Сибиряков Антон

Резервация

Обжигающая враждебная пустота. Пролог

Заляпанный сажей мальчишка лет десяти, худой, как проволочный человечек, спускался по груде битого камня к выбитому окну подвала. В вылинявшей майке и шортах, в сандалиях на босу ногу, он поднимал вокруг себя облачка бетонной пыли, оседавшей на загорелой коже. На улице стоял жаркий летний день – в густом воздухе, будто океанские течения, плыли запахи и звуки квартала. Со стороны птичьего рынка несло куриным пометом, из-за ближайших бараков – вываренным бараньим мясом, а где-то за сгоревшей лавкой булочника лаяла бездомная овчарка Найда – любимица местной детворы. Лаяла непрерывно, заходясь кашлем, так, как она лаяла только на чужих, незнакомых людей.

– Майк! – крикнул мальчишка пустому, выломанному окну, прижимая к груди ржавый гвоздодер. – Майк, ты там?!

Осколки камней заскрипели под ногами, и мальчишка чуть было не покатился вниз, чудом уцепившись за кусок арматуры.

– Майк?! – На секунду в темноте оконного проема мелькнуло мальчишечье лицо – выгоревшие на солнце брови, острые скулы, вздернутый нос. Мелькнуло еще раз, как картинка на допотопных ламповых телевизорах, и наконец, появилось окончательно. – Что ты нашел?

Мальчишки были похожи – одного возраста, загорелые, стриженые под машинку, они бы запросто сошли за близнецов. Как и остальные дети гетто. Чумазые, худые, коротко стриженые во избежание вшей, донашивающие чужие обноски, только к юношеству они начинали обретать отличительные черты в виде шрамов, выбитых зубов и татуировок. Спарта нового времени. Это место было обрывом, с которого бросали слабых.

– Чего она лает? – Майк кивнул в сторону сгоревшей булочной. – Кого-то видел?

– Не знаю…нет, никого… Что ты нашел?!

– Ящики. Там куча ящиков… Лом притащил?

– Вот, – мальчишка протянул ржавый гвоздодер. – Отцовский.

– Сойдет. Пошли.

Здание, в подвале которого Майк нашел деревянные ящики, было тяжелым, как взгляды тех, кто некогда в нем заседал. И глядело оно точно так же – седыми глазами из-под кустистых бровей. Горком с покосившейся глыбой серпа и молота у входа. Памятник пшеничным колосьям, взращенным на человеческой крови.

Внизу воняло чем-то скисшим. Было прохладно и сыро. Грязь на полу напоминала студень из холодильника – забивалась в сандалии и хлюпала. Когда Майк спустился сюда в первый раз, ему показалось, будто он попал в другой мир. В темный желудок кита ушедшего на глубину. И сейчас он чувствовал вновь, как его переваривает эта тьма. Единственное, что успокаивало – лай овчарки Найды, доносившийся сверху. Он был путеводной нитью. Возможностью вернуться обратно в мир желтого песка и душных улиц.

Когда темнота стала невыносимой, Майк достал из кармана бензиновую зажигалку. Ее он выменял у Салли – беззубой китаянки, живущей через дорогу. Салли-ломбард – так ее звали на улице. Если тебе понадобилось что-то – иди к Салли. Об этом знала вся шпана песчаного квартала.

Зажигалка была потертой. Со звездой и иероглифами. Китайская, но горела исправно.

– Далеко еще?

– Нет, – прошептал Майк, боясь, что кто-нибудь их услышит. – Там, в стене, – он вытянул руку с зажигалкой вперед. Перед ними оголился темный провал в кирпичной кладке.

Эту стену достраивали позже. И наспех. В итоге от вечной сырости раствор поплыл, и часть стены ввалилась внутрь, как рот египетской мумии.

– Что это за место?

– Тайник.

О тайниках в гетто ходили легенды. Рассказывали, что когда-то, еще до песчаных бурь, в тайниках партия прятала золото. Тысячи слитков, вывезенных из хранилищ в ящиках, похожих на гробы. Революция для власти всегда пахнет весной. Предчувствие перемен – анорексия бумажников, затягивание поясов. Они думали ничего не будет – надышатся, перебесятся. И уползут обратно, в свои узенькие квартирки. К ржавым кранам, к засаленным плитам. Доживать. Но все случилось не так. И не стало ничего, кроме песка. А золото в тайниках превратилось в легенду.

– Пойдем, – позвал Майк.

Он шагнул в пролом первым. Пламя зажигалки затрепетало в руке, тьма, царившая внутри, навалилась на свет, сжала его в крохотную трепещущую точку.

Как-то мальчишки видели, как билась в агонии бабочка, облепленная пожиравшими ее муравьями. Она тускнела, как этот свет.

Тайник был подтоплен. Вода стояла по щиколотку – темная холодная бездна под ногами.

– Держи, – Майк отдал зажигалку другу.

Ящики стояли у дальней стены. Сбитый из грубых досок конструктор – в несколько рядов. Нижние – набухшие от воды, с раззявленными ртами, выплеснувшие из себя затхлую рвоту мертвецы. А на них живые – крепкие, на каждую доску по четыре гвоздя. Как те, из горкома – ботинками по головам, лишь бы не промокнуть.

Майк сунул гвоздодер между крепких досок. Навалился так, что заломило плечи. Гвозди вышли туго, со скрипом, а из дыры вместо золота выскользнула белая рука. Тонкая, костлявая, и повисла пальцами к воде.

Мальчишки отскочили назад.

– Вот дерьмо!

Света больше не было. Он растаял, как бабочка в муравьиной черноте.

– Ты уронил зажигалку, блядь!

– Прости, я…это…там…

Майк слышал, как руки друга беспомощно шарили под водой.

– Тсс… – Майк прислушался. Пока они были здесь, снаружи что-то изменилось. Стало другим.

– Надо убираться отсюда…

– Тихо ты!..

Найда больше не лаяла. Вот что было не так. Мальчишки замерли, вслушиваясь в тишину. Один с гвоздодером в руках и другой, где-то там, внизу, на коленях, по пояс в ледяной воде.

Тайник оказался склепом. А ящики с золотом – гробами. Нужно было немедленно убираться прочь – из этой муравьиной темноты. Наверх, туда, в раскаленную духовку летнего дня. Румяниться, запекаться дальше в этой песчаной пыли. И Майк было дернулся, но его ухватили за ногу мокрые пальцы. И он бы закричал, но горло ссохлось, слиплось, как старая резиновая грелка. Он испугался, что его схватила та бледная рука из ящика.

Но это был всего-навсего его друг.

– Тихо. Не шевелись. Там кто-то есть…

Они услышали, как сыплются камни, так, как они сыпались, когда мальчишки сами спускались в подвал. Это был тот, кого учуяла овчарка Найда, лаявшая без умолку последние полчаса. И этот кто-то шел к ним.

Майк стоял напротив пролома – ему нужно было только поднять глаза. Но он боялся. Как боялся отвечать у доски – мялся, упершись взглядом в пол. И только когда его друг черной каракатицей прополз на четвереньках к раздавленным ящикам, только тогда. Он осмелился посмотреть.

Выломанное окно подвала светилось, как прожектор. И в этом свете, на груде битого шлака, стояла громадная фигура. В руке она сжимала обмякший шерстяной мешок – полуживую овчарку Найду, раздувавшую бока тяжелым дыханием. Фигура швырнула собаку на пол – сильно, так, что псина взвизгнула, а ее тело протащило по грязи.

Руки Майка онемели, и он выронил гвоздодер – звонко, со всплеском воды. И тут же ему в лицо ударил слепящий свет фонаря. Нужно было бежать. И он побежал. Прочь из муравьиного склепа, ослепленный, напуганный зверь. В надежде прорваться сквозь силки и капканы. Луч фонаря заметался по подвалу, и спустя мгновение сильная рука схватила Майка за горло. Впилась пальцами, сжала, ломая кадык, и он почувствовал, как рвется кожа, а кровь теплом расползается по груди. Его не душили – ему разрывали горло. А потом швырнули к овчарке в грязь – булькающего кровавыми пузырями. И он ухватился за нее – еще теплую, еще живую. Пытаясь ползти. Но свет фонаря вернулся – и Майка потащили за ноги обратно в пролом к деревянным гробам.

1

Спустя 25 лет

– Я ведь вырос здесь, – задумчиво сказал Гай, глядя в окно. Он вел машину медленно, всматриваясь в пыльный сухой мир. По ту сторону стекла, увязшие в песке, проплывали развалины панельных высоток. – В сраной резервации. Знаешь, что это такое? Зоопарк! Раньше мажоры из Голдтауна притаскивались сюда целыми семьями, на бронированных автобусах, поглазеть, как мы убиваем и грабим друг друга. Туристы, бля… – Он немного помолчал. – Помню, был случай – экскурсионный автобус позабыл одну такую туристку, и она попыталась добраться до КПП пешком – после эксперты установили, что ее насиловали семеро. Перед тем, как отпилить ей голову. И четверо – после. Но вместо того, чтобы испугаться, эти вонючие толстосумы принялись ездить на место ее казни. Искать отпиленную голову. Ты сечешь, блин? Охуеть…

Антон не ответил. В салоне старого прокуренного седана было душно, и он раздумывал, как скоро их занесет песком, если приспустить боковое стекло. А еще он думал, что именно так и живут слепые – среди обжигающей враждебной пустоты.

– Здесь ничего нет, – произнес он, наконец. – Только песок.

– А вот тут ты не прав, напарник, – ответил Гай. Он навалился на руль, пытаясь протащить седан под накренившимися столбами электропередач. Свисающие до земли провода заскользили по лобовику, как щупальца. – В этом месте живут чудовища. Настоящие чудовища, каких тебе еще не доводилось видеть.

Антон пожал плечами. Они работали в паре с Гаем четвертый год, но так до конца и не притерлись друг к другу. Гаю было сорок с небольшим – жена, пара детишек, дом в кредит – но Антону чудилось, что внутри у его напарника ворочаются змеи. В нем текла индийская кровь, та, что плохо пахла под палящим солнцем обновленной Европы. С детства Антона учили, что дурная кровь рано или поздно выкинет какой-нибудь фортель. И он знал, что в такой компании постоянно нужно быть начеку. Ведь настоящие напарники ходят друг к другу в гости, ужинают вместе с семьями, а после пьют пиво на веранде. За четыре года Антон ни разу не пригласил Гая к себе на ужин. Его жену – индуску с пирсингом на лице и татуированными лодыжками, и двоих смуглых ребятишек с хлюпающими носами. Антон никогда их не видел, но представлял именно такими – аляповатыми, шумными, дикими.

– Чудовища, – повторил Гай, кивнув собственной правоте. – Иногда я думаю, что резервация – это королева-мать, которая плодит чудовищ. Выебаная пузатая сука, которой не терпится все здесь измазать кровью…

Чудовища. Подумал Антон. Мы выросли, и им стало тесно под нашими кроватями. Они выбрались и теперь живут здесь, среди людей…

Он посмотрел на заляпанную руками мигалку, втиснутую в самый угол лобового стекла. Синий светодиодный маяк на витом шнуре. То, что вряд ли отгонит чудовищ.

В детстве, – подумал Антон, – чудовища боялись света. Стоило только зажечь ночник, как они исчезали – прятались в шкафах и под кроватями. Теперь они не боятся… – он открыл бардачок и сунул туда мигалку. – Потому что мы сами не верим в этот свет.

– Все равно поймут, что мы легавые, – сказал Гай, не отвлекаясь от дороги. – Кто еще попрется в такую дыру по собственной воле?

Антон не слушал. За окнами облезлый и заржавелый утопал в песке поверженный колосс – завалившийся набок памятник – серп и молот в обрамлении пшеничных колосьев.

– Что здесь случилось?

Гай пожал плечами.

– buree jagah (говорит на хинди «плохое место»).

– И что это значит?

Гай не ответил. Только прибавил ходу. Он обещал Мирре быть к ужину, а лишние вопросы могли их задержать. Рис с кукурузой, рыба и бутылка вина. Они поужинают, уложат детей и займутся любовью в душе. Гай не собирался лишаться этого. И разбитая дорога не помешала бы ему так, как чертовы вопросы напарника.

Над капотом взметнулись фонтаны песка – Седан нырнул носом, и их накрыло с головой. От удара машина вильнула, и Антон вцепился в ручку над дверцей.

– Потише, эй! Хочешь здесь застрять?!

Гай сбавил обороты. Сквозь засыпанный лобовик пробивалось солнце. Он включил дворники.

– Спокойно, напарник.

Антон оглянулся. Они только что протаранили глыбу спекшегося песка. И теперь со скрежетом тащили куски под днищем.

Он расстегнул ворот форменной рубахи и накинул ремень безопасности.

– Блядь, Гай! Какого хера ты творишь?!

Рис с кукурузой, рыба и бутылка вина. Они допросят свидетелей, дождутся труповозку и вернутся домой до темноты.

Гай подмигнул. Все будет хорошо.

В зеркалах заднего вида маячил памятник пшеничным колосьям. Бурое от ржавчины перекрестие серпа и молота. А по сторонам тянулись развалины домов песчаного квартала. Теперь они казались надгробиями, за которыми давно не было присмотра.

Время – это то, в чем вязнешь. Барахтаешься. Но не можешь выбраться. И не можешь вытащить дорогих тебе людей. Время – это обжигающая враждебная пустота.

Гай открыл бардачок и вытащил пачку «Пелл Мелла». Закусил фильтр.

– Как думаешь, что он тут делал?

– Кто?

– Конь в пальто, – Гай выудил из пиджака затертую бензиновую зажигалку и принялся чиркать колесиком. – Наш труп.

Он зажег вонючий «Пелл Мелл». Втянулся, закашлялся. Антон знал, что жена запрещала ему курить. В бардачке вечно валялись мятные конфеты – ими Гай душил табачный чад, когда возвращался со смены.

Антон перегнулся через спинку – на заднем сидении лежала плетеная папка с документами. Он развязал шнуровку и достал бумаги. Темные, похожие на дешевые ксерокопии, листы.

– Кёниг. Лев, – прочитал Антон. Прилагаемый скан фотографии был нечетким и закопченным. Человек преклонных лет с залысинами и мешками под глазами смотрел сурово из-под кустистых бровей.

Гай заглянул в бумаги.

– Кто он?

– Владелец «Королевских пивоварен». Заседал в парламенте. Лев Кёниг, потомок знатного дворянского рода…поэтому общение с прессой нам не рекомендовано.

– Старый хрыч! – Гай перехватил бумаги той же рукой, что держал сигарету. – Они нам не рекомендуют! – он сунул сигарету в рот и, прищурившись, осмотрел фотографию. – Не думаю, что этот был тут с проверкой качества жизни. Не та рожа…я таких повидал.

Гай был хорошим копом. Достойным кобуры и значка. Проблема состояла в том, что слушал он только себя. Как будто был гребаным Буддой, вещающим истину. Именно поэтому Гай до сих пор бегал по улицам со стволом, рискуя нарваться на пулю. И говорил, что ему не дают повышения, потому что он индус. Раз за разом. Крутился в собственной Сансаре.

Но сейчас он был прав.

– Нужно поговорить с родственниками. Возможно, с них требовали выкуп, – предположил Антон.

– Ты серьезно думаешь, что старика вывезли сюда в багажнике? Через все блокпосты? – Гай бросил бумаги к лобовому стеклу. – Херня это.

Дорога была одна, а посты начинались за несколько миль. Проверяли все – документы, госномера, досматривали и взвешивали багаж. Проскользнуть было нелегко. А с пленным стариком – и подавно. Резервацию считали разносчицей инфекций. Не только бедности, но и террора.

– Тогда что он тут делал?

– В том квартале есть несколько борделей. Местные называют их «Вавилонами». Возможно, старик был их клиентом.

Антон хмыкнул.

– Что-то я сомневаюсь…с его-то деньгами…

Гай промолчал. Выпустил дым из носа и вдавил окурок в пепельницу. Они въезжали в жилые кварталы гетто. Разговоры про бордели пора было сворачивать. Иначе все это грозило перерасти в сраную заваруху, из которой им было не выбраться. Сейчас в своем старом полицейском седане – они были как на ладони. Люди уже глазели, а бритая пацанва целилась из деревянных автоматов.

Вавилоны были борделями на колесах. Этакими шапито, переезжавшими с места на место. Они не оставляли следов. Поэтому в Европе их считали выдумкой.

Тот район, где они курсировали, принадлежал «Чистым» – партии ультраправых борцов за чистоту резервации. В газетах их звали «дворниками». И сепаратистами.

«Шлюхи – всего лишь прикрытие. Настоящий Вавилон страшнее…» – так когда-то Гаю сказал отец. Они сидели на веранде отцовского дома с пивом и глазели на закат. Все вокруг было алым. И они тоже.

«Raakshas(хинди «чудовища»), – произнес отец. – Эти люди поклоняются чудовищам, Гай. Несут им своих детей… »

«Это всего лишь выдумки, пап…»

Гай помнил, как отец схватил его за плечо, смяв рукав форменной рубахи.

«Пообещай мне, что ты остановишь их, Гай. Пообещай мне…»

Дурацкие воспоминания. Когда становится жарко, память тащит клещами из черепа кривые гвозди. Пытается напомнить о долгах перед мертвецами.

Антон смотрел по сторонам. От песка все вокруг казалось желтым. Пятиэтажные дома с темными окнами, детские площадки с железными вертушками и качелями, лотки полные хлама. И сами люди – ожившие песчаные фигуры, которых словно сотворила буря. Это место казалось сном – душным и липким. И хотелось проснуться.

На стене одного из домов Антон заметил надпись, сделанную баллоном.

«12.09 – больше не стадо»

Двенадцатого сентября Соединенные Республики перестали существовать. Через месяц после этого начались песчаные бури…

В лобовик прилетел камень, и Антон подпрыгнул от неожиданности.

–Что за блядь?! – Гай резко ударил по тормозам и их болтнуло. – Вон он, сучонок!

От них со всех ног улепетывал чернокожий мальчишка лет одиннадцати – его белые пятки сверкали среди песка, как молнии.

Дальше по улице, у скособоченного киоска с надписью «ПИВО» кучковались люди. Странное темное пятно посреди режущей глаз желтизны. Мальчишка нырнул в эту темноту, и спустя минуту от нее отделилось несколько смуглых парней. Антон достал жетон и приложил к стеклу. Парни остановились. Гай дернул передачу, и седан заскрипел по песку.

– Сверкает, – Гай кивнул на полицейский жетон, – тут это их еще остановит. Дальше им будет насрать.

Антон посмотрел в зеркало заднего вида – парни стояли все там же. Их взгляды были как пули – летели им вслед.

– Думаю, они знают, – сказал он.

– Знают? – переспросил Гай. – Да бог ты мой, о чем?

– О последствиях.

Гай только фыркнул в ответ. И уставился на дорогу. Она была похожа на раскрывшуюся воронку миноги – дыру с рядами тонких клыков. И их уносило все дальше, засасывало в эту зубастую пасть.

Чудовища, подумал Антон, убирая в нагрудный карман полицейский значок. Рубаха намокла – прилипла к спине. Он потянулся к рации, втиснутой между бардачком и нерабочей кассетной магнитолой. Рация была древней – на витом шнуре, в пластиковом коробе у которого был отколот край. Антон снял ее и притянул к себе.

– Диспетчер, это Радваньски.

Ему ответил приглушенный помехами женский голос.

– Диспетчер на связи. Что у вас случилось, Радваньски?

– На сколько заказана труповозка в гетто?

– Выезд бригады назначен на пять часов.

– Спасибо, диспетчер.

Антон сунул рацию обратно в держатель.

– Просто хотел убедиться, – сказал он, поправив кобуру. В обычной полицейской рутине ее называли подтяжками, и старались не надевать. Но никто из копов не совался в гетто без тяжелого револьвера подмышкой.

Гай заметил это и кивнул. Как тогда, два года назад, когда они приехали допросить свидетеля, а наткнулись на членов наркокартеля. И вместо признаний с порога получили выстрел из дробовика. Дверь разлетелась в щепки, ее вынесло, сорвав с петель. Не было никаких колебаний – револьвер Антона полыхнул, и толстяку с ружьем разворотило полбашки. Уже после, когда все закончилось, Гай кивнул напарнику. Ведь второй выстрел дробовика предназначался им.

Может быть, им и не удалось притереться друг к другу за годы службы, но одно Гай знал точно. Его напарник не станет колебаться.

Они проехали еще квартал и за поворотом наткнулись на броню миротворцев. Башенное орудие было опущено к земле, а сами Комуфляжи сидели на броне, с задранными на лоб масками и обедали. Вся земля вокруг была усеяна бумажными пакетами от картошки фри и гамбургеров. Заметив машину с полицейскими номерами, один из миротворцев спрыгнул с брони и махнул рукой, чтобы Гай притормозил.

– Этих еще не хватало, – прошипел Гай, приспуская стекло.

На улице было пустынно. И Антону это не понравилось.

Камуфляж подошел к ним – рослый дядька под два метра, небритый, с квадратной челюстью – и нагнулся к окошку. Его руки в перчатках с обрезанными пальцами покоились на автомате, висящем поперек груди.

– Полицейские? – прищурив глаз, спросил он.

– Ну, – ответил Гай.

– Удостоверение. План маршрута. Цель визита.

Гай ткнул ему в грудь ворох бумаг. Достал значок. Но отдавать не стал.

Камуфляж бегло просмотрел бумаги.

– Знаете, что в том квартале сепаратисты?

– Знаем.

Миротворец поглядел на Антона.

– Документы.

Нехотя Антон вынул значок.

– Ваш патрон от вас без ума, раз отправил в такое путешествие, м? – камуфляж улыбнулся. У него не было половины зубов.

– Жениться хочет, – сказал Гай и беззубый захохотал. Сунул бумаги обратно в окно.

– Важная рыба? Этот жмур, за которым вы едете?

– Важная.

– Ну-ну… – беззубый оглянулся на своих. Они наблюдали, потягивая колу из бумажных стаканов с трубочкой. – Удачи.

Гай поднял стекло и переключил ручку скоростей. Седан покатил по песку.

– Странные, – заключил Антон, оглянувшись. Камуфляж, что с ними разговаривал, уже запрыгнул обратно на броню.

– Детьми мы их боялись, – ответил Гай, – они ходили в масках – а на масках были рисунки…ну, эти черепа… знаешь, как это бывает… детям только дай повод…

– Представляю…

Он не представлял. Страх – это личное.

Они помолчали.

Солнце встало в зените – размытое, раскаленное пятно. Злое, оно без пощады жгло этот странный край песка и пыли. Тени здесь были похожи на сгоревшие спички, которыми забавлялся озорной малыш. Все вокруг было усеяно ими – черными, скрюченными угольками.

Антон покрутил ручку, опустив стекло. Но снаружи воздух был таким же вязким, как и внутри.

Дома, что тянулись по обе стороны дороги, были разрушены. Все здесь казалось пропущенным через мясорубку.

– В этой части города шли бои, – сказал Гай. Он снова курил. – Миротворцев отсюда выдавили. Вон, смотри…

За окнами, по правую сторону дороги, чернел выгоревший остов вертолета. Раздавленный, обглоданный пламенем скелет – все, что осталось от хваленого ударника Альянса. Переплетение стальных нитей. А внутри – что-то обугленное. И страшное.

– Теперь будь внимательнее, напарник. Дальше начинается территория «Чистых», – посоветовал Гай.

Дорога уходила вниз – ныряла под одеяло песчаных дюн. В черный туннель, с облупленной аркой и сколотыми буквами «Слава С.Р.». Кротовая нора в прошлое, на другом конце которой чумные поля пшеницы, гниющие от крови и слез.

Песка не стало меньше. А на входе их никто не встречал.

Седан вполз в темноту, и Гай включил фары. Тоннель оказался узким и холодным. Пустым, как советская морозилка. И пах он точно так же – затхло, кровью и мороженым мясом.

Антон поднял стекло. Ему не хотелось, чтобы запах туннеля остался здесь, когда они выберутся. Он посмотрел вперед – там маячил кружок дневного света.

– Этот туннель горел, – сказал Гай. – Набитый машинами, – он сильно затянулся сигаретой. – И людьми…Ты представляешь этот пиздец?

Пробка в обе стороны. Клубы черного дыма, валящие из тоннеля. А внутри раскаленный клубок из металла и человеческих тел.

Да. Он мог себе это представить.

– Кто-то поджёг их. Всех этих людей.

Антон видел, как сильно Гай тянул сигарету – уголек ярко вспыхивал у его рта.

– У отца в тот день была смена, – продолжил он, – но они опоздали – приехали на пепелище. Пожарники – им пришлось вытаскивать обугленные трупы. Блядская работенка… Я помню, отец рассказывал, как брал их за руки, а те отламывались, рассыпались в труху. И тогда он начал складывать их в мешки прямо там – в туннеле. Чтобы не растерять, не перепутать их…

Гай говорил, а изо рта его шел дым. Будто слова его горели.

– Господи, – прошептал Антон.

Гай докурил и вмял окурок в пепельницу.

– Знаешь, что отец мне сказал? – он передернул ручку скоростей и седан рванул к выходу, – Что есть места, которые не отпускают.

– Ты веришь в это? – спросил Антон.

Тоннель закончился. Перед ними лежал жаркий летний день. Такой же обжигающий и одноцветный, как тот, что они оставили позади.

– Посмотри на них, – Гай кивнул на толстую женщину в цветастом платье, застывшую с тазом белья. Возле нее копошился выводок детей – худых пищащих цыплят, игравших в догонялки. – Они живы, пока они здесь. Живы, потому что не были в том гребанном туннеле. Да, я верю в это, напарник. Есть места, которые крепко держат твой ебаный зад.

Обжигающая враждебная пустота, – подумал Антон. Но не сказал ни слова.

Вокруг, как ржавая карусель, вертелся убогий мир – желтые, искусанные песчаными бурями панельки, пустые дворы. Кучки людей у пивных ларьков. Стаи дворняг там же – вылинявшие, с торчащими ребрами, похожие на старые вехотки. А надо всем этим – раскаленное небо. Такое же желтое, как пыль под ногами.

Впереди дорога была завалена полипропиленовыми мешками с песком. Их навалили в несколько рядов, друг на друга, а оставшийся узкий проезд передавили шлагбаумом. У шлагбаума дежурили вооруженные люди в военной форме без нашивок. Слева, над грудой мешков, задранный вверх, возвышался ствол противотанковой винтовки.

Гай посмотрел на молчащего напарника.

– Пост, – пояснил он коротко. – Чистые.

Длинный ствол винтовки медленно опустился, нацелившись в лобовик седана.

–Твою ж мать!

Гай ударил по тормозам.

– Без резких движений, – предупредил он Антона.

К ним уже направлялись двое с автоматами. Только сейчас Антон заметил, что на лицах их полумаски из бандан. У одного на бандане красовались белые черепа. Он подошел первым и нагнулся к окошку Гая. Стянул повязку – его лицо было крысиным. Острым, как нож.

– Кто такие?

– Полиция Голдтауна.

– Ну-ну… – сказал остролицый, сощурившись. – За жмуром?

– За ним…

– Жетон давай, – в окно просунулась жилистая рука. Гай вложил в нее значок. – Детектив Гай Пател, ну-ну, – прочитал остролицый. И метнул голубые глаза в Антона. Его рука казалась бесконечной. Она дотянулась до Антона, и он вложил в нее жетон.

– Детектив Антон Радваньски. Ну-ну, блядь. Поляк и индус. Как в анекдоте, да? – встретились как-то поляк и индус…

– Мы можем ехать? – перебил Гай.

Голубые глаза вцепились в него, как хищные лапы.

– Ты мне не нравишься, индус! – Он швырнул жетоны Гаю в грудь. – Но да…вы можете ехать.

Шлагбаум поднялся, и Гай направил седан в узкий проход между мешками.

По ту сторону полипропиленовой баррикады на тротуаре лежали мертвецы – раздетые, с запрокинутыми головами. Трое мужчин, как тени под палящим солнцем. У того, что лежал посредине, левая нога была согнута в колене, выставляя напоказ увядшие гениталии. Четвертого, чернокожего с прострелянной головой, солдаты волокли по песку, как куль с бельем. Небрежно и равнодушно. Они подтащили его к остальным и бросили рядом. А потом уставились на проезжающий мимо седан.

– Не смотри на них, – сказал Гай напарнику. – Они ищут повод зацепиться…

– Там трупы… – ответил Антон. – Они, что – стреляют тут людей?

– Стреляют, – Гай прибавил скорости, пытаясь скорее убраться прочь. – А ты думал тут райские сады?

– Бред какой-то, – Антон оглянулся. Трупы лежали все там же. Они были настоящими. – И это сходит им с рук?

Гай не стал ему отвечать. Просто отдал значок.

Дома в этой части Гетто стояли рядами, как костяшки домино. Налепленные друг на друга бетонные коробки, расчерченные сотнями клеток. Гай помнил их – узкие комнатушки в двадцать квадратов. Тесные, душные, шумные. И на каждый этаж – общая ванная и сортир. Воду включали по часам – еле теплую, без напора. Мальчишкой, Гай переминался с ноги на ногу на мокром полу, натирая себя мочалкой, а потом ступал под слабую струйку, падающую из ржавого душа. Он справлялся по малому там же, потому что знал, кто в это время заседал в сортире.

– Моими соседями были мексикашки, – сказал Гай, усмехнувшись. – Семья из пяти человек. Их папашка, жирный боров, вечно жевал эти сраные бурритос. А потом заседал на толчке. Никогда не забуду эту вонь.

– Не самые приятные воспоминания, – сказал Антон.

– Да уж. Не самые…

– Но ты выбрался.

Гай кивнул. Но как-то печально.

Гетто не отпускает его, – подумал Антон, глядя на напарника. – Снится ему во снах.

– Скоро будем на месте, – Гай вывернул руль и седан нырнул во дворы. – Здесь можно срезать, – пояснил он.

Они проскочили мимо стаи собак, рвущих кусок чего-то красного, и очутились на перекрестке, под взглядом сгорбившегося одноглазого светофора.

Гай протащил седан через дорожное перекрестие – дальше встречные полосы были разведены широкой аллеей. Некогда зеленая от росших тут деревьев, теперь аллея была голой, стыдящейся своей наготы. Как постаревшая проститутка, она прятала свои изъяны под одеялом из песка. От былого уюта и красоты в ней ничего не осталось, только несколько деревянных лавок и памятников – гипсовых пионеров с горнами.

На одной из лавок, под зонтиком, сидела толстая тетка в темных очках. На ней было красное платье в белый горох и пляжная шляпа. Женщина курила, забросив ногу на ногу.

– Кто она? – спросил Антон.

– Та тетка? – Гай удивленно вскинул бровь. – Мать – приглядывает за шлюхами по эту сторону тоннеля.

– Поговорим с ней?

– Не думаю…

– Давай просто поговорим с ней, Гай!

– Ого! – присвистнул Гай. – Ладно, ладно, не кипятись, напарник…

Он припарковался у обочины. И снова подумал о том, что вопросы могут их задержать. Рис начнет остывать, а Мирра злиться.

Антон выискал среди бумаг фотокопию старика и открыл дверь.

– Пошли.

– То есть ты поверил, что старик был тут из-за шлюхи? – кинул ему в спину Гай. – Антон?!

– Глупо будет просто проехать мимо, – ответил Антон и хлопнул дверцей.

Гай вышел следом.

На улице было, как в духовке. А тетка уже вовсю пялилась на них. Все в той же позе – нога на ногу, с сигаретой в слоновьей руке. Ее намалеванные красной помадой губы напоминали бант. Конечно же, она увидела их рубахи и револьверы. Но здесь ей нечего было бояться.

– Добрый день, – поздоровался Антон, прикрываясь от солнца листком из досье. – Можно мы?..

– Покурим тут, – закончил за него Гай. Он достал из нагрудного кармана пачку «Пелл Мелла» и закусил фильтр.

Женщина пожала плечами. Сбила с сигареты пепел и уставилась на Антона.

– Чудный сегодня день, – сказал он.

Гай зажег «пелл мелл» и глубоко втянулся:

– О, да, день благодатный – ни облачка. Меня зовут Гай. Это, – он кивнул на Антона, – мой напарник. Антон.

Женщина качала толстой ногой в веревочном сандалике. Ее ноги были ухоженными – аккуратные ноготки, покрытые темным лаком, гладкие пятки. Она делала педикюр в салоне, в то время, как люди здесь задницами отрабатывали кусок черствого хлеба. Гай сплюнул в сторону. Ему стало противно.

– Хотели бы задать пару вопросов насчет этого человека, – Антон протянул женщине листок с фотографией. Но толстуха не проявила интереса.

– Я не обязана отвечать, – сказала она. Ее голос был утробным, как будто она говорила горлом. – Здесь это не сработает. Не со мной.

– Теряем время, – фыркнул Гай. Тетка начинала его бесить.

– Я понимаю, наша юрисдикция не распространяется на территорию гетто, – ответил Антон и достал из заднего кармана брюк бумажник. – Но доллар то здесь ходит, не так ли?

Ее заинтересовал кошелек. Хотя она и старалась не подавать виду. Антон снова протянул ей листок с фотографией.

– Что с ним случилось? – спросила женщина. – С этим человеком?

– Он умер. Тут, у вас. Его тело нашли неподалеку от этой аллеи – в мусорном баке, с простреленной башкой. Да он, наверное, там до сих пор и валяется – а мухи откладывают в него яйца. Но кому есть дело до мертвого старика, правда?

– Сейчас многих стреляют, – ответила женщина.

– Вы видели его?.. Я имею в виду – живым?

– Все зависит от того, сколько в бумажнике наличности.

Антон достал деньги. Отсчитал две купюры.

– У меня крупные. Так что? Был он здесь?

– Был.

Гай с Антоном переглянулись.

– И что он хотел? – спросил Гай.

Антон протянул деньги, и тетка схватила их пухлыми пальцами.

– То, чего у меня нет. Он искал Вавилоны. Но Вавилоны лишь выдумка, не так ли? – она докурила и бросила окурок под ноги.

– И что было дальше?

– Он ушел. Я посоветовала ему уйти. И не болтать больше про вавилоны. Он выглядел каким-то несчастным. Потерянным… Я предложила ему развеяться с нашими девочками, но он искал кое-что другое.

– Что он искал? – спросил Антон.

Женщина покачала головой.

– Слишком много вопросов. Нет. Этого мало, – она показала зажатые в руке купюры.

– Мало? Две сотни баксов?

Толстуха посмотрела на него сквозь темные линзы очков. Но промолчала.

– Так что он искал? – повторил за напарника Гай. Антон увидел в его руке помятую сотню.

– Он искал запретное. Понимаешь? То, что ищут пропащие люди. У которых злые бесы внутри, – толстуха выхватила у Гая деньги, и смяла их в кулаке. – Я посоветовала ему помолиться. Сходить в церковь. И возвращаться домой. Но, как вижу, он не ушел.

– Так что он искал? – снова повторил Гай.

– Мальчиков. Он искал маленьких мальчиков, – Женщина полезла в сумку за сигаретами. И когда прикуривала, руки ее тряслись. – У меня у самой сын. Дети тут пропадают. Я знаю, такое бывает. Их никогда не находят.

– Пойдем, – сказал Антон. Он зашагал к машине. Обернулся. Гай стоял все там же. Его сигарета истлела до фильтра, но он все ее не отпускал. – Гай!?

Он что-то сказал на прощание толстухе, и подошел к Антону.

– Что ты ей сказал?

Гай молча сел в машину. Антон сел рядом.

– Ты в порядке?

– В полном.

Гай бросил листок с фотографией в ворох бумаг. Включил зажигание и сдал назад.

– Что думаешь насчет ее рассказа? – поинтересовался Антон.

– Я подумал, – сказал Гай, – на секунду. Что этот старый хер легко отделался.

– Гай…

– На секунду, Антон! Я подумал о том, что у меня тоже есть сын! Я сказал ей это, когда уходил. У меня тоже есть сын.

– Он в Голдтауне.

– Да. Да… В Голдтауне. Так она и ответила мне. Твой сын в Голдтауне, а мой – здесь.

– Ты думаешь, она заслуживает милосердия? Когда вот так – имеет отношение ко всему этому?.. торгует людьми!

– Я не знаю…

– Я знаю!

– Ты тоже не знаешь, Антон! – крикнул Гай. – Не знаешь, кто из них меньшее зло!

Он крутанул руль и седан развернуло. Из-под колес брызнул песок.

– Она не просит твоего милосердия. Но и ты не суди ее, – сказал Гай уже тише. – Может она спасает этих девчонок… Так, как умеет…

Милосердие, подумал Антон. Она не заслуживает его. Даже ради своего сына.

Он покачал головой.

– Что? – возмутился Гай. – Хочешь сказать, я не прав?

– Ты поменял отношение к ней только потому, что у нее есть сын? Я знаю, тебя надирает эта хренова фраза – у нее не было выбора, – сказал Антон. – Но это неправда. Он у нее был.

– Она делает это ради сына!

– Ломает жизни другим?

Гай усмехнулся.

– Когда-нибудь ты поймешь ее.

– Это вряд ли…

Аллея осталась позади. Гай свернул во дворы – на узкую тропку, зажатую угрюмыми шлакоблочными трехэтажками. Седан осторожно прополз мимо них, и уткнулся в обветшалое здание в конце улицы, напоминавшее часовню. Белая штукатурка пооблезла с его стен, оголив красные кирпичи, а высокие окна кто-то заколотил досками. Куполообразная крыша и вовсе проржавела до дыр, а вместо креста стоял оцинкованный флюгер. Деревянная вывеска над раскрошившимся крыльцом кричала намалеванными на ней буквами.

«БОЖЕДОМЪ»

– Что это значит? – спросил Антон.

Гай припарковал машину и глянул в лобовик на вывеску.

– Не знаю.

– Это не по-вашему?

Гай уставился на Антона.

– Не по-нашему? – переспросил он.

– Ну…по-вашему…хинди? Нет?

– Пошли, – Гай взял кипу бумаг и ткнул ее Антону в грудь. – Нам нужно его опознать.

Пожав плечами, Антон перенял бумаги.

– Дерьмо какое-то… – буркнул он, открыв дверь.

На улице стояла душная тишина.

Людей почти нет, – подумалось ему. Один песок. В этом месте один чертов песок.

Кожа на спине зудела от скрещенных ремней. Хотелось щелкнуть застежками и скинуть дурацкие подтяжки на землю. Но Антон всего лишь поправил тяжелую кобуру. И положил руку на шершавую рукоять револьвера.

Гай не спеша подошел к крыльцу. У бетонных ступеней стояло погнутое оцинкованное ведерко, забитое пластиковыми бутылками из-под пива. Рядом валялись горы обсосанных до фильтров бычков.

Антон подошел к напарнику.

– Идем?

– А? – встрепенулся Гай. – Да. Да. Идем…

Сзади что-то звякнуло и они обернулись. На дорожке стоял чумазый мальчуган на велосипеде. На вид не старше десяти, он смотрел на полицейских усталыми глазами старика. Антон на секунду подумал, что мог выхватить револьвер. Он знал, такое случалось – рука порой действовала быстрее мозга.

На руле велосипеда был присобачен хромированный звонок. Гай не видел таких тысячу лет.

– Что случилось, малыш? – спросил он.

Он смотрит не на нас, – догадался Антон. – На наши револьверы.

Мальчишка не ответил. Звякнул еще раз и развернул велосипед.

– Пошли, – сказал Гай Антону. – Здесь жарко.

Он поднялся по ступеням и открыл деревянную дверь. Антон проследил, как мальчишка набрал скорость, виляя по песку, и поднялся следом.

– Просто мальчонка, – пожал плечами Гай.

– Конечно.

Они вошли внутрь. В помещении царил полумрак – с потолочных ламп капал тусклый свет, собираясь в лужи под ногами. Было прохладно и едко пахло лекарствами. Само помещение оказалось крошечным, обложенным кафельной плиткой. И пустым – глянцевым, холодным. Все тут сжималась в одну-единственную точку – лестницу в десять ступеней, ведущую вниз.

Гай щелкнул застежкой на кобуре и спустился первым. Дверей внизу не было, на входе висела полиэтиленовая пленка, за которой горел свет.

Гай раздвинул занавеси и шагнул внутрь.

– Господи… – он прикрыл нос ладонью – в подвале смердело.

Это был цех. Разделочный цех – с наваленными друг на друга людскими телами. Они лежали там, у дальней стены, в темноте. Но не заметить их было нельзя – костлявый мясной комок. Руки, ноги, косматые головы, раскрытые рты. Как куча манекенов, сваленных в кладовке супермаркета.

Справа находились несколько разделочных столов, заляпанных кровью. На одном лежало вскрытое тело – вывернутое ребрами наружу, оно напоминало паука, с торчащими лапами. Над ним, согнувшись, стоял невысокий мужчина в окровавленном, грязном фартуке. Рядом, у самого пола болталась на шнуре небольшая болгарка с обтесанным отрезным кругом, с которого капала кровь. На человеке была медицинская маска и защитные очки. Когда, наконец, он заметил Гая, то выпрямился и стянул маску с лица.

– Сейчас! – крикнул он ему.

– Что за хуйня тут творится? – прошептал сзади Антон. Гай не ответил. Ему нечего было сказать.

Морги гетто – примитивные разделочные доски, с нескончаемым мясным потоком. Гай помнил их такими – грубыми, тесными комнатушками, которые пугали его с самого детства. Тогда, после первого посещения, ему долго снился кукольный дом, из которого его кто-то звал. И глаза, смотрящие сквозь маленькие окошки.

Ничего не изменилось с тех пор.

Гай не был уверен, что труп их дождался. Обычно в таких местах тела начинали гнить – их кололи разной дрянью, чтобы избежать разложения. От этого трупы распухали и их старались поскорее захоронить. Чаще всего в братских могилах.

«Если он здесь, – подумал Гай, – то он похож на неудачную практику пластического хирурга».

Человек в фартуке подошел к ним – небольшого роста, седой, с усами и плешью. Даже не стал снимать латексных перчаток – обтер их о грязный подол.

– Слушаю вас, молодые люди.

Гай достал значок.

– Нам нужен Лев Кёниг. Антон, покажи ему.

Антон сунул патологоанатому под нос бумагу с фотографией:

– Этот.

– Да, я помню его. Он пролежал несколько суток на жаре, а потом три дня здесь – я колол его формалином, чтобы он не поплыл.

– Мы должны его опознать. Это возможно? – спросил Гай.

– Боюсь, что нет… Нет. Невозможно.

– Почему? Все так ужасно?

– Потому что его здесь нет, – ответил человек. – Меня предупреждали, что за ним приедут. И за ним приехали. Часа два как тому назад.

– Забрали?! – рявкнул Гай. – Да блядь кто?! Кто мог его забрать?! – он оглянулся на Антона. На его лице играла нервная усмешка.

– Как они выглядели? – проигнорировав напарника, спросил Антон.

Патологоанатом задумался.

– В форме, – наконец сказал он. – Они были в форме.

– Сколько их было?

– Трое или четверо. Не знаю. Сказали, что заберут его, а мне и в радость, что ему тут не гнить. Их ведь вон сколько, – он мотнул головой в сторону трупов, – и никому они не нужны. Никто за ними не приходит…

– Нужно предупредить труповозку, – сказал Антон. – Гай?

– Мы приперлись за этим трупом из самого Голдтауна, – процедил сквозь зубы Гай, глядя на патологоанатома. – А этот хер отдал его каким-то уебкам в форме? Так ты говоришь, да?!

– Гай!

– Что?! Да этот сукин сын знает, посмотри на него!

Он ткнул пальцем в сторону растерянного старика.

– Он не знает, – спокойно ответил Антон. – А нам нужно торопиться.

Он развернулся и взбежал вверх по лестнице.

– Твою мать! – Гай топнул ногой. – Как ты собираешься его искать?! Антон?! Блядь!

Он зло посмотрел на патологоанатома и рванул за напарником.

Они выскочили на улицу, хлопнув дверьми. Хлоп-хлоп, как пара выстрелов в тиши. Антон сбежал по ступеням и распахнул дверцу седана, вытянув рацию.

– Диспетчер, это Радваньски! Прием!

Он отпустил кнопку, прислушавшись. Рация зашипела. Как и в прошлый раз, ему ответила девушка. Только сейчас ее голос был еле различим за пеленой радиопомех.

– Что у вас случилось, Радваньски?

– Мы на выезде в гетто, – глотая жаркий воздух, произнес он.

– Да, – ответила диспетчер. – Я осведомлена обо всех выездах экипажей.

– Так вот, – сказал Антон. – Льва Кёнига, за которым мы ехали, тут нет. Была договоренность, что труповозка заберет его из морга. Но его здесь нет. Его кто-то забрал…Разверните труповозку. Иначе они застрянут тут до утра.

На ночь границы резервации запирались на замок, и в силу вступал комендантский час. Об этом знали все, без исключения. И диспетчер тоже знала. Но ее голос был там, за белым шумом, за этим сраным шипящим туманом. Она не видела всех тех трупов в подвале. Ей было наплевать.

– Мы не можем развернуть экипаж. Он уже вылетел к вам. Как и назначено – в пять часов.

– Вылетел? – переспросил Антон.

Гай спустился с крыльца и зажег сигарету. Он слушал весь этот бред, и ему становилось не по себе. Диспетчер сказала, что уже пять. А значит через три часа границы закроются, и они останутся тут до утра. Им немедленно нужно было уезжать.

– К вам направляется эвакуационный вертолет, – пояснила диспетчер. – Он сядет у моста через час.

– Скажи ей, что мы уезжаем, – буркнул Гай. – Пусть разворачивают свою вертушку. Нужно выбираться

Только не задавай вопросов, – мысленно попросил он напарника. – Вопросы, как крюки. Они нас задержат….

– Что делать с Кёнигом? – спросил Антон. – Уезжать без него?

– Это неприемлемо. Тело Льва Кёнига необходимо вернуть в Голдтаун и передать родным.

– Тупая… сссука! – процедил Гай сквозь зубы. Он бросил сигарету в песок и с силой растоптал ее. – Она хоть представляет, где мы сейчас?! Да нас тут на куски порежут…

– Диспетчер? – позвал Антон.

– Вы засоряете эфир, Радваньски. Ваше дело проходит по красной линии. Надеюсь, вам не стоит напоминать устав?

– Нет, диспетчер.

Антон посмотрел на Гая.

– Что будем делать?

– Убираться отсюда к чертям собачьим, – Гай открыл дверцу и сел за руль. – Ну? – крикнул он напарнику. – Садись, давай!

– Красная линия, Гай. Это трибунал.

– Ты хочешь остаться тут на ночь, поискать труп этого старого мудака? – Гай достал связку ключей и отыскал ключ зажигания. – Рассказать тебе, что тут делают с легавыми? Мы тут по сраной договоренности. С Чистыми, с грязными, с кем там договорились наши начальники…не знаю. Но как только закроются границы, этот договор истечет. И наша неприкосновенность лопнет, как мыльный пузырь!

Гай завел мотор и переключил ручку скоростей.

– Ну!?

Антон уселся рядом и хлопнул дверцей.

– Молодец, напарник!

Гай крутанул руль, и седан развернулся, как волчок. Плюнул песком из-под задних колес и помчался прочь от морга.

– Они отследят нас, – сказал Антон. – Со спутников. Они знают, что Кёнига у нас нет. Как ты собираешься выбраться? Они арестуют нас на КПП.

Гай ударил по тормозам. Так, что их бросило вперед, на лобовик. Он дернул ручку и дал задний.

– Мы возвращаемся?

– Да, – кивнул Гай, выруливая одной рукой. – Возвращаемся.

Седан ткнулся задницей в ведро с бутылками и подмял его под себя. Гай выскочил из салона и взбежал по ступеням на крыльцо.

Антон вышел из машины и уставился на напарника.

– Что ты задумал?

– Пойдем. Мне нужна твоя помощь.

– В чем? – Антон подошел к крыльцу.

Вот она, подумал он. Индийская кровь. Которая сворачивается под жарким солнцем. Дурная кровь.

– Пойдем, увидишь, – Гай открыл дверь. – Или ты мне не веришь?

За четыре года они так и не притерлись друг к другу. Почему сейчас что-то должно было поменяться?

Возможно, мы потеряем тут время, – подумалось Антону. – Как уже бывало. Когда я шел у него на поводу.

– Что ты хочешь там найти? – устало спросил Антон. – Прессовать старика?

– Да ебаный же в рот! – крикнул Гай. – Ты идешь или мне все делать одному?!

