Дозловски Канила

Январь

Канила Дозловски

Январь

Когда я впервые приехал в этот город в Сибири, уже знал, что ненавижу здесь всё и всех вокруг. Больше всего я, конечно, ненавидел родителей. Особенно папу. Я, маленький я, должен покидать свой родной Петербург, свою школу, друзей, только потому, что за работу здесь платят больше денег. Кому вообще придет в голову уезжать из самого прекрасного места на Земле ради цветных бумажек с картинками? Взрослые! Первым делом я возненавидел наше новое жилище: после просторных апартаментов на Лиговском с личной комнатой, я вошёл в квартиру, которая была раза в три меньше нашей прошлой. Ладно, зато не надо будет больше орать через весь дом, чтобы докричаться Маму. Каково же было моё удивление, когда маленький мальчик узнал, что вовсе не вся эта жилплощадь наша, а только третья по коридору направо комната, третья справа вешалка и верхняя правая конфорка на газовой плите. Туалет нужно было делить со множеством соседей! За что папочка, за что? Сдалась тебе эта работенка, эта треклятая нефть!

И ему это давалось не просто. Раньше дома пахло книгами, на Новый год мандаринами и хвоей, дорогими духами мамочки и его одеколоном. Теперь же всё всё всё, абсолютно всё пахло крепким табаком и ветхостью. Стены, потолок, пол никто и не подумал бы покрасить, постелить линолеум или хотя бы снять веником паутинки. Никто до мамочки. Жилплощадь заметно преобразилось после около недели нашего пребывания, что не очень-то понравилось нашим соседям. “А мне так блять удобнее!!!” – кричал этот пьнчуга на маму, убирающую мешавшее проходу мусорное ведро из коридора под раковину. Сказать, что сердце в тот момент у меня из груди вырывалось, – ничего не сказать. Ещё секунда и я б накинулся на него, начал бы избивать этого урода своими маленькими ручками и, вероятно, травмировался бы. Благо с работы пришел отец. О да, я точно его сын. Раскатистый баритон папы покрыл всякую смешанную с тюремным жаргоном брань. Один сломанный нос на синепяьной роже, одна угроза ножевого ранения, два стакана водки, несчетное количество тостов за дружбу, и соседство, и мир. Один мой герой – мой Отец. Тем же вечером состоялся такой диалог:

-Пап, ты как Пушкин.

–Почему это?

–Ты заступился за честь своей жены.

–Пушкин, сынок, заступался за собственное самолюбие, а я – за свою семью. И ты так должен. Никто так не может разговаривать с семьёй, понимаешь?

–Понимаю. – хотя я не понимал.

Ещё когда мы уезжали, я болел. Обнаружилось это на второй день в поезде. Меня укутали во всю одежду, которая была с собой, растёрли чем-то гадким, напоили горячим чаем. Весь мой организм сопротивлялся этому перемещению, но тщетно – пути назад уже не было. На второй день после заселения я уже был на ногах, но моя сердобольная мама оставила меня дома ещё примерно на неделю. А затем, нужно было отправляться в школу. Как родители не пытались описать невероятные преимущества этого заведения, я-то знал, что ни веселья, ни новых друзей, ни уж тем более знания я там не сыщу. Но сцен не было – им было так же непросто, как и мне. А может быть и ещё хуже, ведь я в особо тяжелые минуты мог сбежать обратно в Петербург: забраться под круглый стол на кухне, заслонить все источники света плотной скатертью, закрыть глаза, и вот я уже не здесь, а иду по набережной Мойки, снимаю уважительно свою кепочку перед домом 12, сворачиваю на Дворцовую. Да, родителям было тяжелее. Они так не могут – не поместятся они под этот круглый стол. Взрослые.

Гром грянул в следующий понедельник. Мама разбудила меня рано-рано утром, мы позавтракали, оделись и покинули жилище.

-Зачем так рано подниматься,ещё совсем темно.

–Школа далеко, транспорта почти нет, но я договорилась с соседом, нас довезут.

–Ему-то это зачем?

–Он в школе работает кем-то, так что при хорошем поведении будешь ездить на машине, как раньше.

–Как раньше уже не будет.

