Виталий Пищенко, Михаил Шабалин

НЛО из Грачевки

Тем, кто хорошо знает Сосновск, наверное, знакомо старое кирпичное здание, выстроенное невесть когда купцом Акуловым. Раньше, когда город был небольшим, первый этаж и обширные подвалы купеческого дома занимал магазин. Второй этаж был отдан почте и телеграфу, а на третьем размещались банк и строительное управление.

Но время шло, город рос и шагнул за реку. Учреждения перебрались в новые, куда более удобные здания из стекла и бетона. Кирпичный дом с узкими окнами пустовал, пока его не облюбовали ученые. Видимо, их устраивала тихая окраина, в которую превратился бывший центр Сосновска. Дом подновили, очистили подвалы. Вывезли весь мусор, привезли вещи, очень порой удивлявшие жителей окрестных улиц. Ну, к чему, например, были нужны огромные бронеплиты? А зачем такая уйма бетона? Но мало-помалу строительство заканчивалось. Сад, о существовании которого как-то забывали предыдущие владельцы дома, восстановили и обнесли кирпичной стеной. Над парадным входом здания появилась солидно поблескивающая табличка:

нииит

Научно-исследовательский институт измерительной техники

Здесь-то и начались события, о которых пойдет речь.

Лаборатория Аси

1

Пыльный августовский день подходил к концу и обещал перейти в грозовую ночь. Красное закатное солнце еще только тонуло в дымном мареве, стоявшем над городом, а с востока уже заходили черно-синие тучи и, пока еще беззвучно, молнии торопливо ощупывали горизонт.

На втором этаже института, со стороны сада светились три окна лаборатории аналоговых систем интеллекта. Сам заведующий лабораторией – доктор физико-математических наук Константин Тимофеевич Волков сидел за столом и, близоруко щурясь, листал книгу «Техническая эстетика». Книга была французская, подписи Волков понимал с трудом, поэтому, просматривая ее, полагался а основном на свое чутье. Стиль «ретро» в оформлении оргтехники ему не понравился, зато школьный кабинет физики «Летающая тарелка» приятно удивил.

«Черт возьми… правильно-то как! Вот где знание психологии подростков. Вообще, точка приложения усилий педагогики должна лежать в сфере эмоционального».

Поймав себя на том, что он опять перешел к психологии, Волков невесело усмехнулся: в последнее время у сотрудников лаборатории АСИ стали появляться совершенно неожиданные интересы.

Старший инженер Гракович, например, «подался в йоги». Диковинные диеты, невероятные асаны стали его страстью. Ярым оппонентом Граковича был техник Семен Вынер, воспылавший интересом к медицине научной. Это было тем более удивительно, что еще месяц назад Сеня – человек совершенно здоровый, едва ли знал, где у него находится, скажем, печень. Аспирант Игорь стал крупнейшим в городе коллекционером и знатоком научной фантастики. Нет, фантастику он, конечно, почитывал и раньше, но чтобы вот так уйти в нее «с головой»…

– Это у вас от безделья, – мрачно подшучивал над сотрудниками заведующий лабораторией, но в один прекрасный день общее поветрие захватило и его.

Физик по образованию, Волков стал испытывать почти патологический интерес ко всему, что начиналось со слов «психо…»

Начав с классики, он перешел к школе Узнадзе. Переварив фундаментальные труды, глотал периодику так, что библиотекарь едва успевала поставлять ему кипы журналов, и никак не мог удовлетворить жгучее желание разобраться наконец в сути происходящего в человеческом сознании.

…Где-то хлопнула форточка. Оставив книгу, Волков встал из-за стола, подошел к окну и, устроившись поудобнее на подоконнике, попытался определить – далеко ли гроза. Но, хотя вспышки молний следовали одна за другой, гром на таком расстоянии был неотчетлив и едва слышен. Налетел ветер, и яблони испуганно залопотали листвой. Опять все стихло, и в открытую дверь кабинета донеслись из лаборатории щелчки самописцев. Звук этот вновь все вернул на круги своя, и Константин Тимофеевич тяжело вздохнул, глядя на «резиденцию Агафона» – невысокое кирпичное здание в углу сада. В официальных отчетах, конечно, не фигурировало имя, придуманное лабораторным остряком Игорем, а лишь СПС-2: самообучающаяся плазменная система, модель вторая. Модель первая именовалась Филимоном и просуществовала шесть месяцев и четыре дня. А потом… Волков вспомнил, как выглядело здание резиденции после того, как Филимон «приказал долго жить». До этого Константину Тимофеевичу и в голову не приходило, что обычный кирпич тоже может гореть…

Взрывом вышибло крышу, как пробку из бутылки с шампанским. Институт лишился почти всех стекол. Константин Тимофеевич был дома, когда это произошло, – отсыпался после ночного дежурства. Проснулся, будто кто под бок толкнул. Еще ничего не понимая, сел, прислушиваясь к тому, как где-то внутри защемило вдруг от страшной пустоты. Поднял трубку телефона и, подержав, осторожно опустил ее на рычаг. Сгорбясь, ждал звонка. И когда телефон взорвался длинной трелью, не удивившись, поднял трубку, выслушал дежурного, голос которого срывался в крик, оделся и вышел на улицу…

Специальная комиссия, разбиравшая причины аварии, пришла к выводу, что произошло невероятное совпадение целого ряда случайностей. Один шанс на миллион. И этот шанс выпал.

Уроки были извлечены. Агафон, в отличие от предшественника, помещался глубоко под землей. По настоянию комиссии было обеспечено даже резервное питание, в пользу которого, впрочем, создатели установки не особенно верили.

– Сохранность стекол гарантирована, – невесело шутили они.

В случае аварии структуру СПС-2 ничто не могло бы спасти. За сотые доли секунды, которые требовались автоматике, чтобы перевести установку на резервное питание, весь труд лаборатории аналоговых систем пошел бы прахом.

Константин Тимофеевич вздохнул тяжелее прежнего. Обстановка последних дней была напряженной. Агафон отказывался решать задачи. Установка исправно поглощала энергию, автоматические считыватели по-прежнему загружали память СПС-2 разнообразной информацией, а толпа математиков – в основном аспиранты – как и раньше топталась в саду, около металлической двери «резиденции». Но туда их теперь не пускали.

– Не решает! – отвечали создатели Агафона и щелкали автоматическим замком перед носом тех, кто не терял веры в детище Волкова.

Об аналитических способностях Агафона в институте ходили легенды. СПС-2 производила расчеты в десятки раз быстрее своих собратьев. Ответы ее отличались безупречной логикой и (если такие определения применимы к машине) находчивостью и остроумием. Об этом говорили в толпе ожидающих. Говорили также и о том, что Агафон-де свихнулся на теореме Ферма, подсунутой каким-то шутником. Начал быстро, без раздумий бить текст, а потом споткнулся, выдал россыпь точек, затем четыре коротенькие формулы. Три из них были известны и представляли из себя последовательные ступени освоения энергии вещества: обобщенная формула химических превращений, затем дефект массы, классическая полная энергии вещества, зато четвертая являла нечто несуразное, со значком, который не мог быть расшифрован иначе, как плотность вакуума.

Математики выслушивали эти полусплетни, понимающе трясли головами и замолкали, глядя на дверь резиденции. В центре двери красовался зеркально-желтый глазок, к которому достаточно было приложить палец, как замок тут же щелкал и дверь распахивалась. Горестным для аспирантов обстоятельством являлось то, что давно определенная вероятность повторения дактилоскопического узора у различных людей составляла бесконечно малую величину. А цену бесконечно малому аспиранты-математики хорошо знали.

2

На улице быстро темнело. В подступившей духоте деревья поникли черным воском листьев. Шелест их стал почти неразличим за рокотанием грома. Послышались шаги. «Гракович», – подумал завлаб и сполз с подоконника. Действительно, через минуту на пороге возник Гракович, Сказать в отношении старшего инженера «пришел» как-то язык не поворачивался. Гракович именно «возникал». Да и к тому, как он работал, более всего подходило слово «стремительно». Особенно удивляла Константина Тимофеевича способность Граковича обходиться без декларации цели. Многие из тех, кого знал Волков, исходили на слова, не оставляя сил для достижения того, о чем говорили и к чему стремились. Гракович был их противоположностью.

Поздоровавшись, старший инженер указал на «Техническую эстетику».

– Никак новое увлечение у вас, Константин Тимофеевич?

Волков улыбнулся. Гракович помимо своего «основного хобби» обзавелся еще одним – вел летопись увлечений своих коллег.

– Нет, Володя, на этот раз ваша коллекция останется без пополнения. Принес кто-то из ребят, а я вот решил полистать.

Волков помолчал, потом добавил:

– Что-то Быстров запаздывает сегодня.

– Я за него отдежурю, Константин Тимофеевич. У Кирилла сегодня праздник – «День рыбьего новоселья».

Увлечение младшего научного сотрудника Кирилла Быстрова началось с того, что он притащил в лабораторию трехлитровую банку, в которой лениво шевелили плавниками толстые золотые рыбки.

– Главное для рыбок – это простор! – говорил Кирилл, любовно поглядывая в сторону банки. – Вот сделаю аквариум… Большой, снизу подсветка… Это будет сказка!

Через два дня Гракович увидел, как Кирилл безуспешно пытался протолкнуть в дверь автобуса огромный канделябр.

– А это-то зачем? – удивился Гракович.

– Для подсветки.

И Быстров с кряхтеньем взвалил канделябр на плечо…

– А-а, «сказка»? – оживился Волков. – Надо будет посмотреть.

– Ну, зрителей там и без нас хватило. На соседей новоселье большое впечатление произвело. Из ЖЭУ звонили, интересовались, действительно ли гражданин Быстров у нас работает.

– А в чем дело? – не понял Волков.

– Да лопнула «сказка». На двести четырнадцатом ведре. Так что прийти сегодня Кирилл едва ли сможет.

…Грохнули распахнутые порывом ветра двери лаборатории, и створки окна угрожающе-стремительно потянулись за сквозняком. Волков дернулся по направлению к окну, но Гракович опередил его.

– Буря будет, – сказал он и тщательно задвинул шпингалет.

– Пожалуй, – согласился Волков. – Пойду я, пока дождя нет.

Он снял с вешалки плащ.

– Программа без изменений? – спросил Гракович.

– Минут через сорок начинайте изменять все три потока информации. Графики на столе.

Волков еще хотел что-то добавить, но передумал.

– Константин Тимофеевич… а вы-то сами, неужели всерьез полагаете, что причина неполадок в непрохождении потоков?

– Не знаю. – Волков никак не мог попасть в рукав плаща. – Во всяком случае – это один из вариантов.

– Раньше все было в порядке…

– На то и машина, чтобы в ней что-нибудь ломалось, – неуклюже пошутил Волков. – Впрочем, сегодня это прояснится. А что это вы, Володя, засомневались? Новые идеи есть?

– Увы! – Гракович развел руками, улыбнулся. – С идеями у нас последнее время туго…

3

Дорожка вывела Волкова к «резиденции». Поскрипывая песком на каменных ступенях, Константин Тимофеевич опустился на площадку лифта, прижал указательный палец к глазку и стал ждать, когда бдительная система электронной охраны обшарит тайники своей памяти.

Круг лиц, работавших с СПС-2, был невелик, но почему-то на этот раз электронный сторож не торопился пропускать Волкова.

– Э-э… Сим-сим, не узнаешь, что ли? – пробормотал Константин Тимофеевич.

Самообучающаяся плазменная находилась глубоко под землей. Наверху были только системы «жизнеобеспечения» привередливого творения Волкова: мощная подстанция, питавшая энергией Агафона и насосы системы охлаждения вакуумного колпака, под которым сатанели стиснутые магнитным полем миллионы градусов звездного пламени.

Наконец двери распахнулись, и Волков вошел в кабину лифта. Листы корабельной брони мягко сомкнулись и отрезали подземелье от лучей звезд, которые несли свою бессменную вахту где-то там, над ватными одеялами облаков, выше молний, в звенящей черной пустоте. За стеной проскочили три слоя железобетона.

«Взрыв сверхновой можно переждать», – шутили в лаборатории, знакомясь с проектом «резиденции Агафона».

Волкову предстояло свидание со своим детищем. Не в буквальном, конечно, смысле. Никто из создателей не видел СПС-2 воочию. Даже защищенные телекамеры время от времени выходили из строя, глядя на скрученный спиралью плазменный шнур, в котором хаос ядер и электронных оболочек представал порядком более высокого содержания: структурами памяти с их немыслимыми комбинациями.

Свидания, о которых идет речь, внешне выглядели довольно странно: шаркая большими войлочными туфлями, сотрудники лаборатории аналоговых систем шли к особому аппарату, стоявшему в центре небольшой комнаты. Аппарат внешне напоминал сушилку для волос в парикмахерской. Это был блок интуиции.

Основную массу информации Агафон получал с обычных считывателей. Новые сведения тремя потоками; точные науки, естественные, гуманитарные – постоянно поступали в электронную память машины. Но просто обладать знаниями мало. Надо еще уметь быстро и безошибочно выбрать из их массы единственно необходимые. У человека это качество называется интуицией. Этому же хотели научить СПС-2 ее создатели, для этой цели и предназначалась «сушилка». По инструкции севшему в кресло полагалось читать художественную литературу. Можно было смеяться и плакать. Можно было даже вздремнуть, если подлежащая прочтению книга казалась неинтересной. Для создателей Агафона важным было даже не то, что читали сидящие под «сушилкой», а то, как читали: чувства и переживания людей. Предполагалось, что механизм эмоций и интуиция связаны между собой и что наиболее сильные из процессов, происходящих в мозгу человека, Агафон был способен улавливать. Но все это только предполагалось. С определенностью сказать о том, как влиял блок интуиции на работу машины, не решился бы никто. СПС-2 была моделью экспериментальной.

В лаборатории быстро сформировались литературные вкусы. Игорь всегда умудрялся попадать на фантастику. Причем на самую лучшую. Представление о мирах, созданных Брэдбери и Ефремовым, Агафон получал только от Игоря. Волкову уступили Шекспира и Толстого. Сеня не единожды всплакнул, читая «Консуэло». Кирилл был «всеяден» – читал первые две страницы и засыпал.

Константин Тимофеевич помнил, как специальным рейсом блок интуиции доставили в Сосновск из Ленинграда.

Сотрудники тихо стояли перед стендом, на котором красовалась гнутая полость. Техник-виртуоз Сеня Вынер пересчитал число нулей перед цифрой, означавшей массу платиновой сеточки-паутинки, охнул и ушел к другу в соседнюю лабораторию делиться впечатлениями…

Сеточка плавала в особом органическом масле и должна была по замыслу конструкторов регистрировать очаги возбуждения внутри человеческого мозга. Всем четырнадцати миллиардам нервных клеток ставилась в соответствие картина конвективных токов в масле, прошедшем такую очистку, что в сравнении с ним дистиллированная вода показалась бы Нилом в период половодья.

Вернувшийся Сеня осторожно ткнул пальцем в ту сторону, где предположительно находилась сеточка, и философски молвил:

– С позиций здравого разума, ее здесь нет.

Долго еще в лаборатории существовала расхожая шутка – начинать все словами: «С позиций разума»…

Вечный же скептик Игорь, прохаживаясь мимо бетонных оснований для лазерных сканеров, презрительно цедил сквозь зубы:

– Эмпирика…

В устах выпускника матфака университета слово «эмпирика» было ругательным.

Нло, или двое не в своей тарелке

1

Таранькина Гарь осталась позади и до Грачевки было уже рукой подать, когда гроза догнала ребят. Молнии одна за другой раскалывали небо. Гром, утратив бархатистость звучания, тяжело падал на озаренный сиреневым светом лес.

– Говорил, остаться надо было! – крикнул Пашка.

Тихон размеренно шагал впереди.

– Счас бы в сене лежали… – прибавляя ходу, ворчал Пашка. – А то как молния в вилы те звезданет, так… Та-а-а… – повторил он и с удивлением понял, что стоит на четвереньках в густой траве, а ночь наполнена оглушительным звоном. Недоумевая, Пашка поднялся: метрах в десяти стоял… или стояло, мерцал… или мерцало. Непонятное такое. Аппарат… Светлый купол покоился на более широком и темном основании. Больше всего непонятная штуковина походила на громадный дождевой пузырь, который почему-то не лопается. Через прозрачную оболочку была видна странного вида панель с клавишами. Над ней висел светившийся голубоватым светом шар, похожий на глобус. От «пузыря» не исходило ни звука.

Вытирая руки о рубашку, Павел осторожно двинулся к таинственному предмету. Краем глаза он видел Тихона, заходившего с другой стороны. Ребята остановились, в любой момент готовые сорваться с места.

– Что это? От молнии, что ли? – Пашка крутнул головой, словно надеялся увидеть еще пару подобных пузырей.

Тихон молчал. Ничего подобного он никогда не видел.

Так и не дождавшись ответа, Пашка медленно приблизился вплотную к куполу. Тихон опередил друга. Вот он протянул руку и тут же отдернул ее.

– Что?! – окаменел Пашка. – Долбануло?

Его не оставляла мысль о грозовом происхождении «пузыря».

Тихон молча разглядывал руку. Убедившись, что с ней все в порядке, осторожно поднес ее к куполу и погрузил в странное неосязаемое вещество по локоть.

Пашка понял, что дышит ртом. Тряхнув нечесаными патлами, он тут же внес посильный вклад в дело исследования – сопя полез под купол. Опустившись на мягкое основание странного аппарата, он после секундного колебания попробовал, как в нем дышится. Дышалось легко. На Пашкином лице появилась блаженная улыбка. За куполом шевелил губами Тихон. Беззвучно, как фотовспышка, полыхнула молния. Тихон вытащил слегка упиравшегося Пашку из-под купола.

– По системе надо, – оказал он и сам полез в аппарат.

Павел, предпочитавший любой системе бессистемность, немедля забрался следом.

– Ух ты! Пульт! – восхитился он и на коленях направился к странному устройству, напоминавшему электроорган и стол учителя географии одновременно. Вдруг он застыл на месте и испуганно обернулся к Тихону:

– Слышишь? – шепотом спросил он и поднял палец.

Тихон прислушался, но под куполом царила абсолютная тишина. Пашка напрягся и вытянулся, словно спаниель на стойке.

Тихон только хотел сказать, что ничего не слышит, как вдруг волна неясных звуков обрушилась на него. Здесь было все: и шум волн, и крики чаек, и чей-то торопливый разговор, тревожные интонации которого постигались раньше, чем сознание могло уловить смысл слов. Вся эта какофония, почти физически ощутимая, обрела ясность, и Тихон понял, что его спрашивают. Кому-то позарез нужны были ответы на все вопросы, мыслимые и немыслимые, и этот кто-то вцепился в его сознание. Особенно неистовствовал вопрос «Зачем»? Он пронесся в сознании, унося за собой жалкие вскрики-ответы. Что-то вроде: «Зачем жить?» или «Зачем жизнь?», потом об отце, о матери, внезапно о давно умершем деде. Какие-то нелепые воспоминания: крахмальная скатерть, залитая чернилами, урок в школе, как с Люськой целовался, и все это – зачем? Почему? Как? Что?

В следующее мгновение ребята уже сломя голову бежали под вспышками молний. Словно подгоняя их, грохотал гром, и так долго собиравшийся дождь хлынул наконец в полную силу, сбивая с сосен сухие ветки и наполняя воздух водяной пылью.

За деревьями замелькали огни Грачевки, и ребята остановились, переводя дух. Бежать дальше расхотелось. Пашка, съежившись, разглядывал побелевшие под дождем носки кедов. Тихон, опершись о ствол сосны, тяжело дышал.

– А чего это ты рванул? – спросил Пашка.

Это было очень похоже на него. Если кто и «рванул», так только не Пашка.

– Отстать боялся, – буркнул Тихон и вытер мокрым рукавом мокрое лицо.

– Что это было, а?.. Чуть не разорвали. Как же это все сразу сделать? Уж хоть бы по очереди…

– Что-о? – удивился Тихон. – Что ты говоришь?

– Я говорю… – Пашка нерешительно начал и замолчал, сощурив глаза. – Не-е… ты сперва. Ты тоже не можешь все сделать?

– Я ответить не могу. Интересно выходит… Меня, значит, спрашивают, а тебе предлагают?

– А о чем тебя спрашивали?

Тихон вдруг понял, что он не может ответить на этот вопрос.

– Как-то сразу обо всем. Зачем, мол, все? Я, мол, зачем? Живу, нет… даже не живу, а больше как-то… Зачем, мол, я есть?

– Ты смотри… – Пашка задрал лицо к небу. – А мне говорят: разбери, давай, все.

– Что все?

– Ну, все… Понимаешь, что есть… А потом собери…

– Да… – подвел итоги Тихон, – поговорили…

Он посмотрел на свои джинсы. На левой штанине висел здоровенный клок.

«Где умудрился только? – подумал Тихон. – Видно, когда через кусты продирался».

Некоторое время они молчали, потом Тихон заправил выбившуюся рубаху под пояс и решительно сказал:

– Пошли!

– Куда? – напугался Павел, выдав себя. Он очень боялся, что Тихон не решится больше вернуться к странному аппарату.

– Не домой же… Вилы. Понимаешь, вилы мы забыли, – сказал Тихон и зашагал к лесу, скользя по размокшей тропе.

Обойдя купол стороной, они побрели по густой траве и вскоре нашли вилы там, где им и следовало лежать. Можно было возвращаться, но ноги сами собой подвели ребят к загадочному аппарату.

Павел осторожно обошел купол и остановился, глядя на сияющий за прозрачной завесой бело-голубой шар. В неярком свете, исходившем от «глобуса», было видно, как от мокрой рубахи Тихона поднимался пар. Вспыхнула молния, озарив низкие облака, заливая голубым сиянием лес. В навалившейся черноте ночи заворчал гром. Утихший было дождь с новой силой обрушился на землю.

– Воду не пропускает! – крикнул Пашка и показал на струи воды, стекавшие по куполу.

Тихон, не выпуская вил, подошел поближе и осторожно погрузил руку в купол. Призрачно поблескивавшей под куполом руке было тепло. Ни слова не говоря, он засунул под купол голову. Пашка последовал примеру. Некоторое время они стояли так, прислушивались. Но под куполом стояла удивительная тишина, нарушаемая только Пашкиным пыхтением.

– Ну что? Лезем, что ли? – спросил он и, не дожидаясь ответа, забрался под купол.

Тихон потоптался на месте, оглядываясь по сторонам, потом ухватил вилы, словно копье, и забросил в кусты.

– Нет, ты понял? – спросил его Пашка. В голосе его слышалось торжество. Потянув Тихона за рубаху, он снова повторил вопрос: – Понял, что ты сухой?

Тихон с удивлением оглядел себя и убедился, что приятель не ошибся. В кедах, где только что хлюпала вода, также было совершенно сухо.

Пашка, высунув руку за купол, набрал полную пригоршню воды. Втянув ладонь, счастливо засмеялся:

– Не пускает!

Внимание Павла переключилось на пульт. Подсев к нему, он по-хозяйски осмотрел все, что на нем находилось, пересчитал клавиши.

– Девять штук, – сообщил он. – Две у глобуса, шесть посередке и еще одна.

Тихон встал во весь рост, и голова его высунулась из-под купола. Влажный ветер ударил в лицо, заставив на мгновение закрыть глаза, и унесся в лес, запутавшись там в соснах.

Тихон запрокинул голову так, что захрустели кости, и, счастливо улыбаясь, опустился на колени.

– Купол – полтора метра высотой, – сообщил он, – а диаметр основания этого…

Любитель бессистемности возился с глобусом.