Они спустились к патологоанатому – обратно в едкую темноту. Назад к трупам. К страшной лепнине из человеческих тел. Антон старался не смотреть на них. Но у него не получалось. Он видел их – чумазых, худых. Видел их руки, колени, плечи. Волосы. Он был полицейским, мертвецы являлись частью его работы. Повешенные, захлебнувшиеся блевотой, перебравшие наркоты, убитые… В Европе люди не победили смерть – они умирали также, как здесь. И все же эти мертвецы были другими – они нагоняли на него страх. Ему казалось, что они все еще шевелятся там, в темноте. Смотрят на него. Шепчутся о нем.

Старик не был удивлен их возвращению. Он даже не успел вернуться к разделочному столу. Мыл руки в жестяной мойке – вода не шла, и ему приходилось пользоваться дурацким рукомойником. Патологоанатом брякал клапаном, неспешно потирая мокрые ладони.

– Вернулись? – спросил он, не оборачиваясь.

– Нужна твоя помощь, – сказал ему Гай.

– Мм? – старик, наконец, обернулся. Снял с крючка полотенчико и вытер руки.

– Нам нужен один из твоих трупов, – Гай кивнул в сторону мертвецов. – Мужчина. Преклонных лет…

До Антона дошло, что его напарник собирается сделать. Взять труп какого-то старика и выдать его за Кёнига. Чтобы выбраться из гетто. Обман раскроется. Но они будут уже там – по другую сторону стены.

Неплохо для Гая,– подумал Антон. – Иногда он может удивлять…

Они сумеют выбраться. Пилоты не смогут опознать распухший труп. Да они и не станут. Им велено забрать тело старика с дыркой в башке…

Антон посмотрел на Гая. А Гай на него.

«он не станет колебаться» – подумал Антон. Он достанет пушку и прострелит трупу лицо…

Патологоанатом пожал плечами.

– При одном условии.

– Каком? – спросил Гай.

– Вы должны его похоронить. После всего этого…не сбросить где-нибудь с дороги, в канаву. А по-человечески похоронить.

– Заметано, – отмахнулся Гай.

– Хорошо, – сказал Антон.

– Тогда пошли.

– Что? – Антон засмеялся. – Нет, нет. Я на это не подписывался.

Его пугала эта мертвая лепнина. Он не собирался к ней приближаться.

– Пошли, – буркнул старику Гай.

Они были там недолго. Видимо старик знал всех трупов в лицо. Знал, где они лежат. Спустя пять минут они приволокли распухшего голого старика – Антон искоса глянул на него. Лицо было в складках, как у бульдога. На нем уже растянулись длинные трупные пятна. Седые кудрявые волосы скатались колтунами. Не лицо – глиняная маска, поплывшая в душной мастерской.

– Сейчас, – патологоанатом отошел и вернулся с черным мешком на застежке. – Вот. Можете упаковывать.

– Антон, – Гай взял мешок и принялся его разворачивать. – Мне нужна твоя помощь.

– Вы не хотите узнать, как он умер? – спросил старик.

– Нет, – ответил Антон. – Не хотим.

Вдвоем они поместили тело в мешок и вынесли на улицу. Бросили в багажник и уселись в салон.

– А теперь слушай внимательно, – произнес Гай. – Когда все раскроется, мы скажем, что ошиблись. Мы подумали, что это был Кёниг. Они не поверят, но ты скажешь, что я тебя убедил. Нам объявят выговор с занесением в личное дело. И отправят сюда других ищеек.

Гай завел мотор и посмотрел на напарника.

– Все так просто? – спросил Антон. – Ты думаешь, будет так просто?

– Твоя проблема в том, – ответил Гай. – Что ты задаешь слишком много вопросов.

Он ударил по газам, и Седан рванул по песку к выезду из квартала.

Они отыскали пустой закоулок за разбитыми металлическими гаражами. Песок здесь был заскорузлым от человеческих испражнений – хрустел под ногами. Всюду валялись шприцы и стеклянные бутылки из-под сивухи. Странно, но отсюда виднелся тоннель – черная норка в песке. Антон вспомнил рассказ Гая о том, как этот тоннель горел. Представить клубы дыма было несложно.

– Помоги мне, – попросил Гай. Он уже открыл багажник и стоял, уперев руки в бока.

Антон закатал рукава рубашки. Вместе они выволокли тяжелый мешок наружу и свалили на землю. Гай присел на корточки и аккуратно расстегнул молнию. В полиэтиленовой темноте плавало бледное одутловатое лицо.

– Что ты делаешь? – скривился Антон.

– А ты как думаешь?

Гай бережно приподнял тело.

– Давай, спусти с него мешок, – сказал он Антону. – По пояс, больше не надо…

Антон присел рядом и аккуратно приспустил мешок с костлявых плеч. Голова старика упала на обвисшую грудь. Теперь, при дневном свете, Антон видел пучки седых волос вокруг посиневших сосков. И складки на потемневшем животе.

– Теперь отойди, – Гай уложил тело на песок и встал над ним. Вытащил револьвер.

– Блядь… – Антон отвернулся. И заметил вдалеке мальчонку на велосипеде.

Он никому не расскажет, – подумал Антон. Да и кому он может рассказать?

Бахнул выстрел. Зазвенел в тишине и ушел в песок. А Антон даже не вздрогнул.

– Давай, – окликнул его Гай. – Надо упаковать обратно.

Антон нехотя повернулся. Крови почти не было. Пуля расшибла старику висок, отколола надбровную дугу и вместе с кровью исчезла в песке.

Отец бы тобой гордился, – подумал Антон, глядя на напарника. – Стреляешь мертвых стариков…

Они упаковали тело в мешок и положили в багажник. Антон оглянулся – мальчишки больше не было.

Еще бы, – усмехнулся он и уселся в машину. – Если бы я увидел, как кто-то стреляет в мертвеца, я бы тоже предпочел сделать ноги.

– Проще, чем кажется, – Гай уселся рядом и закурил. – Я обещал Мирре быть к ужину, – вдруг сказал он. – У тебя есть планы на вечер?

Антон пожал плечами. Ему не хотелось переться к Гаю домой, и целый вечер под дружеский смех вспоминать мертвого старика. Не самое лучше время для притирки. Лучше всего поехать в бар и надраться в говно.

– Да…хотел заехать кое-куда после работы, – кивнул Антон.

– Кое-куда, – задумчиво повторил Гай. – Кое-куда…Если ты поееедееешь в сан-францииискооо…

Напел он, улыбнулся, хлопнул Антона по плечу и развернул седан.

– Скоро будем дома, напарник.

Он радуется, что не встретил их, – Антон взял с заднего сиденья бутылку воды и отвинтил крышку. Вода была теплой, но он пил долго и с удовольствием. – Он радуется, что не встретил чудовищ, о которых говорил.

До КПП они добрались быстро. Гай напевал себе под нос старую песенку, а Антон молча смотрел в окно.

На задание всегда, как в гору, – поговаривали полицейские. – Зато с задания, как с горы.

Так оно и было. Только в этот раз они уезжали, так и не покорив этой высоты.

– Думаешь, они нас не остановят? – спросил Антон, глядя на скучавших у баррикады людей в военной форме.

– Да посмотри на них. Им плевать.

Так оно и было. Их пропустили без лишних слов. Только махнули рукой – скатертью дорожка.

На выезде Антон глянул в окно. Трупы лежали все там же – жарились на солнце. Похоже, в этом месте смерть перестала кого-либо удивлять.

Седан прополз между мешками, и Гай прибавил ходу.

Люди на улицах смотрели им вслед. Кто-то протягивал руку – за милостыней. Чумазые дети бежали за ними – тонкие тени в желтой пыли. Кричали что-то. А потом таяли – как наваждение, как дурной сон.

Мы отгородились от них, – подумал Антон. – Заперли их здесь, как болезнь. В надежде, что болезнь сожрет сама себя. Но что случится, если вирус выберется за пределы резервации? Эти люди так ненавидят нас…и мы подливаем масла в огонь. Пируем во время чумы…

– Антон?

Он вздрогнул.

– Что?

– Следующая станция – Голдтаун, – Гай жевал мятную конфету. И Антон не знал, что хуже – запах курева или этой дряни.

Впереди маячил черный кругляк тоннеля. Антон опустил стекло и высунулся в окошко подышать. И сразу услышал звук лопастей, бьющих загустевший воздух.

– Слышишь?

– Чего там? – буркнул Гай.

– Вертушка. Я ее слышу.

Гай сдал к обочине и остановился. Прислушался. Открыл дверцу и вышел на дорогу.

– Да, черт возьми! – хохотнул он. – Это и, правда, гребаная вертушка! Я думал, эта сука шутит! Сколько они отвалили за эту операцию? Ты представляешь себе?!

Гай поднес ладонь к глазам, прикрывшись от солнца. Антон вышел на улицу и сделал то же самое.

– Вон она! – Гай указал рукой на черную точку вдали. – Джек пот!

Он ударил в ладони.

Антону показалось, что его напарник сейчас станцует. Заберется на крышу седана и выдаст чертову джигу.

«Индусы, паки, евреи, ебаные арабы в этих своих смертельных поясах…

Перед глазами Антона мелькнули толстые губы в сигаретном дыму. И они говорили, повторяли, а язык облизывал их.

Зря мы вытащили их на континент! Чертова гнилая кровь! Рано или поздно эта кровь выкинет какой-нибудь фортель. Запомни, Антон. Запомни это, сынок, потому что их столько много, что один обязательно окажется в этот момент рядом с тобой»

Отца давно не было – его свалил рак. Он выкуривал по две пачки в день – казалось, никто столько не курил в целой Европе.

«Что бы ты подумал отец, если бы узнал, что мой напарник индус?»

Черная точка вертолета обрела форму. Звук лопастей стал громче.

Гай замахал руками.

– Сюда! – прокричал он, как будто его могли услышать.

И вдруг что-то хлопнуло по ту сторону тоннеля. Белой пеной поднялось с земли, прочертило дугу в небе и ударило в вертолет. Машину смяло, как пластилин. Закрутило. Обняло черным дымом и языками пламени. И этот раскаленный комок, похожий на комету, рухнул на землю и взорвался, подняв в небо столб яркого огня.

Конец первого эпизода.

2

– Посмотри, видишь его?

В пятиэтажке через дорогу, на окне стоял кукольный дом. С розовыми стенами и крышей из пластиковой черепицы. Ставни на маленьких окошках были распахнуты, словно внутри кто-то жил.

– Виизу… – протянула маленькая девочка. У нее недоставало пары молочных зубов. Мальчик по имени Гай поднял сестренку на руки, чтобы ей было получше видно.

– Вот так… Видишь, да? Когда-нибудь мы будем жить в таком же. В Европе.

Она молчала. И он тоже. Она верила ему. А он себе не верил.

– Ты идесь купасся, Гай? – она слезла с его рук.

– Пойду с тобой, но в этот ваш лягушатник не полезу.

– Мама говолит – там безопасно…

– Гай!

Он пришел в себя. Как вынырнул из воды. Сжал руль. До белых костяшек. До ломоты в пальцах.

– Гай, твою мать!

Это был Антон. С закатанными рукавами форменной рубахи. С револьвером подмышкой. Вцепившийся жилистой рукой в ручку над дверцей.

Впереди маячил круг дневного света. Брыкался и дергался, как луч фонаря.

– Тормози, ты нас угробишь!

Седан выскочил из тоннеля, жужжа колесами. И сходу напоролся на твердый кулак спекшегося песка. От удара у машины отлетела радиаторная решетка, и лопнули фары – разлетелись в стороны сверкающим дождем. Крышка капота взмыла вверх, оголив запеченные, дымящиеся кишки мотора.

…Соседское окно стояло пустым и темным. Холодным, как черная дыра. Оно засасывало. Поглощало все вокруг.

Кукольного дома больше не было. Как не было и сестренки Гая. Вместо нее на железном столе лежала фарфоровая кукла – тонкая и бледная, со швом во все тело, от горла до самой промежности.

Его сестра стала куклой. И поселилась в кукольном доме. Как-то ночью Гай проснулся и подошел к окну. В пятиэтажке через дорогу, на подоконнике снова стоял розовый дом. А внутри него горел яркий свет. Гай присмотрелся и заметил в маленьких окошках чьи-то глаза. Они смотрели на него. И он испугался. Он зажмурился. А когда снова отважился посмотреть – ничего не было. Соседское окно опять превратилось в безликую черную дыру…

– Гаааай!

Он ударил по тормозам. Машину развернуло, бросило на два колеса. Она застыла, балансируя, грозясь завалиться на бок. Но затем рухнула обратно на дорогу, со стоном выдавив из-под себя фонтаны песка.

Стало так тихо, что заложило уши. В загустевшем воздухе медленно падали сверкающие песчинки. Они опускались на лобовик седана и скатывались вниз. Антон смотрел на это странное действо, и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он не ел с утра, позавтракал гамбургером по пути на работу. Ему даже вспомнилось, какой приторной была газировка из пластиковой бутылки.

Сквозь запыленное стекло лобовика виднелся столб черного дыма. Тугая черная коса, с вплетениями красных огненных жгутов. Она поднималась ввысь в полумиле от них. Вертолет упал недалеко от дороги, превратился в сгоревший гамбургер, с котлетой из человеческих тел. И Антону казалось, что он жует этот гамбургер – хрустит хрящами и сухожилиями.

В тишине салона щелкнула застежка ремня. Открылась дверь и Антон вывалился из салона, сблевав на раскаленный песок.

Гай с трудом отцепил руки от руля. Посмотрел на напарника.

«Есть места, которые не отпускают» – прозвучал в голове голос отца. Сколько бы ты ни бежал, как далеко бы ты ни был. Стоит обернуться, и ты поймешь, что все это время был на цепи.

Из домов повылезали зеваки – дети, женщины, старики. Все, как под копирку. Как будто время здесь стеснялось творить – рисовало одних и тех же людей на протяжении целых столетий.

Антон проблевался, и вернулся в салон. Утерся рукой. Сплюнул.

– Чертова духота, – сказал он, не обращая внимания на пристальный взгляд напарника.

– Ты как? – спросил Гай.

– Нормально.

Антон заметил вываливших из подъездов людей.

– Повылазили, блядь! Сейчас начнутся пляски на костях…

– Мы тут уже не поможем.

Антон кивнул. Взял рацию. Поднес к губам и замолчал. Не знал, что говорить. Как объяснить то, что случилось.

– Скажешь им? – спросил Гай.

– Нужно сказать.

– Но кто их сбил? – Гай осмотрелся по сторонам.

Антон молчал. В голове ничего не выстраивалось. То, что случилось, не имело никакого смысла. Никакой логики.

– Все это началось еще до вертолета, – сказал он.

– Что именно?

– Все началось еще до того, как мы приехали в морг.

– Да кому все это надо?! – Гай вытащил «Пелл Мелл» и закурил. Вышел на улицу, с силой захлопнул капот и сел обратно. – Кому надо красть мертвого старика и сбивать полицейский вертолет? Херня полная!

Это не имело смысла. Они должны были забрать тело и убраться восвояси. Не привлекая внимания. Быстро и тихо. Вернуться обратно в сытый Голдтаун и забросить папку с делом Льва Кёнига в самый дальний ящик. Но кто-то не хотел, чтобы все было так просто. Кто-то не хотел, чтобы все это заканчивалось.

– Мы должны найти его, – сказал Антон. – Кёнига. Чтобы все прояснить.

Гай пустил дым из ноздрей. Он знал, что его напарник так скажет. Все-таки они работали в паре четвертый год. Но Гая волновало другое. Все пошло наперекосяк. Выбраться им не удалось. И теперь им попросту нужно было выжить.

Да, напарник, – подумал Антон, глядя на Гая. – Теперь мы встретимся с теми чудовищами, о которых ты говорил…

– Гай? – позвал он.

– Мм? – Гай казался растерянным.

– Ты слышал, что я сказал?

– Еще бы.

– И что думаешь?

Выживание на время, вот что я думаю, – подумал Гай. Он докурил и выбросил окурок в окно.

– Думаю, это херовая затея.

Антон хмыкнул.

– Есть идеи получше?

– Даже не сомневайся.

Гай дернул рычаг и направил седан прочь от тоннеля. Антон оглянулся.

– Куда ты собрался?

– Мы должны найти укрытие на ночь. А они, – он указал на стоящих у домов людей, – должны увидеть, как мы уезжаем. А утром… утром, может быть, и поищем твоего старика.

– Думаешь там безопасней?

– Думаю – да.

– Но по вертолету стреляли отсюда, – напомнил Антон. – У кого здесь может быть такое оружие? Способное сбить вертолет?

Гай отстраненно пожал плечами. Они находились в резервации. Чертова базука тут могла быть у каждого. Лежала себе в подполе со времен гражданской войны и ждала своего часа. А сбивать вертолеты из примитивных орудий боевики научились еще в 90-х, во время войны в Сомали.

Антон снял рацию. Гай искоса глянул на напарника.

– Придумал, что сказать? – поинтересовался он.

– Не знаю… все равно… Мы должны сообщить, так ведь?

– Конечно.

Антон помолчал, глядя на клубы дыма за окном. Вот он – в двухстах ярдах от них. Кусок смятого в хлам железа. Обглоданный пламенем до костей. Антон не знал, кто был внутри. Какие-то люди. С именами, с семьями, со своими судьбами. Они тоже хотели вернуться домой до темноты. Но сгорели заживо в сраной резервации.

«Я сделаю вид, будто мне все равно, – мелькнула в голове дурацкая мысль. Но он задавил ее ногами, как последнюю тварь. Ему не было все равно.

– Диспетчер, – позвал Антон. – Это Радваньски.

Он отпустил кнопку и вслушался в помехи.

– Прием, диспетчер, – снова позвал он. Подождал. Глянул на Гая. – Они не отвечают.

– Возможно мы в глухой зоне… – предположил Гай. – В гетто порой сложно поймать сигнал…

– Диспетчер, это Радваньски, прием!

– В любом случае, – прервал напарника Гай, – они уже знают. Вертушки нет на радарах – а это, в большинстве случаев, означает финал…

Антон повесил рацию на место.

– Ты думаешь все это череда случайностей?

Гай удивленно глянул на напарника.

– А ты… – он засмеялся, – да брось. Ты думаешь, нас глушат? Перестань. Ты просто устал.

– Куда мы едем? – спросил Антон, откинувшись на спинку кресла. Он, правда, устал. Чертова жара выматывала. И само это место… словно бы забирало силы. Ему хотелось спать.

– Поедем в песчаный квартал, – ответил Гай.

Антон вспомнил занесенные песком развалины домов. И тот странный памятник серпа и молота, вызвавший в нем тревогу.

– У нас в багажнике труп, – напомнил Гай. – Надо бы от него избавиться.

– Ты обещал его похоронить.

Гай фыркнул. Но промолчал. Вечно его напарник прикидывался совестью. Если б та могла выбраться из Гая и сесть рядом, она бы выглядела именно так.

Мертвяк был им нужен! Теперь надобность в нем отпала. Все! Нужно бросить его где-нибудь на задворках резервации и забыть. Как сказал патологоанатом – эти люди никому не нужны. За ними никто не приходит. Возможно, он и вовсе не заслуживал человеческих похорон. Этот старик в мешке. Может быть, он был одним из тех, кто посещал Вавилоны…

«Ты стрелял в него, Гай, – устало подумал Антон. – Ты должен его похоронить… Иначе он будет сниться тебе. Как снится гетто. И тот, кого ты оставил здесь…»

Гай никогда не рассказывал о прошлом. Но догадаться было несложно. Этот мир похож на дорогой супермаркет, где за все приходится платить. Иногда плата слишком высока. Иногда это все, что у тебя есть.

Антон закрыл глаза. И в белой обжигающей пустоте к нему пришло нечто страшное. Оно стояло напротив и тянуло к нему высохшие от жара руки. Длинные пальцы, словно свитые из стальных тросов, касались его лица. И от этих прикосновений у Антона ныли зубы. Так, что хотелось выть. Бить себя по деснам, расшибая их в кровь. И когда он уже сжал кулаки, руки отпустили его лицо. И он увидел протянутую ему ладонь.

«Что ты забыл?»

На ладони лежала смятая упаковка от гамбургера. В жирных пятнах, с улыбкой уродского клоуна.

Антон открыл глаза.

– Ты спал, – посмотрев на напарника, заметил Гай.

– Надо же…

За окнами ничего не изменилось. Солнце все так же жгло развалины гетто.

– Ты говорил во сне.

– Вот как?

– Да. Я подумал ты голодный. Бормотал что-то про гамбургеры.

«Гамбургеры! – Антон стукнул себя по лбу. – Гамбургеры и стаканчики с газировкой!»

Как он мог забыть?

Он сорвал рацию

– Диспетчер, прием!? Это Радваньски, прием!

Его не услышали. Эфир полнился белым шумом.

Гай молча следил за дорогой. Они покидали жилые кварталы – седан мог запросто утонуть в какой-нибудь яме. Солнце клонилось к закату, тени как змеи вились по раскаленному песку. Наступало время слепых сумерек, как называл их отец Гая. Не стоит соваться на улицу, когда опускаются слепые сумерки, говаривал он. В сумерках обитают pishaach.(вампиры.хинди).Они могут забрать тебя. И ты никогда не вернешься обратно.

– Диспетчер?!

Антон продолжал звать. Как будто лил воду в забитую раковину. А та в ответ булькала вонючими пузырями и затапливала кухню.

– Диспетчер, это Радваньски!

– Они не слышат тебя, – наконец сказал Гай. Его начинала бесить эта тупая молитва. Глухая зона могла тянуться на километры. Его не прельщало слушать это дерьмо до самой ночи.

– Такое ощущение, – сказал Антон, повесив рацию на место, – что нас глушат.

Гай хохотнул.

– Ну, блин. Ладно. Теперь скажи мне – кто и зачем?

– Мы могли запросить сведения насчет миротворцев, – ответил Антон. – И, кстати, должны были это сделать сразу после встречи с ними…

Гай посмотрел на напарника, понимая, к чему тот клонит.

– То есть ты хочешь сказать…

– Да, – кивнул Антон. – У них была пушка, способная сбить вертолет.

– Охуеть, бля, – выдохнул Гай. – Ты перегрелся? Миротворцы сбили полицейскую вертушку из Голдтауна? Не неси чушь…

– А ты уверен, что это были миротворцы? – спросил Антон. – Или ты видел каких-то людей одетых, как миротворцы?

Гай шикнул, как будто ударился мизинцем о ножку кресла.

– Тебя послушать, так у нас тут целый сраный заговор…

Антон посмотрел в окно. День угасал. Съеживался, как лист бумаги, брошенный на раскаленные угли. Все сходилось, связывалось воедино в сложный узор макраме.

«Когда не находишь простых ответов, начинаешь искать сложные» – подумал он.

Гай был полицейским. И ему были нужны доказательства.

«Мы найдем Кёнига, и все прояснится»

– Надо избавиться от него, пока не стемнело, – сказал Гай.

– Что?

– От старика.

Ах да. Старик.

Дурацкая вышла история. Они приехали в гетто за мертвым стариком с прострелянной башкой. И теперь у них в багажнике лежал мертвый старик с прострелянной башкой. Но не тот, который им был нужен. И сейчас им надо было зарыть ненужного старика в развалинах песчаного квартала. Заночевать в машине, надеясь на спокойную ночь, а с утра отправиться на поиски нужного старика с прострелянной башкой. Как будто в гетто они валялись на каждом шагу.

– Здесь безлюдно. И так тихо, – сказал Антон.

Гай глянул в боковое окно и кивнул. Они находились в чертовой глуши, среди развалин. Он зажег ближний свет и остановился. Левая фара мигнула и погасла. Правой повезло больше – при ударе разбилось лишь стекло.

Гай открыл дверцу.

– Идем?

– Пошли.

На улице похолодало. Стало проще дышать.

«Такая тишина» – подумалось Антону. Он никогда не слышал такой в Голдтауне. Ему представилось, что они с Гаем остались одни на земле. Они и мертвый старик в багажнике. Которого им нужно было зарыть в первой попавшейся дюне.

– Давай, – поторопил Гай.

Они вытащили мешок из багажника и уложили на песок. Антону он показался тяжелее, чем был до этого. Как будто старик прибавил в весе.

Гай взялся за края мешка и оттащил его от дороги, оставляя кривую линию на песке. Вернулся, заметая след ногами.

– Все. Поехали отсюда.

– Мы не похороним его?

Гай устало вздохнул.

– Хочешь его зарыть?

Если его не вытащить из полиэтилена, завтра на жаре его разбарабанит так, что мало не покажется. Еще через сутки тело внутри превратится в желе. И вонять тут будет уже по-другому. На запах слетятся и сползутся насекомые. Но плотный пакет не подпустит их к телу – полиэтилен будет разлагаться триста лет, Антон сомневался, что в гетто пользовались биоразлагаемыми мешками.

Да, он хотел его зарыть.

Антон глянул в сторону мешка. Ему показалось, что тот шевельнулся. Всего лишь игра воображения. В сумерках постоянно чудится всякая фигня.

– Думаешь, он заслужил после смерти пулю в висок? – спросил Антон. – Или гнить в мешке на этой долбаной жаре?

Гай пожал плечами и сел в салон.

– Все в твоих руках, – сказал он и захлопнул дверцу. – Чертов моралист!

Антон направился к мешку. Тот лежал недалеко, в десяти шагах – Гай не особо утруждался – оттащил его к углу развалившегося здания и бросил, как какой-нибудь строительный мусор.

«Я открою мешок, а старик будет лежать там с открытыми глазами» – почему-то подумалось Антону. «Будет смотреть на меня»

Детские страхи. Монстры под кроватью. Они живут в каждом из нас и ждут своего часа.

Антон видел много смертей. Ту девчушку, которую порезали в переходе – ее ударили ножом сорок раз, а она еще дышала, когда прибыли наряд со скорой. Она умерла у Антона на руках за минуту до того, как выкатили носилки. Содержимое ее сумки было раскидано по всему переходу – грабители поживились двадцатью баксами и пачкой кредиток. Никто так не заслуживал шанса жить, как она. Но она умерла. А это означает, что никому не суждено воскреснуть из мертвых.

Антон взялся за бегунок молнии и потянул вниз. Глаза старика были закрыты.

«А что ты думал? Что он скажет – бу?»

Антон расстегнул мешок и взял старика подмышки. Кожа была обрюзгшей и теплой, словно он умер двадцать минут назад. Но это было не так – просто в багажнике стояла адская духота.

Он выволок тело из мешка и бережно уложил на песок. Оглянулся – Гай курил, не выходя из салона.

Антон присел на корточки и зачерпнул горсть песка. Высыпал старику на грудь.

– Ты уж прости, – сказал он. И начал бросать песок быстрее. На грудь, на живот, на лицо. Он сыпал и сыпал, но песка не становилось больше. А старик все не исчезал – лежал припорошенный, с раздутым пузом и вялыми сиськами.

Он слишком большой, – подумал Антон. – Я как малыш в песочнице, ползаю на коленях вокруг валуна, пытаясь зарыть его детской лопаткой.

На улице окончательно стемнело. И Антон уже не видел ни дряблой груди, ни набрякшего лица – он просто кидал песок и не мог остановиться.

Наверняка тут бродят собаки, – думал он, – и если я не зарою его основательно, они найдут его по запаху. И растащат по кускам.

Он изредка оглядывался на машину – Гай ждал внутри, не проявляя никого интереса. И уж тем более желания помочь.

– Ну, ничего, ничего… – бормотал Антон, стирая пот со лба, – нам это зачтется. Да, старик? Ты замолвишь за нас словечко там… Блин, даже не знаю, как тебя зовут… Почему мы не спросили, как тебя зовут?

Имена, как змеи в норах. Порой их лучше не ворошить. Где-то Антон слышал про это. Или читал в какой-нибудь книжке.

Внутри развалин что-то упало и покатилось по бетонному полу. Антон замер, схватившись за револьвер. Звук был похож на тот, как пустая бутылка катится по полу.

Антон приподнялся с колен, вглядываясь в темноту. Звук прекратился, но теперь Антону казалось, что он слышит шаги. И видит какое-то движение. Чересчур быстрое, размытое, неподдающееся натренированному глазу.

Он вытащил револьвер и взвел курок. Будучи в Голдтауне он бы крикнул о том, что это полиция и лучше бы всем выйти с поднятыми руками. Но в резервации это вряд ли прокатит – он обнаружит себя, и мгновенно получит пулю в лобешник.

– Прощай, старик, – прошептал Антон и попятился к машине. Ему казалось, что из темноты на него кот-то смотрел. Да и сам старик приподнялся на локтях – ссыпая с себя песок.

Антон уткнулся спиной в седан и нащупал ручку двери. Юркнул внутрь.

– Твою мать! – воскликнул Гай, увидев сколько песка притащил его напарник.

– Поехали, – сказал Антон, не отрывая взгляда от темных развалин.

– Зарыл? – поинтересовался Гай.

– Да…

– Молодец.

Седан осторожно покатил по дороге. Прочь от мрачных развалин. И от засыпанного песком старика.

– Теперь нужно найти пустырь, – продолжил Гай, – чтобы никакая тварь не смогла к нам подобраться незамеченной.

– Тварь? – переспросил Антон. Он посмотрел на себя в зеркальце – лицо было в грязных разводах.

– Песчаный квартал только кажется пустым.

Антон сунул револьвер в кобуру.

– Показалось, что видел кого-то… в тех развалинах.

Гай кивнул. Такое могло случиться. Даже когда песчаный квартал не был заброшен, тут творилось неладное. Среди детей про эти места ходили страшилки – Гай был уверен, что эти истории жили здесь до сих пор. Отец Гая верил в потусторонний мир, он говорил, что в песчаном квартале есть места, которые принадлежат миру мертвых. Phaatakon(врата.хинди). Как-то Гай побывал в одном из таких. Теперь, по прошествии многих лет все казалось другим, но тогда…

Он достал потертую зажигалку. Красная звезда на ней давно вытерлась, но колесико все еще вышибало искру.

Гай закурил.

– Песчаный квартал стал убежищем для разного рода… сброда, – он выпустил дым из ноздрей. – Тут прячутся те, кого ищут и в Европе и в резервации. Представляешь этих людей?.. Вот там можно приткнуться, – сказал Гай, указывая куда-то в темноту. За окнами было черным черно – Антон не знал, как его напарник смог хоть что-то разглядеть.

Гай чуть вывернул руль и остановился. Выключил фары. Погасил в салоне свет. В темноте Антон услышал, как щелкнула застежка. Его напарник достал револьвер и положил его у лобового стекла.

– Будем дежурить. Выспаться не удастся.

Антон кивнул. Ему подумалось, что в детстве они с Гаем боялись совершенно разных чудовищ. Но он ошибался.

– Твоя жена, наверное, беспокоится за тебя? – спросил он.

– Да, – коротко ответил Гай.

Они помолчали.

– Пожрать бы, – наконец сказал Гай. Он перегнулся через сидушку и долго шарился в темноте. Антон услышал, как зашуршал пакет.

– Чипсы, – пояснил Гай и протянул напарнику. – Угощайся.

Антон сунул руку в пакет. Чипсов было немного, пакет был початым. Они были жирными, посыпанными усилителем вкуса. И пахло из пакета чем-то ядреным. Он сунул пару чипсин в рот.

– Паприка, – прожевывая, сказал Гай. – Завалялись с прошлого выезда.

Антон прикинул – прошлый выезд у них был три дня назад.

Он взял еще. Голод не тетка. Могло быть и хуже.

Пальцы стали жирными и пахли молотым перцем.

– Нужно выбираться отсюда, – сказал Гай. Прозвучало это так, как будто он разговаривал сам с собой.

– Да, – согласился Антон. А что еще ему оставалось? Этим вечером его напарник должен был ужинать с женой и детьми, а не жевать трехдневные чипсы в машине, посреди песчаного квартала гетто. Антону было проще. Его никто не ждал. Родители умерли, школьные друзья разъехались по континенту, а шлюхи в пабе постоянно его с кем-то путали. Антону даже подумалось, что единственный близкий человек сейчас находился рядом с ним. Это было глупо, но это было так. Ему захотелось что-нибудь спросить, узнать Гая получше. Здесь и сейчас, пока у них было на это время. Но все, что он смог придумать, это дурацкий вопрос про гетто.

– Почему все это случилось здесь?

– Что?

– Ну… все эти песчаные бури. Весь этот пиздец.

Гай помолчал.

– Люди считают это карой Божьей, – наконец сказал он.

– За что?

– Не знаю. Каждый считает по-своему.

Антон хмыкнул.

– А ты? Что думаешь?

– Что это простое совпадение.

– А тот памятник, который мы проезжали… ну, этот огромный серп с молотом… ты сказал что-то про него. Что ты сказал?

– Я не помню, – отмахнулся Гай. Но Антон знал, что это не так.

– Точно?

– Ты допрос мне устраиваешь, напарник?!

– Нет. Просто, то место… оно показалось плохим. Кажется, что-то там случилось, – ответил Антон. Ему и, правда, так показалось.

– Хочешь знать? – спросил Гай. – Я расскажу.

Он достал из кармана зажигалку. Покрутил в руках. Пощелкал крышкой. Чиркнул колесом, вышиб искру.

– Эта зажигалка… – произнес он. – Она оттуда. buree jagah(плохое место.хинди). Тот памятник, что ты видел – прошло много лет – раньше там стояло здание. В Республиках такие называли горкомами – что-то сродни нашим мэриям. Когда я был там в последний раз – лет тридцать назад – оно еще стояло. Разрушенное наполовину, но все еще стояло. Теперь его нет… – Гай помолчал. – Там был подвал… думаю, он остался.

Антон подумал, что памятник был чем-то сродни идолу на древнем капище. Его поставили исчезнувшие племена – странные, таинственные обитатели здешних мест. Они поклонялись этим памятникам. Верили, что тотемы их защитят.

– В то лето пропадали дети, – сказал Гай. – Мальчишки.

– Их искали? – спросил Антон.

– В лучшем случае через пару дней. Мальчишки убегали из дома, такое случалось. Беспризорничали, сбивались в стаи… Поэтому гетто было лакомым куском для педофилов. Местом, где они могли насиловать и убивать. И оставаться безнаказанными. Понимаешь? Как лисы в темном курятнике, где копошится выводок глупых цыплят. Песчаный квартал стоял на окраине – мы, жившие за мостом, считали его трущобами, – Гай посмеялся. – Как будто сами жили во дворцах.

Антон понимающе кивнул. Когда не видишь лучшей жизни, начинаешь ценить то, что у тебя есть.

– Как ты оказался там? – поинтересовался он.

– Песчаный квартал был рассадником криминала. Ебаная адская кухня. Если ты сумел побывать там и вернуться обратно, ты становился королем. Сечешь, чем мы занимались в детстве? Бегали в этот сраный квартал, чтобы потом присунуть какой-нибудь малолетней шалаве… Мне было шестнадцать, когда я побывал в песчаном квартале в первый раз. Представляешь? В шестнадцать я был девственником, потому что боялся сдохнуть на этих ебучих улочках, – Гай махнул рукой в темноту. Достал сигарету. Долго чиркал колесиком зажигалки, а Антон ждал. И думал о том, насколько разные судьбы привели их в одну и ту же машину на задворках гетто. Пути Господни воистину неисповедимы.

Гай закурил и крепко затянулся.

– На следующий день девка по имени Тельма дала мне за углом булочной. Задрала юбку, спустила трусы, – он засмеялся. – А я трахал ее меньше минуты – раз, два – и все. Много ли надо в шестнадцать лет? Но знаешь что? Все это было после того, как мы нашли те ящики. А я нашел эту зажигалку. Тельма была настоящей красоткой, латинкой с сиськами до пупа, и давала не многим. Но мне дала, потому что я заслужил. Все это кажется мусором сейчас. Но все это ниточки одного клубка.

– Что за ящики? – спросил Антон.

Гай чиркнул колесом зажигалки, и пламя осветило его лицо. Он посмотрел на напарника и ответил:

– Гробы. В том подвале. Там была чертова куча детских гробов.

В машине было все еще жарко, но Антон почувствовал бегущий по спине холодок.

– Гробы? – переспросил он. – То есть…

– Да, – сказал Гай. Он погасил пламя. – В гробах лежали дети. Мертвые дети, напарник.

– Господи…

– Странно… но там совсем не было запаха. Он должен был там быть, я знаю… но его не было. Как будто их натирали чем-то. Или как будто… они не были мертвыми.

Антон посмотрел на Гая. Но было темно и он не смог различить ничего, кроме его силуэта, похожего на грубый карандашный набросок.

– Что ты имеешь в виду… не были мертвыми? – наконец поинтересовался Антон. – Они лежали в гробах… живые?

Гай не ответил. Конечно, он думал об этом. Дети, накачанные наркотой, в ящиках для транспортировки. Партия свежих органов – целое состояние на черном рынке. А может быть и вовсе новые секс рабы для Вавилонов. Он думал об этом целую жизнь. Что тогда не помог им. Испугался каких-то детских выдумок – они испугались. И никому не сказали. Так и оставили этих детей там – в подвале горкома.

– Когда мы увидели, что в ящиках, – сказал Гай, – мы испугались. Нас было двое, со мной был еще один – обрезок, Вил Ливни. И он сказал – надо что-то отсюда забрать. Какой-то трофей. Чтобы нам поверили. Там была вода, по щиколотку. И я на что-то наступил. Пошарил рукой и достал эту зажигалку. И тогда я ему сказал – все, пошли. Погнали отсюда, Вил, к ебаной матери! А он навел свет фонаря на вскрытый гроб и… тот ребенок, что там был. Он открыл глаза. Уцепился рукой за край гроба и мы пересрали. Мы пересрали, напарник. Убежали оттуда, оставив этих детей там. Когда им нужна была помощь…

– Вы никому не сказали?

– Нет. Не хотели, чтобы над нами смеялись. Ожившие мертвецы… блядь, какая чушь!

– Вы были пацанами, – сказал Антон. – Пересрать было не сложно.

– Вряд ли это принесет мне успокоение, – усмехнулся Гай. – Я никому про это не рассказывал, – добавил он уже серьезно.

– Я понимаю, – кивнул Антон. – Все это останется здесь. Между нами.

В темном прокуренном салоне на задворках гетто, – подумалось ему. – Все, что уже успело произойти и что еще произойдет. Все это останется здесь.

– Ладно, – сказал Гай. Он поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее. – Постарайся поспать. Я разбужу тебя через три часа.

– Не думаю, что усну…

Гай только хмыкнул в ответ. Твои дела, напарник. У тебя есть три часа, делай с ними что хочешь.

– Тебе никогда не хотелось вернуться туда? – спросил Антон.

– Нет.

Антон закрыл глаза и вздрогнул – его утаскивало в глубины сна. Он увидел темную воду и плавающие в ней деревянные гробы. И там было что-то еще. То, что являлось ему раньше – в белой обжигающей пустоте. Монстр. Чудовище, которых так боялся Гай. С этими жесткими длинными руками, словно свитыми из стальных нитей.

Он открыл глаза.

– Я вряд ли смогу уснуть, – повторил он.

И в следующий миг уже крепко спал.

Ему снилось, что он дома. В Голдтауне. Лежит в кровати и слышит, как на кухне шипит на сковороде сочный стейк на кости. В комнате стоит темнота, но из-под закрытой двери кухни пробивается свет. Антон лежит под скомканной простыней и не может понять, как такое возможно, ведь его мама умерла семь лет назад. Он скидывает простыню и садится, опуская ноги на холодный пол. Сидит, пытаясь увидеть хоть что-то сквозь тонкую щелку под дверью. Но видит только движущуюся на кухне тень. Он тихо встает и подкрадывается к двери, приоткрывает ее, ощущая, как ручка проворачивается в потной ладони. Антон старается ее удержать, но через мгновение ручка выскальзывает из пальцев и он вваливается на кухню, залитую ярким светом. Он видит. Это не его мать. Это какая-то тварь в одежде его матери – стоит к нему спиной у плиты и жарит что-то на тефлоновой сковороде. Антон переводит взгляд и видит рядом с плитой раскрытый детский гроб, а в нем изрезанного на куски мальчишку. Рука твари аккуратно накалывает на длинную двузубчатую вилку полоску детской плоти и бросает в сковороду. Руки твари сплетены из стальных жгутов.

– Хочешь попробовать? – не оборачиваясь, спрашивает тварь. – Хочешь кусочек, Антон?

Антон пятится. А тварь продолжает вопрошать

– Хочешь, Антон? А, Антон? Хочешь попробовать кусочек, Антон?

Руки из стальных жгутов бросаются на Антона и впиваются ему в плечо. Поднимают и бросают обратно в комнату.

– Антон? Хочешь кусочек, Антон?! Антон?!

– Антон?!

Гай. Это Гай. Это он, Господи!

Антон дернулся, и напарник отпустил его плечо.

– Проснись, Антон!

Он открыл глаза. Облизал губы – горькие, сухие, и сразу захотелось пить.

Все та же темнота. Внутри и снаружи.

– Ты неспокойно спишь, – сказал Гай. – У тебя проблемы со сном?

– Нет, – прошелестел сухими губами Антон. Взял бутылку воды и сделал несколько глотков. Откашлялся. Сколько он уже не пил антидепрессанты? – Нет. Проблем нет.

– Ну, ладно. Через три часа начнет светать. Мне нужно поспать.

– Да, да, конечно, – Антон протер лицо руками. Как будто бухал всю ночь, – подумалось ему. Когда он возвращался из бара поутру и заваливался спать, просыпаясь, чувствовал то же самое – опустошение и головную боль.

– Ты справишься? – спросил Гай. Пока он дежурил, все было спокойно, но он знал, стоило только заснуть, и можно было уже не проснуться. – Антон?!

– Справлюсь.

Тепло из салона выветрилось, и стало зябко. Антон поежился, окончательно придя в себя.

– Я справлюсь, – повторил он уже уверенней.

– Хорошо, – ответил Гай. – Как только начнет светать – разбуди меня.

– Я разбужу.

Гай поерзал в кресле и затих. Спустя пару минут Антон услышал его мерное дыхание.

– Гай? – позвал он. – Ты спишь?

Он не ответил. Значит спал. А может, притворялся, что спал, не желая ввязываться в очередной катарсис. Антон немного посидел в тишине, размышляя о словах полицейских психологов, которые уверяли, что с человеком можно разговаривать даже во сне. Просить прощения, если тяжело. Рассказывать о том, о чем никогда бы не рассказал, глядя в глаза. Мозголомы – так, кажется, их называл Гай. Говорил – эти хуевы мозголомы вечно тут как тут. Если вдруг тебя заподозрили в чем-то, если вдруг у тебя начались неприятности на службе, будь уверен – они будут ждать тебя в своем узком кабинете, с этими дурацкими рисунками-кляксами.

Может быть, если он скажет Гаю, что ему не за что себя винить, что он все равно бы ничем не помог тем детям… может быть тогда и Антону станет легче?

По крайней мере, разговор не даст мне уснуть, – решил он.

– Гай, я… – начал Антон и замолчал. Прислушался. Ему почудилось, будто на улице что-то звякнуло. Как тот смешной звонок на велосипедном руле мальчугана.

Показалось, – подумал он.

«Дзыыынк!» – снова донеслось из темноты.

Антон замер. Аккуратно вытянул из кобуры револьвер. Взвел курок.

Тьма за окнами была непроглядной, душащей. Если бы в ярде от машины кто-то стоял, Антон не разглядел бы его.

Странное место, – подумалось ему. – И днем и ночью тут одна слепая пустота.

Он аккуратно приоткрыл дверь. Вслушался. Всмотрелся. Ничего. Тихая безлунная ночь – спокойная, как море.

И вдруг – снова этот «дзынк». Где-то там, в темноте.

Нужно было взять фонарь и сходить посмотреть. Пара минут. Что может произойти за пару минут, если не случилось за три часа?

Антон поглядел на напарника.

– Гай? – позвал он тихо. – Ты спишь или нет?

Гай спал. Посапывал, склонив голову к боковому стеклу. Антон сам так спал в детстве, когда отец отвозил его обратно к матери. Иногда они проводили вместе выходные – играли в приставку или гоняли мяч на заднем дворе. Родители развелись, когда Антону было десять.

– Я быстро, – шепнул он спящему напарнику, вытащил из бардачка фонарик и вышел в ночь. Прикрыл за собой дверь. Огляделся. Щелкнул фонарем и полоснул светом по темным развалинам впереди. Гай приткнул седан у обочины – по левую руку расстилалась песчаная пустошь, по правую – низина с развалинами каких-то бараков, похожих на склады.

Антон посветил туда еще раз. И кружок света за что-то зацепился там, в темноте. Что-то лежало у самых развалин – то, что было чуждым этому увядшему, разоренному месту. Антон пригляделся, и ему показалось, будто он увидел тонкое погнутое колесо, задранное верх. И педаль. Ему померещилось, что эта педаль все еще вращалась. Но расстояние было слишком большим, а ночь слишком темной. Он не мог сказать наверняка, что видел. Это мог быть велосипед, а могла быть и куча хлама вперемешку с разыгравшейся фантазией.

Нужно разбудить Гая, – подумал он. А сам осторожно зашагал к краю дороги.

Как этот мальчишка мог оказаться здесь? Ехал за нами? Странный паренек…

Антон вспомнил, как увидел его недалеко от пустыря, где Гай стрелял в старика. Если все так – значит, это его велосипед валялся там, в пыли. А сам мальчишка куда-то исчез.

Антон осторожно начал спускаться. Склон был песчаным – зыбким, плыл под ногами. Внизу песка было больше – намело частыми бурями. Они шли со стороны пустыря – красно-желтые волны, похожие на тучи саранчи. Антон видел такие по телеку – порой стихия накрывала целые города. И сейчас он яро представил, как долину с бараками накрывало песчаной волной. Мело, не переставая, хлестало по крышам и стенам.

Он оглянулся, посмотрел наверх – седана отсюда видно не было. Но все по-прежнему оставалось спокойно и тихо. Он перевел свет фонаря на развалины – постоял, выискивая то, зачем пришел. Ему долго не удавалось ничего нащупать во тьме. Но потом он увидел – велосипедное колесо, торчавшее из песка.

Черт, – подумалось ему. – А ты уверен, что это тот самый велосипед?

Нужно было возвращаться и будить Гая. Он не должен был оставлять его одного…

В развалинах что-то мелькнуло – луч фонаря метнулся туда и выхватил из тьмы чьи-то глаза – в свете фонаря они горели желтым. Всего секунду, а потом снова – темнота.

Антон замер, слушая, как колотится сердце. Тот, кого он только что видел, не был ребенком. Кто-то прятался в этих бараках и возможно заманивал сюда детей, а потом расправлялся с ними. А может и вовсе складывал их в ящики в подвале.

Я должен торопиться, – решил Антон, выставив руку с револьвером вперед. – Должен торопиться…

Он зашагал в темноту, подсвечивая ее фонариком.

Когда он стрелял в последний раз? Он не помнил. На стрельбах в тире, в звукопоглощающих наушниках и защитных очках. А когда стрелял в человека?..

Антон подошел к велосипеду и посветил фонарем. Велик был старым, с облупившейся краской на раме и затертыми резиновыми рукоятками на руле. Переднее колесо было согнуто, как будто велосипед швырнули о стену. Спицы повылезали из него, а шина слезла с обода, как змеиная кожа. На руле не было звонка – но если мальчишка хотел остаться незамеченным, он попросту его снял. Антон не встречал таких допотопных звонков, но мог себе представить, как тот дребезжал во время езды.

Я не знаю, – подумалось ему. – Не знаю…

Все, что он знал, так это то, что в развалинах кто-то был. Это он видел собственными глазами.

Антон перешагнул через велосипед и подошел к раскрытым металлическим воротам полуразрушенного барака.

С дороги Антон разглядел, что у здания обвалилась часть крыши – ввалилась внутрь под тяжестью песка. И отсутствовал кусок кирпичной стены – возможно, рухнул вместе с перекрытиями.

Он шагнул внутрь. Посветил фонарем. На полу, в песке, валялся строительный хлам – шифер, гнутые стальные балки, битый кирпич. На стенах, будто фрески, красовались истлевшие проекции вождей. Военные фуражки, кители с медалями. Лица – подтянутые, без морщин. Фотошоп советской эпохи. Послание из прошлого.

Сзади что-то хрустнуло, и Антон резко развернулся, выбросив руку с револьвером вперед. Луч фонаря метнулся в угол и высветил из темноты два горящих глаза.

– А ну-ка стой, где стоишь! – приказал он, целясь аккурат между глаз. – Я тебя вижу.

Из угла послышалось утробное рычание. Антон присмотрелся и увидел оскаленную клыкастую пасть. Вязкие слюни свисали с крепких зубов и нитями лились на пол. Это была огромная черная псина, похожая на волка. Шерсть на загривке зверя стояла дыбом.

– А ну спокойно! – крикнул Антон и собака с лаем бросился на него.

