Юрий Темирбулат-Самойлов

Червонец

I

Без малейших отклонений от нормы канул в вечность ещё один небогатый событиями день – из тех Богом данных тихих денёчков, что издавна преобладали в этой живописной курортной местности.

Уже и сменившая его непроглядно-тёмная, чернее самой черноты (столь кромешную тьму и сама Шехерезада[1] вряд ли видывала), идеальная для воплощения в жизнь самых сокровенных замыслов конокрадов и прочих лиходеев, будто специально заказанная для тайного любовного греха сладостная как благодать летняя междуреченская ночь, добросовестно отстояв положенную вахту, привычно подходила к своему ежесуточно-неизбежному концу. Но и она, имея более завидный, чем у её соперника – дня приключенческий потенциал, ничем необычным, способным внести хоть какие-то коррективы в размеренный ритм здешней жизни, себя сегодня пока не проявила. А потому всё и шло как всегда.

По ту, обратную, сторону горной гряды, защищающей от ненужных северных ветров залёгшее в низине районное село с присоседившейся к нему полудюжиной крохотных деревушек-аилов, так же привычно готовилось к очередному вахтенно-трудовому дню вселенское светило: сначала, по отлаженному за миллионы лет распорядку оно, подобно опытному разведчику, чуть выглянет из-за сочно и чётко, словно на полотне уверенного в себе живописца, обрисованных на небесном фоне контуров снежных вершин, и пробным посылом зашлёт вперёд свои светлые нежно-розовые, ещё не совсем

взбодрившиеся после сна лучи, в порядке утренней разминки мягко и ласково погладит ими близлежащие холмы, долины, окружённые лесами поля и далее, до горизонта, заселённые и обустроенные людьми города и веси, а уж затем, легко и непринуждённо устремившись к зениту, уверенно вступит на весь божий день в законные права вдохновителя, генератора, и в меру сил, конечно же, гаранта жизни на земле.

А пока трудолюбивое жизнерадостное светило завершает приготовления к своему руководящему участию в этой регулярной процедуре утреннего пробуждения земной природы, по эту сторону гор над спящим райцентром последние мгновения наслаждается временной, еженощно получаемой на считанные часы властью над целым полушарием планеты тишина, перед рассветом достигающая почти абсолюта, а в сию минуту если чем и нарушаемая, так это лишь едва-едва слышимым соприкосновением с листвой деревьев, крышами домов, травой и асфальтом всё более мелких и редких капель докрапывающего из последних рассеивающихся тучек тёплого июльского дождя.

Итак, наступил классический, неизменно к исходу обычной земной ночи повторяющийся момент – пик темноты и тишины. Полусонные сотрудники дежурной части райотдела милиции, расположенного в центре села на улице Ленина, прямо «спроть власти», то есть через дорогу от здания райкома партии и райисполкома, лениво-равнодушно и, ввиду объяснимой предутренней усталости, без обычного у доминошников всего Советского Союза залихватского, по звуку сродни пистолетному выстрелу, стука костяшками по столешнице, вяло «забивали козла». Разыгрывая, по их разумению, одну из последних партий в эту насколько тихую, настолько и снотворную ночь.

Сладко позёвывая в предвкушении скорого законного отхода к здоровому крепкому послеслужебному сну, четверо стражей правопорядка всё чаще бросали полные нетерпеливого ожидания взгляды на настенные часы – с каждым крохотным шажком секундной стрелки ближе и ближе придвигался заветный выходной, и вместе с благополучно уходящей ночью подходило к концу это хоть и типично спокойное, но всё же, в силу служебных обязанностей, бессонное дежурство. Дежурство такое же обыденно-скучное, как и сотни предыдущих, тоскливое до отупения из-за своего что в будни, что в праздники, включая великие всенародные, ничем не нарушаемого однообразия: сколь-нибудь серьёзные происшествия – заслуживающие внимания катастрофы или мало-мальски кровавые злодейства на вверенной отделу территории если и случались, то до обидного редко, ну а с мелкими эксцессами в немногочисленных населённых пунктах района без особых затруднений справлялись местные участковые инспектора.

Однако… бывает всё же, что и в застойную, тишь да гладь, трясину нет-нет, да упадёт вдруг, вторгнется, словно в отместку за что-то, какая-нибудь каверза вроде того же, скажем, так окончательно и не разгаданного земными учёными светилами Тунгусского метеорита[2], бесцеремоннейшим образом нарушившего блаженное летаргически-дремотное болотное бытие. Вот и тут… слишком, видимо, сладко зевали в преддверии приятного домашнего отдыха стражи правопорядка, что запросто могло не понравиться ненароком обратившей на эти зевки своё подленько-завистливое внимание непостижимой субстанции по имени Невезуха, коварная непредсказуемость которой в выборе жертв своей безжалостности неподвластна никаким прогнозам. А потому, скоро ли удастся, и удастся ли вообще сегодня лечь спать добросовестно отдежурившим уже без малого сутки майору Поимкину и троим его помощникам-сержантам – это, как говорится, бабка надвое сказала…

В очередной раз перемешав на покрытой прозрачным оргстеклом поверхности рабочего стола комплект прямоугольных, перевёрнутых «лицом» вниз костяшек и начав привычно набирать по семь костяшек в одни руки, игроки вдруг сквозь полумёртвую тишину услышали с улицы неторопливый цокот копыт и лошадиное фырканье-храп. На всех четырёх безмятежно-спокойных до этого лицах возникло выражение внезапной озадаченности: ещё пару раз фыркнув, лошадь, судя по услышанному, остановилась прямо перед центральным входом в РОВД[3]. Но из седла никто не высаживался. Что бы это, интересно, значило?

Майор, ни слова пока не говоря, кивнул самому младшему и шустрому из сержантов – Лаптеву, и тот мгновенно исчез, чтобы глянуть, в чём там дело. Не успела секундная стрелка настенных часов «протикать» по циферблату и одного круга, как посланный на разведку «помдеж» вихрем влетел со встревожено округлёнными глазами обратно в «дежурку»:

– Верховой на лошади – чудной какой-то. То ли в сисю пьяный, то ли шибко раненый, то ли вообще убитый. Чую, тьфу-тьфу, быть беде, товарищ майор!

– Уже… беда… бл… – доминошников как ветром сдуло из-за стола. – Поспали, называется, в выходное утро…

Старший сержант Кофейников, добежавший до лошади первым, успел расслышать со стороны слабо различимого сквозь чернильную темень всадника короткий стон и невнятный обрывок какого-то слова, что-то похожее на:

– «Черв…»

Означать это могло что угодно – «червяк», «черви», «червонец», «червоный»… Гадать Кофейников не стал – пусть начальство потом, днём, в кабинетах разгадывает всякие загадки, а здесь в настоящую минуту главное то, что человеку плохо и ему, судя по всему, требуется экстренная помощь. Да к тому же по голосу это вне всяких сомнений женщина, что, в свою очередь, по всем законам логики и как правильно смекнул юный их сослуживец, сулит мало хорошего. Ну и нюх у Лаптя, хоть и молодой! Ведь не сказал же «в дымину» там, «в дупель» или «вдрабадан», а именно «в сисю»… мать ё в это самое!

Взяв лошадь под уздцы, сержант подвел её ближе к освещённому крыльцу. В седле, склонившись вплотную к гривастой шее лошади, а точнее – обессиленно лёжа на ней всем телом, действительно была женщина. Но, батюшки-светы, в каком виде!.. Растрёпанные длинные, свисающие чуть не до лошадиных колен иссиня-чёрные, как эта ночь, волосы – мокрые скорее от крови, чем от заканчивающегося дождя. Испачканное не разберёшь чем, опухшее, сплошь в ссадинах и кровоподтёках, неподвижное как маска лицо; ещё более грязный, чем лицо и плетьми висящие руки – порванный во многих местах чёрный рабочий халат-спецовка без единой уцелевшей пуговицы; одна нога босая.

Подбежавший вслед за Кофейниковым вместе с майором Поимкиным сержант по фамилии Карасёв («салажонка» Лаптева как хоть и шустрого, но самого из всей группы малоопытного оставили в дежурке на телефонной «стрёме» и сейчас он с любопытством глазел на происходящее из большого раскрытого окна) присвистнул:

– Фью-тю-тю-теньки-и!..

А вглядевшись, медленно вытер о форменную милицейскую рубашку вспотевшие от волнения ладони:

– Мама родная! Клянусь погонами, это же…

– Точно, она, красавица. Весёлого, конечно, нрава бабонька, сущая беда для муженька своего, но где её так-то угораздило?.. – потёр переносицу Поимкин и, достав из нагрудного кармана блокнот, начал быстро набрасывать в него простым карандашом как надёжнейшим пишущим средством оперативника черновик служебного донесения начальству: «… июля 1981 г. в 03 ч. 30 мин… обнаружена в беспомощном состоянии с множественными повреждениями на теле и одежде ветеринарный техник колхоза «Ленинское знамя» тридцатилетняя гражданка Выхухолева Александра Евсеевна».

Не придумав, чего бы ещё добавить, майор решил на этом ограничиться. Поскребя тупым концом карандаша в стриженом, когда-то радикально рыжем, а теперь с преобладающей сединой затылке, он с тяжелым вздохом «да-а… дела!» сделал решительный шаг к крыльцу, чтобы, не теряя времени, как можно оперативнее приступить к действиям, строго предписанным для каждого сотрудника в подобных случаях должностными инструкциями.

– Товарищ майор! – взмолился в попытке поприостудить, насколько это возможно, служебный пыл своего начальника наиболее смелый из его уставших за ночь бодрствования подчинённых старший сержант Кофейников, шумно потянув носом и брезгливо поморщившись. – От Шурки этой, растудыть ё в это самое… разит как от старой винной бочки, хоть и молодая ещё баба, да такой незаурядной внешности. Может, по-тихому отвести лошадь к шуркиному дому в Осиновку, всего-то шесть вёрст отсюда, и – никаких тебе инцидентов? До рабочего утра управимся легко, сдадим чин-чинарём дежурство, да по хатам – давить заслуженного храпака сколь душа затребует!

– Чего, чего? Ты, Кофейников, на что, аферюга, меня подбиваешь?

– Товарищ майор… вы же сами только что охарактеризовали гражданку Выхухолеву как весёлого нрава алимент.

– «Эле»-мент. И не так я назвал, а просто – весёлой бабой. А что здесь, по большому-то счёту, плохого, когда человек сам по себе не скучный по натуре своей общительной, и уважает, естественным образом, это дело – погулять в хорошей компании, выпить-закусить, поплясать там… ну, ещё чего-нибудь эдакого приятного в меру соображения человеческого… по обстановке… Любит жизнь, как говорится, во всех её проявлениях.