За таким разговором через сугробы и гололед мы добрались до гаражей. Они стояли, как конюшни, ровными рядами. Тусклый свет от двух на целый район фонарей играл на падающих снежинках. Один из “коней” был выведен из стойла, и уже представленный мне сосед всеми силами старался завести эту развалюху.

Сосед оказался даже интеллигентным, можно сказать, человеком. Но доехали мы до школы совсем не славно. В маленьких городах дорог почти нет.

Издалека школу можно было спутать с больницей для душевнобольных или даже с тюрьмой. Зачем? Зачем, сможет ли кто-нибудь в этом мире ответить, зачем нужны такие высокие заборы в школе? Не многие станут отсюда бежать. Да и куда бежать-то?

Вторая и высшая ступень охраны этого заведения – аккуратная бабушка в больших очках с толстой оправой. Когда мы с мамой зашли, она отвлеклась на нас от дешевой книжки в мягкой обложке, “Роковая любовь” и всё в этом духе. Она отложила вместе с книжкой меж страниц коротенький зеленый карандашик, которым делала пометки в этом чтиве. Мне всегда так жалко было книги, когда люди пишут в них. Будь я писателем, никогда не оставлял бы в книгах автографы – это же ужас! Но эту книжку мне не жаль совсем.

-Документы говорю вам, гражданочка. Я что вас всех в лицо знать должна? Знаете, сколько таких как вы здеся ходют: зашла с одним мальчиком, вышла с другим, да? А потом вас ищи свищи. Мимо мене не проскочути, мы здеся воробьи стреляные!

Как ни старалась мамочка объяснить, что паспорт ей новый ещё не сделали и что временное удостоверение лежит в нашем жилище, и каким путём мы добирались сюда, – всё тщетно.

Люди эти едва ли понимают, с чем и я, и мамочка, и папа живём сейчас. Может эта читательница ещё сдерживалась, чтоб не рассмеяться маме в лицо: тяжело? как же, вы ведь на машине ехали, и на том спасибо скажите в наших краях.

Я начал готовиться к худшему: везти нас обратно было некому, снегопад за окном усилился, красная полосочка на термометрах становилась всё короче и короче. На наше счастье мимо этого КПП проходил мужчина в серо-зеленом костюме, шаркая старыми туфлями по деревянному полу. По внешности он маму узнать, конечно, не мог, да и по голосу шансов было мало – всё, что она произносила, – междометья, вставляемые в паузы бравады поклонницы дешевой прозы. Но может этот мужчина, который по счастливой случайности оказался ещё и директором, внимательно слушал мамин голос в телефонных разговорах. А её все всегда слушали очень внимательно, – что-то вроде таланта, который, к сожалению, мне не передался.

Итак, директор её узнал. Меня он даже потенциально узнать не мог, но я на маму похож, как две капли воды.

Старые деревянные полы скрипят, желтые обои с выцветшим цветочным орнаментом и потолки с облупившейся штукатуркой провели нас к кабинету директора. Комнатка была маленькая-премаленькая: справа от двери стоял небольшой шкаф с книгами, в полутораметрах от входа помещался даже не стол, а обычная парта. Мама села на стул, я стоял у шкафчика, директор обошёл свой стол и тоже сел,за спиной у него окно.

Тут же, пока они разговаривали, мне вспомнился кабинет директора в моей гимназии, дома. Туда я был часто приглашенным гостем за разные “заслуги”. Да, те стены не чета этим, и шкафчик вмещал в себя в десятки раз больше литературы. Мой бывший директор Юлий Леонидович имел самые передовые взгляды на учеников и школу в целом. Ни разу(!), ни единого разочка он не вызывал чьих-либо родителей. “Даже если в дисциплине родителей у меня есть сомнения – это не важно. Ученик мой – ты, я в ответе за то, каким человеком отсюда выйдешь ты, а не они, потому и разговаривать я буду с тобой. На любом из доступных мне пяти языков.”

Эту последнюю фразу он всегда добавлял, конечно, чтобы поставить себя – с таким человеком уже приходится общаться по-другому. И каждая беседа длилась одинаково спокойно и заканчивалась одинаково: Юлий подходил к своему бесконечному шкафу, ни минуты не раздумывая, брал книгу (он всегда точно знал, откуда и какую именно взять) и вручал её своему гостю. Если, войдя в кабинет, я видел, что шкафчик “похудел”, значит дела в гимназии идут не гладко, и разговор будет действительно тяжелый. Вся литература после прочтения возвращалась исправившимся уже в библиотеку, откуда мирно старшеклассники её переносили обратно в шкаф. А не читать эти книги было нельзя – хоть никто и не проверял, но уснуть не получалось, пока проступок не отработан направляющей на путь истинный литературой.