Револьвер громыхнул так, как будто взорвался. Вспышка озарила развалины, а псина взвизгнула, и свалились на бок, кувыркнувшись на песке.

– Твою мать! – Антон перевел дыхание. Опустил револьвер. Руки дрожали. Он навел луч на убитую собаку. Пуля ударила ей в грудь – Антон заметил красную воронку посреди черной жесткой шерсти.

– Собака… – выдохнул он. Посветил фонарем в угол – там копошилось что-то черное. Он сделал несколько шагов и присмотрелся. У кирпичной стены в углу пищали щенята. Еще слепые, совсем беспомощные. Четверо – лезли друг на друга в поисках тепла.

– Блядь! – выругался Антон. – Какого хрена? – он сунул револьвер в кобуру, подошел ближе и присел на корточки.

Хорошо, что это всего лишь щенки, – подумалось ему. В такой неразберихе мог пальнуть и в человека. В старика, в ребенка. В любого, кому вздумалось прятаться здесь, в этих дурацких развалинах.

За каждый выстрел приходится платить. За каждую пулю писать отчет. Оправдываться, объясняться, что пришлось. Смотреть в глаза родственникам, учиться выдерживать их взгляды. Убеждать себя, что другого выхода попросту не было.

Но сейчас это были всего лишь щенки. Четыре глупых создания не больше детской ладошки. Бывают такие выстрелы, за которые не приходится отвечать ни перед кем, кроме себя. И Бога, который у тебя внутри.

Он поднялся и пошел к выходу. Не оглядываясь. Так, и никак иначе. Потому что в резервации по-другому не выжить.

Антон вскарабкался по склону и увидел курившего у машины Гая. Красный уголек сигареты горел во тьме, будто далекий марс.

– Набегался? – спросил Гай. Он бросил сигарету и пошел напарнику на встречу.

– Услышал что-то… пошел прове… – Антон не успел договорить. Гай врезал ему со всей дури, с локтя. В челюсть, по-боксерски. Так, что свалил Антона на песок.

– Твою мать, напарник! – крикнул Гай. – Услышал что-то?! Пошел посмотреть?! Оставил меня одного, спящего! Да меня могли прирезать здесь, сукин ты сын!

Антон попытался встать, но его повело, и он снова упал. Сплюнул кровь. Удар был отменным. Свалил его в нокдаун.

– Ты хоть понимаешь где мы, напарник?! Мы в сраной резервации, забыл?! – бесновался Гай. – Тут наша жизнь ни хуя не стоит! А я держусь за нее, чтоб ты знал! Не собираюсь тут подыхать!

Со второго раза встать получилось. Антон поводил челюстью, ощупал языком зубы. Рот был в крови, но зубы остались целы. А то пришлось бы тащиться к дантисту – по страховке они не церемонились. Кололи дешевое обезболивающее и ставили такие же пломбы.

Молча, он прошел мимо Гая и уселся в машину.

– И все?! – крикнул Гай, когда Антон хлопнул дверцей. – Ничего не скажешь?!

Перед глазами Антона все еще копошились эти беспомощные щенки. Что он мог сказать? Пошел спасать неизвестного кого, а обрек на смерть четверых. Благими намерениями дьявол выстлал дорогу в ад. С этим не поспоришь.

На улице Гай все еще смотрел на Антона, выжидая. Потом плюнул и закурил.

Ему не стоит так кричать и курить, – почему-то подумал Антон. Ему вдруг стало страшно, что их заметят. Какие-то твари, что обитали там, в развалинах, где он побывал. Ведь те глаза, что он видел, принадлежали не собаке. Чему-то похуже. Чудовищам, о которых так распространялся его напарник.

Он открыл дверцу.

– Садись. Нужно уезжать отсюда. Нас могли услышать…

– Да что ты говоришь?! Ну, блядь, гений! Конечно, могли услышать и услышали, как ты стрелял там…

Он проснулся от выстрела, – понял Антон. – Когда я застрелил собаку.

– Я видел кого-то, – сказал Антон.

– Видел? – переспросил Гай. – Ты жрешь эти свои таблетки или забросил их, а, напарник?!

Таблетки. Ну, конечно. Как он мог не приплести их?!

– Думаешь, я псих?! – сорвался Антон.

– Задумался! Теперь!

– Пошел ты!

И в это время темнота сзади Гая шевельнулась. Обрела формы – тощие руки, косматую голову. А потом прыгнула на него. На спину. Вцепилась в лицо длинными пальцами, шипя и извиваясь.

– Блядь, что за тварь?! – заорал Гай, пытаясь стащить, сбросить с себя это безумное существо.

Антон выхватил револьвер и выскочил из седана. Но прицелиться не успел – Гай схватил тварь за грязные космы, и сбросил на дорогу, поддав ногой. Антон направил на тварь луч света – это был человек. В лохмотьях, чумазый, исхудавший, почти потерявший разум и облик, но человек. Он встал на четвереньки и оскалил гнилые зубы.

Гай вытащил револьвер и направил на него.

– Стой, сука!

Антон заметил, что лицо у Гая было расцарапано до крови.

– Антон? – позвал Гай. – Ты со мной?

– Да.

– Надо связать эту срань! Что это такое вообще? Ты видишь?!

– Это человек. Кажется, мужского пола.

– Человек? Да, блядь, ты шутишь? – ответил Гай. – Зайди-ка к нему слева. Попробуем его повязать. Держи, – он бросил Антону наручники. – И не упускай его из виду.

– Да, да… конечно.

Антон сунул револьвер в кобуру, закрепил фонарь под ремнем – освободил обе руки. Зашел слева. Человек, или что это там было, попятился на четвереньках, пытаясь выскользнуть в темноту. Заросшее, грязное лицо с безумными глазами – длинные руки и ноги – все это двигалось, рычало, скалилось на свет фонаря.

Не таких чудовищ Антон себе представлял. Не настоящих. Он подумал о том существе, что являлось ему во снах. Может и оно прячется где-то среди развалин?

– Давай! – крикнул Гай, и Антон бросился на тварь. Сбил ее на дорогу, в песок, пытаясь надеть наручники. Но тощее тело выскальзывало, как будто растекалось. Он хватал его за руки, но не мог удержать. И тут подоспел Гай. Ухватил тварь за голову, придушил локтем и оттащил в сторону. Антон поднялся и кинулся следом – с этими идиотскими наручниками, уже скользкими от пота и крови.

– Да не тормози ты! – Гай с трудом удерживал извивавшееся, рычащее существо. – Вяжи ему руки!

Тяжело дыша, Антон сумел ухватиться за тощее запястье и заломать руку твари за спину, щелкнул наручниками, схватил вторую руку и нацепил браслет и на нее.

– Все, все, – задыхаясь, сказал он. – Готово… блядь…

Гай отпустил тварь и со всего маху пнул ее под ребра. Уселся сверху, придавив дергающееся тело к земле.

– Все, сукин ты выродок! – выпалил он. – Не мельтеши! Как думаешь – зачитать ему права?

Гай засмеялся. А Антону было не до смеха. Он смотрел на свои руки, липкие от крови и не мог понять, чья она – его или этого безумца.

Гай приподнялся и перевернул тварь на спину. Придавил грудь коленом.

– Дай мне фонарь, – попросил он напарника.

Фонарь валялся в пыли – вылетел из-под ремня во время борьбы. Антон поднял его и передал Гаю.

– Ну и что ты за хуйня? – спросил Гай, посветив фонарем в заросшее лицо.

Это был человек, Антон не ошибся. Мужчина неопределенных лет в каких-то обносках. Он скалил гнилые зубы и плевался кровавой пеной. Мычал что-то нечленораздельное.

– Он что – не умеет говорить? – спросил Антон.

– Не знаю, – ответил Гай, глядя в черные расширенные зрачки. – Такого я еще не встречал…

– Что будем с ним делать?

– Не знаю. Эта тварь пыталась убить меня…

Он пришел за мной, – подумал Антон. – Из тех развалин. Почему не напал на меня там?

– Может быть, он… что-нибудь знает?

Гай с удивлением взглянул на напарника.

– Что он может знать?! Посмотри на него.

– О детях, которые пропадают. Я видел там велосипед, мне показалось…

– Хватит! – оборвал Гай. – Нам это не по карману. И так в дерьме по уши…

– Он больше не дрыгается, – заметил Антон.

– Дышит.

Гай все еще держал его коленом.

– На-ка, – он протянул Антону фонарь. – Перекурю.

Гай достал пачку сигарет, закусил фильтр. Вытащил зажигалку и вышиб искру. И тварь снова задергалась под ним, замычала, пуская слюну.

– На что ты уставился? – процедил Гай. – А!?

В расширенных зрачках этого нелепого питекантропа отразился испуг. Он замычал и попытался отползти.

– Да, блядь, что с ним такое?!

Антон подошел поближе. Увидел, как изменилось выражение безумного лица. Теперь на нем отразился страх – такой, каким, наверное, он был изначально. Первобытным. Сжирающим изнутри.

Он проследил за испуганным взглядом.

– Это твоя зажигалка, Гай.

– Чего?

– Он увидел твою зажигалку… И, кажется, он ее узнал.

Конец второго эпизода.

3

С годами человеческая память истлевает. И то, во что когда-то верил человек, что обещал не забывать, ради чего собирался жить – превращается в тлен. С годами человек забывает, каким он был когда-то, в самом начале своего пути. Забывает, какой выбор он сделал.

Гай помнил, как сидел в узкой комнатушке, залитой белым светом. Там был только стол, стул и бумажный стаканчик кофе на столе. Гай сидел, сложив руки замком, ощущая какими потными стали его ладони. Ему было девятнадцать – но в тот момент казалось, будто только-только стукнуло шесть. Это был последний пункт – там, за дверью, лежала Обновленная Европа. И он не собирался отступать.

Вместе с ним в кабинете находилась женщина – начальница миграционного ведомства. Именно она задавала последние вопросы – уже после свидания с полиграфом. Женщина была красивой. Но красота ее казалась холодной, как поздняя осень, в красках и дождях. Ее костюм был красным, строгим: юбка чуть выше колена, сшитый по меркам пиджак. На вид чуть больше сорока – в гетто женщины в таком возрасте, в большинстве своем, выглядели старухами. Эта же была ухоженной – ее хотелось раздеть и загнуть на столе, по-собачьи.

– Ты когда-нибудь убивал людей, Гай? – спросила она. Не предложила отсосать, а спросила про то, не убивал ли он людей.

– Нет, мисс.

– Это правда? – переспросила она. Ее глаза смотрели пристально. Выворачивали. Хотелось отвести взгляд. Но он не отвел.

– Да, мисс.

На самом деле это было неправдой.

– Хочется верить. За тебя поручился отец – опытный пожарник, нам нужны профессионалы в Обновленной Европе, в Голдтауне. Но я хочу тебя спросить вот о чем – если ты соврал, готов ли ты понести наказание? А если сказал правду – готов ли бороться с теми, кто соврал? Мы впускаем тебя в свой дом, и ты должен уважать его. И оберегать.

– Я понимаю, мисс. Я хочу быть полицейским. Хочу спасать людей…

Она улыбнулась. Но ее накрашенные глаза оставались печальными и пустыми. Она не верила ему. И в него. Слишком многое случалось здесь, в этой белой комнатенке.

– Ты хороший мальчик, Гай. Добро пожаловать в Голдтаун…

Гай рывком поднял парнишку на колени и швырнул к машине. Это было несложно, оборванец оказался легким, словно внутри у него был птичий скелет: полые кости, мышцы и сухожилия. Не хватало только перьев и крыльев за спиной. Гай бросил его с такой силой, что тот впечатался в заднее крыло седана и отскочил обратно – завалился на спину, в пыль. Гай прыгнул к нему по-кошачьи – одним прыжком. Снова схватил за шкварник и поднял на колени. Припечатал к боковой дверце и сунул под нос зажигалку.

– Что это такое?! – заорал он. – Ну, блядь, что ты так на нее пялишься, выродок?! – Гай кричал, а изо рта его летели слюни. – Подпалить тебе бороденку, ублюдок?! Хочешь, чтобы твое ебало подрумянилось?!

Это было невыносимо – избиение младенца. Антон ухватил напарника за плечи и оттащил от испуганного бедолаги. Развернул к себе.

– Очнись! – крикнул он в обезумевшее лицо Гая. – Очнись, мать твою!

– Что?! Чтооо? – задыхаясь, проревел Гай. – Эта тварь хотела меня придушить! Блядская тварь!

– Да посмотри на него! – Антон развернул напарника к оборванцу и ткнул в того лучом фонаря. – Что ты с ним хочешь сделать?! Прибить его?!

По заросшему испуганному лицу текли слезы вперемешку с соплями. А между ног растекалось темное пятно.

– Это ребенок, Гай. Большой ребенок!

Гай остыл. Успокоился. Сбросил руки Антона со своих плеч. Но все еще в злобе раздувал ноздри – дышал тяжело, как заядлый курильщик.

– С ним не получится, как с уголовником, – добавил Антон. – К нему нужен другой подход.

– Он бесполезен, – огрызнулся Гай. – Мы от него ни хрена не добьемся.

– Я чувствую, что он как-то связан с нашим делом, – глядя на скулящего, грязного парнишку, сказал Антон. В детстве он бы принял его за лешего – лесную тварь, про которую рассказывал отец.

– Даже если так – он ничего тебе не расскажет. Еще и обоссался, блядь…

– Надо снять наручники.

– Предлагаю бросить так – в браслетах.

Антон посмотрел на Гая, не понимая, шутит тот или нет. Кажется, он не шутил.

«Слишком много, – подумал Антон. – Для одной ночи. Дети в гетто, как щенки. Одни посреди холодной ночи, полной чудовищ. И мы этому виной»

– Нет, – ответил он Гаю. – Я сниму наручники.

Гай ошалело поглядел на напарника.

– Сдурел?

– Он важен. Я чувствую.

– Что с тобой такое, Антон?! Что, блядь, с тобой такое?!

– Он отведет нас, я уверен, – сказал Антон. – Он видел что-то, что сделало его таким. И он покажет нам, если мы будем к нему добры.

– Он свалит при первой возможности.

Антон посмотрел на оборванца.

– А разве не этого ты хочешь? – спросил он у Гая. И не дождавшись ответа, вытащил ключи от наручников. – Смотри, – сказал он вжавшемуся в комок парнишке. – Я хочу их снять. Наручники. Ты понимаешь?

Он не понимал. Бормотал что-то, пуская слюни. От его передних зубов почти ничего осталось – черные пеньки. И он постоянно облизывал их распухшим языком. Лицо – впалые щеки с клочками волос, глубокие впадины глаз с чем-то черным на дне, изъеденный коростами нос. Не человек – уродец из средневекового цирка. Антон увидел его руки – окровавленные птичье лапки с когтями.

Не его кровь, – понял Антон. – И не моя.

Он посмотрел на Гая. Его щеку прорезали несколько кривых бороздок. Этот хрен выскочил из темноты и вцепился Гаю в лицо – конечно, ему есть, за что его ненавидеть.

– Надеюсь, этот пидрила не заразен, – сказал Гай, ощупывая царапины.

Антон сделал шаг к оборванцу, но тот замычал и попытался отползи. Засучил босыми пятками по песку.

– Я хочу тебе помочь, ты понимаешь? – он обернулся к Гаю. – У нас остались чипсы?

– Не знаю. Наверное… Хочешь его покормить?

Да. Он хотел. Как злую собаку, которую можно приручить. Если в этом существе не осталось ничего человеческого, значит, нужно попытаться поладить с его инстинктами.

Антон обошел машину с другой стороны и отыскал на заднем сидении пакет с чипсами. Запустил туда руку – осталась только горсть крошек. Значит, придется кормить с руки.

Он вернулся к скулящему оборванцу. Присел на корточки.

– Смотри, – он протянул ему горсть жирных картофельных крошек на ладони. – Это вкусно. Хочешь попробовать?

Гай наблюдал, сложив руки на груди. Он не собирался вмешиваться – если эта тварь набросится на Антона или вопьется ему в руку, это будет уроком. Все, что они тут делают – ищут приключений на собственный зад. И делают это чертовски профессионально.

– Смотри, – сказал он, – укусит.

Антон пропустил мимо ушей.

– Вкусно, – повторил Антон. – Еда. Вкусно.

Он сделал жест, как будто закинул крошки к себе в рот и прожевал их с довольным видом.

– Ммм, вкуснятина.

Он снова протянул ладонь.

– Бери. Ешь. А потом мы снимем наручники.

– Айк, – сказал оборванец. – Ешь.

Он встал на колени и потянулся к ладони Антона. Недоверчиво и в то же время так, словно ждал этого долгие годы. С заломленными за спину руками, закованный в кандалы, он вытянул шею и коснулся языком жирных картофельных крошек. Как муравьед – утянул в рот облепленный крошками язык.

– Да, – похвалил его Антон. – Вот так. Вкусно.

– Кормишь его, как собаку, – подал голос Гай.

А парнишка уже ел с руки, собирал губами крошки и сглатывал их, облизывался и снова возвращался к ладони. Он съел все, и когда шершавый язык начал облизывать Антону ладонь, он остановил его.

– Все, хватит. А теперь позволь мне снять это. Наручники.

Он снова достал ключ. Зашел оборванцу за спину и без труда снял браслеты.

– Теперь смотри за ним в оба, – посоветовал Гай. – Я церемониться не стану.

Антон бросил Гаю наручники и вернулся к пареньку. Сел на корточки. Посмотрел в глаза.

– Что же с тобой случилось? – спросил он.

А в ответ услышал мычание. И какие-то дурацкие обрывки слов.

– Айк… айк… там… едный… айк…

И вдруг оборванец бросился на Антона. Схватил его своими тощими руками.

– Эй, блядь! – крикнул Гай, выхватив револьвер.

– Нет, нет! – закричал Антон напарнику. – Все нормально! Все нормально… все хорошо, – он перевел дыхание. – Он просто… плачет.

Парнишка крепко держал Антона за спину, смяв рубаху, а его тощее тело сотрясали беззвучные рыдания.

Резервация сжирает тебя, как рак. И ты становишься, как она – высушенным желтым пугалом, сбитым с шеста на землю.

«Странно, что у этого парнишки еще остались слезы. Что эта жара не высушила их» – подумал Антон, ощутив мокрое пятно на своем плече. Оборванец прижался к нему колючим лицом – дышал тяжело и жарко.

Сломанные жизни. Они в гетто на каждом шагу. Лежат под жгучим солнцем, превращаясь в сморщенных карликов.

«В таких, как этот бедолага» – подумал Антон.

Резервация – королева-мать, которая плодит чудовищ, – вспомнились ему слова напарника. Кому, как не Гаю, знать это.

Антон посмотрел на напарника.

В нем тоже ворочаются змеи, – подумал он. – Хоть он и пытается это скрыть. Все, что казалось мертвым, снова зашевелилось у него внутри…

– Нужно уезжать, – сказал Гай. – Было шумно… – он огляделся, – теперь мне не нравится эта тишина.

Антон отстранил от себя плачущего оборванца, и поднялся с колен.

– Мы должны вернуться туда, – сказал он, глядя на развалины, где на него напала собака.

Гай проследил за его взглядом.

– Ты рехнулся? Вообще слушаешь, о чем я говорю?!

Он должен был забрать тех щенков. Если уедет сейчас – резервация сожрет и его. Сбросит в дорожную пыль – пугало с шеста – и растопчет. И однажды он обнаружит себя мычащим существом, прячущимся в развалинах гетто.

– Ждите здесь, – сказал он, вытащив револьвер. – Я мигом.

– Антон! – крикнул Гай, не понимая, что происходит. – Ты совсем ебанулся?! Антон!? Да что нахуй с тобой такое?!

Но Антон уже скользил вниз по склону – забирал полные ботинки песка. Туда – к погнутому велосипедному колесу, к обвалившейся крыше, к проекциям вождей на кирпичных стенах.

Дурная кровь, – думал он, смотря под ноги, – рано или поздно выкинет какой-нибудь фортель.

Он перескочил велосипедный руль и впрыгнул в темный барак. Включил фонарь – взрезал набухшую тьму, вывалив из нее кучи строительного хлама. Увидел тот угол, откуда на него бросилась псина. Ее саму – черный мохнатый мешок на песке, блеснувший отблеском глаз. Скакнул вперед, к щенятам. Но угол был пуст. Луч фонаря заметался по сторонам, то там, то там – зигзагами, восьмерками – по стенам, по кучам мусора, по песку. Щенят нигде не было.

– Что за хрень? – прошептал Антон. Он затих, прислушавшись. Но ничего не услышал. Только как дышал сам, с присвистом – как будто отцовскими легкими.

«Ты давно пил свои таблетки?»

Странный вопрос в неподходящем месте – ночью, на задворках гетто. Но что, если Гай был прав? Хороший коп с правильными вопросами…

«Так давно ли ты пил свои таблетки, напарник?»

Гай знал, что Антону назначили курс лечения антидепрессантами. Но что он мог знать о причинах? О гребаном алкогольном делирии?

Порой Антону мерещились странные вещи, но никогда галлюцинации не сплетались с реальностью настолько сильно. Никогда не выходили из-под контроля.

«Бросите таблетки – и вскоре не сможете отличать реальность от галлюцинаций. А значит – мне придется рекомендовать отстранить вас от работы. И направить на принудительное лечение в стационар»

Врач говорил спокойно и тихо. Так, что даже не заглушал манометра, тикающего в его кабинете. Антон сидел на кушетке и застегивал рубашку. Живот ныл от пульпаций – у врача были сильные пальцы, несмотря на обманчивый внешний вид. Лысина, очки и тонкие седые усики. Этот человек мог запросто сломать Антону ребра.

«Запомните, – сказал врач, – галлюцинации возникают не во время вашего злоупотребления спиртным. Но после. Когда вы уверены, что похмелье кончилось и можно со спокойной совестью идти на работу… »

Антон собрался и ушел. Купил в аптечном киоске таблетки по рецепту и бутылку воды. Это было месяц назад. Он не помнил, когда бросил лечение. Наверное, когда решил, что завязал с выпивкой.

Антон вынырнул из воспоминаний и обнаружил себя идущим к выходу из барака. Он оглянулся – собака лежала все там же.

Тупая псина!

Он покачал головой и с улыбкой вышел на улицу. И сразу почувствовал обжигающие лицо песчинки. Прикрылся рукой от поднявшегося ветра и сквозь пальцы посмотрел на дорогу.

– Господи! – выдохнул он.

В свете фары маячила тень. Это был Гай – он что-то кричал и размахивал руками.

Догадаться было несложно – их услышали. И теперь со стороны песчаного квартала к ним кто-то приближался.

Антон побежал, прикрываясь от порывов ветра, от песка, летящего в глаза.

Что-то зарождалось там – по ту сторону дороги, в бесплодных пустырях. Во тьме. Какая-то ужасная сила поднималась от земли – со сверканием молний и грохотом грома.

– Твою мать, твою мать!.. – Антон вцепился в песчаный склон руками и начал карабкаться вверх. А Гай в это время уже заводил мотор Седана.

Антон выскочил на дорогу и увидел вдалеке фары приближавшихся из-за горизонта машин. Их было много – они мельтешили в ночи, как светлячки. Антон заметил оборванца, сидящего в пыли. На бегу, он подхватил его под мышки и затащил на заднее сидение. Сам плюхнулся туда же и захлопнул дверь. По обшивке седана забарабанили мириады песчинок – слились в беспрерывный гул. И Антону на миг показалось, что их погребет под этим песком.

– Гони, гони отсюда!.. – в испуге, скороговоркой выплюнул он. – Гони, Гай…

Гай развернул Седан юлой. Волна песка из-под колес взмыла вверх, и Гай ударил по газам. Машина рванула с места, мигнув задними огнями. Они помчались прочь, освещая дорогу только одной расколотой фарой.

– Ни черта не видно! – сказал Гай, всматриваясь в лобовик, по которому вяло елозили дворники, сгребая пыль и песок. Он накинул ремень безопасности. – Слетим на раз!

Антон перебрался на переднее сидение. Дорога и впрямь была слепой – свет вяз во тьме, выхватывал песчаную желтизну у самых колес. Гай держал руль крепко, так, что побелели костяшки его пальцев.

Сзади оборванец забился между сидушками, накрыв голову руками. Он что-то бормотал, но гул ветра и песка делал его голос почти неслышным.

Антон глянул в боковое зеркало – где-то там, за летящими по ветру песчаными лентами, мелькали кругляки зажженных фар. Не меньше десятка – как-то уместились на узком дорожном полотне.

– Они догоняют, – сказал Антон.

Гай оглянулся. И тут же вернулся к дороге.

– Посмотрим, – сказал он, сжав рулевое колесо.

Сзади послышались хлопки. Может, стреляли, а может ветер бросался спекшимся песком.

– Стреляют? – спросил Антон.

И после его слов у Седана лопнуло заднее стекло – разлетелось по салону острым дождем. Внутрь тут же ворвался порыв ветра, швырнул песком – жгучим, как дробь.

– Твою мать! – оглянувшись, крикнул Гай. – Заткни его чем-нибудь! А то нас засыплет…

И в это время дорога впереди вспыхнула ярким светом. Густой, он прошил седан насквозь, как рой трассирующих пуль. Все, что увидел Гай, перед тем, как машина перевернулась – стальной отвал, сведенный в виде наконечника стрелы. И они налетели на этот отвал со всей дури – прошли по касательной. Стальной, острый край отвала содрал боковину седана, как кожуру, плюнул искрами, и сбросил полицейскую машину с дороги. Вниз, к песчаным дюнам, к комкам сухих кустарников. Автомобиль рухнул на бок, заскользил по песку, но потом его развернуло, и он несколько раз перевернулся, прежде чем остановиться. Фара все еще горела, выхватывая из темноты кружащий в воздухе песок. Седан лежал на крыше – поверженный, пойманный в силки зверь.

Гай пошевелил руками – отцепил их от руля. Потом отцепил руль от себя – его впечатало в рулевое колесо, мышцы сплющились, как пластилин. Ему казалось, он поломал несколько ребер. Во рту стоял привкус крови. Гай поглядел на Антона – его напарник успел накинуть ремень, это его и спасло. Иначе вылетел бы из машины и превратился в фарш. Отвал прошелся с пассажирской стороны – вывернул двери, как кости из вареного мяса.

– Ебаный же… в рот, – выдохнул Антон. Его лицо изрезали осколки стекла, кровь капала вниз, на потолочную обшивку седана. Он старался выпутаться из перекрутившегося ремня.

Гай аккуратно отцепил ремень и кувыркнулся вниз. Он попытался открыть дверь, но та не поддалась. Тогда он слепо нащупал револьвер в кобуре.

– Сейчас они… спустятся, – сказал он Антону. – Нужно будет стрелять…

Антон, наконец, щелкнул карабином и свалился вниз. Осмотрел задние места – там было пусто, словно парнишку выкинуло из салона во время столкновения.

– Черт! – выругался он и на коленях выбрался из машины.

Гай вылез следом.

На склоне стояли вооруженные люди. Фигуры с автоматами в слепящем свете прожекторов. Антону удалось разглядеть одного – тугие, высокие берцы под колено, военные штаны, куртка с длинным рукавом, поверх – жилет с карманами. На лице полумаска, спасающая от обжигающих ветров. Типичный боевик, пират песчаных морей.

– Prastaav ka virodh nahin! Ham ek ladaka hai! (хинди.Предлагаю не сопротивляться! У нас мальчишка!), – донеслось сверху, с дороги. Откуда-то из слепящего света.

– Хуев спайдермен, – шепнул Гай. И добавил громче. – Kya any ladaka?! (хинди. Какой еще мальчишка?!)

–Jo apanee kaar se baahar kood gaya! (хинди.Который выпрыгнул из вашей машины!) – ответили сверху.

Гай засмеялся. Наигранно, жутко.

Антону показалось, что сейчас начнется стрельба, в которой им было не выстоять – боевиков было много, к тому же здесь, в низине, Гай с Антоном были как на ладони.

– Что происходит, Гай?.. – шепнул он.

– Да и плевать на него! – крикнул Гай. На английском. – Что вам надо?! У нас нет ни денег, ни … – он оглянулся на раздолбанный седан, – машины…

– Все это не нужно! – сказал голос с дороги. Оказывается, ему тоже не нужен был переводчик. – Нам нужны вы! Двое полицейских из-за периметра! Радваньски и Пател!

«Вот так номер, – удивленно подумал Антон. – Они знают, кто мы такие…»

– Для чего?! – крикнул Гай. – Повесить в назидание другим?!

Он все еще держал пистолет дулом вниз, но стрелял Гай быстро. Смог бы уложить двоих, прежде чем его изрешетили из калашей.

Голос засмеялся. Как будто смеялся сам свет.

– Всего лишь поговорить! С вами хотят всего лишь поговорить!

– О чем?!

– О троянских конях.

Антон с Гаем переглянулись.

Троянский конь – древний миф, набивший оскомину. Герои, пробравшиеся в осажденную Трою в чреве деревянного коня. И резавшие глотки спящим солдатам под покровом ночи.

– Вам придется поехать с нами, – добавил голос.

– Спорное утверждение! – крикнул Гай. И шепнул Антону. – Придется.

Но Антон и так это знал. Все, что они могли – это вытянуть несколько лишних минут. Чтобы осмотреться. И понять, что отступать им некуда. Единственное, что могло их спасти – это буря. Но она только зарождалась там, по ту сторону дороги и здесь, в низине, была еле уловима. Трепала сухие кустарники и мела песчаную пыль.

– Но все же вам придется, – повторил голос. – Мне отдали приказ, а я привык исполнять приказы. Поэтому, так или иначе, но вам придется пойти с нами.

– Хорошо! – ответил Гай. – Мы пойдем.

– Вот и славно. Сейчас к вам спустятся мои люди – обойдемся без глупостей. Вы отдадите им свои стволы – позже их вам вернут, обещаю.

– Не нравится мне все это, – шепнул Антон.

– Если бы хотели убить – убили, – ответил Гай. – Делай, как они говорят.

Антон увидел, как к ним, по склону, скользят вооруженные люди. При полной амуниции, с тяжелыми автоматами – они двигались легко и быстро. И вскоре были рядом – джинны с перемотанными арафатками лицами – щелкнули Антоновой кобурой и выудили из нее револьвер. Умело, быстро. Тррр – и из барабанных камор в обветренную ладонь выскользнули масляные патроны.

Антон посмотрел на Гая – с его револьвером сделали то же самое.

– Поджчниматесь, – приказал один из джиннов. Говорил он с акцентом и был грубым. Толкнул Гая в плечо.

– Аasaan! (хинди.Полегче!) – возмутился Гай.

– Не джнаю по-вашему, – буркнул джинн. – Тшагай! – он мотнул дулом автомата в сторону дороги. – Туда.

Напарники двинулись к песчаному склону. Сначала Гай, а следом Антон. Вскарабкались по склону, к слепящему свету прожекторов.

Тут, наверху, стояли люди – будто высеченные из ночной тьмы. Утопали в белом свете, вбирали его в себя, словно квазары. Антону показалось, что они кружат вокруг него и Гая. Неуловимые для выстрела тени, вышедшие из темноты к свету.

Машина, на крыше которой располагались прожектора, была похожа на монстра. Угрюмого, серого и злого, как голодный волчара. Готового жрать каждого, кто посмеет оказаться у него на пути. Отвалы были приварены косыми швами – машина-таран, созданная уничтожать любые преграды. На двери автомобиля Антону удалось разглядеть символ – выброшенная вверх рука, сжатая в кулак внутри древнегреческой Омеги (Ω).

– Садитесь в машину, – сказал знакомый голос. Антон попытался разглядеть того, кто с ними разговаривал. Но свет, которым их слепили, был слишком ярким.

Обжигающая враждебная пустота, – вспомнил Антон. Так оно и было.

– Путь неблизкий, мы должны успеть к рассвету…

– Кто вы такие? – спросил Гай. Он стоял рядом с Антоном, и, казалось, был одним из джиннов. Вбирал в себя свет, превращаясь в гудящий квазар.

Он здесь среди своих, – вдруг подумал Антон. И это его напугало. На секунду он подумал, что больше никогда не вернется домой.

– Мы Омега! – ответил голос. – Третья сила. Чистые врут!

– Сопротивление, – негромко сказал Гай сам себе. Но Антон его услышал.

– Времени мало! – крикнул голос. – Мы должны ехать! Должны обогнать бурю.

Буря и правда набирала обороты – в свете фонарей было видно, сколько песка кружило вокруг.

Антона толкнули в спину, к машине с прожекторами. Чьи-то руки открыли дверь и его запихнули на заднее сидение. Гая втолкнули следом.

– Где мальчишка? – спросил Антон у сидящих спереди затылков. К нему обернулся тот, что сидел на пассажирском сидении. Стащил с себя маску.

– Откуда вы его взяли? – спросил он.

У Антона все еще рябило в глазах, поэтому он не сумел разглядеть своего собеседника. Отметил только смуглую кожу и бороду, похожую на пучки черного сантехнического льна. Этот человек вел с ними переговоры, Антон узнал по голосу. Сразу же, в мыслях, окрестил его индусом.

– Попросил подвезти, – ответил Антон.

– Какое чудо, – улыбнулся в ответ Индус. – Вот, возьми, – он протянул Антону носовой платок. – Тебя нехило посекло.

– Ага, – Антон приложил платок к лицу. Крови было много, и вскоре платок отсырел так, что пришлось выжимать.

Машина дернулась, прожектора погасли, сменившись светом фар. Рука водителя дернула ручку скоростей, и монстр покатил по песку в сторону жилых кварталов. За ним потянулся хвост из остальных машин.

– Зачем вы стреляли? – спросил Гай. – Если хотели просто поговорить?

– Самир стрелял по колесам, – ответил Индус. – Буря…

Он пожал плечами.

– Так где мальчишка? – повторил свой вопрос Антон.

– Где-то сзади, – ответил Индус. Он помолчал и добавил. – Забудь об этом. Никто здесь не пострадает.

– Он важен для меня, – сказал Антон.

Индус промолчал.

Наверное, – подумал Антон, – для них дико говорить о важности чьей-то жизни, кроме своей. Каждый день здесь кого-то убивают. Все эти люди с замотанными банданами лицами, – он посмотрел в окно, рядом с ними ехал джип, под завязку набитый вооруженными людьми, – так и умирают, не открыв своего лица. Это война. Она обесценивает человеческую жизнь. Делает ее несущественной.

– Как нас нашли? – спросил Гай. Он был немногословен. Выспрашивал только по делу.

– На вас давно нацепили маяк. И глушилку, – сказал Индус. Он обернулся и посмотрел на Антона темными глазами.

– Что? – спросил Антон.

– Нет. Ничего, – он перевел взгляд на Гая. – Чистые вам нацепили глушилку еще на блокпосту. И заглушили вас, когда вы начали импровизировать с подменой трупов.

– Не понимаю, – произнес Гай. – Зачем все это?

– Вы должны были искать Кенига. И найти его. Все, что могу вам сказать. Остальное вам расскажут с глазу на глаз.

– Выходит мы тут под колпаком… – сказал Гай.

– Думаешь только здесь? – переспросил Индус. – Из какого-то ты квартала?

– Я жил за мостом. Там теперь Чистые.

– Мост горел…

– Я знаю…

– С людьми!

– Знаю!

– Его подожгли Чистые! – добавил Индус. – Те, кто теперь в их рядах.

– Никто не знает наверняка, – ответил Гай.

– Все давно известно!

Пропаганда. Информационная война. Каждая сторона валит друг на друга ведра кровавых помоев. А потом вооруженные люди топчутся в этих помоях, прикрываясь правым делом. И каждый, действительно, верит в вину другого. Готовясь насиловать и убивать инакомыслящих, стоящих по ту сторону баррикады.

– Ты как? – спросил Гай у Антона.

– Нормально, – ответил тот, вытирая кровь с лица.

– Ты когда-нибудь убивал людей, Гай? – спросил Индус с интересом.

– Спроси, что полегче у полицейского…

– Нет. Не там – тут, – Индус белоснежно улыбнулся. – Убивал, когда был гражданином резервации?

– Нет, – коротко ответил Гай.

– Я спрашиваю, потому что ты bhediya(хинди.Волк). Ты бы смог! В тебе чувствуется стержень, резервация тебя озлобила и закалила. Ты был бы настоящим солдатом сопротивления.

– Main nahin maara (хинди. Я не убивал), – еле слышно сказал Гай.

– Я знаю, – ответил Индус весело. – Иначе, как бы ты оказался в Голдтауне, правда?

Антон посмотрел на напарника. Тот сидел, тяжело дыша, опустив взгляд. Но то была не усталость, а злость. Чертовы ублюдки знали, куда надавить.

Эти люди, – подумал Антон, – они знают. Чувствуют змей внутри. Потому что у самих полные желудки этих ползучих гадов. Они хотят, чтобы они полезли из Гая, и начали жрать всех подряд.

Машину трясло. Она вся скрипела и шевелилась, будто живая. Отвал взрезал песчаные дюны, как волнорез. Разбивал спекшиеся куски песка вдребезги. И вся эта каша, гонимая ветром, обрушивалась на лобовик автомобиля разъяренным цунами. Но монстр, рыча, гнал вперед, и казалось, его нельзя было остановить. Тьма постепенно начинала рассеиваться, где-то сзади занимался рассвет. Тусклый, занесенный песком, он вычерчивал из темноты очертания унылого пейзажа вокруг. Развалин домов в низинах, одиноких деревьев, со скрюченными ветвями, обгрызенного горизонта.

Столько историй было выдумано про закат человечества. И все они были правы, все они были собраны здесь – в этом богом забытом месте. В занесенной песками резервации.

Это место никогда не возродится из пепла. Оно должно быть таким, – подумалось Антону. – Как будто бы мы залезли под кровать, в логово к детским монстрам.

Он бросил в ноги мокрый от крови платок и откинулся на спинку. Ему хотелось спать. Но кровь щипала глаза. От нее слиплись ресницы. Ему необходимо было умыться и глотнуть сладкой воды. Чтобы прийти в себя. Почувствовать себя человеком.

– Антон? – позвал Гай. – Ты как, держишься?

– Угу.

Индус обернулся на голос. Оглядел Антона.

– Наш врач его подлатает. Шрамы украшают…

Ему никто не ответил. Не было сил. И он снова отвернулся к дороге.

Гай думал о Мирре. О детях. О том, что она, наверное, обрывает телефон, разыскивая своего ненаглядного Гая.

Сначала злилась, – подумал он с улыбкой. – А теперь переживает. Уложила детей спать, поцеловала их на ночь, и к телефону. Всю ночь, не смыкая глаз. И с каждым звонком, с каждым выстрелом вхолостую ее сердце замирало. Конечно, она знала, что он до сих пор в резервации. Но так не хотела этому верить…

От мыслей о Мирре у Гая заныло в груди. Они жили вместе девятый год, но он любил ее так же, как в самом начале. Когда они только встретились.

Если мое сердце болит по тебе, значит ли это, что я люблю тебя? – как-то спросил он у нее. Они лежали в постели, в водовороте белых простыней. На Мирриных бедрах подсыхала сперма Гая, а он лежал, прижавшись губами к ее шее. Шептал ей дурацкие вопросы, совсем несвойственные индийцу. Но они жили в Голдтауне, в золотом городе, полном утопических свобод.

– Это значит, что ты еще жив, – сказала она тогда. И рассмеялась.

Теперь Гай знал, что тогда она сказала правду.

Если мое сердце болит по тебе, значит, я еще жив, – подумал он. – И я обязательно вернусь к тебе, чтобы унять эту боль.

Машину тряхнуло и Антон, успевший задремать, дернулся, открыв глаза. Глянул в окно. Они свернули с дороги, черпнув отвалом груду песка.

– Что происходит? – спросил он у Гая.

Дороги тут не было – они ехали по спекшемуся песку, с хрустом ломая его затвердевшую плоть.

– Я не знаю, – ответил Гай.

Они уезжали прочь от жилых кварталов, к маячившим на горизонте развалинам. Антон оглянулся – рой светляков поредел, за ними следовала всего пара машин. Остальные помчались дальше по дороге, не сбавив скорости.

– Куда мы едем? – спросил Антон.

– Увидите, – ответил Индус.

– Чем был так важен Кениг? – задал вопрос Гай. – Что ради него стоило затевать такое?

Индус повернулся к Гаю.

– Можно мне задать тебе тот же вопрос? Чем вам был так важен этот сраный старик? Что у вас там за толерантность такая, что вы, двое мужиков, едете в резервацию за смердящим трупом какого-то ебаного педофила?!

– Мы исполняли приказ, – сказал Гай. – Произошло убийство гражданина Европы на неподконтрольной Альянсу территории…

– Да заткнись ты нахуй со своими формулировками! – оборвал Гая Индус. – Ты ведь жил здесь и знаешь, какая мразь приезжает сюда трахать наших детей! Не твоих, твои теперь за периметром, а наших! Ты ведь не оскотинился, Гай. По глазам вижу. Так какого хуя вам так сдался этот старик?!

– Забудь, – Гай махнул рукой.

– Ты скоро узнаешь, – сказал Индус. – Но вот тебе мое мнение. И как оно тебе, по душе? Ты защищаешь таких, как этот старик. От нас. Как будто мы их тащим сюда силком и подкладываем под них своих детей!

Гай больше не отвечал. Молча смотрел в окно.

Индус подождал и отвернулся к дороге.

Буря нагнала их. Накрыла волной. И все, что было вокруг, вдруг исчезло. Не стало ни неба, ни земли, ни тех развалин, что маячили на горизонте темными огрызками. Все смешалось, стерлось, испарилось. Как будто сцену из фильма накрыло рябью телевизионных помех. Весь мир в мгновенье сузился до тесного автомобильного салона, освещенного парой маловольтных ламп.

Водитель не сбавил хода. Наоборот – выжимал из машины всю лошадиную мощь. Бояться было нечего, вокруг расстилалась пустошь – и они пересекали ее, стараясь обогнать бурю, вырваться из ее пыльных туч.

– Это еще что, – сказал Индус, – бывают такие, что переворачивают машины к чертям! Представляете? – он обернулся. – Какая нужна сила, чтобы перевернуть этого зверя?!

– Есть сигарета? – ответил на это Гай.

Индус усмехнулся и порылся в бардачке. Протянул Гаю смятую пачку.

– Кури.

Гай достал зажигалку.

– Интересная, – кивнул Индус. – Сто лет не видел бензиновых зажигалок. Трофейная?

– Угу, – выпустив дым из носа, ответил Гай.

– А я вот одно время зубы собирал, – сказал Индус. – Человеческие. Дрелью просверливал и делал ожерелья всякие, четки… был спрос. Теперь не до этого, – он вздохнул. – Война.

– Куда мы едем? – спросил Гай.

– Это хорошо, что буря. Что ни хрена не видно. А то пришлось бы вам глаза завязывать, – сказал Индус. – Ты не беспокойся. Мы не варвары.

Обычно после таких слов, – подумал Антон, разлепив глаза, – становится особенно страшно за свою жизнь.

Они не понимали, куда их везут. Сопротивление… да кто, вообще, о них что-то знал? По телеку про них не говорили, новостные каналы всех причисляли к сепаратистам, незаконно захватившим контроль над большей частью бывших республик. Людская каша, как это бывает, когда разгорается гражданская война. Европейцы не хотели лезть в это дерьмо, они были счастливы там, за стеной.

Им и невдомек, – подумал Антон. – Что в резервации водятся чудовища…

Настало утро. Но на улице было все еще темно от пыли. Потом, когда солнце поднялось выше – округа превратилась в серую воронку. Не было за окнами ни пространства, ни времени. Только гул ветра и бесконечная стена песка.

– Скоро будем высаживаться, – Индус кинул им банданы. – Нате вот, прикройтесь.

Он протянул им засаленные банданы. Антон разглядел на своей орла. Он повязал ее на шею. Потом, подумав, натянул на лицо.

Через пятнадцать минут машина встала. Индус улыбался – кажется, вся эта срань была ему в кайф.

– Не потеряйтесь, – сказал он, натянув маску по самые глаза. А потом, сверху, защитные очки – мутные, на пожелтевшей резинке. Подмигнул Антону. И открыл дверь.

Снаружи творился песчаный ад. Холодный после ночи песок сек, будто плетью. Антон прикрылся рукой, стараясь удержаться на ногах, и сразу почувствовал, как чья-то пятерня сгребла его плечо – рубаху вместе с кожей. Его потащили куда-то, а он только и делал, что перебирал ногами, стараясь не упасть. А в глазах уже было полным-полно песка – и от этого они казались закопченными на огне стеклышками.

Он хотел закричать Гаю, спросить, куда тот его тащит, но только засипел что-то сквозь маску. Да и не Гай это был – впереди маячила огромная фигура в военном жилете.

Это место, – думал Антон. – Оно в нигде. Под кроватями испуганных детей, в шкафах и в темных подвалах, где прячутся монстры.

Ему на миг показалось, что руки, тащившие его, были свиты из стальных жгутов. И он попытался вырваться, но ему тут же прилетело под дых – так сильно, что тело согнулось пополам, а изо рта вылетел крик вперемешку со слюнями. Ему не дали передохнуть, потащили дальше, как безвольную куклу.

– Сука… ну ты и… сука! – сипел Антон в мокрую от дыхания и слюней ткань банданы. Он уже не видел – тащился по зыбучему песку с закрытыми глазами.

И вдруг – все смолкло. Что-то громыхнуло за спиной, лязгнуло засовами и сильные руки прижали Антона к холодной стене. Он открыл глаза – в свете тусклой лампочки, болтавшейся под высоким потолком, плыло лицо в клетчатой полумаске. Злые глаза и сросшиеся брови. Буря осталась где-то позади, выла и билась в двери, как обезумевшее чудище.

– Ебчжаный муджила! – послышалось из-под маски. Но руки отпустили его, и Антон сполз по стене на пол.

Вокруг были люди – он увидел Гая, отплевывавшегося от песка и хохочущего Индуса, говорившего что-то на своем языке. И мальчишка, этот оборванец – он тоже был там, сжался в комок у двери, а над ним высился человек с автоматом.

– Бляди, – выдохнул Антон, пытаясь подняться. Он оперся рукой о холодный бетонный пол. – Не трогайте его… Какие же вы… бляди…

– Антон, ты как? – это был Гай. Он подошел к нему и присел на корточки.

– Нормально, – ответил Антон и стянул маску с лица. – Что с пацаном?

– Все в порядке. Пара царапин, – ответил Гай.

Они находились в каком-то узком коридоре, с выложенными кирпичом стенами. Дальше находилась лестница, ведущая вниз. Ступени были похожи на зубы орка – кривые и грязные.

Бомбоубежище. Это какое-то бомбоубежище, – подумал Антон. Гай помог ему подняться.

– Добро пожаловать в альма-матер Омеги, – сказал Индус. Он стащил очки и бандану и снова белоснежно улыбнулся.

Повыбивать бы тебе эти зубы, – подумал Антон.

– Идемте, – Индус сделал пригласительный жест рукой. – Вас уже заждались.

Снизу доносилась музыка. Какая-то симфония. Звучала глухо и с шипением, как будто проигрывали виниловую пластинку. Антону почудилось, что когда они спустятся, их встретит нацистский генерал в военной форме и начищенных сапогах. Непременно с повязкой на одном глазу – как это было принято у злодеев в старых фильмах.

Они спустились вниз. Сначала Индус, потом Гай. Антон шел последним – держался за стену. У него разболелась голова, и ныл живот, так, что хотелось блевать. Вдобавок ко всему зудело порезанное лицо – песок забился в раны, и было ощущение, что он там двигался. Антон прикоснулся к щеке и оторвал спекшуюся кровавую корочку. Ему захотелось разодрать все лицо, но он сдержался.

Внизу было так же узко, как и наверху. Тот же тесный коридор с выкрашенными в белый цвет стенами. Немного чище и светлей, потому что горели сразу несколько ламп. Под ногами – вытертый ковер с эмблемой Союзных Республик. Серп и молот в обрамлении пшеничных колосьев.

Антон оглянулся. За ним никто не шел, остальные остались там, наверху.

Индус провел их к закрытой железной двери, из-за которой доносилась симфоническая музыка. Теперь Антон узнал ее – пятая симфония Бетховена. Возможно, за дверью заседал меломан, а может быть, просто, в этом подземелье не было особого выбора пластинок. Но, в любом случае, этот человек любил громкую музыку – даже за закрытой дверью от такого симфонического напора сводило зубы.

У двери, на стене, был небольшой звоночек. Индус коротко нажал на него и откашлялся. Пригладил волосы и как-то весь вытянулся, будто маршировальщик на плацу.