– Вот именно, ничего плохого. Но раз слава шуркина как бабёнки развесёлой заслуженная, то, не думаю, что кто-то сильно удивится, услыхав, как она, немного перепив, ушиблась в результате неосторожного падения, к примеру, с этой же лошади. С кем хоть раз в жизни такого не бывало?..

– Во-во, немного ушиблась… А ты погляди, кофейная твоя головонька, на что она, Шурка-то, похожа! Окочурится ведь, не ровён час… И в таком полуживом состоянии как на крыльях взлетела обратно в седло, а лошадь на автопилоте подрулила почему-то прямо к крыльцу милиции?

– Дак, кто ж, окромя нас, товарищ майор, видел лошадь около милиции? Тем более, что мрак полный кругом, как в тартарарах.

– В тартарара-ах… Да ты, Кофейников, аль не на селе живёшь? Завтра же, мрак – не мрак, а вся округа – и стар, и млад, будет знать больше, чем было на самом деле… Вечно ты хренотенью всякой страдаешь, и народ на службе баламутишь почём зря.

– Ну, товарищ майор… давайте хоть пяток минут подумаем. Может, всё-

таки лучше отправить Шурку домой с миром, не усугублять…

– Чего не усы… гублять, кофейник ты некондиционный! Репа у тебя вместо головы, что ли? Человека, мабудь, изнасиловали зверски, убили почти совсем. Тут практически и фактически налицо происшествие повышенной опасности, понимать надо! А ты – не ус… сугубля-ать… Немедля давай вызывай «скорую», а я пошёл по другому телефону докладывать шефу и подымать прокуратурских, зажиревших от безделья. Нутром чую, здесь стопроцентное насилие над женской личностью с квалифицирующими признаками вроде групповухи, и более чем вероятно сопряжённое с покушением на убийство, не говоря уже о причинённых телесных повреждениях. А изнасилование или хотя бы намёк даже на попытку убийства – это их, голубчиков-прокуратурчиков, епархия. Вот и пущай поработают!

– Ну, тов…

– Ма-алча-ть!!!

– Есть молчать, товарищ майор!

II

Поднятый с постели ранним, ни свет, ни заря, телефонным звонком следователь районной прокуратуры Владислав Игоревич Наконечный, раздражённо чертыхаясь, перешёл к параллельному аппарату на кухню, стараясь не разбудить и так уже наверняка не спящую жену. Прижав трубку поплотнее к уху, заговорил злобным полушёпотом:

– Когда же тебя, Поимкин, вытурят к чертям собачьим из милиции, чтобы не мешал добрым людям отдыхать в их честно заработанные выходные? Только в твои дежурства и распоясывается преступный мир, да сотворяет всякие пакости по нашей линии. Чего там опять стряслось?

– Да ладно, Игоревич, второй или третий всего раз за этот год бужу. Ну, кто виноват, что подследственность у сегодняшнего случая ваша, прокуратурская, – извиняющимся, притворно-сочувственным тоном отвечал циник до мозга костей Поимкин.

– «Мокряк»?[4]

– Слава Богу, до этого не дошло, всего лишь подозрение на изнасилование с некоторыми нехорошими признаками.

– А что, товарищ майор, бывают тяжкие преступления с хорошими признаками?

– Ну-у… я имею в виду квалифицирующие согласно, скорее всего, части второй сто семнадцатой статьи[5]. В общем, одно направление поиска уже обозначилось – потерпевшая, на какую-то секунду придя в себя, произнесла, хотя и еле-еле, но конкретно часть клички «Червонец», принадлежащей освободившемуся недавно из мест не столь отдалённых некоему Десяткину, отбывавшему этот свой не первый, и уже, может статься, не последний срок, между прочим – по сто третьей за умышленное убийство. То есть, по всем параметрам ваш клиент. Но при всём том, если к изнасилованию причастен именно он, и преступление это можно заранее считать в целом раскрытым, случай всё равно непростой. Во-первых, Десяткин – тёртый калач, чистосердечное признание которого исключено. А во-вторых, ночной дождичек мог смыть большую часть следов преступления, если оно совершалось не в помещении, а, допустим, на лоне природы. И если нам с вами ещё чуток помедлить, то от следов этих может и совсем ничего не остаться. Так что, дорогой Владислав Игоревич, не обессудьте, но по долгу службы придётся вам скорее бежать к дежурной машине, которая уже подъезжает к вашему дому, – майор ещё раз притворно-сочувствующе вздохнул и, страхуясь от дальнейшего выслушивания изрыгаемой из трубки в свой адрес пусть и полушутливой, но всё же ругани, поспешно нажав пальцем на рычаг, окончил разговор, который по служебно-деловым канонам должен быть строго конкретен по сути и как можно более кратким.

Как и надеялась не просто быстро, а прямо-таки молниеносно узнавшая о

происшествии сельская общественность, истосковавшиеся по настоящей профессиональной работе сыщики районного уголовного розыска, опираясь на прозвучавшую не откуда-нибудь, а непосредственно из уст потерпевшей неопровержимую улику «Черв…», и руководствуясь ценными указаниями возглавившей расследование прокуратуры, нашли и задержали подозреваемого похвально быстро. Удовлетворённые сим отрадным фактом районные прокурор и начальник милиции не замедлили по такому поводу «раздавить мерзавчика», то есть, судя по литражу, чисто символически отметить четвертушкой водки удачное, ещё на одну единицу улучшившее отчётную статистику раскрытие тяжкого преступления – не успело взойти солнце, а злодей, к своему великому изумлению, был уже в наручниках. Ерунда, что, даже не доехав до райотдела, он, попросившись в туалет, и будучи по этой неотложной естественной нужде всего на несколько минут избавленным от «браслетов», исхитрился каким-то фантастическим образом бежать из-под бдительнейшей опеки ошарашенных такой невиданной прыткостью стражников. Ведь пойман же опять менее чем через сутки? Пойман. Факт. Водворён, как миленький, под усиленную охрану в ИВС[6]? Водворён. Тоже факт. А побег этот, вернее его неудавшаяся попытка, честно говоря, даже на руку следствию. Он лишний раз наглядно показал преступную сущность Червонца, его неисправимость как законоослушника, логично добавил ещё один красноречивый штрих к портрету и складно присовокупился к делу в качестве хоть и косвенной, но тоже улики.

А любая улика, даже косвенная – дополнительный кирпичик в сооружении прочной и нерушимой доказательственной базы по делу. Классика сыска!

III

Настроение следователя Наконечного было в унисон общему, царившему среди его коллег и руководителей – успокоенность, граничащая с благодушием. Что, в общем-то, вполне простительно. Удача редкая. Преступник изобличён и вина его практически подтверждена ещё до возбуждения уголовного дела. А возбудив и, в строгом соответствии с процессуальным законом, приняв дело к своему производству, можно спокойно приступать к ускоренному, всего лишь обязательно-формальному расследованию, не требующему ни излишнего умственного и психологического напряжения, ни даже элементарного охотничьего азарта. А как же иначе? Потерпевшая прямо назвала насильника, тот пойман и заперт, как надеялось прокурорское и милицейское начальство, уже окончательно. Проведено тщательное медицинское освидетельствование обоих фигурантов – его и её, и уже предварительные результаты этого освидетельствования не оставляли негодяю ни малейших шансов ни в каких его возможных попытках доказать свою невиновность.

Да, на кого думали, то и попался… и за свершённое деяние придётся ему ответить по всей строгости. И одна из первых «обязательных формальностей» по делу, согласно нормам УПК РСФСР[7] – допрос гражданина Десяткина в качестве подозреваемого в совершении преступления, предусмотренного частью второй статьи сто семнадцатой УК РСФСР.

– Фамилия?

– Десяткин. На зоне, как, впрочем, и некоторое время до неё, носил кличку «Червонец». Символичную, кстати. С некоторых пор роковым образом корректирующую мою непростую судьбу.

– Привычно скорректировав её и на сей раз, опять безжалостно подведя вас, как говорится, под монастырь? Но, отвечайте-ка строго по существу, Десяткин. Только на прямо поставленные вопросы. Следствию нисколько не интересен символизм ваших кличек, пусть он будет хоть трижды роковой…

В голосе следователя, несмотря на отработанный практикой казённый тон, тем не менее неосторожно проскользнуло, выдав себя, то самое благодушие, вызванное лёгкостью расследуемого дела. И подследственному с многолетним «зэковским» опытом грех было этой слабинкой «гражданина начальника» не воспользоваться.

– Извини, прокурор, но даже незначительная на первый взгляд деталь может существенно повлиять на ход расследования и дать делу неожиданный поворот.

– В вашем деле, Десяткин, вряд ли возможны крутые повороты и неожиданности. По-моему, всё тут предельно ясно. Так что, прекращайте ненужную болтовню, иначе допрос будет прерван – обойдёмся без ваших показаний, правдивость которых всё равно маловероятна.

– Ещё раз извини, прокурор, – примирительным жестом поднял руки ладонями вперёд Десяткин. – Не сердись. Просто мне кажется, что ты – человек нормальный, ещё не совсем испорченный системой, и способен на независимые от мнения начальства выводы.

Наконечный, несмотря на непозволительно панибратское, невиданное на допросах обращение подследственного к следователю на «ты», называющего его при этом просто «прокурор», без принятых в подобных вариантах процессуального общения слов-приставок вроде «товарищ» или «гражданин», на этот раз почему-то, может быть в глубине души польщённый коварно-изощрённым комплиментом, а может – просто из любопытства, решил сдержаться, не стал сразу перебивать, останавливать «потерявшего нюх» Червонца. А тот спокойно, как за чашкой чая, продолжал:

– Поверь, прокурор, я со всей искренностью, от души говорю, без малейшего тайного умысла наладить отношения, и нисколько не обижусь на тебя лично, когда наш самый гуманный суд в мире вкатит мне после твоего расследования очередной червонец. А после его полного отбывания, то есть ровно через десяток лет, прямо от «хозяина»[8] с удовольствием наведаюсь, если, конечно, не будешь против, к тебе в гости пообщаться чисто по-человечески, по-братски. Ведь человек человеку брат – так, кажется, прописано в вашем Моральном кодексе строителя коммунизма? А мы с тобой, прокурор, братья ещё и…

– Очередной, говорите? – c претензией на строгость Наконечный жёстко

прервал собеседника, дабы пригасить слишком всё-таки, при всей необычно интересной и в целом безобидной оригинальности поведения, непозволительно вольную манеру разговора подследственного, который доразглагольствоваться мог в таком духе до чего угодно. Брат, тоже… – Ну, то, что вы судимы, да неоднократно, для следствия не секрет. А вот почему именно «червонец»? Ведь санкции растяжимы практически все – от стольки-то, и до стольки… Скажем, в настоящем случае вы с одинаковым успехом можете получить и пять, и шесть-семь, а то и все десять лет, то есть тот самый «очередной червонец», о котором с таким мазохистским наслаждением рассуждаете.