-Мы только приехали, я вам сразу позвонила. Наш друг, Львов Дима, как узнал, что мы здесь, тут же вас вспомнил, сказал, его однокурсник бывший в школе директор. Я ваш номер нашла и позвонила.

–А что же вы с таким опозданьем?

–Он…он болел.

Оба посмотрели на меня. Так неловко, будто я подслушивал; в этой и без того каморке стало ещё теснее от смущения.

-Хорошо, положим на том. – он обратился ко мне – Проследуйте за мной, молодой человек, в ваш новый дружный класс.

И отвел меня серо-зеленый костюм на первый из двух этажей. Мы прошли мимо входа, так что я снова встретился взглядом с “роковой любовью”, и оказался у двери кабинета №5 (самого близкого к туалетным комнатам), остальные классные комнаты располагались дальше по коридору (напротив окна с решёткой каждая).

Мы вошли. Сброд внутри сходил с ума, маленькая худенькая учительница, вся белая, была буквально загнана в угол. Вид директора всех привел в трезвость (может он бывший военный?)

Сброд – самое подходящее слово для местной публики. Ещё возьму несколько, впрочем: стадо, шайка, гниль, дно. Дно болотное, если быть совсем точным, с тиной и илом. Совсем совсем не чета моим гимназистам! Ох, не чета!

Меня представили.

-А чё у него такие щи кислые? – прокомментировал мою задумчивость самый яркий представитель этой популяции. Лицо у него было плоское, белые волосы подстрижены машинкой в одну длину около сантиметра, отсутствовал передний верхний зуб.

–Гена! Мне твоих родителей вызвать?! От отца давно не получал?! – скомандовал директор.

Не самое приятное, но вполне ожидаемое знакомство. Первые парты здесь пустовали, хотя носителей очков хватало. В гимназии всегда шли настоящие сражения за право сидеть за первой партой, самой престижной считалась та, что перед учителем: каждое малое слово можно было ловить из первых уст – бесценная привилегия. Не было её только на уроках Юлия. В его классной комнате все столы были первыми, они располагались полукругом. “Так же было в античной Греции: все ученики могут видеть учителя, а не чужой затылок, и учитель обращается к каждому в лицо” – сказал он на самой первой нашей встрече.

Стоило только серо-зеленому костюму покинуть нас, буйство красок продолжилось.

-Самостоятельное задание. Откройте страницу семь, найдите упражнение шестнадцать и работайте. – безмолвная учительница почти шепотом произнесла в этой палате №6 – Да, вот, держи мой. – обратилась она ко мне и передала учебник.

Совершенно чёрная книга, по которой было видно, что открывали её не часто. Книга была написана мелким шрифтом, без картинок и занимала около шести сотен листов. Упражнение предлагало выразительно прочитать фразы, переписать их в тетрадь, найти мораль и подумать над ней – едва ли знакомое моему новому окружению действие. Быть может, поэтому никто не исполнял учительского наставления. Занятия взамен были выбраны самые разные.

Девочки в большинстве своём смотрели в маленькие зеркальца, расчёсывались, расчёсывали друг друга и смеялись. Была одна в очках за второй партой крайнего к окну ряда, она что-то усердно чертила с помощью линейки, меняя цвета карандашей. Остальные время от времени показывали на неё пальцем и посмеивались чуть сильнее обычного, на что чертёжница не реагировала вовсе.

Учительница, спрятавшись за Гималаями тетрадей, уткнулась носом в какие-то бумаги.

Юноши проводили время куда более активно. На крайнем к двери ряду за последней партой сидел рыжий веснушчатый, за четвёртой (предпоследней) расположились сразу трое: короткостриженый, что прокомментировал моё настроение после появления здесь, по левую руку от него просиживал штаны курносый пышнобровый, хочется сказать “казак”, в нём сразу виднелась горячая кавказская кровь (и как её занесло в эти края?). Справа, как сперва мне показалось, что-то усердно читал очень худой с растрепанными волосами и в очках. Он так сильно наклонял голову для чтения, что подбородок касался грудной клетки. Позже я заметил, что перед этим даже не было книги. За третьей партой, а вернее на самой парте сидел, развернувшись к троице, ещё один рыжий, но уже безвеснушчатый.

