боюсь быть выспренной. «Пафос возвышенного» задан в этой истории не мной… И я убеждена, что мы не должны позволить погибнуть в разрастающейся грязи скандальных домыслов этим не до конца ещё проявившимся, значительным линиям… Затейливой красоте, которую зачем-то вложили в нашу жизнь высшие силы…

— В так называемый материалистами «способ существования белковых тел», — добавил Жан-Поль и хитро улыбнулся. — А ведь, оказывается генетика и поэзия очень близки: тот же творческий механизм, те же законы сотворения нового: алгебра в союзе с гармонией.

— Ладно, милый, мы это все обсудим послезавтра. Ты понял, где должен встречать нас? Если, конечно, капитан судна не передумает — остановка в порту N целиком на его совести. — Тори повернула к Жан-Полю сияющее предстартовым волнением лицо: — Ну, как я?

— Великолепна, как всегда. Только эта шляпка…

— Пора, пора, скоро поднимут трап, — спохватился Артур. — А шляпку мисс Три от волнения одела задом наперед. Поверьте, поклонники «высокой моды» сочтут это высшим шиком! И завтра половина пассажиров будет выглядеть точно так же!

…Виктория, по всей видимости, выглядела странно, встреченная на борту капитаном Уолтером Миллиганом и эскортом окружающих его знаменитостей. На неё поглядывали с нескрываемым любопытством — все же сплетни, пренебрегаемые этими людьми, возбуждали интерес к А. Б. и можно было не сомневаться, что вскоре она подвергнется нашествию журналистов. Девушка находилась в приподнятом настроении, с радостью отвечая на приветствия знакомых и даже малознакомых людей. «Теперь уже все равно, сочтут меня сумасшедшей или авантюристкой», — думала она и нисколько не удивилась, что в соответствии с условиями контракта (!) в её «люксе» находилась «камеристка» — служащая «дома Шанель», следящая за гардеробом мисс Браун, поскольку было условлено, что ничего, кроме продукции этой фирмы на знаменитом теле за время путешествия не появится.

Виктория распахнула зеркальные стенные шкафы, отведенные под гардероб, и вздохнула «Прекрасно!». Того, что переливалось и струилось здесь, благоухая её любимыми духами «Arpegio», хватило бы на экипировку целой олимпийской команды. Все же жаль, что эти великолепные туалеты останутся без употребления. Ах, как неплохо смотрелись бы они, в самом деле, на борту этого славного «пароходика», украшая загорелое, с наслаждением готовящееся к материнству тело Виктории…

«Морро Касл» выглядел великолепно во всем блеске роскошного оснащения. С группой привилегированных гостей под предводительством капитана Виктория совершила экскурсию по кораблю, рассматривая плавучий город. Все здесь было настолько великолепно, что приходила на ум жуткая история «Титаника», привлекающая любопытство своим изысканным трагизмом уже более восьми десятилетий.

На корабельной кухне, повеявшей аппетитными запахами готовящегося торжественного обеда, Виктории вдруг стало дурно. «Полтора месяца, а уже характер показывает», — подумала она про будущего ребенка и попросила его: «Потерпи, милый, нас ещё скоро начнет качать. Потом немного полетаем на самолетике и будем сидеть дома». Какая-то дама, оказавшаяся журналисткой Диной Зак, «сосватавшей» когда-то Лагерфельду начинающую манекенщицу Антонию Браун, заботливо помогла ей выбраться на палубу.

— Ты позеленела, моя милая. Мне кажется, будет легче на свежем воздухе, — она подозрительно присмотрелась к девушке и Виктория охотно кивнула:

— Да. Ты угадала. Только это пока — между нами.

Пусть идет звонить по сему кораблю — все равно через две недели свадьба и Антония добьет всех появлением Готтла.

До позднего вечера Виктория отсиживалась у себя в каюте под охраной Артура, ссылаясь на недомогание (причина которого, уже наверняка, была всем известна). Она дописывала комментарии для Уилси. Про Динстлера и Артура, про Шона и александритовый перстень…

К «Балу величайших знакомств» камеристка посоветовала Антонии (в соответствии с задумкой Маэстро) появиться в белом гипюровом длинном платье с разрезами до бедер и таким крупным рисунком кружева, что в прорези едва не выскальзывали обнаженные груди. Да что там, — выскальзывали, только на это не стоило обращать, по задумке модельера, никакого внимания — невинность, чистота, полная неосведомленность о своих чарах и сексуальной притягательности — взлохмаченная девчушка, выскочившая в чем попало в лунный сад. Наедине с собой, соловьями и грядущей любовью.

Отлично, она сыграет это и будет ослепительно улыбаться всем, кто посмотрит на нее, а кто обратится «на ты», скажет — «ой, как давно хотелось повидаться с тобой и кое-что рассказать. Заходи завтра после ужина!» Пусть приходят поболтать с огорошенной исчезновением А. Б. камеристкой…

Окруженная вниманием, подогретым американской победой, слухами об уходе из шоу-бизнеса и темными газетными сплетнями, Виктория сияла в центре бала. Предстоящее знакомство с Уилси вдохновляло воинственный пыл — она и вправду была невероятно хороша, примагничивая плотный круг знаменитостей. Каждый старался обратить на себя внимание А. Б. изысканными комплиментами, шуткой. Официанты подносили ей букеты с визитными карточками, а оркестр исполнял уже четвертую мелодию, заказанную для Антонии Браун. В победно кураже Виктория выпила пару коктейлей и даже умудрилась без отвращения проглотить что-то сливочно-фруктовое, украшенное орхидеей.

Кокетничая и болтая, она не упускала из поля зрения Артура, маячившего на периферии, среди знаменитостей «третьего ранга», и заказала у чернокожего руководителя оркестра, одетого в розовый полосатый пиджак, Венский вальс ровно к полуночи.

— Будем рады сыграть для вас, мисс А. Б., — широко улыбнулся он толстыми губами, так что лоснящийся подбородок зажал нежную розовую «бабочку».

Артур подмигнул — «пора!» Он уже заранее выведал местоположение Уилси и его распорядок дня. Бенджамен отсиживался в каюте на второй палубе, так что Виктории придется проскользнуть в свой «люкс», забрать документы и незаметно нанести визит Уилси. Она ещё не забыла о нападении на Антонию и московских головорезах. Опасность мерещилась везде — особенно на пустой палубе, орошаемой дождевыми потоками в перемешку с брызгами разыгравшихся не на шутку волн. Шаги и беспокойные тени мерещились за поворотами коридоров, под лестницей, — скрипнула и чуть-чуть приоткрылась дверь незнакомой каюты. Боже! Ведь теперь она втягивает в опасную игру Уилси, подставляя его под удар невидимого врага.

У себя в каюте Виктория извлекла из чемодана спортивную сумку, накинула поверх платья темный плащ и, поколебавшись, сняла жмущие «лодочки». В коробке с обувью она нашла неведомо с какой целью попавшие сюда «горные» ботинки (возможно, пассажирам «Морро Касл» предстояла вылазка на скалистый берег, дающая возможность модельерам продемонстрировать широкий диапазон — от ночной пижамы — до спортивного пуховика).

Одевшись, Виктория выскользнула на палубу, и в соответствии с заранее изученным маршрутом, старательно обходящим модные места, добралась до каюты Уилси. За дверью тишина. Она неуверенно поскреблась. Дверь неожиданно открылась, в ней стоял босой мужчина средних лет, заправляя в далеко непарадные брюки мятую джинсовую рубаху. Видимо, она лепетала что-то невнятное, рассматривая его во все глаза — того самого Бенджамена, Венечку, которого видела только однажды на маленьком фото, присланном августе (если не считать газетные портреты, сопровождающие интервью). Короткая борода с проседью, крупный «умный» нос и Августина манера хмуриться. Именно так поднимались её брови, когда происходило что-нибудь неугодное, неловкое, некрасивое.

Виктория заволновалась, как ученица перед строгим экзаменатором, и сразу стала пододвигать поближе к его босым ступням свою сумку. Понял ли он что-нибудь из её объяснений, если здесь вообще что-то можно было разобрать непосвященному человеку? Но Уилси — не чужой! Именно поэтому она выбрала его и заговорила по-русски. Поэтому умоляла о помощи, пав на колени. А когда услышала бой часов, заставила его принять свой дар — Венский вальс, залетавший издали.

Ошарашенный Уилси не успел вернуть брошенную гостьей сумку. Виктория исчезла, до боли в сердце сожалея о том, что не имела лишней минуты, а ещё лучше — целого вечера на рассказы и убеждения. Да просто на то, чтобы лучше узнать этого человека, которому доверила столь многое…

Артур, поджидавший её на палубе, вынырнул из тени:

— Ну как?

— Взял!

— Тогда быстрее на палубу, там затеваются какие-то тосты и выступления в твою честь. И уже два человека под присягой секретности сообщили мне, что ты ждешь ребенка.