– А вот об этом я с удовольствием расскажу буквально через считанные минуты. Ведь в бланке протокола допроса есть отдельная графа на данную тему, и я исчерпывающе отвечу на все вопросы. Ну и, если позволишь, прокурор, подробно разъясню причину своей уверенности как в содержании предстоящего приговора, ни кассационной[9], ни надзорной[10] жалоб на который я подавать, ввиду их полнейшей бесперспективности, пусть не волнуются твои начальнички, не стану, так и в мере наказания, которая, попомнишь мои слова, будет в точности совпадать с высшим пределом санкции соответствующей части вменённой мне на этот раз статьи уголовного кодекса.

– Языку вашему, Десяткин, надо отдать должное, – с нескрываемым, без малейшей фальши уважением выдохнул Наконечный, – не то чтобы совсем он без костей, но по лингвистическому уровню вполне литературная речь ваша явно превосходит многое из того, что мне приходилось слышать даже от куда более образованных уголовников. Как будто не в той среде вы воспитывались, что на самом деле. Прям, Цицерон-самоучка современный. Можно сказать, доморощенный корифей ораторского искусства. Но, продолжим, однако. Имя?

– Корифей.

– К-хх, п-фф!.. А вот это уже, к-х-х, перебор, Десяткин, – оскорбился,

поперхнувшись и чуть не задохнувшись от такой запредельной наглости подозреваемого следователь. Да и любой на его месте воспринял бы услышанное как форменное издевательство. Или – как симулянтскую попытку подследственного изобразить бред сумасшедшего с целью вызвать подозрение в его неполной вменяемости, что, в свою очередь, при хотя бы частичном медицинском подтверждении может спасти от уголовного наказания за совершённое преступление. Если не совсем, то как минимум на время лечения, которое в психиатрических больницах затягивается иногда на годы.

– Не сочти за дерзость, прокурор, но, значит, опера ваши не ознакомили тебя с моими полными установочными данными. А обязаны были, поскольку паспорт у меня не изымался по причине его отсутствия – не успел ещё получить после недавнего освобождения из мест лишения свободы, да и других документов никаких, кроме справки об освобождении, которую опять же где-то затерял. Поэтому тебе и известна только моя фамилия, которая сейчас на слуху у всего района. Кстати, чтобы ты лично понимал меня правильно и не думал, что я издеваюсь, отвечая на некоторые вопросы, сообщаю совершенно правдиво: первоначальная, школьных лет кличка моя – «Цицерон». Награждён был ею именно за неплохой лингвистический уровень, как ты изволил верно подметить, моего литературного, может быть и вправду без костей языка. «Червонец» уже потом появился…

– К-х-х!.. Вообще-то, ознакомили… – Наконечный конечно же читал, прежде чем приступить к допросу, справку-«объективку» на Десяткина, представленную начальником уголовного розыска. Но на имя почему-то внимания не обратил (надо бы переложить эту бумажку на видное место – не помешает). Понимая, что, скорее всего, над ним и не думают издеваться, и соображая, как лучше выйти из глупой ситуации, счёл наиболее правильным продолжить допрос как ни в чём не бывало.

– Итак, ваше точное, по буквам, в связи с необычностью, имя-отчество…

– Ко-ри-фей Е-ре-ме-е-вич, – вежливо ответствовал подследственный. – К маме моей все претензии, пожалуйста.

– Хм-м… своеобразное имечко…

– А как же! Я ведь по нации, извини, прокурор, что теперь уже сам забегаю вперёд к последующим пунктам протокола, алтаец чистопороднейший. А у алтайцев, во всяком случае в прошлые годы, люди сказывают, и не думаю что сильно врут, было то ли в моде, то ли в обычае давать имена родившимся младенцам по первому услышанному в этот день слову. Возможно, по радио прозвучало в конкретный момент слово «корифей», или кто-то из присутствовавших его произнёс.

– По национальности, а не по нации. И стопроцентный, наверное, в крайнем случае уж чистокровный, а не «породный», человек ведь…

– Спасибо, что хоть ты, прокурор, меня пока за человека числишь.

– Человеком. А если «за человека», то правильнее будет «держишь» или

«считаешь», а не «числишь». Поторопился я с признанием в вас «Цицерона». Но, всё-таки, не сами ли вы назвали себя «Корифеем» при очередной замене документов, удостоверяющих личность?

– Обижаешь, прокурор. Всё мною сейчас сказанное легко проверить.

– Что ж, это идея. Вот, давайте-ка прямо сейчас, не сходя с места, и попробуем. Один из моих однокашников прокурорит как раз на вашей малой родине – в не так уж и далёкой отсюда Горно-Алтайской автономной области. С фольклором вашим местным должен быть знаком. У него и спросим, – Наконечный потянулся к телефону и, набрав «07», сделал срочный заказ.

– Владик, здорово, чертяка! – радостно приветствовали через считанные минуты с другого конца «провода». – Пропащая душа, ты когда на охоту явишься?

– Да тут своя охота достаёт… Ты мне, пожалуйста, вот что скажи, у вас какие-то местные фольклорные особенности с именами существуют? Ну, в честь ярких явлений, выдающихся деятелей или событий… типа распространённых в своё время послереволюционных «Виленов»[11], «Индустриализаций», или по названию предметов, профессий, по роду занятий, а может, что-нибудь вроде первого услышанного в день рождения младенца слова. Скажем – Корифей…

– Есть такое. Я даже каталоги разные, в том числе и имён, начал на память составлять. Вообще, своеобразных необычностей здесь тьма. И, если хочешь в чём-нибудь убедиться собственными глазами и ушами, приезжай-ка всё-таки на охоту. Такого увидишь и услышишь! Разрешение на отстрел медведя – полсотни рубликов всего-навсего, а до недавнего времени бумага такая вообще даром выдавалась. Лицензия на марала – сороковник. Ты чистый пантокрин, добываемый из маральих рогов, а паче чаяния пантогематоген когда-нибудь пробовал? Скажу по секрету: это добро, поставляемое отсюда в Москву напрямую к столу наших кремлёвских старцев (произнося два последних слова, собеседник понизил голос до полушёпота, видимо небезосновательно опасаясь «штатного» прослушивания своего рабочего телефона службами государственной безопасности), то есть (переходя на обычный тон) высших руководителей нашего государства, помогающее им оставаться долгожителями и в мозговой деятельности, и в пищеварении, и по чисто мужской функции, и вообще… производится туточки. Под неусыпным надзором, между прочим, правоохранительных органов в лице, в том числе, и некоторых твоих друзей. А винторогий дикий баран или, по-книжному, архар, тот и вовсе, встречаясь в нашей горной тайге чуть ли не на каждом каменном уступе по-над вдоль любой тропы, в червончик обходится!

– Червончик? Хм-м… Смотри-к, как раз тут с одним свела судьба.

– Чего-чего? Что, говоришь, за судьба? Плохо слышно… Ну, чёрт с ними, козлами за червонец, ты про имена спрашивал… Так вот, имя Корифей на общем здешнем фоне звучит не так уж и уникально. Вот Тракторист или Танкист – это уже кое-что. Кстати, Танкист Одушевич, фамилию, к сожалению, запамятовал, – известный в области, уважаемый интеллигентный человек, чуть ли не главврач облбольницы. Его портрет – на областной Доске почёта в центре Горно-Алтайска. Так что, кто не верит, пусть проверит. Не в диковинку у алтайцев имя Указ, есть Перепись, Инженер, Капитан, Казак и даже Телефон. Встречался я, и лично беседовал со старушкой – ветераном войны и труда по имени Пионер… Да, проходили недавно по делу у одного моего коллеги братья-близнецы, кажись, из Онгудайского района родом, профессиональные асы-охотники – белку в глаз бьют – Патрон и Капсюль. Так что… Приезжай-ка на охоту, а?..

– Спасибо, Николаич, огромное, бутылка с меня! Насчёт охоты давай созвонимся на днях, а сейчас извини, веду допрос. Пока, дорогой…

– О-о! – лицо Десяткина-Червонца расплылось в улыбке. – Мы с твоим другом, прокурор, в какой-то мере тёзки, можно сказать.

– Так он же никакой не Корифей…

– Я про отчество. Кровный отец у меня был Николай, но он сбёг от моей мамки, охмурённый другой женщиной, даже не дождавшись моего рождения. Мать, любившая его, говорят, патологически сильно, аж до умопомрачения, впала от обиды и отчаяния в какую-то прострацию, махнула на свою судьбу рукой и, не успев оклематься после родов, равнодушно и слепо вышла замуж за первого поманившего её мужика по имени Еремей, а по отчеству, гляди-ка, опять фольклор – Газетович… Смутно помню, как, лаская меня, малыша, она, забывшись, напевала словно в бреду: «Корифейчик ты мой, капелька колюнькина…», а дико ревнивый отчим Газетыч, заслышав это, бил её нещадно. Так что, настоящий я – Николаевич, а Еремеевич – всего лишь паспортный.

– Не многовато ль посторонней лирики для первого допроса? – насколько мог сурово сдвинул брови хозяин кабинета, которому даже напускная, нарочитая строгость давалась с трудом: чем-то импонировал ему этот слабо вписывающийся в типичные внешне-портретные рамки матёрого преступника подследственный. – Та-ак, значит, говорите, Корифей, приёмный сын фольклорного Еремея Газетовича… что ж, пусть будет так. Год рождения… ясно. С национальностью разобрались… Образование – как и предполагалось… Судимость… Так-так-та-ак, лжеинтеллигент Десяткин, вот видите, насколько объективно ваша «объективка» подтверждает правоту осведомлённейшего майора милиции Поимкина, резонно считающего вас непростым парнем: и впрямь не одна она у вас, болезного, а целый список… Ну, первая – пустяковое

детское воровство игрушки из магазина, до серьёзной кражи тут как до луны.

– Беда только, что в тот самый день исполнилось мне четырнадцать лет и достиг я возраста, с которого, а не с шестнадцати как обычно, согласно статье десятой нашего с вами чтимого УК РСФСР человек за некоторые преступления, включая кражу, несёт уголовную ответственность как взрослый.

– Так уж и совсем как взрослый? И это вы-то чтите кодекс?..