Музыка за дверью стала тише. Кто-то засуетился там – послышались шаги, чей-то неразборчивый шепот. Антону почудился женский голос – тонкий, тихий. Но тут же снова ударила музыка и поглотила все звуки. Но Антон был уверен – он слышал. И даже когда им открыли дверь, и никакой женщины внутри не оказалось, он знал – она была здесь. На столе, накрытом красной тканью, осталось два влажных следа от стаканов – темные полумесяцы на алом небе. И пахло женским шампунем – легкий запах жасмина витал в воздухе, перемешиваясь с сигаретным дымом и чем-то еще – приторным, едким. Антон не сразу вспомнил этот запах и только когда увидел, как ожидавший их глава сопротивления, наспех застегивает пуговицы на военных брюках, только тогда он вспомнил. Запах борделя. Вот что еще присутствовало здесь. Запах пошлости и желания, возбуждения, натягивающего ширинку брюк. Он побывал во многих борделях, и везде пахло одинаково. Вскоре он стал считать, что это запах вагины, в которую долбились по десять членов на дню. Запах шлюхи. Нравственного гниения.

Антон так задумался над этим, что не сразу увидел протянутую ему сухую ладонь.

– Антон? – это был Гай. Он вернул его обратно, в реальный мир.

– Простите… – вымолвил он и пожал руку. А потом аккуратно поднял глаза, рассмотрев того, с кем поздоровался. Его лицо – худое, обветренное, прорезанное глубокими морщинами. Как будто его вялили на солнце – долго и упорно, пока кожа не задубела, и в ней не осталось живых клеток. На вид около шестидесяти – но может быть и меньше, война старит. Глаза почти белые – прозрачные. Неуютный взгляд, под которым люди съеживаются, как воробьишки на мокрых проводах. Рука – Антон ощутил – сильная, как щупальце. Обвила длинными пальцами до самого запястья. Но сухая, гладкая. За жизнь залоснила много прикладов. А до этого – рукоятей ножей. И черенков лопат. Говорят, в резервации находили захоронения людей с пробитыми затылками.

Антон оглянулся. Индус был еще здесь, стоял у двери. Он боялся своего командира. И Антон понимал почему.

– Я не представился, – сказал человек, – меня зовут Гаспар. Я командир Омеги – народного сопротивления.

Антон бегло осмотрел кабинет. Стол, покрытый красной тканью, на нем – лампа, органайзер для ручек в виде карандашной точилки, графин с водой. А у стены, на полке – древний патефон в виде чемоданчика и стопка виниловых пластинок. Дальше на стене висела огромная карта бывших Соединенных Республик. А за ней, Антон был уверен, находилась дверь в комнату, где сейчас пряталась женщина, пару минут назад сосавшая этому сраному Гаспару. А может восседавшая на нем верхом и скачущая на его палке, как сучья наездница.

– Честно говоря, – сказал Гай, – мы не понимаем, чем можем быть полезны. Мы тут из-за мертвого старика – гражданина Голдтауна. Приехали забрать его… Наверное, это какая-то ошибка…путаница…

– Старика, – хохотнул Гаспар. Он уселся за стол – в потрепанное кресло на колесиках. – Ты слышал, да?! Они тут из-за какого-то старика.

Индус засмеялся. Наигранно и неестественно.

– Что не так? – не понял Гай.

Лицо Гаспара не умело улыбаться. Это в нем пугало больше всего.

– Лев Кениг, – сказал он, – не просто старик. Гребаный толстосум, при жизни не сделавший ни грамма добра, после смерти продолжает гадить по углам. Мы искали его, чтобы содрать кожу живьем, так мы поступаем со всеми извращенцами. Но его укрывали Вавилоны. Эти неуловимые сволочи…

– И все-таки мы приехали за его трупом, – напомнил Гай.

– Его пристрелили не мы.

– Но вы его забрали?

– Нет, – ответил Гаспар. – Он – троянский конь.

– Что это значит? – спросил Гай.

– С ними был кто-то еще? – вдруг сменил тему командир Омеги, обратившись к Индусу.

– Да, – ответил тот, – какой-то дебильный парнишка. Он сейчас наверху.

– Что за парнишка? – спросил Гаспар у Гая.

– Мы нашли его в развалинах в песчаном квартале. Не думаю, что вам будет интересно… – ответил за напарника Антон.

– Приведи его, – приказал Гаспар Индусу. Он посмотрел на Гая с Антоном. – Вы даже не представляете, чем занимаются эти сраные борцы за чистоту гетто. Что там творится, в их ебаных Вавилонах…сидите в своей сытой Европе и можете, даже, спать по ночам. За что-то вам была дана такая привилегия.

– Кем дана? – спросил Гай.

Гаспар не ответил. Он привстал из-за стола, услышав шаги и нытье оборванца в коридоре.

Индус приволок парнишку за шкварник – буквально вдавил его в дверной проем.

– Вот этот, – сказал он, толкнув оборванца ногой.

– Полегче с ним, эй! – возмутился Антон.

Мальчишка забился в угол. Антона вообще удивляла его способность находить везде эти долбанные углы.

– Не бойся, – сказал он, как будто оборванец мог его понимать.

– Где вы, говорите, его нашли? – переспросил Гаспар. Он смотрел на парнишку своим прозрачным взглядом и от этого даже у Антона бежали мурашки.

– В песчаном квартале, – ответил Гай.

– Недалеко от памятника? – уточнил Гаспар. Он вышел из-за стола, не спуская с оборванца глаз.

– В полумиле… примерно…

– Он понимает, о чем мы говорим?

– Не думаю…

– Не понимает, – вмешался Антон.

– Мальчишки пропадают в гетто, – сказал Гаспар. – Бедные дети… Говорят, что их не находят. Но мы находили – целые ямы детских черепов. Отработанный материал. След обрывался там – тела заливали каким-то растворителем, так, что тлели даже кости. Мы до сих пор не знаем, что с ними случилось. Но сейчас… – он улыбнулся. Так, как умел, и его улыбка напугала и Гая и Антона. Она была похожа на глубокий ножевой порез, – …возможно нам чертовски повезло.

«Нужно будет стрелять» – сказал Гай и теперь Антон был уверен в правдивости слов напарника.

В гетто все решено – здесь тебя никто не станет спрашивать, никто не станет считаться с твоим мнением. Если ты не стреляешь, о тебя будут вытирать ноги, а потом прикончат.

Лицо зудело все сильней. А Антон думал, как бы вернуть себе свой револьвер.

Они не отпустят его, – понял он, глядя на парнишку. – Оставят себе, как собачонку…

– Подними ему одежду, – сказал Гаспар Индусу. – Я хочу убедиться.

О чем они говорят? – подумал Антон. – Одежду?

Индус сгреб брыкавшегося мальчишку в охапку и поставил на ноги. Прижал к стене, придавив грудь локтем.

– Стой смирно! – процедил он и задрал грязное рубище парнишки до подбородка.

– Блядский род, – выдохнул Индус.

Гаспар подался вперед.

– Нам определенно повезло, – вымолвил он.

Грязное, худосочное тело, от самого пупа, аккурат между торчавшими ребрами, рассекал длинный шрам. Он полз до груди и расходился в стороны к ключицам. Так обычно резали трупов – игреком. Но мальчишка был жив.

– А теперь расскажите поподробнее, – попросил Гаспар. – Где вы его нашли?

Конец третьего эпизода.

4

– Тебе налить? – спросил Гай. Он сидел на панцирной кровати, застеленной старым пледом и крутил в руках бутылку виски. Рядом, на тумбочке, стояла пепельница и две закопченные металлические кружки, больше похожие на бульонницы.

– Нет, – ответил Антон. Он сидел рядом, опустив голову, уткнув руки между колен.

– А я выпью, – сказал Гай. Он отвинтил крышку и плеснул в кружку – хорошо плеснул, наполовину.

– Они не отпустят нас, – буркнул Антон.

Гай молча взял кружку и опрокинул в рот. Сглотнул дважды. Сморщился. Закурил.

– Мы сказали все, что знаем. Мы им не нужны. Посмотри, – Гай кивнул на приоткрытую металлическую дверь. – Они нас даже не заперли.

– То есть мы можем уйти?

– Наверху буря.

– Дерьмовое оправдание, Гай.

– Думай, что хочешь…

«Буря, а так тихо, – сказал Индус, когда привел их в эту комнатенку. – Потому что все замирает, когда природа злится. Отдыхайте. Скоро я пришлю врача»

А что будет потом? Когда буря кончится? Их повезут обратно, с мешками на головах? Антон спросил об этом у Гая, но тот только пожал плечами.

– Что они сделают с парнишкой? Куда они его отвели?

– Не знаю, – сказал Гай. Он плеснул себе еще. – Сдался тебе этот дебил?

Антон поднялся с кровати.

– Просто мне… не все равно.

– Ну, стоило догадаться, – Гай выпил и крепко затянулся сигаретой. – Тебе вечно неймется.

Хороший коп? Достойный кобуры и значка? Антон поглядел на Гая с презрением. Хорошему копу не может быть все равно. Потому что всем – всем вокруг похуй на то, что творится в гетто. Люди предпочитают не вмешиваться, потому что так легче. Или пускают все на самотек. Но самотека не будет, пока есть такие, как Гаспар. Пока есть Чистые, которые сваливают трупы людей на тротуаре, как туши со скотобойни. Пока Европа отдает все это на самотек, здесь будут хозяйничать преступники, не ценящие человеческую жизнь.

– Сопротивление не будет стрелять, – сказал Гай. Теперь, после двух кружек, он и сам, кажется, верил в это. – Все, что им нужно, это заручиться поддержкой Альянса. И это – вполне достойный шаг. Вывезти нас к КПП.

– Ты в это веришь?

– А почему нет?

Антон развел руками.

– Ты слишком много думаешь, напарник, – сказал ему Гай. – Слишком много анализируешь. Ты считаешь их всех гребаными тварями, но в гетто есть и достойные люди. Знаешь, в чем твоя проблема? Ты разучился верить в людей.

Философская хрень, – подумал Антон. – Послушать бы тебя за столиком в баре. Но тут от этой хуеты тошнит!

– Мы выберемся. Вот увидишь, – продолжил Гай. – Я обещал Мирре. Обещал детям.

Обещания в этом мире не стоят и горсти песка из Резервации, – подумал Антон. – Как можно что-то обещать, когда едешь за периметр, где идет гражданская война?!

Он подошел к двери и аккуратно выглянул в коридор – тот был пуст. Антон вернулся к напарнику.

– Надо валить отсюда! Забирать пацана и валить! – прошептал он.

– Да как?! – всплеснул руками Гай. От него пахло спиртным. И потом. Он зашептал. – Как ты собираешься это сделать? Там, наверху, толпа чуваков с автоматами! Блядь, Антон, они нас положат на раз и зароют где-нибудь в развалинах. И никто никогда не узнает, куда мы делись! Чтобы валить, нужно хотя бы знать, где мы! И выждать случай! Ты понял?!

– Я слышал, – прошептал Антон. Он склонился над ухом напарника, почти касаясь его губами. Порезанное лицо горело от пота, он взмок, но не обращал на это никакого внимания. – Я слышал там женский голос. В кабинете Гаспара.

Гай взглянул на Антона, как на чокнутого.

– Что ты слышал?

– Женщину. Но когда мы вошли, ее там не было…

– Ты начинаешь меня пугать…

– Это не глюки, поверь.

– Антон… – Гай покачал головой.

– Да послушай ты! Я уверен, что слышал! И запах. Там стоял этот жасминовый запах шампуня. Она была там. И ушла через другую дверь. Ты понимаешь меня? Через другую дверь…

– Ты ебнулся…

– Там может быть тайный выход из бункера. За той огромной картой на стене…

Гай засмеялся. Плеснул себе еще виски. Поболтал в кружке, рассматривая. Сигарета истлела до фильтра и обожгла ему пальцы.

– Блять! – он затушил ее в пепельнице. – Когда мы ехали сюда, – Гай посмотрел на напарника, – они спросили меня, как я выбрался за периметр.

Антон замолчал, глядя на напарника. Он не знал почему, но эти слова ударили больнее, чем когда ему дали под дых.

– Я соврал, – сказал Гай. – Вот уже двадцать три года я вру и себе, и детям. Чтобы врать целую жизнь, достаточно соврать однажды. Ложь тянется за мной, как жвачка на подошве ботинка. Но знаешь что? – Гай продолжал смотреть. Снизу вверх. Как будто разговаривал с распятием на стене собора. – Я никогда не жалел об этом.

Индус был прав. Резервация закаляет. Она превращает детей в озлобленных волчат, которые вырастают в bhediya(хинди.Волк).

Антон присел рядом. Они помолчали. И он вдруг понял, что хочет знать.

– Как это было? Расскажи… – попросил он. А Гай был готов рассказать. Потому что слишком долго держал это в себе.

– Однажды, в детстве, мы убили старика. Забили камнями и железными прутьями. Нас было семеро, а он один – жалкий, беспомощный гастролер, приехавший на поезде черте откуда. Надо же, тогда еще ходили поезда…

– Зачем? Почему вы это сделали?

Гай сплюнул под ноги. Снова налил виски. Выпил. Но уже не морщился – скалился, как волк.

– Он был насильником. Катался по резервации и насиловал детей. Заманивал конфетой, а потом насиловал и душил. Помню, когда мы били его, он сильно кричал. И из кармана его засранных штанов сыпались конфеты. Никто из нас не взял ни одной, хотя мы были вечно голодными до сладостей. Мы растоптали их у него на глазах.

– Тебе не было страшно? – спросил Антон.

– Мм?

– Страшно убивать?

– Кровь опьяняет, напарник. Я не помню страха. Помню, что мне хотелось кричать и бить. И я не сдерживался.

Все истории в этом месте заканчиваются одинаково, – подумал Антон с печалью.

– Теперь ты понимаешь? – спросил Гай.

Да. Теперь он понимал. В этом месте нет жалости. И если они попробуют бежать – их убьют.

Но что будет, если они останутся? Что с ними сделают, если они будут послушно сидеть и ждать? Антон думал, что то же самое.

– Мы должны попытаться, – сказал он тихо. – Должны попробовать вернуться домой.

Врач пришел к ним через полчаса. Молодой веселый парнишка со шрамом над правым глазом. Он принес с собой небольшой потертый саквояж на застежке и поставил его на кровать. Щелкнул суставами пальцев и широко улыбнулся.

– Вижу, вы уже приняли обезболивающее, – сказал он и засмеялся. Раскрыл саквояж и достал бутылочку спирта. Поставил ее на тумбочку и вытащил катушку ниток с кривой иглой. Потом положил на тумбочку пинцет и упаковку ватных тампонов. Снова улыбнулся и поглядел на напарников.

– Вас сильно посекло, – сказал он Антону. – Вашему приятелю повезло больше.

– Что ты собираешься делать? – Антон недоверчиво посмотрел на содержимое саквояжа.

– Наложим пару швов. Раны все еще кровоточат. Их нужно зашить.

Антон провел пальцами по лбу – пальцы оказались в крови.

– Вот видите? Это нужно обработать и зашить, во избежание сепсиса.

– Хорошо, – согласился Антон. Гай уступил ему место. Он снова пил – бутылка была уже наполовину пуста.

– Гай? – позвал напарника Антон. – Попридержи коней.

– Не беспокойся за меня.

Антон протянул руку.

– Дай-ка.

Гай отдал ему бутылку. Антон сильно сжал горлышко. Пить из горла он умел – частенько практиковался в переулках, когда на бары не оставалось денег.

Виски оказался дрянным. Но Антон пил и похуже. По груди тут же побежали теплые ручейки, юркнули вниз и обожгли живот. И вдруг все встало на свои места. Антон отнял бутылку ото рта и улыбнулся. Протянул Гаю.

– Теперь можешь зашивать, – сказал он врачу.

Тот улыбнулся и пожал плечами. Плеснул во вторую кружку спирта из бутылочки, бросил туда иглу и катушку ниток. Взял с тумбочки пинцет. Обмакнул его в спирт.

– Позвольте я… – он склонился над Антоном. – Будет немножечко больно…

Он аккуратно поднес пинцет к кровоточащему порезу у самого виска. Зацепил кровавую ткань. Антон дернулся от боли:

– Эй, бля! Полегче!

– Да, да… – согласился врач. – Конечно.

Он промокнул рану тампоном, и достал из саквояжа скальпель. Бросил в спирт, к ниткам и иголке.

– Тут песок. Нужно промыть. И вычистить отмершие ткани.

– Твою мать!.. – выдохнул Гай. Он стоял рядом, с кружкой виски.

– Плевое дело, – отреагировал врач. – Это вам не пузо зашивать, когда из него валятся кишки.

– Успокоил, – шикнул Антон.

– Нате вот, – сказал врач. Он достал из саквояжа погрызенную деревянную палочку. – Закусите посильней.

Антон сунул палку в зубы и крепко сжал. Закрыл глаза. Он чувствовал, как холодный скальпель касался его оголенных ран. Срезал мясо. Ощущал, как кровь сбегала вниз, по векам и дальше, к подбородку. А потом капала на грудь. И он рычал, грыз эту сраную деревяшку, понимая, что до него ее грызли десятки других людей. А кто-то, наверное, так и оставался с ней до последнего вздоха. Лежал мертвый, скрученный конвульсиями, со сжатыми челюстями. С дурацкой палкой во рту, как безродная псина. Но веселый врач всегда возвращал палочку себе. Она была его трофеем, его талисманом. Он ломал мертвецам зубы, с треском выворачивая их из мякоти десен. Отмывал палочку от крови и бережно укладывал в потертый саквояж.

– Ну, вот и все, – сказал врач. Он выпрямился, массируя спину. – Швы снимете сами.

Антон открыл глаза и увидел перед собой раскрытую ладонь. Разжал челюсти, и палочка скатилась в нее, как дрессированная мышка.

– Мерси, – поблагодарил его врач и одарил улыбкой. Он принялся собирать инструменты обратно в саквояж.

– Спасибо, – сказал Антон.

– Ну, что вы…

– А скажи-ка мне, – подал голос Гай. – Есть тут у вас девчонки? Чтобы скоротать время?

Врач не поднял взгляда. Но что-то изменилось в его лице. Он на секунду замер, а потом молча продолжил складывать инструменты в саквояж.

– Девчонки? – переспросил он, щелкнув застежкой. И повернулся к Гаю.

– Ну, да. Девки, – Гай руками пририсовал себе невидимые сиськи.

– Ну, что вы, – ответил врач. – Ведь, все-таки, война… Всего доброго.

Он кивнул и вышел.

Гай присел рядом с Антоном.

– Нету, – сказал он. – Вот же пиздит, паскуда!

– Считаешь?

Гай отдал Антону бутылку. А там и оставалось-то всего ничего. На пару хороших глотков.

– Ну, ты же видел, как он свернулся сразу. Как гондон на углях.

Что-то проскользнуло по лицу врача, Антон тоже это заметил. Узнавание? Страх? Кем были все эти люди, называвшие себя сопротивлением? Чем занимались до того, как согласились убивать людей?

Может ли на войне быть хоть какая-то правда, кроме смерти? – подумал Антон. – Свои, чужие… и те и другие – убийцы. Они и не подозревают, что у них гораздо больше общего, чем кажется.

– Хочешь прижать его? – спросил Антон.

– Не его, – ответил Гай. Он разжал ладонь, продемонстрировав напарнику окровавленный скальпель. – Гаспара!

– Как ты?..

– Привычка, – засмеялся Гай. – В гетто быстро вспоминаешь все, что умел.

Антон допил виски и поставил бутылку на пол.

– С чего это ты вдруг?

– Выпил.

Они посмеялись.

– Не слишком весомый аргумент, – Антон кивнул на скальпель.

– Лучше, чем ничего. А уж у горла так и вовсе становится единственной правдой. Ну-ка, привстань.

Антон в недоумении встал с кровати.

– Пока он тебя зашивал, я заметил это.

Гай опустился на колени и провел рукой по царапинам на бетонном полу.

– Что это?

– Кровать частенько двигали. Сейчас узнаем – зачем.

Гай дернул тяжелую кровать на себя. Со скрипом оттащил от стены.

За ней ничего не было. Пустая стена. Пыльный пол.

– Что ты думал тут найти? – поинтересовался Антон. – Вход в Нарнию?

Гай опустился на колени. Провел по стене рукой. Туда-сюда. Несколько раз. Перебрал пальцами.

– Здесь, видишь? – обернулся он к Антону.

Но Антон ничего не заметил. Стена была обычной. Уродливой, кривой, смазанной толстым слоем штукатурки и краски.

– Краска, напарник. Краска тут свежее.

Гай ковырнул стену скальпелем и из нее вывалился кусок.

– В детстве, – сказал Гай, – ходили легенды о тайниках с золотом. Будто правительство, после переворота, вывезло все золото из хранилищ и спрятало в тайниках. Где – никто не знал. Но поговаривали, что большую часть припрятали в песчаном квартале. Все дети искали их – эти дурацкие тайники. Думали можно просто так взять и разбогатеть…

– Ты думаешь, что нашел тайник?

Гай тихо рассмеялся.

– Да нет же, Антон! Но я столько повидал этих стен… – он откинулся назад, вытянулся и ударил ногой. Ботинок погрузился в стену, оставив глубокий след. – Что я точно знаю – за этой стеной что-то есть…

Он еще раз ударил, и его нога провалилась в пустоту, оголив темный провал.

– Блядь! – выдохнул Антон, схватив напарника за плечи.

– Все в порядке, – Гай вытянул ногу, белую от бетонной пыли. Стряхнул с ботинка куски штукатурки.

– Что там такое? – затаив дыхание, спросил Антон.

Гай достал зажигалку и подполз к дыре.

– Сейчас проверим.

– Фу. Воняет, – скривился Антон.

Гаю вспомнилось детство. Когда в августе озеро рядом с лягушатником зацветало, некоторые взрослые говорили, что настал Ильин день. Водную гладь затягивала пленка зеленых водорослей, и озеро начинало гнить. По округе распространялся жуткий запах, такой же, какой тянулся сейчас из пролома в стене.

– Там, внизу, вода, – сказал Гай.

– Вода? – переспросил Антон.

Гай поднес пламя зажигалки к дыре. Тьма расступилась – съежилась паутиной, разбежалась пауками и сколопендрами. Раззявила беззубую пасть, оголив заржавелую глотку, и Гай сунул в нее руку, так глубоко, как мог. Как будто хотел ухватиться за кишки, вытянуть их наружу

–Ну, что там? – спросил Антон.

Гай вытащил руку. Обтер о штанину, оставляя бурые полосы.

– Это труба. Какой-то слив или что-то похожее, – сказал он. – Достаточно широкая, чтобы протиснуться.

– Как думаешь, куда она ведет?

– Не знаю, – ответил Гай. – Там внизу стоячая вода – значит, это может быть какая-то старая канализация или заброшенный коллектор. То, что может вывести нас на поверхность.

– Или никуда не вывести, – добавил Антон.

Мысль о том, что они могут застрять под землей, в полной темноте, по горло в дерьме, да еще и с крысами, елозящими по лицу, напугала его. Сгинуть так было страшнее всего. Даже пуля в затылок не казалась такой пугающей.

– Я не уйду без парнишки, – сказал Антон твердо.

Гай поднял на напарника взгляд.

– Чего, бля?!

– Ты слышал.

– Хочешь его забрать? Отбить у банды головорезов с помощью… скальпеля?

Оставить на растерзание коновалам или забрать с собой и попытаться сбежать через заваленные дерьмом, кишащие крысами тоннели? Для Антона ответ был очевиден.

– Он нас задержит, – сказал Гай. – Даже если нам удастся его отбить и спуститься вниз – они полезут следом. На нас им будет насрать, но они захотят вернуть его.

– Мы виноваты в том, что он здесь.

– Мы ни в чем не виноваты! Пока идет буря, в эту комнату никто не сунется, и у нас будет лишнее время. Решайся, напарник! Пока я не передумал!

– Да, – кивнул Антон. – Ты прав.

– Вот и умница. Иди, постой на стреме.

Гай принялся выламывать из стены куски, разбивая проход все сильней. А Антон, молча, стоял у двери, чуть приоткрыв ее, наблюдая за пустым, выстланным красным ковром, коридором. Снова играла симфоническая музыка, но никаких женщин, с вымытыми жасминовым шампунем волосами, из кабинета Гаспара не выходило.

Возможно, – подумал Антон, – со временем я научусь думать, что этот странный парнишка тоже был частью моих галлюцинаций. И мне станет легче.

Он вспомнил лицо молодого врача, со шрамом над глазом. Его саквояж. Сильные руки. Наверняка где-то тут у него есть своя прозектура, где стоит разделочный стол. Есть умывальник, полотенчико, душистое мыло в мыльнице. А на стене висят инструменты, призванные резать плоть. Они приведут туда мальчишку, дадут ему глотнуть снотворного, обколют какой-нибудь херней и уложат на стол. Они захотят посмотреть, что это за шов. Захотят разобраться, что внутри. Недаром Гаспар, этот чокнутый мясник с цементным лицом, так обрадовался мальчишке. Он будет стоять рядом, когда врач начнет резать парнишке грудь.

Смогу ли я все это забыть? – подумал Антон. Но не нашел ответа. Он оглянулся посмотреть, как идут дела у напарника.

Гай свинтил со спинки кровати металлический штырь с набалдашником и с помощью него выкорчевывал из стены кирпичи. Пролом стал намного больше, и теперь можно было разглядеть трубу, по которой им предстояло ползти. Около трех футов в поперечнике, ребристая от ржавчины, затянутая паутиной черная дыра, наглухо вбетонированная в стену. Зев, от одного вида которого начинало тошнить. Оказавшись там – не получится ни развернуться, ни передохнуть. Нужно будет постоянно двигаться вперед – ползти, сдирая кожу, не давая судорогам добраться до коленей и локтей. Блевать от удушающей вони, и месить свою же блевотину, размазывая ее по телу и трубе.

– Она уходит вниз, – сказал Гай. Он вспотел и устал. Вены на его шее вздулись, а от виски осталась только сухость в горле и ядреный перегар.

– Так ведь и должно быть? – уточнил Антон.

– Да… разумеется.

Гай дышал тяжело и трудно. Казалось, его гнуло к земле.

– Ты в порядке? – спросил Антон.

– Ерунда, – он ударил по торчавшему кирпичу и расколол его пополам. – В порядке.

Гай присел на корточки и расчистил трубу от осколков.

– Готов?

– Дай мне скальпель, – попросил Антон. – И иди первым.

Гай передал напарнику скальпель, бросил в трубу железный прут и аккуратно влез следом. Сразу же свез локти и порвал рубашку. Дурацкий полицейский жетон на поясе принялся соскабливать кожу с живота. Впереди была темнота, а он даже не мог достать зажигалку, чтобы осветить себе путь. Когда Гай целиком влез в трубу, то остановился, нащупал прут, сжал его посильней и окликнул Антона.

– Давай следом!

– Хорошо, – послышалось в ответ, и Гай пополз дальше.

– Ебейшее же занятие, – пробурчал он, перебирая локтями. Он вспотел еще сильней и пот начал заливать глаза и щипать раны на щеке. – Блядская работенка… заделались ебаными трубочистами!

Труба шла под наклоном. Уходила вниз. Но ползти от этого было не легче. Гай перебирал локтями без остановки – все дальше и глубже в темноту. Он думал о детях, о Мирре. О том, как сильно хочет вернуться домой. Думал об отце, о фотографиях, которые остались после его смерти. Нецветные куски прошлого, которые Гай собрал вместе, в альбоме, как будто построил пирамиду из камней. Складывал их бережно, чтобы помнить каждый момент. На некоторых снимках была мать Гая – красивая индианка в сари, с покрытыми мехенди руками. На других – его сестра, Индира. Смуглая девчушка с беззубой улыбкой. Гай помнил ее другой – бледной куклой на металлическом столе. Время выбелило многих людей из его памяти, но только не Индиру. Он до сих пор помнил, как она умерла.

Тот день был жарким, и они пошли к карьеру, искупаться. Индира плескалась в лягушатнике, вместе с остальными детьми, а Гай загорал на горячем песке. Он так и не успел поплавать в тот день – кто-то крикнул о надвигавшейся буре, и все повалили домой. А к вечеру у Индиры поднялась температура, и ее стало рвать. Гай помнил эти утробные, звериные звуки, которые издавала его маленькая сестра. Как будто в ней поселился страшный демон из телевизионных страшилок. Зараза сожгла Индиру за одну ночь. К утру от нее осталось только худое, изученное тельце, скрюченное на смятых простынях. Все рухнуло в тот момент, все стало другим. Отец с матерью хотели отвезти Индиру на берег священной реки, к Гхату, и провести ритуал, как полагалась индуистам. Но вместо этого к ним в дом заявились солдаты и увезли Индиру в морг. И отныне она превратилась в фарфоровую куклу на блескучем столе. С черным швом от промежности до самого горла.

С родителями после этого Гай не разговаривал несколько недель. В их семье, вдруг, все стали чужими друг другу, как сосуды из разных эпох, полные печали и отчаянья. Их немая борьба закончилась, когда отец ухватил Гая за руку и подтащил к себе. Хотел обнять, но Гай вырвался.

– Гай, послушай…

– Почему ты позволил им это?! – закричал Гай на отца. – Почему не остановил их?! Почему дал забрать ее?!

– Бушевала какая-то эпидемия. Ее эпицентр был в том лягушатнике, – сказал отец. А потом рассказал, почему мертвых детей отняли у родителей и сбросили в горящую яму, как скот. Всех – целый кузов советского ЗИЛа. Кузов, с бортов которого свешивались бледные детские ножки.

– Это ты… такие, как ты… дали ей умереть!

Гай знал, что отцу будет больно. Но все, что ему хотелось тогда – сделать как можно больней.

– Я хотел ее увезти, хотел забрать! – закричал отец. – Но он взял меня за грудки и притянул к себе, какой-то усатый мужик в военной фуражке. Генерал! Он сказал – если мы этого не сделаем, если развезем заразу по всей резервации, твой сын станет следующим. Ты – станешь следующим! Я не хотел тебя потерять…

Гай слушал, злобно раздувая ноздри. А потом выбежал в коридор и прижался к двери. Сполз по ней, хватая себя за волосы. И услышал, как его отец рыдает там, за закрытой дверью. Одинокий, брошенный всеми, он выл в голос и молотил кулаками о стены.

– Прости меня, отец, – прошептал Гай в затхлую тьму.

И вдруг – его локти заскользили в чем-то липком. Разъехались в стороны, и он шлепнулся грудью в холодное месиво. Брызги ударили в лицо, и Гай понял, что скользит. Что его утягивает вниз, как по желобу в аквапарке.

– Твою ж мать!

Он попытался свести локти вместе, но лишь сильнее ободрал их и снова рухнул грудью в холодную жижу. Ударился подбородком, раскрыл рот, чтобы вздохнуть и хлебнул кислой грязи.

Его понесло вниз по трубе, как безумного скелетониста, а он пытался высвободить руку, в которой сжимал железный прут. Чтобы зацепиться им за стенки трубы, затормозить. Он не успел. Его выбросило из трубы, и он рухнул в затхлую, вязкую воду, подняв вокруг себя фонтаны брызг. Воды было много, она накрыла Гая с головой, закружила, завертела и потащила вниз, на дно. Он открыл глаза и сквозь зеленую муть увидел людские тела. Покрытые илом, разбухшие, с раззявленными ртами, они болтались в воде, как призраки. К ногам мертвецов были привязаны мешки, набитые чем-то тяжелым, удерживающие их на глубине. Гай брыкнулся, болтнул ногами, пытаясь выплыть, выбраться из этого подводного ада. Толща воды сдавила его, попыталась утопить, но ему удалось вырваться из ее холодных пут. Он вынырнул на поверхность, жадно глотая прокисший воздух, отплевываясь горькой водой.

Место, где он оказался, было затоплено. Какой-то канализационный тоннель, обложенный потемневшим от влаги кирпичом. Под сводчатым потолком тянулись вены труб и сухожилия стальных тросов. Вода тут стояла по настенные плафоны, привинченные на уровне падуги. Гай попытался ухватиться за трубу под потолком, но не сумел до нее дотянуться. Своды тут строились высокими, коробовыми, чтобы выдержать вес давящей сверху земли. Вопреки всему – тоннель не был погружен во тьму. Где-то впереди с потолка лился тусклый свет. Над поверхностью затхлой воды он превращался в зеленоватое свечение.

Гай развернулся к трубе, из которой его выбросило. Черная дыра в потолке – не дотянуться. Он подождал немного, прислушался. Где-то капала вода. И больше ничего. Никаких звуков.

– Блядь!

Он осторожно поплыл в сторону света, сочащегося с потолка. Зачерпнул рукой и задел что-то мягкое, обволакивающее. Дернулся, обернулся. Замахнулся прутом. На поверхности плавала детская кукла – он задел ее волосы. Запутался в них распухшими пальцами.

– Господи… тварь!

Гай поплыл дальше, стараясь не думать, что под ним мертвецы. Он поджимал ноги, как мог, чтобы не задеть их голов. И все же ему казалось, будто он касался мысками туфель набрякших, полуразложившихся лиц.

– Что за срань? – шептал он сам себе, вспоминая покрытые илом трупы. – Что за срань тут творится, боже?..

Свет был ярким – золотистый призрачный столб, уходящий на глубину. В нем кружились пылинки. А может мошкара. Гаю было все равно. Он вплыл в этот свет, зажмурился, подняв глаза, и сквозь прищуренные веки разглядел в потолке зарешеченное отверстие. Где-то там, высоко-высоко, плыл кругляк желтого света, как будто обмылок солнца в ветреный день. Гай прислушался. Наверху завывал ветер. Буря все еще была в разгаре.

– Тут не выбраться… – прошептал он. – Не выбраться…

Вода была холодной, от нее поднимался пар. Гай почувствовал, как немеют пальцы на ногах. Завертел головой в поисках выхода, задышал быстрее, бултыхнул руками – раз, второй, третий – чтобы согреться.

Это был тупик – огромный резервуар с затхлой водой. Аквариум, полный дохлой рыбы.

– Черт… – Гай болтнул ногами, стараясь разогнать застоявшуюся кровь. Он попытался собраться с мыслями. Оглянулся к трубе, которая привела его в этот заброшенный коллектор. С Антоном что-то стряслось, иначе он бы давно бултыхался рядом, с заложенным носом и дрожащими губами. Этот гребаный бункер был озлоблен и выжжен войной. Все коридоры и двери, столы, кровати и стулья в нем были пропитаны запахом гари. Ненависть чернела, как сажа и вымазаться в ней было проще простого. Не было в этих коридорах милосердия, не было воды очищения, кроме той, в которой сейчас барахтался Гай. Но в ней находилось столько трупного яда, что и она оказалась отравлена ненавистью.

Дальняя часть туннеля была погружена во мрак. Гай подплыл к ней, цепляясь рукой за выступающую падугу. Он все еще сжимал окоченевшими пальцами заржавелый металлический штырь от кровати. Кирпич здесь был таким же скользким и холодным, как и в освещенной части тоннеля. Таким же твердым. И глухим.

– Они не могли… – выдыхая пар, шептал сам себе Гай. – Он должен… куда-то вести… Этот тоннель… они не могли…

Рука соскользнула с кирпича, и он ободрал себе пальцы. Но не ощутил боли, а кровь оказалась еще холоднее, чем вода. Она текла по онемевшим пальцам, по ладони, и он чувствовал, как она обжигает кожу.

Гай вспомнил, как они с Антоном, там, наверху, одуревали от жары. Сидели в служебном седане и боялись приспустить стекла, потому что снаружи было еще жарче, чем внутри. А их рубахи можно было выжимать от пота. А теперь он замерзал под землей, в каком-то заброшенном канализационном коллекторе, один посреди кучи утопленников. И ничего не мог с этим поделать.

Рис с рыбой. И бутылка вина. Он мечтал поужинать всей семьей, уложить детей спать, а после оттрахать свою жену в душе. Схватив за мокрые волосы, прижать к стене и задать ее заднице трепку. Он не хотел умирать тут, в этом грязном тоннеле, не хотел становиться частью этой мертвой воды, не желал отдавать ей свое тепло. И поэтому все еще цеплялся за скользкий от слизи выступ, продвигаясь в темноту.

Резервация выворачивала любого, кто попадал в ее лапы. Как мешок для сбора пыли из допотопного пылесоса. Гай знал это. Все проблемы, которые копились годами в сытой и прекрасной Европе, тут превращались в пыль, которую уносил жаркий ветер. И не оставалось ничего, кроме одной-единственной проблемы. Выжить.

Впереди, в темноте, что-то зашуршало, захлюпало и плюхнулось в воду. Гай остановился, подняв прут над головой.

«Крысы!» – мелькнуло в голове.

Крысы ныряют к телам, и прогрызают в них дыры. Жирные, волосатые твари с черными бусинами глаз. Отъевшиеся в этой смрадной кормушке. Их голые хвосты в воде похожи на змей – вьются тошнотворными кольцами.

Гай затаился. Но все было тихо, и он медленно двинулся дальше. Он понимал, крысы должны были откуда-то приходить. Надеялся, что сможет протиснуться в этот лаз. Он пополз бы среди крыс, лишь бы выбраться из этого места.

И вдруг он замер. Откуда-то из темноты донеслись голоса. Тихие, больше похожие на эхо.

Гай проплыл еще немного, держась за кирпичный выступ, и уткнулся в стену – тут тоннель заканчивался тупиком. Он пошарил руками, но преграда была глухой. Он двинулся вдоль стены, обшаривая кладку на ощупь, и неожиданно его рука провалилась в пустоту. Он потерял падугу, за которую держался и моментально оказался под водой. В холодной темной бездне, вмиг сделавшей его слепым. Гай протянул руки, пытаясь нащупать стену, и уперся ладонями во что-то мягкое. В панике он принялся размахивать руками снова и снова, но куда бы ни ткнулись его ладони, они попадали во что-то мягкое и теплое. Погружались в это, становились этим. И когда он уже принялся задыхаться, вода выбросила его на поверхность, как поплавок и он с кашлем принялся отплевываться и глотать спертый воздух. Это были трупы. Там, внизу. Трупы и крысы. Гай понимал это. Там, под ногами, копошилось нечто, сотканное из живого и мертвого. Какая-то безумная, плотоядная тварь, ставшая этим местом, этой ядовитой водой и прогнившей насквозь тьмой. Гай выбросил руку с прутом вперед, туда, где обнаружил дыру в стене и услышал металлический лязг. Это была труба! И оттуда, из этой трубы доносились чьи-то голоса! Там было спасение, и он вцепился в него, как мог. Вонзил прут в темноту, поперек стенок трубы, как перекладину и подтянулся из последних сил. Вскарабкался по жидкому месиву, покрывавшему трубу, поджал ноги, желая скорее вылезти из ужасной воды. Он лежал в трубе, стараясь перевести дыхание, отдохнуть хоть пару минут, но понял, что хочет убраться отсюда, как можно скорей. И поэтому начал карабкаться вверх. Осторожно, стараясь не соскользнуть по желобу обратно в ожившую топь.

Гай полз, как обезумевший, пока не понял, что труба изменила угол, стала более пологой. Только тогда он остановился и перевел дыхание. Лег вниз лицом и какое-то время просто лежал, стараясь унять скрипы в груди. И как только у него перестало стучать в висках, он снова услышал голоса. И гул каких-то машин. Но голоса были ближе. Совсем рядом. Так, что он сумел разобрать слова.

– Я что-то слышала, – сказал девчачий голос.

– Там кры-сы, – ответил женский голос постарше. – Сколько можно говорить? Копошатся в этой трубе. Постоянно.

– Куда она ведет, ты знаешь?! – не унималась девушка.

– Не туда, куда ты хотела бы попасть.

– Ты нихуя не знаешь!

– Да, да, конечно. А теперь бери эти сраные простыни и засовывай в стиралку! Хочешь, чтобы тебя ебали на чесоточных простынях?!

– Это они! – взвизгнула девушка. – Сучьи мрази! Грязные свиньи, ненавижу!

– Они, они… – уже спокойнее сказала та, что постарше. – Бери простыни и обдай их кипятком… И не ори! Меня не подставляй!

– Да кто тут может услышать? В этой жопе? Крысы?!

Старшая не ответила. А потом голоса и вовсе отдалились и скрылись за гулом машин.

Гай перевел дыхание. Труба вела в прачечную. К древним котлам, гладильным машинам и заржавелым бакам с лопастными активаторами. Днем тут стирали белье, а ночью убивали людей.

«Зачем они привязывали к их ногам мешки с камнями? – подумал Гай. Перед мысленным взором пронеслись набрякшие лица утопленников. Их волосы, колышущиеся в воде, как странные, живые водоросли. Их набухшие тела. – Может быть, в трубу их сбрасывали еще живыми?»

Гай не знал. И не хотел знать.

Страшное место становилось еще страшней. Все, что ему хотелось, поскорее выбраться отсюда.

Он пополз дальше и вскоре увидел свет. Тусклый овал, похожий на дно оцинкованного ведерка. Но даже от такого света у Гая зарябило в глазах. Щурясь, он двинулся вперед и вскоре вывалился наружу, вместе с потоками смрадной жижи. Его вырвало почти сразу, на бетонном полу, среди остывающих луж и сырого душного воздуха. Тут воняло мокрым бельем и щелочью – порошком и хозяйственным мылом. Гай скорчился на полу, как младенец, только что вытолкнутый из утробы матери. Его трясло, сгибало пополам. Казалось – крысы ползли за ним следом. Карабкались по трубе. Ведь пока он был там, внизу, он стал частью их мира, стал их добычей. Это заставило Гая подняться на четвереньки и на дрожащих руках поползти вперед. Мир вокруг плыл, как будто испарялся от жары. Облезлые стиральные баки, гудящие, как старые генераторы, ржавые котлы, полные кипятка, сушильные машины со скрипящими валами, через которые текло отпаренное белье. Все это заволакивало мутным маревом и Гаю казалось, будто у него начался жар. Под руками закипала вода, она обжигала ладони – так бывало, когда он возвращался домой с мороза и вставал под душ. Вода была чуть теплой, но казалось, будто шел крутой кипяток.

Это было так давно – подумал он. – В месте, которое я называл домом.

Снег. Ему почему-то вспомнился снег. Грязный и тяжелый первый снег. Он сыпал и сыпал, а дети лепили снеговиков на заднем дворе.

Здесь не бывает снега, – подумал Гай. – Один песок.

И вдруг он упал. У него подогнулись руки, пока он полз на четвереньках и он упал. На бетонный пол, со всего маху, стукнувшись подбородком так, что лязгнули зубы. В глазах потемнело, и он отключился. А потом почувствовал чьи-то ладони на своем лице. Они были теплыми и гладкими. Как будто до него дотронулся оживший манекен.

Гай открыл глаза и увидел перед собой девушку. Веснушчатое лицо. Голубые, выцветшие глаза и вздернутый нос. Тонкие, обкусанные губы что-то шептали, но он не мог разобрать слов. Смотрел на нее. На то, как ее темные сальные волосы спадали на обнаженные хрупкие плечи, покрытые цветными татуировками. Как она улыбалась. Как в ее глазах дрожал весь этот сырой, убогий мир.

– Тише, тише… – сказала она, и Гай узнал ее. Это была она, та девчушка, голос которой он слышал, пока полз по трубе.

– Господи, – прошептал он. – Кто ты такая?

Девушка помогла ему сесть. Гай заметил, что она одета в темную майку-алкоголичку, и короткие джинсовые шорты. По-детски нескладная и худая – кожа да кости.

– Я Аня.

Да нет же, – подумал он. – Ты не понимаешь.

– Что ты тут делаешь? – спросил Гай онемевшими губами. Он разбил их, когда упал, и теперь они распухли. Он сплюнул кровь.

– Ты плохо выглядишь. Тебя надо спрятать, – сказала Аня и встала с колен, протянув ему руку. – Идти сможешь?

Она не понимает, – снова подумал Гай. Он попытался нащупать на поясе полицейский жетон, но того не было. Видимо остался там, внизу. Вместе с трупами. Гай оглянулся. Черный зев трубы был пуст. Крысы за ним не гнались.

– Ты пришел оттуда? – спросила девушка. – Я так и знала! Там что-то есть!

– Там ничего нет, – сказал Гай. Он ухватился за ее руку и поднялся. – Ни черта там нет, кроме… – он оборвался, глядя ей в глаза. Ему вспомнились трупы под водой. Она не знала про них. И он не хотел, чтобы узнала.

– Чего? – спросила она. – Кроме чего?

– Воды, – ответил Гай.

– Но…

– Где вторая? – он сжал тонкую девчачью ладонь.

– Что? – шикнула девушка.

– Я слышал еще один голос.

– Клара? Она ушла. Не беспокойся за нее…

– Тут оставаться нельзя, – перебил Гай. – Куда ты хотела меня отвести?

Она посмотрела ему в глаза и выставила вперед подбородок. Так, как будто против нее был весь мир.

– Пошли!

Аня потянула его за руку, мимо котлов и баков, так, что он, измученный и уставший, еле поспевал.

Пока они лавировали между облезлыми громадинами прачечной, он успел разглядеть ее татуировки. Иероглифы, переходящие в летящих птиц над деревьями. Все это сплеталось воедино, в какой-то осмысленный рисунок, в картину, тайный смысл которой был известен только ей одной.

– Как тебя зовут? – бросила она через плечо, не сбавляя шага.

– Гай.

– Хорошо, Гай.

Девушка резко остановилась и развернулась к нему. Он наткнулся на нее и почувствовал ее тонкие пальцы на своих бедрах.

– Какого хуя… ты делаешь?

– Мы пришли, – сказала Аня. Гай заглянул ей за спину, но увидел только ряд стиральных баков, стоявших у стены. Они выглядели старыми и нерабочими.

– Ты знаешь, кто такие тоннельные крысы? – спросила девчушка.

– Нет.

– Ну, ясное дело. Не знаешь. Я тоже не знала, пока не попала сюда, в этот сраный лабиринт.

– К чему ты ведешь? – спросил Гай.

– Тоннельными крысами называли солдат во время вьетнамской войны. У вьетнамцев была сеть тоннелей, узких лазов, по которым они передвигались – неуловимые призраки, резавшие хороших парней. Тоннельными крысами называли американских солдат. Худых, как палки. Только они могли протиснуться во вьетнамские тоннели. Интересно, правда? – блеснула глазами Аня. Она была в восторге от этой истории. – Мне про это рассказала одна барышня, она работала училкой, пока не оказалась здесь. Теперь ее нет. Говорят, что ее отпустили. Но этот бункер не отпускает…

Гай снова подумал о мертвецах под водой. Мозаика начинала складываться.

– При чем тут эти старые баки? – спросил он.

– Пойдем, – позвала Аня.

Она подвела его к одной из заржавелых центрифуг. Подняла тяжелую крышку. Изнутри пахнуло чем-то едким.

– Раньше тут отжимали белье. Запах остался.

Гай заглянул внутрь. У бака отсутствовала задняя стенка. Там был какой-то лаз в стене. Довольно широкий, чтобы протиснуться.

– Мы – эти тоннельные крысы, – прошептала Аня.

Глупости, подумал Гай. Детские выдумки.

– Куда он ведет?

– В душевую, рядом с ночлежкой.

– Ночлежкой?

– Ну да, там мы спим. Я и другие девчонки. Правда, это здорово?! – она кивнула на темный лаз. – Оказывается в этом бункере полно ходов прямо в стенах!

– Как отсюда выбраться, ты знаешь? – проигнорировал ее восторги Гай.

Девушка посмотрела на него с непониманием.

– Выбраться? Я думала, ты мне скажешь.

– Нет, не скажу, – ответил он и огляделся. – Пока не разберусь, что здесь происходит.

Аня немного помолчала, опустив глаза.

– Нужно возвращаться, – сказала она. – Нельзя задерживаться.

Гай заметил, как погас ее взгляд. Как опустились уголки губ. Она была еще чертовски юной, чтобы уметь притворяться.

– Сколько тебе лет? – вдруг спросил он. Не хотел. Но слова вырвались сами собой.

– Я училась в школе, когда Чистые сдали квартал сопротивлению. Меня затолкали в машину и привезли сюда. К остальным. Мы их пленницы теперь.

– Господи… Так не должно быть, – прошептал Гай растерянно. – Ты понимаешь?

– Я понимаю. Но так есть. Пойдем, иначе они начнут искать меня. Плеймн будет искать…

Аня перекинула ногу через стенку бака, но Гай остановил ее.

– Постой, – сказал он. – Подожди.

Она была так близко, что он чувствовал ее запах. От нее пахло мылом и потом. А изо рта несло табаком.

– Кто такой Плеймн? – спросил Гай.

Ее губы задрожали, а на глаза навернулись слезы. Но она пересилила себя и выставила вперед подбородок. И это поразило Гая больше всего. Но он забыл, как рано взрослеют в резервации.