Через один стол от них, за первой партой сидел я. Двое рыжих перебрасывали между собой … тапок. Старый желтого цвета тапок. Один кидал и, попав другому в затылок, пригибался, почти прислоняясь лицом к столу. Второй, почувствовав удар, поднимал желтый тапок и сам целил в затылок. “Игра” не отвлекала ни троицу между ними – тапок облетал сверху, ни учительницу.

Четвертая парта в свою очередь была занята следующим: между двумя происходила бессодержательная беседа; носитель очков хранил молчание и держал голову низко опущенной, но стоило выпрямить шею, курносый тут же плевал ему в лицо (тфу!), рыжий безвеснушчатый замахивался и наносил звонкую пощёчину (тщ!), а короткостриженый клал руку ему на затылок и резко возвращал голову в исходное положение со словами “читай бля”. Беседа продолжалась до следующего раза. Механизм был отработан до автоматизма. Пока я не перестал считать, цикл повторился двенадцать раз.

тфу! – тщ! – читай бля.

тфу! – тщ! – читай бля.

И так ещё десять раз.

“Игра” могла продолжаться бесконечно долго, если бы тапок (что может быть тупее, чем кидать друг другу в затылок тапок?!) случайно не изменил траекторию. Видимо, один из рыжих приложил большие усилия, чем нужно, и тапок полетел на учительский стол. Он врезался в одну из гор бумаг и повалил её на пол. Сказать, что я был напугал – не сказать ничего. Моё маленькое сердце почти остановилось. “Что же сейчас начнётся?” – думал я – “первый день, и сразу такое”. Однако мое мнение о местной дисциплине было лучше, чем она того заслуживала. Учительница замерла; самый яркий представитель, тот, кого директор назвал Геной, встал, подошел к её столу и с полным спокойствием, будто так и надо, кинул тапок в провинившегося рыжего через весь класс. Учительница нервно продолжила писать, девочки даже не обратили на это внимание. Только носитель очков поднял голову посмотреть на представление и быстро опустил, когда Гена стал приближаться обратно к своему месту.

Мораль мне была абсолютно понятна. Прозвенел звонок.

Следующим по расписанию следовал урок труда. Мальчики с девочками разделились, и мы отправились в конец коридора первого этажа. Дверь в мастерские открыл высокий, под два метра ростом, мужчина в синей спецодежде с массивной спиной и огромными руками. Я сразу узнал в нём моего водителя-соседа. В этой уродливой грубой спецодежде он уже не выглядел так интеллигентно.

В кабинете труда сумасшествие не прекратилось, а вышло даже на новый уровень. Рыжие кидались теперь уже древесной стружкой, остальные, вооружившись молотками, забивали на скорость гвозди в деревянные столы. Я сел подальше от эпицентра событий, но украдкой наблюдал, чтобы успеть вернуться от чего-нибудь, летящего в мою сторону. Как вдруг я что-то услышал из-за открытой двери:

-Пс…пс… – показалось лицо моего соседа-учителя – пошли покурим.

–Я не курю – резко ответил я, как отец всегда учил меня отвечать на этот вопрос.

–Чай пьёшь?

–Да.

–Ну тогда пошли чаи погоняем.

Мы пошли дальше по коридору, по правую сторону была ещё одна комната без двери вовсе. В ней лежали доски и какие-то инструменты, в основном, сломанные, а напротив была высокая свежевыкрашенная в бурый цвет дверь с увесистым чёрным замком.

Сосед достал из внутреннего кармана спецовки связку ключей, повернул один из них в замке, толкнул дверь, и она распахнулась.

Во всей школе было довольно прохладно, но тут на меня дохнуло теплом.

-У вас здесь климат получше.

–Да, там все батареи в пол силы работают – сказал он, садясь в кресло, и ткнул пальцем в сторону выхода – и щели мыши повыгрызли. Никому ж не надо для себя сделать, чтоб и тепло было и ветер в уши не свистел. Нет, надо только деньги, деньги. А мне что? У меня денег нет, зато руки на месте и из того места растут, чтоб вот окна нормальные поставить – он провёл рукой, показывая на окна, – чтоб батареи работали не как попало, а НОР-МАЛЬ-НО!