Виктории было весело, бесшабашно весело. В эту ночь «царица бала» прощалась с тайнами, завершая последнюю мистификацию. Никогда больше не совершит она путешествие в каюте-люкс трансатлантического суперлайнера с эксклюзивным гардеробом самого Маэстро. Никогда не сыграет в её честь знаменитый оркестр, не вспыхнут прожектора, не опьянит сумасшедшей влюбленностью хоровод славы.

В прощальном свете этого «никогда» праздничная суета, казавшаяся полчаса назад фальшивой и опасной игрой, засверкала призывным манящим блеском, подстегивая азарт и вдохновение. В последний раз, в последний раз…

«А. Б. была великолепна в эту ночь. Вспыхнув ослепительной кометой, она навсегда исчезла с нашего небосклона. Утром горничная нашла спальню красавицы пустой и надпись „Прощайте!“ на зеркальном шкафу с осиротевшей коллекцией. Антония воспользовалась помадой цикла „Коррида-Шанель“, той самой, что была названа её именем и так похожа на свежую кровь», — летела через океаны выпущенная на волю сенсационная весть.

В то время, как на борту корабля мощным хором звучал вопрос: что бы это значило? Артур и Тори с облегчением провожали уходящий к горизонту силуэт трансатлантического богатыря. Маленький порт, короткая остановка по инициативе капитана лишь для того, чтобы наполнить трюмы фиалками, присланными для украшения салонов фирмой «Бенцони и Кo».

— Он взял, Тони, взял! — Виктория радостно кружила в гостиной парижского дома. — Как же у тебя здесь уютно! Жаль, нельзя пригласить в гости Уилси.

— Почему же нельзя? Во-первых, это наш общий дом, а если уж по всем правилам — твой, дорогая. Во-вторых, если Бенджамен не выкинул сумку с документами за борт, — он наш друг и соучастник. — Антония улыбнулась. — А кроме того — сумасшедший. Значит, обязательно явится.

…В этот вечер «сестры» листали семейные альбомы и предавались воспоминаниям, таким разным и переплетенным, как фрагменты шарады.

— Ах вот! — Виктория вытащила из пачки цветное фото, сделанное на две рождения Тони — «Безглазая Венера и А. Б. в роли Шахерезады». — Тони, у меня к тебе просьба, хорошо, что я вспомнила, уж лучше все решить заранее… Видишь ли, этот дом я тебе, пожалуй, оставлю, а вот подвески Мазарини — отберу.

Антония поднялась на второй этаж и через минуту вернулась с черным сафьяновым футляром:

— Слава Богу, они на месте. Я ведь такая растеряха! Драгоценности держу в сейфе, а с бижутерией совершенно не церемонюсь. — Она с трудом нашла потайной замочек и на кружевную скатерть выскользнуло сказочное ожерелье. — Великолепная копия. И, видимо, довольно дорогая. Артур в времена подозрительности к Шону втихаря носил эту вещицу экспертам.

Антония застегнула замочек на шее Тори и залюбовалась игрой подвесок.

— Это, кажется, цирконий, той самой фантастической огранки, немного белого золота вместо платины и побольше желтого, но невысокой пробы… Для тебя эта вещь, как я понимаю, представляет особую цену? — она с намеком посмотрела на Викторию.

— Да. По условию моего «контракта» с Шоном в честь удачи американской ленты я должна одеть эти камни на свадьбу.

— Странная просьба для влюбленного мужчины, — с усмешкой прокомментировала Тони. — Это вещь твоя, распоряжайся ею по своему усмотрению. Но на месте Жан-Поля… — она погрозила пальцем.

— Господи, какая разница, что у меня будет на шее, если в животе уже обосновался маленький Дюваль… — Виктория погладила живот, совершенно незаметный под свободным свитером. — Но если он будет так активно расти, боюсь, придется заказывать платье с завышенной талией.

В «Доме Шанель» Антонии простили бегство с «Морро Касл», получив неустойку за невыполнение условий контракта и феерический заказ — свадебный туалет для А. Б., причем, в стиле «королевский Ренессанс». Модель сконструировал сам Маэстро со всем знанием дела, а портнихи были несколько озадачены: А. Б. требовала свадебное платье в двух экземплярах! Возможно, невеста собирается совершать бракосочетание под водой, ведь теперь в моде экстравагантность: свадьба в воздухе, в горных пещерах, в камере невесомости…

Феликс Картье не одобрял традиционный стиль туалета, выбранный Тони.

— Уж если ты не доверила это дело мне, надо было заказать Пако Рабану. У него великолепно получается космическая тема из ультрасовременных материалов… Ну если тебе непременно надо путаться в шлейфе из брюссельских кружев, — я готов соответствовать, дорогая, — покладисто согласился он, ещё не ведая, что Антония забросила спальню с его «Венерой».

Они вообще виделись всего два-три раза: на открытии выставки Картье и последующем приеме «У Максима» — на ужине для приближенных знаменитостей, и лишь однажды дома, в столовой парижского дома Антонии, причем, в присутствии неизменного Артура. Тони абсолютно «не понимала» намеков жениха, жаждущего перейти к интиму, и постоянно втягивала Шнайдера в обсуждение свадебной церемонии. В конце концов Феликс не выдержал.

— Тебе не кажется, милая, что кое-какие вопросы мы все таки должны решить наедине? — спросил он с вызовом.

— Ах да, конечно, дорогой. Я как раз очень хотела… Артур, ты не посмотришь, что там гремит в саду?

— Я так хотела. — Тони остановила Феликса, потянувшего её в спальню. — Пару слов, милый. Возможно, они решат многое, и тебя не потянут в постель с… — она мрачно потупилась.

— Ты больна, Тони? — насторожился Картье.

— Нет. Я всего лишь хотела предупредить тебя, что имею шестилетнего сына. Согласись, это лучше было сделать заранее…

— Сына или предупреждение? — Феликс был явно озадачен, но тут же взял себя в руки. — С «приданым» или без, «звезда подиума» или домохозяйка — ты моя избранница. — Он снова сделал попытку увлечь Антонию на второй этаж, но она, скромно замявшись, заявила:

— И, кроме того — у нас двойная свадьба.

— У тебя есть второй жених?

— Нет, сестра. Мы хотим выйти замуж одновременно.

— Надеюсь, она не рассчитывает на меня?

— Увы, нет, хотя я уверена, ты был бы не против.

Жан-Поль начал серьезную реконструкцию в «Каштанах». Семеро помощников-единомышленников, привезенных Дювалем из Америки, занялись устройством лабораторий. На средства, оставленные «Пигмалионом» для научных разработок, Жан-Полю можно было развернуться, не широко, но вполне основательно. Дюваль стоял на холме, с которого хорошо видна была строительная площадка с уже обозначившимися зданиями — в центре лаборатория, на периферии — вольеры для подопытных животных, а чуть подальше — небольшой дом для сотрудников, где Жан-Полю с женой предназначался целый этаж Он вдыхал залетавший сюда запах цемента и красок, разрыхленной земли и бензина, представляя, как тридцать-тридцать пять лет назад точно так же нетерпеливо наблюдал за ростом своей клиники Пигмалион. Клиники, в которой он собирался творить чудеса.

У Жан-Поля также был сой коронный секрет, при мысли о котором он слегка пьянел. Уже целый год Дюваль наблюдал за малышом павианом. Рожденный от нормальной самки, малыш выделялся белоснежной шерсткой, унаследовав генетический код альбиноса, впрыскиваемый по специально отработанной методе в кровь беременной самки. Черные ловкие пальцы матери перебирали ослепительно-белый мех годовалого детеныша. Это была козырная карта. «Нобелевская премия, по меньшей мере», — сказал Мейсон Хартли, разрабатывавший течении десятилетий способ имплантации донорского гена. «Но первый настоящий результат — твой».

«Мой результат ещё впереди», — думал Жан-Поль, рассчитывавший сотворить чудо прежде всего в своей собственной семье. «Помоги мне, дядя Ехи!» — Он обвел взором долины и Альпы, каштановую рощицу с краснеющей в её зелени черепичной крышей и далекие корпуса лечебницы. — «Ты тут, я знаю. И я приглашаю тебя в судьи! Прошу, не отказывайся, — только ты можешь по праву оценить это».

…Выслушав Жан-Поля, Алиса согласилась. Главное, быть уверенной, что они не нанесут вреда ни матери, ни её малышу.

— Умоляю вас молчать пока, тетя Алиса, — это наша тайна. Шанс ведь очень мал. Но зато я так сильно, так бешено этого хочу!

— Разе я могу отказать Дювалям? А ещё тому, кто клянется именем Йохима… — она закатала рукав блузки, подставляя вену под иглу Жан-Поля.

Накануне свадебного дня, тридцать первого августа, дом на острове был полон гостей. Близкие друзья новобрачных, Дювали с Мари и нежно сопутствующем ей Кристофером, Артур Шнайдер с шестнадцатилетним юношей, называвшим его папой, Мейсон Хартли и три юных ученых, сподвижников Жан-Поля, подруга Елизаветы Григорьевны, Дора из Флоренции и, конечно, супруги Бенцони, доставившие почтенную толстуху в целости и сохранности, с трудом разместились в парадно вычищенном, сияющем доме. Тут и там коробки с подарками, чьи-то чемоданы, шляпы и даже инвалидное кресло, а уж цветов! Похоже, гости надумали завалить цветами весь Остров, хотя и здесь на его лужайках и клумбах благоухал пестрый ковер.