– Румынский ублюдок, которого я когда-нибудь зарежу! – выплюнула Аня сквозь зубы.

– Он один из них? Из сопротивления?

Она молча кивнула. Закинула вторую ногу в бак, опустилась на колени и исчезла в темноте.

– Чертовщина… – выдохнул Гай. За всю свою жизнь ему не приходилось столько лазить по подземельям. У него болели колени и локти, ныла спина, а раны на щеке снова принялись кровоточить. Кровь стекала ему на грудь и расползалась розовой кляксой по рубашке.

– Аня?! – раздался женский голос откуда-то из-за бурлящих котлов. – Ты еще здесь?!

– Черт, – шепнул Гай. Осторожно, стараясь не шуметь, он забрался в бак и закрыл за собой крышку. Внутри оказалось тесно и душно. На ощупь он отыскал лаз и с трудом протиснулся в него. Тоннель был настолько узким, что Гай шаркал плечами о его каменный свод. Он пополз вперед на коленках и локтях, не поднимая головы.

Тоннельные крысы, – подумал он, обливаясь грязным потом. – Как можно с кем-то драться в такой тесноте?

Гай полз вперед, прислушиваясь. Но так и не услышал ничего, кроме собственного дыхания.

Тоннель шел вверх. Единственное, что он сумел понять в этой темноте.

Ему вдруг представились люди, рывшие эти подземелья. Их чумазые лица в касках с фонарями. Они ковырялись в земле, укрепляя стены. Как послушные муравьи, строящие муравейник ради одной-единственной королевы. Королевы, всю жизнь прожившей в страхе за собственную власть. Как и те, по чьим приказам строились эти бункеры. Не было ни дня, чтобы они не думали о том, какими станет их жизнь после – в этих лабиринтах под землей. Им придется уйти, отсидеться, пока остальные будут умирать там, на поверхности. За них. За их власть, которую они утащат с собой, в эти душные подземелья. – Гай, – услышал он свое имя и застыл на месте. На мгновение ему показалось, что голос принадлежал Мирре.

– Что? – прошептал он.

– Плеймн здесь… я его слышу.

Гай прислушался.

– Я ничего не слышу, – сказал он.

– Сейчас мы окажемся под сливными решетками, – пояснила Аня шепотом. – Я вылезу, а ты сиди здесь. Сколько придется. Ты понял?

– Да.

– Хорошо…

Гай пополз дальше и вскоре почувствовал, что его ладони намокли. Он услышал шум стекающей воды. Различил тусклый свет, идущий сверху. И услышал женские голоса. Он увидел тонкий силуэт Ани – она стояла на коленях, а вода ручейком обвивала ей шею и скатывалась вниз. И Гай подумал, что он весь сейчас в этой воде – в воде, которая ему не принадлежала. В воде, которая текла по обнаженным женским телам, а потом текла и по Ане – между грудей, по животу и промежности.

Господи, я весь в этой воде, – подумал он, наблюдая, как Аня умело подняла решетку и кошкой выскользнула из тоннеля.

Он подполз ближе, прислушавшись. Но шумела только вода. Ему нужно было видеть, что там происходит. И Гай аккуратно залез под решетку. Сквозь нее он увидел убогую, расколотую плитку на стене, душ, торчавший из нее, как поникший член. Все это было в мутной испарине, а от решетки шел жар. И запах жасмина.

«Антон был прав» – подумалось ему.

– Да тут она, тут, – послышался женский голос. – Вон она стоит.

– Анья, – сказал мужской голос. – Гжде тебья носит?!

И Гай узнал его. Этот акцент. Там, на склоне, у перевернутого седана, он сказал ему «Не джнаю по-вашему» и толкнул в плечо.

– В прачечной была… – ответила Аня.

– Клара верджнулась за тобой?

– Я сама пришла.

Она боится его, – понял Гай. Ее голос дрожал, когда она отвечала ему. И сколько бы в ней не было злости и упорства, при виде этого человека она дрожала от страха.

– Ты долджна быть тут. Всегда, когжда я приходжу. Ты поняла?!

– Да.

– Скаджи – да, Плеймн, я поняла.

– Да, Плеймн, я поняла.

– Хорожо. Закрой двержь.

Гай услышал, как ноги прошлепали по мокрому кафельному полу, и через секунду хлопнула дверь, и лязгнул засов.

– Раждевайся, – приказал Плеймн.

– Я не хочу сейчас, – пробубнила Аня.

– Что ты скадзала?!

– Давай не сейчас, Плеймн…

Она вскрикнула. Он ударил ее.

– Что ты скадзала, сука?!

Она молчала. Но Гай слышал, как она тихо всхлипывает, глотая слезы.

– Раждевайся, быштро!

– Да, да… хорошо.

Гай услышал, как расстегнулась молния на ее шортах.

– Давай, дживей!

Господи, подумал Гай, что же вы творите здесь, поганые ублюдки!? Кто давал вам право на это?!

– Иджи сюда, – приказал Плеймн. И она покорно подошла. – Поверджнись, шлюха!

– Я прошу тебя, Плеймн… – зашептала Аня. – Я прошу тебя, не так…мне там очень больно…

Она закричала. А то, что секунду назад было Плеймном, заревело что-то на непонятном языке. Посыпались удары – теперь Гай слышал их отчетливо. И почти сразу ему вместе с водой на лицо полилась яркая кровь. Он задрожал, стирая ее с лица, и ухватился руками за решетку. Впился в нее пальцами и поднялся, вылез наружу, в эту укутанную паром душевую, как древний вампир, пробудившийся от крови.

Плеймн стоял к Гаю спиной – был занятой беспомощной, скорчившейся на полу девушкой. Бил ее ногами в тяжелых берцах. В живот, в грудь, по рукам, которыми она пыталась от него отгородиться. Весь пол вокруг был залит кровью.

Гай ударил его с размаху. Тяжелой чугунной решеткой в затылок. Что-то хрустнуло, и Плеймн отшатнулся. Поплыл, опершись о стену, стараясь удержаться на ногах. Но ему это не удалось – он припал на колено, и Гай увидел, как из его рта льется кровь. Бордовая, она падала на пол и растекалась по полу широкими кляксами.

– Тва… – произнес Плеймн и забулькал кровью. Он развернулся и посмотрел на Гая покрасневшими глазами. – Тва…

Его рука слепо шарила по портупее, но кобура висела на крючке у входа. Тогда Плеймн поднялся и попытался сделать шаг. Нога подогнулась, и он свалился на пол.

Гай подошел к нему и навис над его лицом.

– Что, падаль? – спросил он. – Нравится тебе такой расклад?

– Тва… – снова пробулькал Плеймн.

Гай отбросил решетку в сторону и подошел к Ане.

– Ты как? – спросил он. Она лежала на полу, забившись в угол. Из носа текла кровь, а на лбу темнело глубокое рассечение. На животе расплывались бордовые пятна от ударов ботинками. К вечеру, подумал Гай, они станут черными.

– Встать сможешь?

Она держала руки у рта. Кусала пальцы. Ее лицо было перемазано кровью, соплями и тушью. Но она закивала и присела, опершись о стену.

– Не смотри, – сказала она, прикрывая грудь.

– Да, – Гай смутился и отвернулся. – Прости…

– Ничего, – шмыгнув носом, ответила Аня. – Он сдох?

Плеймн еще дышал.

– Нет.

– Хорошо.

Она надела майку, с трудом поднялась и, держась стены, прошлепала до крючка, на котором болталась кобура с пистолетом.

– Что ты?.. Нет. Постой! – Гай не успел опомниться.

Она вытащила пистолет и выстрелила Плеймну прямо в лицо.

– Сдох, – сказала она и засмеялась.

Конец четвертого эпизода.

5

Гай присел на корточки и расчистил трубу от осколков. Обернулся:

– Готов?

– Дай мне скальпель, – попросил Антон, вытянув руку. – И иди первым.

Тонкая хирургическая струнка, почти невесомая, – подумал Антон, когда скальпель оказался у него в ладони. – На нем все еще моя кровь.

Он аккуратно обтер лезвие с обеих сторон.

В это время Гай забрался в трубу по-пластунски. Во тьме мелькнули подошвы его ботинок.

– Давай следом! – позвал он из темноты.

Антон вытер пот со лба.

– Хорошо! – крикнул он и задвинул кровать к стене. Обернулся на стоявшего в дверях мальчугана на велосипеде.

– Не смотри так! – пригрозил он.

Но мальчишка смотрел. А потом молча развернул велосипед и лязгнул дурацким звонком. Антон заметил примотанную к багажнику клетку, полную слепых, скулящих щенят. Им было тесно внутри, они наползали друг на друга, тыкались мордочками в гнетущую решетку.

– Где ты взял их?! – зарычал Антон в гневе. – Отдай их мне!

Мальчишке было плевать – он толкнул велосипед и заскочил на потертую сидушку. Поймал ногой педаль и не спеша покатил по зашарканному ковру.

Антон ринулся следом. Толкнул тяжелую дверь – так, что та хлопнула о стену. Коридор напоминал длинный, узкий окоп, выстланный ковровой дорожкой, обложенный кирпичом и рядами дверей. Тусклые лампы в плафонах издавали странный пчелиный гул. А может быть, это гудели линии телефонных проводов, по которым текли кровавые приказы Гаспара. Стоило проводам оборваться, и на пол непременно хлынула бы вязкая черная каша. Затопила бы все вокруг.

Антон коснулся стены, в надежде прийти в себя. Сощурился, пытаясь разглядеть мальчонку. Но коридор был пуст. Лишь где-то там, впереди, позвякивал дурацкий велосипедный звонок.

Он прошел мимо кабинета Гаспара – симфоническая музыка все также звучала из-под закрытой двери. Наполняла все вокруг дикой болью, под которую маскировалась, стараясь заглушить крики разбитых женских ртов. Здесь, под землей, это божественное творение обретало чудовищную форму, становилось предвестником страданий. Антон знал это, видел еще в Европе – потайные двери в барах Голдтауна, гримерки, где проститутки приводили себя в порядок, собирая щеточками растекшуюся по щекам тушь. Щуплые комнатушки с заплеванными зеркалами, тусклым светом и полным комодом презервативов. В барах подороже, в гримерках, стояли корзины для белья – туда можно было положить трусики, если вдруг начиналось кровотечение после гэнг-бэнга. Пластиковые корзины – место, где проститутки прятали свою слабость, чтобы не потерять клиентов. Все это происходило в Европе, где права человека охранялись конституцией. И страшно было даже подумать, какой ад творился здесь, в резервации.

Держась стены, Антон побрел вглубь коридора. Как немощный ослепший старик за шнурком поводыря.

Ты снова пил, – прозвучал упрек в голове.

«Всего лишь пару глотков»

Этого достаточно, чтобы тебя убить.

Разум пытался ему что-то объяснить. Но что он мог, когда вокруг творилось такое безумие?

«Гай тоже видел этого паренька. Он сказал мне, я помню»

Напарник говорил ему, это правда. Там, у морга, куда они приехали забрать старика. Гай сказал – «всего лишь мальчишка». Значит, тоже заметил, как паренек смотрел на их револьверы.

Ты не должен был пить. Это разбудило их.

– Кого?! – спросил Антон вслух. Остановился, ожидая услышать ответ.

Но прошептал его сам, высохшими, окровавленными губами.

– Чудовищ.

Нет, нет! Чудовищ пробудили не они! Они забрались в их логово, пока чудовища спали. Но не успели уйти до того, как они проснулись.

Ты должен вспомнить, Антон, – сказал ему разум. – Может быть, у тебя был такой же велосипед в детстве? И ты катался на нем по двору, пока отец ставил жаровню и раскладывал на ней мясо? Стейки. Вспомни, отец любил, чтобы они были пожирней. Держал в руке вечно дымящуюся сигарету и поливал свинину виноградным соком. Он смотрел на тебя и на ту клетку, которую ты примотал к багажнику – в тот вечер с остальными ребятами вы собирались развезти щенят по новым хозяевам.

– Бред, – усмехнулся Антон. По его лицу стекал пот, и слова казались солеными.

Вы нашли тех щенят у дома священника. Отец Дженкинс напился и пристрелил свою собаку, а щенят не тронул. Старый ублюдок, у него поехала крыша! У многих в то лето поехала крыша.

– У меня никогда не было такого звонка! Так, что – заткнись! – выдавил сквозь зубы Антон.

Он чиркнул скальпелем по стене так, что оставил полосу на кирпичной кладке. И вдруг все стихло. Все оборвалось. Антон поднял глаза. Коридор заканчивался дверью, на которой было выведено одно-единственное слово.

ВНИЗ.

Антон оглянулся. За ним никто не шел. А ему казалось, будто какая-то тварь с руками, свитыми из стальных жгутов, кралась по пятам. Шептала на ухо о том, как он устал. И запутался.

Он протянул руку и коснулся двери. Легонько толкнул и та поддалась.

«Ну, разумеется, от кого им запираться здесь, на такой глубине?» – подумал Антон.

Его знобило. Он чувствовал, что весь вымок, несмотря на прохладу, царившую в бункере.

– Тот еще из тебя супергерой, – он открыл дверь. В темноте, на цепях, болтался грузовой лифт. Металлическая площадка с перилами. Антон глянул вниз – из тьмы тянуло холодом.

Именно там, – подумалось ему, – они и режут людей. Людей всегда режут в темноте и холоде.

Ухватившись за цепи, он аккуратно встал на площадку лифта. Кабина качнулась, звякнув стальными звеньями. Антон почувствовал под ладонями масло – цепи меняли, а тали смазывали. Эта допотопная конструкция являлась важной частью садистского бункера. И от этого становилось только страшней.

Приноровившись, Антон дотянулся до рычага и дернул его, приведя в движение невидимые во тьме механизмы. Пространство наполнилось скрипом и лифт, накренившись, поехал вниз.

Людям нравится это, – решил Антон, поглядывая через перила, стараясь разглядеть хоть что-то в беспроглядной темноте. – Зарываться поглубже. Пока земля не начнет гореть, пока ад не задышит под ногами. В таких местах люди перестают быть людьми.

Он подумал о Гае. О его детях. Наверное, они ждут, когда папа вернется домой. И Антону бы очень этого хотелось.

Надежда, – говаривал его отец, сидя в кресле, окруженный дымной поволокой, – это морг. Морг, ночи в котором бесконечно долги. Запомни это, сынок. И никогда не становись заложником надежды.

Антон не хотел этого. Не хотел запирать себя в морге. И поэтому он ехал вниз на ребристой платформе, держась за скользкие перила, и думал лишь о том, что ему предстояло сделать. Здесь и сейчас. Отыскать парнишку. И вывести его на поверхность. Стараясь никого не убить. Но убить – если придется.

Антон схватился за цепи посильней и перегнулся через ограждение. Внизу было все так же черно, лифт казался тесной глубоководной капсулой, падающей на дно океана. Медленно и верно – во враждебную пустоту. Туда, где никто не услышит. Где никто никогда не найдет.

Антон посмотрел наверх, в надежде увидеть свет. Задрал голову так, что защемило шею. Там, высоко, тускло мерцала серая полоска приоткрытой двери. И в этом бедном, жалком свете, Антон разглядел белый овал лица. Это был тот мальчишка на велосипеде – он смотрел на Антона сверху и, кажется, что-то шептал.

– Я не слышу, – сказал Антон. – Не слышу тебя.

– Оно идет! – крикнул мальчишка.

И вдруг в темноте лязгнули механизмы – лифт дернулся и остановился. Антона мотнуло, но он устоял на ногах, вцепившись в перила.

– Что за?..

Он снова глянул наверх. Дверь в шахту все также была приоткрыта. И тонкая царапина света все так же прорезала густую темноту. Не было только лица мальчишки.

«Да и не было его там, – подумал Антон. – Никогда»

Повсюду царила темнота. Он попытался качнуть лифт, но тот не двинулся с места, только зазвенел цепями. Тогда Антон пошарил мыском ботинка вокруг платформы. Нащупал поверхность. Гулко стукнул по ней каблуком.

Он все еще находился внутри. В шахте лифта, построенной задолго до его рождения. И если тали и цепи тут смазывали и меняли, то все остальное давно пришло в упадок. Решетка, на которую опустился лифт, попросту могла проржаветь. И обрушиться при первой возможности.

Оказавшись на самом дне… люди начинают ковырять лопатами дно, – подумалось ему. – Но сейчас я именно там, где надо. Забрался в подкроватную темноту с ногами. Среди пыли и крошек от сэндвичей. Я там, где живут ночные монстры.

В детстве он больше всего боялся их – тех, кто жил у него под кроватью. Неведомых чудовищ, которые скреблись в темноте. Прогнать которых мог только свет от ночника. Но они возвращались – всегда, каждую ночь. Ждали, когда мальчик заснет, свесив ногу к полу – и тогда они схватят и утащат его в свое логово.

Теперь мальчик вырос и разучился верить в спасительный свет. Но не разучился верить в чудовищ.

Скальпель в ладони Антона стал влажным от пота, и он перехватил его посильней.

Почему тут так темно? – пронеслась в голове мысль.

Но ответ лежал на поверхности. Сюда, в этот смердящий грот, не спускались по собственной воле. Поэтому электричество в шахте было отключено. Те, кто обитал в этих катакомбах, не ждали гостей.

Тьма была холодной. Она обволакивала. Запускала свои длинные пальцы под рубаху и под ремень. И от ее прикосновений кожа покрывалась мурашками. Не было в этой темноте никакой тайны, никакой притягательности. От нее разило пошлятиной и кровью. И трупами. Это место пропиталось смертью, оно смердело, как гниющая на жаре падаль. Антон огляделся и заметил узкую полоску света впереди.

Запертая дверь шахты – догадался он. Трупный запах тянулся именно оттуда.

Всего в нескольких шагах – Антон протянул руку. Слишком далеко!

Сделал шаг – под подошвой что-то скрипнуло. Застонало. Посыпалось вниз.

– Блядство! – прошептал он и ухватился за цепи лифта.

Еще один ребус – загадка на выносливость. Антон сунул скальпель под ремень.

Пока я здесь решаюсь, – упрекнул он сам себя, – они вскроют парнишку от горла и до пупа.

Медлить было нельзя. И Антон прыгнул. Неловко, по-детски – свалился на прогнивший металлический пол и с грохотом ушел в него по пояс – успев выставить руки и ухватиться за дверной порог.

– Твою ж мать! – он болтнул ногами – под ним оказалась пустота. Ее было много, как в детстве, когда он только учился плавать – бултыхался в бассейне, держась за надувной круг.

Антон посильней ухватился за порог, стараясь подтянуться, выбраться из засосавшей его воронки. Ему удалось просунуть одну руку между створками двери и раздвинуть их посильней. Щель стала больше – тусклый свет плеснул Антону в лицо, заставив его зажмуриться. Но он быстро привык к нему – разглядел кусок красного ковра на полу, плафон на стене, сводчатый потолок.

Какой-то лабиринт, – подумалось ему. Все в этом подземелье было похоже, как две капли воды.

Он попытался подтянуться, вытащить себя на локтях, которыми упирался в оставшийся у двери кусок решетчатого пола. Сразу почувствовал, как острые края решетки вгрызлись живот. Как с локтей сползла кожа.

– Черт… какая же… хрень, – простонал Антон, ухватившись второй рукой за створку двери.

Рывком сдвинул ее, освободив проход. Ухватился за ковер, собрав его в кулаках. И, помогая себе локтями, обдирая до крови живот, выкарабкался из шахты и встал на колени.

– Господи! – он прижал ладонь к животу – рубаха стала мокрой от крови. Еще чуть-чуть и он бы оставил на решетке свои кишки.

Антон задрал рубаху – россыпь кровавых полос красовалась поперек поджарого живота. Он подумал о том, что ему снова нужен полевой врач со своим потертым саквояжем, и пошарил рукой под ремнем. Скальпель все еще был там – залитый кровью, скользкий кусок стали. Антон вытащил его и поднялся на ноги. Нужно было поторапливаться.

Но куда?

Он огляделся. Кривая побелка на стенах, облупившийся потолок. Жилы проводов, тянущиеся по стенам, от плафона к плафону, свет в которых больше напоминал мутную воду. Узорчатый ковер, приколоченный к полу дюбель-гвоздями. Справа и слева, в обе стороны, стояли ряды дверей. Коридор был словно клонирован из ДНК того, что был наверху. Разве что в этом не играла музыка, и смердело, как на скотобойне. Антон поднял взгляд – было еще одно кое-что – висевшие под потолком громкоговорители. Похожие на бутоны голубого вьюна. Заросшие паутиной, покрытые слоем пыли – они все еще ждали своего часа, чтобы завыть.

Антон обернулся. Коридор казался бесконечным – можно было шататься по нему часами, заглядывая в каждую дверь.

– Ебаные землеройки! – выдавил он, пытаясь принять правильное решение, зацепиться глазом хоть за какую-то подсказку.

Следы на ковре. Четыре тонкие переплетающиеся змейки от велосипедных колес.

Он тряхнул головой.

Этого не может быть! Это все сон разума, видения, которые становятся только сильней.

Нет никакого парнишки на велосипеде! А если и был, то где-то там, наверху, далеко от этих проклятых катакомб. Сюда, в этот уродливый и страшный подземный лабиринт, пришло нечто, пытавшееся казаться мальчиком. Но на самом деле им не являвшееся. То самое, что обитало в обжигающей враждебной пустоте – с руками, свитыми из стальных жгутов. Какая-то мразь, выползшая из самих дальних уголков разума и вдруг обретшая плоть.

Перед глазами поплыло, и Антон оперся о стену. Сконцентрировался. Снова глянул на следы от шин.

Почему их четыре?

Он поднял взгляд. Следы вились за поворот – исчезали из виду.

Антон сделал несколько неуверенных шагов – взбил ногами красные узоры ковра. Оглянулся.

Что ты забыл? – прозвучал в голове вопрос.

– Это, – выдохнул он. – Я забыл это.

Следы вились не от дверей лифта. Чуть дальше по коридору находилась металлическая дверь – следы виляли по ковру именно к ней, исчезали за ее порогом.

Антон осторожно подошел к двери и взялся за металлическую ручку – она провернулась со скрипом пружины. Медленно он приоткрыл дверь – внутри было темно и едко пахло медикаментами. Антон распахнул дверь, залив помещение скудным светом грязных плафонов. Первое, что он увидел – грязные, засаленные каталки и штативы для капельниц. Они сгрудились у дальней стены, похожие на забитую толпу иссохших узников концлагеря. Комната казалась вытянутой и холодной – Антон заметил на кафельном полу черные точки сливных стоков, а кое-где из стен торчали барашковые краны. Возможно, раньше это была часть прозектуры, где обмывали тела – смывали с них грязь и кровь. Возможно, этим тут занимались до сих пор. Пол был мокрым – лужи воды блестели в тусклом свете.

Антон еще раз глянул на медицинские каталки – уродливые каркасы с металлической сеткой вместо ложа. К чему изощряться – тех, кого на них перевозили, вряд ли это тревожило. В лучшем случае – живые с разорванными животами и оторванными конечностями. В худшем – трупы, которых везли в морг. Но Антона волновало не это – он смотрел на колеса. На долбанные четыре колеса.

– Черт! – он захлопнул дверь и посмотрел вдаль коридора, туда, куда вились полосы от шин.

Конечно, это не был мальчишка на велосипеде. Это был полевой врач, выкативший каталку по мокрому полу.

Ты опоздал! – шепнул голос в голове. – Убирайся, пока еще можешь. Они вскрыли беднягу и достали из него все, что находилось внутри.

– Нет! – Антон ринулся по коридору.

Даже если он опоздал – он должен был знать, ради чего все это! Ради чего тут резали живых людей. Но, во-первых, он должен был убедиться, что опоздал.

Следы тянулись до самого конца – в широкий проем без дверей, завешанный полиэтиленовой пленкой, за которой горел яркий свет. И Антон ворвался туда, в эту обжигающую враждебную пустоту. Свет ослепил его, но всего на секунду. Он успел разглядеть разделочный стол, над которым висел тяжелый хирургический светильник, похожий на черепаший панцирь. Увидел тощее тело на операционном столе и темную фигуру, склонившуюся над ним. Он услышал испуганный вскрик, когда вцепился в эту фигуру пальцами, когда потащил ее прочь, сбивая на пути столы с хирургическим оборудованием и лекарствами. Все зазвенело, заблестело вокруг, рассыпалось по полу искрящимся дождем из острых осколков стекла и стали. А Антон впечатал фигуру в стену, с яростью вдавил ее в потресканный кафель и наконец, увидел лицо. Даже не смотря на медицинскую маску, натянутую по самые скулы, Антон узнал этого человека. Его шрам над глазом. Это был врач, зашивавший его несколько часов назад.

– Что ты натворил, мразь?! – зарычал Антон ему в лицо. Он обернулся на операционный стол, но не смог ничего разглядеть из-за яркого света.

Врач что-то забулькал в ответ. И тут же на его маске проявилось красное пятно.

– Блядь! – Антон отступил на шаг и заметил скальпель, торчавший у врача под грудиной. Белый халат был заляпан кровью.

Врач осел на пол. Его ослабшие руки нащупали скальпель в груди. Он стянул маску с лица, оставив на щеке красные полосы. Посмотрел на Антона. Ему было трудно дышать, и Антон понял, что кровь изо рта – следствие пробитого легкого.

– Дурак, – сказал врач, выдавливая изо рта густые сгустки. – Ты… не понимаешь…

Антон ухватился за штатив хирургической лампы и с ревом повалил ее на пол. Она упала с треском, замигала и погасла. Антон взглянул на операционный стол – парнишка смотрел на него испуганными глазами. Он был полностью раздет – скелет, с торчащими ребрами. И на его теле чернел этот страшный шрам. Его руки и ноги были привязаны к столу кожаными ремешками. Антон оглянулся на врача. Тот все также сидел на полу, среди раскиданного хирургического оборудования и ощупывал ручку скальпеля.

– Что вы искали? – Антон присел на колени. – Ну?! Что Гаспар хотел вынуть из него?!

Врач захрипел, забулькал – его рот растянулся в улыбке.

– Пошел… ты, – прохрипел он. – Ты… даже… не представляешь… что пытаешься… спасти…

– Человека, – сказал Антон, обернувшись к разделочному столу. – Я пытаюсь спасти человека.

– Он… уже… не человек…

– Так кто он?! Ну?! Говори?! – Антон схватил врача за ворот халата.

– Тебе… не выбраться…

– Поглядим.

– Я… – врач поднял руку и вытер с подбородка кровь, – …выживу… и разрежу тебя…

Он схватил Антона за лицо, измазав в крови. Антон сбил его руку.

– Черт! – он поднялся. – Я знаю, где выход, гребаная ты мразь! – сказал он. – За картой в кабинете Гаспара!

Глаза врача блеснули злостью. Он попытался встать, но Антон ударил его ногой – усадил обратно на пол.

– Выкарабкаешься – я весь твой. Но сначала – выкарабкайся.

Антон подошел к столу, где был привязан парнишка и освободил его от ремней.

– Айк… Айк… ольно… плохо… – замычал парнишка, глотая слезы.

– Я знаю. Знаю, – сказал Антон. Он помог ему подняться. Прижал к себе. Погладил по сальным, свалявшимся волосам.

На крючке у стены висел халат – Антон кинул его парнишке.

– Оденься.

Кое-как тот натянул на себя халат.

– Надо убираться. Пошли отсюда!

Они направились к выходу.

– Постой! – Антон схватил парнишку за рукав. – Постой…

На стене слева, на г-образных крюках, висели инструменты. Ножовка со сменным полотном, несколько зубчатых кругов на электрическую пилу и кусачки с длинными ручками, на режущих кромках которых Антон заметил прилипшие ошметки плоти. Когда-то он считал, что тело человека – это храм и после смерти в нем происходит нечто особенное. Эта вера разрушилась еще в академии, когда их, молодых и веселых, привели на экскурсию в морг, где судмедэксперты проводили вскрытие. На столе лежала пожилая женщина – с открытым ртом и распахнутыми глазами. Ее дряблое тело, словно бы стекало со стола. Обвислые груди со сморщенными сосками свисали набок, как истощившиеся бурдюки. Седые кудряшки в промежности скрывали высохший срам. В смерти нет романтики. Антон не помнил, кто это сказал. Но он бы выразился иначе – смерть ужасна. То, что тогда лежало на столе – и было ею, в полном понимании слова. Ничего лишнего – смерть для всех должна выглядеть одинаково. Старухой на разделочном столе. Ее тело не было храмом – его вскрыли, выпотрошили, как козу. Антон помнил отвратительный хруст, когда судмедэксперт, в полной тишине, такими же кусачками, какие висели сейчас на стене, перекусывал старухе кости. А после осторожно запустил свои пальцы между ее ребер и одним рывком вырвал грудину из окоченевшего тела, высвободив из костяного плена сердце и легкие.

Антон снял увесистые кусачки со стены.

– Теперь пошли, – сказал он и обернулся на врача. Тот все еще дышал, держась руками за торчавший из тела скальпель.

Этот не жилец, – Антон схватил паренька за тощую руку, выше локтя, потому что только там мог нащупать хоть что-то в рукаве, и потащил к выходу. Парнишка замычал, начал упираться босыми ногами, собирая раскиданный по полу хлам.

Антон отпустил его.

– Ты мне доверяешь?

Глаза смотрели на Антона с испугом. Они не знали, что такое доверие.

– Ты сдохнешь здесь, – спокойно сказал Антон. – Они придут. И ты вернешься туда, – он ткнул пальцем в разделочный стол. – Хочешь?! – палец Антона нацелился пареньку в грудь. – Вот так. Хочешь? – он провел пальцем от груди до пупа. – Хочешь, чтобы тебя разрезали?!

– Н-н-н… н-ет, – заикаясь, выдавил сквозь зубы парнишка. Тощий скелет в халате – призрак из старого фильма. Его вытянутое лицо, заросшее пучками волос, дергалось и шевелилось, как будто под кожей ползали десятки паразитов. Красные, обсосанные губы чмокали, выставляя напоказ гнилые зубы.

Мог ли он говорить осознанно? Антон верил, что мог.

– Тогда пошли, – сказал он, и они прошелестели сквозь завешанный полиэтиленом дверной проем. И тут же, на выходе, столкнулись с Гаспаром. Он был один – позади коридор был пуст и безмолвен. Чертов вояка – сухой, поджарый – в военный брюках, туго зашнурованных берцах и расстегнутом кителе, под которым рябила полосатая тельняшка. Он уставился на Антона, испачканного кровью, потом перевел взгляд на парнишку в белом халате, и попытался выдернуть из кобуры револьвер. Но Антона ценили за то, что он не колебался. Резким ударом кусачками, он перебил Гаспару запястье, а вторым ударом – в голову – отбросил главнокомандующего сопротивлением к стене. Антон заметил у Гаспара кровь на лице, когда тот, с хрипом, сползал по кирпичной кладке, оставляя на ней бурые полосы. Он все еще пытался выхватить револьвер, но руки не слушались и он обмяк, закатив глаза.

Антон отбросил кусачки в сторону и сдернул у Гаспара с пояса связку ключей. Выдернул из кобуры тяжелый пистолет, сунул его за пояс, а потом схватил парнишку за рукав:

– Вот теперь – бежим!

И они побежали. По красному ковру, затираемые белыми кирпичными стенами, как льдом. По изогнутой струйке подземного коридора. К единственному спасению, которое вытянуло бы их на поверхность, из этой страшной, подкроватной тьмы.

В шахте лифта горел свет. Несколько плафонов, связанные проводами, тянулись вниз по стене, как если бы сюда спустили гирлянду. Между платформой лифта и коридором, лежала широкая доска – мостик, по которому Гаспар спустился в этот устланный ковром коридор.

– Давай, быстрее, – Антон подтолкнул паренька к мостику. Он знал – медлить было нельзя. Если их схватят, вряд ли смерть окажется быстрой.

Парнишка ловко пробежался по шаткой доске.

– Молодец, вот так, – Антон осторожно, стараясь не оступиться, последовал за парнишкой. Когда он оказался на платформе, лифт качнулся, и доска свалилась вниз, в черную дыру.

– К черту!

Он дотянулся до рычага – лязгнули механизмы, и вся шахта наполнилась гулом. И платформа лифта, раскачиваясь из стороны в сторону, поплыла вверх.

Антон задрал голову – дверь шахты была отперта. Теперь, при свете электрических плафонов, ему не приходилось щуриться, чтобы это разглядеть. Не приходилось гадать по узенькой полоске света, чтобы понять. Дверь была отворена. Он видел это. Он это знал.

Антон глянул вниз. Лифт поднимался медленно, вязко. Как во сне. Казалось, прошла целая вечность, а они поднялись на расстояние вытянутой руки.

Парнишка скулил что-то, вцепившись в скользкие цепи.

Нас двое, – подумалось Антону. – И лифт поднимается медленнее.

И в этот момент снизу захрипели громкоговорители. Их тяжелые, пыльные откашливания ворвались в шахту лифта – больные, обессиленные, они карабкались по стенам, но срывались вниз, разбиваясь о дно убогим эхом. И вдруг, вслед за ними в шахту ворвалась сирена – завыла, набирая обороты и прыжками, отталкиваясь от стен, нагнала лифт и выпрыгнула из открытой двери в верхний коридор. Понеслась по нему – обезумевшим паукообразным существом, цепляясь за стены и потолочные перекрытия, роняя на пол куски побелки и кирпичную крошку.

Антон глянул вниз – и увидел залитое кровью лицо Гаспара. Перекошенное злостью, оно вплыло в шахту, скалясь окровавленными зубами, а руки, перекрученные жгутами мышц, потянулись вверх, стараясь ухватиться за платформу.

– Сукаррр… – услышал Антон рычание Гаспара. – Я зарою тебя, тварррь! Ебаный сукин сыыын!

Его пальцы хватали воздух, снова и снова. Он попытался карабкаться по стене, хватаясь за выступы, но сполз к прогнившей решетке, оставив за собой красные полосы.

Еще чуть-чуть, – подумал Антон, отвлекшись от рычащего человека внизу. Он посмотрел наверх, туда, где тусклый свет вырубил в стене прямоугольник двери. – Давай же, ну!

Он мог дотянуться до этого света. Зацепиться за него, вскарабкаться наверх. Не ждать, пока платформа поднимется, потому что она поднималась так медленно…

И вдруг лифт дернулся. Так, что Антону пришлось ухватиться за перила, чтобы не упасть. Подъемные механизмы остановились, и платформа застыла на месте.

– Что еще?.. – Антон дернул за цепи, стараясь понять, что произошло. И услышал хохот Гаспара. Того чудовища, что бродило внизу шахты, выкрикивая проклятия рычащим голосом.

– Твою мать! – Антон перегнулся через перила и увидел, как Гаспар держит рычаг лифта, не давая блокам вращаться. – Сукин ты сын!

Антон вытащил из-под ремня револьвер. Выкинул барабан – масляные гильзы туго сидели в каморах. Щелчком он вернул барабан на место и взвел курок, целясь в щерящееся лицо Гаспара.

– Подохни, мразь!

– Нет, Антон!

Он вздрогнул. Обернулся. Сверху на него смотрел Гай. Перемазанный грязью, в изодранной рубашке, с окровавленным лицом. И вместе с ним была какая-то девчушка – разукрашенная татуировками и синяками. Она держала подбородок поднятым, а в ее суровом взгляде метались искры огня.

– Не надо, – сказал уже спокойнее Гай. Но из-за сирены Антон не услышал его, скорее прочитал по губам.

Гай протянул напарнику окровавленную руку, и Антон ухватился за нее. Он выкарабкался из шахты и вытащил напуганного парнишку за собой.

– Нужно торопиться! – они сказали это почти одновременно.

Антон увидел в руках у Гая пистолет.

Это не его пистолет, – подумал Антон. – И не его кровь…

– Скорее! – сказал Антон. – К кабинету Гаспара.

И они побежали по красному, вытертому ковру. Давя ногами красное полотнище, выстланное во славу кровавым диктаторам. И Антону на миг показалось, что они бегут по кровавой тропе, что под ногами у них месиво из человеческих тел. И когда прозвучали выстрелы, и рядом с ним кирпичная стена взорвалась красными гейзерами, он все еще смотрел себе под ноги.

– На пол, ну! – прокричал Гай, выпрастав руку с револьвером вперед – пистолет громыхнул, вороненое дуло полыхнуло искрами и где-то там, впереди, кто-то вскрикнул и повалился на пол, заливая ковер красным. – На пол, живо!

По ним застрекотала очередь – стены взорвались облаками пыли, под потолком лопнули плафоны, и коридор наполнила мутная едкая жижа.

Антон припал на колено и несколько раз нажал на спусковой крючок – отдача скрутила запястье, и он перехватился второй рукой. Пули вырвались из дула и, жужжа, улетели вглубь коридора, в вязкую дымную кашу.

Рядом с Антоном, на корточках, прижавшись к стене, скулил парнишка. Позади, на полу, закрыв голову руками, лежала та странная девчушка, пришедшая вместе с Гаем.

– Давай, надо двигаться! – услышал он голос Гая и схватил парнишку за шкварник.

– Вперед, – Антон выстрелил еще несколько раз и, пригибаясь, потащил паренька за собой. Следом за ними, гуськом, двигалась девчушка с татуированными плечами.

Впереди мелькнула тень – Гай выстрелил мгновенно. От тени отлетел кусок, и она с криком завалилась в дымную муть.

– Я ни хрена не вижу! – крикнул Гай. – Где его кабинет?!

Антон огляделся. Весь коридор от стрельбы заволокло пылью и дымом.

– Я не знаю… не знаю… – он судорожно осмотрелся по сторонам.

Сирена смолкла. И Антон услышал тихую симфонию. На ощупь, он пошел за ней, стараясь не потерять среди мешанины звуков, наполнивших коридор. И она, как нить Ариадны, привела его к нужной двери. Он нащупал холодную ручку и опустил ее вниз. Замок щелкнул, но дверь так и осталась запертой.

– Блядь!

Он достал из кармана связку ключей. Выронил, подобрал, снова выронил. Руки были скользкими от пота и крови. Наконец Антон сумел зажать ключи в кулаке.

– Прикрой меня, Гай! – крикнул он, встав перед замочной скважиной на колени.

– Хорошо! – голос Гая был рядом. Также как и его тяжелое дыхание курильщика. – Но ты поторопись, напарник.

– Да, да, – прошептал Антон.

Спереди неслись голоса. И одиночные выстрелы.

Они что-то готовили для них, эти песчаные джинны в перемотанных платками лицах. Антону некогда было смотреть – он, будто склерозный старый ключник, подбирал ключи к единственной важной двери. И, как назло, не мог подобрать правильный.

– Эй, эй, – услышал он Гая. – Давай-ка открывай эту ебаную дверь!

Антон глянул в сторону джиннов. Сквозь дым он заметил какую-то установку, которую выкатили в коридор – с длинным массивным дулом, направленным в их сторону.

– Господи, – выдохнул он и провернул ключ в замке. Ручка поддалась, и он распахнул дверь, выпустив из неволи симфонические сюиты. – Быстро, быстро!

Мимо него проскользнули тени, и он заскочил в кабинет последним – даже не успев захлопнуть дверь. В коридоре что-то щелкнуло, завелось, набирая обороты, и по ним ударила реактивная очередь Минигана. Тяжелую дверь из кованого железа, смяло, как картонку, разорвало на куски и сбило с петель, выдрав вместе с бетонным косяком. Коридор как будто взорвался – стены, пол, потолок – все это превратилось в белую труху. Ударной волной Антона отбросило на стол Гаспара – он перевалился через него, сметая на пол графин с водой и дурацкий органайзер в виде карандашной точилки. Волны пыли ворвались следом, погрузив кабинет в белый, непроглядный туман. Крякнул старый патефон и свалился на пол, оставив после себя лишь звенящую тишь. Качаясь, Антон поднялся на ноги, и сорвал с гвоздя огромную карту, смяв ее в кулаке.

– Вот она…

Даже сквозь пыльную муть в стене проглядывал черный прямоугольник двери.

Он с улыбкой взялся за ручку и толкнул ее от себя. Дверь оказалась не заперта. Перед ним открылся темный коридор, подсвеченный тусклыми фонарями. И где-то там, вдалеке, неясно маячили ступени лестницы, у подножия которой стоял пустой двухколесный велосипед с дурацким замком на руле.

– Не может быть! – выдохнул Антон. – Сюда! Тут выход, сюда!

Он замахал руками и мимо него снова промелькнули тени: тонкая – девчачья, поджарая, и похожая на растянутую ветром простыню. Антон вошел последним – захлопнул дверь, отрезав разом все звуки и запахи. Прислонился к двери, почувствовав разгоряченными ладонями ее холод. Его взгляд упал на чугунные кандалы, свисающие со стены на цепях.

Девушки с жасминовыми волосами ожидали тут своей участи. Как забитые суки, скулили на цепи перед смертью.

Гаспар, размышлявший о том, как и с кого надо сдирать кожу за Вавилоны, сам был чудовищем. Любителем снаффа.

Надо было убить его, – со злостью подумал Антон. – Убить эту тварь.

Он сделал несколько шагов по бетонному полу. И вдруг коридор поплыл – рухнул на Антона всем сводом, пригнув к земле. И он, как Атлас из древних мифов, расправил плечи, пытаясь удержать на себе эту неподъемную ношу. Ноги подогнулись, и он припал на колено. И только сейчас почувствовал боль в боку – она пульсацией растекалась по всему телу, воронкой вращаясь над правым бедром.

– Черт… – он увидел перед собой Гая. – Что там за хрень?

Пот заливал глаза и как бы ни старался, Антон не мог разглядеть, что с ним. Он лишь прижал руку к вращавшейся в теле воронке и почувствовал, как сквозь пальцы стекает кровь.

– Блядь…

Коридор плыл. Давил все сильней. И у Антона больше не было сил удерживать его своды.

Он почувствовал, как падает. И как сильные руки подхватывают его. Поднимают. Все выше и выше. К самому потолку.

– Все нормально, напарник. Все будет хорошо…

– Что с ним, блин? – раздался детский, девчачий голос. – Ключи… уронил… забери у него ключи… Ни фига себе хлещет… зажми, зажми ему рану! Там какой-то осколок… блядь!

– На вот, держи. Все будет хорошо…

Антон закашлялся и открыл глаза – увидел мелькавшие пятки и уплывающий пол. Гай нес его на себе, взвалив на плечо. Девчушка с татуированными плечами семенила рядом, постоянно оглядываясь назад. Она прижимала к ране Антона какую-то тряпицу, стараясь остановить кровь. Он увидел, как птицы на ее плечах машут крыльями. Летят сквозь деревья и распадаются на иероглифы, собираются в слова… Девчушка заметила его взгляд.

– Очнулся! – крикнула она Гаю.

– Вот и славно. Скажи ему, чтобы не засыпал.

– Он слышит.

– Скажи ему! Чтобы! Не засыпал!

Девчушка посмотрела Антону в глаза.

– Не засыпай. Ты слышишь?

Он коротко кивнул.

– Надо отвезти его к врачу!

– Знаю! – раздраженно ответил Гай.

Антон перевел взгляд вглубь темного коридора. Туда, откуда они только что сбежали. Что-то шевелилось там, во мраке. Бултыхалось в серой жиже из светотени.

Господи, – подумалось ему. И он попытался нащупать револьвер. Но вспомнил, что потерял его во время свинцового шторма, устроенного шестиствольным Миниганом.

– Оно… – зашевелил Антон губами. – Оно… там.

Оно рождалось из пустоты. Тварь, со свитыми из стальных тросов руками. Выползало из-под земли – с вытянутой, как дыня, белой головой и красным разрезом пасти – из самого ада, до которого докопались ненасытные люди. Маленькие, черные бусины глаз жадно смотрели на Антона, а продолговатое тело все больше появлялось из темноты. Цепляясь сильными руками за стены, выламывая кирпичи из застывшего раствора, тварь карабкалась по коридору, желая догнать убегающих. Сдавить их кольцами рук, переломать им ребра и позвонки, выдавить глаза и выпустить ливер. А после сожрать все это.

Оно идет, – сказал мальчишка на велосипеде. Он не солгал.

– Оно… – засипел Антон, дергаясь на плече у Гая.

Девчушка услышала его. Заметила страх в глазах. Оглянулась. Но ничего не увидела в сером коридоре.

– Нужно отвезти его к врачу, – повторила она.

– Ты знаешь… куда? – спросил Гай, остановившись. Его мучила отдышка. Он перехватил Антона посильней, чтобы тот не сполз с плеча и аккуратно ступил на лестницу.

– Давай, двигай, блядь! – скомандовал он, и Антон услышал в ответ глухое мычание. Значит, парнишка шел впереди. Значит, они не потеряли его в творившейся суматохе, не оставили на растерзание Гаспару.

– Аня! – позвал Гай. – Попроси его поторопиться, этого ебаного сукиного сына!

Девчушка исчезла из поля зрения Антона. Но тварь, ползущая из конца коридора – никуда не делась. Она выпраставала свое длинное тело на ковер, словно уродливый червь, заслонив собой весь коридор. Пустота позади, тянулась за тварью липкими серыми нитями.

Неужели они не видят? – подумал Антон. – Неужели не понимают, что нужно убираться отсюда к чертовой матери?!

– Давай, вот так, – Гай сделал первые шаги по лестнице. Антон увидел широкие бетонные ступени с прогалинами арматурной сетки.

– Ты говорил про его шрам, – донесся до Антона голос девчушки, которую Гай назвал Аней. – Он не один такой. Я видела еще… на кладбище поездов.

– Сейчас мне надо залатать напарника, – кряхтя, ответил Гай.

– Нам нужно на кладбище поездов, – повторила Аня.

– Там ничего нет.

– Есть! Там живут люди, которые смогут помочь.

– Кладбище поездов, – повторил Гай, – это же в гребаных ебенях! Как ты собираешься добраться туда?!

– Дверь! – вдруг воскликнула девчушка. – Тут дверь! Я слышу, как за ней шумит ветер!

– Надеюсь, в связке есть ключи от нее, – пробормотал Гай.

Кладбище поездов, – проваливаясь в темноту, повторил Антон. – Странное место… Но куда бы мы ни пошли, – он посмотрел вниз лестницы и увидел ухватившиеся за дверной косяк длинные пальцы, свитые из стальных жгутов, – оно будет преследовать нас до самого конца.

Щелкнул замок, скрипнули гаражные петли, и коридорный мрак растворился в дневном свете. Антон услышал восторженный вскрик девчушки и мычание спасенного парнишки. По щекам его погладил теплый ветер – и тут же швырнул в лицо раскаленный песок. Снаружи бушевал ураган. И все казалось желтым от пыли. Порыв ветра вырвал из рук девчушки дверь и хлопнул ею о стену.

Сколько мы пробыли под землей? – задумался Антон. – Больше суток. А снаружи все так же неспокойно…

– Прикройте лица! – крикнул Гай. – Там все еще буря! – а потом прошептал себе под нос. – Где мы, твою мать?!

Все там же, – подумал Антон, перед тем как закрыть глаза. – В обжигающей враждебной пустоте.

Конец 5 эпизода.

6

Татуировочная машинка жужжала, вырисовывая узоры на коже. Плавными изгибами плыла по ключицам и плечам, заводила свой след на спину, вокруг тонкой девчоночьей шеи и спускалась к лопаткам. Ане было девять, когда она впервые села в кресло татуировщика. Просто потому, что не хотела забыть. Думала, если отложит, то непременно выбелит это из памяти. И не вспомнит ничего, кроме окровавленных рук.

В комнатенке было мрачно и муторно. На окнах висели брезентовые шторы, и сквозь узкие щелки пробивался дневной свет, вязнувший в сигаретном дыму. Татуировщик казался высохшим и скрюченным. Словно сгоревшая спичка. Он был наполовину раздет, и его кожа выглядела бронзой. Поначалу Ане подумалось, что это из-за загара. Но потом она поняла, что все его тело покрыто многочисленными татуировками. Его звали Гвоздь Лоу. Она не знала – почему. А он не рассказывал. Да и с какой стати? Ей было девять. Она бегала там, за мостом. Прыгала по развалинам, играя в счастливого ребенка. Как сотни других детей резервации. Она никогда не была счастлива по-настоящему.

Аня знала из-за кого осмелилась пойти на другую сторону моста. Это его затасканную сумку из кожзаменителя, всю в крови, она тащила подмышкой. Шла быстро и нервно. Стараясь не оглядываться. Она помнила – жизнь, это кольцо.