Тем временем закипела вода в электрочайнике, сосед встал, достал с полки две кружки

-Тебе с сахаром?

–Без.

Мне он заварил чай, без сахара, но слишком крепкий, а себе – кофе, подозреваю, что тоже очень крепкий, такие здесь люди.

Я совсем согрелся, осмотрелся вокруг, и подумал, что здесь не просто тепло, а даже можно сказать уютно. На полу лежал синий ковёр, перед окном стоял стол, заваленный всяким, а напротив во всю стену примерно два с половиной метра занимал стеллаж с книгами вперемешку с инструментами и прочим (от рубанков и стамесок до рулона наждачной бумаги в мой рост). Вот и всё, что помещалось в эту маленькую, но уютную комнату. И два кресла, в которых сидели мы.

-Ну, рассказывай – он достал со стеллажа коробку печенья и макал их в чай, поглядывая то на меня, то в кружку.

–Что?

–Какими ты здесь судьбами. Матушка твоя что-то говорила, но я так ничего и не понял.

Мокрое печенье отвалилось прямо к кружку.

Я рассказал ему, как мы переехали, что меня это всё сильно отягощает, но жаловаться родителям не пристало. Рассказал про друзей гимназистов, как по ним скучаю и как сильно они отличаются от этих. И много ещё чего рассказал.

-Ясно. Ну, за друзей ты не переживай, знаешь, школьная дружба, она такая – обманчивая. На этих – он снова показал в сторону выхода – внимания не обращай, они как собаки дворовые, сам не будешь цепляться, не полезут. Добираться сюда со мной можешь, я каждое утро к восьми езжу, да и вообще заходи временами.

–Спасибо вам большое, Вячес… – я не успел договорить, как прозвенел звонок.

–Да ну ладно, просто Слава.

Вечером я вспоминал своего нового друга, если можно так сказать. Радовало, конечно, что появился человек, за которого я могу уцепиться в этом болоте, с которым можно поговорить и не сойти с ума. Некоторые вещи действительно удивляли. Во-первых, его книжная полка (хоть это и был стеллаж): там были многие лица, кого совсем не ожидаешь встретить, – и Толстой, и Достоевский с Чековым, даже “Великие ожидания” и что-то из Пруста. У меня нет никаких предубеждений о людях его профессии, но всё же такие книги встретить здесь! Во-вторых, он словно прочитал мои мысли и в отношении этого заведения, что они называют школой, и его публики. На несколько секунд даже ушло моё постоянное желание сбежать отсюда, куда угодно, только не быть в этом городе. Оно сменилось интересом, подогреваемым природным любопытством. Было принято решение следующим днём навестить Славу, в конце концов он сам приглашал на чай в любое время.

На всех уроках ситуация мало отличалась от предыдущего дня, разве что формы безделья менялись и прически девочек (с косичек на хвостики). Я уж подумал проявить как-нибудь своё существование, так как внимание на нового ученика не обращал никто. Эта идея пришла скорее от скуки, хоть какой-нибудь активности надо было, а не сидение пять раз по сорок минут с перерывами на десятиминутные стояния и блуждания по коридорам. Но я быстро осёк себя, вспомнив соседский завет, решил не провоцировать свору.

Финальный на сегодня звонок прозвучал, но домой я не спешил, а направился к двери кабинета труда.

За дверью свершалась усердная работа молотком. Я постучал. Прошло несколько минут, и работа не стихала, а, следовательно, и второй мой ряд стуков никто не услышал. На третий раз я, нарушая все нормы приличия, вошёл.

Прямо в классе, на сдвинутых вместе нескольких партах Слава трудился над каким-то деревянным непонятно чем. То ли шкаф, то ли большое корыто; понятно было, что это ёмкость. Но для шкафа слишком маленькая, для корыта форма неподходящая. Может это лодка? Но зачем это расширение к одному краю? И вдруг даже неопытный в столярных делах глаз узнал наверняка – это был гроб.

-Эмм … а что это? – я спросил в неком оцепенении, словно в гробу лежал мертвец.