Основной сбор назначался на полдень следующего дня. Конечно, чиновники, должные совершить обряд, представители прессы, съемочная группа, приглашенная для того, чтобы запечатлеть это событие, знаменитые люди из разных сфер общественной жизни — политики, науки, культуры, и десятка полтора журналистов, получивших специальное приглашение.

В гавани Острова покачивался целый караван разнообразных транспортных средств, без конца курсировал на берег и обратно вертолет и катер Брауна, перевозивший пребывающих гостей. Впервые Остров показался по-настоящему маленьким. Ни в парке, ни на пляже, ни в самом доме невозможно было найти уголка для уединения. А всем почему-то необходимо было приватно побеседовать. Уж очень неожиданным и загадочным казалось событие — двойная свадьба! А кто она, эта таинственная «сестра», привезенная из Америки юным ученым, уже успевшим убедить всех в значительности своей научной миссии?

В комнатах третьего этажа, отведенных лишь для членов семьи, Дора, Алиса и Сильвия одевали невест. Женихи, приняв от волнения аперитив, нервно курили на террасе, стараясь не попадаться на глаза прогуливающихся в саду людей.

— Похоже на выборы в Парламент, — сказал Феликс.

— Или на взятие Бастилии, — добавил Жан-Поль, уклоняясь от прицеленных снизу объективов.

День выдался прелестным. Тонкая вуаль высоких серебристых облаков сдерживала напор яркого солнца. В центре круглой площадки в саду, преобразованной под банкетный зал, возвышался увитый цветочными гирляндами шатер, чуть ниже — накрытый ковром помост с микрофоном. В кустах расположился оркестр, а полсотни столиков, разбросанных вокруг «сцены», плескались в порывах теплого ветерка полотнищами длинных белых скатертей. С балкона они казались стаей лебедей, готовой взлететь в высокое небо. От благоухания цветов было трудно дышать. Все новые и новые букеты, присланные друзьями и знакомыми, прибывали на Остров с посыльными. Комнаты молодоженов походили на цветочные магазин, так что мадам Алиса распорядилась вынести часть вазонов в сад и на террасы, опасаясь фитоотравлений. Она вообще очень волновалась в этот день — за новобрачных, оркестрантов, поваров, за прислугу и погоду.

Но больше всего Алиса боялась за Остина, поскольку уже представляла, что затеял её муж, и могла оценить рискованность этого предприятия.

Ровно в полдень транслируемый через динамики бой старинных часов оповестил начало праздника. Гости притихли, представители муниципалитета в торжественном облачении и лично мэр Канн поднялись на помост, готовые встретить новобрачных. Вступил оркестр, нежно и медленно выводя первые такты Венского вальса. На лестнице, спускающейся из дома, появилась чудесная пара — белоснежная невеста в облаке фаты под руку с высоким стройным юношей. Прямая прядь густых каштановых волос спадает на висок, блестят стекла круглых очков… Гости в волнении привстали, разглядывая новобрачных — А. Б. в «подвесках Мазарини» и с ученым Дювалем!

Вот это сюрприз! Заглушая оркестр, пронесся шепоток изумления, защелкали фотоаппараты, застрекотали камеры. Молодые, остановившись слева от мэра, вопросительно смотрели на лестницу. Но никто не появлялся. Среди гостей повеяло разочарованием — «дойная свадьба» — всего лишь рекламный трюк и ожидай теперь веселого розыгрыша. Действительно, сверху послышались встревоженные голоса, что-то хлопнуло и разбилось, зазвенели стекла и в дверях появилось видение: ещё один жених, в светлых джинсах и свободной белой рубахе, какие одевают герои фильмов с каретами и фехтованием, вынес на руках ворох газа и кружев. Гости захлопали, оценив шутку — «невеста», одетая точно так же, как А. Б., вероятно, окажется негритянкой или переодетым мужчиной… Парень вышел в центр помоста и, потеснив мэра, поставил на всеобщее обозрение свою ношу — раскрасневшуюся, растрепанную Антонию Браун! Откуда-то сверху посыпалась белая метель ароматных розовых лепестков. Улыбнувшись, Виктория с благодарностью дотронулась до украшающего шею ожерелья: она поняла, откуда залетел сюда этот «привет». Ингмар знает, что его условие выполнено.

Минута полной тишины, недоуменного разглядывания девушек — вот это трюк! Полное, невероятное сходство, не достижимое ни прической, ни гримом… И лишь потом — второй всплеск изумления, — жених в шелковой рубахе — не Феликс Картье! Смуглый, восточный юноша, прекрасный, как сказочный герой, с осанкой короля и огненным взглядом Рэмбо!

Увидев эту пару, Алиса едва перевела дух и сжала руку Остина: «Это, это невероятно!» — Иллюзия полная — Филипп и юная Алиса…

— Только они обязательно будут счастливы. Уж очень шустрый у меня внук оказался! — Остин ободряюще поцеловал руку жены и, оставив её, вышел к микрофону.

— Уважаемые гости, дамы и господа! Мне следовало бы произнести большую речь о связи исторических судеб с личными, о том, что сегодня в обновленном мире у добра больше власти, чем было вчера… Но это потом интересующихся этими аспектами проблемы приглашаю после банкета на пресс-конференцию. Сейчас о другом. О личном. Перед вами моя дочь Антония и моя внучка Виктория. Обеих вы хорошо знаете. А рядом с ними Жан-Поль Дюваль — сын моего друга Даниэля Дюваля, и представитель древнего рода далекой страны, который сейчас сам вам представится. — Остин, не зная, в каком статусе явился сюда Максим, передал ему микрофон.

— Бейлим Дали Шах — второй сын эмира Хосейна (и, наклонившись к Антонии, шепнул: «Зухрия родила крепенького парня, хотя и на три недели раньше. Думаю, отец нарочно спутал сроки. Я свободен и я — твой!»).

— Сегодня они вступают в брак, сделав этот день самым счастливым в нашей жизни. И ещё одного человека я хочу вспомнить сейчас — Йохима Динстлера, присутствующего в наших благодарных сердцах. Вот этот мальчик его внук Готтлиб, одновременно и мой внук…

— А также — мой любимый маленький сын, — вставила Антония, присев к наряженному в парадный костюм ребенку.

Пышная кружевная юбка встала колоколом, — она прижала сына к своей груди, потопив в белоснежных волнах фаты. Мальчик, испуганный обилием людей, прижался к её груди: «Мамочка!» Даже в этом платье он узнал ее! Антония бросила благодарный взгляд на Тори.

— Вот это отлично! У меня уже есть наследник — здорово я управился и обскакал папочку! — тихо сказал Максим и подхватил мальчика на руки. — Держись крепче за шею, джигит, сейчас мы с тобой будем жениться.

Гости недоуменно шумели, в который раз перекрывая ступающий оркестр и задавая друг другу бесконечные вопросы.

— Вы недоумеваете, вы хотите спросить меня, как это бывает, чтобы перепутать все на свете, все, что должно следовать по закону и порядку, в соответствии с нашими привычными понятиями? Я отвечу… — Остин сделал паузу, переводя дух. — Так бывает очень часто, стоит только присмотреться повнимательнее и смириться с тем, что любовь — безгранична и всемогуща. Нельзя меньше любить жену, оттого что у вас появился ребенок, нельзя меньше любить мать, если вы женились, нельзя не любить чужих, если есть свои. Потому что нет и не может быть на этой земле своих и чужих… И далеко не все подлежит объяснению. Ученые и богословы, присутствующие здесь, меня поддержат. Надо оставить место Вере и Тайне. А сейчас, прошу вас, маэстро, как раз по этом поводу — наш Вальс!

…Поздно вечером, едва дотерпев до означенного срока, журналисты собрались на пресс-конференцию. Уж кому-кому, а им призыв к сохранению Веры и Тайны показался настолько невразумительным, что ни прогулках на яхтах, ни изыски праздничного стола не способны были возбудить аппетит, а красота двух юных пар — усладить взоры.

— Я счастлив и устал. Поручаю моему другу Даниэлю Дювалю, а на сегодня пресс-секретарю, ответить на ваши вопросы. Если он что-нибудь упустит, я обязательно поправлю, — объявил Остин, заняв место рядом с Алисой. Алиса под столом незаметно сжала руку мужа.

В эту ночь представители «гласа общественности» узнали многое — про мастерство Динстлера и то, как была спасена Алиса, про Зуева, Остапа Гульбу и Алексея Козловского. Про невероятное переплетение земных судеб. Но почти все почувствовали глухую стену, которую невозможно было пробить каверзными вопросами. За оградой молчания, хранимого Остином и Дани, остался Пигмалион с его запредельными экспериментами и связанная с ним история Тони, Максима, Виктории.