– Хм… вращается… Только что не вращался, а тут вращаться начал. Как они его подвесили? – недоумевал он, оглядывая глобус, который, ни на чем не держась, сохранял фиксированное положение в пространстве.

– Кто это «они»? – спросил Тихон с легким оттенком раздражения. Ему не нравилась всегдашняя Пашкина манера начинать со сладкого.

– Кто тарелку сделал, – рассеянно отвечал Пашка, пропуская глобус сквозь сцепленные в кольцо руки. Все его техническое мышление, воспитанное повседневностью и ею же проверенное, наотрез отказывалось понять способ подвески бело-голубого шара. Сопя, он уцепился за глобус и попытался сдвинуть его с места. Тихон не выдержал:

– Да что эт-то за привычка такая, все крутить!? – взревев, он хлопнул себя по коленям и вскочил… но тут же присел, схватившись руками за голову.

Пашка испуганно поднял руку. Она уперлась в жесткую невидимую преграду. Напрасно ребята лихорадочно ощупывали купол. Выхода не было.

– Я все понял, – сказал Павел. – Это ловушка для дураков.

Тихон, осознав всю безрезультатность поисков хоть какой-то лазейки в броне купола, молчал.

Далекая вспышка молнии выхватила из темноты Пашкино лицо с круглыми совиными глазами.

– Это марсиане подсунули тарелку, – продолжал он. – Сейчас повылазят из кустов: «Кто-то, кто-то нам попался в этот раз?»

– Угу… А ты им: «Это я – Пашка Русаков».

Пашка засмеялся:

– Ерунда получается… Как-то же отсюда можно выйти…

И прежде, чем Тихон успел помешать, Павел нажал первую попавшуюся клавишу.

…Лес прыгнул навстречу, завалился набок. Кто-то свирепый и сильный навалился на голову и плечи Тихону, стараясь скрутить его в кольцо…

2

Пашка постанывал и гладил ногу повыше колена, виновато глядя на подымавшегося Тихона. Тот покрутил головой, потрогал шею, кашлянул, проверяя голос, и, наконец, счел возможным говорить.

– Ты вот что, марсианин… Ты, это…

Тихон опять осторожно покрутил головой:

– А то…

Пашка виновато поежился.

– Где лес? – Тихон постучал по куполу. – Это что? Где это мы?

Вокруг не было видно ничего, кроме ровного серебристого сияния.

– У тебя что, язык отсох?

– А я откуда знаю? – огрызнулся Павел. – Я нажал только, а оно давай голову откручивать. И ногу вон…

Пашка с преувеличенным страданием глянул на свое колено.

– Тебе бы еще руки открутить! – кипятился Тихон. – Ну, что ты лезешь, куда не просят?! Какую нажимал?

Пашка посмотрел на пульт.

– Вон ту, вроде…

– Вон ту, вон ту… – Тихон не решался притронуться к клавиатуре.

Внезапно еще больше посветлело, и через какое-то мгновение ребятам открылась картина ошеломляющей красоты: яркая луна висела в черном небе, усеянном звездами, а вокруг!.. А вокруг и внизу громоздились без конца и края снежные горы облаков, залитые лунным сиянием!

Павел от неожиданности со всхлипом втянул воздух и вцепился в непрозрачную панель пульта. У Тихона обмерло все внутри и закружилась голова.

Видение исчезло так же неожиданно, как и появилось. Вокруг снова стояло серебристое сияние.

– Вот это да! – заорал Пашка. – Я же говорил! Говорил! Тарелка это! Забыли марсиане или бросили, может.

– Ты не так говорил, – поправил его Тихон. – Ты говорил: «Подсунули».

Павел пропустил замечание мимо ушей. Все его существо наполнилось неописуемой радостью. Казалось, еще немного и он начнет светиться от этой неистовой радости, переполнявшей его.

– Ну, конечно! – продолжал кричать он. – Глобус у них заместо карты! А это, значит, чтобы управлять ей!

– Чего ты кричишь? – отрезвляюще спокойно спросил его Тихон. – Ты что, с марсианами договорился? Тарелка эта твоя теперь? Ты, может, и выйти из нее можешь?

Пашка постучал по куполу:

– Нет, но я знаю, что эта клавиша «Вверх» была.

– Об этом я и сам догадался.

– Я просто не знал, что надо потихоньку нажимать, – оправдывался Павел. – Я думал, как на пианино… А оно потом само руку прижало.

Тихон подсел к пульту и осторожно притронулся к той самой клавише, которую до этого так бесцеремонно нажимал Пашка.

Тарелка дрогнула, и в ту же секунду опять стал виден бескрайний облачный простор.

От необычности картины, от того, что возникало ощущение оторванности от всего и вся, у Тихона опять закружилась голова и сладко засосало под ложечкой. Пашка старательно выводил «первым голосом» что-то среднее между «э-э-э» и «и-и-и».

Облачные горы громоздились одна на другую, таяли, вырастали из ничего и быстро плыли неразрывным фронтом.

– Левку бы сюда, а, Тихон, – оборвал свое пение Павел, – он бы стихами загово…

Тихон мрачно взглянул на Пашку. Увидев его жалкое и в то же время счастливое лицо, удивленно поднял сросшиеся на переносице брови:

– Что это с тобой?

– Левку бы сюда, – глупо улыбаясь, повторил Пашка, – он бы стихами заговорил… А, Тиш?

– Я тебе сам петь буду, – пообещал Тихон, – если… твои марсиане нас живыми отпустят.

Растопыря пальцы над клавишами, Тихон решал уже известную в истории задачу. Правда, у того, кто столкнулся с ней впервые, выбор был беднее. Не девять клавиш, как у Тихона, а всего две копны сена. Но несмотря на некоторые различия в условиях задачи, результат мог оказаться тем же самым. Пашка интуитивно почувствовал опасность.

– Жми любую, – храбрясь, посоветовал он и после паузы добавил: – Потихоньку только…

Справедливости ради следует отметить, что по части управления всякой техникой Тихон был виртуозом. Даже школьный, видавший виды, ГАЗик, как всегда казалось Пашке, узнавал Тихона. Пашка мог бы поклясться, что слышал, как старая машина покряхтывала от удовольствия, когда Тихон садился за руль. А уж строптивости ее при этом как не бывало. Куда исчезал натужный вой! Ветеран становился стремителен, как «Волга», а по плавности хода мог соперничать с «Жигулями».

Вздохнув, Тихон поиграл в воздухе пальцами. На искрящемся фоне облачного покрывала черный силуэт его был карикатурно схож с пианистом, решившим сыграть на незнакомом инструменте. Дело осложнялось не только тем, что строй музыкального инструмента составлял для исполнителя тайну, но также и тем, что в случае неправильно взятого аккорда пианиста вместе со слушателем ждали последствия, которые никто не решился бы предугадать.

То немногое, о чем сожалел в эти минуты Павел, – было отсутствие скобы в полу тарелки.

– Угу… так, так… Ага… – раздавалось под куполом.

Тарелка, мягко покачиваясь, исполняла замысловатый танец.

– Готово, – неожиданно сказал Тихон. – Можем лететь.

– Хм… И домой?

– Можно и домой, – нарочито дежурным тоном отозвался «пианист» и возложил руки на клавиатуру.

Ускорение мягкими лапами вцепилось в Павла, и тому пришлось ухватиться за угол пульта.

Сначала нерешительно подрагивая, но затем все смелее и увереннее тарелка, снижаясь, входила в вираж.

Тихон окончательно освоился с удивительно легким управлением тарелки, и облака понеслись на них снизу так стремительно, что Пашку оторвало от пола.

– 3з-зем-ля же… – сквозь зубы начал он, едва держась за округлый выступ пульта. Но падение уже замедлилось. Тарелка полого скользнула к приветливо мигавшим огням Грачевки, проплыла над прудом, перескочила через улицу и медленно опустилась на мокрую траву во дворе Пашкиного дома.

Пузырилась под дождем лужа. Тускло отсвечивали окна дома. Беззвучно шевелил листьями огромный тополь во дворе. Все было рядом – рукой подать. Если б рука эта не упиралась в прозрачную броню купола.

– Вулкана уволю, – сказал Пашка, глядя на будку, в которой, свернувшись калачом, спал пес. – Совсем мышей не ловит. Хозяин не в своей тарелке прикатил, а он, понимаешь, ни гугу.

Тихон молчал, обдумывая положение.

Как-то так сложилось в их отношениях, что принимать решение в трудных ситуациях было делом Тихона. Внешне неторопливый, даже производящий впечатление тугодума, он неизменно оказывался прав в ситуациях, допускавших выбор. Бессменный судья всех спортивных соревнований, диспетчер в драке, умеющий видеть сразу за всех. Причем драк, в отличие от Пашки, он не выносил. Считал последним делом решать проблемы «вручную». «Надежный», – однажды охарактеризовал его любитель психологических портретов Левка. «А я? Я – какой?» – поинтересовался тогда Павел. «Ты у нас, Паша, парень на „два О“,» – сказал с усмешкой Лев. «Как это?» – опешил Пашка. «Обидчив, но Отходчив», – пояснил Левка.

– Купол впустил? – неожиданно спросил Тихон.

– Кого? – испугался Пашка.

– Нас с тобой.

– Ну… – почувствовал подвох Павел.

– Выпускал?

– Выпускал… – неуверенно согласился Пашка.

– Это я к тому, что если бы им надо было нас того… то они бы сразу это сделали.

– Правильно! – обрадовался Пашка.

– А что ты сделал, после чего он нас выпускать перестал?

– Чего я такого сделал? – возмутился Павел.

– Глобус! Все началось с глобуса! Навалился и давай оси гнуть…

– Да где оси? Какие оси? Нету у него…

Пашка оказался около пульта.

– Стоп! – рявкнул Тихон. – Убери лапы.

Пашка обреченно махнул рукой и отодвинулся.

Тихон стал осторожно покручивать глобус.

– Это не глобус, – заключил он.

– Правильно! – с готовностью поддержал его Павел. – Не глобус. Нет, нет… Дурак поймет, что не глобус это, – изощрялся он. – Не похоже даже.

Тихон молча ждал, пока утихнет оскорбленное Пашкино самолюбие.

– Это… материализованное изображение нашей Земли.

– Сам придумал? – не глядя на Тихона, поинтересовался Пашка.

– В инструкции к летающим тарелкам прочитал, – съязвил Тихон. – Смотри, одна половина его темнее другой.

– Ну?

– Граница света ползет.

– Что-о? – не выдержал Пашка и уставился на шар.

– Раньше она не тут была, – отодвинул его плечом Тихон. – К тому же какой резон облака на глобусе рисовать? Вот, видал… циклон. Кстати, ты не помнишь, как повернут был глобус, когда мы сюда забрались? Вернуть бы его в то же положение.

Но Пашка уже ничего не слышал. Он глядел на две клавиши, расположенные неподалеку от глобуса, и сам себе удивлялся: как это он не попробовал нажать на одну из них, на левую, которая, это точно знал Пашка, могла освободить их из плена? Надо было нажать на нее еще там, в воздухе, над Таранькиной Гарью. Но тогда словно мешало что-то взять и нажать. Теперь же это стало необходимостью.

Ярчайшая вспышка света заставила Тихона пригнуться. Он ожидал боли, грохота и еще невесть чего. Но был только свет.

Тихон открыл глаза.

Тарелка висела над пустыней.

– Привет, – дружелюбно сказал Пашка и на всякий случай отодвинулся. Пустыня никак не входила в его планы.

«Тоже мне… марсиане… – с обидой подумал он, – …нажми, нажми»… – и поежился под взглядом друга.

Тихон, так и не решив, что ему следовало сделать с Пашкой, осмотрелся. Насколько глаз хватало, кругом простирался песок. Ни кустика, ни деревца, ни. даже маломальского миража не было поблизости. Только песок, покрытый мелкой рябью волн. Высоту определить было трудно. Не было ориентиров. Тихон приподнялся на коленях и тут же испуганно сел. Рука, протянутая к куполу, не нашла привычной уже опоры. Пашка, перехватив взгляд Тихона, с гордо-независимым видом принялся смотреть по сторонам. Его поведение свидетельствовало о том, что он, конечно же, с самого начала знал, что купол снова стал проницаем, и такие вот леденящие взгляды друзей, вроде того, которым одарил его Тихон, прощать не намерен.

Убедившись, что купол выпускает, Тихон улегся на пол и свесил голову за край тарелки. Рядом немедленно пристроился Пашка и плюнул в пустыню.

– Может, это сон такой, а, Тихон?

– Может… Коллективный сон. Слышь, Павел, – Тихон втянул голову под купол, – сядь сюда. Да, да… подальше.

Когда Пашка перебрался подальше от пульта, Тихон медленно опустил тарелку на песок.

– И попробуй только двинуться с места, – пригрозил он, выбираясь из тарелки.

Жар шел отовсюду. Песок был раскален, и воздух, едва заметно колышущийся, был сух и зноен. Пот почти сразу же проступил на лбу.

«Останься здесь без транспорта…» – подумал Тихон и на всякий случай оглянулся на тарелку. Все было в порядке. Тарелка поблескивала куполом, а под ним, безучастный ко всему, лежал, закинув руки за голову, Пашка.

То, что с воздуха казалось мелкой рябью, оказалось крупными волнами. Идти по песку было трудно. Особенно сложно было подниматься на песчаные кручи. С виду они казались монолитными, а на самом деле состояли из мелкого, сыпучего песка, непрерывно ползущего под ногами. Тихон почти на четвереньках одолел бархан и стоял на вершине, истекая липким потом. Пустыня один на один казалась еще более величественной. Бесконечной чередой барханы уходили к горизонту и терялись из виду в дрожащих струях нагретого воздуха.

Тихоном овладело странное ощущение нереальности происходящего. Все это: и ночная гроза в Грачевке, и невероятная находка, а теперь еще и раскаленная печь пустыни – показались ему каким-то фантастическим фильмом, невольным персонажем которого он стал. Казалось, стоит только выйти из зрительного зала или выключить телевизор, как все происходящее немедленно исчезнет.

– Ну, что? – раздалось совсем рядом.

В двух шагах от Тихона в воздухе висела тарелка. Пашка, наполовину срезанный куполом, лежал, опершись локтями на выступающее основание, и смотрел в ту же сторону, что и Тихон.

Тихон вытер пот со лба.

– Странное что-то получается, – сказал он. – Значит, дома выйти из-под купола нельзя, а тут, в пустыне, – пожалуйста…

– Разобрался я, – сказал, зевая, Пашка. – Все проще пареной репы. Залезай, домой поедем. Теперь и дома можно будет выйти.

Тихон забрался под купол и вздохнул облегченно: техника кондиционирования тарелки действовала безупречно.

– Вот, видишь, где мы? – Пашка ткнул пальцем в глобус. – Точка вот… видишь?

– Ты мне скажи, откуда она взялась? Не было ведь никаких точек?

– Знаю, что не было.

Пашку разморило на солнышке. Он зевал и клевал носом.

– Так откуда?

– Заказал я. Понимаешь, заказал… Она так может, – поведя рукой, пояснил Павел.

– Ерунду говорит какую-то…

– Чего ты… – сонно сопротивлялся Пашка. – Ерунду, сразу. Я и клавиши заказал. Эта вверх, думаю, тогда эта – вниз, думаю.

– А в лоб какая будет, ты не думаешь? – взъярился Тихон. – Он, понимаешь, заказывает и молчит!

– Да не знал я… Не знал! Думаю, ну как мы определяться будем? Хоть бы точка, там, где мы… А она – раз и появилась. И про клавиши сразу понял.

Пашка принялся вращать глобус.

– Что-то тут речек много, Тихон… Которая наша? Поставить надо хоть приблизительно.

Точка плясала где-то в верховьях Лены.

– Уйди, троглодит!

Тихон, полагаясь на чутье, повращал глобус, подведя под точку то место, где должен был находиться Сосновск.

– Давай… – отстраняясь от пульта, сказал он. – Раз ты такой любимец марсиан.

Ускорение, в который раз за сегодняшний день, навалилось на плечи ребят, и пустыня оказалась далеко внизу.

3

Над слякотными грачевскими улицами, ныряя и раскачиваясь, беззвучно плыл неопознанный летающий объект, проще говоря, летающая тарелка. И именно бесшумность транспортного средства вывела из себя бдительных дворняг.

Метнулась в подворотню, заливаясь лаем, первая. Глухо забрехала спросонья другая. Вскоре вся деревня была заполнена разноголосым воем и лаем. Захлопали двери домов. В темноте послышались голоса.

– И с чего это они, черт их дери? – спросил первый.

– Сам не пойму, – ответил второй.

– Тьма кромешная, – молвил первый голос.

– Хоть бы звездочка на небе, – поддержал его второй.

– Опять дождь будет, – поддержал разговор кто-то в исподнем с противоположной стороны улицы.

Как-то сам собой разговор перескочил на сенозаготовку, потом на события в Африке и на проблемы энергетического кризиса.

В темноте засветился огонек папиросы.

В самый разгар беседы в конце улицы появился некто в белой рубахе. Разговор, дошедший тем временем до советско-американских отношений, прервался.

– Это, никак, Волков сын? – спросил первый голос.

– Вроде он, – согласился второй.

– Ты чего это среди ночи шастаешь? – обратился к Тихону третий.

Тихон, не останавливаясь, дружелюбно сказал;

– Сено сгребали… Вот и задержались.

Позвольте, но…

1

Тяжелая августовская зелень листьев была усыпана сверкающими каплями воды. Весь сад носил следы ночного ливня. Асфальт дорожек был засыпан песком и сбитыми ветками. В лужах лежали розовые облака, и капли, падающие с деревьев, разбивались о них. Неподвижный утренний воздух вобрал в себя запахи грозы, мокрого песка, листьев и был так плотен, что у Константина Тимофеевича перехватило дыхание, и он остановился, привыкая к оглушительному гомону птиц и буйству утренних красок.

Каждый раз после ночи, проведенной в подземелье, он бывал поражен контрастом этих двух миров – подземного, лишенного запахов, красок, звуков, в котором даже эмоции были строго регламентированы, и этого – настоящего, жившего по своим извечным законам.

Улыбнувшись, Константин Тимофеевич закинул руки за голову, потянулся и зашагал к институту, в стеклах которого сияло утреннее солнце.

Вахтер встретил Волкова испуганно-сочувственным взглядом. Константин Тимофеевич истолковал это по-своему:

«Вот видишь, – обратился он к себе, – тебя уже люди жалеть стали. Доработался. Два года без отпуска!»

Внезапно он почувствовал необыкновенную усталость. Захотелось немедленно, сейчас же, не заходя в лабораторию, бросить все и катить куда глаза глядят. Например, в Грачевку к брату.

Сейчас так хорошо в Грачевке! Можно будет захватить удочки и махнуть на остров. А там бездумно валяться на песке целый день. И болтать с племянником о чем угодно. Хоть о Бермудском треугольнике, хоть о достоинствах новой модели «Москвича».

Внезапно вспыхнувшее желание ехать в Грачевку было настолько сильным, что Константин Тимофеевич остановился посредине лестничного пролета, готовый повернуть обратно. Мысленно он уже видел себя стоящим в очереди за билетами на автовокзале. Он даже несколько шагов вниз по лестнице сделал, но опомнился.

«Что это со мной?» – мелькнула мысль.

Представив себя со стороны, бормочущего и топчущегося на лестнице, Константин Тимофеевич устыдился и медленно пошел вверх, налегая рукой на перила. Но желание съездить в Грачевку не оставляло его.

«А что, в самом деле? – думал он. – Возьму я денька три, отдохну».

Решение успокоило Волкова, и он бодро зашагал по коридору. Перед дверью мельком взглянул на часы, вошел… и увидел всю лабораторию в сборе. Вновь взглянул на часы. Может, ошибся? Нет… шесть часов утра. Что за черт… Может…

Волков почувствовал, как на лбу выступил пот.

«Агафон!»

Не сводя глаз с сотрудников, Константин Тимофеевич сделал два шага, посмотрел на экран монитора. Экран полыхал ровным зеленым светом. Все было в порядке.

– В чем дело? – хрипло спросил Волков.

Закашляли, заскрипели стульями, запереглядывались. Заговорил Гракович:

– Агафон коротнул сеть. Сначала два броска… Системы сразу на аварийный… Тут он и коротнул.

Константин Тимофеевич впервые видел старшего инженера подавленным.

Пожевав губами, Гракович продолжил:

– Сначала началась чехарда с графиками прироста информации. По всем составляющим… По инструкции, вас положено снимать… Связь не работает. Включаю аварийную, и та молчит. На экране вижу, что у вас все в порядке…

– Погоди… – не дослушал Волков. – Он что, на резерве, что ли?!

Не веря собственным глазам, он смотрел на щит управления. Приборная группа основной сети мертво высвечивала нули.

– Но ведь… установка действует?!

Пальцы Волкова забегали по пульту монитора. На экране стала видна внешняя спираль, потом внутренняя, еще одна… Вот и конец шнура, мягко и неровно дрожащий, словно заячий хвостик.

«Целехонек… Рванул в импульсе энергию основной сети, спалил все, что было можно, и переехал на резервное питание. Как на такси из автобуса пересел. На ходу причем…»

Константину Тимофеевичу стало жаль Граковича. Ночью, один-одинешенек, он увидел это первым. Понятно, почему он послал за всеми сразу.

Волков ткнул кнопку прироста информации. Запело счетное устройство. На экране дважды мигнуло изображение координатной сетки, после чего загорелась еще одна шкала.

«Порядок не тот», – отметил Волков и вновь нажал кнопку.

Цикл повторился, и на шкале появилась та же самая цифра. Лишенная эмоций электронная система пыталась убедить ученого в том, что Агафон за одну ночь получил чуть ли не в сто раз больший объем информации, чем когда-либо…

«Но это же чушь…» – растерянно подумал Волков. Взгляд его упал на лежащий рядом тест-блок.

«Значит, не поверили тоже… Кто в это поверит?»

– Графики на столе, – безучастно произнес Гракович.

Константин Тимофеевич внимательно всматривался в ленты самописцев. Линии прироста информации. Две ушли в нуль. Одна проходит. Что это за поток? Та-ак… ясно. Гуманитарная составляющая. Позвольте, но если информация практически не поступала к Агафону, откуда же такой колоссальный прирост ее уровня?!

Волков медленно поднялся с кресла оператора.

– Ну-ну…

– Что вы сказали? – перестал грызть ногти Сеня Вынер.

Был он человек простодушный и какой-то не от мира сего. Говорил всегда очень искренне и очень непонятно. Все, что слышал, воспринимал буквально. «Все твои беды, – частенько вразумлял его Игорь, – происходят от того, что буква в фамилии у тебя не та. Если бы была „и“ вместо „ы“ – быть бы тебе доктором наук. Ну, сам подумай, разве в Академии устояли бы перед такой фамилией?»

Волков долго смотрел в голубые добрые глаза Вынера, пока до него дошел смысл вопроса.

– Нет, нет… ничего.

Снова белые ленты диаграмм ползли перед глазами Константина Тимофеевича, и он, как охотник по следам на пороше, пытался определить, что же именно сделал Агафон. Вот отдал энергию. Много… Хватило бы, чтобы котлован под дом вырыть. И с этого момента берет больше, чем обычно. Куда ему столько? И что же это у нас получается? Энергия уходит неизвестно куда, информация поступает неизвестно откуда… Увидел бы старик Ломоносов… На неисправность аппаратуры не списать – все проверено сотни раз. В чем же дело?

Ответа на этот вопрос не было.

– Что случилось с сетью? – спросил, ни к кому не обращаясь, Волков. – Что-то не вяжется тут. – Он ткнул пальцем в графики.