– Мои предки верили, – он никогда не говорил. Дышал. Табаком и перегаром. Ей в ухо. В шею. В лицо. Забивал своим запахом ее легкие, путался в ее волосах. Его влажные, коричневые губы оставляли теплые следы дыхания на ее холодной коже. – Что жизнь – не кончается. Что жизнь – это ебаное колесо. Кольцо. Ты рождаешься, живешь в этом мире, а потом подыхаешь. И твое тело зарывают в землю. И на земле вырастает дерево. Там вьют свои гнезда птицы. И это все ты. Понимаешь, сука?! Это все ты! Ты это чувствуешь. Как тебя выдирают из земли, как сжирают, и ты становишься птицей. А птица летит к людям и – бабах – ее убивают. И снова сжирают, и ты становишься человеком. Снова. И снова. Ты становишься тем, кем был. Ты понимаешь это, маленькая шлюха?

Его руки были шершавыми и масляными. Он возился с карбюраторами полусдохших машин. А потом приходил на ужин, в стельку пьяный и лез к ней в трусы. Ей было семь тогда. Когда отец умер и мать сошлась с этим долбанным индейцем.

– Ты понимаешь, сука, что твоя жизнь – это кольцо? И ты вернешься ко мне снова?

Он лез к ней в шорты и целовал ее тонкую, девчачью шею.

– Ты понимаешь это, сука?!

Он сам подписал себе приговор. Когда изо дня в день напоминал ей, что даже в смерти она не найдет спасения от него. Что, проснувшись однажды утром, она вновь обнаружит себя семилетней девочкой, которую вечером ждет очередной сеанс ада. Каждодневный. Сраный. Сеанс ебучего ада.

Она воткнула ему нож для резки хлеба прямиком под челюсть. Зазубрины на лезвии затрещали о хрящи, и она дернула нож вправо – вспорола эту ненавистную шею, как рыбу. Лезвие обломилось, застряло где-то там, в горле. А Аня стояла над ним, над его коленями, широко расставив ноги, выставив вперед подбородок, и смотрела ему в глаза. Он уже ничего не видел, хрипел и булькал кровавыми пузырями. С расстегнутой ширинкой и вялым хуем в спутавшихся черных волосах. Но она продолжала смотреть. А потом схватила за лицо – скользкими от крови ладошками – и сжала его челюсти, как могла. Склонилась над ним. Вдыхая все те же мерзкие запахи, только теперь с примесью крови.

– Тебя не будет в моей жизни, ты слышишь?! Тебя больше не будет в моей жизни, сраный ты пидор!

Он не слышал, он уже умер. А она орала ему в лицо, сжимая его ненавистные скулы. Рыдала и снова орала ему о том, что он больше никогда не сломает ей жизнь.

Два года она терпела издевательства этого ублюдка. Пьяную мать, которая засыпала раньше, чем ее дочь, и не знала того, что творилось. А может и знала, но предпочитала молчать. Все это можно было разорвать только так. То кольцо, про которое говорил этот чертов индеец. И она сделала это. Вот чего она никогда не хотела забывать.

Машинка жужжала, продолжая набивать рисунок. Продолжая выводить ветви деревьев, которые тянулись к небу и превращались в летящих птиц, а те мчались вдаль, оборачиваясь иероглифами. Становясь словами.

Жизнь – это кольцо.

У нее хватило сил разорвать его.

Прикройте лица, сказал Гай. А у нее не было ничего, кроме вымокшей от крови тряпицы. Аня прижала ее к лицу, чувствуя, как горячая кровь липнет к коже. Как будто прожигает ее насквозь. Она двинулась вслед за остальными, стараясь не потеряться в желтом, раскаленном тумане. Вдыхая чужую кровь, пробуя ее на вкус, она брела за тонкими тенями, изредка поглядывая себе под ноги. Песка было много и босые ступни утопали в нем, как в детстве, когда Аня бежала за отцом по пляжу, к прохладной воде. Тогда раскаленный речной песок колол ноги, как иголками. Сейчас она бы все отдала за те беспечные деньки.

С годами душевная боль вытесняет физическую. Ее невозможно вылечить, нельзя ампутировать, как почерневшую на морозе ногу. И порой нету спасения, кроме петли под потолком. В этом и заключается странный смысл человеческого взросления. Становиться уязвимым изнутри.

Сзади хлопнула дверь. Аня вздрогнула и обернулась. Ничего. Бункер исчез за плотной песчаной завесой.

– Не отставай! – прозвучал рядом голос, и она подпрыгнула от неожиданности. Это был Гай. Как песочный человек, он возвышался над ней, держа на плечах обмякшего напарника.

– Там впереди машина, – сказал он. – Дай мне ключи.

Аня встала на цыпочки и глянула поверх его плеча. На желтом полотне вырисовывался черный силуэт. Она разглядела колеса. И прожектора на крыше.

– Я иду, – отняв от лица тряпку, пробормотала Аня и протянула скользкие от крови ключи. Гай кивнул. Он прикрывался от ветра свободной рукой, согнув ее в локте. Его рубаха вымокла от крови, и он тоже перемазался красным.

Аня потащилась вслед за ним, вдруг подумав о том, что чертов индеец был прав. Жизнь – это кольцо. Как бы она ни старалась, ей не удастся вырваться за его пределы. В детстве она убила своего насильника, но на смену ему пришел другой – еще яростнее, еще злее, чем прежний. Но и на этот раз ей удалось сбежать – однако что ее ожидало теперь? До самой смерти скитаться по резервации, среди извращенцев и убийц? Она не знала. Надеялась лишь на то, что когда день смерти настанет, ее зароют в этих бесплодных землях. И на ее могиле не взойдет ни одно дерево и не пролетит ни одна птица. Она надеялась, что останется гнить здесь и больше никогда не воскреснет.

Мы стали такими уязвимыми изнутри… – подумалось ей.

Они добрались до машины, и Гай распахнул дверь. Это был тот самый монстр-таран, на котором их привезли в бункер несколько дней назад. Гай осторожно уложил Антона на заднее сидение, а сам прыгнул за руль. Парнишка влез следом – на заднее, рядом с Антоном. Бережно положил его голову себе на колени. Гай было открыл рот, чтобы рявкнуть, но понял, что парнишка не причинит его напарнику вреда. Он боготворил его. Считал своим хозяином. Своим богом.

На связке ключей болтался ключ зажигания. Наверняка эта машина принадлежала Гаспару. Именно на ней он выезжал к вырытым ямам, бросив лопату в багажник. Врагов было много – больше, чем патронов. Всех их, полуживых, сваливали в яму, в кровавое, костлявое месиво. И Гаспар, с лопатой в руках, спускался к ним, точно мрачный бог. Ступал им на мягкие спины, на вздувшиеся животы и с размаху бил штыком. В затылок, в висок, в кадык. Куда попадал – без разбору. Слишком уж много было работы до заката. А когда алое солнце опускалось за горизонт, Гаспар ехал обратно в бункер, перемазанный красным, с трясущимися от усталости руками. Он, как и Гай, не сразу справлялся с ключом – тот выскальзывал из мокрых, красных пальцев.

Гай провернул ключ в замке и машина ожила. Зарычала, словно проснувшийся зверь.

Аня открыла переднюю дверь, и отбросила тряпку в сторону. Даже окровавленная, ее улыбка была красивой посреди творившейся ужасной бури.

Жизнь – это кольцо.

Аня подалась вперед, но вынырнувшая из песчаного облака рука, ухватила ее за волосы и рывком опрокинула назад. На секунду она увидела его – такого же, как индеец из ее детских кошмаров. Его перекошенное злобой, потное, смуглое лицо, мелькнуло и тут же пропало из виду. Аня плюхнулась на задницу, и сразу же он потащил ее по песку, за волосы, прочь от машины. Она закричала, замолотила ногами, и он выпустил ее. Она попыталась встать, но смуглое лицо появилось вновь. Оно бросилось на нее из желтого тумана, прижало к песку, а сильные, загорелые руки обхватили шею. Сжали так сильно, что ей показалось, будто грязные пальцы разорвали кожу и погрузились в плоть.

– Блядина! – услышала она сдавленный рык, и ей на лицо полетела горячая слюна. – Плеймна замочила… ах ты блядина ебаная! Решила, что легавые пощадят твою ебаную задницу?

Он вдавил ее голову в песок. Ее челюсть окаменела, а ей почудилось, будто и его член стал твердым, и что он попытался засунуть его ей в щель, прямиком сквозь джинсовые шорты и трусы.

Аня хотела закричать. Но не смогла. Ее словно бы сжало тоннами затхлой воды. В глазах на миг потемнело. А потом смуглое лицо слетело с нее, и Аня услышала рычание Гая. Она поднялась на локтях и заметила в стороне клубок из двух тел, разъяренно дерущихся в пыли.

Почему ты не стреляешь? – подумала она, утирая кровь, брызнувшую из носа. – Почему ты никогда не стреляешь, хуев долбанный коп!?

Она кое-как поднялась и сплюнула кровавую слюну.

Гай скинул Индуса с девчушки и прыгнул на него, как гепард. Придавил к земле, и с размаху ударил лбом. В нос, сломав перегородку, выпустив на волю струи горячей крови. Но Индус ловко вывернулся, вскочил на ноги и вытащил из-за пояса нож. Солдатский, с зазубринами, длиной в две ладони.

– Haraamee! (ублюдок.хинди), – прорычал Индус. – Tahakhaane mein tairana hoga, is veshya ke saath!( Будешь плавать в подвале, вместе с этой шлюхой.хинди)

Гай обещал Мирре вернуться. Он обещал ей остаться человеком. Резервация больше не имела над ним власти. Так он сказал ей, смеясь, под тихим и спокойным небом Новой Европы. В доме, полном любви и яркого света. Он ошибался. Он понял это, как только пересек границу. Насколько крепки были державшие его цепи. Все это время он чувствовал, как из него рвется наружу то, что казалось давно умершим. Демоны резервации, говорящие на древних, забытых языках. Они жаждали крови так, как никогда прежде. Голодные, уродливые они выползали на запах страданий и боли. И их было уже не остановить.

Индус кинулся на него. Лезвие блеснуло, нацелившись Гаю в грудь. Но он перехватил мускулистую руку и вывернул ее так, как учили в академии. Нож вылетел из скрюченных пальцев и Индус, заревев от боли, упал на колени. Он закричал, когда Гай вывихнул, а потом сломал ему запястье. Дернулся, и сразу же получил ногой по зубам – Гай с размаху врезал ему мыском ботинка – так, что губы взорвались красными гейзерами, а голова Индуса откинулась назад. Он свалился на спину, но попытался встать. Гай придавил его коленом к земле. Схватил за лицо. Размазал по лицу свежую кровь. Ударил кулаком. Впечатал разбитую голову в песок. Еще раз. Туда же. В налившуюся над скулой гематому. Увидел, как кровь заливает белки закатившихся глаз.

– Волк, говоришь?! – прошипел Гай. – Как тебе такое дерьмо, ублюдок?

– Убей его! – послышалось сзади. Это была Аня. Она стояла рядом, держа в руках пистолет. – Убей эту гниду! Убей, слышишь?!

Гай обернулся. Он мог взять револьвер и убить его. А потом ее. Потому что она была частью этих мест. А он ненавидел весь этот гребаный зоопарк.

– Убей его! Иначе он будет искать тебя до конца твоей жизни.

Гай посмотрел на отключившегося, избитого Индуса.

Я обещал, – подумал он. – Что выберусь отсюда и останусь человеком.

– Нет, – ответил он. И поднялся. Подошел к ней. Отнял револьвер.

– Ты уже убила человека здесь, – сказал он. – Ты отомстила. Идем.

– Дурак! – крикнула Аня. – Чертов дурак! Ты ведь нихуя не понимаешь! Не понимаешь, что я готова поубивать их всех! Что этот урод тоже пользовал меня во все дырки, ты слышишь, ты, говнюк?!

– Заткнись на хер! – процедил Гай. Он склонился над Индусом и вытащил из его нагрудного кармана пачку сигарет. – Пошли.

И она пошла за ним. Потому что испугалась. Гай был не в себе. В нем ворочались змеи.

Они сели в машину. В салоне было тихо и спокойно. Лишь где-то там, за стеклами, барабанили по обшивке раскаленные крупинки песка. Гай дернул рычаг и вдавил педаль в пол. Машина рванула с места, бросив из-под колес фонтаны песка.

Он достал зажигалку со звездой и вставил сигарету в рот. Почиркал колесиком, но так и не смог выбить искру.

– Блядь!

Он смял сигарету и отбросил в сторону. Вцепился в руль.

– Почему они не захотели уходить? – спросил он, не отрываясь от дороги.

Аня поняла – он спрашивал про остальных девушек. Когда Гай вместе с Аней вышли из душевой, они все были там, сгрудились у дверей, услышав выстрел. Как студентки в засранной общажке – в майках-алкоголичках, с полотенцами на головах. Кто-то курил, держа фильтр в намалеванных помадой губах. Кто-то пил – кофе с вонючим коньяком, в тех пропорциях, где кофе совсем не чувствовался. Они все стояли там и глазели на залитую кровью душевую и на распластанного на кафельном полу Плеймна.

Это полицейский из Голдтауна, – сказала Аня одной из девчушек, стоявшей ближе остальных. – Он выведет нас отсюда.

Гай услышал ее.

–Да, – сказал он. – Я выведу вас отсюда.

Сейчас, сидя в машине, он сомневался в своих словах. Он повел бы всех этих женщин на верную смерть. Но тогда Гай верил, что сможет.

Но ни одна из пленниц не пошла за ним.

Голдтаун, – защебетали они, – и что, он возьмет нас с собой в Европу? Эй, красавчик, смотри какие сиськи, хочешь они поедут с тобой в золотой город?

Одна из девок стиснула груди, вывалив их из декольте.

Да у него кольцо, смотри, небось примерный семьянин.

Аня… шалаболка… будет нам проблем из-за тебя…

Куда бежать то? Бежать то некуда…

– Почему они не пошли? – повторил Гай. Ему нужно было услышать ответ. От нее. Потому что она пошла.

– Все девчонки там… они знают, что побег ничего не изменит, – ответила Аня, глядя в окно, – Некоторые убегали. Их возвращали, потому что в пустыне не укрыться. Кому-то удавалось…

– Удавалось бежать?

– Да.

– Откуда ты знаешь?

– Говорят, они сбегали на кладбище поездов. Говорят, там есть убежище каждому, – она обернулась. – Твоему другу там помогут.

Аня посмотрела на оборванца, гладящего Антона по волосам.

– Им обоим помогут.

– Нет, – коротко ответил Гай. – Я должен отвезти его к врачу. К Чистым.

– Чистые не лучше сопротивления, – ответила Аня. – Разве ты не понимаешь?!

Машину подбросило вверх, они оседлали одну из дюн. Салон тряхнуло, и Гай сильнее вцепился в руль.

– На кладбище поездов ничего нет, – повторил он свои слова. – Мы потеряем время, которого и так в обрез.

– На кладбище поездов живут особенные люди, они лечат людей. Возвращают к жизни умерших! Говорят там целый город! Я уверена в этом. Пропавшие девушки… им удалось сбежать, и они спрятались там. Не знаю, как… но им удалось.

– Нет, – холодно ответил Гай.

– Ты просто не хочешь верить! Я знала нескольких девчонок, которые сбежали туда!

– Они не сбежали! – рявкнул Гай. Он посмотрел на нее, ощущая, как больно внутри у него разворачивается клубок ядовитых змей. – Все они мертвы! Все до одной! Я видел их всех, там, под прачечной! Их убивали, а потом скидывали в трубу, с мешком камней на ногах! Никому не удалось сбежать… Они все там… плавают в воде, как поплавки… Там подземелье… склеп…

Он выдохся. Говорил все тише, понимая, что заложило уши. Понимая, что больше не слышат сам себя.

Гай посмотрел на Аню. И увидел, как по ее щекам текут беззвучные слезы.

Господи, – подумалось ему. – Что я наделал?

Слова делают из людей калек. Порой убивают. Гай знал это. С самого детства.

– Прости, – сказал он, смотря на дорогу, которой не было. Они мчались сквозь желтую бездну, словно падая в нее. Не в силах остановиться. Но ему было легче смотреть в никуда, только не на Аню.

– Это правда? – тихо спросила она.

– Правда.

Он видел ее лицо в отражении стекла. Оно плыло где-то там, в желтом потоке песка и пыли.

– Ты… – сказала она и оборвалась. Но Гай знал, что Аня хотела сказать. Какие слова застряли у нее в горле.

«Ты мог бы сказать это там, в ночлежке. Что всех этих женщин ожидает дорога вниз по трубе». Вот, что она хотела сказать.

– Я не смог бы ничего изменить, – сказал Гай.

Теперь они все равно не узнают. Смог бы или нет.

– Если ты выберешься отсюда, ты расскажешь, что тут творится? – спросила Аня.

– Да.

Она успокоилась. Кивнула. Шмыгнула носом. Но что он мог рассказать? И кому? Резервация была мясорубкой, она перемалывала жизни, сколько Гай себя помнил. Все в Европе знали, что творится за периметром. Поэтому и отгородились стеной.

– Я расскажу, – повторил он.

Аня немного помолчала, вытирая слезы. Обернулась к задним сидушкам.

– Ты хочешь отвезти его к Чистым? За мост?

Гай вгляделся в лобовик.

– Знать бы – где мы.

– Буря утихнет, – сказала она.

Гай кивнул. И посмотрел на Аню. На ее скуле бордовым пятном расплылся синяк. Темные волосы спадали на тонкие плечи, скрывая шею.

Наверняка там тоже синяки. Следы от рук Индуса, – подумалось Гаю. – Буря закончится. Но только не для нее. В ней она никогда не утихнет. И во мне – тоже.

Гай прибавил ходу. Разогнал машину так, что в салоне началась адская болтанка. Аня вцепилась в ручку над дверцей, но даже так ее мотало из стороны в сторону. Автомобиль налетел на дюну и с ревом встал на дыбы. Гая и остальных бросило назад, вжало в спинки кресел. Жужжа массивными колесами, зачерпнув отвалом песка, машина с грохотом обрушилась обратно на четыре колеса.

– Ты нас перевернешь! – вскрикнула Аня. Она обернулась, проверить все ли хорошо. Бедный парнишка был напуган до черта, но не отпускал Антона. Обхватил его своими тощими птичьими руками, не давая тому свалиться с сидения.

Гай не сбавил оборотов.

– Ты даже не знаешь, куда едешь! Может, ты лишаешь его последней надежды! Мы оторвались, нужно остановиться. Переждать бурю!

– Он полицейский, – бросил Гай.

Их работа всегда была сопряжена с риском.

– И что? Что это на хрен значит?! – закричала Аня.

Он не должен был объяснять. Слишком личное. Слишком оттуда – из-за периметра. Он ценил Антона за то, что тот никогда не колебался. Все в отделении ценили его за это. Гай знал – окажись он на заднем сидении, его напарник не стал бы колебаться. Гнал бы этого четырехколесного монстра во весь опор. Сквозь бурю и пески. Не допуская и мысли о том, что может ошибаться.

– Господи, – Аня отцепилась от ручки и ловко перебралась на заднее сидение.

Гай мельком глянул в зеркало – девчушка бережно отодвинула дебильного паренька в сторону и положила голову Антона к себе на голые коленки. Перемазалась в крови. Но не отпустила. Ее худенькие ручонки зажали рану. Кровь все еще сочилась сквозь тонкие пальцы. Она что-то шептала. Но Гай не слышал. Не мог разобрать слов.

Машина снова налетела на дюну и взмыла вверх, едва не перевернувшись. Песчаная волна накрыла их с головой. С грохотом и скрипом рессор, авто рухнуло на колеса. Гай ударил по тормозам, и их по инерции бросило вперед. Машина закрутилась, завертелась вокруг своей оси и, наконец, остановилась.

– Да блядь же! – крикнула Аня. Ее сбросило с сидения, и сейчас она пыталась вместе с Антоном взобраться обратно.

– Как он? – только и спросил Гай.

Она не ответила.

– Мм… мм… – замычал парнишка. Его пальцы заскребли по окну.

Гай бросил руль и обреченно упал на него головой.

– Твою мать! – рявкнул он и с силой ударил по баранке руками. – Да блядь же, блядь!

– Ммм… ммм… – мычал парнишка, продолжая елозить руками по пыльному запертому стеклу.

– Да что, блядь?! – гаркнул Гай, обернувшись. – Что тебе надо!?

– Не кричи на него, – попросила Аня. Она посмотрела на паренька, вжавшегося в дверь. – Не бойся… – после чего перевела взгляд на Гая. – Он хотел сказать, что буря начала слабеть…

Гай глянул в окно. И, правда, пыли стало меньше. Теперь, сквозь желтую пелену пробивалось солнце. Гай огляделся – увидел знакомые пейзажи развалин по сторонам. И дорогу, на которую они каким-то образом выехали в этой чертовой буре.

– Твою мать… – выдохнул он.

– Ты вывел нас… – сказала Аня. Она окончательно забралась на сидение и теперь тоже смотрела в окно. Голова Антона покоилась у нее на коленках, а ее окровавленные пальцы – у него в волосах. Она прижимала Антона к себе, словно от этого зависела его жизнь. Словно изнутри у нее, из материнского чрева, шла какая-то особая целительная сила.

Гай сообразил, что они находились неподалеку от того места, где зарыли старика. До поста Чистых отсюда было рукой подать.

Как тихо, подумалось ему. Как все-таки тут чертовски тихо. Как на кладбище.

Но это и было кладбищем. Он вернулся в резервацию, как люди возвращались на погосты, где вместе с родными и близкими, было похоронено их прошлое. Хорошее или плохое. Оно лежало в гробах, под землей.

– Mrt kabr se hamen se baat(мертвые говорят с нами из могил.хинди), – говаривала тетка Гая, когда отец отвозил его, маленьким, на священную реку.

– Kuchh bhee nahin kisee ka dhyaan nahin jaata hai. yadi aap sunane ke lie aapako sunenge. nadee apanee aavaaj kahate hain. (Ничто не проходит бесследно. Если ты прислушаешься, ты услышишь. Как река говорит их голосами. хинди.)

Гай боялся свою тетку – толстую старуху в ярком сари, с бесконечной сигаретой, зажатой в разрисованных мехенди, пальцах. Он думал она сумасшедшая. Но она была права. Ничто не проходит бесследно. Эти пески, эти развалины, говорили с ним голосами прошлого.

– Нужно ехать, – Гай потянул руку к рычагу скоростей и вздрогнул, когда Аня накрыла его ладонь своей. Ее рука была холодной, не смотря на царящую вокруг жару.

Он обернулся к девушке. Она вся вытянулась – держа голову Антона на коленях, все еще прижимая ее к своему животу, она смотрела на Гая испуганными глазами.

– Что?..

– Ты слышишь? – прошептала она.

– Что?..

– Что-то… там… снаружи…

Гай глянул в окно. Во все окна разом. Но ничего не увидел. И не услышал.

– Я не слышу…

– Тсс, – она убрала руку. – Там…

Что-то было там, позади них. В желтом тумане, который все еще кружил в воздухе раскаленными песчинками.

Гай медленно вытянул из-за пояса револьвер. Взвел курок.

Теперь он услышал. Какой-то звук. Механический лязг. Тяжелый стон механизмов, звучавший все отчетливее и громче. Как будто в пыльном тумане перебирал по песку лапками какой-то громадный механический паук. Скрипел несмазанными шестеренками и тягами, клацая жвалами.

– Господи Боже… – прошептала Аня. Ее глаза расширились от ужаса, когда она увидела то, что выползало из желтого, раскаленного тумана.

– Господи… Жми. Жми, Гай! – закричала она. – Гони отсюда скорей!

Он дернул рычаг и вдавил педаль в пол. Оглянулся и увидел вынырнувшее из желтизны танковое дуло. Оно дернулось, уставившись на них черным, пронзающим взглядом, и Гай рванул машину вперед.

– Миротворцы, – шепнул он и в это время сзади громыхнуло. Оглушительно. Вспыхнуло так, что казалось, загорелось все вокруг. Песок, круживший в воздухе, пыль, развалины, сам мир завертелся, сжался, как пружина и ударил ослепительной вспышкой. Гай вывернул руль и дорога исчезла. Взорвалась, превратившись в обугленную воронку. Земля затряслась, и туман спереди почернел. Как будто из земли вырвалась стая воронья и бросилась на лобовик, пытаясь пробить стекло.

– Миротворцы?! – закричала Аня. – Тогда какого черта они стреляют по нам?!

Гай пытался удержать руль. Сжимал его мокрыми пальцами. Стискивал до ломоты в суставах. Вдавливал педаль в пол. Он не слышал себя, не слышал никого вокруг – рычал сквозь стиснутые зубы.

Они вырвались. Машина вынырнула из горящего облака, вильнула и помчалась прочь. Между развалинами панельных высоток, сгрудившихся у обочины. Под паутиной проводов. Облитая скудным солнечным светом. Она все равно блестела – оставляла за собой светящийся след.

Позади снова громыхнуло. И спустя мгновение здание впереди взорвалось кусками бетона и пыли. Расцвели серые пыльные цветки – и обрушились на дорогу спереди, осыпая ее градом обломков. Тяжелые куски бетонных плит, с торчавшей из них арматурой, обрушились на землю, преграждая путь. Гай вывернул руль, и машину сбросило с дороги. Потащило вниз – железный монстр беспомощно заскользил на брюхе, извергая из-под колес струи песка.

– Держитесь! – крикнул Гай.

Автомобиль съехал вниз, стрелой распоров песчаные дюны и напоролся на комки кустарников. Со скрежетом подмял их под себя и, почувствовав под колесами твердую поверхность, рванул по бездорожью, в сторону песчаных холмов, тянувшихся со стороны моста за самый горизонт.

Гай оглянулся. Дорога скрылась в облаке бетонной пыли. Не было там ничего – ни брони, ни домов. Все застлала песчаная пелена.

– Твою ж мать!

По спине Гая сбегали капли пота. Ползли по коже, как противные слизняки. Он посмотрел на Аню. Она глядела на него круглыми от испуга глазами.

– Все… – сказал Гай и почувствовал, как слова застряли в горле. Он откашлялся. – Все позади.

– Миротворцы? – повторила Аня.

– Они сбили эвакуационный вертолет, – сказал Гай и снова вернулся к дороге. – На котором мы должны были убраться отсюда.

– Сбили вертолет?

– Да.

– Зачем им это?

– Не знаю, – Гай пожал плечами. – Зачем им стрелять по нам?

Он вытащил сигарету и сунул в рот.

– У тебя сломалась зажигалка, – напомнила Аня.

Он не ответил ей. Только сильнее закусил фильтр.

– Куда мы теперь? – спросила она.

– Мы не можем вернуться, – ответил Гай спустя какое-то время. Он изжевал фильтр и выплюнул сигарету. За окнами тянулись бескрайние пески резервации.

– Мы должны держаться этой насыпи, – кивнул Гай на холмы, растянувшиеся волнистой линией за горизонт.

– Зачем?

– Скоро увидишь.

И она увидела. Когда солнце клонилось к закату. Увязшие в песках железнодорожные вагоны, накренившиеся под давлением песчаных масс. Ржавые, без стекол, с облупившейся краской – они тянулись по вершинам песчаной гряды странной, потусторонней вереницей. Гай сбросил ход и Аня примкнула к стеклу, чтобы получше разглядеть проплывающую мимо апокалиптическую картину. Это было нечто невообразимое – словно древний сфинкс, сдавшийся под гнетом времени. Изъеденный коростами и язвами, полумертвым колоссом он все еще высился над песками, пытаясь удержать свое величие. Где-то вагоны все еще стояли на путях – облезлые, зачумленные, брошенные умирать. На некоторых головных составах виднелись перекрестия серпа и молота. На других – огромные прожектора, блестевшие алым в предзакатном мареве.

– Это железная дорога, – выдохнула Аня. – Я соврала тебе. Я никогда не видела поездов.

– Я догадался. Они перестали ходить до того, как ты родилась, – ответил Гай. Он посмотрел в зеркало – совсем девчонка. Когда поезда перестали курсировать по резервации, Гаю самому-то было не больше десяти.

– Это дорога на кладбище поездов, – пояснил он.

– Ты решил… ехать туда? – удивленно спросила Аня.

– Да.

– Даже не смотря на то, что я соврала тебе?

– Да.

Он заметил, как она улыбнулась.

Подростком Гай слышал о кладбище поездов. Поговаривали, там водилась какая-то нечисть. Вил Ливни, парень, вместе с которым Гай был в том подвале, где находились детские гробы, рассказывал, будто под землей на кладбище поездов обитают бессмертные Стражи. Древние существа, оберегающие великую тайну. Убивающие любого, кто сунется к ним в катакомбы. Глупые страшилки у костра. К тому же Вил Ливни любил приврать, чтобы закадрить очередную шалаву.

– Ты слышала о древних? – спросил Гай, следя за дорогой.

– О ком?

– О Стражах, обитающих под кладбищем поездов. В детстве мы пугали друг друга этими страшилками.

Аня мотнула головой. Хлестнула себя сальными волосами, как плетью.

– Прости…

– Ты никогда там не была. И не знаешь, что кладбище поездов – это бывшее депо? – не дав девушке ответить, снова задал вопрос Гай.

– Нет. Что такое – депо?

– Последняя точка маршрута.

– Как кладбище?

Он усмехнулся.

– Нет. В депо поезда обслуживали, в основном. Чтобы потом снова выпустить на рейс. Конечная точка маршрута. Поэтому их так много там. За это депо и прозвали – кладбищем поездов.

– А эти? – Аня кивнула на тянувшиеся по холмам мертвые линии железнодорожных составов.

– Эти не успели отогнать.

– Так печально. Они как будто хотели вернуться домой. Но не смогли.

Гай посмотрел на проржавелые вагоны, проплывавшие мимо них по правую руку. Это было поистине печальное зрелище. Не было ничего более тягостного, ничего настолько указывающего на увядание цивилизации, как эти застывшие в песках поезда.

– Они похожи на людей, – сказала Аня.

– Ты не веришь, что люди возвращаются домой?

– Нет, – она помотала головой. – Порой нам просто некуда возвращаться. То, что мы когда-то называли домом – давно уже превратилось в кладбище поездов.

Ей слишком мало лет, чтобы рассуждать об этом, – подумал Гай.

– Зачем тебе туда? – спросил он. – Почему ты соврала?

– Я соврала только про то, что была там. Все остальное правда.

– Откуда ты знаешь? Ты не можешь знать…

Она выставила вперед подбородок. Он увидел это в зеркале. Ее злой взгляд и раздутые ноздри.

– Потому что ничего не бывает просто так. Разговоры не рождаются на пустом месте.

– Это все? – спросил Гай. Ему казалось, она что-то не договаривает.

– Да, – в ее ответе слышалось сомнение. Она не знала, какой ответ придется Гаю по душе. Она боялась его – чертового индуса родом из резервации, при котором к тому же был ствол.

– Ты можешь сказать мне, – предложил Гай.

– Я найду там приют.

Блядь, – подумал он. – Какая настырная сука.

– Жизнь человека зависит от твоего вранья, – буркнул Гай.

– Ему помогут, – твердо повторила Аня. Она прижала Антона посильней. Запустила пальцы ему в волосы.

– Это резервация, – напомнил Гай. Он посмотрел на застывшие поезда за окном. – Помощи ждать неоткуда. Ты этого еще не поняла?

– Но ты ведь помог мне.

Он помолчал. Считал ли он себя частью Европы? Частью некоего милосердия, прибывшего из-за стены? Добротой, не присущей людям в этом месте… Или все-таки он был таким же, как они – дурной кровью? Ублюдком, внутри у которого ворочались клубки ядовитых змей?

– Совпадение, – наконец ответил Гай.

– Мне никогда не везло по жизни.

– Предлагаешь мне поверить в везение?

– В судьбу.

– Говоришь, как сраная сектантка, – сказал Гай. – Предлагаешь мне поверить в судьбу? В помощь людей, ниспосланных судьбой здесь, в резервации? Знаешь, что я тебе скажу? – Гай обернулся к ней. – В детстве я ждал этого гребаного чуда, думал, мы особенные и нам помогут. Верил, что все будет хорошо. И знаешь, что случилось? Нихера!

Гай вернулся к дороге. Буря утихла, и теперь вокруг было спокойно. Солнце тонуло в огненном закате. Дрожало. Слепило. И совсем не грело.

– Она умерла, – добавил Гай.

– Кто? – шепнула Аня. В ее глазах стояли слезы. И они тоже были алыми от заката. Будто кровь. Словно миро, сочившееся из стеклянных глаз.

– Моя сестра. Ей было семь.

– Мне так жаль…

– Поэтому я верю во что угодно, пока остаюсь за стеной. Но в резервации я надеюсь только на самого себя.

– Мы должны во что-то верить…

– Во что верит он? – Гай мотнул головой в сторону оборванца в медицинском халате.

– Я не знаю.

– Плохо у тебя с ответами.

– Ты злишься…

– Да, блядь! – Гай сжал руль. – Да, я злюсь! Знаешь, во что верил я, перед выездом сюда?! Что вернусь домой к ужину! А не застряну тут на неделю!

Он помолчал, глядя на Аню в зеркало. Но она не собиралась ему отвечать. И поэтому он продолжил.

– Во что теперь мне верить? У моего напарника осколок в боку, во что верить ему? Просветишь, может? Знаешь, что бесит? Что вас убивают, вас уничтожают, как скот, держат в загонах, а вы покорно терпите все это! И говорите о вере!

– Ты был таким же, – сказала Аня.

Гаю вспомнились руки, белые от бетонной пыли. И какой красной на них казалась кровь того старика, которого они забили битами. Он вспомнил, как в ладонях вибрировала отдача, когда бита прилетала старику по голове. И как звенело дерево. Как будто битой лупили по бейсбольному мячу.

– Нет, – ответил он. – Я был другим.

– Надо же, – огрызнулась девчушка. – Знаешь, что мне говорил отчим индеец, перед тем, как стянуть с меня трусы?

Гай вздрогнул. Стиснул зубы посильней. Он не хотел этого знать. Но она говорила. Ее слова забирались ему под кожу и зудели там, как чесоточные клещи.

– Что жизнь – это кольцо. И все, рано или поздно, вернется к началу. И ведь этот ублюдок был прав. Это, блядь, самая правдивая религия этого чокнутого мира. Разве не так? Ты снова в резервации, Гай. Кольцо замкнулось. Поэтому давай верить хоть во что-нибудь, хоть в сраного макаронного монстра. Только не в слова этого ебаного педофила. Давай верить в то, что мы не прибыли туда, откуда начали.

Жизнь – это кольцо, – повторил Гай про себя. – Но если оно замкнулось, значит это конец? – Мне очень жаль, – выдавил он из себя. – Что с тобой такое произошло в детстве. Так не должно быть…

– Херня, – отмахнулась Аня. – Как-то я взяла нож для резки хлеба и воткнула этому мудаку в горло. А потом смотрела, как он подыхает.

Гай посмотрел в зеркало, пытаясь понять – врет она или нет. Но лицо у девушки оставалось серьезным. Лишь легкая улыбка тронула уголки ее губ.

Выходит, – подумалось Гаю, – нихрена я не особенный. Я такой же, как она. Как сотни других. Просто мне повезло выбраться отсюда.

– Ты права, – проговорил он. – Я такой же, как ты. Просто мне повезло.

– Цены, которые мы платим, – сказала Аня. – Порой слишком высоки.

– Ты права. Но я… – он осекся.

– Что?

– Если это так… то почему билет достался мне? Все здесь платят цены не меньше…

– У меня хреново с ответами, – улыбнулась девушка. – Ты сам сказал. Я не знаю. Я не смогу тебе ответить на это. Может быть… это простая лотерея? Хочешь верить в это?

Гай задумался. Кивнул. Так было легче понять. Не вникать в логику, не искать смысл. Просто поверить в хаос. И жить дальше.

– Тогда давай верить в это, – предложила Аня. Она погладила Антона по волосам. – Скажи мне, у него есть семья?

– Нет. Никого.

– То есть его никто не ждет там? За стеной?

– Я не знаю. Его отец заседал в палате Голдтауна. Его сгубила работа – он выкуривал на службе херову тучу сигарет. Мать Антона умерла лет семь назад. Он пил… никакая девчушка с ним не держалась дольше пары месяцев. Поэтому – не думаю, что его кто-то ждет. Решат, что ушел в очередной запой.

Аня кивнула. Задумалась.

– Так ловко, – сказала она, – ты не думал? Отправить в резервацию человека, которого не станут искать…

– Да. Но меня станут, – Гай пожал плечами.

– У тебя есть семья?

– Жена и двое детей.

– Вот как… тебе и, правда, повезло.

Гай кивнул. Странно, но сейчас ему не верилось, что где-то у него есть семья. Что где-то есть дом, полный любви и детского смеха. Все это казалось наваждением, сном.

– После того, как сбили вертолет, Антон сделал похожие выводы, – сказал Гай.

– О чем?

– О заговоре. Предположил, что нас просто поимели. И, честно говоря, смотря на все это дерьмо, мне кажется, что так оно и есть.

– Думаешь, кто-то за стеной заинтересован в происходящем? – задала вопрос Аня.

– Думаю – да. Иначе нас бы давно эвакуировали…

– Вы не должны искать этого старика.

– Глупости. Именно с него все началось. Найдем старика – найдем ответы. Но сначала нужно залатать Антона.

Гай переключил ручку скоростей.

– Мы прибываем, – сказал он, смотря в закат. Туда, где последние искры заходящего солнца, красили небо багрянцем. Облака, похожие на вымокшие от крови, ватные тампоны, тяжело плыли по алому небосводу. Гай вывернул руль и на горизонте замаячили разрушенные здания. Машину тряхнуло, когда они переехали через рельсы.

– Кладбище поездов, – выдохнула Аня.

Гай ничего не ответил. Под колесами снова была дорога, и он прибавил ходу. Мотор взревел, и машина стрелой помчалась к разрушенному депо. Они промчались мимо поваленных ворот, мимо остовов машин, погрязших в песке. Мимо высящихся подъемных кранов, склонившихся над дорогой, будто динозавры. И дальше, туда, где по обе стороны дороги тянулись поезда. Их было много – железнодорожные пути здесь плелись, как паутина. Ржавые составы были совсем близко – можно было рассмотреть буквы на вагонах, там, где они еще не облупились от палящего солнца. Грузовые поезда с вагонами, гружеными тоннами песка, пассажирские – со шторками на окнах и звездами на бортах, почтовые – с гниющими внутри письмами, так и не дошедшими до адресатов. Какими бы они не были – все поезда тут оставались неподвижны и мертвы. Изо дня в день они ржавели и разлагались под палящим солнцем резервации.

– Они как будто спешили куда-то… – прошептала с заднего сидения Аня. Она примкнула к стеклу и от ее дыхания осталась испарина. – Словно бы… успев туда, они бы выжили.

– Всего лишь поезда, – сказал Гай. Он осматривался по сторонам. Вокруг царила пустота и уныние. Желтизна, от которой рябило в глазах. Солнце ушло за горизонт и стало прохладней. И все тени, которые прятались от света, начали выкарабкиваться из своих убежищ. Стали выползать из-под вагонов и заброшенных зданий, пропитывая воздух серостью сумерек.

– Здесь никого нет, – сказал Гай. Револьвер он положил перед собой, у лобовика, и время от времени поглядывал на него.

– Может они боятся? – предположила Аня.

– Это место выглядит мертвым. Здесь не ощущается присутствие человека. Человеку свойственно оставлять следы, поверь копу. Тут никого нет.

– Я не верю. Может быть, все это как раз и создано для отвода глаз.

Гай дернул рычаг скоростей и ударил по тормозам.

– Давай, – сказал он.

– Что? О чем ты? – спросила Аня. Она прижала Антона посильней.

Гай вытащил ключи зажигания и спрятал их в кармане брюк. Открыл дверцу и вышел на улицу. Воздух начал остывать и дышать стало легче. Он открыл заднюю дверцу. Посмотрел на Аню. Она казалась испуганной.

Она боится меня, – подумал Гай. Он глянул в зеркало заднего вида. На его лице была кровь. Он стер ее ладонью. Улыбнулся. Но вышло так, как будто оскалился.

– Выходи, – сказал он.

– Я не понимаю…

– Ты хотела на кладбище поездов? Я тебя довез. Теперь выходи.

– Что? Я не…

– У меня мало времени. Я должен отвезти его к врачу.

Гай не успел опомниться – Аня юркнула на переднее сидение и схватила револьвер. Направила дуло на Гая.

– Нет, – сказала она.

– Ты охуела?!

– Ты не довезешь его, послушай…

– Заткнись, нахер! – рявкнул Гай. – Ты что, совсем охуела?!

– Блядь, Гай! Послушай меня! Они здесь! Эти люди здесь! Мы должны найти их и попросить помощи.

– Ну, ты и сука! Я вытащил тебя из этого бункера, а ты ставишь на меня ствол?! Выметайся из тачки, живо! И ты! – Гай метнул взгляд в паренька на заднем сидении. – Пошел вон! Достал!

Он обошел машину и открыл дверцу. Выволок сжавшегося в комок парнишку за шкварник и бросил в песок.

– Что ты творишь?! – закричала Аня. Она выбралась из машины и встала напротив Гая, широко расставив ноги. Револьвер нацелился Гаю в живот.

– Пристрелишь меня? – поинтересовался Гай. – Кишка тонка, сестричка!

– Хочешь проверить?!

Она перехватила рукоять пистолета. Худая девчушка в джинсовых шортах под самую задницу, в вытянутой черной майке, с татуированными плечами. С синяками на лице. Она стояла перед ним, выставив вперед подбородок. И ему вспомнилось, как спокойно она говорила про своего отчима. Про нож в его горле. Но разве мог он отступить перед ней? Он был копом, а она всего лишь сраной малолеткой, которой он, к тому же, спас жизнь.

– Дважды, – сказал он.

– Что?

– Дважды я спас тебя. Ты не будешь стрелять.

– Нет, не будет, – раздался позади незнакомый мужской голос. Гай обернулся. Из темноты, клубившейся между вагонами товарняка, к ним вышел худой человек с перемотанным банданой лицом. На нем были остроносые сапоги и длинный, потрепанный плащ. В руках он сжимал ружье. – Она не выстрелит. А вот я – даже не сомневайся.

– Ты кто такой, мать твою? – спросил Гай.

– Что у вас там? – проигнорировал вопрос незнакомец. Он кивнул на автомобиль.

– Раненый, – ответил Гай. – Мы думали, нам тут помогут.

– Она думала, – поправил человек. И Гай понял, что этот хрен в плаще стоял там достаточно долго, держа их на прицеле. – Девочка, – позвал человек. – Брось-ка мне пистолет, будь так любезна.

Блядь, – подумалось Гаю. – Снова здорово!

– С чего ради? – спросила Аня. – Пошел ты!

– Думаешь, успеешь выстрелить? – усмехнулся мужчина. Он снова встал между вагонов, и теперь его сложно было различить в сумерках. – Ружье заряжено картечью. Да и стрелок из меня отличный.

– Не делай глупостей, – сказал Гай. – С тебя их достаточно. Отдай ему пистолет.

Аня колебалась – это могло стоить им жизни.

– Отдай пистолет, – повторил Гай.

В глазах у девушки стояли слезы.

– Прости меня, – наконец сказала она и бросила револьвер на землю, к ногам незнакомца.

– Вот так, – человек поднял оружие. Сунул в карман плаща.

– Так вы нам не поможете? – крикнула Аня.

– С чего вы взяли, что вам здесь помогут? – спросил человек.

– Разве нет? – задал вопрос Гай.

– А ты как думаешь?

Гай развел руками.

– Знак омеги. Я видел эту машину раньше, – сказал незнакомец. – Когда-то она принадлежала сопротивлению.

– Долгая история, – ответил Гай.

– Да, конечно, – человек протянул руку. Раскрыл ладонь. – Ключи.

– Что?

– Ключи от машины. Пожалуйста.

– Нет, – твердо сказал Гай. – Ключи я тебе не отдам.

Незнакомец вздохнул. Почти неслышно сквозь ткань банданы.

– Ты хоть понимаешь, что скоро они узнают, где ты? Ты угнал тачку у омеги и думаешь так просто выйти сухим из воды? В этом районе слепая зона и им понадобится время, чтобы вычислить твое местонахождение. Но, поверь, к утру, они уже будут знать. И вот тогда ты уже нихера не сможешь изменить.

– Я должен отвезти напарника к врачу.

– Зачем тогда ты привез его сюда?

Гай не знал. Надеялся на какое-то гребаное чудо, которого не случилось.

– Вы должны помочь нам, – подала голос Аня. – Это я привела их сюда.

– Тогда пускай он отдаст ключи, – сказал человек. Он снова тянул ладонь.

– И тогда вы поможете?..

– Аня! – оборвал ее Гай. – Здесь никого нет кроме этого мародера, очнись!

– Ключи, – снова повторил человек.

В сумерках, – подумал Гай. – Я бы смог прыгнуть за руль и попытаться уехать. Но тогда он убьет Аню.

Резервация снова заставляла делать выбор. А он больше не хотел ввязываться в ее смертельные игры.

Я отдам ему ключи, и он убьет меня, – решил Гай. – Но у Ани будет шанс спастись. В сумерках она сможет затеряться среди поездов. И может быть сумеет выкарабкаться.

– Хорошо, – согласился он, вынув ключи из кармана. – Вот они.

Гай сделал несколько шагов в сторону, чтобы картечь не сумела задеть девушку.

И бросил ключи.

Конец шестого эпизода.

7

– Именно тут и заканчивается твое путешествие, не так ли?

Антон посмотрел на старика. Тот сидел к нему спиной, скрестив ноги, и зачерпывал горсти раскаленного песка. Пропускал между артритных пальцев и снова набирал полные ладони.

Вокруг, словно застывшие волны, бились о развалины домов песчаные дюны резервации. Желтая, раскаленная пасть, вновь раскрывалась перед Антоном кошмарной воронкой. Душным, липким сном, из которого ему так и не удалось выбраться.

Он утер пот, застилавший глаза.

Старик сидел на одной из дюн, по пояс голым. Его обвисшая кожа казалась тонкой, словно рисовая бумага. Под ней виднелись синие змейки вен. От старика пахло чем-то настолько сладким и приторным, что у Антона ныли зубы.

Мы зарыли его здесь, – подумал он про старика. – А теперь он выбрался. Как жук, перебирая лапками…

На старческом лице виднелась кровь. Красные щупальца, ползущие от виска, обнимали часть щеки и шею. Крови было много, но она уже запеклась на солнце. Походила на застывшее, засахаренное варенье со дна банки.

Гай стрелял в него, – вспомнил Антон. – Там, на пустыре. Подальше от людских глаз. Но старик к тому времени был уже мертв несколько дней. Или недель.

– Именно тут и заканчивается твое путешествие, не так ли? – снова проговорил старик.

– Нет, – ответил Антон. – Кто ты такой?

– Лев Кёниг, – сказал старик. – Вот там, – он поднял трясущуюся руку и указал на развалины зданий. Антон проследил за старческой рукой, щурясь от яркого солнца – в выбитых окнах, словно в темной воде, плыли мертвые детские лица.

– Что там?

Старик опустил руку и снова зачерпнул песка.

– Вавилоны, – он помолчал. Его голова, то и дело опадала на грудь, как будто он засыпал. – Сны, – сказал старик, – порой реальнее, чем настоящая жизнь.

– Ты не спишь, – Антон подошел ближе. Ему хотелось заглянуть в лицо старику. Убедиться, что это Кёниг.

– Нет. Я не сплю, – согласился старик. – Спишь ты.

Он повернул голову. Его глаза были закрыты. Но сомнений не осталось – тот же человек смотрел на Антона с закопченной листовки, подшитой к делу об убийстве. Лев Кёниг – владелец королевских пивоварен, завсегдатай парламента. Это определенно был он. Но что-то тут не клеилось. Казалось обманом. Ведь они зарыли тут подделку, двойника. Так как же настоящий Кёниг мог оказаться здесь?

– Кто ты такой? – снова задал вопрос Антон. Он смотрел на старика, выискивая в нем что-нибудь чуждое. Разглядывал его руки, стараясь заметить под кожей витки стальных тросов.

Кёниг снова поднял руку. Его скрюченный палец опять указывал на развалины.

– Там, – сказал он. – И заканчивается твой путь, не так ли?

В темных окнах плыли детские лица. Белые пятна. Словно дыры от пуль.

– Вавилоны? – спросил Антон.

Старик отвернулся от него. Теперь Антон видел только его профиль, залитый кровью от выстрела.

– Мертвые дети, – сказал Кёниг. – И он, – его трясущийся палец указал на темный проем двери. – Он тоже там. Вместе с ними.

В темноте там кто-то стоял. Какая-то огромная фигура, подпирающая плечами покосившуюся дверную раму. Антон почувствовал на себе тяжелый взгляд.