— Это чудо, что мои девочки так удивительно похожи друг на друга. Но разве не похожи они на юную Алису, а мой сын Алексей — на меня? А если изволите заметить, — Бейлим Дали Шаха можно было бы счесть родным братом некоего Азхара Бонисандра, погибшего тридцать лет назад.

По рядам пошли фотографии, вызвавшие жадный интерес. Но и они до конца ничего не прояснили, а лишь возбудили дополнительное любопытство. Однако никто из присутствовавших журналистов не мог бы пожаловаться, что не набрал сенсационной информации за эти часы больше, чем за всю предыдущую карьеру.

— Мне бы не хотелось сразу оказаться банкротом, потеряв весь капитал загадочности, а вас оставить без надежды на новые сенсации. Припрячем, Дани, кое-что для будущего, которое, отнюдь не утратит интереса к чудесному, — сказал Остин, закрывая встречу. — Возможно, вам многое удастся разгадать самим — ведь все мои тайны перед вами! — Распахнув двери в сад, Остин кивнул на танцующие пары. — Присмотритесь повнимательней, разве они не подстегивают вашу фантазию, господа художники?

Большой танцевальный круг образовался на месте «банкетного зала». Столики с напитками и десятом перенесены на лужайки, в ветвях огромных деревьев зажглись гирлянды цветных фонариков, а в центре, на возвышении, расположился оркестр с высоким, развернутым лицом к публике дирижером. Он дирижирует спиной к оркестру, он изображает Штрауса — изящный человек с тонкими усиками и длинными черными кудрями! Вот он взмахом палочки устанавливает тишину и по ней, как по белому листу, осторожно и трепетно начинает выписывать знакомую мелодию.

— Вы так и не объяснили нам, Остин, что для вас значит этот вальс? — шепнул Брауну, взяв его под руку, граф Лукка Бенцони.

— Все. Все самое лучшее, что сбылось или могло сбыться. Что случается в жизни, или что можно придумать самим. Смотрите! Разе это не сказка?!

В освещенное прожекторами пространство выплыли две пары — почти бестелесные, почти невесомые и прекрасные, как видения. Они кружили все быстрее, уносясь в волнах музыки, в метели розовых лепестков, в белой пене свадебных кружев и безоглядном счастье, которому, казалось, не будет конца.

…Разве не эта картина мерещилась тебе в последнюю ночь, инвалидка Анатольевна, синеглазая Вика: залитый светом танцевальный круг в ночном парке и плывущие в объятиях любимых белее феи? Смотри, это все уже случилось! Не с тобой, не с сыном твоим, но случилось же! С той, что получила в наследство твое имя, а, может быть, и неизрасходованную, причитающуюся тебе, долю счастья. И твоего, Ехи — Пигмалион, да и всех те, кто сумел затеять и осуществить непростой спектакль в честь побеждающей Радости, Любви и Красоты…

— Мы победили, Лизанька. Мы все, кто верит в закон сохранения Добра и Счастья. — Остин позволил Алисе вести себя с праздника и уложить в постель. Из сада доносилась музыка, смех, оживленные голоса, треск бенгальских огней, перезвон бокалов.

— Вот видишь, милый, а ты собирался умирать! — Алиса пошире открыла балконную дверь и отмерила в стаканчик сердечные капли.

— Выходит, теперь уже можно?

— Э-э, нет! Смотри, что я тебе покажу… — Алиса подняла рукав голубого праздничного платья, показывая исколотую вену.

— Это ещё что? — недоуменно приподнялся Остин.

— Это значит — ещё не конец!

Праздник на Острове оставил за бортом двух человек, причастных к событиям. Один из них двигался к каннскому причалу на быстроходном катере в сопровождении молчаливого эскорта. Два угрюмых человека арабской наружности транспортировали на берег немного пасмурного, празднично одетого европейца. В петлице смокинга серебрилась крошечная розетка — белый металл, выгнутый в виде цветка или антенны.

Картье извлекли чуть ли не из-под венца и унесли к морю молчаливые силачи. Вначале он пытался сопротивляться, но сообразив, что топить его бандиты не собираются и даже проявляют щепетильность в сохранении парадного костюма, успокоился. А по мере того, как удалялся от празднества уносивший его катер, молодой человек погружался в сосредоточенную задумчивость. Над уносившемся к горизонту Островом поднялось праздничное свечение. Но совсем о другом говорило оно воображению Картье: знак, знак оттуда. «Если бы я остался там, то над морем повисла бы радуга». — Он с облегчением вздохнул, друг прозрев, как неудачно складывался его путь к венцу. «Знаки» так и сыпались, а он пренебрегал ими, согласившись на вариант свадьбы, угодный Антонии, смирившись с её холодностью и небрежным сообщением о сыне…

— Благодарю, что не оставила меня, мама, удержав силой от роковой ошибки, — прошептал Феликс и по-дружески распрощался на причале с конвоирами, которых уже начал принимать за посланцев другой цивилизации. Парни поняли его любезность по-своему: — «Ничего не надо. Денег не надо. Прогулка оплачена», — коротко сообщил один из них, пряча за спину руки.

А на другом континенте встречал рассвет посеревший от бессонницы Кассио. Собственно, он и не ведал, что солнце уже поднялось, засидевшись в своем «бункере». Под дулом незримого орудия столпились в белом круге мишени пластилиновые фигурки тех, кто сейчас танцевал на Острове мерцающих огнях праздничного фейерверка. Обреченные торжествовали, поминая его имя с развязной насмешкой. Кассио со стоном откинулся в кресле.

— Ну, как дела у всесильного Карабаса-Барабаса? Я вижу, представление не ладится, артисты явно бунтуют. — Тот единственный, кто имел право появляться здесь, вырос у стола, изучая комбинацию Кассио. — Или ты изменил финал, решив вызвать на поклон счастливые пары влюбленных?

— Ах, пустяшная забава, способствующая пищеварению, — Кассио развернулся к гостю, заслоняя собой «игровое поле». — Что у тебя?

Альконе пристально посмотрел в насмешливые глаза собеседника и, осененный догадкой, резко отодвинулся, открывая проигранную партию.

— Здесь что-то не ладится, верно? Неудачное расположение звезд, магнитные бури… а, может быть… — он взял фигурку с вырезанным на груди крестом и задумчиво повертел её. — Может быть, эту комбинацию хранят неведомые силы?

— Хранят. Тебе пора смириться с этим.

— Давно играешь против меня?

— Как только понял, что ты солгал мне, убедив, что любовь мертва.

Кассио брезгливо поморщился:

— Перестань, тебе давно не шестнадцать. Та нежнейшая возлюбленная, пленившая твое щенячье сердце, оказалась обычной шлюшкой. Знаешь, что она сделала, получив от меня откуп? Продемонстрировала отцу все, чему научила в постели сына. Не слишком высокий класс.

— Ты действительно убежден, что нельзя любить развратных, слабых, глупых, толстых, припадочных или любых других живых людей? Ты и вправду настолько безумен? — Ингмар схватил Кассио за ворот пиджака, с презрением вглядываясь в рыбьи глаза. — Жалкий, больной старик… Ты обманывал ребенка, ты исковеркал жизнь юноше, ты сделал меня мрачным изгоем, изобретающим пути отступления… Ты — «властелин мира», которого боготворило «щенячье сердце» подростка, стал злым гением Мага.

Кассио тяжело рухнул в свое кресло, откатившиеся в угол комнаты.

— Мы не виделись десять лет. И я не рассчитывал на визит… Ты оказал мне честь, Ингмар, став противником в этой игре. — Альконе окинул сына оценивающим взглядом. — Высок, силен, желтые глаза. Весь в Анну. А хватка моя — мертвая. Сегодня ты обошел меня, мальчик. Это единственный проигрыш, который доставил мне удовольствие.

— Лжешь! Мы давно стреляем из разных окопов и ты не слишком боялся попасть в меня. Помнишь копию подвесок Мазарини, которую ты ухитрился мне подсунуть? Ты ведь смеялся, да? Тебе было любопытно, как я сумею выпутаться из этой истории. А где же теперь оригинал? Ага, догадываюсь, — здесь! Ингмар хлопнул себя по груди.

— Теперь ясно, почему не сработала сигнализация, — Кассио сник, осознав ошибку. — Ведь я позволил тебе стать моим компаньоном. Ты единственный знал шифр центрального компьютера и мог пользоваться моими позывными.

— К счастью, мне было известно и то, что любое мое соприкосновение с твоим «банком данных» фиксируется. Мне оставалось лишь исправить допущенную отцом ошибку — устранить незримый контроль и воспользоваться предоставленной властью.

— Чтобы устраивать свои любовные делишки. Я помешал. И глазом не моргнул, когда моими руками ты обеспечил своей крошке триумф в Америке.