– Проверим! – с готовностью вступил в разговор Сеня Вынер. Он чувствовал угрызения совести: на рванувшихся в аварийном режиме графиках линии выглядели блекло. Сеня понимал, конечно, что и этого достаточно, но ему казалось, что его профессиональная честь задета.

Мало-помалу обстановка в лаборатории разрядилась. В затылок шефу дышали, сопели и покашливали. Притащили Волкову груду лент с другого стола. Заговорили наперебой.

Посыпались предположения. Игорь принялся убеждать всех, что Агафон, узнав об энергетическом кризисе, стал приторговывать энергией. В ход пошли ручки. Кирилл, не умевший говорить нормальным голосом, начал кричать.

Это уже было знакомо. Это была его, Константина Тимофеевича, лаборатория. И ребята были его – родные.

2

Мурзик терся о глобус рыжей спинкой.

– Кыш! – крикнул Тихон и попытался дотянуться до котенка. – Брысь!…Тебе говорят или нет?!

Мурзик, скособочась, прыгнул в черный экран на дне тарелки и стал тонуть. Он вытягивал одну лапу, а другие в это время успевали увязнуть.

Тихон сделал отчаянную попытку дотянуться до Мурзика и проснулся.

На кухне звякали посудой и вкусно пахло пирогами. Тихон перевернулся на другой бок, чтобы досмотреть, что же стало с Мурзиком, но вдруг подскочил на кровати с одной-единственной мыслью: «Тарелка! Или… это был сон?»

Взгляд его упал на джинсы. На левой штанине был вырван огромный клок…

«Не сон!»

В комнату заглянула мать.

– Проснулся, полуночник? Я уж думала будить. Одевайся скорее, сбегай к Надежде Яковлевне, пока не уехала. Отнесешь ей деньги и записку.

– Какие еще деньги? Что за записки?

Тихон тянул время, чтобы избежать вопросов о порванных джинсах.

– Одевайся давай, все расскажу.

Мать ушла на кухню, а Тихон, выдернув из занавески иголку с ниткой, через край залатал штанину.

– Какие деньги, мам? – спросил он, усаживаясь за стол.

– Деньги Надежде Яковлевне. В записке написано, что купить.

– Она что, едет куда?

– А Левка не говорил тебе разве?

– Не-е.

– В Кисловодск едет сегодня. Непонятно, о чем вы говорите между собой, чтобы не знать, что у друга мать уезжает. Может, ты не знаешь, что и мы с отцом уезжаем сегодня?

– А вы-то куда? – теперь уже совершенно искренне вытаращил глаза Тихон.

– Да ты что?.. – опешила мать. – Совсем уже голову потерял со своими гуляньями? Ты смотри, ты у меня догуляешься… Вот отец узнает, до скольки ты ходишь!

И тут Тихон вспомнил. Точно ведь! Собирались в гости к дяде Саше.

«Так, так… – быстро жуя, соображал Тихон. – Это что у нас выходит? Это же можно на полюс! Хоть на один, хоть на другой. А там пожить в свое удовольствие в палатках! А если ружье отцовское захватить, так это же невозможно описать, что это такое получается. И Левка тоже свободен! Ну бывает же в жизни счастье!»

– Ты чего это засиял? – подозрительно заглядывая ему в лицо, спросила мать. – Ты чего это засиял, я спрашиваю? Уж не задумал ли чего учудить тут? Ты смотри мне! Дом на тебе остается. Вербу в загоне оставим. Тетя Клава доить будет. Молоко станешь брать у нее. Сколько надо, столько и бери. А гусей утром выпускай. Да не забывай кормить!

Но Тихон уже не слушал. И есть он тоже не мог. Кусок прочно встал поперек горла. Тихон сгреб с тарелки пироги.

– Ну, я пошел, мам… Чего там у тебя, давай.

3

Надежда Яковлевна встретила Тихона рассеянной улыбкой. Пакетик с деньгами и запиской она, не глядя, засунула в сумочку. Заходила по комнате:

– Так, это я взяла. Это взяла. Господи, что же я забыла?

– Очки… – Тихон вспомнил пустыню. – Очки вы, Надежда Яковлевна, забыли. Те, которые от солнца. Там, на юге, очки от солнца – первое дело.

Надежда Яковлевна насторожилась.

– Ты прав, конечно, Тихон. Очки там нужны будут. – Вернулась с очками, посмотрела на них, улыбнулась виновато, отложила в сторону.

– Теперь такие не носят.

Некоторое время она силилась что-то вспомнить. Что-то чрезвычайно важное. Так и не вспомнив, обратилась к Тихону:

– Тихон, ты уж, пожалуйста, посматривай за Левой. Он у меня такой несобранный! Просто не знаю, как я буду там. Наверное, с полдороги вернусь.

Такая перспектива не могла устроить Тихона, и он забеспокоился:

– Да что вы. Надежда Яковлевна! Поезжайте себе спокойненько! Он же здоровый у вас мужик. Голова! Вон мои уезжают…

Тихон понял, что сказал лишнее. К счастью, с улицы послышался автомобильный сигнал. Надежда Яковлевна стала сама не своя.

– Ну вот! Уже приехали… Уже пора. А я… Тихон, вы… Лева! Лева!

Из комнаты вышел взлохмаченный Левка и на ходу бросил:

– Привет.

Вдвоем с Тихоном они вытащили чемоданы и пристроили их в кузове школьного ГАЗика.

Мотор машины нетерпеливо взревел. Шофер был знакомый – муж буфетчицы из школы, он же завхоз – Лексеич. Его красное лицо всегда потело, а глаза шныряли туда-сюда.

– Ма-а-ам! – крикнул Лев, обратись к дому.

– Ну, мужики… – улыбнулся Лексеич. – Теперь вам лафа! Денежки мама оставила. Гуляй не хочу!

Он радостно захихикал, потирая лысину.

– Так мы и сделаем, – хмуро пообещал Левка. – Ну, ма-а-ам! – Надежда Яковлевна появилась на крыльце.

– Левушка, обещай мне… газ… письма… сразу отвечай… – Раздалось звучное чмоканье, и Тихон, чтобы не смущать друга, отошел, засунув руки в карманы. Наконец хлопнула дверка, взревел двигатель и ГАЗик укатил, нещадно дымя и лязгая разбитыми бортами.

Ребята постояли, пока машина не скрылась за поворотом.

– Пошли к Пашке, – сказал Тихон, – там новость сногсшибательная.

Тихон произнес эти слова на редкость обыденным тоном. Он долго представлял себе, как скажет эти или другие слова, как многозначительно посмотрит на друга. Ведь слова эти, какими бы они ни были, означали приглашение посмотреть на чудо. А получилось совсем просто: «Пошли, там новость тебя ждет».

– У вас с Пашкой сроду новость на новости, – недоверчиво усмехнулся Левка. – Приду… поем, вот…

Свернув в переулок, Тихон прижал покрепче еще теплые пироги к животу и припустил, не разбирая дороги напрямик через кусты, через свалку у мастерской, где они с Пашкой провели значительную часть жизни, собирая детали для своих конструкций. Единым махом перелетев кузов старой полуторки, поросшей травой, Тихон перевалился через забор и оказался в «объятиях» Вулкана. Друг человека настойчиво просил показать содержимое Тихоновой запазухи, контрабандно вносимое на охраняемую им территорию. Взятку в виде пирога принял с достоинством и, затянув на ноге Тихона петлю из цепи, удалился в конуру. Чертыхаясь, Тихон освободился от петли и подошел к открытой двери сарая.

Тарелка висела в метре от земли. Из-под нее торчали Пашкины ноги, обутые в старые кроссовки. Было что-то странное в том, как они торчали. Тихон присел и понял, в чем заключалась странность. Пашка лежал в воздухе. В ответ на его блаженную улыбку Тихон только головой ошарашенно покачал.

Павел заговорил, странно придыхая:

– …И лезь сюда. Не-евесомость… и попробуешь.

Он крутнулся в воздухе. Уперевшись в дно тарелки рукой, прижал себя к земле и приглашающе подвинулся:

– Залезай!

Тихон встал на четвереньки и полез под тарелку. Внезапно он почувствовал, как сначала голову, а потом и спину начало с силой прижимать к земле.

– Не бойся, – успокоил его Павел, – это вокруг тарелки ободок такой, где сила тяжести больше, а тут хорошо.

Тихон уже миновал барьер и задышал тяжело, стараясь почему-то набрать побольше воздуха в легкие. Сначала у него возникло ощущение, будто голова стремится оторваться от туловища, а потом начало казаться, что он лежит вверх ногами.

– Что, правда, здорово?

– Угу, – ответил Тихон. – Только неудобно.

Рубаха на нем вздулась пузырем. В промежутке между ней и голым животом плавали пироги.

– Я тебе поживать принес.

Одобрительно заурчав, Пашка принялся уминать пироги, одновременно пытаясь говорить. Он поймал плавающую в воздухе бумажку и со словами: «Уо-ош а эла!» – протянул ее Тихону.

Сказанное следовало понимать: «Чертеж я сделал».

Тихон прочитал: «Чертеж летающей тарелки». Повыше, от руки, была нарисована дамская шляпа с короткими и толстыми полями.

– «Тарелки» надо в кавычках, – сказал Тихон.

– На чертежах не ставят кавычек, – достаточно внятно возразил Пашка. – Еще надо написать про пульт… – он посмотрел на проплывший в сторону пирог, – … про невесомость надо и про экран.

– Какой экран? – не понял Тихон. – Не было же никакого экрана…

– А вот! – Павел показал на ясно различимый овал в дне тарелки. – И в тарелке такой же… только поменьше. А клавиша та, отдельная для него.

– Опять заказал? – покачал головой Тихон.

– Не… – оскалился Пашка. – Она сама…

Рядом раздался звучный шлепок.

– Ты глянь… – с сожалением проговорил Пашка, отколупывая от пола пирог. – Как с десятого этажа летел. А вкусный…

– Вчера экрана не было, а сегодня я про него сон видел, – продолжал Тихон. – Вроде как в тарелку забрался Мурзик ваш и глобус повернуть хочет… думаю, ищи тебя потом в Сахаре где-нибудь… потом прыгнул в экран этот самый, а он, вроде как дыра в пространстве… – Тихон разглядывал овал в дне тарелки. – Что интересно, эта дыра вроде как бинокль. С одной стороны…

Пашка, замерев, слушал Тихона, поглядывая то на темный овал, то во двор, через открытую дверь сарая.

– Чего ты? – подозрительно спросил Тихон, заметив его лихорадочно горящие глаза.

– Я сейчас… – умоляюще прошептал Пашка и попятился из-под тарелки. – Мурзик уйдет…

Хлопнула калитка, и во дворе показался Левка.

– Ошарашить бы его! – мигом переключился Пашка.

– Левку ошарашишь, как же…

– Лев! Сюда! – крикнул Павел направившемуся было в огород Левке.

– Ну, где ваш сногсшибательный секрет? – проговорил Левка, втискиваясь в щель дверей. – Эй, где вы?

Зайдя в полутемный сарай со света, он, похоже, ничего не видел.

Привыкнув к темноте, Лева с интересом оглядел висящую в воздухе тарелку.

– Да… ребята… – протянул он. – Вы делаете явные успехи! Это уже не автожир из «Харлея», который не летает. Еще немного – и приз станции юных техников ваш!

Услышав Пашкино шумное дыхание, Лев со словами: «Вот вы где, черти полосатые!» присел.

На лице его появилось задумчивое выражение. Поправив очки, он оглядел лежащего в воздухе Пашку. Тот для вящей убедительности попытался скрестить руки на груди, но его завращало.

Упершись в дно тарелки, Пашка без слов продолжал глядеть на Левку.

Лев протянул руку под тарелку, и ладошка его звонко шлепнула по полу.

Побледнев, Левка закрыл глаза и тряхнул головой.

– Это не приз станции юных техников, ребята. Это – Нобелевская… Как вы сделали эту ступеньку?

– Какую еще ступеньку? – забеспокоился Пашка.

– В пространстве, – тихо ответил Левка. – Или… я что-нибудь не так понимаю?

– Ты все не так понимаешь! – расстроился Пашка. – «Ступеньки в пространстве!..» А ну! Отойди…

С кряхтением он преодолел барьер повышенной силы тяжести и встал, отряхиваясь от кусков пирога.

– Вылезай, Волк! Нашли кого удивить! Это он кого хочешь удивит. Тарелка это! Обыкновенная летающая тарелка. Которая НЛО. В лесу нашли. Понимаешь? Бросили ее в лесу эти… Тау-Китяне. А мы с Тихоном нашли. Это вот – купол проникаемый, – Пашка ткнул в купол рукой. – Там вон – глобус с облаками. А это – клавиши, которыми управлять. Еще бинокль есть, прос… пространственный. Счас попробуем Мурзика туда затолкать. Тарелка так сегодня Тихону сказала, – пояснил он. – И ты, это… с призами брось со своими… Вылезай, Волк… Покатать товарища надо.

– Не надо меня катать! – испугался Лев. – Вы меня и так уже укатали.

Пашка с сожалением поглядел на друга.

– Спе-циаль-но английский учить не буду, – пообещал он и ушел искать Мурзика.

Тихон и Левка, сидя на выступающем из-под купола крае тарелки, смотрели, как Пашка пытается поймать котенка.

– Кыс, кыс, кыс… – лживым голосом звал Павел.

Котенок с интересом смотрел на протянутую сквозь забор грязную Пашкину руку. Когда Павел готов был уже схватить кота, тот, приподнявшись на задних лапах, передней ударил Пашку по руке и отскочил. Павел направился в огород. Но как только скрипнула калитка, Мурзик на всякий случай перебрался в ограду. Теперь они поменялись местами.

– Чего расселись? – спросил Пашка через забор. – Кота не видите?

– Видим, – сообщил Тихон.

– А чего?

– Пусть скажет, что он против английского имеет, – потребовал Левка.

– А Мурзика ловить будете?

– Посмотрим, – неопределенно пообещал Тихон.

– Твоя мать всегда говорит, что человек столько раз человек, сколько языков он знает. Вот ты и боишься сразу за англичанина и за немца.

– Я еще и по-русски понимаю, – улыбнулся Левка.

– Во… Я и говорю. Лови кота!

– Котов ловить не будем, – спрыгнув с тарелки, сказал Тихон. – Работать надо по системе…

Может, так, а может, и по-другому

1

Ночной океан был удивительно спокоен. Чернота водной глади незаметно переходила в черную стену тропической ночи, подступавшую со всех сторон. Только звезды, огромные незнакомые звезды, да узкий серпик месяца, повисшего рожками вверх в ночном небе, не давали заблудиться в безграничном мире мрака. Ребятам казалось, что они одни в холодной, равнодушной к заботам маленькой Земли Вселенной. Тихон лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел на перевернувшийся вверх дном ковшик Большой Медведицы. Мелькнул огонек падающей звезды. Метеорит? А может быть, космический корабль тех, кто оставил в лесу под Грачевкой эту удивительную тарелку? Кто они? Где живут? Как выглядят? И почему тарелка оказалась в сибирском лесу? Случайно? А может быть, с какой-то целью? Какой?

Левка не отводил глаз от причудливого танца стайки летучих рыбок, привлеченных слабым немигающим светом, исходящим от тарелки. Как самолеты на авиационном параде, они, чуть пошевеливая длинными, похожими на крылья плавниками, то выстраивались в прямую линию, то образовывали круг, то расходились звеньями: две впереди, третья, словно прикрывая их, чуть сзади.

Пашку больше интересовал океан. Подперев подбородок руками, он, не мигая, смотрел на его темную безграничную гладь.

– Ух ты! – охнул он и затеребил Левку. – Видел!

– Что? – Левка никак не мог оторваться от заинтересовавшего его зрелища.

– Ну, вода вспыхнула… Вон, опять! Смотри, смотри!

– М-м… планктон…

– Все-то ты знаешь… – разочарованно буркнул Пашка.

Прозаический Левкин ответ отвлек его от раздумий, и тут же в Русакове проснулась обычная жажда деятельности.

– Ну, чего стоим? – забеспокоился Пашка. – Все же готово! Ныряем! Чего ждете?

– Нет, ты заметил, Тихон, – задумчиво начал Левка, – опять море. На полюс летели – ныряли. В саванну собирались – на море попали. Сегодня снова…

– Да-а… – подыграл Тихон, – что-то у нашего пилота компас сбился.

– Ладно вам, – неожиданно смутился Павел. – На глобус вон посмотрите. Земли-то кот наплакал. Море одно… Поехали, ну!

– Ладно, – Тихон уселся поудобнее, – поехали, так поехали… Хорошо хоть не в полушубках и без рукавиц, как в прошлый раз.

2

Власть над расстоянием, подаренная им тарелкой, поначалу опьянила ребят. Возможность увидеть восход Солнца с вершин Гималайских гор, почувствовать на лице прикосновение влажной ладони пассата, услышать таинственный голос джунглей заставляла их вновь и вновь лихорадочно поворачивать глобус. На клавише прокола пространства, как озабоченно шутил Левка, вот-вот должны были появиться вмятины. Казалось, что конца не будет этому калейдоскопу зрелищ. Горы сменялись тундрой, коралловые рифы – полюсами, пустыни – океанами… Школьный библиотекарь не узнавала друзей. Каждое утро она заставала смертельно уставшую троицу у стеллажей с книгами. Разговоры велись по-военному коротко: «В Детской энциклопедии смотрел?» «В Большой должно быть!» «Хейердал там был»… «Гржимек описывал такую!»

Однажды Левка, примчавшись к Тихону, застал его зубрящим английский язык.

– Вовремя ты… – вместо приветствия сказал Тихон. – Переведи: «Как пройти на озеро Лох-Несс?»

Развалившийся на диване Пашка усердно читал красочный том «Человек и океан».

– Да-а… – покачал головой ошарашенный Лев. – Увидела бы мама…

Но уже через несколько дней ребята пришли к неожиданному выводу. Земля, казавшаяся невероятно огромной из окна грачевской школы, на самом деле оказалась маленькой и к тому же чертовски населенной. Прерии, где когда-то скакал жуткий всадник без головы, были распаханы. Героям Жюля Верна, отправься они сегодня в путешествие, пришлось бы переезжать из города в город, заполняя при этом кучу официальных бумаг. Там, где совсем недавно экипаж знаменитого «Кон-Тики» видел лишь бесконечные волны, проходили военные учения. В кратеры вулканов спускались ученые, по морям один за другим шли корабли, в небе летели самолеты… Терра инкогнита больше не существовала. Появляться же в людных местах ребята по вполне понятным причинам не рисковали. Однажды Левка, пытаясь посадить тарелку на безлюдный – по карте – берег Ледовитого океана, едва не налетел на буровую вышку.

– Ну, кто бы мог подумать!.. – оправдывался он.

Тогда и решили летать только в заведомо безлюдные места, за исключением особых случаев – вдруг кому-нибудь понадобится помощь. Кроме того, Лев предложил все «результаты исследований» регулярно посылать ученым. Тихон и Пашка согласились с ним без особого энтузиазма. Пашка сильно сомневался в своих способностях внести вклад в научные изыскания, да и вообще он был сторонником конкретных действий. Тихона же все чаще и чаще одолевал все тот же вопрос «Зачем?», который он не то услышал, не то почувствовал ночью под Грачевкой. Почему ты поступил так, а не иначе? Что последует за твоим поступком? Прав ли ты?

3

Тарелка медленно погружалась. Желтый сноп света от мотоциклетной фары, которую держал Тихон, упирался в такую черную, такую непроглядную темноту, что по спинам ребят время от времени пробегал озноб.

Пашка задержал тарелку там, где пологое дно океана крутым обрывом проваливалось в бездну. Странные, покрытые коростами ила и водорослей обломки привлекали внимание ребят.

– Самолет! – первым догадался Тихон.

– Точно, – согласился Павел. – Не дотянули до берега. И давно, похоже, лежит. Наверное, с войны…

Внезапно из зарослей чуть колышущихся водорослей, оттуда, где когда-то была кабина пилотов, вытянулось похожее на капроновый чулок тело. Какая-то осатанелая, лютая злоба была в полыхнувших глазах, в ощеренной змеиной пасти. Тихон успел заметить, что вместо ноздрей у омерзительной твари были какие-то трубчатые выросты.

Выкрикнув что-то нечленораздельное, Пашка сбил фару и аккумулятор, повалил Левку и ударился головой в купол. Тарелка ухнула вниз.

– Ну и тварь… – только и смог выдавить Тихон.

– Мурена это… – тихо сказал Левка. – Зубы у нее, говорят, ядовитые. То ли от природы, то ли просто трупный яд…

– Нап-пугала, зараза, – все еще не пришедший в себя Пашка перебрался к пульту. – Фотоаппарат приготовь, – набросился он на Левку. – Исследователь!

Левка послушно открыл футляр отцовского «3енита».

– Темно, – объявил он, озабоченно глядя на экспонометр.

– Так описывай, – посоветовал Тихон, скручивавший оборванные Пашкой провода. – Даррелл, вон, любое животное описать может.

– Так то Даррелл, – пробормотал Левка.

Следующие минуты принесли Льву новое огорчение: он не сумел узнать крупную туполобую рыбу с сине-золотистыми плавниками.

– Так и запиши: «Встретил рыбу, которую в нашем магазине не продавали», – ехидно посоветовал Пашка. – Ученые будут страшно довольны.

На Левкино счастье вскоре к куполу тарелки присосалась каракатица. Оценивающе глядя на ребят похожими на человеческие глазами, она опускалась вместе с тарелкой, не реагируя на Левкину суету с фотоаппаратом. Воспрянувший духом Лев начал было делиться своими познаниями в биологии головоногих, но Пашка его не слушал.

– И чего прицепилась, – бормотал он, поглядывая на непрошеную пассажирку и стараясь развернуть тарелку так, чтобы струя воды смыла каракатицу. – Глазищи противные…

– В дно не врежься, – прервал излияния Павла Тихон.

Пашка уменьшил скорость, и вовремя: через несколько минут снизу взметнулось облако мути, и тарелка плотно села на грунт. Когда же вода вновь посветлела, каракатицы, к Пашкиной радости, уже не было.

Луч света выхватил из тьмы рыбу, похожую на камбалу. Лежа на дне, она следила за тарелкой флюоресцирующими глазами. Что-то в странной технике ей не понравилось, и, волнообразно помахивая плавниками, рыба скользнула в темноту.

– Интересно, зачем ей глаза на таких глубинах, – удивился Павел. – Ведь тьма же кругом, Как она называется, ты, конечно, тоже не знаешь? – злорадно осведомился он у Левки.

Тот удрученно молчал.

– Да, брат, – продолжал измываться над ним Пашка, страшно довольный тем, что вечный отличник Вольский сел в лужу. – Оказывается, для научных исследований неполное, среднее образование… того… не подходит!

– Погодите-ка, – заговорил Тихон, прижимая фару к самому куполу. – Черт, не вижу. Пашка, давай ближе…

Из темноты внезапно возник блестевший сталью цилиндр. За ним в полумраке виднелся еще один. Черные латинские буквы змеились в струях сдвинутой тарелкой воды.

– Батюшки, – простодушно удивился Левка. – Это еще откуда? Ну-ка, что там написано? Подрули… «Опасно!» на трех языках… Радио… Ого! Сматываемся отсюда! Быстро! Это же надо! – возмущался он, пока Пашка уводил тарелку от опасного места. – И тут помойка! Радиоактивные отходы! Ишь куда догадались… Ну, кому вот в голову такое могло прийти?

Тихон пожал плечами. Пашка тяжело вздохнул. Он давно простил океану и мурену, и всех каракатиц, но чувствовал, что океан никогда не простит людей за один-единственный такой вот цилиндр.