– Что это за тварь? – прошептал он и потянулся к кобуре, но вспомнил, что давно лишился пистолета. Он посмотрел на старика. – Зачем ты искал Вавилоны? Ты искал его?!

– Именно тут, – снова повторил старик, – и заканчивается твой путь.

Он боится открыть глаза, – понял Антон. – Боится того, что увидит.

– За что они убили тебя?

– Сны, порой, реальнее, чем настоящая жизнь.

– Но ты не спишь, – сказал Антон. – Ты умер.

Старик повернулся к нему и открыл глаза. Его роговица была мутной, как бывает у трупов. И где-то там, в этой мути, плавал деформированный зрачок, похожий на кошачий глаз.

– Но если я умер, тогда что тут делаешь ты?

У Антона заломило в боку. Он схватился за больное место и понял, что истекает кровью. Попытался зажать рану, но кровь лилась сквозь пальцы горячими ручейками.

– Твою мать, – он опустился на колени. Кёниг смотрел на него с интересом. Разглядывал мертвым взглядом.

– Сожми свой глаз, – сказал старик.

– Что?.. – выдохнул Антон.

– Сожми свой глаз! И ты поймешь…

Рукой, заляпанной в крови, Антон сдавил себе глаз. И на секунду увидел бездну. Огромное, темное пространство, в котором вращалось бесчисленное количество галактик. А потом Антон сблевал. И понял, что кто-то подставил ему ведро. И он уткнулся в него, и вся та бездна, открывшаяся ему, оказалась замкнутым пространством оцинкованного ведерка. Он оторвался от затхлой темноты и посмотрел на старика. Тот глядел на него не мигая.

– Что я должен был увидеть? – откашлявшись, спросил Антон.

– Бездну.

– Я увидел ее.

– Ты видел ведро с блевотиной, – сказал старик. – Не такой бы ты хотел видеть загробную жизнь. Посмотри.

Он развернулся к Антону. Вполоборота, но этого хватило, чтобы стал заметен черный шрам, пролегающий по дряблому телу – от горло до пупа.

– Что они с тобой сделали?

– Когда я закрываю глаза, я вижу бездну, – ответил Кёниг. – Я падаю сквозь нее и не чувствую больше ни стыда, ни боли. Но когда я открываю глаза, я вижу это. Его. Тех мертвых детей. Я снова возвращаюсь в резервацию. В этот ад.

– Что делают в Вавилонах? Что внутри у всех этих детей? Что внутри у тебя?

– Я не знаю, – ответил старик. – Я видел бездну, когда они делали это со мной. Когда она это делала.

– Она? – переспросил Антон.

– Она. Часть его…

Они вдвоем посмотрели на темный дверной проем. Фигура все еще стояла там. Сверлила их взглядом. Охраняла свою территорию.

– Ты должен уйти, – сказал Кёниг. – Здесь место для снов.

– Ты умер.

– Сны порой, реальнее, чем настоящая жизнь.

Антона тряхнуло. Еще раз. И еще. Так, что внутри все сжалось от боли. И он открыл глаза. И увидел перед собой Анино лицо.

– Живой, – выдохнула она. – Живой…

На ее скуле зацветал желтым цветком синяк. А черные волосы спадали на татуированные плечи. Ее горячие слезы капали Антону на лицо. А ему казалось, будто это дождь смывает с него прошлую жизнь.

Позади девчушки маячило лицо Гая. Осунувшееся. Заросшее щетиной. Измученное, но такое счастливое.

Были еще какие-то люди. Кружились тенями. Антон, было, приподнялся, чтобы разглядеть их, но сил почти не осталось, и он рухнул обратно на кушетку. Заметил только полную чернокожую женщину, с электродами дефибриллятора в руках. И понял, что его только что вернули к жизни.

Он вспомнил место, где был. Кёнига. И мертвые лица в окнах. Он вспомнил, о чем говорил со стариком. Но все случившееся ускользало от него, как дурной сон. Он должен был рассказать кому-то. Пока еще было можно. Пока он еще не забыл.

Он схватил девчушку за руку и подтащил к себе. Зашептал высохшими губами. Поначалу она отпрянула, хотела вырваться, но потом остановилась, замерла. Она слушала. По спине ее бежали волны мурашек, ей стало холодно от его слов. То, что она услышала – она предпочла бы не знать. Но он говорил. И она слушала.

– Что он тебе сказал? – Гай поднялся по ступеням, и встал рядом с Аней под брезентовым навесом. Там, внизу, где он только что был, царила прохлада, а на улице творился полуденный ад. Раскаленное добела небо, казалось, вот-вот начнет прогорать до черноты. И все в этом месте полетит к чертям.

Наверное, – подумалось Гаю, – это будет самый справедливый исход.

Он поглядел на старый, изъеденный коррозией жбан из-под пива, лежавший в пыли, в тени от брезента. Он был похож на космическую капсулу, упавшую в степи. Не хватало только серпа и молота на боку. Вместо флага СР на жбане проглядывались буквы «БАЛ…КА №».

– Аня? – позвал Гай. – Ты меня слышишь?

Девушка вздрогнула. Обернулась.

– Мне холодно, – сказала она и обняла плечи руками.

– Холодно? – Гай удивленно вскинул брови. – Да брось, на улице настоящее пекло.

– Мы можем ошибаться? – спросила она.

– Насчет?

– Насчет всего этого, – она обвела взглядом ржавые поезда, здания складов, бетонные гаражи. Все вокруг утопало в песке. – Про резервацию.

Гай достал измятую пачку сигарет и зажигалку со звездой. За время, проведенное здесь, ему удалось привести ее в порядок и заправить. Он чиркнул колесом. Крепко затянулся.

– Я никогда не ошибался насчет резервации.

Он посмотрел на людей, бродивших с оружием вдоль поездов. На фоне черных, проржавелых составов, они были едва уловимы. Лишь длинные дула винтовок отбрасывали тонкие тени на песок. Гай поднял взгляд на вышки с прожекторами – там тоже были люди. Просматривали горизонт в окуляры снайперских винтовок.

– Вдруг все это… именно то, чего мы заслуживаем? – спросила Аня.

– В определенном возрасте приходишь к такому выводу, но потом… перестаешь верить в подобную чепуху. Смириться… с тем, что ты должен платить по чужим счетам… – Гай покачал головой и почесал заросшую щеку. – Хуже этого дерьма трудно придумать…

– Антон сказал мне, что это ад, – Аня посмотрела Гаю в глаза. – Что он видел Льва Кёнига. И говорил с ним.

– То, что это ад, я знал и без него, – произнес Гай.

– Тебе хочется знать, что ему сказал Кёниг?

Детские страхи имеют свойство возвращаться. Выкарабкиваться из-под кроватей, выбираться из шкафов. То, что давно казалось забытым, вдруг начинает прорастать сквозь тебя. Стоит лишь услышать несколько слов. И страх разорвет тебя на части. Хотел ли он знать? Ему казалось, что нет.

– Разве это имеет какое-то значение? Здесь… в этом мире? – спросил он, пытаясь увести разговор в сторону.

– Ты веришь в другой мир? В загробную жизнь?

Гай посмотрел на девчушку. За те две недели, что они провели здесь, Аня не отходила от Антона. Ухаживала за ним. Разговаривала. Рассказывала какие-то дурацкие истории из выдуманного детства. А ведь он ничерта не слышал. Лежал овощем, обвитый катетерами. Но вот теперь, когда он очнулся, Аня была готова поверить любым его словам.

Снаружи она осталась прежней малолетней девчонкой, которую Гай встретил в прачечной. Бледной, нескладной, с маленькой грудью и узловатыми коленками. Говорящей про тоннельных крыс и верящей в чудеса. С первого взгляда… в ней ничего не изменилось с тех пор. Но это было не так. Она изменилась внутри. Стала думать, что не так уж и бесполезна. Что она – не просто дырка для десятка членов, но человек, рожденный для какой-то миссии. Цели.

Когда она оказалась права насчет кладбища поездов. Когда тот мародер с ружьем не пристрелил их, а вывел к людям и предложил помощь … именно тогда, Аня изменилась внутри. И это пугало Гая. Он боялся за нее, как боялся бы за собственную дочь.

– Мои родители верили, что по ту сторону что-то есть, – сказал Гай. – Здесь это нужнее, чем в Голдтауне. Верить в то, что есть что-то еще. Что смерть – это не конец.

– По мне, так уж лучше бы на этом все и закончилось.

Аня улыбнулась. Но ее улыбка была печальной.

– Прежде, чем ты скажешь мне. Объясни, как ты относишься к Антону? – попросил Гай.

– Мне кажется, я знала его всю жизнь. Или ждала… – она смущенно опустила глаза.

– Тогда говори.

Она вдохнула. Словно собиралась нырнуть.

– Тогда и ты… ответишь мне на вопрос?

Гай кивнул.

– Если бы все сложилось иначе, как думаешь, могло ли у нас что-то получиться с ним, с Антоном?

– Если бы все сложилось иначе, вряд ли бы вы когда-нибудь встретились, – ответил Гай.

– Да, – она покивала. – Но сейчас… ему ведь не нужна такая, как я?

– Какая?

Она осторожно поглядела на Гая.

– Такая, какой меня сделали эти твари…Я шлюха, которую имели по десять раз на дню…

Конечно же, она говорила про своих насильников из сопротивления. Про Омегу, которая прикрывшись правыми лозунгами, творила бесчинства.

Нужно было всех их поубивать, сравнять с землей их сраный бункер! – подумал Гай со злостью. Но осекся. Это не должно было овладеть им. Тот клубок змей, что ворочался у него с самого пересечения границы. Он должен был оставаться внутри.

– Ты не виновата в том, что случилось.

– Да, наверное. Но порой нас винят за то, чего мы не совершали.

– Я не знаю ответа на твой вопрос, Аня, – выдохнул Гай. – Прости.

Она кивнула.

– Извини, что заговорила про это, размечталась. Какие-то ебаные розовые сопли! – она усмехнулась, утерев выступившие слезы. – Девочкам порой хочется подобной хуйни, извини за это, – она выставила вперед подбородок. И Гай понял, что потерял ее. Что больше не увидит ее настоящей. Такой, какой она хотела быть всегда, но резервация ломала ее с самого детства. Аня, как и тот парнишка со шрамом, каким-то невероятным образом, смогла сохранить в себе способность любить. Но каждый раз, каждая попытка вынести этот свет наружу, заканчивалась ничем. Люди не были готовы к любви.

– Я не знаю ответа, – сказал Гай, – но ведь я всего лишь чертов коп из-за стены. Бывает так, что мы задаем вопросы не тем. Единственный, кто знает ответ, лежит сейчас на кушетке, с трубками, торчащими из носа.

Аня кивнула.

– Так что же… Кёниг сказал Антону? – спросил Гай.

– Он сказал ему, где искать Вавилоны.

Гаю вспомнился отцовский голос. Его слова.

«Шлюхи – всего лишь прикрытие. Настоящий Вавилон куда как страшнее…»

И еще. Он говорил про чудовищ. Хотел, чтобы его сын остановил их. Сценарий для ебаной сказки.

– Но мы не ищем Вавилоны, – ответил Гай. – Мы ищем Кёнига.

– Кенига забрали они. Он там. В одном из Вавилонов. Так сказал Антон.

– Какой-то бред. Ты ведь не веришь во все это? Мертвые становятся нашей совестью. Говорят с нами голосами прошлого. Но не приходят во снах. И не дают подсказок. Мы копы. Мы не должны идти на поводу у всего этого мистического дерьма.

Аня пожала плечами.

– Тот, кто знает ответы, лежит сейчас внизу, на кушетке. Ты сам сказал.

– Он не знает, – буркнул Гай. – Он придет в себя и все поймет. Сейчас он не в состоянии отличить сон от реальности.

– Он сказал мне, что сны порой реальнее, чем настоящая жизнь, – сказала Аня. – Он понимал, что мы ему не поверим.

– Аня, ты многого не знаешь про Антона. Вся эта хреновина для него периодически становится заменой настоящей жизни.

Девушка с непониманием взглянула на Гая.

– Что ты имеешь в виду?

– Алкоголь. Последствия. Он сидит на таблетках, которые сдерживают его шизофрению.

– Мне он показался нормальным.

– Да он две гребаных недели провалялся без сознания! – рявкнул Гай. – Конечно, он показался тебе нормальным!.. Пойми – Кёниг – наш билет отсюда…

– Я понимаю…

– Эти люди… они позаботятся о тебе. Тут ты будешь в безопасности. Но нам… нам пора возвращаться домой.

Гай замолчал. В горле пересохло – ему хотелось пить. В гетто жажда была такой же невыносимой, как постоянная, выматывающая жара.

– Вы вернетесь…

– Нихрена! – огрызнулся Гай. Он облизал сухие губы. – Вся эта срань, что случилась, наталкивает меня на противоположные мысли. Мы попали под какую-то жесткую раздачу, и может там, за стеной, нас уже давно похоронили.

Аня обернулась. К ним кто-то поднимался – шаркал по бетонным ступеням. И ей отчего-то вдруг стало стыдно, что их услышали. В этом месте царило странное спокойствие, благодатная тишина, которую они раз за разом нарушали своими никчемными спорами.

– Таби, – выдохнула Аня.

Под навес вышла полная чернокожая женщина в круглых очках. Врач по образованию, именно она сегодня откачивала Антона после остановки сердца.

– Все шумите? – женщина достала сигарету. На ней был цветастый халат с широким поясом и огромным карманом. – Гай, угости даму огоньком.

Она поднесла сигарету, зажатую в пухлых пальцах, ко рту. Чиркнула зажигалка, и женщина крепко затянулась.

– Когда я была маленькой, отец с матерью также ссорились на кухне. Но они бы глотки порвали друг за друга. Это я знаю точно.

Она улыбнулась. Половина ее зубов была золотыми. И это выглядело дико.

– Все, что происходит на кладбище поездов. Остается тут, – договорила она.

– Как он? – поинтересовался Гай.

– Все будет хорошо, – ответила Таби. Они говорили об Антоне.

– Нам нужно уехать, как можно скорей.

– И куда же? Насколько я поняла, вас разыскивает вся резервация.

Он не верил в это. С Чистыми у них проблем не возникло. Они могли вернуться к ним, попросить помощи. С их силой считались даже за стеной.

– ПОЧЕМУ Омега не пришла за нами? – задал он вопрос.

– Ну, – женщина сбросила пепел с сигареты и поправила очки. – Конрад ведь обещал тебе запутать следы. К тому же сопротивление не суется на кладбище поездов. Как я и сказала, то, что происходит на кладбище, не выходит за его пределы. Они…боятся нас.

– Или боятся древних? – усмехнулся Гай.

Таби глянула на него исподлобья, сквозь облака сизого дыма. Стекла очков блестели, как мыльные пузыри.

– Не веришь в них?

– Сказки…

– В дальней части кладбища есть заброшенный цех. Когда-то в нем чинили поезда. Сейчас там провал, прямиком внутри цеха – земля обвалилась в какие-то странные пустоты. Те, кто бывал в том цеху, говорят, что слышали древних. Те, кто осмелился спуститься – обратно уже не вернулись.

– Надо же, – фыркнул Гай. – Этим страшилкам сто лет в обед…

– Не обижайтесь на него, – попросила Аня.

– Еще чего, – Таби бросила окурок под ноги и растоптала подошвой жесткого ботинка. Она посмотрела на Гая. – Страшилки, да. Но вот ты здесь, в полумили от того цеха. Осмелишься проверить?

– Наверняка там какие-то ядовитые испарения. Если кто и спускался, то попросту задохнулся там.

Таби довольно кивнула. Это означало, что она будет спокойна.

– Пойдешь к Антону? – спросила она у Ани.

– Да.

– Пошли. А этот Фома неверующий, пускай остается тут.

– Таби, – позвал Гай.

– Да?

– Что насчет машины?

– Я всего лишь врач, – пожала плечами женщина. – Спроси у Конрада. Вроде как он тут главный.

Конрад был тем самым человеком в плаще, который две недели назад угрожал им ружьем. Он отогнал машину сопротивления куда-то в пески и обещал вынуть из нее все средства слежения. С той поры минуло две недели. Но Конрад так и не объявился.

– Он вернулся? – спросил Гай.

– Я не знаю, – ответила Таби.

– Он жив хоть?!

– Тот мальчишка? – вдруг спросила женщина. – О котором ты говорил… думаешь он ушел?

– Понятия не имею, – развел руками Гай. – Мне на него насрать!

– Он мог пойти к тому цеху, – сказала Таби, и они вместе с Аней исчезли в темноте дверного проема.

– С чего бы?! – крикнул Гай в темноту. – Да и черт с ним!..Блядь!..

Он саданул ногой по ржавому жбану, лежавшему в пыли.

Гребаная жалость! Ведь предлагал же бросить пацана еще там, в песках! Тот раскаленный, голодный мир давно стал ему родным, в отличие от мира людей. Но упрямство напарника не знало границ. И они вытащили паренька на свет. И сделали этим только хуже. Теперь его жаждали заполучить люди, для которых человеческая жизнь не стоила ломаного гроша.

Добрыми намерениями выстлана дорога в ад, напарник, – подумалось Гаю. Трудно было поспорить с этим утверждением.

– Я не в ответе за него, – сказал Гай сам себе.

Ему привиделись лица детей. Столько времени минуло с их разлуки. Две недели с хвостом – а как будто прошло целое лето. И дети уже не помнили его, не скорбели. Скользили глазами по его фотографиям в гостиной, а потом бежали к машине, где их ждала Мирра, чтобы отвезти в школу.

Людей забывают. Даже самых родных. А дети могут выкарабкаться из любых воспоминаний. Это Гай знал по себе.

– Все, за кого я в ответе, – прошептал он. – Так далеко…

Он снова закурил. И курил долго, молча. А потом спустился вслед за Аней и Табитой в темную прохладу подвала.

– Гай!

Он открыл глаза. В темноте горела всего лишь одна лампочка. Где-то под потолком – висела на шнуре, в патроне, как старческий член.

Гай протер глаза и снял ноги со стоящей рядом табуретки.

– Проснулся?

Гай сел поудобнее и уперся руками в колени. В глазах все еще плыли обрывки сна. Странного видения – холодного и мокрого, чуждого этому раскаленному месту. Он гонялся за детьми по залитому дождем заднему двору, а те со смехом улепетывали от него со всех ног. Гай тянул к ним руки, но все никак не мог уцепиться даже за край рубахи сына. Это был пророческий сон. А проснувшись, Гай понял, что не может вспомнить лица своих детей. И это его напугало.

– Гай!

– Что? – он посмотрел на Антона. Тот лежал на кушетке, приподнявшись на одном локте. Громадные круги под его глазами, казались черными дырами, в которых плавали белые кляксы белков. Его осунувшееся лицо, исчирканное шрамами, походило на череп мумии. Некоторые шрамы затянулись, и Таби удалила из них нити. Остальные обещала убрать, как только Антон очнется.

– Ты говорил с Аней? – спросил он у Гая.

– Так… недолго…

– Она тебе рассказала?

Гай вспомнил про бред, который она несла. Про Кёнига и Вавилоны.

– Немного.

– Я видел его, – сказал Антон.

– Ты был в коме. Таби тебя залатала. Чудо, что ты выжил.

– Таби… это та… черная…

– Да, – не дослушав, ответил Гай.

– Тут больше никого?..

– Нет.

Стоял поздний час и все расползлись по своим норам. А нор в этом месте было хоть отбавляй.

Гай достал сигарету и закусил фильтр.

– Не веришь мне? – спросил Антон.

– Верю, – пожал плечами Гай. – Верю, что ты видел то, что видел.

– Но не веришь, что это было на самом деле.

– Все это время ты был здесь – лежал на этой кушетке… ах, еще вон на той…ее тебе не видно, темно. Ту ты нехило залил кровью, напарник. И мы перетащили тебя на эту.

Когда Табита доставала осколок, тут и правда были реки крови. Рвота подкатывала к горлу от тех воспоминаний.

– Где пацан? – немного помолчав, поинтересовался Антон.

– Я не знаю, – признался Гай. Он с самого начала не собирался юлить насчет этого. Это больше не являлось его заботой.

– Блядь! – Антон попытался сесть, но неуклюже, как малыш. Шикнув от боли, он бросил эту затею. – Как же… так, Гай?

– Остынь. Случилась заваруха и он сбежал…

– Ты выгнал его?!

– Черта лысого! – рявкнул Гай. – Он сбежал.

– Столько хрени… и все впустую… ты просто выгнал его…

– Блядь! – Гай поднялся со стула. Чиркнул зажигалкой. – Ты нихера не знаешь! Нихера!

– Сколько прошло времени?

– Две недели…

– Две недели?! – ошарашено переспросил Антон. – Какого хуя!?..

– Знаю, напарник. Это нелегко. Но мы все еще живы…

– И никто…не пытался нас эвакуировать?

– Долгая история. Есть определенные мысли.

– Мать твою! Помоги мне присесть, – попросил Антон.

Гай помог напарнику сесть на кушетке. Тот свесил ноги и коснулся ими холодного пола. На мгновение ему вспомнилось, как он сидел на пирсе, с закатанными штанами и бултыхал ногами в приятной прохладе небольшого озера. Это было несколько лет назад. Он просто хотел отдохнуть. Ото всех. Поэтому свалил на озеро в заранее арендованный охотничий домик.

– Лицо чешется, – признался Антон. – Хочется его разодрать.

Гай покивал.

– Останутся шрамы.

Они помолчали.

– Я должен найти его, – сказал Антон.

– Может быть, – кивнул Гай. Ясное дело – он снова завел песню про того пацана.

– Он не мог уйти. Все не так просто. Все это связано с ним…

– Возможно… И возможно я знаю, где его искать…

Антон поднял взгляд на напарника.

– Говори.

– Ты еще слаб…

– Херня, я в норме.

Гай посмотрел на перебинтованное тело Антона. Рана все еще кровоточила. Он вспомнил, как Аня, под пристальным присмотром Табиты, меняла ему бинты.

– Ты выдохся…

– Брось. Нам надо выбираться из этого дерьма.

– Знаю!

– Ты задавал им вопросы? Всем, кто здесь …живет?

Гай пожал плечами.

– Они не особо разговорчивы.

– Приятная компашка.

– Охуеть прям.

Антон протянул руку.

– Дай-ка.

Гай подал ему дымящую сигарету.

– Сто лет не курил.

Он затянулся и закашлялся:

– Блядь.

– И не говори.

– Не стоит и начинать, – Антон вернул Гаю сигарету.

– Аня не отходила от тебя, – сказал Гай, не зная зачем. Ему хотелось, чтобы Антон об этом знал. Он докурил и сунул окурок в закопченную жестяную банку. – Ухаживала за тобой.

– Вот как… С чего бы?..

Гай пожал плечами.

– У нее трудная судьба… может быть ей это необходимо. Заботиться о ком-то…

– Я ей не ребенок.

Гай усмехнулся.

– Знаешь, как сказал бы мой отец, будь жив? Будь он сейчас с нами? Он бы сказал, что все то, что случилось с нами – это судьба. И все те, кого мы повстречали на своем пути – были нам предначертаны. Что наши судьбы туго переплетены. Он бы так сказал. Мой отец.

– Ты не веришь в это, – отмахнулся Антон.

– Не верю, – согласился Гай. Он сплюнул на пол. – А ты?

– Твой отец был мудрым человеком.

– Он многое пережил.

Антон покивал.

Мудрость куется, как меч, лезвие которого – из закаленной стали. Такой меч трудно сломать.

– Мы всё ближе к разгадке.

Гай посмотрел на напарника:

– Ты уверен, что хочешь знать правду?

– А разве ты не хочешь? Когда я был маленьким, я думал, что у меня под кроватью живут чудовища. И когда мне было страшно, я включал свет и закрывал глаза. Думал, монстры пропадут, – Антон посмотрел на Гая. – Но они не пропадали. От того, что мы закроем глаза – ничто из того, что творится в резервации, не исчезнет. Мы хорошие копы. Мы должны ими быть! Это наша работа. Если хочешь – наш долг!

Он говорил дело. Говорил правильные вещи. Но Гаю так хотелось вернуться домой. Выбраться из этого ада, в который он снова вернулся, расплачиваться за чужие грехи. Все это он уже видел и не хотел переживать снова. Он боялся, что больше не сможет. Не переживет.

– Нам нужно найти Кёнига…

– Нам нужно найти Вавилоны, Гай. Узнать, что там делают с людьми…

– Демонические Вавилоны… – Гай усмехнулся, – Кто тебе сказал, что они вообще существуют?

– Кёниг.

– Кёниг мертв!

Антон покачал головой.

– Ты должен поверить мне!

– Нет…

– Сколько раз я был неправ?! Про глушилки, про вертолет, про тех ебаных миротворцев-фашистов?!

– Все не так, напарник, – ответил Гай. – Чем больше мы будем в это лезть, тем больше увязнем. Эти пески затянут нас, и мы растворимся в них, как тысячи жителей резервации. Нам нечего тут искать, Антон! Все, что мы должны сделать – это вернуться домой.

– Ты до сих пор не понял? Они не выпустят нас…

– Выпустят. Если мы найдем Кёнига.

Антон пристально поглядел на напарника. Заглянул ему в глаза.

– Хорошо, – согласился он. – Мы найдем Кёнига и вернемся домой.

– Да.

– Где будем искать?

– Мы вернемся к Чистым.

Бредовее идеи Антон еще не слышал.

– Старик показал мне кое-что, – сказал Антон. – Вот тут.

Он провел указательным пальцем от груди до самого паха.

– Что? – Гай смотрел на напарника не мигая. Он не должен был в это верить.

– Шрам. Такой же, как у пацана. Кёнига забрали Вавилоны. Не Чистые. Не Омега. Вавилоны. Вояки в форме без нашивок. Они разрезали его и что-то зашили ему в живот.

– Полагаю, ты знаешь – что?

Антон покачал головой.

– Он не сказал? – Гай наигранно поднял бровь.

– Нет. Он не сказал.

Антон говорил серьезно. И это начинало бесить Гая. Они не могли гоняться за призраками. Не могли рыться в этих песках вечно.

– Мы поедем к Чистым, – твердо сказал Гай. – Как только ты встанешь на ноги, как только мы будем готовы… мы поедем к ним.

– Когда мы туда приехали, у нас был договор. Теперь договор истек – ты сам сказал. И нас повесят по ту сторону моста, как чучел. Нарядят в полицейскую форму, и мы будем болтаться там, пока не сгнием.

– Предлагаешь остаться тут?

– Предлагаю отправиться на поиски Вавилонов.

– Да что же ты… – Гай сжал кулаки. Вскочил со стула так, что тот опрокинулся на пол. – Что ты такой упертый, как сраный баран!? Там, – Гай неопределенно махнул рукой, – территория Омеги. И если мы будем шляться там, они узнают. И вот тогда ты поймешь, что такое настоящий пиздец!

Антон хотел что-то сказать, но Гай осадил его.

– Вся эта ебаная заваруха случилась потому, что я пошел у тебя на поводу! Больше я тебя слушать не стану. Как только Конрад вернет машину, я отправлюсь к Чистым. С тобой – или без тебя!

– Они убьют тебя… – предупредил Антон.

Гай хохотнул.

– Еще поглядим. Не так-то это просто, напарник. Убить индуса.

– Надеюсь.

У нас два пути, – подумал Антон. – И оба – дерьмовей не придумаешь.

– Выпьешь? – вдруг спросил Гай. – Тут гонят самогон.

– Из дизеля? – улыбнулся Антон.

– Они выращивают тут свеклу. И всякое такое…дерьмо.

Антон облизал губы. Ему хотелось выпить. Демоны скреблись внутри, и он помнил, насколько проще становилась жизнь, когда он спускал их с цепей. Пока не просыпался где-нибудь в засранной комнатенке для свиданий, на отшибе Голдтауна. Рядом храпела дешевая шлюха, а повсюду валялись бутылки из-под водки и окровавленные шприцы. Мир становился проще, когда тлел. Когда в нем прогорали дыры, и можно было смотреть сквозь них на то, как твои проблемы спускаются в унитаз. Но теперь он понял. Это путешествие сюда, этот странный опыт, должны научить его принимать мир таким, какой он есть. Резервация должна излечить его.

– Боюсь, что нет, – ответил он. – Пить я больше не буду.

Гай удивленно взглянул на Антона.

– Однако…

– Да. Все. Завязал.

Все так говорят, – подумал Гай. – Посмотрим, как ты запоешь, если вернешься в свой сытый мирок. В золотом городе все забывается. А соблазны текут со всех сторон.

– Кто такой Конрад? – спросил Антон.

– Главный.

– Вот как… Он забрал машину?

– На время.

Антон покивал. Кладбище поездов все больше и больше становилось похожим на подземный бункер Омеги.

– Это он тебе сказал, где может прятаться парнишка?

– Нет, – Гай мотнул головой. – Таби. Мы с ней разговорились, и она сказала, что парень мог пойти к дальним цехам. Я собирался… поискать его, – соврал он.– Но вижу, ты и сам рвешься в бой.

– Зачем ему туда?

– У них тут… некое поверье… они верят, что под землей есть что-то наподобие… древнего города…

Антон посмотрел на напарника:

– Древний город?

Гай пожал плечами.

– Этой байке много лет. Ее рассказывали еще в моем детстве… Древний город и… – Гай замолчал, подбирая слова. – Некие существа, обитающие там…

– Существа?.. Думаешь… пацан тоже слышал об этом?

– Не знаю…

Антон хлопнул ладонью по кушетке.

– Он мог слышать эту байку в детстве, так же, как ты. И сейчас увидев поезда, он узнал это место.

Гаю было насрать. Единственное, что его удивило – способность Антона, даже после комы, высасывать теории из пальца.

– Там должно что-то быть, – закончил свой монолог Антон.

Они снова пришли туда, откуда начали. Гай старался отговорить напарника задавать вопросы, но тот пер, как танк и спрашивал, спрашивал, спрашивал. Строил догадки. Теории. Зарывался в пески резервации все сильней. И тащил за собой Гая. А Гаю не хотелось здесь оставаться. Складывать все эти ребусы, отгадывать загадки. Все, что ему хотелось – вернуться домой, к жене и детям. Так они и стояли друг напротив друга, упершись лбами. А время шло. Солнце жгло развалины. Ветер швырялся колючими песчинками и заносил следы. И все, что творилось в гетто, оставалось только в гетто. Хоронилось на кладбище поездов.

На стене висел пыльный противогаз – наследие предков. С исцарапанным защитным стеклом и громадными фильтрующими коробками. Гай посмотрел на него и кивнул Антону.

– Думаю, там ядовитые испарения. Под землей. Чиркнешь зажигалкой – и все кладбище взлетит на воздух. Без противогаза там делать нечего.

– Думаешь… он спустился туда? И… задохнулся?

– Кто? – устало спросил Гай.

– Наш парнишка.

Блять, – подумал Гай. – Наш парнишка. Как мило.

– Нужно поспать, – предложил он Антону. Ему не хотелось продолжать разговор.

– Да, да. Конечно…

Гай поднял стул и уселся на него, закинув ноги на колченогий табурет. Закрыл глаза, сложил руки на груди. Подождал. Приоткрыл один глаз. Антон все так же сидел на кушетке.

– Тебе помочь?

– Нет, я еще посижу немного. Осточертело лежать.

– Хорошо, – Гай закрыл глаза и провалился в сон. Ему снова снились дети и задний двор. Все, что он принес с собой в резервацию. Самые яркие, самые живые воспоминания. Они были настолько настоящими, что все остальное казалось сном.

Как же я мог не помнить их лиц? – думал Гай во сне. – Ведь это мои дети.

Он проснулся, когда рассвет только-только тронул обгрызенный горизонт своими паучьими лапками. Сунул сигарету в рот, закурил, все еще пребывая в добром расположении духа после прекрасных сновидений.

Все, что Гаю было нужно, было внутри. Стоило только закрыть глаза. Он больше не боялся змей, которые ворочались в груди.

Гай докурил, воткнул сигарету в банку из-под консервов и поднялся. И только сейчас заметил, что кушетка Антона пуста.

Он слишком слаб, чтобы уйти, – подумалось Гаю. – Наверняка пошел помочиться.

Конечно же, все было не так. Антон ушел к дальним цехам, как только Гай уснул. Даже в таком состоянии у него было предостаточно времени, чтобы пересечь кладбище поездов от начала и до конца. Да и маска-противогаз исчезла – теперь, на ее месте, в стене торчал изогнутый, ржавый гвоздь.

– Блядь! – шикнул Гай, сжав кулаки. – Надеешься, что я помчусь за тобой?! Хрена лысого!

Он посмотрел на кушетку – на ней виднелись засохшие пятна крови.

– Что случилось?! – послышался голос Ани. Гай обернулся – она стояла на ступеньках, тонкая фигура, высеченная светом. Длинные худые ноги и шорты под самую задницу. Девочка, заигравшаяся с маминой косметикой. Ее темные волосы сейчас казались чернее ночи. Как и круги под глазами.

Она мало спала, – решил Гай. – В последнее время всем нам не удавалось, как следует выспаться.

– Антон ушел, – ответил он.

– Как ушел? Куда?

Гай не стал отвечать. Подошел к кушетке и со злостью перевернул ее – отбросил в сторону, к стене. С грохотом она рухнула на пол, задев штативы с капельницами и перевернув металлические столики с инструментами.

Аня с испугом попятилась назад. В такие минуты она боялась Гая больше, чем Плеймна. Он напоминал ей отчима, напившегося в автомобильной мастерской.

– Тупой… баран! – выдавил сквозь зубы Гай. Он снова посмотрел на Аню. – Нам нужно оружие. И противогазы.

Она замотала головой. Ее сальные волосы плетью отхлестали ее по лицу.

– Его здесь не достать. Ты же помнишь – оружие тут есть только у дозорных. Все, кто будет замечен с оружием…

– Да брось читать мне эти сраные кодексы ебаного кладбищенского братства! – гаркнул Гай.

– Будут убиты, – закончила Аня.

– Ты со мной? – он посмотрел на нее. – Или тебя устраивает вялиться в этом месте? Это же настоящая тюрьма!

– Нас не удерживают, просто нам некуда идти…

– Мне есть, куда идти, – ответил Гай. – И Антону есть, как видишь, – он мотнул головой в сторону пустой кушетки. – Выходит – одной тебе некуда идти. Это место… ты размокла тут, как… гребаная розовая девочка!

Он направился к ней быстрым шагом. Аня вскрикнула и прижалась к стене. Но он прошел мимо – взлетел по ступенькам, через одну.

– Гай?! – крикнула она, но он не остановился.

Что же, – подумала Аня, поднеся трясущиеся руки к глазам. – Разве он прав, Аня? Разве ты забыла Омегу?

Ладони были белыми от побелки. И она ждала, что сейчас на них капнут слезы – и потекут прозрачными дорожками к запястьям. Но слез не было. И она рванул вверх по ступеням, вслед за Гаем.

Она нагнала его, когда он пересекал улицу – широко шагая, пунктиром, он двигался к железнодорожным путям. Солнца все еще не было, но небо на востоке уже посветлело, а у горизонта и вовсе бушевало пламя зари. Аня подняла взгляд к вышкам прожекторов – за ними наблюдали. Люди с винтовками, прильнули к оптическим прицелам, рассматривая их озабоченные лица.

– Гай! – Аня вцепилась ему в плечо. Они остановились у самого края дороги. Дальше был песок – а под песком покоились стальные параллели рельсов. Вагоны, увязшие в песке, стояли тут черной стеной. Они походили на огромные сундуки, в которых тлело ненужное тряпье. К полудню от составов тянулись зловещие тени, они ползли по дороге, и под их покровом, скользили по периметру люди с ружьями. Их трудно было заметить – камуфляж сливался с местностью, а перемотанные лица – с темнотой. Сейчас тени не было и Гай разглядел одного из дозорных – он притаился между вагонами, с опущенной к земле винтовкой.

– Что?! – Гай раздраженно дернул плечом, высвободившись из тонких девчачьих пальцев.

– Куда ты идешь?

– Тебе-то какое дело?!

– Мне не все равно, – сказала Аня.

– Вот как?

– Да, именно так! – она выставила вперед подбородок.

Он взял ее за татуированные плечи. Посмотрел в глаза. Притянул к себе. Прижал. Почувствовал, как напряглось ее тело, какой колючей она стала, выставив вперед пальцы, локти и колени.

– Они смотрят, – прошептал он ей на ухо. От ее волос пахло куревом. А от нее самой –потом. Паршивая смесь, от которой Гаю хотелось блевать. Но он и сам вонял не лучше.

Аня сдалась. Вытянулась. И он почувствовал ее всем телом. Ее острые соски уткнулись Гаю в грудь. И на миг он почувствовал волну возбуждения. Но эта девчушка годилась ему в дочери. Все, что он мог – защищать ее. И беречь.

– На вышках, – прошептала она. – И у вагонов.

– Да.

– И как мы выберемся отсюда?

– По одному.

Она снова напряглась. Ее губы отпрянули от уха Гая, оставив теплый след. Теперь она смотрела ему в глаза.

– Я не смогу.

– Ты сможешь.

– Нет. Я… я страшная трусиха, – зашептала Аня пересохшими губами. – Я не смогу…

– Рано или поздно… тебе придется покинуть это место. Омега будет ждать тебя…

– Мне некуда идти.

– Ты можешь уйти с нами, – сказал Гай. Он не хотел говорить этого. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Ведь эти слова означали – вытащить человека из-за стены, протащить через границу в багажнике, в обход ведомств и детекторов лжи… Его могли отправить за решетку на всю оставшуюся жизнь… А ведь у него была семья.

Но что теперь держало его? Когда он сам был погребен в этих песках? Ведь не было больше «до» и «после». Было только «здесь» и «сейчас». Их зарыли в могилу, но им пора было выбираться. Пора было возвращаться домой.

– Правда? – она смотрела на него с недоверием. Снова превратилась в маленькую девочку. И ему вдруг вспомнилась сестра. И кукольный дом на подоконнике соседской пятиэтажки.

«Гай, что ты мелешь, Гай? Очнись, ты даешь ей то, чего у тебя нет. Чего никогда не было. Надежду…»

«Мы будем жить в таком же доме, как кукольный, видишь? В самом сердце Европы»

Сестре он говорил то же самое.

«Она верила тебе»

Да. Она верила ему. А он тогда не верил сам себе. Думал, что ложь бывает во спасение. Но ложь никого не спасает. И рано или поздно за нее приходится платить. Он помнил все. Полный кузов детских тел – свисающие с бортов бледные ручки и ножки. Косматые головы. Комок костлявых тел, подготовленный для пылающей ямы.

– Да. Это правда, – твердо ответил Гай.

Возможно, ему выдался второй шанс. Возможно Аня – это воплощение его сестры, Индиры. И данное в детстве обещание он должен был выполнить сейчас. Вытащить эту девчушку из резервации и дать ей приют. Дать ей, наконец-то, нормальную жизнь.

– Но как мы сможем… уйти? – спросила Аня.

– Нам понадобятся противогазы…

– Я видела несколько у Табиты. Маски с такими огромными штуками…

– Да, – шепнул Гай. – Это называется фильтрующими коробками.

Она коротко кивнула.

– Ты сможешь их достать?

Аня пожала плечами.

– Я часто бываю у Табиты. Они висят у нее на стене – пыльные и грязные. Не думаю, что ими часто пользуются…

– Хорошо, – кивнул Гай. – А я постараюсь достать оружие.

– Куда ты хочешь идти?

Он помолчал. Но все же ответил ей.

– К дальним цехам. В древний город.

Аня спустилась в нору к Табите, когда солнце уже поднялось. Она знала – по утрам у чернокожей женщины был обход. Она просыпалась ни свет, ни заря, надевала свой цветастый халат, брала в руки потертый чемодан с медикаментами и шла проведывать больных. Людей в этом месте было много, хотя они и прятались, как крысы. У тех, кто работал на огородах, под землей, часто случался насморк и проблемы с костями. У тех, кто вкалывал на поверхности – переутомление и солнечные удары. Были тут и старики, и дети. У некоторых болели десна – от недостатка витаминов, у других – шла кровь носом. Все это было следствием добровольного заточения, отлучением от мира. Но Аня понимала этих людей – от такого мира, что вертелся вокруг, она и сама бы отгородилась стеной.

Спускаясь по выщербленным ступеням, девушка подумала о том, что только сейчас взглянула на все происходящее глазами Гая. А так ли добровольно эти люди отреклись от мира? И с такой ли охотой шли гнуть спину на подземных плантациях или под палящим солнцем? В резервации не было и не могло быть рая. Могло быть место, прикинувшееся им, умело надевшее маску добродетели.

Аня спустилась в нору – так люди здесь называли свои жилища. Свыклись с жизнью тоннельных крыс. Она бывала тут множество раз, приходила к Табите и они пили травяной чай, часами болтая обо всем на свете. Ей казалось, что женщина была добра к ней. Что она была добра ко всем вокруг. Но что, если это было не так?

Аня огляделась. Таби жила скромно – на кладбище поездов не существовало культа вещей. Все, что люди находили здесь – было даром прошлого, давным-давно сгоревшего в горниле гражданской войны. В узком помещении царил полумрак. Электричество здесь получали от генераторов и включали лишь в определенные часы. У стены стояла панцирная кровать, с наваленной на нее грудой тряпья. На железном столике рядом – ютился закопченный чайник, еще горячий от огня, и грязная посуда. Аня увидела, что в тарелке плавают остатки супа – женщина успела позавтракать перед уходом. Тут же стояла и небольшая печка «буржуйка» – ее труба была выведена на улицу через вентиляционную шахту. Противогазы, за которыми пришла Аня, висели на стене, словно трофеи, как головы оленей в охотничьем доме.

– Табита? – позвала Аня. На всякий случай, решив окончательно убедиться, что не проморгала негритянку в царившем полумраке. Не услышав ответа, девушка подошла к противогазам. Сняла один – смахнула со стекла пыль.

– Хочешь взять его? – послышался сзади голос и она вздрогнула. Выронила противогаз и он упал на стол, зазвенев посудой. Обернулась. Табита стояла на ступенях – с чемоданом, в дурацком, мешковатом халате, похожем на штору.

– Я… просто хотела посмотреть… – замешкавшись, ответила Аня.

– Это противогазы. Остались тут от прежнего мира, – сказала Табита. – Я тут ничего не трогала сорок лет. К чему-то эти засранцы готовились еще тогда. Если твои помыслы чисты, зачем тебе противогазы, не так ли?

Аня пожала плечами – подняла противогаз и повертела в руках.

– Ты знаешь, для чего это? – спросила Таби. Она спустилась со ступенек и теперь перегородила Ане пути отступления. Она не дала девушке ответить. – Гай наверняка сказал тебе. Этот хитрый говнюк.

– Я думала… сейчас обход…

– Думала, меня не будет в норе… – кивнула женщина. – Да меня и не было. Просто я позабыла бинты, а у Джека сегодня перевязка. Нога загноилась – наступил на ржавый гвоздь, будь он не ладен. Так ты хотела взять противогаз? Зачем?

– Он чуднОй, – пожала плечами Аня. Она старалась говорить непринужденно, но от всего происходящего ей было не по себе. Табита больше не казалась ей доброй.

– Неужто этот хитрожопый говнюк собрался проверить правдивость легенд?

Господи, – подумала Аня. – Эта сука знает. Видит меня насквозь своими огромными глазами в этих дурацких очках…

– Мы хотим уйти, – ответила Аня. – Зачем вы держите нас здесь?

– Держим? – удивилась Табита. – Мне казалось вы сами, по своей воле, приехали на кладбище поездов. Разве не это ты твердила мне изо дня в день?

– Да… но… теперь все изменилось. И нам нужно уйти.

– Сбежать, – поправила ее темнокожая женщина. Она поставила чемодан на стоявший у лестницы металлический стул, на котором Аня часто сидела с кружкой горячего, сладкого чая. Сняла очки. Аккуратно сложила дужки и положила рядом.

– Нет, все это не так, я понимаю, как это выглядит, Таби, но…

– Ты пришла в чужой дом, где тебе были рады, с дурными намерениями. У тебя отвратительное воспитание, милая.

– Я ведь сказала, что хотела всего лишь посмотреть…

– И теперь, – Табита щелкнула застежками чемодана, – ты пытаешься оправдаться.

– Все не так.

– Все именно так, милочка.

Женщина достала что-то из чемодана. Аня увидела это. Девушка сделала несколько шагов назад и уткнулась в твердую стену.

– Все, что происходит на кладбище поездов, моя дорогая, остается только здесь.

Табита сделала шаг навстречу Ане, и теперь девушка заметила, что зажато у женщины в руке. Длинный хирургический скальпель. Он блеснул в тусклом свете, льющемся по ступеням. Всколыхнул, взрезал пространство как волнорез, когда женщина подняла его лезвием вверх.

– Тот мальчишка, про которого вы говорили, со шрамом, – сказала Табита. – Он ведь узнал это место. Потому что вернулся домой.

У Ани пересохло во рту. Она вжалась в стену, сжимая в потных руках тяжелый противогаз.

Господи Боже. Как же Гай оказался прав. Но даже он не мог предположить, во что они влипли, куда заточили себя по собственной воле. Кладбище поездов было адом, которого боялась вся резервация. Кладбище поездов было матерью Вавилонов. Королевой-маткой, плодящей чудовищ.

– Теперь, – сказала Табита, блеснув глазами. – У тебя появится точно такой же шрам. От самой глотки.

Скальпель блеснул в темноте. И Аня инстинктивно взмахнула противогазом. Лезвие чиркнуло по стеклу, оставив на нем изогнутую черту. Женщина подалась вперед, стараясь снова замахнуться, но Аня схватилась за чайник и швырнула его в блестящие, налитые злостью глаза. Кипяток веером ударил в лицо Табите. Она закричала, завыла, ударив скальпелем в пустоту. Завертелась, схватившись за лицо руками и Аня, сдернув второй противогаз, бросилась прочь.

– Тваааарь! Сукаааа! – заорала Табита, размахивая скальпелем. – Я вскрою тебя, долбанная ты шлюхаааа!!!

Аня взметнулась по ступеням наверх, из тьмы на свет и помчалась прочь от норы, стараясь не думать о том, что ее, бегущую, уже взяли в снайперский прицел люди на вышках.

Она юркнула в тень от поездов, еще совсем тощую, не способную укрыть ее от посторонних глаз. И помчалась со всех ног туда, где ее должен был ждать Гай.

Гай нашел Конрада возле его норы. Тот сидел в засаленном, залатанном шезлонге, закинув ноги на помятую, пивную кегу. Над ним, широким крылом, простирался самодельный навес из какого-то заскорузлого тряпья. Между коленей Конрада была зажата бутылка с пивом. Несмотря на поднимавшуюся жару, мужчина снова был в плаще и шляпе. Полы плаща свешивались вниз, к песку, и Гай заметил у Конрада на поясе патронташную ленту. Ручка револьвера, засунутая в потертую кобуру, поблескивала на солнце.

– Друг мой! – мужчина поприветствовал Гая, едва коснувшись пальцами полей шляпы. – Чем обязан в столь ранний час?

– Есть разговор, – сказал Гай, не спуская глаз с револьвера.

– Ну, присаживайся, раз так, – Конрад снял ноги в сапогах с пивной кеги, предлагая Гаю усесться на раскаленный от солнца металл.

– Я постою.

– О чем ты хотел поговорить?

Конрад глотнул пива. На зеленой бутылке с длинным горлом красовалась этикетка с цифрой 7.

– О машине.

– Не волнуйся о ней. С ней все в порядке. Как только будете готовы, она будет в вашем распоряжении.

– Мы уже готовы, – сказал Гай.

Конрад поднял бровь.

– Вот как?

– Да. Именно так.

Мужчина снова глотнул пива, будто старался поскорее проглотить эту, дурно пахнущую новость.

– Хочешь пива? – поинтересовался он, вытирая рот ладонью.

– Воздержусь.

– Твой друг поправился?

Гай нервно огляделся по сторонам. Этот разговор начинал его донимать.

– Он в порядке.

– Вот как? Мне сказали… его пришлось откачивать… вчера. Хорошо, что Табита вовремя дала отмашку. Хорошо, что она вообще оказалась рядом.

– Да, – кивнул Гай. – За это спасибо.

Конрад посмотрел на Гая, но ничего не ответил. Снова приложился к бутылке. Пил долго, пока та не опустела. Откинул ее в сторону и смачно рыгнул.

– Так мы можем уйти? – задал вопрос Гай.

Мужчина пожал плечами. Прищурил глаз.

– Кладбище поездов – особое место, – сказал он, наконец. – Может быть, вы захотите остаться, побыв тут еще некоторое время.

Гай помотал головой.

– Вы были добры к нам. Но настало время уходить.

– То есть ты решил это за всех? – поинтересовался Конрад.

– Нет. Мы все так думаем.