–Это … ну … ящик. – Слава ответил довольно уклончиво, не отвлекаясь от работы.

–А для чего он?

–Для бабки. – отрезал Слава.

–Что?! – смысл-то был понятен, но всё равно немного шокировал.

–Была у нас тут бабка, уборщица. Вечно ходила, говорила, что у меня тут накурено, – кстати, и тогда было накурено – что при детях не должно. Ну, теперь не будет ходить. – Слава слегка даже улыбнулся, но, увидев мою реакцию на такой цинизм, быстро накинул маску серьёзности. – И вот меня попросили о таре, так сказать, позаботиться.

Он отложил молоток, закрыл крышкой и хлопнул поэтому “ящику” ладонью.

-Во! По-моему прилично. А ты чего пришёл-то?

И на этих его словах погасли все лампы. Темно, конечно, не стало, но выключился вентилятор, как позже выяснилось, электрический чайник тоже был бесполезен. Не прошло и пяти минут, как вбежал полный суетливости директор.

-Уважаемые, почему света нет?

–Электричество кончилось? – с ухмылкой ответил Слава.

– Ха,ха. Не смешно, знаете ли. Вы тут со своими приборами виноваты.

–У меня из приборов, знаете ли, – Слава кривлянием спародировал директора – только … молоток.

–В любом случае, вы и как человек труда, и как ответственный за противопожарную безопасность исправьте это. Исправьте!

Он буквально выскочил из классной комнаты, только не хлопнув дверью.

Через несколько минут, миновав лестницу в подвал, мы, вооруженные фонариками, стояли перед открытым электрощитком. Запах стоял отвратительный – сгоревшая резина и шерсть, вместе с сыростью и мерно падающими каплями воды где-то в темноте.

В электрическом щитке мы обнаружили двух крыс. Они перегрызли провода, поэтому и свет отключился, но от высокого напряжения виновницы тьмы пали на месте преступления.

-Потому что всё здесь через …, ну вообще не через то, что надо. – причитал Слава, исправляя проблему, – Хотя через что надо? А надо, чтоб замок на щитке был, чтоб электросети плановую проверку проводили нормально. НОР-МАЛЬ-НО, а не как сейчас, понимаешь?

Я кивнул, как будто что-то понимал.

-Вот сюда посвети. Ага, молодцом. – он жмурился, что-то кропотливое приходилось исправлять в щитке. – Так ты что приходил?

–Да … Я уже забыл. – на самом деле мне б это тоже хотелось знать. – А как ты здесь, Слав? Всю жизнь тут живёшь?

–Ну, я родился не здесь. Довольно далеко, можно сказать. Да чтоб тебя! – какой-то тонкий проводок всё время ускользал из рук. – Но потом мама сюда переехала, так сказать, и меня прихватила с братом на подходе.

–Зачем это она? – хоть вопросы из меня выпадали и машинально, но были весьма толковые.

–Чёрт её знает, сам не пойму, что ей в Петербурге не сиделось.

И тут меня буквально прострелило. Я даже подумал на секунду, что током ударило. Не может быть! Конечно, ещё б он был отсюда! Может и не был он в моём городе, но гены, гены-то не сотрёшь, не спрячешь никуда. Вот с молоком матери он и впитал всё, вот почему не из местного болота Слава! Мы с ним оттуда, не как они. Я знал, всегда знал!

-Когда отец для неё умер, может, не захотела на месте сидеть и полетела, куда глаза глядят. Не могли её глаза ещё куда-нибудь глянуть, где погода получше. – он усмехнулся – Вот так я здесь. Сама она устроилась сюда учителем, меня тоже учила, а потом и я здесь остался.

–А брат? – я изо всех сил старался скрыть, что было внутри.

–Брат … не родился. Так! Всё должно работать, так что я включаю, а ты на, выкинь пойди. – он протянул мне ржавое ведро с двумя дохлыми крысами.

И куда мне их деть? Ещё в первый день я приметил у пожарного выхода небольшую дыру в бетонном полу. Держась кончиками пальцев за хвост, я так и опустил туда одну и другую. Мерзкие твари.

Я вернулся обратно в кабинет. Через некоторое время зажегся свет и появился Слава.

-Ты готов? Я машину уже прогрел, поехали. – он махнул рукой в сторону выхода.