…Всю обратную дорогу Пашка ехидно уточнял у Вольского, какова научная ценность их экспедиции. Лев лениво отругивался. Сосредоточенно обдумывающий что-то Тихон молчал.

4

Поздно вечером Волков заглянул в лабораторию.

– Я к Савельеву. Опять вызывает. Дежурка внизу? – поинтересовался он. Получив утвердительный ответ, осмотрел сотрудников:

– Хватит на сегодня, расходитесь. Кто дежурит?

– Я, Константин Тимофеевич, – с готовностью отозвался Игорь.

– Повнимательнее. Если что… Держи в курсе.

Волков ушел, в лаборатории еще долго стояла тишина, нарушаемая лишь шарканьем ног Игоря, слонявшегося по проходу между столами. Сцепив руки за спиной и ссутулясь, а оттого потеряв свой вечно вызывающий вид, аспирант бродил по истертым плахам купеческого пола, стараясь наступать на вылезшие от времени сучки. За окном давно уже стемнело, но никто не расходился.

– Устал шеф, – нарушил молчание Сеня.

– Да… – поддержал его Кирилл, сидящий верхом на потенциометре. – Вымотался. Даже когда Агафона запускали, и то лучше выглядел.

– Да… комедия была, – выпрямил грудь Игорь. – Помните, приоритетный список диктовал по селектору: теория относительности, римское право! – подражая хрипловатому голосу Волкова, сказал он.

Ребята засмеялись, заговорили, вспоминая.

– Гракович, помнишь, на вторые сутки, с чаем?.. «Какой чай?» – говоришь…

– Не так было, – улыбнулся Гракович. – Я записываю, а он диктует: «Палеонтология – распространенный учебник, любой. Геотектоника – что угодно, только побыстрее. И еще чай». Спрашиваю: «Что по чаю: выращивание или потребление?» А он покашлял и говорит: «Да нет, Володя… Завари там стаканчик купецкого…»

– Да… тогда хоть понятно было, что к чему, – понизил голос Сеня. – А сейчас чего? Чего вот он кренделя пишет?

Все замолчали. Агафон и в самом деле писал «кренделя». При неизменном и совершенно стабильном положении шнура под вакуумным колпаком напряженность полей развертки выписывала невиданные кривые. Части этих кривых, снятые на кальки, грудами лежали на столах Граковича и Кирилла. Ими были забиты папки. Копии были отданы в институт Математики. У Граковича было подозрение, что эти кривые содержат в себе информацию биологического порядка, и он вновь и вновь загонял шифрованные ленты в память институтской ЭВМ, получая ответы в основном нелестные, самым мягким из которых был: «Ваша уверенность необоснованна». Кириллу, имевшему версию технического характера, везло больше. У него даже была тоненькая папочка с заключениями о стопроцентном совпадении отдельных участков диаграмм с графиками разгона твердого тела в воздухе и в воде. Вопрос о разгадке тайны Агафона был вопросом времени, а не принципа.

Сеня, мучимый вечными комплексами неполноценности, страдал. Ему казалось, что это по его вине группа не может получить окончательного результата. Вновь и вновь настраивая приборы, он содрогался, если видел, что какой-нибудь из них не выдает паспортных характеристик. Словно коршун на добычу, Сеня бросался на виновника и выжимал из прибора то, к чему не возносился даже разработчик в самых смелых мечтах. Последнее время его стала смущать едва заметная зубчатая линия на краю графиков. Никому она не мешала. Никто до сих пор не обратил на нее внимания. А если и обратил, то отнес к числу возможных погрешностей измерения. Но Сеня видел ее с самого начала, боролся с ней всеми силами и ничего не мог сделать. Чем точнее он настраивал приборы, тем яснее проступал неведомый ритм. В последние дни стало очевидным, что пренебрегать нельзя ни одной мелочью. И Сеня решился дать бой. Он долго бродил по подвалам, заваленным рухлядью и списанным оборудованием, и наконец нашел то, что ему было нужно, – архивного вида потенциометр, который, однако, позволял реализовать одну идею…

– Куда ты этого мастодонта волокешь? – возмущался Игорь, – Мало тебе того, что ты уже нагородил?

Лаборатория и в самом деле за последние дни стала похожа на склад оборудования. Все столы, шкафы и проходы были заставлены жужжащей, стучащей и мигающей аппаратурой.

В открытые окна лаборатории заглянула луна.

В полном молчании стали собираться по домам.

– Идите… – ответил Сеня на немой вопрос Граковича. – Я еще посижу, попаяю.

5

– Угробили день, – сказал Лезка. – Может, Пашка что-нибудь нашел?

Вместо ответа Тихон зло поддел ногой гриб-дождевик, и тот лопнул желтой табачной пылью.

Целый день они «прочесывали» лес, спускались в овраги, обшарили Таранькину Гарь, добрались даже до рыбопитомника, до которого было километров десять. Там друзей угостили ухой. Умело направляемый Левкой разговор зашел о том, как должны были бы выглядеть обитатели созвездия Волопаса и что стали бы они делать, забрось их судьба на Землю, К единому выводу так и не пришли. Очевидным было лишь одно: ни работники питомника, ни многочисленные грибники слыхом не слыхивали ни о пришельцах с иных планет, ни о тарелке. Более сведущим оказался лишь дед Кондрат, встреченный ребятами у дальнего лога. Промышлявший травками и корешками дед знал лес как «свои пять», а отдельные участки даже лучше. С полчаса ошарашенные ребята бродили за сухоньким стариком, слушая рассказы о неведомых обитателях здешних лесов. Картина, нарисованная дедом Кондратом, была прямо-таки феерической: выходило, что обитатели всех ближайших созвездий, включая сюда, безусловно, и Волопаса, и Тау Кита, кишмя кишели в грачевском лесу. Дед избегал современной терминологии и именовал гуманоидов не иначе, как «лешими», «домовыми» и «кыкыморами», но разве суть была в названиях! Имели место в дедовой памяти и странные летательные аппараты, как маленькие – на одного инопланетянина, так и большие – корабли матки. Те могли висеть над полянами и, повинуясь акустическим сигналам пришельцев, открывали люки, выпускали лестницы, разворачивались вокруг своей оси! Спотыкаясь, ребята брели за дедом Кондратом, потом сели на нагретом солнцем косогоре, а старик принялся вязать пучочки своих волшебных трав, которыми врачевал всех желающих. На вопрос о том, не происходили ли контакты жителей Грачевки с пришельцами, Кондрат согласно закивал головой:

– Сказывают про такой случай. Были у стариков одних внучка да внучок, малы оба…

А дальше пошел невероятно захватывающий рассказ о том, как совершенно случайно удалось предотвратить похищение детей инопланетянами. С середины рассказа Левку охватило странное впечатление, что он где-то уже слышал эту историю.

– Дедушка… Это не про сестричку Аленушку и братца Иванушку?

– А кто ж знает, как их звали? Может, и так, а может, и по-другому.

Расстроенный Левка встал, отряхнулся:

– Эх, дедушка Кондрат… Мы дело спрашиваем, а вы…

– А я ж что? – удивился старик. – Нешто ж не дело? Мне внучок полно книжек оставил. О фантастике. Там и не про такое пишут.

Домой ребята шли уставшие и разочарованные, по инерции продолжая смотреть под ноги, в надежде увидеть круг выжженной травы, следы космических аппаратов, ведьмин волос, на худой конец… Вдобавок Тихон угодил в заросли крапивы, жгучей и злой, и едва выбрался, пробивая себе дорогу ногами. Тихону вообще не везло в этот день. Утром, пытаясь обнаружить следы инопланетян с верхушки сосны, он сорвался и ободрал ногу. Перебираясь днем через ручей, поскользнулся и сел в воду. Беда, конечно, не велика, но моральные издержки… Теперь вот еще крапива. Она была выше Тихона ростом и так и норовила прижаться к нему сухими подвесками цветов-сережек. Когда же он выбрался наконец на чистое место, всезнающий Левка пояснил, что крапива эта двудомная и для их леса – большая редкость.

Тихон с минуту молча смотрел на друга, а когда подыскал достаточное количество подходящих слов, выразил свое отношение к инопланетянам, крапиве, образованным друзьям и самой затее поиска. Причем двудомными почему-то были инопланетяне, а редкой их с Левкой глупость: искать следы почти через две недели после появления тарелки.

– Все накататься не могли, – заключил он, остывая, – как туристы: шмыг туда, шмыг сюда. На БАМе так просто стыдно было: люди работают, машины шумят, взрывы грохочут, а мы… как жулики из-за угла подсматриваем.

Тихон выбрался на тропинку и решительно зашагал к Грачевке. Сбиваясь с шага, за ним пристроился Левка.

– Мир хоть повидали…

– По телевизору смотри! – отрубил Тихон. – В мире киноживотных.

– Ну, а плохо разве, что ребятишек этих с крыши сняли.

Тихон остановился так неожиданно, что Левка с разбега ткнулся ему в спину.

– Случайность это! Понимаешь, случайность. Начнись пожар раньше, пролетай мы в стороне, не заметь Пашка дыма… И все, сгорели бы ребятишки. Помощь людям постоянно нужна, разная помощь. Только нас специально никто не приглашает. А так, много ли сделаешь…

– Я вот что еще понять не могу, – вздохнул Левка, – зачем те две клавиши? Нажимай, их, не нажимай – никакого толку. Или что происходит в веществе, когда оно в экран попадает? Нужно бы специально исследовать.

– Думаешь, сумеем? – хмыкнул Тихон. – Фотографии и то не получились.

– При чем здесь это? – смутился Левка. – Для подводных съемок аппаратура специальная нужна. И пленка…

Друзья прошли мимо фермы, свернули в проулок.

– Пашка предлагал… – снова заговорил Левка.

– Вон он, твой Пашка, – перебил его Тихон. – Только что ему в бочке понадобилось?

И он, махнув рукой, вприпрыжку пустился под гору. Левка подождал, пока осядет пыль, поднятая другом, и побежал следом.

Из бочки с дождевой водой торчали лишь Пашкина голова да руки с книжкой. Подкравшиеся из-за угла Тихон и Левка выскочили со страшным воплем н, прежде чем Павел успел опомниться, руки Тихона легли ему на плечи.

– Так-то ты деревню прочесываешь? Что у него за книга. Лев? Учебник? Пашенька, что с тобой? Вроде по географии у тебя переэкзаменовки нет? На солнце перегрелся?

Тихон приналег на плечи Пашки, и над водой остались только светящиеся от удовольствия глаза любителя географии.

– А что это у него с волосами? – удивился Левка.

Действительно, на голове у Павла было нечто вроде нимба. Волосы стояли дыбом и были они к тому же белесыми от покрывавшего их налета.

– Та-ак, давай-ка рассказывай, – отступил Тихон. Вдвоем с Левкой они уселись на груду бревен, сваленных у сарая, – похоже, успел куда-то слетать?

Пашка выбрался из бочки и, клацая зубами, пристроился рядом с друзьями.

– В д-дерев-вне ничего я н-не н-нашел.

– И п-потому полез в б-бочку к г-головасти-кам… – продолжил за него издевательски Тихон. – Был уговор, в одиночку не летать? А? Чего молчишь?

Левка потрогал дымчатую шевелюру Пашки, лизнул палец.

– Соль…

– Точно! – согласился Пашка. – Одна соль… Берег из соли, ветки из соли… А щиплет-ет! И нырнуть нельзя. Я туда, меня оттуда… кверху переворачивает.

Павел с испугом посмотрел на сбитые пальцы и спрятал их под мышки.

– Еще польза, говорит…

– Кто говорит, кто переворачивает? – недоумевал Левка.

– Да диктор, понимаешь, диктор по телевизору говорит, что полезные для здоровья озера. А вас нету и нету; ну, я думаю, слетаю, искупнусь.

– Любитель ощущений. Турист, – показал на Пашку Тихон и откинулся на спину, стал смотреть в небо. – Поплавал в Кара-Богазе… Или не там?

Павел виновато смотрел на Тихона.

– Везучий ты парень, Пашка, – подхватил Лев. – Не знаешь, где побывал, куда не хотел, туда попал. Хорошо, не туда, где пираньи водятся…

– Это которые быков обгладывают? – пересохшим ртом прошептал Пашка.

– Или мурены, или акулы…

– Ну, на худой конец, котики, – усмехнулся Тихон.

Это был удар ниже пояса. Пашка обиженно засопел.

Дело было в том, что не далее как вчера, на Командорских островах Тихон по просьбе Левки приземлил тарелку неподалеку от лежбища морских котиков. Павел самоуверенно забрел чуть не в середину стада. А когда самец, защищая свое семейство, рявкнул и бросился на Русакова, друзьям показалось, что Пашка некоторое время даже буксовал, прежде чем набрать скорость. И уж бежал он как чемпион мира. Во всяком случае с гораздо большим энтузиазмом.

– Ну ладно, – заговорил Левка, стремясь положить конец раздору, – поехали в Африку.

– Мы же гам уже пять раз были, – вскинулся Пашка, – лучше в пампасы.

– Там эпидемия, – насупился Левка, – в газетах было. Может, помочь, чем сумеем. Вставайте.

– Погоди, – Тихон сел. – Мне одна мысль покоя не дает.

– Какая еще мысль?

Пашка почуял недоброе.

– Давайте зарулим к дядьке…

В голосе Тихона не было решимости. Он почти советовался.

– Ну вот и все, – обреченно выдохнул Пашка. – Всегда ты так… Только привалило счастье, ему уже надо к дядьке! Я-то думал… Полетали!

Он хотел сплюнуть, но воздержался. Безнадежно махнул рукой.

Тихон молчал, глядя куда-то поверх крыши. Наконец он перевел взгляд на друзей.

– Надо. Сами же понимаете, черт-те что тарелка эта.

У Пашки негодование было так сильно, что поначалу он не нашел слов, стиснул зубы да покачал головой из стороны в сторону.

– Ну, правда же, черте-те что?

Тихон примирительно заглянул в лицо Пашке.

– Черт-те что… А так… А так ничего не будет!

Павел был готов заплакать.

– Ну это же надо! Ну что тебе не живется? Давай уж сразу в стол находок. Так, мол, и так! Нашли в лесу летающую тарелку, не вернете ли хозяевам? В общем, так: я – против! Эта тарелка ничья. А раз мы ее нашли, она наша! Так, Левка?

Левка неопределенно повел плечами. С одной стороны, путешествовать просто так, без определенной цели, не так уж и интересно. Но и расстаться с тарелкой…

А Тихон был непреклонен. К дядьке – это не значит в стол находок. Надо же, чтобы кто-нибудь знал, что за штука появилась в грачевском лесу.

– Узнают, узнают… – скорбно подтвердил Павел. – Завтра в газетах наши портреты напечатают. «Честный поступок школьников» – напишут.

Он скрипнул зубами.

– Поведешь? – Тихон показал на тарелку.

Пашка отрицательно мотнул головой.

– Тогда пусти!

6

Сосновск появился внезапно и весь сразу. Зеленое пламя реклам, синие огни электросварки, оранжевые светляки автомобильных огней. Все это искрилось в мокрых зеркалах улиц.

– Осторожнее, – проворчал Пашка, когда Тихон заложил головокружительный вираж над центром города. – У них тут трубы на каждом шагу.

Тихон сделал круг над домом, где жил Константин Тимофеевич. Ничего подходящего, чтобы спрятать тарелку, вокруг не было.

Решение пришло само собой.

Никто не заметил странный летательный аппарат, сначала зависший над крышей небольшого дома, а затем пристроившийся сбоку от чердачного окна. Да, признаться, и время было позднее. Отставной полковник Никаноров, выгуливавший собаку породы «сенбернар», услышал, правда, стук, доносившийся с крыши, но ему не хотелось подниматься со скамейки и отходить в сторону от дома, чтобы увидеть, что там могло стрястись наверху. Никаноров, позевывая, перебирал звенья цепочки, будто четки, и думал о пиломатериале для дачи.

Тихон, с трудом открывший рассохшуюся раму, забрался на чердак и шел в полной темноте, вытянув перед собой руки. Где-то урчали голуби. На чердаке было несметное количество жердин и перекладин. Тихон, несмотря на вытянутые перед собой руки, умудрился дважды приложиться лбом.

Обнаружив люк, ведущий в подъезд, он с трудом отвалил обитую железом крышку и, как был весь в паутине и саже, громыхая железной лесенкой, опустился на площадку верхнего этажа.

На широкой, старинной постройки лестничной площадке горел свет. Дверь квартиры, расположенной напротив дядькиной, была открыта. На пороге стояла женщина с тряпкой в руках. Она только что вымыла квартиру и, продолжая уборку, вышла на лестничную площадку. С мокрой тряпки стекала вода.

Тихон, на секунду замешкавшись, вежливо кивнул женщине и испытал ничем не оправданное желание позвонить не в ту квартиру. Взяв себя в руки, нажал на кнопку звонка у двери № 16. В квартире холодно и пусто тренькнуло и никто не отозвался.

Оглянувшись на женщину и ободряюще ей улыбнувшись, Тихон позвонил еще раз. И вновь безрезультатно. Медленно направился на чердак. Дойдя до железной лестницы, вежливо кивнул головой женщине, которая за все это время не шелохнулась.

– Их нету, – неожиданно нарушила молчание женщина. – На службе они задерживаются.

– Ничего, – сказал Тихон. – Зайдем еще как-нибудь.

Поднявшись на чердак, он аккуратно опустил крышку люка и направился к еле заметному чердачному окну. Тарелка висела рядом с окошком. Тихон перевалился прямо из чердака под купол.

– Ну, что дядька?

– Нет его дома.

Пашка с облегчением вздохнул. Тарелка пошла вертикально вверх и не была замечена никем. Только отставной полковник Никаноров отметил что-то вроде светящегося столба над крышей их дома, о чем и рассказал своей жене за чаем.

7

Константин Тимофеевич долго искал в карманах ключ. Тот, как и следовало ожидать, оказался в последнем. Щелкнул замок его двери, и одновременно лязгнули запоры в квартире напротив.

– А к вам сегодня племянник опускался, – без лишних слов поведала женщина в цветастом халате.

– Что сделал, простите?..

– С чердака опускался. А потом на чердак же ушел.

В голосе женщины слышалось торжество, будто это она, а не племянник Константина Тимофеевича, столь экстравагантным образом нанесла визит.

– А потом, там, над крышей, свет стоял столбом!

На этот раз в голосе женщины слышались вызывающие нотки.

– Да, это интересно, – согласился Волков и прикрыл за собой дверь.

Не зажигая света, он прошел в комнату, разделся, пытаясь сообразить, что же могло понадобиться Тихону на чердаке их дома, а главное, почему он не зашел на работу, не позвонил, не оставил записки?

Хотелось пить. Волков прошлепал на кухню. Минеральной в холодильнике не оказалось. Нацедив теплой водопроводной, он залпом выпил, все еще пытаясь сообразить, что к чему. Но события последних дней измотали Волкова. Голова отказывалась соображать. Так ничего и не решив, он оставил все вопросы до встречи с племянником. «Надо съездить в Грачевку», – думал он, ворочаясь на диване. В изголовье мешала забытая книга, но убрать ее Волков не успел. Уснул.

Шальной порыв ветра надул пузырем занавеску, смахнул с письменного стола бумаги, веером разлетевшиеся по комнате, еще немного побуянил и затих.

Первые капли дождя дробно ударили по железному карнизу за окном. Их стук становился все чаще и чаще, пока, наконец, не слился в ровный монотонный шум.

– Странный какой у нас сосед… – говорила между тем женщина в квартире напротив своему мужу. – И где только работает? Все по ночам, да по ночам… И на машине.

– В ящике! – сурово отвечал спросонья муж, – отставкой полковник Никаноров. – Не нашего ума дело!

Такие слова означали, что соседа Диоген Васильевич уважал. Успокоенная Елизавета Феофановна прижалась к теплой спине мужа и очень скоро уснула.

Нет дыма без огня

1

Левка перевернулся на спину и запрокинул голову. Волна качнула его и с шелестом накатилась на песок. Левке чудилось, что в мире остались только небо, океан и он сам, недвижно лежащий на грани двух стихий. Небо было таким синим и огромным, что казалось, начни он падать в эту безграничную синеву, и конца не будет падению. Океан вновь поднял и опустил невесомое Левкино тело, и сердце у него сжалось от сладкого ужаса. Ему показалось, что он уже начал падать. Взболтнув ногами, он перевернулся на живот. Набежавшая волна мягко подтолкнула Левку к острову. Едва шевеля ногами, он ждал следующую. Эта заметно приподняла худенького Левку на своей покатой спине и, перенеся осторожно, опустила в прибрежную теплую воду.

Почувствовав под ногами дно, Лев направился к берегу. Океан догнал его, шлепнул по спине и сбил с ног.

Сухой песок жег подошвы, хотя солнце еще только поднималось к зениту. Подобрав рубашку и брюки, Левка направился к скале, где в тени дремали Тихон и Пашка.

– Чей это остров, как вы думаете? – поинтересовался Лев.

– А какая разница? – сонно пробормотал Пашка, не открывая глаз. – Раз тут нет никого, значит, остров ничейный.

Он разжал кулак и горячая струйка песка потекла на его впалый живот.

– Ничейных островов не бывает, – возразил Левка. – Не то время. А чего, кстати, вы разлеглись?

Он слегка пнул Тихона. Тот даже не пошевелился. Лицо его было прикрыто рубахой и нельзя было понять, спит ли бравый командир Летающий Тарелки или обдумывает планы великих путешествий.

– Я тебе дарю этот остров, – благодушествовал Пашка, засыпая себя песком.

– Ну, вот видишь, и хозяин у острова теперь есть, – вступил в разговор Тихон. – И раз уж Пашка назвал остров «Верблюд», ты теперь граф Верблюд-Вольский. Идите, ваше высочество, не мешайте порядочным школьникам загорать.

– Ну, вы! – засмеялся Левка. – Порядочные школьники… Мне интересно знать, зачем вы сюда прилетели? Спать или опыты проводить? Был план проверить, как молекулы вещества, опущенного в экран, себя ведут? Зря, что ли, мамину цепочку изуродовали? По плану – сначала пассивный металл увеличим, потом активный.

– Ты воду с айсберга пил? – приоткрыв глаза, спросил Пашка. – Вот это и есть опыт. Лежи и переваривай. Если не помрешь, значит, молекулы нормальные.

– Это не опыт, это – коллективная дурость, – возразил Левка.

Он смотрел на ледяную глыбу, лежащую посреди острова. От глыбы даже на расстоянии тянуло холодом полюса. Левка уже придумал, как пробудить в сонных товарищах энтузиазм, но все-таки попытался в последний раз убедить друзей по-хорошему:

– Так встанете вы или нет?

– Есть же надоедливые люди, – сказал Пашка и, не открывая глаз, бросил в Левку горсть песка.

Левка направился к глыбе льда. Она уже изрядно сплавилась и потеряла первоначальную форму. Поблескивая на солнце, к морю от нее потянулись десятки ручейков. Левка побрел по острову в поисках подходящего камня. Выйдя на край воронки, которую Пашка проковырял на острове гвоздем, опущенным в экран, Левка заметил кусок стали с рваными краями. Скатившись в воронку, он вытянул из песка железяку килограммов около десяти весом. Это был заусенец, отломившийся от гвоздя.