– О кодексе вопрос дискуссионный. А насчёт ответственности – ну… для подростков разве что подход помягче. Кража-то ведь и впрямь ерундовая: ма-а-ленькая такая легковая автомашинка с пультом дистанционного управления на проводе – редкая в те времена вещица. Не по возрасту уже, конечно, игрушка, но по причине материальной бедности семьи у меня никогда раньше ничего подобного не было. Вот и не удержался от подарка себе в день рождения, что обернулось уже подарочком иного рода… От колонии, правда, на первый раз Бог миловал, но формальной судимости как таковой избежать не удалось – суд назначил, как тебе, прокурор, наверняка известно из лежащей перед тобой шпаргалки, минимальный срок лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора.

– Да-а, действительно невезуха. На день бы раньше, и – … Что ж, поехали дальше. Вторая ваша судимость тоже по существу зряшняя – типичное юношеское хулиганство: драка из-за девчонок на танцплощадке. Бывает со многими, но зачем, непонятно, на глазах всего честного народа ставить соперников на колени и заставлять их во всеуслышанье в чём-то каяться?

– Век мне, прокурор, свободы не видать, если бы ты на моём месте поступил мягче, когда на твоих глазах какие-нибудь хамы вздумали оскорбить девушку. Неважно, твою или просто незнакомую.

– Давайте, Десяткин, без лишнего морализаторства! Значит, на этот раз вы всё же загремели. Как говаривал один знаменитый киноартист, под фанфары…

– Но, как опять же наверняка видно из твоего документа-подсказки – ненадолго. Был условно-досрочно освобождён за безупречное поведение.

– Документу я, конечно, вынужден верить, но аналитически не догоняю что-

то: своенравный Десяткин – и за хорошее поведение… Нонсенс!

– Неисповедимы пути…

– Ох, вы и фрукт! Ладно, судимость следующая – а вот это уже, «Цицерон» вы наш изящноречивый, посерьёзнее. И не просто серьёзнее, а – крайний предел уголовщины: сто третья, убийство. Умышленное, Корифей Еремеевич! И полные десять лет оттянули, от звонка до звонка…

– «Червонцу» – червонцево, как любил выражаться безжалостно пустивший под откос мою не совсем ещё пропащую к тому времени жизнь следователь по третьему моему делу.

– Так вы же её сами и пустили под откос, Десяткин!.. Лишив, между прочим, человека жизни, которую не вернёшь. И не купишь ни за какие деньги.

– Ой, ли?..

– Ну, хватит. «Ой, ли» будет потом. А на сегодня философии более чем достаточно, – глянул на часы Наконечный. – Допрос приостанавливается до завтрашнего утра. В десять ноль-ноль продолжим. Охрана, уведите…

– Мне и самому, поверь, прокурор, мало радости во всей этой философии.

И, ей-богу, не со злым умыслом наказываю тебя сейчас наверняка предстоящей бессонной ночью. Скорее даже не одной, а многими… Просто удержать в себе это заявление, прости, не могу: я никогда не убивал человека и не насиловал женщины, – как ушатом ледяной воды окатил Наконечного, прежде чем удалиться в сопровождении конвоя, подследственный. – Хотя от других, менее тяжких, грехов вовсе не отмазываюсь. И воровал, бывало, по мелочи, и хулиганил иногда. Но «червончики» мои тюремные – из другой оперы. И оба мы с тобой – заложники судьбы. Ты максимум через пару месяцев следствия подпишешь, а после беспрепятственно, как по маслу, утвердишь у своего «шефа»-прокурора для передачи дела в суд безупречное по форме обвинительное заключение и тем самым несправедливо одаришь меня «червонцем», я – несправедливо этот червонец отсижу. Полностью. Как ты метко выразился – от звонка до звонка. Так уже было, и так будет. Всего доброго. Ещё раз приношу свои извинения, но, как порядочный человек, ты

теперь можешь и вправду лишиться сна…

IV

И не сомкнул этой ночью ни на минуту своих обычно ясных, но теперь затуманенных глубокой кручинушкой глаз Владислав Игоревич.

По опыту он, конечно, знал, что подавляющее большинство советских «зэков», как и во всём, наверное, мире начисто отрицают справедливость вынесенных в отношении них судебных приговоров, и на вопрос, за что сидел или сидит, чаще всего категорично отвечают: «Ни за что». Поэтому утверждения подследственного «не убивал» и «не насиловал» по всей здравой логике должны быть сейчас так же категорично проигнорированы. Но, почему-то, в данном случае опыт не виделся Наконечному всенепременным условием для такого игнорирования. В жёсткое противоборство с опытом, логикой, да и просто со здравым смыслом, отчаянно призывавшим не лезть на рожон, когда всем всё «и без сопливых ясно», уже далеко не впервые за годы его нынешней деятельности вступило врождённое наконечниковское сверхчутьё на несправедливость, при практически всегдашнем безошибочном срабатывании которого «настырная упёртость» этого «какого-то не такого, не от мира сего» следователя становилась поистине несшибаемой, что уже создало ему немало сложностей по службе. И по причине чего он, будучи в знаково-переломном в отношении жизненных достижений «христовом»[12] возрасте, носил в петлицах всего три маленькие «старлейские» звёздочки юриста второго класса, тогда как многие даже не самые башковитые и не слишком целеустремлённые его однокашники давно донашивали «четырёхзвёздный первоклассный» чин. Ну, а кто поумнее да попрактичнее… – степенно расхаживали в петлицах младших советников юстиции с большой солидной «майорской» звездой, а то и – советников с двумя «подполковничьими».

Та же «настырная упёртость» сыграла, увы, не созидательную роль и в

личной, семейной его жизни, неполадки в которой очень часто и легко прерывали карьерный рост даже самых удачливых, талантливых и перспективных советских служащих. А от Влада Наконечного, чуть не с пелёнок грезившего о победоносной профессиональной своей борьбе со всяческой неправдой на этой планете, за неполные семь лет службы в прокуратуре ушли уже две жены. Вот вам и карьера… Третья жена – независимая, как и он сам, нравом таёжная красавица Дарья, после недавней свадьбы с которой ещё не были даже полностью распакованы коробки с подарками, похоже, в последнее время тоже начала о чём-то задумываться в меру своей особой, впитанной с молоком матери наблюдательности как родившейся и выросшей в лесу дочери и внучки потомственных егерей[13]: слишком натянуто, со слишком фальшивыми изображениями улыбки, больше походящей на гримасу, здоровались с её мужем первые лица района и их приближённые. И если при общении с первыми лицами не всегда угадаешь, о чём они думают на самом деле, с приближёнными проще: их поведение в момент «здоровканья» – лучший индикатор общественно-политического положения, веса и перспектив в районе, а то и в областном масштабе любого местного должностного лица. Ведь осведомлённость этих «мелких сошек» об истинном отношении и мнениях партийно-советских «вождей» к кому и о ком бы то ни было на всех этажах номенклатурной иерархии бесспорна.

Но, хоть зачастую и с натяжкой в улыбке, а всегда исключительно вежливо, вплоть до слащавой до приторности, и это тоже успела подметить наблюдательная Дарья, здоровались с Наконечным на территории района практически все. И многие из этих «практически всех» такую вежливость демонстрировали на всякий случай: слава за Владиславом Игоревичем с начала его работы в этих краях ходила неоднозначная. С одной стороны, не отнять у него было исключительной принципиальности в правовых оценках. И в душе всякий, кто его знал, эту принципиальность признавал без колебаний и сомнений. А знали его опять же практически все, ибо масштабность личности «прокуратурского» следователя Наконечного на каждом новом месте его службы после очередного, как правило, всё дальше и дальше от областного центра перевода из более крупного и развитого района всегда в район менее интересный по всем показателям и безусловно худший по перспективам служебного роста, быстро оценивал каждый, кто хоть каким-то образом соприкасался с правоохранительной системой. А поскольку никак не соприкасающихся с нею среди представителей сельской интеллигенции, наверное, не бывает, то не было и открытых проявлений хоть малейшего неуважения или пренебрежения к его персоне.

Да и талантлив был, чёрт, раскопать в интересах дела мог такое… что хоть детективный роман пиши. Потому и реальной помощи потерпевшие от какого-либо беззакония ждали в трудных случаях, конечно же, от него. Во всяком случае, от него – в первую очередь. Точно так же, как именно от способного на истинные чудеса в работе, хотя и небеспроблемного, частенько раздражающего своей «недостаточной управляемостью» и некоторыми другими «личностными особенностями» (читай «условно-допустимыми отклонениями от нормы») сотрудника прокуратуры Наконечного ждало начальство реальных, а главное скорых результатов расследования самых запутанных преступлений, особенно когда дело, ввиду его какой-то значимости, находилось на контроле в «верхах». Как видим, элемент незаменимости здесь несомненно имел место.

А с другой… как уже наверняка начал догадываться проницательный читатель, присутствовала в его репутации, помимо прочих интересных черт и качеств, доля скандального. Скандального, увы, настолько, что серьёзному, дорожащему карьерой человеку не с руки было бы числиться в общественном мнении в его близких друзьях. «Отколоть» Владислав был способен какой угодно «номер», если это хоть в малейшей мере могло помочь защите попранной законности. Вплоть до прямого конфликта с любым неверно, по его мнению, понимающим или неправильно трактующим эту законность должностным лицом, хоть с самим (свят, свят, свят!) председателем райисполкома или, ещё ужаснее, – с первым секретарём райкома. Человек-парадокс, да и только!

Кстати, именно необъяснимое с позиций общественно-политического самосохранения, бессмысленное в оценках окружающих противостояние одному из первых райкомовских секретарей и свело на нет на первой же ступеньке служебной лестницы на редкость успешное начало трудового пути не худшего выпускника авторитетнейшего юридического вуза страны.

Распределился по окончании института Влад Наконечный стажёром-следователем прокуратуры в сильнейший не только экономически, но и передовой в выполнении государственных планов по всем прочим направлениям и во всех сферах жизни, крупнейший численностью населения, центральнейший географически район стабильно развивающейся и интересной в очень многих отношениях области страны. И сразу, в первые же недели работы безупречно, даже филигранно, при этом играючи, без сверхнапряжения выполнил несколько непростых служебных заданий, сразу заявив о себе как о неординарном, с хорошим потенциалом специалисте. Начальство не скупилось на похвалы и щедрые обещания, замаячили перспективы ускоренного должностного роста. Но… на его беду, не дожидаясь, пока он расправит хорошенько крылья и улетит куда-то повыше, близкие люди – сначала родная сестра, а вскоре и любимая жена первого лица (надо же!..) именно этого района немного поторопились –вступили в конфликт с законом. Да в обоих случаях в конфликт такого рода, что не только скрыть его факт от статистического учёта, а и не произвести по нему официального расследования, особенно в первом, «сестринском», с лишением человека жизни связанном, было никак невозможно. Подследственностью же своей оба эти случая подпадали под районную прокуратуру, в штате которой единственным следователем числился на тот момент молодой новичок Наконечный. И как ни веди дело, прокуратура в любом случае – обвиняющая, в отличие от адвокатуры, сторона. Значит, на дружеские чувства, что самих обвиняемых, что и их родственников даже не особо рьяным её сотрудникам рассчитывать трудновато. Ну, а в данном случае, в оппонентах с первым секретарём лично – это особенно накладно, ведь с партией в отношении её руководящего состава любого калибра в СССР шутки плохи.