Мне думалось, что дома уже все с ума сходят, ведь я возвратился позже обычного. Гораздо позже. Но, к моему удивлению, никто не искал потерянного ребёнка, а может даже и не заметил пропажи. Из-за двери нашей комнатки доносился на повышенных тонах разговор моих рассеянных родителей. Вещал папа.

-Да! Да, я ничего не могу сделать! Думаешь я бы пошёл с ними во всё это, если б знал, что так кончится? Предатели оказались вокруг, одни предатели. – хорошо, что никого из соседей не было, иначе все были бы очень озадачены такой беседой не меньше моего.

–Что там с тобой сделают. Ты понимаешь, как я … мы тут одни останемся? – мама почти рыдала, и я уже был готов, но сдерживался изо всех сил.

–Ты меня совсем не слушаешь? – папа снизил свой тон до обычного – Преступления э-ко-но-ми-чес-ки-е, – прочитал он по слогам – следовательно, там все такие же. По крайней мере, так Дмитрий обещал. Это всё интеллигентные люди. Для этого, сама понимаешь, мозги нужны.

Так долго подслушивать под дверью было верхом неприличия, поэтому я вошёл. Я здесь тоже живу в конце концов!

-Я вернулся.

–Ой, дорогой, – они заметили меня сразу (ещё б, в такой комнатушке), но немного продолжили говорить по инерции – дорогой, папа тебе хочет кое-что рассказать. – сказала мама и вышла.

Отец сел на стул, я устроился на кровати прямо перед ним. Вид у него был, мягко говоря, странный. Ещё когда мы жили дома, всё было по-старому, папа всегда был одет с иголочки и даже здесь старался соблюдать опрятный внешний вид. Сейчас же он был в какой-то серой (в прямом смысле – серого цвета) одежде, абсолютно бесформенной. Рядом, у ног его стояла огромная сумка вроде той, что носят на вокзалах торгаши и торговки.

-Послушай … – ему было определённо очень неудобно говорить, он постоянно отводил глаза в сторону, хотя сам всегда учил этого не делать. – … я должен буду отлучиться на некоторое время … Это по работе, можно сказать.

–Тебя в экспедицию отправляют или что-то такое? – сказал я.

–Что-то такое, да.

–Надолго? – я старался сохранять оптимизм.

–На три года точно. Может до шести придётся задержаться.

–Что?! Вы с ума сошли что ли с этой работой?! – конечно, я был в ужасе. Сколько ещё терпеть от этой работы? Почему в школу нельзя учителем пойти? Тоже ведь работа.

–Да, … я понимаю, но тут подписано уже всё. Я имею в виду, ничего уже не подпишешь.

–А нам нельзя поехать с тобой? – слёзы уже наворачивались у меня на глазах.

–Нет … Боюсь, что нет. Вы, наверное, сможете приезжать через какое-то время.

Мы молчали несколько минут. Потом он встал и сказал:

-Да. Пора уже. Не переживай сильно. Время быстро пролетит. Ты подрастёшь, я вернусь, и будет всё как раньше.

–Как раньше уже не будет.

Он поднял с пола сумку и вышел. Вот и всё. Просто вышел и исчез.

Всю следующую ночь я не спал. Я рыдал, как ребенок. Хотя в чём тут дело? Я ведь и есть ребёнок. Но с этим всем уже так не чувствовалось. Как будто не совсем, как будто я не такой же ребёнок, как раньше. Что же с этим стало?

Дни сменяли ночи, но ни погода ни мой распорядок дня принципиально не менялись. Каждое утро я поднимался с кровати без какого-либо желания, с таким же отсутствие аппетита завтракал и отправлялся уже один к гаражам, где Слава всегда примерно в одно время прогревал машину и, переступая с ноги на ногу, курил, прогревая себя самого. Мама выходила из дома ещё раньше, она теперь сменила охрану уюта, на охрану одежды в каком-то гардеробе. Сказать, что она изменилась, – ничего не сказать: сильно похудела, белоснежная кожа пожелтела, а улыбающиеся глаза тускнели день ото дня и совсем лишились былой жизнерадостности.