«Не тарелка, а черт знает что… – карабкаясь по склону, думал Лев. – Как можно объяснить все это? Ну, антигравитация, – куда ни шло. Давно уже говорят к пишут. Не сегодня-завтра вплотную займутся. Ну, мгновенные перемещения – „нуль-прокол“. Видно, и вправду можно две любые точки пространства соединить между собой. Ну, а вот это – увеличитель этот невероятный, в котором любая вещь ведет себя, словно бесплотное изображение. Какие линзы надо сделать и из чего, чтобы получить вот такое „изображение“ заусенца? Найти бы всему этому применение! Был бы он, Левка, взрослым – не ломал бы голову. Работал бы, например, на „скорой помощи“, а вместо машины – тарелка. Вызов по телефону – нажал на клавишу, и врач Вольский входит к больному. Или микрохирургия. Операция сложная? Не надо микроскопа… Зачем нам экран-увеличитель? Вот это дело! Да только это когда еще будет? А пока что-то не очень получается. Может, и прав Тихон, не наши головы тут нужны…»

Лев с усилием вытолкнул железяку на край воронки и уселся передохнуть. Друзья-исследователи ни сном ни духом не чуяли нависшей опасности.

– Сейчас мы… – пробормотал Левка и, ухватив заусенец, направился к глыбе льда. Набрал полный подол ледяного крошева и почти с сожалением высыпал на друзей.

2

В далекой синеве неба, сверкая куполом, повисла тарелка. Повисев немного, она поднялась еще выше.

– Он что… С ума сошел, что ли? – забеспокоился Лев. – Давай! – кивнул он и ударил себя кулаком по острому колену.

Под тарелкой появилась точка. Она неслась вниз, неестественно быстро увеличиваясь в размерах. Вот стали различимы звенья цепи, кувыркавшейся в воздухе. В следующее мгновение земля под ногами ребят содрогнулась. В полусотне метров, зарывшись в песок, лежало нечто, чему и название было трудно подобрать: три звена огромной, грубо сделанной цепи, тускло блестевшей на солнце.

Ребята подошли ближе.

– Да-а… – протянул Левка, – подумать только… – он пнул ближайшее звено. – Вот это когда-то висело у мамы на шее.

– А ты еще не хотел откусить от цепочки. – Пашка направился за ножовкой. – Подумаешь, золотая… От такой тяжести человека избавил!

Он захохотал, довольный своей шуткой.

Неподалеку опустилась тарелка. Из нее выбрался Тихон.

– Мама моя! – он присвистнул. – Это сколько же его здесь?

Пашка мгновенно загорелся мыслью подсчитать, сколько у них золота. Из бездонных своих карманов извлек кусок лески и, навязав на ней узлов, принялся охаживать звенья, пришептывая и чертя цифры на песке. Ножовку он отдал Левке:

– Пили давай! Теперь на все твои опыты хватит – и на электропроводность, и на ковкость. Молекулы нужно испытать. А то вдруг они после увеличения… того. И не ворчи. Сам же говорил, золото – металл химически пассивный, для опытов удобнее всего.

Это был аргумент. Лев с неохотой забрался на среднее звено цепи и принялся пилить.

– Удельный вес у золота какой? – спросил Пашка.

Тихон задумался.

– Кажется, девятнадцать и три.

– Точнее будет, двадцать… – Павел извлек гвоздь из кармана и принялся чертить им на песке.

– Как это? – не понял Левка. – Девятнадцать и три, а точнее двадцать?

– Ты пили давай! Я знаю, что делаю. Считать так легче. Это будет, это будет… Сорок тонн ровным счетом. А сколько стоит золото?

А вот этого никто из ребят не знал.

– Да вы что? Ну, хоть примерно? Лев, сколько стоила цепочка?

Левка только плечами пожал.

– Много, одним словом, – усмехнулся Тихон. – Только что ты с ним делать станешь?

– Домой увезу!

– Чем ты его с такой высоты цеплять станешь?

– Паровоз подцепил, а уж это подавно… – неуверенно сказал Пашка.

– А за паровоз тебе вообще шею отвернуть надо! – внезапно разозлился Тихон. – Кто тебе сказал, что он не нужен? Как уменьшал, так и увеличивать будешь! Коллекционер, тоже мне!

– Ладно тебе, – примирительно произнес Пашка. – Давай дальше исследовать. Сейчас натрий рванем.

– Ничего рвать не будем! – рубанул рукой Тихон. – Хватит ерундой заниматься!

– Тихон прав, Паш… – подал голос Левка. – Ну, рванем натрий, ну, сделаем из океана помойку… Желающих и без нас хватает.

– И вообще хватит кататься. – Тихон в упор смотрел на друзей. – Это же не велосипед. Не разберемся мы с ней сами ни в жизнь. Толку со всех наших опытов – ноль. Игрушечки детские. Такие возможности, а в результате – один вред.

– Ну уж… – обиделся Пашка. – Больным помогли? Помогли! А канал кто вырыл? Дядя?

– Канал ты не вырыл, а разворотил… А вот трактор спер!

– Ну что ты привязался! – заорал Пашка. – Пользы нету? А это тебе не польза? – он пнул цепь. – Прилетим счас, над прииском разбросаем. Тут тебе и паровозы, и трактора!

– Угу… и весь прииск в сумасшедший дом отправишь, – отвернулся Тихон.

– С чего?

– Самородков пятьсот восемьдесят третьей пробы не бывает, – сказал Левка, разглядывая две половинки ножовочного полотна.

3

В открытые окна лаборатории почти не проникал городской шум. Изредка доносился то далекий скрип трамвайных колес на повороте, то автомобильный гудок. А в остальное время стоял тот самый неуловимый гул большого города, который истинный горожанин и называет тишиной.

Сколько ни пытался сосредоточиться Волков, глядя в раскрытую книгу, мысли его возвращались в Грачевку. Он видел себя идущим по улицам, залитым солнцем. Вспоминалось детство. Первые послевоенные годы. Отцовские пилотки на головах у ребятишек. Ватаги сорванцов одного возраста – все послевоенные. Бесконечные игры в войну и споры о том, у кого отец на войне был главнее.

Константин Тимофеевич вспомнил рубаху, сшитую матерью из отцовской гимнастерки, и тяжелые отцовские награды, для которых на мальчишеской груди не хватало места. Пришлось использовать и живот.

– Последышек, – одобрительно хрипел отец, оглядывая увешанного, будто елка, Коську. Тимофей Архипович Волков недолго протянул после войны. Работал мало. Больше сидел за оградой на скамейке, словно хотел наглядеться на этот послевоенный мир, на сыновей. Старший со сверстниками гонял по улицам на трофейном «Харлее», а Константин Тимофеевич – тогда просто Коська – бегал следом и кричал: «П’акати! П’акати!»

Волков откинулся на стуле и отодвинул от себя бумаги.

«Трудное ведь было время, – думал он, – почему же вспоминается оно так, будто лучше, чем было, и быть не могло? Дело скорее всего в том, что в детстве в каждом живет уверенность будто в вечной жизни, предстоящей впереди, будет все, все, все… И моря, и небо, и жаркие страны, и кругосветные путешествия. Что-то не то делает с нами время. Мы перестаем понимать себя. И если человек, действительно, не что иное, как попытка природы осознать самое себя, то самое верное ощущение осталось там… в детстве. Верное, как и всякое первое впечатление. Наверно, если бы возникла необходимость договориться с внеземной цивилизацией, то следовало впервые встречаться не взрослым, а…»

Резко зазвонил телефон.

Звонили с вахты. Сказали, что Константина Тимофеевича ждет у выхода племянник и с ним еще двое ребят.

– Приехали чертенята! – обрадовался Волков и направился к выходу. В дверях столкнулся с Игорем.

– Ко мне ребята приехали… Я, наверное, и пообедаю заодно. Если Гракович приедет, пусть посмотрит материалы у меня на столе.

Ребята сидели на скамейке неподалеку от проходной.

– Здорово живем, орлы! – направился Волков к ним. Парни чинно поздоровались. Причем (и это сразу отметил Волков) согласия между ними не было. Пашка угрюмо молчал, глядя под ноги. Тихон был явно смущен.

– Давно приехали? Как дома?

– Дома? – рассеянно переспросил Тихон. – Нормально дома. Понимаешь, дядь Кость…

Тихон мялся.

– Да что с вами такое? – удивился Волков. – Вы какие-то не свои!

Константин Тимофеевич взъерошил Тихону голову, плечом толкнул Пашку.

– Ты веришь в летающие тарелки, дядь Кость? – выпалил Тихон.

– А как же!? – засмеялся Волков. – Конечно! И в тайны Бермудского треугольника тоже! Кстати, насчет тарелок… Не пожевать ли нам чего-нибудь? Вы еще не забыли, какие у нас цыплята табака? Пойдем, черти полосатые, я для вас особо приготовленных закажу.

В полутемном зале кафе Константин Тимофеевич пошептался с официанткой. До ребят долетали только обрывки фраз:

– …на вечер… ореховый… мороженого…

Посмотрев на нахохлившихся ребят, он улыбнулся и добавил:

– Гости у меня сегодня.

Весело потирая руки, Константин Тимофеевич уселся за стол:

– Так что ты там о Бермудах говорил?

– О тарелках я… – грустно поправил его Тихон.

В беседу вступил Левка:

– А на каком принципе они могут работать, Константин Тимофеевич?

– Тарелки? – удивился Волков. – Вот уж чего не знаю, того не знаю. Не видел я близко ни одной тарелки. Далеко, кстати, тоже не видел. А из того, что о них пишут… Да! – обрадовался он. – В сегодняшней газете читали? Очередной случай появления НЛО!

Ребята окаменели. Левка, чтобы не выдать себя, опустил голову.

Это случилось, когда Левка под давлением друзей впервые дал согласие прокатиться на инопланетной технике. Тогда, в первые дни обладания тарелкой, все казалось им таким простым – лети, куда захочешь! Жизнь была похожа на фильм-сказку. В роли режиссера и экскурсовода выступал Павел, У Тихона случилась авария – расползлись нитки на наспех залатанной прорехе в джинсах. В кармане у Пашки нашлась тонкая медная проволочка, и Тихон скреплял джинсы металлическими швами.

– Полюс! – жестом экскурсовода показал за борт Пашка. – Высунь голову!.. Ну, руку… Ну, палец-то ты можешь высунуть? Ну как? То-то же! – радовался он. – Это – Тихий. А это – Атлантика. Чувствуешь? Даже цвет воды разный. А говорят: «Мировой океан!»

Вскоре Левка перестал воспринимать картины (так он мысленно называл все, что видел за куполом тарелки), слишком многое хотел показать ему Павел. Левка рассеянно слушал лекцию пилота летающей тарелки, глядя на странные эволюции солнца. Оно мгновенно оказывалось в разных частях небосвода, меняя при атом окраску.

При слове «Полюс» оно послушно становилось маленьким и выглядывало багрово-красное из-за горизонта, отчего вид заснеженной пустыни становился еще более грозным. Все неровности, сугробы, торосы отбрасывали черно-синюю тень и поземка в красноватых отсветах полугодового заката наводила дикую тоску.

Оставив в покое глобус, Пашка откинулся спиной на пульт, самодовольно улыбаясь:

– Ну, как? Хороша техника? Главное теперь, чтобы тау-китянская братия не нашла тарелку. Оно, конечно, может, у них это мотороллер или инвалидная коляска… Сидел какой-нибудь тау-китянский инвалид, нажал сильнее, чем нужно, на железку – кувырк, и выпал, – размышлял Пашка. Но Лев его уже не слушал. Внизу был город: площадь с высоким шпилем в центре, узенькие улочки, запруженные автомобилями…

Павел продолжал размышлять о судьбах тау-китянских инвалидов, Тихон, изогнувшись, латал штанину, Левка, по-гусиному вытянув шею, смотрел вниз. Его заинтересовали появившиеся слева и сзади два самолета. Странно-хищные, ощерившиеся острыми иглами, они штопорами вкручивались в небо, словно вырастая из черных дымных хвостов…

Левка потянулся к краю, чтобы получше рассмотреть самолеты.

Павел замолчал и тоже взглянул за борт. Некоторое время он смотрел вниз и морщил лоб, затем с криком ударил по клавишам.

Последнее, что увидел, кувыркнувшись, Левка, были белые шлейфы дыма, рванувшиеся к ним из-под крыльев ближнего самолета.

– …она зашла в хвост истребителям и обстреляла их, – дошел до Левкиного сознания голос Константина Тимофеевича.

– Во врут! – удивился Пашка.

– Почему же обязательно врут? – Волков с улыбкой посмотрел на ребят. – Нет дыма без огня… Наши перепечатали со ссылкой на их телеграфное агентство.

– Что она их обстреляла – вранье, – поправил друга Левка и замолчал, пытаясь вытянуть свою ногу из-под Пашкиной.

Появилась улыбающаяся официантка и расставила на столе дымящихся цыплят.

– Понимаешь, дядь Костя, мы… – начал Тихон.

Резко хлопнули входные двери, и простуженный голос, исходивший от человека, мявшего в руках белый халат, с облегчением произнес:

– Тут он.

– Опять началось… – тихо сказал Волков, вставая. – Значит, так: ешьте, вот вам ключ…

Тихон закрутил головой:

– Нет, нет! Дядь Кость, мы не можем сегодня.

– Вот это да! – удивился Волков. – Почему?

На лице Тихона была мука:

– Понимаешь, ну… одним словом, не можем мы сегодня…

Глянув на подходивших к нему Кирилла и Игоря, Константин Тимофеевич спрятал ключ в карман.

– Жаль, – сказал он. – Тогда, в конце недели, я обязательно к вам приеду. Раньше не смогу. Установка у нас капризничает, аврал, понимаешь… Но я все равно выберусь.

Быстрым шагом он направился к двери, поворачивая голову то к одному собеседнику, то к другому. Те принялись яростно жестикулировать, чертя в воздухе кривые.

В лаборатории стоял гул. Все столпились у стола Граковича. Возбужденный вид сотрудников не оставлял сомнений в том, что чудеса надолго получили прописку в лаборатории аналоговых систем. Ребята расступились, пропуская Волкова к столу.

– Откуда такие кривые? – воззрился завлаб на незнакомые зубчатые линии.

– Сеня – наш штатный кудесник, – отрекомендовал Гракович стоящего с безучастным видом Сеню. – Остальное было делом квалификации. Смотрел профессор Никонов. Тот самый… Три сердечных ритма. Все принадлежат людям до двадцати пяти лет. Вот про этот, наиболее часто повторяющийся, он сказал: «Где вы нашли такого тренированного парня?», а про этот: «Потенциальный наш пациент» и еще «Гормональный шум». Вообще старичок едкий такой… Принес кардиограмму свою, а там с клапаном… забыл, как называется… митральный, вроде… Что-то неладно там было с клапаном этим. Я говорю: «А у вас с полностью закрывающимся клапаном нет?» А он: «Молодой человек, у нас институт патологии кровообращения, а не медпункт олимпийской деревни». Ругал наш аппарат кардиографический… Я уж не стал говорить, что за аппарат у нас…

Он говорил что-то еще, но Волков уже не слышал. Он глядел поверх ограды сада, в пустынный переулок. Там появились фигуры трех ребят. Волков даже не сразу узнал их. «Тихон? – удивился он. – Ну да… вся троица… Что им там нужно?»

Ребята подошли к забору, огораживающему свалку строительного мусора. От группы отделилась стремительная фигура Пашки: толчок! На мгновение зависнув над забором, Пашка исчез. Угловатый Тихон тяжело подтянулся и тоже исчез, перевалившись через забор. Худенький Левка оказался хитрее всех: отодвинул доску, висевшую на одном гвозде, присел и протиснулся в дыру. Некоторое время доска, будто маятник, качалась, но вот она успокоилась, и переулок вновь стал пустынен и тих.

Волков опять ощутил неожиданный приступ тоски, смешанной с усталостью. Перед глазами его, словно на киноэкране, плыли залитые солнцем грачевские улицы. И сам он, грязный, маленький и счастливый, бегущий по этим улицам, бесконечным, как летний день. Его ждет рыбалка и купанье до пупырышек, его ждет блиндаж на краю света, в Таранькиной Гари, и стрельба из настоящего нагана, взятого кем-то «напрокат» из отцовского тайника.

– … заслуга как Агафона, так и Сени! Легче определить воспаление легких у кузнеца, слушая гул наковальни! Поэтому есть предложение: качать Сеню!

– Да… – невпопад согласился Волков. – Теперь нам всем накачают, можете не сомневаться.

Он потер лицо ладонями и глянул на притихших ребят:

– Ну что же вы приуныли, соколы?! Не первый в жизни тупик и дай бог не последний. А ну, мозговой штурм! Конкурс на самую бредовую идею. Вопрос: как могло оказаться, что напряженность поля модулирована сердечной мышцей? Ну?! Кто первый?

Сотрудники лаборатории любили такие моменты. Можно было высказывать самые неожиданные предположения, фантазировать, посмеиваться друг над другом. Нередко случалось, что внезапный, нешаблонный поворот мысли открывал новое направление поиска, а в шутку высказанное предположение, оказывалось единственно верным. А еще «мозговой штурм» снимал усталость и напряжение.

На несколько минут в лаборатории установилась тишина. Первым подал голос Игорь.

– Ладно, так и быть, – значительно начал он, – подарю вам идею. Это не мы исследуем Агафона, а он нас. Вы думаете, что случилось тогда ночью? Это Агафон поднакопил энергии и проломил стену, а теперь подглядывает за нами всеми.

Видя, что взгляды обратились к нему, Игорь воодушевился:

– Душа его, в смысле – биополе, – он закатил глаза, – незримо присутствует среди нас.

Последний тезис внезапно отвратил аудиторию. Чувствуя, что его время истекает, Игорь выдал главный козырь:

– А те загогулины, которые он пишет, – это ваше закодированное сознание.

Торжествующе оглядев коллег, аспирант решил окончательно добить их:

– То-то смеху будет, когда содержимое умов ваших станет достоянием общественности!

Подняв указательный палец, Игорь торжественно удалился в угол. В полной тишине жалобно взвизгнули пружины старого диванчика.

Сеня, разволновавшись, бросил паяльник:

– Да вы что, ребята… Правда, что ли, такое может быть?

– У меня самого такое ощущение давно возникло! – закричал Кирилл и забегал по лаборатории, сваливая со столов бумаги.

– Но ведь такого просто не может быть?! – полувопросительно, полуутвердительно произнес Сеня.

– Если не может быть такого, то что может быть?

Вопрос Волкова был обращен к Вынеру.

– Не знаю. Может быть, кто-то подключился к Агафону? Снабжает его информацией, задания дает, ну и энергия, естественно, расходуется…

– Как вы это себе представляете практически?

Сеня пожал плечами.

– Так, кто следующий? – Волков посмотрел на Граковича.

– А я, пожалуй, поддержу версию Игоря… – Гракович улыбался, но Волкову показалось, что старший инженер говорит вполне серьезно. – Предположим, что созданная нами установка способна определенным образом влиять на человеческую психику.

– Доказательства? – подал голос Кирилл.

– Доказательства есть. – Гракович взял со стола график дежурства сотрудников лаборатории в «резиденции», в полном молчании открыл записную книжку на странице, где вел учет всем внезапно возникшим увлечениям своих товарищей… Выходило, что все неожиданные увлечения овладевали сотрудниками вскоре после того, как они провели какое-то время под «сушилкой».

Более всех, как и следовало ожидать, это сообщение потрясло Сеню. Он даже заикаться начал.

– Т-так, зн-начит, и это?.. – Он с грохотом выдвинул ящик своего стола и извлек огромный медицинский атлас.

– Когда купил? – быстро спросил Гракович.

– Д-двадцать пятого, после д-дежурства. Н-но ведь мне же самому интересно! – пытался сопротивляться Сеня. – Вот, даже словарь купил латинско-русский.

– Занятно, но малоубедительно, – заговорил Игорь. – Во-первых, мы последние месяцы из-под «сушилки» не вылазим. А во-вторых, хочу обратить ваше внимание на то, что все наши «хобби» в той или иной мере дополняют каждого из нас. Почему бы все происходящее с нами не рассматривать так: увеличилась нагрузка, и психика – достаточно чуткая, кстати, вещь – потребовала гармонизировать личность?

– Ну что же, пусть так, – спокойно продолжал Гракович. – Факт второй. Помните случай с историком?

Об этом можно было не спрашивать.

Недели три назад директор института – учитель Волкова академик Савельев – попросил Константина Тимофеевича показать Агафона своему старому другу, профессору истории Ащеулову. Профессор провел в «резиденции» пару часов, посидел под «сушилкой», задал массу вопросов и ушел чрезвычайно довольный. А еще через неделю разразился скандал.

Во время одной из лекций по античной истории профессор Ащеулов прервал свое выступление, долго стоял у окна, глядя на приземистые пятиэтажки городка, потом решительно повернулся к аудитории и… произнес страстную речь о перспективах палеонтологических исследований. Даже судя по лаконичным строчкам конспективных записей студентов истфака, это была великолепная речь, достойная того, чтобы быть включенной в учебники по палеонтологии. Затем, совершенно распалясь, Ащеулов перешел к частным дисциплинам, пропел оду голосеменным, почти перейдя на латынь, и закончил свое выступление в гробовом молчании ошалевшей аудитории. В тот же день он написал заявление об уходе из университета и сообщил, что завербовался в экспедицию палеоботаников, едущих в Приморье.

Савельев застал его перед отъездом, пытался отговорить.

– Да что ты, старина! – сияя, ответил ему Ащеулов. – Ты понимаешь, я же себя нашел. Честно говоря, с детства мечтал, наконец решился. Ты можешь представить себе, какие перспективы у этой экспедиции? Там такие обнажения! – И уже не владея собой, стал чертить на крышке чемодана аллювиальный и делювиальный слои традиционного плана и те, которые ему предстоит увидеть.

Об этой истории Гракович и напомнил коллегам.

– Я почти уверен, что это Агафон разбудил в Ащеулове дремавший интерес к палеоботанике, – сказал он.

– А что же это мы не уходим, скажем, в космонавты? – спросил Кирилл. – Уж если исходить из этой гипотезы, то все мы должны были податься в разные стороны.

– Ну ты, положим, уже подался. Если не в космонавты, так в акванавты, – возразил Игорь.

– Ва-ква… чего? – переспросил Кирилл, но вопрос его потонул в общем хохоте.

– Что касается меня, то я занимаюсь именно тем делом, к которому стремился всю жизнь. Вы, насколько я знаю, тоже. Видимо, Агафон понял это. А может быть, Ащеулов оказался более восприимчив к влиянию Агафона. Как знать… – сказал Гракович.

– Правильно! – поддержал его Игорь. – Он же безнадежно лысый! А поскольку основу телепатии, по моему глубоко продуманному мнению, составляют электромагнитные поля, то им трудно проникнуть через электростатический экран волос… У Ащеулова же никакого статического электричества нет! Вот его и проняло.

– Кстати, гипотеза Игоря, не та, конечно, которая про лысину… – снова заговорил Гракович, – позволяет, мне кажется, объяснить причины аварии Филимона.

– Но ведь комиссия в отчете указала причину… – удивился Сеня.

– Вывод комиссии – фантастика, – холодно возразил Гракович. – И вы это знаете не хуже меня. Слишком велика цепь случайностей.

– А вот если оставить за Филимоном право… – Гракович замялся, – мыслить… а, следовательно, право на поступок, тогда все становится на свои места. Представьте себе хоть на миг мыслящее существо, у которого нет органов чувств. Себя на месте такого существа… Можно утверждать, что вашей навязчивой мечтой станет желание обрести глаза, уши, руки. Во время попытки создать их погиб Филимон, а Агафону она удалась…

– Ну, ты, старик, даешь! – захохотал Кирилл, обхватив голову. – Можно признать, что мышление – это смена картинок в калейдоскопе, можно согласиться, что не важен материал, из которого изготовлены цветные стеклышки, важен лишь узор, но…

– Что но?.. – спросил Гракович.