Ну, как, если не откровенной невезухой можно ещё назвать такое? Да ещё, как масло в огонь, этот втемяшившийся не к месту в голову закон Мерфи: «если начало выдалось плохое, дальше будет ещё хуже»… Явный намёк на отдалённые последствия любой сегодняшней неосторожности в разрешении сложившейся ситуации.

Профессионально-качественное и благодаря такой же, как повышенная интуитивность, врождённой добропорядочности Владислава, предельно объективное расследование уже по первому из упомянутых случаев добром для него не кончилось. Это когда сестрёнка «хозяина района» ударом утюга по голове убила наповал своего допившегося до белой горячки мужа в ходе просмотра вечерней новостной телепрограммы за то, что тот в очередной, окончательно доконавший женщину раз, обвинил её в намерении вступить в половую связь с диктором, только и ждущим удобного момента, чтобы незаметно вылезти для этого из телевизора. Честность и добросовестность стоили многообещающему молодому специалисту для начала партийного билета.

Нет, из рядов КПСС[14] Наконечного никто не изгонял по той простой причине, что в рядах этих он никогда не состоял – не успел ещё. Теперь же, к великой своей досаде, мог туда не попасть совсем, во всяком случае в период работы в этом районе. И даже, с учётом влиятельности первого секретаря, – в любом другом районе этой области. А вероятно, о вступлении в партию, без коего заманчивое восхождение к сияющим высотам прокурорской карьеры заведомо под большим вопросом, можно забыть и на всю оставшуюся жизнь – репутационный шлейф «неадекватного скандалиста», неуживчивого с властями, будет тянуться за ним в служебных характеристиках, накапливаемых в личном деле сотрудника Прокуратуры СССР, многие годы, вплоть до ухода на пенсию. Не нужны скандалисты никакой, наверное, партии в её рядах. В тесных сплочённых рядах правильнейшей в мире коммунистической – особенно…

Сестру партсекретаря по окончании следствия, блестяще проведённого Наконечным, судил выездной состав суда из другого района. Формально – для максимальной объективности, ведь «свои», местные, судьи – тоже живые люди, и могли не устоять перед авторитетом «первого». На самом же деле – лишь для внешнего соблюдения этой пресловутой формальности: ну, неужели руководящие лица смежных территорий не договорятся друг с другом на их уровне, который фактически, с учётом всех факторов их многогранной ответственной деятельности повыше, наверное, и пошире районного.

И, тем не менее, «авторитет первого» за пределами своего района на этот раз не сработал – срок в два с половиной года лишения свободы суд, на голову молодого следователя, женщине всё-таки «впаял». Но, «на голову» – вовсе не означает, что вопреки его убеждениям и действиям. С точки зрения законности и просто человеческой этики Наконечный был здесь чист как слеза ребёнка. И целью расследования, согласно ленинскому «главное в наказании не жестокость его, а – неотвратимость», было для него, естественно, вовсе не добиться во что бы то ни стало максимальных санкций для виновной, или, наоборот – путём каких-то манипуляций с квалификацией преступления освободить её от наказания. Владислав лишь честно хотел восстановить полную картину происшествия и установить объективную истину по делу! А доподлинно зная все обстоятельства преступления, легче сориентироваться и в отягчающих, и в смягчающих… Ведь это было первое его дело по расследованию такого тяжкого преступления как убийство, да к тому же притянувшее к себе нездоровый ажиотажный интерес не только населения всего района, но и областной партийно-государственной номенклатуры. Поэтому закончить это дело следовало только одним образом – по чести и по истинно прокурорской совести, которая, как высказывался в своё время один из видных советских теоретиков и практиков юриспруденции[15], должна быть чище, чем снега альпийских вершин.

Ну, а если обстоятельства в облике вышестоящего руководства и в виде опасений за свою дальнейшую судьбу давят на твою совесть уже в самом начале твоей службы закону так, что от мечтаний о пожизненной чистоте, сравнимой с альпийской снежной, она, совесть когда-нибудь, хочешь не хочешь, а вынуждена будет компромиссно отказаться, если, конечно, желает тебе добра? Как тут прикажете быть?..

V

Чёрт бы его забрал, этот будильник! Никакого снисхождения к хозяину… Разве можно так тарахтеть прямо в ухо промучившемуся всю ночь без сна человеку? А всё этот Десяткин, философ с большой дороги: «не спа-ать тебе, прокурор, долго, до-о-лго…» Ничего-о, сегодня на допросе он своё получит. Начало, кажется, в червонец, тьфу, в десять? Сейчас – семь. Позвоню-ка «шефу», скажу, что приболел и на утреннюю пятиминутку к девяти не могу явиться. А в сэкономленное времечко попробую подремать ещё хоть немного…

VI

– Так на чём мы остановились, Десяткин?

– Виноват, на твоей, прокурор, бессоннице.

– Ну и зловредный же вы человек, Корифей Еремеевич!

– Если можешь, прости, прокурор, что я позволил себе так резко огорошить тебя правдой-маткой. Не стоило, пожалуй. Ведь кому эта правда нужна… разве что только… да и то…

– Что «да и то»? Выражайтесь яснее, или прекращайте-ка совсем посторонние разговоры!

– Извиняюсь, прокурор, но ты спросил, я – ответил. Хорошо, давай по делу.

– Ну, спасибо, Десяткин! Какое любезное соблаговоление поговорить с представителем закона по делу. Ну, орё-о-л…

Что-то вдруг разбалансировалось в Наконечном, он был на грани потери самообладания. А почему, понять никак не мог. Может, в результате бессонной ночи? Вряд ли только поэтому. Сколько их уже было, таких ночей… Уставать ты, видимо, начал, Владислав Игоревич. Или эта работа изначально не для тебя?.. Потому и не блистает твоя служебная биография наградными реляциями? И Червонец этот… насквозь, что ли, «рентгенит» внутреннее твоё состояние.

Не желая показать более уравновешенному в настоящий момент подследственному своей слабости, Наконечный решил прибегнуть к испытанному способу выхода из подобных ситуаций – подчёркнутой официальности в тоне разговора:

– Сейчас, гражданин подозреваемый, сразу после допроса, будет проведено опознание вещественного доказательства. А потом – дополнительный допрос по результатам. Затем, логично, предъявление обвинения, и опять допрос, уже в качестве обвиняемого. Выдержите, Десяткин, в первую очередь морально? Ведь крыть вам будет явно нечем.

– А я с первой минуты моего задержания готов, прокурор, к червончику своему и морально, и физически. Так что, для меня, как, смею думать, и для вас тоже, все эти процедурно-процессуальные моменты и всяческие следственные действия – всего лишь неизбежная дань формальности, которую надо пройти. Значит, пройдём, куда деваться…

– Хорошо, хоть в этом наши мысли совпадают – формальность есть формальность. Результат, конечно же, предопределён: обвинительный, и только обвинительный приговор. А вот к вашей упрямой уверенности именно в десятилетнем, и никаком другом, сроке наказания я отношусь всё-таки иронически. Всякое может быть. Да и в отношении справедливости заранее известного нам обоим исхода расследования у нас разные мнения. Даже – полностью противоположные. Вы утверждаете, что не было преступления, а следствие так не считает и готово предъявить вам полноценное, качественное обвинение уже сегодня, сейчас, не выходя из этого кабинета, что и будет сделано, как я пообещал, сразу после опознания вами небольшого вещдока. Вот так. А теперь продолжим ваш допрос пока в качестве подозреваемого. Вам понятно, надеюсь, в чём вы обвиняетесь, и готовы ли вы признать себя виновным в изнасиловании с угрозой убийством гражданки Выхухолевой Александры Евсеевны, то есть в совершении преступления, предусмотренного

частью второй статьи сто семнадцатой Уголовного кодекса?

– Обвинение понятно, а вот виновным себя признавать… М-м-м… Гражданин следователь, – Десяткин неожиданно вдруг перешёл в обращении к Наконечному с панибратского «ты, прокурор» на строго официальное, как и положено, «вы, гражданин…», – позвольте вопрос?

– Cпрашиваю здесь я. А вы будьте добры отвечать! Хотя… ладно, Десяткин, задавайте свой вопрос, только без этого вашего… цицеронства.

– Спасибо. Скажите, вы, случайно, не оговорились? Это всё-таки продолжение допроса подозреваемого в совершении преступления, или уже предъявление обвинения? Не просеку никак, по протоколу я вроде пока – подозреваемый, а по тону и прозвучавшему вопросу – самый что ни на есть обвиняемый… Или, заранее меня приговорив, правоохранительная система в вашем лице решила не церемониться, комкая таким образом процесс? Выходит, я прав в своих прогнозах?

Наконечный понял, что дал маху и слишком уж торопливо повёл сейчас начатый накануне допрос подозреваемого действительно как при предъявлении обвинения – «понятно ли, в чём обвиняетесь»… И готов был, извинившись, признать свою машинальную ошибку, допущенную, конечно же, под разлагающими чарами действующей исподтишка эйфории от удачного хода расследования: всё было супротив Десяткина, в том числе множащиеся словно грибы после дождя улики (преступление, кстати, в лёгкий летний дождь и совершено – какая символичность), которых собрано уже достаточно, и не только в виде вещественных доказательств, а и в совпадении первичных показаний свидетелей, сговор которых маловероятен по той простой причине, что опрашивались они одновременно несколькими оперативными сотрудниками в разных местах и неожиданно для каждого. А уж о медико-биологической стороне дела и говорить нечего – против науки не попрёшь…

Но вместо извинения получилось нечто обратное. И конечно по вине того же Десяткина, проявившего вопиющую бестактность, заговорив мало того что не дождавшись, вопреки элементарным правилам приличия, ответа собеседника на

свой вопрос, но и допустив процессуальное нарушение – без разрешения ведущего допрос должностного лица:

– А коли так, то зачем, гражданин следователь, зря напрягаться? Все ваши коллеги, начальство, да и общественность единодушно поддержат решение всобачить мне по суду твёрдый червонец. И вряд ли поймут иной подход. Так что предъявляйте хоть сейчас наверняка уже готовое обвинение, и – дело в шляпе…

– А вот это уже не тебе, подонок, решать, как мне себя вести и что кому когда предъявлять, – в тихой ярости побелевший лицом как мел Наконечный говорил почти беззвучно, но мало кто в этот момент осмелился бы подать свой встречный голос… – Я тут решаю, и только я! Ты понял?!