— Только потому, что Кассио не терпелось посадить в лужу О'Ралли. Почему бы не сделать это чужими руками? Считай — мы квиты. Но когда ты затеял игру против Виктории там, в Венеции, разве я не предупредил «руки прочь!»? Представление во Дворце Роз было знаком опасности: «Вы никогда больше не увидите Антонию Браун», — сказал я тебе. Ты понял, понял, но не послушал меня.

— К чему мне девчонка? Я охотился за другой птичкой.

— Ты строил травлю Динстлера и был отомщен, — твердо сказал Ингмар.

— Ну что тебе-то до слабонервного докторишки?

— Он создал Мечту. Нет — Победу. Он служил прекрасному и не продавался. Совсем как я… — Ингмар горько усмехнулся и взял с поля сине-зеленую искореженную фигуру. — Насколько я понимаю, это — бедняга Шнайдер? Незадачливый игрок, умеющий любить. И ещё — быть преданным. Да он гигант, Кассио! — Шон размял пластилин, изобразив воинственного Дон-Кихота.

— Значит, это ты стирал данные о Шнайдере… Не понимаю — к чему такие затейливые комбинации? Почему не сказал мне прямо, возможно, мы бы столковались…

Ингмар улыбнулся и выстроил на столе новую композицию.

— Смотри, — это моя завершенная партия. Красиво? И ведь я играл по твоим правилам, как достойный противник. Не составляло труда разрушить твои усилия одним щелчком, но я не пожалел усилий, чтобы развернуть армию Кассио против него самого. Я нашел Шнайдера и сделал так, чтобы он спас Антонию, вернув себе силы и веру в жизнь.

— Ты рассказал ему о подмене девушек и, естественно, преданный слуга ринулся защитить свою госпожу.

— Нет. Это было бы совсем просто. Я заставил его пожертвовать собой ради Виктории. Понимаешь? Глупышка-Артур не раздумывая помчался в Вирджинию, чтобы спасти русскую, про которую он узнал правду. Он просто защищал справедливость и в награду вернул себе любовь Антонии, пред которой сильно провинился, убрав Динстлера. Я лишь немного помог ему — обезвредил второго убийцу и убрал с места происшествия бумаги, порочащие А. Б.

— А что же произошло в Москве? Как ты догадался направить туда принца?

— Я не указывал дорогу принцу, но я догадался, что это непременно сделает другой человек. Потому что я знал, кто настоящая мать Антонии.

— Что? Кажется, ты научился фантазировать? — Альконе напрягся, уже подозревая, что сейчас услышит от сына самое страшное — перечень допущенных ошибок.

— Ошибки, ошибки, стареешь, Кассио. Но не мудреешь. Никак не хочешь признать, что миром правят другие силы — преданность, бескорыстие, жертвенность, любовь. Да, да — любовь. Она-то и спасла от твоих злых чар моих актеров. Завтра об этом будет сообщено во всех газетах! Виктория родная внучка Остапа Гульбы, ставшего после войны Остином Брауном. Антония — дочь Ванды и Йохима Динстлера, выросшая как родной любимый ребенок в семье Браунов. Да тебе не понять, что все они, втянутые в этот сложный сюжет, любили и оберегали друг друга.

Кассио молчал, осмысливая информацию. Одно он понял точно — в лице сына Альконе получил опасного противника, способного разрушить его империю. И тогда Кассио изобразил улыбку примирения.

— У меня вырос достойный сын, о котором я мог только мечтать. Поздравляю, искренне рад за тебя… Спасибо, Ингмар, ты преподал мне достойный урок… А теперь, может быть, сыграем вместе? Подумай, в мире столько забавных сюжетов, только и ждущих своего автора, — он обвел рукой стеллажи с фигурками, разделенные на секции по странам и регионам. — Здесь деньги, могущество, власть. Я предлагаю тебе честное партнерство «полька-галоп в четыре руки»!

— Никогда! — Широким взмахом кисти, подобным тому, которым когда-то выпускал из рукава голубей, Ингмар смахнул со стола пластилиновые фигурки. — Ты разве не понял, что мы работаем на разных хозяев? За твоей спиной сатана, не верящий в счастливый конец.

— Конец чего — бытия? — Альконе усмехнулся. — Жизнь изначально трагична, с первого же её мгновения известен конец! Или ты называешь счастьем смерть? Ну, тогда мы практически столковались, вопрос лишь в терминологии… Помнится, ты только пискнул в руках акушерки, а я уже воображал похороны. Торжественные, пышные, с горами венков! «Этому пачкуну предстоит лежать в фамильном склепе Кассио!» — думал я, глядя на колыбельку. Законный сын, единственный наследник дела и состояния — Андриус Кассио!

— Ошибка, опять ошибка! Небытие — тайна, равно прекрасная и ужасная пустота. Но то, что заключено в его кольце, то, что между «до» и «после» между явлением и уходом — неизбежно должно наполняться светом! Светом любви, если угодно.

Взяв с полки кусок пластилина, Ингмар разминал его длинными, ловкими пальцами.

— Я осенил их праздник цветочными лепестками, которые оказались сильнее твоих пуль… Ошибка, непобедимый Альконе. Сколько же ты сделал промахов, «безупречный стрелок», и в скольких позволил себе признаться?

— Я нагрузил на себя ровно столько, чтобы не потопить в покаянных слезах мое самолюбие, — жестко ответил Кассио, презирающий себя за мимолетную вспышку отеческой сентиментальности.

— А как отнесется твое непотопляемое самолюбие к этом пустяку?

Ингмар вытащил какую-то бумагу, положил её в центр опустевшего стола и придавил вылепленной статуэткой. Потом летучим движением фокусника выхватил из воздуха нечто, добавил к своему посланию и не оглядываясь, покинул бункер.

Альконе присмотрелся: в красном шестиграннике победы, на листе с подписью Ингмара стояла длинная девичья фигурка с белой розой на груди. Несколько раз пробежали выпученные глаза Альконе заверенную нотариусом копию завещания сына. Его губы, судорожно ловя воздух, посинели, трясущаяся рука пыталась нащупать кнопку звонка. Но не успела. Еще несколько минут продолжалась агония и вскоре затихла. Обмякшее тело осело на пол. Кассио лежал среди своих игрушек, а в дюйме от его щеки упрямо стояла кряжистая смолянисто-черная фигурка.

Камердинер, обеспокоенный опозданием хозяина к столу, уже десятый раз поглядывал на массивные часы резного дуба и на растворяющуюся в бокале шипучую таблетку. Это тонизирующее средство, регулярно доставляемое с Гималаев, господин Кассио необходимо было принимать непосредственно перед едой и ни минутой позже.

Эпилог

В мае Алисе исполнилось шестьдесят, а Остин отметил пятидесятилетие Победы той большой войны, на полях которой навсегда остался гарный хлопчик лейтенант Остап Гульба. Он вспоминал своих сталинградцев — отца, брата, Марика-очкарика, майора Сергачева, которого возил под обстрелом на союзническом «виллисе», и всех тех, кого помнил живыми — имена, голоса, лица, да и просто — чью-то руку, передавшую кружку с водой, поделившуюся махоркой. Вспоминал и потихоньку плакал у телеэкрана, на котором гремел маршами проходящий в Москве праздник.

Эти дни они провели с Алисой скромно, не собирая «большой съезд», традиционно приуроченный к шестнадцатому июня. Собраться всей большой семьей теперь было нелегко — разлетелись по разным странам дети и внуки, отяжелели друзья. Но вот уже тридцать семь лет с того самого дня, как случай занес на Остров Йохима Динстлера и Дани Дюваля, 16 июня стало днем «Большого съезда», самым большим общим праздником, подводящим итоги и намечающим перспективу. Как и положено «этапному мероприятию».

Алиса заботливо готовила комнаты для гостей, состоящих, в основном, из членов заметно разросшегося семейства. Виктории с Жан-Полем теперь нужна отдельная детская. Дочке исполнилось три, сын Алекс — совсем малышка, только-только начал сидеть. Они-то заезжают на остров чаще других — от «Каштанов» всего несколько часов езды, так что и Брауны порой не вытерпят и нанесут внеочередной визит просто так — «по пути».

Последний раз они были в «Каштанах» в конце мая, когда четырехмесячный Алекс заболел крапивницей. Ничего серьезного, конечно, не было, да и не могло быть при таком отце. Лауреат множества премий, мировая знаменитость, профессор нескольких университетов, почетный председатель научных обществ — а ведь ещё нет и тридцати. На лабораторию Дюваля с надеждой смотрит весь мир — ещё совсем немного, и выделенный здесь ген «молодости» станет достоянием человечества, давая возможность каждому легко преодолеть столетний барьер.

Но молодой профессор застенчив и строг, не позволяя себе хвастаться успехами даже в присутствии любящей тещи. Еще бы — он уже наобещал чудес, заранее предопределив имя будущей дочери. Курс инъекций, сделанный Виктории в период беременности по специально разработанной методе, должен был обеспечить девочке черты наследственного сходства с «генным донором». Когда Виктория родила Алису, члены семьи с любопытством заглядывали в пеленки, где сучило ножками крошечное существо, багровеющее от надсадного ора, и в недоумении переглянулись: никто не мог допустить, что новорожденная Алиса-старшая могла выглядеть так обыкновенно.