– И мне непонятно, – включился в разговор Сеня. – Вот, например, я, ведь это – я! А он?.. У меня вот руки, ноги, голова… А у него? И вообще… У меня жена, дети… В конце концов, я – гражданин. А он – кто он?

– Я давно тебе предлагал, Сеня, включи его в профсоюзный список нашей лаборатории, – посоветовал Игорь.

– А ты бы помолчал, полиглот! – огрызнулся Сеня. – Тебя вообще на работе нет. Ты в ночную смену сегодня.

В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом шефского стула: Волков качался.

– Ну, что, – подвел он итог. – Нет больше идей? Небогато… Если вдобавок учесть, что вы все дружно ушли от ответа на вопрос о сердечных ритмах. Но основной вывод напрашивается сам собой: причина неполадок связана непосредственно с установкой. В вашем предположении, Владимир Александрович, пожалуй, есть рациональное зерно. Не исключено, что Агафон оказывает влияние на психику людей. Новые, пока не исследованные излучения… Интересная идея, и заняться ей нужно плотнее. Но чтобы это влияние дошло до конкретных, направленных форм… Не думаю. А вот на то, что мы столкнулись с неизвестными свойствами плазмы, нарушающими работу машины, очень и очень похоже. – Волков встал. – Подкорку загрузили? Станем ждать вещих снов? А теперь главное: наши действия. Какие будут предложения?

– Чего тут думать?! – внезапно закричал Кирилл так, что Сеня, примостившийся на потенциометре, чуть не упал. – Чего думать-то? Он же второй месяц нас за нос водит! (Волков с неудовольствием заметил, что теперь и Кирилл говорит об Агафоне, как о живом существе.) Когда он перестал решать задачи? Это же в июле еще было. – Голос у Кирилла сел и он едва слышно закончил: – Кончать это дело надо. Гракович говорит, что у него руки есть, так вязать их! Коли не знаем, что он ими делает. Ставить компенсаторы и дело с концом!

– Еще кто хочет высказаться? – У Волкова возникло чувство странного отвращения к себе, будто он только что совершил нечестный поступок. – Никто… Ну что же… Ждать действительно больше нельзя. Довожу до вашего сведения, что таково же мнение специальной комиссии, которая со вчерашнего дня занимается Агафоном: попытаться ликвидировать внезапно возникшие изменения полей развертки и связанную с этим утечку энергии, пока мы не сумеем все это объяснить. Или, как выразился Кирилл, «связать ему руки», если они у него, конечно, есть… Будем ставить компенсаторы. Готовьте расчеты.

Есть у него руки!

1

Копейка оставляла рубчатый след и норовила упасть. Тихон и Левка тяжело сопели и мешали друг другу. Тихон чувствовал непонятное раздражение.

– Зайди ты сбоку! – прикрикнул он на Левку.

В этот самый момент закричал Пашка. На мгновение стали слышны голоса. Тихону показалось, что говорили несколько человек. В сарае гулко хлопнуло. Из всех его щелей дунуло пылью и сквозь стену выпал Пашка.

Увернувшись от падавшей копейки, Тихон бросился к нему. С Пашкой, как это ни странно, ничего не случилось. Он вскочил, оттолкнул Тихона и метнулся к двери сарая. Застыв в дверях, обмяк, и медленно обернулся, засунув руки в карманы.

– Та-ак… – сказал Тихон и погладил шершавую стенку сарая, сквозь которую выпал Пашка. Стена была целехонькая. Целее не бывает. – Та-ак… – повторил Тихон и, подойдя к двери, заглянул в сарай.

В знакомой полутьме ничего не изменилось. Блестела куполом тарелка.

– Как… – Тихон хотел спросить: «Как ты умудрился сквозь стену выпасть?», но смешался и почему-то спросил:

– Как самочувствие?

– У кого?

– Так, вообще… – Тихон пожал плечами. Недоверчиво обойдя тарелку, он переглянулся с Левкой, смахнул пыль с подошвы купола.

– Чего орал?

– Орал не с горя, от отупения, – с вызовом продекламировал Павел.

– А хамишь чего? – поинтересовался Тихон. – Не бойся, бить не будем. Скажи нам… чего ты на этот раз поковырял?

Павел отвел глаза.

Тихон погрузил руку в купол, оглядел пульт, заглянул под тарелку. Все было в порядке.

– Ну все-таки… Что случилось?

– Я же тебе сказал: «Ничего не случилось», – Пашка старался не глядеть на Тихона.

Подумав, Тихон решил отложить выяснение обстоятельств очередного «ЧП». По тому, насколько он знал Пашку, было совершенно бесполезно брать его силой, если тот заупрямится. Знал он также и то, что, отойдя душой, Пашка все равно расскажет все по порядку.

– Никуда не полетим, пока не расскажешь, – на всякий случай пригрозил Тихон и, кивнув Левке, пошел к копейке.

– Полетишь… – вполголоса сказал Пашка и полез под верстак за ножовочным полотном. Собирая ножовку, он время от времени недоверчиво поглядывал на тарелку.

Лететь действительно было нужно. Судьба сорока тонн золота, оставленного на «Верблюде» беспокоила ребят. Именно из-за этого Тихон, с самого начала без восторга относившийся к «золотым опытам», сцепился накануне с безалаберным Пашкой.

– Да что с ним случится? – искренне недоумевал Русаков. – Ну лежит и пусть лежит!

– Ну как ты понять не можешь?! – Тихон даже пальцами шевелил от напряжения, пытаясь подобрать нужные аргументы. – Это же… как бомба замедленного действия. Беда в нем, понимаешь? Беда! Это для тебя весь интерес закончится тем, что свалишь его под верстак и забудешь, как те образцы, которые Левка отпилил. Но остров-то – не твой сарай!

– Да кто его найдет? Остров же необитаемый, а может, и вовсе неизвестный. Его даже на карте нету…

– Какой карте? – от злости Тихон перешел на шепот. – В школьном атласе? Ты действительно ничего не понимаешь или прикидываешься? Столкнуть надо было сразу цепь эту проклятую в море!

– Ну ладно, ладно, – пошел на попятную Павел, споривший скорее из упрямства. – Слетаем. Делов-то на полчаса…

Вскоре приготовления были закончены. Настроение у ребят, мягко говоря, было плохим. Пашка бродил, ссутулясь. Тихон, насупя брови, играл желваками скуластого лица. Левка виновато шмыгал носом. Тихон первым забрался под купол. Туда же торопливо нырнул и Левка. Павел некоторое время бродил по двору, сплевывая сквозь зубы, потом он резко развернулся, словно чувствуя, что терпение Тихона вот-вот иссякнет, и с ходу запрыгнул на место пилота.

2

Из-за перегородки, отделявшей комнату отдыха дежурных, донесся смех, перешедший в бульканье и сменившийся, наконец, кашлем.

– Игорь Николаевич! – укоризненно обратился к перегородке Сеня Вынер. – Ваш смех мешает… Такая тонкая работа…

Не дыша, он приник к окуляру манипулятора.

– Если смех мешает работе, – сказал, появляюсь из-за перегородки. Игорь, – немедленно прекрати работу!

Он стоял в дверях с пухлой не нашего вида газетой в руках, сияя золотым зубом, усатый и лоснящийся, в светлом жилете поверх рубахи цвета бычьей крови и всем своим праздным видом бросал вызов деловой обстановке, царившей в лаборатории.

– Помог бы лучше! – сипло крикнул Кирилл, оторвавшись от расчетов.

– Э-э, нет! – покачал головой Игорь. – Как мудро отметил товарищ Вынер, меня на работе нет, потому как я в ночную смену сегодня. Если хотите, я вам отрывочек могу прочитать…

– Опять? – спросил окутанный клубами канифольного дыма Сеня.

– Шел бы ты… А? – попросил Кирилл.

– Бог мой! – трагически продекламировал Игорь. – Какой грубый, какой бестактный народ! – Он сделал вид, что уходит, но поскольку никто его задерживать не собирался, остался.

– Нет, вы только послушайте, что пишут! Наш корреспондент… м-м-м… не переводится… района, охваченного эпидемией… где это… черт. А вот: вчера утром на улицах ряда городов и поселков обнаружены невысокие цилиндры желтого цвета. Химический анализ показал, что они состоят из тетрациклина. Каждая гигантская таблетка содержит около двухсот килограммов препарата. Местные медики успешно используют его для лечения больных… Или вот:…м-м-м… с экипажем в четырнадцать человек… была захвачена штормом. Мотор судна вышел из строя…сносило на камни. Рыбаков безусловно ждала гибель. Внезапно над шхуной появился странного вида летательный аппарат, с которого на нос судна был опущен канат. Он отбуксировал шхуну в находящуюся неподалеку бухту! Ну, как вам? Это же надо так врать?!

– Поди, раздел юмора читал? – подозрительно спросил Кирилл.

– Какого юмора? На, смотри!.. Общий подзаголовок: «Странные факты». Тут еще десяток таких…

– Игорь Николаевич! – взмолился Вынер.

Сеня нервничал. Уже полдня он бился, пытаясь понять, что случилось с сетью. Дело заключалось в том, что она резко улучшила характеристики. Это было подозрительно. Вернее, так просто не могло быть! Наоборот – это сколько угодно. Или пробой на подстанции, или… да мало ли причин для ухудшения? А вот для внезапного улучшения характеристик Сеня причин найти не мог. Снова и снова он выдумывал хитроумные схемы проверки, надеясь разобраться. Оставалась надежда еще на одну схему; которую он только что закончил паять. Она должка была совершенно определенно указать «виновника» внезапного улучшения характеристик.

Сеня присоединил ощерившуюся голыми шинами схему к приборным стойкам, подождал, пока успокоятся приборы, и, не успев потерять веры в свое детище, узнал, что… удельное сопротивление подводящих кабелей уменьшилось. Сеня тихо выругался, сплюнул и затосковал. Поверить в то, что кто-то ради шутки заменил бронированные кабели в руку толщиной на другие, было трудно.

Между стойками появился Сенин друг Федор Буров из соседней лаборатории. У него существовало тончайшее чутье на чужую беду. Он был гений сопереживания. Всего десять минут потребовалось Сене, чтобы Федор понял, что имеет дело с неразрешимой задачей. Теперь они тосковали вдвоем. Тут их и застал Кирилл. Через некоторое время уже слышался его фельдфебельский голос: «Ну!.. И что?.. А тут?..» В промежутках между репликами Кирилла слышался торопливый Сенин тенорок. «Не может быть!» – закончил Кирилл первый тур. Все началось сначала: «Так!… Допустим… А здесь?.. А это?.. Ерунда!»

Из-за шкафа появился Игорь. У него был нюх на проблемы и скандалы. Внимательно он выслушал все, что говорилось Сеней и сопровождалось репликами Кирилла.

– Друзья мои! Если за дело берется математик, – начал он, направляясь к своему столу, – то…

– То труба дело! – закончил Кирилл и ретировался. Вступление в игру Игоря позволяло ему выйти из дела без заключения, которого он попросту не имел.

– …то он выполнит его заведомо лучше, чем нематематик, – скромно закончил Игорь, усаживаясь за стол. Через пять минут он встал и протянул Сене лист бумаги:

– Только и всего… Оваций не надо, – попросил он, направляясь к себе за перегородку.

– Это мы и без тебя поняли, что решение такое… – разочарованно протянул Сеня, – без математики. Только ерунда все это…

Он отдал листок заинтересовавшемуся Граковичу. Тот бегло осмотрел расчет и вернул листок Вынеру.

– Я тебя прощаю, Сеня, – скрипя пружинами дивана, возвестил Игорь.

Сеня вскипел:

– Ты хоть понимаешь, что означает твое решение? Оно означает, что кто-то заменил кабели! Медные! Огромные! В бетонных каналах лазил и менял!…Где справочник? Кто брал справочник?…Ну, что за черт… Как работать, когда все из-под рук тащат?

– Владимир Александрович брал справочник, – сказал Федя. – Вот он – на столе у него!

Сеня готов был высказать Граковичу все, что думает о людях, берущих чужие справочники, но того и след простыл.

– Вот! – торжественно сказал Сеня… – Он и открыт там, где нужно! Сейчас, сейчас… – бормотал он, скользя глазами по таблице. – Так вот, товарищ математик, – сказал он злорадно. – Решение ваше означает, что медный кабель кто-то заменил на серебряный!

Сеня затих. Его неожиданно смутила одна невероятная деталь. Точность. Он остался один на один с расчетом. И чем больше думал, тем дальше заходил в тупик, выхода из которого не видел.

Хлопнула дверь. На пороге появился Гракович. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что опять стряслось что-то из ряда вон выходящее.

Взгляд Сени упал на его плечо, где красовалось серое пятно паутины, потом на руки, которые Гракович держал на отлете. Холодея, Сеня понял, почему справочник был открыт там, где нужно.

Издав вопль, которому позавидовал бы Чингачгук Большой Змей, Сеня бросился из лаборатории. Гракович остался стоять под прицелом трех пар глаз.

– Есть у него руки, – сказал он.

– Серебро? – коротко спросил Игорь.

– Не знаю. Похоже. Во всяком случае, не медь.

Федя, крадучись, направился к двери. Игорь и Кирилл бросились к окну.

В развевающемся халате в саду появился Сеня и напрямик, по траве, припустил к «резиденции Агафона». Вскоре он исчез за дверями.

Неловко размахивая руками, в обход газонов, пробежал Федор.

– Голова у него тоже есть, – задумчиво сказал Гракович, глядя в опустевший сад.

– В смысле? – оторвал взгляд от окна Игорь.

– В распределительном шкафу нет ни рубильника, ни предохранителей…

– А что же там? – просипел Кирилл.

– Ничего, – пожал плечами Гракович, вытирая платком мокрые руки. – Шины напроход. Сверху – донизу. Из белого металла.

– Логично, – кивнул головой Игорь. – Ему такая бижутерия, как выключатели, ни к чему.

Двери «резиденции» открылись, и в саду показался Сеня. Он торжественно нес в руках белый пакетик. Как оказалось, в пакетике была стружка, которую Сеня напилил с невесть откуда взявшихся шин.

Стружку сдали в химлабораторию на анализ, и спустя полчаса молоденькая лаборантка Лидочка позвонила у дверей лаборатории.

Игорь, расшаркавшись и жмурясь, словно кот, под руку провел Лидочку к столу Граковича.

– Пожалте… – промурлыкал Игорь, подкручивая ус. – Наше начальство.

Гракович встал и принял из рук Лидочки стеклянную банку с остатками стружек и листочек экспертизы.

– Точнее мы не можем, Владимир Александрович, – пропела Лидочка и сотворила нечто похожее на книксен (пример аспиранта был заразителен). – Только три знака. Но можете считать, что химически чистое. А нельзя ли узнать, кто это у вас разбогател?

Игорь, изогнувшись дугой, готов был уже поведать о необыкновенном случае, но наткнувшись на холодный взгляд Граковича, осекся и указал пальцем в сторону Бурова:

– Он!.. Бабка у него в Париже дуба дала, – пояснил Игорь, не моргнув глазом. – Контейнер с фамильным серебром получил и… проверить решил. Колечко, напильником… – Игорь показал, как Федор пилил напильником фамильное колечко.

– Колечко? Напильником?! – ужаснулась Лидочка. – Химически чистое?

Игорь, держа ее под руку, уже направлялся к двери.

– Ничего удивительного, – приговаривал он, щелкая замком. – Бабка у него была дворянка удивительно чистых кровей.

– Вы все шутите! – засмеялась лаборантка и зацокала, каблучками по коридору.

Игорь шаркнул ножкой и постоял на пороге чуть дольше, чем того требовал этикет. Вздохнув глубоко и скорбно, он осторожно прикрыл дверь.

– Ох и трепло же ты, – покачал головой Буров. – Ну, вот чего было молоть?

– Ты не расстраивайся, – утешил его Игорь. – Хочешь, я скажу, что ты весь фамильный сервиз отдал в фонд академии?

3

Вечером появился Волков. Внимательно выслушав наперебой говорящих ребят, он отказался идти смотреть на очередное чудо. Только потряс стеклянную баночку, сощуря глаза, да прочитал листочек экспертизы.

– Отчет подготовь, – тихо попросил он Граковича. И когда тот протянул ему три листа готового отчета, не глядя подписал и встал из-за стола, ни разу не покачавшись на стуле, что в лаборатории считалось ужаснейшим признаком.

– Установку компенсаторов начнем немедленно. Сначала включим только одну головку, для пробы. Кроме того, с завтрашнего дня объявляется особое положение. Ну, что приуныли? – обратился он к сотрудникам. – Али мы не соколы?

Деланно-бодрый тон шефа никого не обманул. В тишине звякал инструмент, укладываемый Сеней. Гракович докуривал сигарету, держа в руках халат.

4

Работа пошла так плохо, что объяснить ее плохим настроением сотрудников не удалось бы.

В генераторе почему-то сгорели лампы выходного каскада. Долго искали лампы. Инструмент валился из рук. Миролюбивый Сеня сцепился с Кириллом.

– Не брал я ничего! И проводов не путал! – багровый от натуги, оправдывался Кирилл.

Уже давно опустели коридоры института. На площадке перед главным входом фырчали моторы машин. Какой-то весельчак из лаборатории сверхмелкодисперсных систем, высунувшись в окошко, закричал, скаля зубы:

– Эй, Волчата! Чего ползаете, как сонные мухи? Домой пора!

Волков вытер вспотевший лоб и посмотрел вверх. Весельчака как ветром сдуло.

– Агафон, похоже, мешает, – глядя на развеселую работу, покачал головой Гракович, и Волков окончательно понял, что говорил Гракович сегодня совершенно серьезно.

5

Серое рассветное небо над океаном чуть золотили лучи невидимого пока еще солнца. Серовато-зеленые волны, покрытые барашками пены, бестолково толпились внизу. Левке показалось, что каждая волна старается подпрыгнуть повыше, чтобы рассмотреть, в какой стороне берег, куда направить свой бег.

Пашка уже третий раз подряд по убегающей в море гряде островов пытался выйти на остров «Верблюд». Островок словно корова языком слизнула. Помянув неизвестно кого недобрыми словами, Павел ввинтил тарелку в небо. Успевшие померкнуть звезды засветились ярче. Так и не обретя голубизны, небо стало темно-синим, а затем почти черным. Из-за горизонта появилось солнце. В дымке атмосферы лучи его переливались всеми цветами радуги. Преобладающим был багрово-красный цвет.

Тарелка медленно снижалась, скользя к выбранной Павлом светлой точке на поверхности океана. Левка со стоном зевнул.

Павел не выдержал и зевнул тоже.

– Пашка, мы тебя уволим, – пригрозил Тихон. – Ты на вахте, зевать не имеешь права.

Павел, вот уже полдня пребывавший в безобразном расположении духа, шутки не поддержал.

– Остров, – угрюмо отозвался он.

Тихон и Левка привстали н посмотрели вниз.

– Ты что же это делаешь? – испугался Тихон. – Это же не наш! Он обитаемый. Дым вон… полоса взлетная. Ничего себе шутки. Забыл, какие «Миражи» из себя?

– Паша, бежим… – отполз в центр тарелки Левка. – Висим тут на виду у всего честного люда, бредни порождаем о летающих тарелках. Бежим, Паша.

Поскольку Павел из упрямства не торопился, Тихон оттолкнул его плечом, прижал правую у глобуса клавишу и почти незаметно повернул шар. Внизу на миг мелькнула туманная пелена.

– Во! – крикнул Левка, сидящий спиной к пульту. – Вон он, наш остров!

– Может, и не наш вовсе? – Павел развернул тарелку.

– Наш. Он один тут такой маленький.

– А может, и не один? – с вызовом продолжил Пашка. – Острова вообще грядами существуют.

– Географию ты, Паша, теперь знаешь, – не без ехидства сказал Лев.

– Хм… Так то разве география? Скукота одна. Вот это – география!

Пашка повеселел. Тарелка полого скользила к острому. Стала видна скала «Верблюд». Снизившись, Пашка заложил крутой вираж. Опрокинувшись, мимо торжественно проплыла скала, ступенями уходившая в море. Показался соломенно-желтый пляж.

Тарелка стремительно шла над самой водой.

– Только без фокусов, Паша, – встревожился Тихон.

– У нас с вами вся последняя жизнь – сплошные фокусы, – успокоил его Пашка и, неожиданно притормозив, чиркнул дном тарелки по воде.

Фонтан брызг взметнулся впереди и беззвучно ударил о купол. Тарелка замедлила ход. Павел шевельнул пальцами, и водя сомкнулась над куполом.

Внизу расстилался сказочный мир кораллового рифа. Шевелились, словно живые, зеленые и бурые листья водорослей, яркими искорками мелькали среди них незнакомые ребятам рыбы. Тарелка прошла над торчащим из песка камнем, и Павел увидел под его покатыми боками семейство морских ежей, грозно растопыривших свои черные иглы. Вспомнив, как во время прошлого посещения «Верблюда» он напоролся на такие же колючки, Пашка сердито отвернулся.

– Вот она! – крикнул Левка, показывая вверх. – Помните, я говорил.

Друзья подняли головы и увидели покачивающийся на зеркальной поверхности океана красно-фиолетовый пузырь. От него уходили вниз, в воду, длинные белесые щупальца.

– «Португальский кораблик»… Медуза-убийца!

– Вот только убийц нам не хватало, – проворчал Пашка и легонько нажал на клавишу подъема.

Студенистое тело медузы соскользнуло с купола. Тарелка выскочила на поверхность.

Тихон смотрел, как на них надвигается пологий вал. Вот волна накатилась, накрыла тарелку, и все вокруг стало голубовато-зеленым. Где-то высоко над головой серебрилась поверхность океана. Потом она приблизилась, и вот уже вода оказалась далеко внизу.

У Левки началось что-то вроде приступа морской болезни. Он закрыл глаза и раскачивался из стороны в сторону.

Не меняя высоты, Пашка разогнал тарелку, и она неслась, прошивая одну за другой горы океанских волн.

– Умница, – ласково сказал Пашка, словно тарелка была живым существом. – Все может.

– Точно, – подтвердил Левка. – Может все. По-моему, даже слишком много.

– Не понял? – замедлил ход Павел.

– Когда мы здесь на острове спорили, я промолчал, – пояснил Левка. – Но потом подумал… Тихон прав, конечно, Паша… Тарелка наша – это что-то очень серьезное. Нужно хотя бы дядьке Тихонову ее показать. Жалко, конечно… спору нет. Ужасно жалко. Но и так вот… Нечестно как-то получается. Не игрушка все-таки.

– Согласен, – коротко ответил Тихон.

Пашка шмыгнул носом. Помолчал.

– Что вы все сегодня сговорились, что ли? То тарелка, то теперь Левка.

– Как это – тарелка? – встревожился Тихон.

– Когда меня из сарая вышибло. Сначала голоса послышались. Повернулся, а она… это… сворачивается, вроде. Ну, я ухватился за край. А она дунула чем-то. А вдогонку еще и говорит: «Хватит, мол, одному!»

– Стоп, стоп… я тоже что-то похожее слышал… Но не так. Лев, ты слышал что-нибудь, когда этот… – Тихон кивнул головой, – сквозь стены ходить начал?

– Пашка, помню, орал: «Куда, – говорит, – …!» А чтобы еще что-нибудь… Хотя, постой… Вроде было: «Хорошо с одним… или с одной…»

– Ой, мужики… Что-то не то, ей богу… Не надо было лететь сегодня. А ну, как она вместе с нами начнет сворачиваться?