– Простите, ради Бога… – выждав довольно продолжительную паузу, кардинально сбавленным тоном произнёс решившийся, наконец, заговорить Десяткин.

Владислав Игоревич устало опустил веки, достал из верхнего ящика стола алюминевую цилиндрическую упаковку-патрончик с валидолом, вытряхнул на дрожащую от чего-то ладонь таблетку, бросил под язык…

В памяти всплыла вторая история с роднёй того злополучного райкомовского секретаря – уже не с сестрой, в случае с которой после убийства ею мужа следствие, хочешь не хочешь, было неизбежным, а с женой, против которой Владислав осмелился возбудить дело по тяжелейшей статье[16] без учета мнения «вышестоящих товарищей». Скандал тогда разразился настолько грандиозный, что не только районные и областные власти переполошились, а и столица нашей Родины Москва немало озадачилась по возможности бескровным его «загашением». В район вынуждена была направить специальную комиссию Генеральная прокуратура СССР с попутной целью заодно подразобраться, что там такое вообще творится в этих малопосещаемых «высокими» проверками медвежьих углах. Спасло отличившегося таким незавидным образом молодого следователя только то, что факты, вскрытые им с помощью известного своей неподкупностью энтузиаста-ревизора, перед приездом комиссии спешно направленного кем-то на лечение в психбольницу, в целом подтвердились.

Спасти-то спасло… но расследуемое дело было у Владислава комиссией изъято без объяснения причин.

У прокурора области на почве данного скандала случился инфаркт: ему, невзирая на заслуги, было приостановлено «до окончательных выводов комиссии» присвоение очередного, «генеральского», классного чина и, вдобавок, что особенно обидно, – обещанного «сверху» и с нетерпением ожидаемого с запланированным по этому поводу банкетом почётного звания «Заслуженный юрист РСФСР». Как тут не схватиться за сердце?

Формально наказывать Наконечного было не за что – юридически он был прав и предварительное расследование вёл качественно, без малейших нарушений процессуального законодательства и служебной этики. А неформально… временно исполняющий обязанности слёгшего в кардиологическую клинику прокурора области старший советник юстиции Александр Всеволодович Стюднев предложил ему «сменить по-тихому этот, ну его, такой проблемный район» на другой, «поспокойнее и подальше от шумного центра, поближе к живописной природе».

– Понимаешь, друг ты наш сердешный, – напутствовал Владислава перед этой первой его «ссылкой» и.о. областного, – первый секретарь сложнейшего района, успешно справляющийся с таким непростым хозяйством, хотим мы этого или не хотим, но был бы, в случае доведения сейчас этого дела до суда, досадной потерей для партии. Ведь судимость жены, да ещё за хищение в особо крупных размерах, да сразу после судимости родной сестры за какое-никакое, но убийство – политическая смерть для коммуниста такого ранга. А он, секретарь-то, не сам по себе свободно крутящийся-вертящийся винтик-шпунтик в сложном партийном механизме. На него, понимаешь, большие ставки сделаны: его давно уже прочат, да будет тебе известно, в областные руководители не абы какого, а высшего уровня. А некий глупыш с красивой боевой фамилией Наконечный, взялся, хоть и без прямого, верю, умысла, спутать уже разыгранную на таких высоких властных этажах, как обком и, смею тебя заверить, ЦК[17] серьёзную карту. Уж не прикажешь ли партии признать, что она ошибается, не тех кадров взлелеивает?.. Ох-х… способный ты, Влад, парень, а инфантильный[18] какой-то! Ну, ничего, жизнь впереди, надеюсь, большая, ещё образумишься. Меньше всего я хотел бы, чтобы оказался ты когда-нибудь там же, где лечится сейчас твой друг ревизор… Подумай на досуге.

– Но ведь состав преступления очевиден же! – в отчаянии возопил Владислав. – Ну, зачем, скажите, мы с вами вообще нужны? Чтобы со всей принципиальной строгостью сажать в тюрьму неграмотного пастуха за две козы, утерянных из стада по пьяни? И трусливо отступать перед роднёй первого же партработника, внаглую использующей это своё родство для воровства, убивая у народа всякую веру в справедливость. Или – всё-таки пытаться за соцзаконность в меру сил своих и совести бороться? Ведь мы же – прокуратура! Советская прокуратура…

– Есть ещё, молодой человек, неосознанная пока, к сожалению, твоими наивными мозгами государственная целесообразность. Высшего порядка.

– Выше, чем закон?!

– Ну, ладно, те сорок пять тысяч рублей, которые, согласно доносу твоего сумасшедшего ревизора, уворовала секретарская жена, возвращены государству?

– Насчёт сумасшествия ревизора и обоснованности его госпитализации в психушку лично я вообще-то сомневаюсь.

– Твоё, конечно, право, смельчак ты наш… но я бы на твоём месте некоторые поспешные ввиду недостаточного жизненного опыта догадки и выводы иногда придерживал при себе…

– И не «согласно доносу» уворовала, а де-факто. Вы это не хуже меня знаете. А возврат краденого – всего лишь одно смягчающее вину обстоятельство. Да и то под вопросом – почему это сделано только после вмешательства Генпрокуратуры?

– Но сделано же! Ущерб погашен пол-но-сть-ю!

– А резонанс населения? Главный бухгалтер районного узла связи вдруг тихо, не поставив в известность областное руководство, с помощью своего благоверного «пробивает» в райфинотделе ещё один фонд зарплаты для штата водителей и экспедиторов почтовых автофургонов, которые до этого без проблем получали деньги в областном центре, в кассе центральной базы. А облпочтамт, ни сном, ни духом не ведая об этой инициативе районного главбуха, продолжает привычно платить такую же зарплату тем же людям, которые половину полученного таким образом «навара» регулярно отдают своей благодетельнице. Все довольны, все смеются. Многие об этом знают, да помалкивают. Какое же может быть в народе мнение о прокуратуре, даже не пытающейся пресечь такое беззастенчивое обворовывание государства?

– Но ущерб-то, ещё раз тебе, упёртому, повторяю, погашен! Главбух осуждена общим собранием коллектива узла связи, ей объявлен выговор… Заладил, как попугай – состав, состав… Нет на сегодня ущерба, значит нет и состава преступления. Всё, вопрос закрыт.

– Я так не думаю.

– Тем хуже для тебя, касатик. Кстати, на новом месте работы квартира для твоей семьи уже освобождена.

– От кого… освобождена? Стоило ли… так поспешно.

– Не волнуйся, всё законно. Председатель сельсовета себе новый собственный дом построил, а его казённое жилище райисполком выделил прокуратуре.

– Без подвоха? А то… – эти слова, забывшись в бередящих до сих пор душу

воспоминаниях, Наконечный произнёс вслух, в очередной раз озадачив подследственного Десяткина, и не думавшего замышлять никаких пакостей.

Тот, однако, со всей заботливой искренностью осведомился:

– Гражданин следователь, вам тяжело вести допрос? Я чувствую себя

неловко… Ещё раз извините, если не так себя веду. Может, лучше прерваться?

– Нет, Десяткин, продолжим…

Наконечный опять задумался. Но уже не о прошлом своём «прокуратурском», по лексикону майора Поимкина, житье-бытье, а – о текущем моменте. Момент же этот, несмотря на видимую его простоту и ясность, уже не внушал почему-то безоглядного оптимизма…

Сажать насильника Десяткина, судя по совокупности обстоятельств, придётся, наверное, однозначно. Но опять эта интуиция, будь она неладна! Да ещё ко всему и прямое, вопреки объективным доказательствам, отрицание неглупым и вроде психически здоровым подозреваемым своей очевидной вины в совершении не только этого, но и, час от часу не легче, предыдущего тяжкого преступления, наказание по которому отбыто им полностью. Причём, отрицание с упорно демонстрируемой уверенностью в «предопределённом безжалостным роком» исходе нынешнего расследования с гарантированным назначением точно такого же предельного десятилетнего срока, как и за предыдущее… Всё это вносило необъяснимую сумятицу в мысли. Как бы, не дай и не приведи (Владислав в душе искренне перекрестился), раскаиваться не пришлось всю оставшуюся «прокуратурскую» жизнь за отправку на нары невиновного. Но, однако, пока что служебные обязанности надо выполнять…

– Значит, Десяткин, говорите, не насиловали с причинением телесных повреждений в ночь с пятницы на субботу гражданку Выхухолеву Александру Евсеевну тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения?

– Точно так, гражданин следователь, – в тоне голоса Десяткина не осталось ни малейшего намёка на развязность, и разговаривал он со всей внешней серьёзностью. – Не насиловал и не повреждал. Ни Выхухолеву, ни кого другого.

– А как же такое тяжёлое общее физическое состояние потерпевшей, плюс данные гинекологического освидетельствования?.. Результаты исследования мазков, взятых с ваших органов, само собой… Да в довершение всего её прямое указание на вас как на лицо, совершившее это преступление?

– Простите, гражданин следователь, но она ведь до сих пор, как мне

известно, не приходила в сознание. Как это она могла «прямо указать»?

– С чего вы взяли, что не приходила? Откуда вам это может быть известно вообще?

– В камерах и стены имеют обыкновение иметь, простите за каламбур, уши.

– Ну-ну… Так, вот, Десяткин, потерпевшая Выхухолева, когда лошадь доставила её под утро прямо к крыльцу милиции…

– А лошадь, извиняюсь, какая была?

– Судя по показаниям работников милиции – гнедая кобыла. А что?

– Да так…

– А какая вам разница насчёт лошади, если не виделись вы с Выхухолевой в ту ночь?

– А кто вам сказал, гражданин следователь, что не виделись мы с Шуркой?

Уж я-то ничего такого не утверждал.

– Так, значит, признаётесь?

– В чём?

– В изнасиловании при отягчающих обстоятельствах!

– В изнасиловании не признаюсь.

– Тьфу, опять двадцать пять! Вы же не отрицаете, что общались с ней как раз той ночью – только что сами сказали… Да и она собственными устами озвучила перед дежурными милиционерами, хотя и полувнятно, еле ворочая языком, но совершенно конкретно часть вашей клички. Это улика, понимаете вы или нет?!