Шли месяцы, малышка росла, не ведая о захватывающих генных баталиях, разыгрывавшихся в ядре воспроизведшей её клетки и горячем интересе семейной и научной общественности к каждой черточке её крошечного тела. Жан-Поль вел специальный дневник, фиксируя изо дня в день перемены в блике Алисы, подкрепленные фотографиями. А потом развивал пространные научные дискуссии с привлечением экспертов своей лаборатории. Они спорили, а дочка росла.

И посмотрите — вот она, Алиса! Распахнув ручки, малышка бросилась навстречу приехавшей бабушке: толстые ножки в «перевязочках», забавно косолапя, торопятся по зеленому ковру, усыпанному маргаритками, карие глаза щурятся от смеха, а на круглых щечках чуть заметны пометки «дювалевских» родинок. Бабушка прижимает к груди маленькое тельце, с удовлетворением отмечая густые светлые завитушки на плечах и рисунок пухлых губ, уже обещающий точно повторить материнский, тот, что по алисиному образцу «вылепил» Йохим.

— Но ведь получилось же, получилось? — как всегда Жан-Поль вопросительно всматривался в лаза Браунов, ожидая услышать то, что казалось ему несомненным: девочка унаследовала подавляющее большинство черт «бабушки», именно те, что никак не могла бы передать ей собственная мать.

— В понимаете, — теперь эти волосы, эти губы, этот лоб — уже наша фамильное достояние, запечатлевшееся на века в банке данных каждой её клетки! Ничего, что родинки и цвет глаз мои. Эти признаки могут пропасть в следующих поколениях! — горячился Дюваль, которому уж очень хотелось довершить то, что не удалось Пигмалиону, — сделать нетленным столь дорогой всем облик.

— Почему вы все же не допускаете, что наше с Сильвией «фамильное достояние» — я имею в виду носы и лбы, — присовокупившись к вашему (Даниэль поклонился в сторону Браунов) не может дать некий неожиданный великолепный эффект? Ведь неожиданность, если и не всегда лучше запрограммированности, то, во всяком случае, — интереснее.

— Достаточно с вас, Дювали, Алекса. Насколько помню, маленький Ален Дело выглядел точно так же, а значит внук — весь в деда, — шутливо запротестовал Остин. — Он ведь мог унаследовать что-то и от русского деда, имя которого носит.

— Конечно, уже унаследовал. — Виктория взяла сына на руки и сняла панамку. — У Лешеньки совершенно черные и уже густые кудри! К тому же прекрасный русский язык! А ну-ка, покричи на них на всех, сынок!.. И вообще, довольно разбирательств. На территории лаборатории генетических исследований только и разговору, что о наследовании доминантных признаков, прямо как на научном симпозиуме. Кроме того… чтобы подтвердить все гипотезы мужа, мне придется рожать каждый год.

…Алиса всегда улыбалась, думая о детях. Она давно уже перестала блуждать в лабиринтах кровного и духовного родства, считая их всех — и Дювалей и Дали Шахов — своими детьми. Да разве можно сказать, кого любишь больше — эту золотистую девчушку Виктории или девятилетнего Готтла, серьезного, застенчивого, каждым жестом и интонацией напоминающим об Йохиме?

Во всяком случае, в доме Дали Шахов вопросам генетики не уделяли должного внимания. Значительно чаще здесь разгорались дискуссии по международному праву и проблемам мирового сообщества. Максиму — так дома звала мужа Антония, удалось экстерном защитить диссертацию на степень магистра и он не стеснялся занимать домашних своими проблемами.

Зачастую Антония с Амиром, ставшим уже членом семьи, проводили вечера у политической карты мира, обсуждая перспективы заключавшихся и рушившихся союзов.

Никто не знал, что брачный ультиматум, предъявленный принцем 31 августа накануне двойной свадьбы, был удовлетворен Хосейном во многом благодаря Амиру. Ему было не легко, взывая к мудрости Аллаха и человечности своего господина, убедить его, что Антония Браун в качестве дочери Ванды Динстлер не только мезальянс для принца, с которым можно, скрепя сердце, смириться, но и некий знак свыше, путь к искуплению грехов, открытый эмиру Высшим доброжелателем. И, конечно же, — символический подарок к рождению долгожданного сына. Осчастливленный уступчивостью отца, Бейлим торжественно подписал акт отречения от наследования престола в пользу младшего брата, сына Зухреи, и срочно умчался на остров, чтобы прямо на подступах к месту совершения брачной церемонии вырвать у Картье свою Антонию.

Большую часть года семья жила в парижском доме Грави-Меньшовых. Однако уже в начале мая Антония с детьми перебиралась на флорентийскую виллу под покровительство Доры, души не чаявшей в крошечном Максимилиане. Когда Максу-младшему исполнился год, семья в полном составе нанесла визит эмиру. Теперь Антония с детьми и мужем жила в «английском» особняке на правах хозяйки, не переставая побаиваться тестя.

Подержав на руках годовалого внука, бывшего всего лишь на год младше сына Зухреи, Хосейн понял, что все его затеи с усыновлением Бейлима не так уж и тщетны: этот плотненький смуглый силач — хороший росток на семейном древе. И даже предложил Бейлиму оставить сына на родине, под присмотром Зухреи — пусть племянник и дядя растут вместе. Но не тут-то было двадцатидвухлетний Бейлим проявил основательность зрелого отца семейства, пекущегося о своем потомстве: «Готтлиб слишком замкнут и застенчив, ему нужен жизнерадостный, крепкий брат. Вот каким я, например, был у Виктории». Хосейн довольно улыбнулся и подарил Готтлибу чистокровного арабского жеребенка — «для храбрости».

Вид Антонии заставил Хосейна задуматься. Он не сдержал удивленного возгласа, но заметив предостерегающий жест сына, вовремя удержался от вопросов. Во-первых, Тони стала светловолосой, с тем легким венчиком воздушных прядей, который чаще всего свойственен натуральным блондинкам. Во-вторых, в её ранее рельефно-четком, прекрасно вылепленном лице появилась удивительно милая мягкость, размягченная простота, что-то напоминавшая Хосейну. Он даже недоуменно пожал плечами, когда вспыхнуло неожиданное узнавание: Светлана! Не может быть…

Хосейн опустил ресницы и прошептал молитву. А когда поднял глаза, в них теплело новое, вдохновленное тайным смыслом, понимание.

— Подойди ко мне, детка! — позвал он Антонию, и прижав к груди, поцеловал в лоб. — Прости меня, если я был плохим отцом. И будь хорошей матерью моим внукам.

Покидая отца, Бейлим увез с собой документ, делавший его наследником половины состояния династии Дали Шахов.

…Антония начала резко изменяться после родов Максима. Выпадали волосы, расплывались черты, утрачивая прежнюю чистоту линий знаменитого облика А. Б.

— Все, милый, началось! — обреченно посмотрела она на Бейлима, держащего руку на её семимесячном животе. — Этот малыш сведет на нет все старания Пигмалиона. Он убъет А. Б.

В глазах Антонии, смотрящей на мужа, стояли слезы.

— Прости!

— Ты что? — искренне удивился муж. — Сумасшедшая! Ты никогда ещё не была так прекрасна. Клянусь Богом и будущим сыном!

Когда специалисты пластической хирургии в бывшей клинике Динстлера пересадили Антонии волосяной покров и она стала, наконец, такой, как задумала её при рождении не смущенная генетическими экспериментами природа, Амир понял все. Ему стало ясно, откуда взялся восторженный блеск в глазах Бейлима и даже некоторая торжественность, появившаяся в его отношении к жене. Он показал им фотографии Светланы, выбрав те, где молодая женщина была представлена в подобающем для представления сыну, виде.

— Это твоя мать, мальчик!

— Амир, мне кажется, — или я схожу с ума, что в лице Антонии появилось что-то такое…

— Это действительно так. Щедрость Всевышнего безгранична, — Антония действительно становится очень похожей на Светлану, — ответил Аир, понимая, что никому не сможет объяснить шутку судьбы, сделавшую Ванду копией российской девушки.

— Я давно уже понял, что мне сопутствует какое-то невероятное везение. Даже страшно становится — судьба дает все, о чем я только могу пожелать, и даже то, что мне никогда не пришло бы в голову, — поразился Бейлим. — Недавно я подумал, что хорошо бы стать консультантом в ООН по делам Востока… Ка ты думаешь, это не слишком?

— В самый раз, — успокоил его Амир. — Тем более, что исполняющему сейчас эту обязанность господину Шарпи как раз нужен помощник.

…Шестнадцатого июня стол в доме Браунов был накрыт на двенадцать персон. «Дани, Сильвия, Мэри и, конечно, Кристофер», — в десятый раз пересчитывала Алиса, машинально причисляя младшего Джинстлера к семейству Дювалей. Никто не знал, сколь серьезны нечастые встречи Мэри и Кристофера, но увидев их вместе, все непременно начинали подшучивать — уж очень они были похожи по характеру, не уступая друг-другу ни в спорах, ни в делах. Окончив гимназию, Мэри отправилась в долгосрочную археологическую экспедицию, с увлечением описывая Крису свои далеко не безобидные приключения.