– Решили же, Тихон. Золото в море спихнем и домой. Не оставлять же сорок тонн кому попало. Да и образец отпилить нужно. Ученым, поди, пригодится…

– Так я разве против этого? Просто надо было кому-нибудь остаться. Мало ли что.

– Хм… Вот и оставался бы.

Тихон замолчал.

– Мы же ненадолго. – Пашка вытащил откуда-то из-за глобуса свои часы с потертым ремешком, глянул на них и засунул обратно. – Недолго, – повторил он.

Действительно, с золотом они управились удивительно быстро. Отпилив образец «второго увеличения», Павел отдал его Тихону и молча кивнул в сторону скалы, под которой белел полотняный мешок. Захватив с собой ножовку, он молча побрел к сияющей куполом тарелке. И был он теперь похож на скрипача, уходящего со сцены: долговязый и нескладный со смычком-ножовкой.

Подошел тяжело дышащий, мокрый Левка, который уже успел искупаться. Они вдвоем смотрели, как Пашка, стоя у тарелки, пошарил по карданам, видимо ища кисточку, потом так же молча побрели под прикрытий скалы.

Столкнув цепь в море, Павел подмел все следы, оставленные айсбергами и гвоздями, по-хозяйски облетел остров и опустил тарелку неподалеку от воды.

Тихон сидел, привалившись спиной к нагретому камню. Глаза его были закрыты. Рядом посапывал Левка.

Павел подошел к друзьям, потоптался молча, покашлял и сел на песок. Все трое испытывали какое-то странное чувство тревоги, словно забыли нечто очень важное или потеряли с трудом найденное. Чувство это с каждой минутой нарастало.

Тихон раскрыл глаза и прислушался. Утренний воздух был полон неясных звуков. Почему-то вспомнилась ночь под Грачевкой, когда они впервые увидели тарелку. Что-то большое то ли шелестело, то ли поскрипывало рядом.

Левка торопливо вскочил и, подпрыгивая на одной ноге, принялся, натягивать брюки.

– Ты чего? – с испугом озираясь по сторонам, спросил Павел. Ему почудился далекий гул и дрожание земли.

– Ничего… – шепотом ответил Левка. В глазах его стоял такой ужас, что у Пашки захолодела спина.

То, что случилось в следующую минуту, никто из них впоследствии не помнил.

…Стронулась и поехала из-под ног земля. Задрожала, струями уходя в небо, скала. Неподвижной во всей этой карусели оставалась некоторое время лишь тарелка. Да и то Пашка впоследствии убеждал друзей, что она плыла им навстречу, словно пыталась помочь.

Последнее, что ясно запечатлелось в памяти Тихона, – был Пашка, стоящий уже возле тарелки. Обернувшись, Тихон увидел Левку. Тот отстал, перекосившись под тяжестью полотняного мешка.

– Брось! Брось! – заорал Тихон и яростно рубанул воздух рукой.

Почти за самой Левкиной спиной черный смерч поднимал в небо песок и камни.

В следующий миг земля расступилась под ногами Тихона, и он полетел в черную пустоту. Пытался сохранить равновесие, размахивал руками, задевал не видимые во тьме колючие ветви, невесть откуда появившиеся тут… Ему даже удалось на миг задержать падение. Но невидимая опора с хрустом подломилась, и Тихон рухнул на землю, покрытую странным колючим ковром.

Прямо на ноги ему с писком свалился Левка. Упал возле самого лица полотняный мешок.

Еще не веря в прочность опоры под собой, ребята затихли.

В темноте неясно проступили контуры деревьев. Шумел ветер, поскрипывали стволы, да где-то высоко, в стороне, стонало и выло что-то, сокрушая ветви.

Тихон осторожно пошевелился. Кисть левой руки заломило от нестерпимой боли. Не удержавшись, он замычал.

– Что? – встрепенулся Левка.

В этот момент захрустело в вершине ближайшего дерева, затрещали обламываемые сучья и на землю рухнул Пашка. Вскочил и, выставив перед собой руки, словно играл в жмурки, заметался в чащобе. При этом Пашка не переставал выть испуганно и жалко.

– Э-э! – окликнул его Тихон.

Павел мгновенно оборвал «пение» и с такой силой рванулся к друзьям сквозь колючую стену, что сухие ветви брызнули в стороны.

– Куда т-ты… – замычал от боли Тихон, когда Русаков налетел на него.

Но Пашка не слышал. Он был вне себя от радости. Он хлопал себя по коленям и радостно, заливисто смеялся, отходя от пережитого ужаса одиночества. Наконец успокоился и затих, вглядываясь в темноту.

– Где это мы? – спросил он.

– Действительно… – сквозь зубы процедил Тихон.

Левка уже ощупывал его руку. И хотя делал это он осторожно, Тихон испытывал такую боль, что на лбу у него выступила испарина.

– Нда-а… – заключил осмотр Левка. – На перелом похоже. Ударился?

– Ч-черт его знает, – прижимая руку к груди, простонал Тихон и посмотрел вверх, где в разрывах туч перемигивались звезды.

Нелепость ситуации, в которую они попали, требовала осмысления, и некоторое время все трое молчали, отбиваясь от полчищ комаров.

– Землетрясение, – нарушил молчание Пашка.

Он для себя уже все решил.

– Цунами… – высказал предположение Левка.

– Угу, – остервенело царапая спину здоровой рукой, согласился Тихон. – И вулкан еще. Землетрясение, цунами и вулкан – это уже хорошо будет. Куда же это нас занесло? Что-то не помню я такого места в нашем лесу…

– Зато комарье родное, – отозвался Левка, отбиваясь от кровососов и одновременно выискивая что-то в траве.

Вскоре он подошел, неся несколько сухих веток.

– Костер, что ли? – обрадовался Павел. – Есть спички?

– Шины делать…

– К-какие шины? – удивился Пашка и посмотрел по сторонам.

– На руку Тихону, – пояснил Левка.

6

В освещенном проеме окна был виден силуэт Граковича. Голос его слышался из кроны ближайшей яблони, куда Сеня повесил динамик временной связи.

– Ну, что?

– Все, – ответил Кирилл и начал сворачивать брезентовую палатку с инструментом.

– Кто ножовку-то брал? – спросил Сеня, выходя из «резиденции».

Никто не ответил ему.

– А часы чьи? – потряс Сеня часами на потертом ремешке.

– Не мои, – хмуро отозвался Быстров н, повернувшись к яблоне, спросил; – Ну что, обрываю?..

– Обрывай, – ответила яблоня голосом старшего инженера Граковича.

– Кто остается сегодня?

– Моя очередь, – ответил Кирилл. – Тяни!

Гракович кивнул головой и в траве зашуршал телефонный провод.

– В последний раз спрашиваю: чьи часы? Может, Граковича?

Игорь посмотрел на часы в руках Сени:

– У него электронные, к тому же изысканный «скус». Станет он носить такие…

– Кого-то из наших, – ответил Волков. – Я их недавно видел.

– А ножовку какой дурак притащил? – спросил Сеня.

Он так и стоял с ножовкой в одной руке и часами в другой.

– Клади сюда! – просипел Кирилл и развернул брезентовую палатку с инструментами.

– И не было у нас никогда такой ножовки, – продолжал ворчать Сеня. – С инициалами-вензелями… Пэ Рэ… Это кто такой?

– Говорил же я, что Агафон с пилами работает, – спотыкаясь и зевая на ходу, попытался пошутить Игорь. – Вот и ножовку припас.

– Завтра меня не ждите, – сказал Волков. – Я с утра в Грачевку поеду.

А часы эти – Пашкины!

1

Левке снилась мать. Они сидели в купе поезда, идущего в Кисловодск. За окнами расстилалась степь, заросшая синими цветами. Потом вдруг степь исчезла и вода беззвучно плеснула в окно. Поезд шел по дну моря. Мать удивлялась, глядя на проплывавших рыб, а Левка объяснял ей, что, дескать, это такая модель поезда, который может ходить под водой.

Дверь купе открылась, и появился проводник. На нем, как на оперном певце, был черный фрак и галстук-бабочка. На сгибе правой руки висело полотенце. Проводник принялся что-то говорить, время от времени прогоняя толстогубых рыб, тычущихся в окно купе. Рыбы не слушались и продолжали глазеть, шевеля жабрами. Проводник сердился и махал белым полотенцем. В руках у него внезапно появился автомат, и тишину вспорола грохочущая очередь.

Левка вскочил на ноги, ничего не видя перед собой, кроме малиновых кругов. Круги разошлись, и Левка оторопело уставился на Пашку, свернувшегося калачиком под ветвями старой лиственницы. Тут же спал, укрыв лицо еловой лапой, Тихон. Левка пригляделся – он плохо видел без очков, а те исчезли бесследно в минувшую ночь – и ужаснулся: вся рука Тихона, от локтя до пальцев, представляла сплошной отек.

Снова затрещала очередь. Левка поднял голову: на редкой еловой ветке нахально покачивала длинным хвостом черно-белая сорока. Левка нащупал под ногами прошлогоднюю шишку и запустил ею в лесную сплетницу.

Давно замечено, что время обладает способностью изменять свой масштаб. Летчику-испытателю, порой, и секунда – день. Человеку в камере смертников и день – секунда. Для троих путешественников из Грачевки время остановило свой бег с того момента, когда тарелка исчезла неизвестно куда.

Безрадостным было утро. Вечером ребята так и не сумели определить, где они находятся. Найти тарелку тоже не удалось, хотя Павел был убежден, что она находится где-то неподалеку. Посидев немного, он вскакивал и устремлялся в лесную чащу. Хруст веток раздавался то слева, то справа, после чего Пашка «требовал пеленг»– принимался кричать. Левка, сооружавший Тихону подобие шин, отвечал.

Появляясь из темноты все более и более оборванным, Пашка вновь и вновь принимался устанавливать, кто, как и где находился во время катаклизма.

– Значит, тарелка там! – заключал он и в новом порыве устремлялся в чащу.

Мало-помалу энтузиазм Русакова слабел. Вернувшись в очередной раз, Пашка сидел, отбиваясь от комаров, которые слетелись, казалось, со всей округи.

– Вот гады! – простонал он. – Ну откуда их здесь столько? Интересно, кого бы они жрали, если бы нас не было?

Лицо Русакова заплыло от укусов, рубашка побурела от крови. Пашка никак не мог поверить, что тарелка могла исчезнуть. Она должна, должна была вернуться! Если бы кто-нибудь спросил Павла, откуда у него эта уверенность, он не смог бы ответить. Разве расскажешь о том, как тайком пробирался он в сарай, усевшись под куполом тарелки, ждал, прислушиваясь к собственным мыслям, пока не приходило ощущение, что он не один, что рядом верный и добрый товарищ, который дорожит его, Пашкиной, дружбой, вместе с ним остро переживает неудачи, радуется успехам. Павел почти физически ощущал, как после очередного его промаха этот «кто-то» расстраивался: ну что же ты, мол, брат? И чувствовал себя тогда Пашка совершеннейшей свиньей. Неожиданное исчезновение тарелки ошеломило его. Не могла она их бросить, это было бы предательством!

Левка больше всего боялся заплакать. Все, что угодно, только не это? Он и дышал глубоко, и не дышал вовсе, стараясь прогнать комок, стиснувший горло. Гнал от себя мысли о матери. Надо об отце помнить. Но отец вспоминался плохо. Фотографии мало говорили о нем живом. Да к тому же Левка так хорошо помнил каждую из них, что дальше мгновенно запечатленного образа сознание не шло. Любительская пленка, копию с которой подарили отцовские друзья-вулканологи, тоже мало показывала отца. Все треноги да приборы. И в камеру отец почти не смотрел. Один только кадр, когда окликнули его и улыбнулся он, такой сильный и бородатый. Левка тоже похож маленько на него, когда обернется и улыбнется, стараясь оставаться в то же время серьезным.

Левка опять вспомнил мать, но тут же заставил себя думать о другом. Вот Тихон – молодец. И Пашка – тот еще покажет себя. Пашка – тоже молодец. А ему, Левке, надо быть просто посильнее…

Мысли Тихона были тягостны и спокойны. Он один во всем был виноват. Надо было еще тогда, ночью, позвонить дядьке, сказать ему о тарелке. Или позже… когда накатались, наигрались… Но что же делать теперь? Что?

2

Солнечные лучи пробились наконец через плотные полосы тумана, цеплявшиеся за острые вершины деревьев. Вспыхнула и засверкала радужными искрами роса, пригнувшая своей тяжестью траву.

Тихон и Левка сидели, погруженные в свои мысли, прижавшись к шершавому стволу старой ели – здесь, на толстой подстилке опавшей хвои, было посуше. Под рыжеватым ковром хвои угадывались контуры упавших когда-то давным-давно деревьев. Неподалеку была болотистая низинка, из которой к небу вздымались голые мертвые лесины.

В кустах раздался треск, и оттуда, отбиваясь веткой от комаров, вывалился Пашка. Располосованная рубаха висела на нем клочьями. На коричнево-сером загаре отчетливо белели ссадины и царапины.

– Воду нашел, – бодро сообщил Русаков.

– Вода?! – Тихон и Левка резво вскочили на ноги. – Где?

– Недалеко… Ручеек. Правда, воняет от него, – Пашка помотал головой. – Я пить побоялся.

Прозрачная струйка выбивалась из-под огромного валуна. От воды и вправду попахивало не особенно приятно. Левка потянул носом.

– Сероводород, – объявил он. – Минеральные источники… Такие есть у нас… – он задумался. – …в Восточной Сибири…

– Ты скажи, пить ее можно? – спросил Тихон.

– А… Ну, конечно! – Левка первым наклонился над ручейком.

3

Было просто-таки одуряюще жарко. Сонные старухи тоскливо кивали головами, примостясь на своих узлах. Пара бездомных собак шарилась среди куч мусора, сваленного неподалеку от автостанции.

Константин Тимофеевич изучил расписание движения автобусов, начертанное на вечных стальных листах, походил некоторое время, ожидая невесть чего, прислушиваясь к сонным репликам старух.

– Что хотят, то и делают, – молвила одна.

– Хочут – ездют, не хочут – не ездют, – поддержала ее вторая.

Третья бабка горестно покачала головой и неожиданно бойко пнула ногой собаку, проявившую интерес к ее сумке.

Константин Тимофеевич склонился к зарешеченному оконцу билетной кассы и попытался выяснить, по какой причине нет автобуса до Грачевки. Через отверстие-лоток донеслось до него невразумительное бормотание с оттенком раздражения.

Бетонный сверток вывел Волкова на широкую асфальтовую ленту шоссе. От укатанного асфальта, мягко пружинящего под ногами, пахнуло жаром расплавленного битума. Дорога, уходя под гору, ненадолго терялась из вида, потом появлялась и, прямая как стрела, прошивая березовые колки, уходила за горизонт, отливая далеким серебряным блеском.

Желание попасть в Грачевку вспыхнуло в нем с такой силой, что Волков понял, он пойдет даже пешком. Прищурясь, Константин Тимофеевич вгляделся в даль, и зашагал решительно, оставляя на черном асфальте белесые следы.

На подъеме его догнал ЗиЛ. Хрипловатый натруженный рев двигателя сзади нарастал. Константин Тимофеевич отступил на обочину и поднял руку.

4

Тяжелая цистерна с цементом заставляла ЗиЛ подрагивать и едва заметно рыскать носом. Водитель курил. Стрелка спидометра уже верных полчаса дремала за отметкой 80. Так и не отойдя душой от работы, не понимая даже, как это он сможет не думать о ней в ближайшее время, Константин Тимофеевич рассеянно смотрел на дорогу, прислушиваясь к ровному гулу мотора.

Ему был симпатичен этот ЗиЛ. Он почему-то представлялся Волкову одушевленным. Казалось, что не машина скользит по шоссе, а наоборот, с глуховатым рыком ЗиЛ тащит под себя упирающуюся ленту асфальта.

Волков думал. Пожалуй, впервые в жизни он был настолько растерян. Константин Тимофеевич не мог найти никакого объяснения веренице странных загадок, преподнесенных в последние дни СПС-2. Предположение, высказанное Граковичем, было слишком невероятным. Оно не вписывалось в рамки инженерного мышления. Оно вообще было вне научной логики, Волков даже не счел нужным доложить о нем на Ученом совете.

«Все должно быть проще, – убеждал себя он. – Разгадка где-то на поверхности… Потому и в голову никому не пришла. Вот и ищем объяснение в чертовщине. Но с другой стороны – серебряные кабели… Это-то уж ни в какие ворота не лезет…»

На обочине промелькнул указатель «122 км».

– Остановите, пожалуйста…

– Грачевский, что ли? – спросил водитель.

– Брат у меня тут главным инженером.

Машина остановилась. Хлопнула дверка. Константин Тимофеевич слабо махнул рукой. ЗиЛ дрогнул бело-зеленой мордой, рыкнул и укатил.

Константин Тимофеевич потоптался на обочине, глядя туда, где таяла и растворялась в жарком августовском небе дорога, потом сбросил оцепенение и, сойдя с шоссе, ступил на мягкую пыль проселка.

5

Улицы Грачевки были пустынны. Одуревшие от жары, дворняги совсем потеряли интерес к жизни и жались в тень, вывалив розовые языки. Ни одна даже не гавкнула на незнакомца в темном мешковатом костюме, появившегося на центральной улице. Около колонки, неподалеку от дома Волковых, тосковал боров. Того, что осталось от лужи, было явно недостаточно для порядочной свиньи, и боров топтался в нерешительности, соображая, каким боком будет приятнее лежать на маленьком пятачке грязи. У приближавшегося человека ведер не было. Укоризненно взглянув из-под белесых бровок на Константина Тимофеевича, животина со стоном упала на бок, расплескав остатки грязи по сторонам.

Волков засмеялся и, обойдя стороной тридцатипудовое дитя природы, нажал на рычаг колонки. Зачерпнув пригоршню воды, сделал пару глотков, ополоснул лицо и подождал, пока сбежавшая с бетонного круга вода не достигла необъятного живота свиньи. Опустив рычаг, Волков поискал в кармане платок. Просто так поискал. Знал, что нет, но на всякий случай.

Во дворе его со свирепой радостью приветствовали куры.

– Что это вы? – удивился гость. – Как неделю не кормлены…

Он был очень недалек от истины, но не подозревал об этом. Дом был закрыт. Константин Тимофеевич пошарил рукой в старом ученическом портфеле, висевшем на стенке в сенях столько, сколько он себя помнил. Ключ был на месте. В доме уже успел воцариться запах, который называют нежилым.

«В самом деле, нежилой запах – скорее отсутствие запахов жилья. Но куда же их всех унесло?» – соображал он, проходя в комнату Тихона. Тут тоже царило запустение. Письменный стол был покрыт толстым слоем пыли. Самодельный магнитофон на столе, незаконченный генератор для отпугивания комаров, – все в пыли. Портрет Высоцкого на стене. Рядом с портретом – карта мира.

«Это уже что-то новое, – подумал Волков. – Откуда любовь к географии?»

Карта была усеяна кружками и цифрами, которые могли означать даты. Две из них были на Северном, две на Южном полюсе. Самая ранняя дата – 7.08.

«Что же у нас было седьмого? – механически отметил Волков. – А-а… Агафон коротнул сеть».

Особенно много дат стояло вокруг точки на карте с надписью от руки: «О-в Верблюд». Цифры наползали одна на другую. Последняя дата была той самой, когда Тихон с друзьями приезжали в институт.

«Швамбрания», – пробормотал Волков и вышел из дома.

– Эй! хозяева! – облокотись на забор дома Русаковых, Константин Тимофеевич смотрел на цепного пса Вулкана, исходившего сдержанной радостью.

Гремя цепью Вулкан умчался в глубь двора. Деловито обнюхал стойки шасси ярко-оранжевого автожира, косясь на гостя.

– Странно… – отметил Волков. – Так много значил для ребят этот аппарат и вдруг под дождем…

Вулкан вприпрыжку вернулся к забору. Нервно зевнул и сделал стойку.

– Вулкан, ты меня не цапнешь?

Всем своим восторженным видом пес показал, что на такое он не способен.

Отбиваясь от наседавшего Вулкана, Константин Тимофеевич прошел в глубь двора. В огороде был виден блеклый старушечий платок.

– Агриппина Васильевна! А, Агриппина Васильевна!

Агриппина Васильевна, и так-то не отличавшаяся особой остротой слуха, была занята делом, а потому вообще ничего не слышала. Дело состояло в том, что, держа за ручку штыковую лопату, она широко размахивалась и лупцевала странный овощ.

Вглядевшись, Константин Тимофеевич напрягся. Овощ представлял из себя зеленый помидор диаметром около полуметра. Помидор этот был так реален в своей брызжущей соком упругости, что удивляться не хотелось.

Подойдя поближе, Константин Тимофеевич понял, что овощ был не помидор. Это была балаболка. Есть такие, на картошке растут. В детстве Волков очень любил насадить такую на прутик и… вжик! Эту тоже можно было вжик… Если вместо прутика взять оглоблю.

Хозяйка наконец заметила гостя.

– А-а-а… Костя! Когда приехал? Ваших – ить нет? Дома-то был?.. На свадьбе твои.

Константин Тимофеевич не сводил взгляда с балаболки.

– Пашка все, – махнула рукой старуха. – Опыты проводит, стервец.

– Кстати, где они, Агриппина Васильевна?

– А хто ж их знаить? С того дни черти носют гдей-то. Он, да Тихон ваш, да сын учителки Левка.

– С того дня, говорите?

– Ну да… С того… Може, кваску с дороги выпьешь? Пойдем у хату…

Она подтянула узел платка под подбородок и зашагала, переваливаясь, к дому.

– Я на масленку эту ихнюю грешу, – продолжала Агриппина Васильевна. – С ней оне последнее время все занимались. Всю ночь проваландаются, а утром опять не добудишься, куда послать.

– Что за масленка? – рассеянно спросил Константин Тимофеевич, глядя на большой лист очень грубого картона, приваленный к крыльцу. Картон был настолько груб, что из него торчали щепки. Через весь лист тянулась надпись, сделанная огромными синими буквами… МОР КАНАЛ.

– Хто ж ее знаить… Може, нашли, може, сами изделали. Тут она стояла у их, – махнула Агриппина Васильевна в сторону сарая. – Ще косяк споганили, черти… Не проходила у ворота.

Старуха открыла дверь и оттуда, чуть не сбив хозяйку с ног, вылетело рыжее чудище. Не то кот, не то собака.

– А, п-пятнай т-тя в нос! – напутствовала хозяйка диковинного зверя. – Лучше б на поросенка тот витамин извели… – сказала она и шагнула в сени. Оттуда послышалось бряцанье банок и ее ворчание. Константин Тимофеевич сел на ступени крыльца.

Рыжий котище величиной со взрослого дога, резвясь, прыгнул на забор – и забор повело. Посыпалась труха, затрещали доски.

Испуганный Вулкан, подвывая, забрался в конуру.

На крыльце появилась Агриппина Васильевна, неся большой ковш кваса и стеклянную масленку.

– О цэ… – протянула она масленку и указала на выступающее основание. – Только вот тут потолще. И вот этой нету, – старуха потрогала шишечку на куполе. – Большая только.

– И где же она?

– Та я ж говорю: нету! Ни масленки этой, ни их.

– А витамин, вы говорите… Что за витамин такой? Для поросенка…

– Та то б для поросенка! А то ж на кота извели! Куда же это годится? Он маленький ить. Третий месяц. А куда ж ему расти? Господи прости… – быстро перекрестилась Агриппина Васильевна. – С соседей конфуз, опять-таки…

Константин Тимофеевич пил квас и кивал головой.

– Бэ, – говорит, – триста шесть – витамин. Я уж у фершела спрашивала для поросенка. А он говорит, не витамин такой, а лак для пола.