– Не понимаю. «Полувнятно», «еле ворочая языком», «часть…» – и вдруг улика. Да, а как именно Шурка произнесла мою кличку? В каком контексте? По своей инициативе её озвучила, или же отвечая чей-то прямой вопрос?

– Вот и я, гражданин подозреваемый, о вопросах. Где-где, а в этом кабинете,

уже не первый раз напоминаю вам, задаю их всё-таки я. А вы будьте добры отвечать на каждый из них предельно честно, в своих же интересах. Если я однажды что-то и позволил вам по доброте душевной, это, однако же, не означает, что продолжаться такое может бесконечно.

– Спасибо, конечно, гражданин следователь, и на этом, но вряд ли в кабинетах, подобных вашему, что-то делается по доброте душевной. Здесь не благотворительная организация. Вот из любопытства – в это охотно поверю. Ещё раз простите за возможно бестактную болтовню, я готов отвечать на все вопросы предельно точно и чётко. И честно…

– Ну, вот и хорошо. Как вы понимаете, в ближайшие дни эксперты документально подтвердят факт вашего полового сношения с потерпевшей. Сношения далеко не мирного. Кроме ушибов по всему телу, под её ноготками обнаружены микрочастицы кожи и крови. Чьих кожи и крови, надеюсь, догадываетесь? Так что, царапины на вашей спине…

– Царапины страсти…

– Может, хватит ёрничать? – поморщившись, попросил Наконечный.

– Но я серьёзно, гражданин следователь, у нас на самом деле было свидание до того страстное, что до сих пор мурашки по телу. Представляете, десять лет все ночи напролёт я в зэковских снах своих мечтал только об одной женщине – Шурке. И мечта сбылась!

– Посредством насилия… да ещё такого жестокого.

– Нет!!! Сажайте меня, стреляйте, вешайте, режьте, но это любовь! Была…

– Ладно, Десяткин, о ваших истинных чувствах у нас ещё будет время поговорить. А сейчас, как я и обещал, прежде чем предъявить вам, вы правильно угадали, заранее подготовленное обвинение и допросить уже в этом новом, так сказать, амплуа, и перед тем как ознакомить вас тоже с заранее санкционированным прокурором постановлением о заключении под стражу, которое превращает вас из временно задержанного в юридически «полноценного» арестованного, проведём небольшое следственное действие, изобличающее вас настолько предметно, что никакое враньё тут уже не спасёт, поверьте. Это следственное действие я тоже уже называл: опознание вещественного доказательства.

Наконечный достал из портфеля упакованную в полиэтиленовый пакет грязную пластмассовую карманную расчёску. Расстелил на столе большой

бумажный лист, вытряхнул из пакета расчёску на него.

– Сейчас, в присутствии понятых, это вещественное доказательство, найденное на месте происшествия, будет вам предъявлено, как я сказал, для…

– Вы уже и место наше с Шуркой нашли? Молодцы, менты! А что ещё, кроме моей случайно оброненной расчёсочки, надыбали?

– Не ваше, до поры до времени, дело! Просто предупреждаю, что запираться вам нет никакого смысла. Частицы грязи на расчёске, а об этом буквально на днях также будет соответствующий документ экспертов, по своему химическому составу идентичны грязи, обнаруженной и на одежде потерпевшей, и на копытах её лошади, и на вашей обуви, которую вы даже помыть поленились…

– Не успел… слишком уж быстро ваши ищейки нагрянули. Так я ж честно признаю, моя это расчёсочка, – пожал плечами Десяткин. – И на той полянке у ручья с будто специально для таких приятственных дел наклонённым деревом в любовь мы с Шуркой, и это я тоже только что признал без всяких выкрутасов, поиграли ух, как бурно!..

– Уж куда бурнее…

– Зовите понятых, гражданин следователь, чего зря время терять.

– Михал Фролыч! – крикнул Наконечный в открытое, выходящее на «зады» прокуратуры, с видом на бревенчатый гараж с распахнутыми воротами, окно, в проёме которого в мгновение ока возникла изображающая полное внимание небритая конопатая физиономия примерно сорокалетнего мужчины в грязной, пропитанной всеми, наверное, существующими в мировом автохозяйстве горюче-смазочными веществами кепке сукна «букле», из-под которой торчали сродни по цвету медной проволоке, не менее промазученные, чем сама кепка, давно не стриженые лохмы. Голое по пояс, бледное, видимо, из-за слабой восприимчивости к загару, сутулое худое, в веснушках по плечам тело конопатого было так же сильно и сплошь измазано теми же мазутами-солидолами.

– Наше почтеньице, Владислав Игоревич!

– Ищи быстрее, Фролыч, соседа, и дуйте оба сюда. Протокольчик тут…

– А чего его искать? Тёзка тут со мной с утряни самоотверженно трудится. Потом и я ему подмогну на ихней территории, – прокартавил, не совсем хорошо выговаривая букву «р», водитель прокурорской автомашины Михаил Фролович, и кивнул в сторону, где за глухим деревянным забором располагался гараж соседствующего с прокуратурой районного комитета ДОСААФ[19].

– Опять оба в ремонте? С утра? – с усмешкой понюхал воздух Наконечный.

– Не-е, не подумайте, Владислав Игоревич, это, наверно, со вчерашнего небольшие остатошние явления: у внучонка моей кумы первый зубок на свет божий вылез, вот скромненько в родственном кругу и отметили… А нонеча «шеф» Михал Антоныча в командировку на личном автомобиле укатил, ну, служебную его лайбу мы на профилактику и поставили. Так, по мелочи… А вот нашему с вами «козлику»[20] сам чёрт велел с устатку кряхтеть да ломаться чуть не каженный день – свой десятилетний лимит он, вы же знаете, уже если не дважды, то полторажды точно откатал. Эй, Антоныч, где ты там? Давай сюда! Дело тут опять на сто грамм! Закону чуток послужить надобно.

Рядом с конопатым тут же, как из-под земли, вырос низенький животастый, такой же полуголый, грязный и небритый, но в отличие от своего бледнокожего коллеги очень загорелый добродушный мужичок приблизительно тех же лет в фетровой шляпе неопределённого из-за невообразимой перепачканности цвета:

– Здравия желаем, Владислав Игоревич!

– И вам не хворать! Значит, так, мужики… – Наконечный, поднявшись из-за стола и подойдя к окну, оглядел своих «штатных» понятых, готовых за «сто грамм» подписать для него любую бумагу и уже не первый год избавляющих нравившегося им своей человечностью следователя от поиска и уговаривания не всегда относившихся с энтузиазмом к «сотрудничанью с органами» посторонних людей, чтобы те «присутствовали и удостоверяли», как того требует в некоторых случаях процессуальное законодательство. – Нужно скоренько осмотреть для опознания подозреваемым по делу одну мелочь. Да не бомба, успокойтесь. Боюсь, однако ж, быстро не получится – в таком виде впускать вас в помещение прокуратуры не очень удобно. А пока отмоетесь, оденетесь хоть чуть-чуть цивильно…

– Кхе-кхе… Игоревич, а если как обычно?.. Душа горит, страсть!

Владислав Игоревич покосился на смирно сидящего подследственного. Подошёл к столу, взял бланк протокола:

– Не возражаете, Десяткин?

– Не возражаю, – ухмыльнулся тот.

Наконечный вынул из кармана пятирублёвую купюру, протянул вместе с бланком в окно:

– Где подписывать, знаете. А заодно сбегайте-ка, купите мне курева.

Повеселевшие конопатый и толстячок, быстро подписав чистый бланк документа, удалились в сторону ближайшей продуктовой торговой точки «покупать курево» некурящему следователю.

Прочие протокольные действия, последовавшие за осмотром расчёски, ничего существенного в копилку следствия не добавили – и следователь, и подследственный остались каждый при своём мнении.

Поскольку Десяткина как обвиняемого можно было держать под арестом уже спокойно до самого суда, Наконечный решил немного прерваться в непосредственных с ним контактах, запросить в архивах и тщательно изучить прежние уголовные дела Десяткина, поконсультироваться со следственным управлением облпрокуратуры, процессуально пообщаться с потерпевшей Выхухолевой по мере её выздоровления, вникнуть в её образ жизни, семейные и иные, если таковые есть, проблемы. А попутно разыскать и тех уже не проживающих в этом районе людей, кто принимал прямое участие в расследовании предыдущего десяткинского дела об убийстве.

Что-то такое ещё, кроме необычного поведения обвиняемого, смутно тревожило, а с какого-то момента принялось всё ощутимее терзать Владислава в этом примитивно-банальном на первый взгляд случае – вчерашний «зэк» порезвился «в меру своей испорченности», зверски изнасиловал «весёлого нрава», по определению того же майора Поимкина, бабоньку. Эка невидаль!.. Но… что именно тревожило и терзало, понять он пока не мог, и это выбивало его из колеи, лишало душевного равновесия. Не хватало, чёрт побери, ещё одного спора со своей служебной судьбой, очередного щелчка по носу и так уже основательно подпорченной карьеры!..

Пустить всё на самотек, и пусть катится этот корчащий из себя умника Десяткин на свой «зарезервированный безжалостным роком» уже не первый в его уголовной жизни «червонец» туда, куда так решительно настроился… И начальство «прокуратурское» облегчённо вздохнёт, и в целом дела, глядишь, веселее пойдут, коллеги и односельчане в своих пересудах о «взрывоопасности» Владислава Игоревича Наконечного поутихнут: наконец-то, дескать, чересчур прыткий следователь успокоился, присмирел, поумнел… А главное, и семейная жизнь потечёт более плавно, без тревожного повседневного ожидания очередной любимой женой очередного «выкрутаса» неплохого, в общем-то, мужа.

Когда конвой уводил по дощатому тротуару переднего двора прокуратуры обвиняемого Десяткина, навстречу, посторонившись, нетвёрдо пробрели довольные удачно складывающимся днём два приятеля-водителя Михаила – «прокуратурский» Фролович и «досаафовский» Антонович.

– Ба-а, Фролыч! – шепеляво присвистнув, проводил взглядом конвоируемого к стоявшей за калиткой милицейской машине Десяткина Михаил Антонович, и зашептал напарнику в ухо:

– Ты только позырь, на какую персону мы ноне бумаженцию подмахнули не глядя! Да ведь это ж двоюродный племянник жены главного ветврача того колхоза, где председательствует брат моего свояка Фадеича.