«Так значит, — Дювали — четверо, Дювали-младшие — двое (не считая малышей в детской), и Антония с Максом-старшим — ещё двое, (плюс дети) итак всего, с учетом „стариков“ — десять. Почему же Остин настаивает на двенадцати приглашенных?» — раздумывала Алиса.

Когда за ужином все расселись по своим местам и да прибора остались свободными, Алиса с недоумением посмотрела на мужа — что-то раньше не замечала за ним приверженность к патриархальным традициям, оставлявшим за праздничным столом места для ушедших. К тому же близких, покинувших этот мир, куда больше — Йохим, Алексей, Августа, Александра Сергеевна и уже два года — Елизавета Григорьевна и… ох, — Алиса прекратила печальные подсчеты.

— Не тревожься, Лизанька, они опаздывают, только и всего, — успокоил её Остин, пригласив всех после ужина перебраться на террасу.

— Пожалуйте в исповедальню, господин профессор, вам есть чем блеснуть, — подтолкнул Максим вперед Жан-Поля. — А мне только показать диплом доктора международного права и прихвастнуть кой-какими планами.

— Вот и отлично. Декорации, как всегда, на высоте. Осветители не подкачали, — сказал Остин, усаживаясь на свое кресло и кивнув на распахнувшийся звездный купол. — В небесной машинерии ничего не изменилось за ничтожную крупицу времени, которая была нашей жизнью, Лиза.

— Мы позвали сюда детей не для того, чтобы они оплакивали наши немощи, Остин… Старики ещё хоть куда. И мы хотим, чтобы те, кто следует за нами, всегда помнили этот день, и находили время посмотреть звездное небо. Всего лишь двадцать лет назад мы сидели здесь, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить вас, спавших в детской. Вы набегались и устали. Из-за шиворота Жан-Поля извлекли лягушку, брошенную Антонией, Сильвия прислушивалась к своему животу, где уже началась жизнь Мэри, а Йохим и Ванда…

— Их нет, зато есть я и Максим. А ведь мы росли так далеко, даже не подозревали, что вы уже здесь и мечтали о нас… — сказала Виктория. И добавила грустно: — Мы нашлись здесь, но потерялись там.

— А знаете, где мы были недавно с Антонией? — поспешил переменить грустную тему Максим. — В ресторане под названием «Сувенир из России». Тони теперь не очень любит злачные места и богатые тусовки. Ее все ещё преследуют поклонники и менеджеры, пытаясь вытащить на подиум. Но она держит оборону, хотя стала после замужества ещё прекрасней. Вы слышали? Уже несколько раз мне попадались в прессе намеки, что А. Б. сделала пластическую операцию под нажимом арабского мужа…

— А разве не так? Ведь тебе нравятся пухленькие блондинки. — Антония кокетливо поправила кудряшки и позволила мужу продемонстрировать страстный поцелуй.

— Ладно. — Максим решительно продолжил свой рассказ. — Приходим мы в тихое место, надеясь не встретить ни одного знакомого лица (я ведь не заставляю жену носить паранджу). Нам приносят борщ и запеченого поросенка с хреном. А потом выходит «хозяйка» приветствовать гостей, как это у них, у русских, оказывается, принято. Выходит она в чем-то нарядном, как из оперы «Хованщина» в Ла Скала, улыбка радушная так и светится. «Рада, говорит, встретить здесь наших юных гостей!». А я раздумывать не стал — прямо на шею ей бросился. Это потом уже засомневался, а вдруг ошибка? Тем более, что «хозяин», тот, что за пианино сидел и тихонечко «Гори, гори, моя звезда» наигрывал, уже вскочил и направился к нам. Русская красавица бормочет что-то в ужасе, её сережка за мой свитер зацепилась и никак не отцепится. А я быстренько говорю по-русски: «Катя, ты что, своих не признаешь? Я Максим. А это — моя жена».

Виктория даже вскочила:

— Что-же ты мне об этом раньше не сказал?

— А когда? Мы же с Тони были там в пятницу… Так вот, они уже, оказывается, пять лет, как в Париж из Вены перебрались. Катя и её муж Костя.

— Костя? Великовский?

— Да, кажется, он. Они ещё в Куйбышеве поженились. А потом Августа их в Америку пригласила. Но это длинный рассказ.

— Вот видите, одна чудесная история у нас уже в кармане, — сказал Остин, все время к чему-то прислушивавшийся.

— Конечно, я пообещал, что в ближайшее время мы нагрянем к ним всей огромной семьей, — радостно сообщил Максим и добавил с тщательно скрываемой гордостью. — Только надо поторопиться. В сентябре переезжаем в Вашингтон. Я получил «добро» на консультанта при ООН… — И смущенно потупился, зная, что до красна: — Ох, и люблю же я прихвастнуть!

— Это правда! Но ведь не на пустом же месте! — Виктория обняла Макса. — Подумать только, у меня брат — советник в ООН! И Хосейн порадуется…

— Да и нам, сестра, пора перебираться в свой дом. Лемарти принадлежит Грави-Меньшовым. И, конечно, Дювалям, — сказала Антония. — Ведь мы уже слышали, что тебе дают кафедру в университете и придется часто навещать Париж. Так что, давайте, Дювали, завоевывайте Францию. А мне опять предстоит покорять Америку. — Антония обвела всех загадочным взглядом. — Ну ладно, проболтаюсь, хотела сделать сюрприз. Я прошла конкурс на телестудии КМ. Знаете, кем теперь будет бывшая А. Б.? Комментатором международных новостей. И мой опыт, и русский язык очень пригодились. А главное — школа мужа. Но вы не пугайтесь, дом я не заброшу, у меня эфир раз в месяц — так, для разминки.

— Ну что ты молчишь, сынок? Дали Шахи здесь так расхвастались. Пора поставить их на место, — подал голос Даниэль Дюваль. — Вы с Викторией что-то очень скромничаете.

— Ну, мы больше на виду и чаще отчитываемся, — сказала Виктория. Так сказать, наличными — Алисой и Алексом. Но, конечно, же, под этими звездами хочется вспомнить что-нибудь менее прозаическое, чем «дневник генофонда» Жан-Поля. — Виктория задумалась. — Немного загадочного. Может быть, кто-нибудь помнит Ингмара Шона?

Тони насмешливо улыбнулась:

— Еще бы! Мы все и вся Америка!

— Недавно в «Каштаны» приезжал его адвокат. Ингмар оставил мне плантацию белых роз в Провансе, коллекцию старых ветряных мельниц и некую бумагу, удостоверяющую мою собственность на «двенадцать Мазарини».

— А зачем удостоверять владение копией? — удивился Даниэль Дюваль. Будь внимательней, девочка, этим фокусникам всегда надо смотреть в рукав.

Виктория вздохнула, она так и не решалась сообщить своего открытия, сделанного в день свадьбы. Взяв футляр с ожерельем, она несколько секунд недоуменно моргала глазами — на гладком черном сафьяне появилась маленькая золотая монограмма VD. Не надо было обращаться к экспертам, чтобы понять бриллианты на её шее играли подлинные. Неспроста же Ингмар так многозначительно настаивал на том, чтобы эти камни оказались во владении Виктории. Неспроста, особенно, если иметь в виду последующее…

— А куда же делся сам Маг? — прервала размышления Виктории Алиса. Его имя уже давно не выплывает на свет. Где-то писали, что он скрывается в Гималаях…

— Ингмар ушел в «черное зеркало». Я знаю, я это видела, — нахмурилась Виктория, ожидая насмешливых вопросов.

Но на террасе повисла тишина, которую с наслаждением заполнил стрекот цикад. Минутный провал в многозначительность, которую можно было лишь ощутить, не пытаясь понять. И лишь крупицы в её темной бездне — бесценный подарок Мага, убившего злодея. Кассио не пережил строки завещания сына, предназначавшие «les deuz Masarini» Виктории Дюваль.

— Я благодарна Шону и всегда буду помнить его участие в моей судьбе. — Антония вздохнула и резко переменила тональность. — Зато с моим Шнайдером все обстоит куда веселее. Помните мальчика, с которым он был на свадьбе? Ну, так вот, это его сын, Ромуальдос. А теперь есть и жена Люсия, на которой он женился, спустя семнадцать лет поле пылкого романа. И знаете, прислал семейное фото — в садике, под абрикосами сын, собака и, кажется, кот. Люсия толстая, а смотрит не в объектив, а на мужа такими глазами…

— Ну вот как я на тебя! — Максим, подперев рукой подбородок, изобразил пылкий взгляд. — Зато мой Амир оказался отличной нянькой. Все клеветали про восточных мужчин: воины, охотники, головорезы. Ан-нет нежный, заботливый, преданный, за Максимилиана — всю кровь по капле отдаст, и уже пытается его к лошадям привадить.