– Что же, – мужчина уселся в шезлонге поудобнее. Хлопнул по коленям и откинул полу плаща, выставив напоказ громадный револьвер. – Все-таки вам придется остаться.

– Мы заложники?

– Боже, нет… – засмеялся Конрад.

Его револьвер смеялся вместе с ним. Трясся от хохота, разбрасывая по сторонам солнечных заек.

Конечно же нет, вы не заложники. Вы наши гости.

Он насмехается, – подумалось Гаю. – Больная мразь. Гребаный сектант!

– И сколько? Сколько вы собираетесь нас здесь держать?

Мужчина снова пожал плечами. Сколько? – как бы говорил его жест. – А разве мы вообще собирались вас отпускать?

И Револьвер снова трясся от хохота. А потом вдруг нырнул Конраду в ладонь. Черное дуло направилось Гаю в грудь.

– Скажи мне, детектив, часто на тебя нацеливали пистолет?

Гай не шелохнулся. Не дрогнул ни одним мускулом. Что могла эта падаль сделать с ним? Чем могла напугать? Он закалился за свои годы так, как никто другой.

– Часто, – ответил Гай. – Один только ты – делал это дважды.

– Я знаю, – сказал Конрад, – ты что-то задумал. Я всегда чувствую это – от человека разит скверными мыслями, когда он думает о таком. Ты же – весь смердишь. Но ты должен понять – я не позволю тебе сделать и шага в сторону. Ты должен усвоить – в этом месте только один закон. И это я.

Бутылка блестела на песке. Так и просилась в ладонь. Одним ударом о кегу – превратить ее в колючую розу. Другим ударом – вогнать ее этому уроду под самую челюсть.

Слишком долго, – подумал Гай. – Он успеет выпустить в меня весь барабан.

– Это все? – улыбнувшись, спросил Конрад.

– Зачем мы вам?

– О! У нас на вас имеются планы. На тебя и на твоего напарника. И особенно на девчонку.

– Какие еще планы, ты… – Гай сжал от злобы челюсти.

– Определенные. А теперь иди.

Конрад убрал револьвер. Накинул полу плаща. И Гай сделал все на раз-два-три – четыре. Как будто учился заново танцевать в засранном баре у моста. Под музыку, пощелкивая пальцами. Оттачивал движения по кругу. Раз – и он поддел пивную бутылку мыском ботинка, подбросив вверх, вместе с песком. Два – и он схватил ее за тонкое горло, сжав в сильной руке. Три – и бутылка с хлопком разлетелась о край кеги, превратившись в смертельную розу. Четыре – и Гай навалился на Конрада, впихнув ему острые края в шею, с силой вдавив их в захрустевший кадык. Конрад не успел дернуться. Захрипел, забулькал кровавыми пузырями, и они вместе с Гаем повалились навзничь.

– Что, блядская мразь?! – зашипел Гай ему в лицо, погружая бутылку в шею все сильней. Так, что казалось, голова вот-вот оторвется от тела. – Какие ты планы имел на меня, сукин ты сын?!

В Гае ворочались змеи. Тугими узлами оплетали его внутренности. Шипели, и он сам шипел, как змея. Ему в лицо, фонтанами била кровь, а он все вдавливал бутылку в горло Конраду и смотрел в его остекленевшие глаза.

– Говори, давай, блядь, говори, какие у тебя были планы!?

Он выхватил у него из кобуры револьвер и стащил с пояса патронташную ленту. Отпустил, наконец, горло бутылки и приподнялся над мертвым мужчиной.

Скоро тут будет полчища мух. На такой жаре, – подумалось Гаю. Он огляделся. Эта часть кладбища поездов была пуста.

Выбраться человеком… – подумалось ему, – у меня уже не получится.

Столько крови…Господи. Они оставили после себя столько крови… как будто этому месту ее было мало.

Кровавая Богиня пробудилась. Кали…возможно эти жертвы не так напрасны. Возможно, все это во имя нее… и она уже распростерла над Гаем свой щит…

Он вышел из-под навеса и поплелся в сторону железнодорожных путей, на ходу набрасывая на пояс патронташ.

Аня перебегала дорогу, когда по ней начали стрелять. Было тихо, и она рванула из тени к подземным плантациям – входы в них высились над песчаными бурунами бетонными громадинами. Когда-то эти места были бомбоубежищами. Законсервированными кирпичными мешками, из которых не было выхода. В Союзных республиках бомбоубежища стояли на каждом шагу – и Аня частенько видела их в детстве. Она лазила туда вместе с детворой, и таскала на поверхность вспухшие консервные банки. У детей резервации было развлечением – швырять банки о стену, и наблюдать, как те взрываются мутными, вонючими гейзерами. Развлечение так себе – но им было весело. И каждый раз, забираясь в подземный бункер, Аня думала – чем бомбоубежища могут помочь людям? Ведь рано или поздно консервы кончатся или вздуются, как те, что они швыряли о стены и люди останутся без еды. Вода будет заражена радиацией. И люди, не погибшие мгновенно при ядерном ударе, будут умирать в муках под землей. Наблюдая за смертью своих близких. Отдавая им последнее тепло, которого почти не останется в них самих.

До плантаций было рукой подать, поэтому она и решилась – широкая песчаная дорога не казалась такой уж неприступной. Бежать зигзагами и нырнуть за песчаную дюну – делов то… Но снайпер на вышке вел ее от самой норы Табиты. И только сейчас получил приказ на уничтожение. Он глянул в прорезиненный окуляр винтовки и спустил курок. Пуля прожужжала рядом – Аня услышала ее. Вжииик – и песок у ног взметнулся тонким фонтанчиком. Вжиик – и вторая пуля дернула ее за плечо. Обожгла кожу, нырнула в мягкие ткани и вышла с другой стороны, вонзившись в песок. Аню развернуло, она попыталась устоять на ногах, но свалилась посреди дороги. Прицел винтовки вобрал в себя лежащую беспомощную девушку. Перекрестие нацелилось ей в голову. И вдруг где-то неподалеку послышался громкий хлопок. Аня зажмурилась, вжала голову в плечи, ожидая смерти, и в этот момент площадка на вышке, откуда по ней стрелял снайпер, взорвалась. Превратилась в огненный шар и исчезла, испарилась в черно-красном вихре. Вышка покачнулась, заскрипела металлическими трубами и упала, подняв вокруг себя облака пыли.

– А ну встань, сука! – послышался грубый крик, и Аня открыла глаза. Обернулась. Из тени поездов к ней двигался человек с оружием. – Встань, и подними руки вверх!

У человека было ружье – тяжелый дробовик с подствольной коробкой. Он поднял его на уровень глаз, собираясь стрелять, и вдруг его грудь взорвалась кровавым фонтаном. Он запутался в собственных ногах и повалился на песок, заливая его кровью.

Аня испуганно осмотрелась. От поездов к ней бежал Гай, с громадным револьвером в руке.

– Господи… Гай… – выдохнула она, поднимая с земли противогазы.

– Вставай! Надо торопиться, – сказал он, подавая руку. – Ты ранена?

Аня увидела кровь, ручейками оплетшую предплечье.

– Слегка, – она коснулась раны, и шикнула. – Ничего серьезного. Кто стрелял по вышке? Гай только пожал плечами. Он стянул с трупа, распластанного посреди дороги, военную куртку. Кинул Ане.

– Похоже, скоро здесь начнется настоящая заваруха! Тебе надо сойти за свою…

Аня беспрекословно надела куртку. Они нырнули в подземное убежище, в прохладу и сырость. Сбежали по ступеням и оказались в тесном коридоре, обложенном кирпичом. Тут царил полумрак, и невыносимо тянуло гнилью. Гай сунул револьвер за пояс. Накрыл его рубахой. Аня устремилась по коридору, но он схватил ее за руку. Она непонимающе оглянулась.

– Почему они стреляли по тебе? – спросил Гай.

– Это так важно сейчас?

– Они не могли знать, что Конрад мертв…

– Конрад мертв?! – воскликнула Аня.

– Да. Я убил его.

Аня посмотрела на Гая.

– Они бы не отпустили нас, – вдруг сказала она. – Ты был прав. Кладбище поездов – это ад. Здесь они держали вашего парнишку. Здесь они…мучают людей…это место, которые вы с Антоном искали все это время.

– О чем ты говоришь? – ошарашено переспросил Гай.

– Вавилоны. Настоящий Вавилон здесь, Гай…

Сверху что-то громыхнуло. Один раз. И снова. Затрещали автоматные очереди. Аня с Гаем переглянулись.

– Все идет по плану, – сказал Гай. – Приготовься.

– Да.

Она почувствовала, как все дрожит внутри. Как крутится внизу живота раскаленный хулахуп. Так было всегда, с самого детства. И ничего не изменилось с тех пор.

Мы сможем, – подумала она. – У нас получится.

В глубине коридора послышались голоса. Обеспокоенные стрельбой люди, темной, безликой волной, двигались в их сторону. Словно призрачное Цунами, сотканное из гула мертвого моря, они надвигались на них неотвратимой, немыслимой силой, сметающей все на своем пути.

Гай говорил, они смогут затеряться в толпе. Снайперы не станут стрелять по своим. Им нужно было только обернуться дымом, выкурить этих людей на поверхность. Создать иллюзию паники. Но теперь необходимость в этом отпала. Что-то страшное творилось на кладбище поездов. Там, наверху, под жарким солнцем, начиналась самая настоящая война.

Темнота в коридоре обрела черты. Блеснули в темноте глаза, мелькнули грубые, прожаренные лица и Аня задержала дыхание. Почувствовала, как Гай взял ее за руку и тут же люди теплой волной накатили на них, потащили за собой к выходу. Испуганный, гудящий поток разделил их, разорвал замок из сплетшихся пальцев и они потеряли друг друга. Вязкая людская масса вытолкнула их на поверхность, из мрачной прохлады в яркий, раскаленный мир. А мир этот горел. Полыхал, как спичка. Всюду кричали люди и трещали автоматные очереди. Черные клубы дыма змеями ползли по земле. А земля была изрыта воронками от разорвавшихся снарядов. Кто-то кричал, что это война. Что на кладбище поездов напали. Что граница прорвана и там, вокруг, по периметру, стоят тяжелые танки.

Аня смогла выпутаться из гремящей людской волны и спряталась за покореженной грудой металлолома, в которую превратилась рухнувшая вышка. Под ногами валялось битое стекло от прожекторов и пустые гильзы. Она услышала громкие призывы к людям возвращаться обратно под землю, в убежища. Но люди не хотели обратно. Они рассеялись по дороге, как муравьи, каждый думая только о том, как бы вернуться в нору, к своим родным. Аня осторожно выглянула из-за укрытия, пытаясь высмотреть Гая. Но людей было настолько много, что в глазах у нее замельтешили черные точки.

Ее накрыла тень и перед ней из ниоткуда вырос человек с перемотанным банданой лицом. В одной руке он держал автомат, с обмотанным синей изолентой рожком, а в другой брезентовую спецовку – куртку и штаны. Он бросил Ане штаны.

– Оденься. Задницей сейчас светить не стоит.

Аня ошарашено подтащила штаны к груди. Но так и сидела с ними, застыв, как истукан.

– Ты, что блядь, глухая?! – гаркнул человек. – В убежище, быстро! Сейчас начнут работать танки! Тупая блядь!

Она не успела ответить. Человек перемахнул через остатки вышки и исчез в дыму. Аня влезла в брезентовые штаны и застегнулась на все пуговицы. Ее трясло от страха.

Господи, Гай, – подумала она, чувствуя, как наворачиваются слезы. – Где ты? Где ты? Вытащи меня отсюда, пожалуйста!

Где-то кричал ребенок. Звал маму. А потом смолк. И Аня не хотела знать – почему. Она просто сидела на корточках, сжимая в руке противогаз, и ждала Гая. Но его все не было.

А потом где-то громыхнуло, и вход в убежище, где она только что была, взорвался. Превратился в пыльную воронку, с проблесками красного огня. Вокруг посыпались бетонные осколки, а песок накрыл ее с головой.

–Газ! – кричал кто-то истошно. – Они пускают газ! Все в убежища! Все в убежища!

Но разве можно было спастись в убежищах? Если только что одно из них превратилось в могилу? Аня выглянула из укрытия, и увидела, как люди бегут вниз по улице, а со стороны поездов ползут клубы желтого дыма.

– Нет, нет, нет… – она трясущимися руками принялась распутывать ремни на противогазе. Нацепила его на голову и протерла мутное стекло. Мир сузился до размеров маски, единственным звуком в котором было Анино дыхание.

Она развернулась и сквозь исцарапанное забрало увидела заросшего щетиной, бледного мужчину, который прыгнул через вышку и оказался рядом с Аней.

– Противогаз? Это у тебя противогаз?! – забормотал он и протянул к ней руки. Аня отшатнулась, и он, зарычав, кинулся на нее. Повалил на землю, вцепившись пальцами в маску, стараясь стащить ее с Аниного лица.

– Маленькая, блядь… – шипел он, брызгая слюной. – Да я же подохну здесь! Отдай эту маску, сука!..

Аня пыталась отбиться, но человек был сильней. Она почувствовала, как натянулись на затылке ремни. Как затрещала стеклянная маска. И ударила коленом. Просто поджала его под себя, и мужчина с воем слетел с нее, держась за яйца. Его глаза заслезились от ярости. Он снова прыгнул на Аню, придавив ее к земле, и в это время их накрыл желтый туман. Мгновение ничего не происходило, и сильные руки по-прежнему прижимали Аню к земле. А потом хватка ослабла, и из желтого дыма вынырнуло покрасневшее, вздувшееся лицо. Оно прижалось к маске, и изо рта его выплеснулась красная жижа, залив стекло.

– Господи, – прошептала Аня и сбросила с себя человека. Вскочила на ноги, истерично стирая кровь со стекла. И побежала прочь. Вверх по дороге, к дальним цехам кладбища поездов.

Любой Вавилон должен быть разрушен.

Гай натянул на лицо противогаз . Вытянул руку в желтом дыму – коснулся чьего-то плеча. Вздрогнул. Вокруг него были люди. Ходячие мертвецы, выблевывавшие собственные внутренности. Они слепо шатались по дороге, а падая – ползли на коленях. Смерть превращала их в животных, в рычащих, паукообразных чудовищ, посреди жары изнывающих от предсмертного холода. Тех, которые лежали на земле, били страшные конвульсии. И Гай несколько раз спотыкался о них, падал и снова вставал. Он стащил с одного из трупов брезентовую рабочую куртку с длинными рукавами. Судорожно застегнулся на все пуговицы, под самый ворот.

«Пообещай мне, сын. Ты найдешь и остановишь их. Raakshas(хинди.чудовища). Любой Вавилон должен быть разрушен. Пообещай мне!»

Голос отца. Гай вздрогнул, когда кто-то схватил его за плечо.

Пообещай!

Это был не отец. Гай сбросил с себя тяжелую руку и кинулся прочь. Натолкнулся на кого-то. И снова. И снова. Вокруг Гая собирался вихрь из полузвериных, получеловеческих тел. И они пытались ухватиться за него. Втянуть в себя. Поглотить. Измолотить своими сильными зубами.

И тогда Гай начал стрелять. Чтобы выпутаться из этого мясного комка. Он слышал, как кричали люди, видел вспышки от выстрелов. И кровь плескала ему на забрало противогаза.

Где-то вдалеке громыхали танки. И трещали автоматные очереди. Людские крики превратились в гул. В бесконечный белый шум, будто он крутил ручку радио, в надежде поймать хоть одну станцию.

– Аняяя! – закричал Гай, но из-под маски вырвалось только невнятное мычание.

Тут мне ее не найти, – подумалось ему и вдруг до него дошло, что он мог попросту ее убить, паля по сторонам. Тогда он сунул револьвер за пояс и двинулся вперед – один, против течения. Расталкивая в стороны мягкие людские тела.

Кто мог напасть на этих людей? – вертелось у него в голове. – Кому было нужно уничтожать кладбище поездов? Да еще таким, зверским образом?

Была ли в резервации такая сила? А может она существовала всегда?

Чистые? Наверняка… Но что их подвигло уничтожать кладбище поездов, если они были связаны с Вавилонами? Если все то, что рассказала Аня – правда…

Гая передернуло.

Значит, не было никаких древних. Под землей, в дальних цехах, находились живодерни. В которых мучили и убивали людей. И детские гробы, сколоченные из крепких досок… они тоже были там. Стояли друг на друге, как адский конструктор. Как уродливая вавилонская башня. Но для чего? Ради чего были все эти зверства?

Гай стиснул зубы. Если все это на самом деле, то…

– Антон сейчас там… – выдохнул он в маску. – Блядь!..

Туман впереди побледнел, и Гай увидел очертания вагонов, тянущихся по правую руку. Он стал различать тела под ногами. Вся дорога впереди была усеяна ими. Кто-то все еще был жив. Кто-то лежал недвижимо. Множество людей, думавших, что нашли свое место под солнцем резервации, стали разменной монетой в какой-то безумной, страшной игре.

Гай увидел ребенка, лет десяти, мальчика, с раздувшейся шеей и выпученными глазами. Ребенок был уже мертв, и его руки навсегда сжались в маленькие кулачки. Все его лицо было измазано кровью и рвотой.

– Господи, – прошептал Гай. Он осторожно обошел труп и двинулся дальше. Ноги его вязли в рыхлом песке. А солнце напекало голову. В противогазе было невыносимо жарко – Гай видел капельки влаги, сбегающие по внутренней стороне стеклянного забрала. Он инстинктивно старался вытереть их рукой, но лишь елозил пальцами по той стороне стекла, размазывая кровавую морось.

Так что же Кёниг сказал ему?

Он сказал ему, где искать Вавилоны…

Так сказала Аня. Но Гай не поверил. Он был копом. Он видел столько смертей. И никто никогда не возвращался из мертвых.

Найдем Вавилоны, найдем Кёнига – кажется, так говорил Антон, когда Гай твердил ему о необходимости разыскать мертвого старика. Но теперь, когда Вавилон найден, так ли уж важен Лев Кёниг? И так ли он был важен с самого начала их путешествия? Они прошли длинный путь, разворотив полрезервации, были на волосок от смерти и до сих пор надеялись на мертвого старика? Надеялись на то, что он станет их билетом из раскаленного ада?

Где-то слева громыхнул пистолетный выстрел. Гай вздрогнул и выхватил револьвер. Огляделся. Желтый газ все еще висел в воздухе, но лишь легкой дымкой. Эта часть резервации была нежилой – здесь трудились работяги, таскавшие из поездов ценный металлолом. На нескольких Гай наткнулся по пути – их трупы лежали у вагонов, в тени, склонив головы. Казалось, они спят. Но они были мертвы. Пытались укрыться под поездами, но газ был тяжелее воздуха, он забил все щели, все подвалы и бомбоубежища.

Гай метнулся за остов машины, у обочины дороги. Пригнулся. Всмотрелся в мир сквозь выбитые окна салона. Он увидел нескольких человек в камуфляжах, с автоматами наперевес. На головы их были натянуты резиновые противогазы, со стеклянными окулярами. Они шли вниз по улице и добивали ерзающих на песке людей. А следом за ними, с гулом, ползла по песку громадная тень. Гай разглядел длинное танковое дуло и гусеницы, давящие раскаленный песок. Один из людей, подошел к лежавшему на песке бедолаге, и, поставив ногу тому на грудь, долго всматривался в него сквозь круглые стекла противогаза. А потом приставил дуло автомата к голове и вышиб человеку мозги. Бах! – и на песок брызнула красная каша. Гай вздрогнул от выстрела, а человек хлопнул в ладоши и издевательски поклонился своим сослуживцам. Те одобрительно подняли вверх руки и зааплодировали.

Вонючие ублюдки, – подумал Гай со злостью. Стараясь не шуметь, он аккуратно вытряхнул из револьвера стреляные гильзы и заменил их патронами. Вытаскивал из патронташа по одному и засовывал в тугие каморы барабана. Пули были масляными и холодили пальцы, начавшие опухать от ядовитого газа. Гай медленно вернул барабан на место, стиснув зубы от щелчка механизма. Он был готов стрелять. Но камуфляжи прошли мимо, а следом, лязгая траками, проползла тяжелая броня. Гай осторожно высунулся из укрытия, чтобы посмотреть ей вслед. И тут же узнал ее. По улице кладбища поездов, не спеша, прикрывая тылы, ползла броня миротворцев.

От злости и гнева, Гай нацелился из револьвера в голову человеку, восседающему на броне. Несколько секунд его палец натягивал спусковой крючок. Но потом отпустил. Гай осел на колени, беспомощно опустив пистолет к земле.

Он бы расплакался, если бы в нем остались силы. Но он просто застыл в тиши, слушая, как бьется собственное сердце. А потом поднялся и поплелся дальше, держа револьвер наготове.

Дальние цеха находились чуть дальше, на той стороне путей. Гаю нужно было пройти еще полмили и пролезть под вагонами, в клубах ядовитого дыма. Сумев сделать это, он бы сразу уткнулся в бетонные громадины цехов, обвешанные истлевшими патриотическими лозунгами. Раздвижные ворота там были раскрыты, как рты, из которых вились змеиными языками железнодорожные пути.

Все кончится там, где началось, – подумалось ему. – Я нашел их, отец. Нашел чудовищ!

Аня упала на колени, в жаркий песок. Сквозь мутную, исцарапанную маску противогаза, на нее смотрели остекленевшие, детские глаза.

Ребенок. Господи…

Дотронулась до худого, загорелого плеча. Ткнула двумя пальцами.

Очнись, пожалуйста. Очнись…

Она почувствовала ползущие по щекам горячие слезы.

Детское лицо плыло посреди желтизны. Ветер тащил по нему струи песка, и казалось, будто ребенок жив. Словно он улыбается, и хмурится. И что-то шепчет онемевшими губами.

Мальчик, лет десяти. Со сжатыми у груди кулачками.

Как сказал бы Гвоздь Лоу, жареный татуировщик из-за моста – все умерли. Так он любил заканчивать истории, пока бил татуировки своим клиентам. Он говорил – умерли. Хотя мог бы сказать – подохли.

Аня провела по детскому лицу ладонью. Ее трясло от беззвучных рыданий. Стекло ее противогаза запотело, и она уже ничего не видела вокруг. Просто стояла на коленях, согнувшись пополам, посреди песчаной дороги. В бессилие сжимала и разжимала кулаки.

Все, что творилось вокруг, весь этот ад… он преследовал Аню всю ее жизнь. Все, что у нее было и что осталось – сраная резервация, пожирающая людей. Тварь, которая изо дня в день, из года в год, выедала людей изнутри. Превращала в чудовищ.

Что я должна сделать, чтобы разорвать это кольцо? – подумалось Ане. – Что я должна, мать твою, сделать?!

Она вскинула голову вверх, к чистому, безоблачному небу.

– Да что ты за Бог такой?.. – зашептала она сухими губами. – Что ты за?..

Ее накрыла тень. Сквозь мутную испарину на стекле проступил темный, громадный силуэт.

– Господи…

Вытянутая голова и широкие плечи. Бог, который сошел на землю, узреть свои деяния. Он навис над Аней и в следующий момент она почувствовала сильный толчок в прострелянное плечо. Она упала на спину, и на секунду закрыла глаза. Ей представился отец. Такой, каким она его помнила. Когда они играли в догонялки на берегу моря. Он наклонился к ней и поцеловал в щеку. Шепнул – вставай. Это не твой бог. У каждого из нас те боги, которых мы заслужили. Это – не твой бог.

И она встала. На колени, сгребая руками раскаленный песок. А богов уже было много. Они сгрудились над ней черными тенями. Всматривались ей в лицо, сквозь стеклянную маску. Как только что она вглядывалась в глаза мертвому ребенку.

Аня увидела их страшные лица – огромные глаза на вытянутых головах.

– Что вы за твари? – прошептала она.

Аня увидела длинную, затмившую солнце руку, и в следующий миг ее схватили за ворот куртки. Протащили по песку, в тень от поездов и швырнули на песок.

Страшное лицо склонилось над ней, и Аня услышала зловещий шепот.

– Хочешь поиграть со мной, девочка?

Она отпрянула. Замолотила ногами по песку. Но сильная рука схватила ее за грудки и встряхнула.

– Посмотри, – прошипел голос. – Видишь, какая там срань?

Рука развернула Аню к поездам – под вагонами клубился ядовитый газ.

– Умеешь? Дышать без этой штуковины?

Рука развернула ее обратно. Уродливое лицо прислонилось к маске, стукнув по ней странным, металлическим отростком, торчавшим из подбородка.

Это не лицо, это маска… – в ужасе догадалась Аня.

Она почувствовала, как с нее сдирают противогаз. Как трещат ремни и фиксаторы. С силой вцепилась в маску, не давая стащить ее с себя. И тут же получила удар в висок. Такой силы, что повалилась набок, а мир вокруг мигнул и поплыл. В ушах зазвенело, но Аня попыталась подняться. Ей сразу же прилетело в живот – солдатским ботинком – так, что согнуло пополам, а изо рта вылетели кровавые слюни. Девушка скорчилась на песке, глотая скисший воздух из фильтрующих коробок.

– Сука, – услышала она шипящий голос. Ее ткнули ногой, и она перекатилась на спину. – Сейчас ты у меня попляшешь!

Человек попытался стянуть с Ани брезентовые штаны. Откинул автомат, уселся сверху и ковырялся пальцами с застежками и пуговицами.

– Ты рехнулся?! – закричал ему кто-то. – У тебя хер отвалится, мудила!

– Не отвалится, – послышалось рычание в ответ. – Но этой пограничной суке я загоню по самые гланды!

Аня беспомощно тянулась рукой к автомату. Но он был слишком далеко – лежал на песке, под палящим солнцем.

Она попыталась отбиться от громадного камуфляжа, но он отбил ее руки и врезал ей по ребрам.

– Пидор!.. – выплюнула она в маску. – У тебя отвалится там все, гребаный ты пиздюк!

– Конечно, конечно… – пробормотал камуфляж, и Аня почувствовала, что его рука проникла к ней в штаны. Перебрала пальцами, словно паучьими лапками, пытаясь подобраться к промежности.

– Сукин сын, отвали от меня! – заверещала она, не веря, что все это происходит вновь. Ей даже на мгновенье показалось, что под противогазом кроется перекошенное злобой лицо сраного индейца, со стекающими каплями пота с сальных волос. И с масляными руками в ее трусах.

Она в бессилии уронила голову на песок. Сквозь замутненное стекло противогаза Аня увидела громадину танка, стоявшую посреди дороги. Людей в камуфляжах, с автоматами. И тоненькую фигурку, идущую к ним от стороны полуразрушенных зданий.

Кто ты? – подумалось ей. Она увидела, как люди подняли автоматы. Как один из них спрыгнул с брони. И только сейчас разглядела, кем была та фигурка. Странный, отсталый парнишка, больше похожий на гадкого утенка. Он шел к этим убийцам, не выказывая страха. Наоборот – размахивал руками, как будто собирался напасть. Аня различила на его худом теле громадные, красные язвы. И черный шрам, тянувшийся от груди до низа живота.

Он спасал ее – дурную девку, возомнившую себя взрослой. Глупый мальчишка, застрявший во взрослом теле. Верящий в чудеса и супергероев из комиксов. Но, что он мог – один против вооруженных автоматами людей?

– Уходи, – зашептала Аня. – Уходи оттуда…

Она протянула руку. Снова попыталась выбраться из-под зудящего ублюдка, восседающего на ней верхом. И вдруг мир вздрогнул. Блеснул секундной вспышкой и броня, вместе с миротворцами и парнишкой, исчезла в пыльном облаке. Облако сжалось, сплелось тугими красными нитями, и разлетелось во все стороны с громким хлопком. Вверх взметнулся столб яркого огня, и Аня зажмурилась, а когда открыла глаза, все было в дыму и пепле.

– Твою, блядь, мать… – ошарашено засипел камуфляж. Он слез с Ани и поднялся на ноги. Выпрямился во весь рост – громадный, широкоплечий – сейчас он казался растерянным мальчишкой, вышедшим погулять и оставшимся без семьи и дома.

– Что это… мать вашу… за хуйняяя?!! – услышала Аня его рев. Он обернулся к ней, но девушка уже сумела доползти до автомата и встать на колени. Она направила дуло ему в живот. Положила трясущийся палец на курок.

– Ты что… сука?.. – он дернулся к ней, и она выстрелила. Очередью. Автомат ушел вверх, вывернув ей руку. Камуфляжа прошило светящимися пулями насквозь, снизу вверх, как будто в него попали копья туземцев. Они разорвали его, как тряпочную куклу и отбросили назад, на песок.

– Сдохни, гнида! – выплюнула Аня кровавыми губами. Шатаясь, она поднялась с земли и поплелась в сторону взрыва.

Раскуроченная дорога дымилась. Взрыв был такой силы, что здание рядом, накренилось, и поплыло, как песочный замок, тронутый волной. От брони осталась почерневшая груда металлолома, в которой угадывались разбитые гусеницы и свернутая набекрень башня. От людей ничего не осталось – только обугленные комки.

Господи, он, что… принес с собой бомбу? – подумала она про парнишку. Попыталась отыскать его взглядом, в надежде, что он мог выжить в этой страшной бойне. Но наткнулась на его оторванную голову. Отвела глаза. Пошатнулась. Выстояла. Набросила автомат на плечо.

Мы часто ошибаемся в людях, – мысленно обратилась Аня к Гаю. – Во всей этой истории, во всем этом чертовом мире, только этот паренек сделал что-то хорошее. А хорошее, Гай, в резервации делается только так. Ценой собственной жизни.

Аня двинулась вверх по дороге – до дальних цехов оставалось меньше полумили.

Гай сидел у входа в цех, на бетонной глыбе, когда увидел Аню – ковыляющую к нему нетвердой походкой. Он встал. Стянул противогаз. Бросился к ней. И она упала к нему в объятия. Он прижал ее сильно-сильно, почти невесомую, почти не осязаемую в мешковатой куртке и штанах.

– Живая, – прошептал он.

А она билась в рыданиях, крепко вцепившись в его спину.

– Ну, все-все. Ты дошла, ты умница, – говорил он ей, и гладил ее опухшими пальцами по шее.

Аня расстегнула противогаз и сбросила его на песок. Отстранилась от Гая. Вытерла слезы рукавом.

– Ты знал, как звали того парнишку? – спросила она.

– Что?

– Того паренька со шрамом?

– Нет. Не знал. А что… почему ты спрашиваешь?

Она мотнула головой.

– Ничего.

– Ты видела его? – спросил Гай.

Она поглядела ему в глаза.

– Нет. Не видела.

– Он, скорее всего, там. Под землей, – сказал Гай. – Вместе с Антоном. Надеюсь с ними все в порядке…

– Ты, правда, этого хочешь?

Он посмотрел на нее удивленно.

– Конечно. Хочу.

Аня увидела его трясущиеся, покрытые коростами пальцы.

– Что с тобой?

– Газ. Была химическая атака…

Аня посмотрела на свои руки – измазанные кровью и грязью, они были в полном порядке.

– Ты… неважно выглядишь, – сказала она, глядя на его бледное лицо, с темными кругами под глазами. Гаю было невыносимо жарко, с него лился пот.

– Снимай это, – сказал он. – Куртку, штаны. Это все заражено ядом.

– А ты? – спросила она. – Ты почему не снял?

– Послушай меня… – Гай зашелся кашлем. Его глаза раскраснелись, а из носа потекло. – Послушай меня, Аня… Я спущусь туда. Один.

– Нет!..

– Не перебивай! – рявкнул он, брызнув слюной. – В цеху стоит машина. Наша машина, на которой мы прибыли в резервацию. Ее подлатали, и она снова на ходу. Ты сядешь в нее и поедешь к границе. На полицейской машине. Они тебя пропустят.

– Нет, не пропустят, – испуганно возразила девушка.

Гай присел на бетонную плиту. Ему было трудно стоять – ломило поясницу и ноги.

– Пропустят, если ты будешь с ним.

– С кем?

– В машине лежит тело Льва Кёнига. Упакованное в мешок, со шрамом после вскрытия. Это будет твоим билетом на ту сторону.

– А как же… ты и Антон? Нет, я не могу, Гай…

Он снова кашлял. И теперь Аня увидела у него кровь.

– Они заберут тебя в ведомство. Там ты спросишь Мию. Мию Лавлин. Запомни это имя. Ей ты сможешь рассказать все, что здесь случилось. Тебя возьмут под опеку. Но ты скажешь, что у тебя уже есть дом.

– В Голдтауне?! Ты с ума сошел?

– Ты скажешь, что тебя зовут Индира Пател, – Гай утер окровавленные губы. – Дом с задним двором. На улице Платанов. С номером 27. Там живет твоя семья. Ты отправишься туда и расскажешь моей жене, что со мной случилось. Отдашь ей это.

Гай протянул Ане пачку ментоловых конфет.

– Я взял несколько. Чтобы почувствовать вкус дома. Там, за периметром, я жевал их, чтобы она не вычислила, что я курю. Но она, конечно же, знала… – Гай улыбнулся воспоминаниям.

Аня опустила руки.

– Я не возьму. Гай! Я не смогу одна добраться до стены!

– Ты сможешь! Посмотри где ты. А ведь говорила, что не сможешь.

– Господи, Гай… – Аня разрыдалась. А он встал и снова обнял ее. Вложил ей конфеты в руку.

– Ты должна жить. Чтобы рассказать об этом. Обо всем, что здесь случилось. Снимай одежду и уезжай. Времени мало. Скоро газ рассеется, и они начнут зачистку.

Она сжала его, что было сил, и бросилась в цех, к машине. Сняла зараженную одежду, хлопнула дверцей, оглянулась на заднее сидение – на черный полиэтиленовый мешок, со страшным грузом. Повернула ключ зажигания и рванула прочь из цеха, к выезду с кладбища поездов.

Гай смотрел уезжавшей машине вслед, а потом поднял с земли автомат. Прошел в цех, к грузовому лифту, болтавшемуся над черной пустотой. Встал на платформу и в последний раз посмотрел на дневной свет. А потом дернул рычаг управления, и лифт, покачиваясь, медленно поплыл вниз.

Конец седьмого эпизода. Финал первой части.

Резервация. 07.16. – 01.17

Эпилог. Аня

На женщине была красная юбка-карандаш, чуть выше колен. И красный пиджак, под которым чернела шелковая блуза.

«Мия Лавлин» – прочла Аня на бейдже, приколотом к широкому отложному воротнику пиджака.

Аня не дала бы женщине больше сорока, но ее выдавала обвислая шея. Можно было сколько угодно резать и подтягивать лицо, но возраст крылся в мелочах. Когда Мия Лавлин щурилась, к ее глазам тут же сбегались мелкие морщинки. Когда она поднимала подбородок, как это делала Аня, дряблая кожа на шее повисала каскадом.

Женщин всегда выдает шея – подумала Аня. Кажется, так ей говорила мама. Женщин выдают шея и руки.

Аня глянула на руки Мии Лавлин. Ухоженные. Аккуратные. С тонкими запястьями. Без фетиша – колец и прочей блестящей ерунды. Однако на безымянном пальце левой руки все еще виднелся след от обручального кольца. Такое бывает, если кольцо носят долгие годы.

Сняла недавно, – догадалась Аня. – Развод? Или что-то похуже?..

Женщина густо красила глаза и пользовалась сладкими духами. Ее русые волосы были убраны в тугой хвост при помощи самой обыкновенной резинки. Возможно, в этом крылся ответ – ничто в мире не исчезает бесследно. И причины всегда ведут к следствиям. Но девушке не хотелось в этом ковыряться. По крайней мере, не сейчас.

Мия Лавлин молчала. Она сидела на краешке металлического стола, за которым Аня провела последние два часа, и помешивала пластиковой палочкой кофе в бумажном стакане. Болтала ногой в остроносой туфельке на громадном каблуке.

Ее взгляд источал холод. Ане было неуютно, как когда-то было неуютно Гаю, когда он впервые очутился в этой белой комнатенке.

«Как будто тебя препарируют в морге гетто» – как-то сказал он Мирре о своих воспоминаниях. Так и было. Аня чувствовала, как ее вспарывают эти холодные глаза.

– Спросите что-нибудь? – поинтересовалась девушка, рассматривая собственные руки.

– Кто ты такая? – спросила женщина.

– Говорила сто раз, – недовольно фыркнула Аня. – Сестра Гая.

– Пателя? – уточнила Мия Лавлин.

– Да.

– Вранье! Гай был индусом. А ты – самозванка, – женщина перестала мешать кофе и уставилась на Аню ледяными глазами. – И мне интересно знать – какой сраный фортель ты собираешься выкинуть?!

– Что? – наигранно усмехнулась Аня, хотя у нее все сжалось внутри. – Я приехала к вам за помощью!

– Ты не попадешь в Голдтаун, милочка, – сказала женщина. – Как ни старайся. Из этой комнаты путь у тебя только один.

– Я Индира Пател, – повторила Аня. Пока она ехала в полицейском седане к границе, она сотню раз проговорила то, что теперь ее заставляли повторять снова и снова.

Я – Индира Пател. Сестра Гая Пателя, полицейского из Голдтауна. У меня на заднем сидении труп Льва Кенига. Мне нужно увидеться с Мией Лавлин. Мне нужно увидеться с ней…

Но Гай перепутал, и Мия Лавлин оказалась той еще сукой. Встречаться с которой было большой ошибкой.

– Я это слышала, – перебила девушку Мия Лавлин. Она кивнула на Анины плечи, покрытые татуировками.

– Что они означают, твои татуировки?

– Что? – переспросила Аня.

– Твои тату. Что они значат?

– Просто… – Аня развела руками. Широко улыбнулась. Она не понимала, что нужно отвечать. – Просто тату. Да. Это просто тату.

– Арабская вязь, – сказала женщина.

– Да.

– Почему не хинди?

– После разлуки с семьей я жила в арабском квартале, – соврала Аня.

– Ты понимаешь, куда может завести тебя твоя ложь? – спросила Мия Лавлин.

– Я не лгу!

– Ни Гай, ни его отец никогда не рассказывали про Индиру Пател.

– Это не значит, что меня не было, – сказала Аня.

Женщина кивнула. Пригубила кофе, оставив на краешке стаканчика след от губной помады.

– То, что ты рассказала… удивительно. И трогательно. Знаешь, при других обстоятельствах, мы могли бы подружиться.

– Вы должны поверить мне…

Мия Лавлин покачала головой. Выпрямилась, одернула пиджак.

– Ты отправишься обратно, – сказала она, и у Ани все задрожало внутри. – Знаю, для вас нет наказания хуже, чем отправиться обратно в гетто.

Женщина прошлась Ане за спину, и девушка съежилась от страха. Ей почудилось, что ее сейчас будут душить. Но это был Голдтаун, Золотой город свобод и равноправия. И ухоженные руки Мии Лавлин так и не легли на тонкую шею беженки из Резервации.

– ВЫ должны поверить мне… – снова повторила Аня.

Мия Лавлин скрипнула зубами. У нее отнимали время.

– Поверить в то, что малолетняя девчонка, на полицейской машине проехала через всю резервацию, выполнив работу двух опытнейших копов?! Не смеши меня, Индира! Или как там тебя зовут на самом деле?! Ты троянский конь! Ты террористка, которая немедленно будет выслана за стену!

Женщина обошла вокруг стола и уселась напротив Ани. Посмотрела ей в глаза. Девушка смутилась и отвела взгляд. Все ей было чуждым здесь – в этом чертовом золотом мире. Тут она не могла найти в себе силы выставить вперед подбородок и быть смелой. Она сама себе казалась ничтожной маленькой дрянью, которую только что изнасиловал потный, пьяный индеец.

Жизнь, это кольцо, сука. Жизнь – это кольцо!

– Жена Гая Патела имеет право знать, где ее муж, – наконец сказала Мия Лавлин. – Ты можешь помочь. У него остались двое детей. И они очень скучают по своему отцу. И ждут его. А теперь скажи мне – они ждут напрасно? Что вы сделали с Гаем? Его больше нет?

Аня вздрогнула от этих слов.

Его. Больше. Нет.

Она повторила их. Почти неслышно. Пошевелила губами. У нее во рту было горячо от беззвучных слез. Она вспомнила, как Гай спас ее. Как вытащил из подземного бункера, где у нее была только одна дорога – вниз по трубе, с мешком камней, привязанным к ногам. Как он спас ее там, на кладбище поездов, когда вокруг разразился настоящий ад. И как он хотел, чтобы она рассказала правду. Этим людям, которые смотрели на Аню, как на грязь. Как на заразу, выбравшуюся из-за стены.

– Ты видела, что с ним сделали? Видела, где он? – продолжала расспрашивать Мия Лавлин.

– Он ушел, – ответила Аня и подняла на женщину слезящиеся глаза. – Он спас меня и ушел.

– Ушел – значит умер?

– Ушел, это значит – ушел. Он нашел Вавилон…

– Мифический бордель? – усмехнулась женщина.

– Для нас он вполне реален, – зло ответила Аня. – Гай ушел. Он просил передать его жене, Мирре, пачку конфет, которую у меня отобрали. И рассказать ей, что с ним случилось. Он тоже просил. Гай ушел. Не думаю, что он вернется.

– И ты решила воспользоваться шансом?

– Что?

Мия Лавлин смотрела на Аню не мигая.

– Ты решила воспользоваться шансом и, прикинувшись его сестрой пробраться в Европу?

– Все не так, – ответила Аня.

– Все именно так, девочка. А если не так, то только хуже! Этот разговор начинает меня утомлять.

Женщина поднялась со стула.

И в этот момент в дверь постучали. В эту дверь никогда не стучали. На веку Мии Лавлин этого не происходило ни разу. И вдруг – постучали, громко и настойчиво.

Они обе замерли – девчушка, в вылинявшей майке-алкоголичке и женщина в красном деловом костюме. Обе почувствовали внутри необъяснимый, первородный страх. Как будто внутри зашевелился, ожил древний демон, похожий на комок колючей проволоки. Он принялся разворачиваться, оплетая легкие, сдавливая горло. И с ним ничего нельзя было поделать, нельзя было изгнать, уничтожить. Нужно было встретиться с ним. Посмотреть ему в глаза.

Мия Лавлин подошла к двери и аккуратно повернула ручку. Аня обернулась. На пороге кто-то стоял. Какая-то темная фигура, фантом. Будто на месте человека схлопнулась черная дыра. Аня услышала голос. Гудящий, словно шум песчаной бури. Он велел Мии Лавлин отпустить девчонку. В самые скорые сроки изготовить ей документы на имя Индиры Пател. И отвезти к дому на улице Платанов. Мия Лавлин пыталась сопротивляться. Пыталась вставить хоть слово. Но голос велел ей не перебивать. Велел ей поскорее забыть все, что случилось сегодня в допросной комнате.

Кто он? – подумалось Ане перед тем, как Мия Лавлин раздраженно захлопнула дверь и прошлась к столу. Она посмотрела на девчонку холодным, но заинтересованным взглядом.

–Кто ты такая? – спросила женщина.

– Вам ведь сказали, – на этот раз Аня не отвела глаз. Смотрела на Мию Лавлин, не мигая. – Только что.

Женщина усмехнулась.

– Всего нам понять не дано. Есть вещи, которые остаются за гранью нашего понимания. Но если мы не знаем, это не значит, что этого нет. Процессы в нашем мире идут непрерывно, вне зависимости от наших знаний о них. Позволь задать тебе последний вопрос, Индира.

– Конечно.

– Это стандартный вопрос из теста. Мы задаем этот вопрос всем, кто пытается получить гражданство в обновленной Европе.

– Хорошо, – кивнула Аня.

– Ты убивала людей?

– Что? – усмехнулась девушка, не веря собственным ушам.

– Не такой уж и сложный вопрос, Индира. Убивала или нет?

– Нет. Никогда…

Перед глазами мелькнуло окровавленное лицо наемника Плейна из бункера. И нож в горле отчима-индейца. Но они не были людьми. Все эти твари из ее жизни никогда не были людьми.

– Хорошо, – кивнула женщина. – Но если ты соврала – готова ли ты понести наказание? И если не соврала, готова ли бороться с теми, кто соврал? Мы впускаем тебя в свой дом и хотим, чтобы ты уважала его. И оберегала.

– Да. Я готова.

– Ты хорошая девочка, Индира Пател. Не подведи нас всех.

Мия Лавлин подошла к двери и открыла ее.

– Добро пожаловать в Голдтаун, Индира.

Аня осторожно поднялась со стула …Она не верила. Перед ней открыл свои двери Голдтаун. Золотой город, который теперь станет для нее домом.

Я смогла разорвать кольцо, – подумалось ей. Я смогла, черт тебя подери!

Она на негнущихся ногах прошла мимо Мии Лавлин и вышла из комнаты в белый коридор. У двери дежурили несколько мужчин в военной форме. Аня разглядела на рукавах нашивки Альянса.

– Ведите следующего, – сказала им Мия Лавлин. – И проводите, пожалуйста, Индиру Пател на выдачу документов.

Женщина глянула на Аню.

– Придется немного подождать.

– Я понимаю, – ответила Аня.

– Поздравляю.

Аня промолчала. Она чувствовала, что крылось за всеми этими словами. Мия Лавлин не забудет про нее. Она будет копать. И очень скоро раскопает эту выгребную яму до самого дна. Она не должна этого сделать. Не должна навредить Ане.

Девушка выставила вперед подбородок.

– Забудьте про сегодняшний день, – повторила она слова человека-фантома. – Забудьте обо мне.

Она увидела в глазах Мии Лавлин удивление и злость. Женщина открыла рот, чтобы что-то ответить, но Аня не собиралась слушать – зашагала по коридору в сопровождении охраны. Она не обернулась. Ей больше не нужно было оглядываться назад.

Улица блестела от дождя. По темному асфальту, к сливным решеткам, бежали веселые ручейки. Несколько детей в оранжевых дождовиках с капюшонами, выше по улице пускали бумажные корабли. Один из корабликов, основательно черпнувший воды и давший крен, пронесся мимо Аниных ног к решетке ливневой канализации. Дети, смеясь, погнались за ним, мелькнув мимо девушки яркими оранжевыми кляксами. Наступал вечер и город зажигал фонари – их отражения дрожали в лужах и все вокруг, словно расцветало, превращаясь в сказочную новогоднюю сказку.

Дом под номером 27 стоял через дорогу. К нему вела узкая вымощенная камнем дорожка, по обе стороны которой зеленел чуть заросший газон. Аня разглядела садовых гномов, робко прячущихся в траве. На крылечке дома, под навесом, лежала вымокшая от дождя газета. Дом мог показаться пустым, если бы в окнах не горел свет. Занавеси были убраны, и Аня увидела ее – тонкую, изящную женщину, стоявшую у кухонной плиты.

Мирра – подумалось Ане. И ей вдруг захотелось уйти. Но она перешла улицу и подошла к крыльцу. Поднялась по ступенькам и постучала в дверь. Внутри послышался топот детских ног – быстрый и частый. И мальчишачий голос.

– Мам, стучат!

А потом Ане открыли – женщина в красивом длинном платье с замысловатыми узорами. Тонкая, как тростинка, с лебединой шеей и густо подведенными глазами. Она смотрела на Аню с непониманием. А Аня вдыхала ароматы пряностей и жареного мяса, которые, как ручейки, текли из дверного проема и окутывали девушку с ног до головы.

– Нам ничего не нужно, – сказала женщина, собираясь закрыть дверь.

– Вас зовут Мирра? – спросила Аня.

– Да, но это ничего не меняет…

Аня протянула руку и разжала пальцы. На ладони лежала начатая пачка мятных конфет. Ей вернули ее, вместе с новыми документами. Это был билет в новую жизнь.

Женщина подняла глаза на Аню и закрыла рот рукой. Ее затрясло от беззвучных рыданий. Она прислонилась к распахнутой двери, пытаясь не упасть. Лицо Мирры заблестело от слез, как улица Платанов, как дома и газоны, как детские бумажные корабли. И на смуглых щеках тут же заиграли отблески ночных фонарей. Все соединилось, собралось воедино и превратилось во что-то совершенно новое, скроенное по старым лекалам.

– Я Индира Пател, – произнесла Аня. И женщина обняла ее, вцепилась в ее спину сильными пальцами. Почти невесомая, горячая, как раскаленный уголь. Она рыдала на Анином татуированном плече.

– Вы должны быть сильной, – сказала Аня и отстранила женщину от себя. – Мне надо многое вам рассказать.

– Я чувствовала, что он не вернется, – прошептала Мирра. – Но я знала, что он не пропадет бесследно. Таков закон Сансары. В мире не должно быть пустоты. После Гая она была бы огромной.

– Да, – согласилась Аня. – После Гая пустота была бы огромной…

Content

Сибиряков Антон Резервация