Зато Слава всегда был рад моему приходу, он улыбался, махал мне рукой и приветствовал, увидев меня из-за угла за десяток метров. В машине мы не часто разговаривали, но иногда Слава рассказывал армейские истории, чем напоминал мне другого петербургского соседа. В машине всегда пахло сигаретами и лимоном, кожуру которого Слава жевал, чтобы перебить запах перед приездом в школу. В тот день мы ехали необычным путём.

-Надо в мастерскую показаться, – сказал он, доставая из пакета на кресле лимонную корку, – там что-то под капотом жжжжухает, – Слава посмотрел на меня – ну, дребезжит, знаешь?

Я кивнул, хотя совсем не понимал, как он отличает какое-то дополнительное неправильное "жжжжуханье" от непрекращающегося шума гаек и болтов во время движения этой рухляди, этого гроба на колёсах.

-А ты давно куришь, Слав?

–Лет с твоих, наверное. Вредно говорят, правда, но меня отче приучил, а в те времена ещё не знали, что вредно, а что нет. А теперь уж бросать вредно. Да я и не верю во всё это, – он поднял вверх указательный палец, словно вывел выдающуюся идею – кто от природы хлюпенький-хиленький, тому и дышать опасно, а мне-то что.

– Дай сигарету.

–Что? – Слава немало удивился.

–Сигарету. Дай. Пожалуйста. – я повторил с дополнительным упором на каждое слово.

Он немало удивился и во второй раз. Придерживая руль одной рукой, Слава достал из внутреннего кармана пачку, которая даже на расстоянии, с приоткрытыми окнами источала ядрёный запах табака, и протянул мне одну белую палочку. Я видел не раз, как мой сосед курил, и попытался таким же образом положить эту палочку между указательного и безымянного пальцев, но, конечно, со стороны это выглядело неуклюже. Слава подал мне тяжелую синего цвета, с оттиснутым на металле рисунком корабля и надписью "ЗА ОТЕЧЕСТВО" зажигалку.

Мамочка моя! Что дальше со мной творилось – настоящее сумасшествие. Я тысячу или несколько тысяч раз вспомнил в ту первую секунду после поджигания сигареты завет моего отца – всегда резко отказывать на предложение покурить. Яд табачного дыма по-настоящему отравил непривыкшее сознание ребенка, и, если бы рядом никого не было, в уверенности могу сказать – всё закончилось бы обмороком. Хорошо, что рядом был Слава, он не теряя ни минуты, забрал у меня изо рта сигарету, аккуратно двумя пальцами потушил и вложил её обратно в пачку. Он посмотрел на меня с полминуты жалеющими глазами, тяжело вздохнул:

-Не надо тебе это … правду всё-таки говорят, что вредно. – Слава похлопал меня по плечу, а я отвернулся и в странном состоянии полужизни пустым взглядом уткнулся в дорогу.

Она казалась бесконечной, она была выраженно контрастной – черная полоса асфальта, окруженная двумя бесконечными белыми пространствами снега слева и справа, ни домика, ни деревца, ни даже дорожной разметки, которая могла бы оттенять этот мертвый пейзаж или придавать ему объём.

Грохот машины мои уши перестали слышать, ровно как и Славины байки о том, как он гулял на проводах в армию. Всё оказалось в тумане на заднем плане эхом. Вспомнилось заново всё: человек в черном пальто, постучавшийся в дверь, письмо, которое он передал отцу. Их с мамой долгий разговор. И её и его слёзы. Моя болезнь, наш отъезд из моего города. Эта треклятая нефть, эта жилплощадь, тот сосед, этот сосед. Неприкрытые школьные идиоты, несравнимые с моими гимназистами, но постоянно невольно сравниваемые. Гаражи, фонари, дорога…

Катастрофа.

-Еёё…тв....мать!!! Ты что творишь!!! Господи помилуй!!

Нас начало бросать в разные стороны, сигареты рассыпались, смешались с лимонными корками, которые тоже рассыпались. Дверь одна открылась, потом сильно захлопнулась, зеркало заднего вида осколками осыпало нас. По лобовому стеклу резко, как ящерица в траве, пробежала трещина, а по Славиному лицу медленно, как мед или абрикосовое варенье стекает с ложки, стекала алая полосочка к. Всё после того, как я прыгнул на руль.

Разные времена приносят разные истории. Такая одна произошла в Январе.

Content

Дозловски Канила Январь