— Это муж хвастается своей конюшней, которую завел во Форенции, пояснила Антония. — И вы не поверите, кто к нам зачастил — Лучано, — сын Виченце и внук Лукки Бенцони! Он не унаследовал отцовской страсти к мотоциклам, и Лукка просто в восторге от этого факта. Собирается тоже лошадьми обзавестись — представляете, — фиалки и конюшни, — так аристократично!

— А не съездить ли нам всем осенью во Флоренцию? — радостно предложила Алиса. Я так люблю этот дом… Там со мной приключилось столько невероятного… К тому же Дора скучает и доктор Жулюнас давно зовет. Так решено?

— Отличная идея, Лиза. Тряхнем молодостью, а? Там ты нашла меня в больнице с пластырем на руке, до безумия влюбленного. На нашей вилле состоялась свадьба. А потом… потом появилась Тони…

— В это самое время, мне кажется, родился Крис, — напомнил Жан-Поль. — Ну что ты сам-то притих, каскадер?

— Значит, родился, учился, познакомился с Максимом, ну тогда, однажды летом… Потом стал каскадером. — Лаконично доложил он.

— Чрезвычайно занимательная история, — прокомментировала Мэри. Лучше я скажу. Крис не только замечательный профессионал, — уже два фильма с его участием получили Оскара за постановочные эффекты. Он ещё добрый и мужественный парень… Когда на съемках в Багдаде рухнула декорация, грозя придавить массовку, он ринулся туда и успел подставить спину… Вот. Теперь он не будет больше каскадером, он начнет сам ставить трюки. У Криса уже есть своя группа…

Мэри выпалила все это на одном дыхании, не давая и слова вставить скромно потупившемуся парню.

— Вообще-то я, конечно, хотел сказать. Только не про себя. Я всегда любил потолкаться, побороться, пошкодить… Родители волновались за мои локти и колени… Они были замечательные. Я слишком поздно понял, каким человеком был отец… Если бы я тогда, в детстве, уже знал… я бы стал как он. Это, наверно, самое интересное…

— Договорились, старик. По первому свисту беру тебя в мою команду, обрадовался Жан-Поль. — Начнешь, конечно, как отец — с клистиров и поильничков… А дальше… кто знает, что расскажет нам Кристофер через 10–15 лет на этой вот террасе?

— А я не сомневаюсь, что у меня необыкновенный брат. Только немножко заигрался в детство. Ладно, ладно, Крис, мне на правах старшей сестры можно покритиковать. Вот ещё лет через десять затмишь Жан-Поля! А то он теперь почти так же популярен, как некогда А. Б. «Метод Дюваля», «теория Дюваля», «симптом Ж.-П», и так далее. Такое впечатление, что человечество вымрет или мутирует в монстров, если Жан-Поль Дюваль вдруг передумает и станет каскадером, — сказала Антония и добавила: — Это я от зависти.

— И очень точно меня поймала. Каскадер, конечно, из меня никудышный. Да и поэт — плохонький. Но что-то так потянуло пять бумагу пачкать. Вы не поверите: опыты-опытами, наука-наукой, а в голове будто что-то поет, самое собой складывается и наружу просится. — Жан-Поль поднял лицо к звездному небу. — Ну вот как это все не заметить? «Выхожу один я на дорогу — предо мной кремнистый путь блестит… Ночь тиха, пустыня внемлет Богу и звезда с звездою говорит», — прочитал он Лермонтова по-русски. — Это меня жена научила. Смысл здесь доходит до меня через звучание — и это так красиво!

— Если бы ты ещё слышал свой акцент! — всплеснула руками Виктория. Нет, честное, слово я восторге от этого акцента. Он придает оттенок какой-то чужеродной тоски. Чужеродной — в смысле всеобщей.

— Как ты догадалась, девочка? Ведь эти стихи забрели сюда чуть ли не четыре десятилетия назад, — задумалась Алиса. — Йохима тогда ещё удивило, что «кремнистый путь — блестит». Наверно тогда он понял, что сумеет быть дерзким, сумеет прорваться сквозь личные «тернии» — сентиментальность, деликатность, закомплексованность.

— У Виктории вообще мощная интуиция. Она не только видит меня насквозь, но иногда и по науке такое завернет — весь мой ученый Совет за голову хватается. Уж, думаю, а не присудить ли ей ученое звание?

Жан-Поль, все это время державший жену за руку, нежно поцеловал её ладонь.

Больше всего он боялся признаться кому-то, что вспоминая печальную статистику Динстлера, все больше тревожится о своей жене. Виктория последнее творение Пигмалиона, возможно, по уже несколько измененной методе. Она мать двоих детей, но канонический облик юной Алисы не претерпел изменения ни на йоту. Что это — везение? Временная уступка законам природы, либо, в самом деле, Пигмалион сумел достичь совершенства… Эти вопросы будут неотступно преследовать Дюваля, как бы не был занят его ум наукой. Он знал, что обречен на муку сомнений и поэтому чувствовал потребность уйти опять в поэзию. Почем-то Жан-Поль был уверен, что теперь сумеет писать хорошо.

— Ну что ты загрустил, милый? Твоя жена далеко не фанатик генной инженерии. Так и быть — пиши. Я буду печатать твои сборники за свой счет, когда начну снова работать. Все-таки я — «обещающий социолог». Но вначале выращу Алекса, — сказала Виктория, подмигнув Тони. — Нам с сестрой что-то очень понравилось быть домашними хозяйками.

— Это верно. Особенно, когда у тебя — прекрасный дом, удивительный муж и необыкновенные дети… Вот, кажется, кто-то уже пищит! — поднялась Антония. — Пора наведаться в детскую.

— А мне показалось, это катер в бухте. Пошли-ка, Лизанька, кого-нибудь на причал. Пора гостей встречать.

…Преемник Малло по водному гаражу уже помог высадиться на берег двоим — изящной женщине и немолодому, плотному господину. Они, очевидно, были незнакомы, встретившись в салоне катера в Каннской гавани и промолчали всю дорогу. Мадам деликатно удалилась на нос катера, не мешая мсье погрузиться в какую-то растрепанную рукопись. Она явно нервничала, всматриваясь в очертания Острова, обозначившегося на темном горизонте гирляндами парковых фонарей. Потом стал различим освещенный прожекторами причал и большой дом в вышине с опоясывающей верхний этаж террасой.

Когда мотор заглох и гости очутились на бетонном молу, тишина казалась особенно звонкой, то ли от трелей цикад в темных кустах, то ли от запахов цветения, нежных и сладких, какие бывают только на юге. Женщина с довольствием вдохнула ночной воздух и насторожилась — вместе с тишиной, темнотой и благоуханием откуда-то сверху (или это лишь показалось?) донеслись знакомые звуки…

— Это, кажется «Сказки венского леса», — сказала она на хорошем французском своему хмурому спутнику.

— Да, мадам, — ответил он по-русски с сильным американским акцентом. — Это наш Большой вальс.

— Прошу вас, господа, лифт ждет, — окликнул прибывших слуга, и Бенджамен Уилис, взяв под руку Евгению, шагнув в освещенный квадрат.

P.S. Первым, кого увидела Евгения в доме на Острове, была молодая женщина, держащая в руках двухлетнего смугленького малыша. Ошеломленная иллюзией вернувшегося прошлого, она застыла, как тогда в коридоре полуподвала от голоса Ланки. — «Эй, кто там! Дверь закройте, ребенка простудите!» — рявкнула Светлана, но увидев подругу, с гордой улыбкой сообщила, — «Это мой Макс».

Элегантная молодая женщина в устланном коврами холле улыбнулась гостье светланкиным лицом и любезно представилась: «Антония. А это мой Макс».

P.P.S. Однажды в теплый солнечный полдень в доме Меньшовых-Грави появился пожилой джентльмен.

— Кажется, я не ошибся, — с облегчением сказал он, отбросив летящий мяч в кружок резвящихся детей. — Мне хотелось поздравить вас с десятилетием Алисы.

— Бенджамен! Мы всегда ждали вас, — радостно протянула ему руки Виктория.

— Я лишь хотел напомнить: Вы кое-что должны передать дочери в этот день. На счастье.

Виктория открыла протянутую ей гостем сандаловую коробочку и перстень вспыхнул мириадами лиловых искр.

Шел март 2005 года.

Примечания

1

Просперо — герой пьесы Шекспира «Буря».

Content

Бояджиева Мила
БОЛЬШОЙ ВАЛЬС

Часть I

Глава 1. Алмазы Мазарини

Глава 2. Огни чужого праздника

Глава 3. Маг и его мечта

Часть 2

Глава 1. Парижские тайны

Глава 2. Ночь в Венеции

Глава 3. Путешествие дилетантов

Глава 4. Королевская охота

Часть 3. «Да будет так!»

Глава 1. Ласковая смерть

Глава 2. Сестры

Глава 3. Прощание с игрой

Глава 4. Приглашение к счастью

Эпилог

Примечания