Константин Тимофеевич поставил ковш на крыльцо.

– Где стояла масленка эта?

– Та я ж говорю: в сарае… – заторопилась Агриппина Васильевна. Ей не терпелось пролить свет на таинственные явления, окружающие ее в последнее время.

В сарае было сумрачно. Когда глаза привыкли к темноте, Константин Тимофеевич увидел верстак, заваленный инструментом, мотки провода на стенах. Возле верстака стоял станок, сооруженный ребятишками. В основу станка была положена старая «эмтээсовская» дрель. У противоположной стены на ребре стоял большой металлический диск.

У Константина Тимофеевича екнуло сердце. По краям диска видны были колосья. В центре стояла полуметровая единица, а ниже было выбито: «копейка».

Волков поискал глазами, куда можно сесть. Надо было попытаться понять, что означает этот, охвативший все кругом гигантизм.

Взгляд его упал на стоящие вдоль стен модели. С поразительной точностью кем-то были воспроизведены: паровоз, бульдозер и около десятка грузовых автомобилей. Наклонившись, Волков попытался поднять паровоз. Но тендер, за который он взялся, оказался несоизмеримо тонок в сравнении с весом модели. Металл прогнулся под пальцами Константина Тимофеевича, оставляя на руках жирный слой копоти. Опустившись на колени, Волков понюхал паровозную трубу. Сомнений быть не могло: модель топили углем. Трактор источал запах солярки. В кабине его Волков разглядел рычаги с отполированными рукоятками. Единственная гусеница трактора была сильно изношена. Второй вообще не было на месте. Часть катков была демонтирована. Еще не вполне веря себе, Константин Тимофеевич осмотрел, ощупал и обнюхал модели автомобилей.

Среди них не было ни одной новой. Собрано было старье с изношенными протекторами, следами вмятин на капотах и дверках. У части автомобилей отсутствовали двигатели.

– Та-ак, – протянул Константин Тимофеевич. – Не только увеличивают, но и уменьшают.

– Что? – встрепенулась стоящая у двери Агриппина Васильевна.

Волков не ответил и отправился к верстаку, на котором заметил листы бумаги.

На первом, вверху, было написано: «Глубиномер системы Павла Русакова». Ниже был чертеж, выполненный от руки. Глубиномер системы Павла Русакова представлял собой ручной динамометр с небольшим приспособлением в виде сменных штоков различного диаметра. Ниже были приведены расчеты и небольшой рисунок с пояснительными надписями. Принцип действия Волков понять не сумел. Непонятным было, что за купол, сквозь который надо было вдавливать шток в воду, имел в виду конструктор.

Обобщающей была надпись: «Для Марианской впадины – диаметр штока – 1,3 мм». Здесь же в коробке лежал и сам динамометр, когда-то подаренный им Тихону. Рядом – набор штоков различного диаметра. Видимо, исследование глубин мирового океана не ограничивалось одной только Марианской впадиной.

– Занятно… – сказал Константин Тимофеевич.

На втором чертеже была нарисована уже знакомая Волкову масленка. Надпись на чертеже была размыта жирным пятном, Константин Тимофеевич подошел к двери сарая, чтобы разобрать Пашкины каракули.

– Чертеж летающей тарелки! – бодро прочитал он. Смысл написанного никак не доходил до сознания Волкова. Первой его реакцией было желание пошутить: «Сплошная кухня! – хотел сказать он. – Тарелки, масленки, да еще лета…»

…Медленно, страшно медленно стронулась с места кинопленка в сознании Волкова и пошла разматывать кадры… Отдельные вспышки выхватывали из глубин подсознания то Пашкину руку и часы на потертом ремешке, – а часы эти – Пашкины, то смущеннее лицо Тихона и его вопрос: «Дядь Кость… ты в летающие тарелки веришь?» «На каком принципе они могут работать?» Что же еще? Что же еще?.. Что-то необыкновенно важное…

– Что? – хрипло спросила Агриппина Васильевна и, тряхнув пачкой «Беломора», вытащила папиросу.

МОР КАНАЛ – отреагировало сознание. Но все-таки… Что же, что же? – Взгляд Волкова вернулся к чертежу…

Не было никаких тарелок, не было никаких масленок, а был чертеж Самообучающейся Плазменной Системы-2 – Агафона. Кварцевый вакуумированный колпак, размеры – миллиметр в миллиметр. Основание с системой сверхпроводящих катушек – проставлены размеры… Не хватает только грифа в верхнем уголке «Сов. секретно».

Лента набрала скорость. Беспорядочные мелькания слились в один несущийся со страшной скоростью фильм: и Пашка, зависший в отчаянном прыжке над забором пустыря, и Левка, протиснувшийся в дыру забора. «Потенциальный наш пациент»… Инициалы Пэ Рэ на рукоятке ножовки – у Пашки страсть оставлять инициалы. Значит, Гракович все же прав… Ай да Агафон? А я… старый осел… Какое, к черту, «отдохнуть»! Это же Агафон требовал, чтобы я поехал, разобрался во всем! Однако и возможности у этой машины: «Тут – невесомость»… И невесомость есть… «Клавиша „нуль-прокола“.» Батюшки мои… «Экран, который увеличивает». «Такие же клавиши у глобуса», «Облака движутся»… Стоп! Где сейчас они? А где сейчас она? Компенсаторы… Чертовы компенсаторы…

– Телефон!!! Откуда можно позвонить, Агриппина Васильевна?!

Вулкан очень хотел проводить гостя до ворот, но боялся Мурзика. Котенок сидел тут же. Им владели другие мысли. Он только что очень неплохо развлекся с собакой, которая по неизвестному праву проживала на его охотничьей территории. Теперь же предстояло найти, чем заняться дальше. Заняться следовало чем-то таким, что и честь бы коту составило и существование скрасило. Внимание его привлекла пушинка, низко летящая над землей. Мурзик подобрался так, что по мышцам его пошел сладостный стон. Глаза котенка излучали такую энергию, что, существуй на деле телекинез, пушинка немедленно распалась бы на атомы.

Враг наконец достиг той точки пространства, где его следовало уничтожить. Рыжей пружиной Мурзик взлетел в воздух. От могучих ударов лап котенка во дворе поднялась пыль.

«Чему он мог научиться у мальчишек?»

1

Ручей мельчал, надолго прячась под мшистыми валунами, посверкивал лужицами. Идти было трудно. Ребята оступались, поминутно рискуя сломать себе шею в расщелине между камнями. Особенно тяжело приходилось Тихону. Левка, замыкавший шествие, видел, с каким трудом давался другу каждый шаг, каждый прыжок. Время от времени Тихон переводил дух, прижав руку к груди. Опухоль, приобретая малиново-фиолетовый оттенок, продавливалась меж веток, стянутых жгутами, на которые пошли рубахи Пашки и Льва, вернее, части этих рубах: и на Левке и на Русакове красовались некие подобия детских распашонок.

– Погоди… дай глянуть.

Левка осмотрел руку. Конечно, выдуманному им каркасу не хватало жесткости. Кроме того, нужен был покой. А тут – ходьба по пересеченной местности.

– Перетянуть надо.

– Давай выберемся. Должен же где-то просвет быть.

Дорога между тем круто пошла в гору. Ручей повеселел и прыгал здесь с уступа на уступ. Появились каменистые осыпи.

– Сюда! – закричал шедший впереди Русаков.

Деревья расступились. Ребятам открылся каменистый холм. Ручей терялся под выпирающими из земли узловатыми корнями деревьев. Звенящая струйка воды падала в небольшую ямку-бочажинку и, перелившись через край, бежала под гору, туда, откуда пришли ребята.

Подъем был нетрудным. Резиновые подошвы кедов хорошо держали на покатом выветренном камне, из трещин которого там и сям прорастали молоденькие деревца и пробивались пучки травы. С разбегу Тихон выскочил на вершину, едва не сбив с ног внезапно замолчавшего Пашку.

– Ого… – растерянно протянул подоспевший Левка.

Со всех сторон, насколько хватало глаз, друзей обступала ощетинившаяся вершинами деревьев тайга.

2

Институт гудел. Трижды динамики внутренней связи голосом директора объявляли свободными всех, кто не вошел в состав комиссии и непосредственно не связан с аварийными работами. Курящие и шепчущиеся сотрудники замирали, выслушивая обращение академика, и…оставались на своих местах.

Первые признаки тревоги обозначились еще в обед: по коридору с озабоченно-растерянным видом забегали сотрудники лаборатории аналоговых систем. Затем заработала громкоговорящая связь и Савельев предложил явиться к нему всем членам Ученого совета. Потом по институту разнеслось известие: Агафон полностью блокировал доступ к себе. Пытаясь сохранять достоинство и служебную незаинтересованность, все сотрудники института побывали у «резиденции» СПС-2.

Дежуривший у дверей «резиденции» Вынер слабо отбивался от любопытных. Федор Буров, стоя рядом с другом, монотонно твердил:

– Ну что тут смотреть, товарищи? Ну что вы тут такого не видели, как будто ротозеи…

Смотреть тем не менее было на что. Входа в «резиденцию» не существовало. Бронированные двери составляли единое целое с косяками.

За Волковым была послана машина. Когда через час вернулся водитель Савельева и сказал, что надо ехать в Грачевку, Савельев куда-то звонил. Еще через полчаса на пустыре, к радости окрестных ребятишек, опустился вертолет. Пригибаясь, к открывшейся дверке пробежали Игорь и заместитель директора института по хозчасти Ярушкин. Турбины застонали, вертолет завис, боднув воздух, и ушел на Грачевку.

А незадолго до конца рабочего дня во двор института, глухо рокоча, въехал «Урал». Запыленный мотоциклист стянул шлем – и все узнали Волкова. На ходу слушая подбежавших к нему Сеню и Кирилла, Волков прошел в кабинет директора.

3

– Или мне кажется, или вправду похолодало?

Тихона била дрожь.

– Вправду похолодало, – медленно проговорил Левка, глядя на покрытый испариной лоб друга. – Погода портится. Тайга-то, слышишь?

Шум леса, днем едва различимый, обратился в глухое рокотание. Порывы ветра поднимали на камне маленькие смерчики песка, каким-то чудом попавшего на вершину. Сначала нехотя, потом все быстрее и быстрее смерчики начинали кружиться, поднимаясь дрожащей змейкой вверх и, приплясывая, неслись по шершавому камню. Ветер стихал, и маленькие смерчики рассыпались.

– Как чаинки в стакане, – задумчиво сказал Левка.

– Да, сейчас бы чайку, – поддержал его Павел. – С булкой, какие бабка печет, И с маслом. Режешь булочку, а она еще горячая. Даже режется плохо. А потом масла туда – раз!.. Побольше.

– И с конфетами, – добавил, вставая, Лев. – Любишь гусиные шейки?

– Лапки!

– Может, и лапки, – согласился Левка.

– Хватит вам, – пробурчал Тихон. – Нашли время.

Вершина горы была плоской и голой. Внизу потемневшая к вечеру тайга отливала густой темной зеленью. То тут, то там просвечивали желтоватые скалы. К горизонту отдельные деревья и массивы сливались в сплошной ковер. Самого главного – признаков цивилизации не было.

– Учеными были… – невнятно заговорил Тихон. Прижав руку к груди, он раскачивался из стороны в сторону, будто хотел ее убаюкать. – Нансенами, Амундсенами тоже были… Кто мы теперь?

«Теперь – дураки, – хотелось сказать Левке, но он сдержался. – Или того хуже – преступники. Мало ли кому тарелка может попасть в руки…»

Левка не выдержал и принялся быстро расхаживать по каменному пятачку. Шаг, второй – покатый обрыв, еще два шага – камень, за которым укрылся от ветра Тихон, поворот, два шага – обрыв, еще два шага – крона искривленной лиственницы, прилепившейся к склону, поворот…

Наверное, все, что случилось, не мучило бы Левку так сильно, оставайся он таким, как раньше. Теперь Левке начало казаться, что совсем не случайно они так часто оказывались в «горячих точках». Грачевка выглядела в эти дни как островок благополучия и спокойствия в мире, живущем страшной и трудной жизнью. Каким ужасом были пропитаны те минуты под обстрелом. А горящие деревни, голодные дети, лица людей, которым не можешь помочь… И чувство вины перед ними.

– …что? – Левка остановился.

– Не мельтеши, говорю! Сядь! Силы нет на тебя смотреть.

– Тихон, ты думаешь, мы случайно оказывались в тех местах, где людям плохо?

Тихон долго смотрел на Левку.

– Я имею в виду пожары, наводнения, сель… Ну ты понял?.. Тебе не кажется, что нас кто-то испытывал… спрашивал? А, Тихон?

– Уймись. А то сейчас у тебя глаза такие, что смотреть страшно. А что касается ощущения такого…

Тихону было тяжело говорить. Он наклонил голову набок и прикрыл один глаз:

– …то с этого все и началось. Меня спрашивали, Пашке предлагали, тебя вот испытывали, оказывается.

Некоторое время они сидели молча. Левка отколупывал куски каменного крошева и бросал их вниз, глядя за тем, как они, щелкая, прыгают с уступа на уступ и пропадают среди верхушек деревьев внизу.

– Представляешь, что будет, если она в руки кому-нибудь… попадет? Бомбу в увеличитель, например… – снова заговорил он.

– И бомбы не нужно. Пашка кисточкой цепь за пару секунд в океан смел. Сорок тонн. Подняться повыше, да этой кисточкой по городу…

Пашка, лежавший ничком, завозился и встал. Судя по тому, как напряжен был его взгляд, он и не думал спать:

– Я знаю, это я во всем виноват, – голос у него дрогнул. Он стоял, втянув голову в плечи, и глядел вниз, водя носком рваного кеда по белесому камню. Тихон и Левка смотрели на сиротливый грязный палец Пашкиной ноги, выглядывавший из кеда, словно именно этим пальцем Пашка собирался сию же минуту начертить спасительный план.

– Потому что это я не хотел, чтоб рассказать… Я тоже, конечно, знал, что надо, но не мог… Потому что… Ну что вы смотрите на меня так?! – истерически крикнул он. – У меня же ничего, ничего в жизни не было! У вас хоть что-то… Книги, интересы какие-то… Левка вон врачом хочет стать. Она моя… тарелка. Сначала, когда мы залезли в нее, она твоя была, Тихон. Я чувствовал это. А потом она моя стала, Я разговаривал с ней…

Пашка махнул рукой и отвернулся.

– Все хороши, – тихо сказал Левка.

К ночи еще больше похолодало. Клокастые тучи с багровыми отсветами заходящего солнца неслись над самой головой.

4

Когда Волков закончил сообщение, какое-то время люди, находившиеся в кабинете директора, молчали, боясь пошевелиться. Каждый из сидевших здесь членов Ученого совета внутренне, конечно, был готов к тому, что искусственный разум будет создан. Наука всегда достигала тех целей, которые способна была поставить перед собой. Но теоретическая готовность к чуду никак не соответствовала тому, что произошло.

– Ты понимаешь. Костя… – тихо сказал академик. – И все же поверить в это невозможно… Очень уж это… – он неопределенно повел рукой в воздухе.

Волков чувствовал страшную усталость. Сказывалось потрясение от неожиданного открытия, последовавшая затем гонка на мотоцикле из Грачевки, да и в целом давали себя знать события последних дней. Подняв голову, он встретил сочувственный взгляд Граковича.

– …почему летающая тарелка? Очень уж это фантастично… И почему, в конце концов, мальчишки, а не вы, не кто-то из вашей лаборатории?

– Агафон создал свою копию. Внешнюю копию. Это ребятишки назвали ее летающей тарелкой. Во всем этом есть своя логика. Если допустить, что для Агафона созданное им устройство – это как бы… способ оказаться среди людей – обретение органов чувств… то для ребят… Какой же мальчишка откажется от возможности стать хозяином летающей тарелки? Тем более, что предложить Агафон мог немало. Судя по тому, что оставлено ребятами в чертежах, там такое реализовано, что представить страшно…

При этих словах только что вернувшийся из Грачевки Ярушкин сказал, покачав головой:

– Товарищи… Я вынужден напомнить собравшимся здесь о чрезвычайном уровне ответственности принимаемых нами решений. К сожалению, главное из этих решений – дилемма: всегда ли сверхразум есть одновременно и сверхнравственность – имеет два ответа. Мы же вправе принять только один.

Волков чувствовал глухую неприязнь ко всем действиям, имеющим необратимые последствия:

– То обстоятельство, что Агафона перестали устраивать посредники в познании мира и он создал собственные глаза, уши и руки – это только полдела. Есть основания думать, что одной из главных тем, волновавших Агафона, была именно нравственная проблема…

Волков вытащил из кармана дорожной куртки, которую он так и не снял, общую тетрадь.

– Это – «бортовой журнал» летающей тарелки. Даже беглого просмотра хватило для того, чтобы понять, что Агафона занимает… Нет, не то слово… мучает мера человеческого в человеке…

– Минутку! – прервал Волкова Савельев. – Узнаем, как дела у группы, снимающей компенсаторы.

Директор поднял трубку телефона. Некоторое время слушал. Было заметно, как багровеет его лицо:

– Что значит «не берет»? Сначала у вас отбойный молоток «не берет» кирпич, теперь автоген «не берет» сталь? Возьмите мощнее горелку! Почему я должен вас учить?

Савельев бросил трубку на рычаг, невидяще оглядел присутствующих, вытащил из кармана большой белый платок и, поглядев на него, спрятал в карман.

– Продолжай, Костя.

Гракович извинился и вышел из кабинета.

Волков помолчал, собираясь с мыслями:

– Ну, а почему именно мальчишки… Одна версия: потому, что они любознательны, контактны. Конечно, взрослый человек больше знает, но ведь он и строже, обязательнее. Кроме того, Агафон тоже, если так можно выразиться, «растет». На этапе создания тарелки он сам был подростком. До этого – по-детски капризничал, не хотел решать задачи… И другая версия, связанная с постоянными нравственными…исследованиями… Назовем это так…

– Я знаю, что вы имеете в виду, – с усмешкой, не предвещавшей ничего доброго, вступила в разговор постоянный оппонент Волкова, завлаб Синеглазова. – То, что мы с вами нравственно несовершенны.

– Да… – спокойно ответил Волков. – И для этой версии более чем достаточно оснований. Агафон, не забывайте, имел возможность составить исчерпывающее представление о десятке человек, попросту говоря, заглянуть им в душу…

– …А в спутники не взял… – сокрушенно покачала головой Синеглазова.

– А в спутники взял ребят, – поправил Волков.

– Чему же он научился у мальчишек? – Савельев смотрел на Константина Тимофеевича.

– Я бы тоже хотел это знать. Как и то, чему мальчишки научились у Агафона. Влияние-то было обоюдным.

Замурлыкал селектор на столе директора. По тому, как поспешно сделал Савельев эти несколько шагов до стола, Волкову стало понятно, с каким напряжением академик ждал звонка от группы, снимающей компенсаторы.

Но звонили не оттуда. Кивая головой, Савельев односложно отвечал;

– Да, да… Спасибо. Разберемся… Спасибо. Немедленно… Конечно…

Положив трубку, Савельев посмотрел на Волкова:

– Чушь какая-то… Звонят с городской подстанции. Спрашивают, что мы тут включили… Мол, они не могут такую нагрузку…

И вновь время, предоставившее передышку, брало реванш. Прежде чем Волков вскочил, мигнул и погас свет. Захлопали двери. Кто-то уже бежал по коридору. На улице кричали. Запрыгали лучи фонарей. Волков скатился по лестнице на второй этаж. Савельев почему-то оказался впереди, когда они оба ввалились в лабораторию и увидели в зеленом зареве телемонитора лицо Кирилла с вытаращенными глазами:

– Сорвал! Сам сорвал компенсаторы!

Развернувшись, Волков бросился в коридор. В тамбуре ему сунули в руку фонарь. Через мгновение они с Савельевым уже были в саду.

У самого входа в «резиденцию» на тележке с кислородными баллонами сидел Гракович. Игорь бинтовал ему руку. Сеня возился около дверей. Вернее, того, что раньше называлось дверью. Луч фонаря скользнул по желтому зеркальцу лазерного замка, по контуру стальной рамы косяка. На светлом песке змеился толстый шланг отбойного молотка. Шипел воздух, гомонили люди.

Волков выключил фонарь. Сквозь толпу к нему пробился Савельев.

– Вы хотели знать, чему он мог научиться у мальчишек?

В темноте Савельев не видел лица Волкова, но ему показалось, что завлаб улыбался.

– Один ответ уже есть. Дружбе – наверняка!

– Неужели ты думаешь, он опять сделал…

– Уверен.

5

Пашка слышал, как, постанывая в забытьи, тяжело дышит Тихон.

«Худо дело, – думал Русаков. – И выбираться нужно отсюда, и неизвестно, как это сделать. Разве ж Тихон выдержит с такой-то рукой? Тут с двумя-то впору бы башку не свернуть…»

Ощущение пришло неожиданно, как толчок. Пашка замер. Он боялся поверить себе. Словно кто-то большой, добрый и сильный положил на плечо ему руку. Неуверенно озираясь, Русаков поднялся. Не обращая внимания на Тихона, ошалело рассматривающего свою руку, Пашка на цыпочках двинулся к краю камня, за которым они прятались от ветра.

– Ты что делаешь? – всполошился Левка, увидев в руках у Тихона ветки, которые гордо именовал «шинами».

– Н-не болит… – растерянно сказал Тихон.

– Как не болит? – Левка, близоруко щурясь, в упор рассматривал руку Тихона. – У тебя же… перелом…

Они даже не поняли, почему закричал Русаков. Нужно было какое-то время, чтобы понять причину его сумасшедшей радости.

На истертом ветрами каменном пятачке, поблескивая куполом, стояла тарелка.

6

– Та-ак… – начал Савельев и поднес руку с часами к лучу фонаря. – Сколько он уже…

– Семь минут, – отозвался из темноты Игорь.

– Звоните на городскую подстанцию…

Савельев не договорил. Ослепительно ярко вспыхнули фонари, засветились окна лаборатории. Кирилл сорвался с места и напрямик, через газоны побежал к институту. Через минуту он высунулся из окна.

– Берет как обычно!

– Похоже, успел сделать то, что хотел, – проговорил Гракович.

Странный силуэт проплыл над забором, проскользнул под ветвями деревьев, примял траву. Из-под, блестящего купола высунулась всклокоченная голова Тихона, следом появился Левка. Выскочил Павел.

Все трое настороженно смотрели на замерших людей.

Первым опомнился Константин Тимофеевич. Раскинув руки, он шагнул навстречу ребятам. После секундной задержки они бросились к нему, заговорили наперебой о том, что вот она – ихняя тарелка, что это она сама нашла их в тайге и доставила сюда и что теперь, самое главное, узнать, кто сделал такую тарелку… Кто?

Волков, обнимая всех троих, не увидел даже, а почувствовал, как вспыхнуло на миг холодное голубое пламя вокруг бронеплит, и с мягким шелестом они разошлись в стороны.

– Вы спрашиваете кто, – улыбнулся Волков. – А вот… Он нас в гости приглашает…

Content

Виталий Пищенко, Михаил Шабалин
НЛО из Грачевки

Лаборатория Аси

1

2

3

Нло, или двое не в своей тарелке

1

2

3

Позвольте, но…

1

2

3

Может, так, а может, и по-другому

1

2

3

4

5

6

7

Нет дыма без огня

1

2

3

Есть у него руки!

1

2

3

4

5

6

А часы эти – Пашкины!

1

2

3

4

5

«Чему он мог научиться у мальчишек?»

1

2

3

4

5

6