– Ай-яй-яй-яй-яй, Антоныч! Какого близкого родича помогаешь в тюрягу закрыть наглухо… И за что, спрашивается? Всего-навсего за то, что, как народ гутарит, зашпилил да поколотил при этом, аки родную бабу не всякий колачивает, подчинённую того ветврача, жена которого приходится тёткой злыдня, и у которого есть начальник колхозный, приходящийся братом мужа сестры твоей супружницы. Ох-хренеть! С кем я пью из одного стакана столько лет!..

– Да иди ты, Фролыч! Таким макаром кого хошь к любому анчихристу в родню причислить можно, хучь к фюреру фашистскому. А дело мы с тобой праведное делаем – облегчаем труд следователю и, значит, вносим свою лепту в борьбу с преступностью. Сам же говоришь – закону послужить надобно. Вот увидишь, как народ доволен будет, когда наш Игоревич вмандякает этому… по самые помидоры.

– А поэтому, стоит, наверно, попросить у Игорича ещё хыть на чекушечку?..

– Не даст.

– Эх, раскупорить свою последнюю заначку, что ли…

– Ой, последнюю… так я тебе и поверил! Что, бочковое пиво в баре у твоей Соньки перестало пену гнать?

– Не паясничай, а то обижусь!

– Ладно, ладно, пошли…

VII

Очередная еженедельная планёрка в кабинете прокурора области подходила к концу. Итоги подведены, планы уточнены.

– Ну и, напоследок, товарищи, – исполняющий обязанности прокурора области старший советник юстиции Стюднев с некоторой торжественностью оглядел присутствующих, – хорошая новость. Пока, конечно, неофициальная. Есть у нас с вами реальный шанс к концу года быть отмеченными, как лучшие в стране по раскрываемости тяжких преступлений. Так что, прошу, не откладывая в долгий ящик, подготовить списки для предположительного награждения самых результативных подчинённых каждому из вас специалистов, имеющих отношение к следственной работе. Может, если конечно всё сбудется, имеет смысл попутно поощрить и кого-то из рядов нашей доблестной милиции. Всё. Вопросов нет? Тогда…

– Разрешите, Александр Всеволодович? – подал голос удачно сегодня отчитавшийся, но отчего-то необычно глубоко задумчивый начальник следственного управления.

– Да-да, Василий Викторович, слушаем.

– Мы тут с Иваном Юрьевичем, нашим прокурором-криминалистом, находящимся сейчас, к сожалению, в командировке, немного обеспокоены… Я не хотел поднимать этот вопрос до возвращения Ивана Юрьевича, поскольку он лично изучал ситуацию и знает её глубже, чем кто-либо в нашем аппарате…

– Так-так, интересно, говорите, говорите! Иван Юрьевич ещё никогда впустую не бил в колокола.

– Ну, о колоколах речь вести пока рановато. Но когда вы только что объявили, что светит нашему коллективу попасть по итогам года в лучшие…

– У вас тут же появились опасения, как бы дырки под ордена не были просверлены впустую? Что ж, если убедите нас в реальности этих ваших опасок, будем признательны. И вместе, сообща устраним мешающие факторы.

– Дельце тут расследуется в междуречье…

– И что, не так расследуется?

– В целом-то, конечно, успешно, замечаний с нашей стороны нет…

– Так в чём же дело? И что вообще может случиться сверхординарного в такой несусветной глуши, где сложных для раскрытия преступлений отродясь не совершалось?

– Но… Александр Всеволодович… позвольте всё-таки…

– Ах, да, вспомнил! И теперь отчасти понимаю, почему меня сразу интуитивно так напрягло начало этого затеянного вами разговора. Ведь именно туда, в Междуреченский район, мы не очень-то уж и давно, кажется весной прошлого года, отправили в которую уж и не припомню по счёту «почётную ссылку» одного нашего ухаря, готового сажать всех подряд без разбору. И из-за которого Сергей Мартемьянович, наш с вами учитель и наставник, как угодил несколько лет назад в кардиологию, так и до сих пор всё по клиникам… Одного из лучших областных прокуроров, крепкого до этого как сталь, так капитально

из строя вывести! Только теперь, временно сидя в его кресле, я понял, какой это

нелёгкий груз и какая ответственность перед народом, государством нашим социалистическим. А какой-то сопляк…

– Извините, Александр Всеволодович, но Наконечный никогда не желал Сергею Мартемьяновичу ничего плохого и всегда уважительно к нему относился. Просто бывают стечения обстоятельств… А следователь он, хоть и не без дури иногда, но способный, если не сказать талантливый.

– Давайте конкретнее, без воды!

– В общем, профессиональной интуиции этого парня, как бы мы к нему ни относились, можно только позавидовать. И он намеревается убедить нас, что если следствие по упомянутому делу будет идти как идёт, и закончится как хотят районные власти и планируем мы, то рискуем оказаться в неудобном положении. От себя добавлю: особенно, будучи кандидатами в «лучшие по раскрываемости», сверлящие на своих мундирах, как вы, Александр Всеволодович, выразились, дырки под ордена.

– Рискуем когда? До или после «сверления»?

– Да в любой момент, как только, не дай Бог, изменится непонятный, с одной стороны откровенный насмешливо-издевательский, а с другой – наоборот, мрачный наплевательски-фаталистический настрой обвиняемого, и он вдруг вздумает добиваться пересмотра дела, да не просто судебного пересмотра по инстанциям после вынесения приговора, а и вообще нового расследования с нуля, да ещё и с передачей этого расследования другим, не из нашей области специалистам.

– Так что же это за дело такое интересное? И что там непредсказуемо неприятного для всех нас может выявиться? Выкладывайте!

– В целом следствие идёт нормально. Эксперты предварительно подтверждают наши первичные выводы. Практически доказано изнасилование по части второй сто семнадцатой статьи. Получен ответ на запрос о судимостях обвиняемого, в том числе о последней – сто третья, банальное бытовое убийство туриста-собутыльника в пьяной ссоре на привале. Факт тоже доказанный «на

все сто».

– И в чём же тогда проблема?

– Однако, несмотря ни на что, следователь всё-таки сомневается. Причём не только по факту изнасилования, но и по тому давнему убийству.

– Ну, знаете!.. Следователь, видите ли, сомневается! Он что, настроен против криминалистики как науки, против судебной медицины и, в конце концов, получается – против советского правосудия в целом?! Да-а-а, так мы далеко уедем… Уточните-ка, пожалуйста, когда обвиняемый освободился после отбывания по сто третьей и когда он совершил вменённое ему сейчас изнасилование? Промежуток времени большой?

– На воле погулял меньше месяца, даже новый паспорт не успел получить.

– Ну вот, видите! Классический рецидив. На путь исправления этот бандит, судя по всему, и не собирался становиться.

– Следует добавить, Александр Всеволодович, что сразу после его задержания по факту изнасилования он умудрился совершить побег из-под стражи, и пойман был только через сутки.

– Так это же прямое подтверждение!

– Косвенное, Александр Всеволодович…

– Хорошо, пусть будет косвенное. Но подтверждение же! Так что, уважаемый Василий Викторович, пусть всё идёт по заданному. Не будем без достаточных оснований ломать положительную отчётную статистику. Прокурора района обяжите усилить контроль за расследованием дела, и чтоб закончено оно было если не досрочно, то хотя бы вовремя. Ни дня задержки! Спрошу лично с вас. Предупреждаю, моей визы на продление сроков следствия не дождётесь ни при каких обстоятельствах. Следователя, сразу после подписания им обвинительного заключения – прочь из района куда подальше! Ну, не совсем, а на время, пока всё поутихнет.

– Но…

– Никаких «но»! Все свободны. Хотя… Василий Викторович, останьтесь на минутку. И вы, Борис Борисович, придвигайтесь поближе, – обратился и.о. областного к молча просидевшему всё заседание у краешка огромного совещательного стола невзрачному узкоплечему, возрастом чуть за тридцать, но уже успевшему изрядно полысеть бледнолицему, в больших роговой оправы очках с толстенными дымчатыми линзами мужчине, уже было взявшему, собравшись уходить, со стола в руки кожаную папку такой толщины, будто в её

недрах скоплены, согласно должности Бориса Борисовича, сведения обо всех событиях и сотрудниках облпрокуратуры за все годы её существования.

Должность этот человек занимал и в самом деле теснейшим образом связанную с внутренними делами в ведомстве и, в буквальном смысле судьбами его сотрудников. Служебной, конечно, стороной дела этих судеб.

При довольно скромном звучании – старший помощник прокурора области по кадрам и контролю исполнения, и, на первый взгляд, малозначительности, непрестижности в качестве ступеньки карьерной лестницы, очень редко бывала она, однако, занимаема людьми случайными и заурядными. А личность советника юстиции (в его-то годы!.. как бы неокрепшие ключицы не подломились под тяжестью таких звёзд в петлицах…) Бориса Борисовича Степчука, перенявшего по наследству от предшественника «штатную» кличку «Штирлиц»[21], вообще вызывала так называемый трясучий мандраж у всего без исключения кадрового состава облпрокуратуры. Побаивался его даже сам Александр Всеволодович – чёрт знает чего можно ждать от эдакого «контроль-субъекта»: тихий вкрадчивый голос, неслышная походка, ничего не выражающий, размытый сильно увеличительными линзами чудо-очков холодный взгляд удава, ничуть не теплеющий даже, когда «Штирлиц» казённо-вежливо растягивает свои тонкие бесцветные губы в некое подобие улыбки. Не пьёт, гад, с товарищами по работе… не курит… По всей видимости, и от жены не гуляет. Анекдотов не только политических, а и вообще никаких не рассказывает, ни с кем близко не дружит. И что за человек? Разве что с самим Стюдневым, да и то по явно карьеристским соображениям, допускает кое-какое неофициальное общение на стороне, благо общее, популярное среди «хозяев жизни» и усердно подстраивающихся под их вкусы снобов хобби, а именно любительская охота на промысловую птицу и крупного таёжного зверя, у них есть, чего уж греха таить.

На занимаемую ныне должность Борис Борисович был делегирован из Москвы несомненно с чьего-то высокого благословения, или попросту «по блату». Поэтому не очень-то его, заразу, и сковырнёшь. Да и какая, в общем-то, экстренная необходимость «сковыривать», если по блату, да из Москвы? Всё само за себя говорит – временный, на одну-две «очередные скоростные звёздочки» человек. Но, всё же успеет, шельма, походя загубить не одну душу: если уж кто попадал под служебное расследование подобных «Штирлицев», то заканчивал свою карьеру, как правило, быстрее чем хотел бы, и всегда печально.

«Главный областной следователь» Василий Викторович опасливо покосился на подсевшего поближе Степчука: неужели под раздачу к этому упырю со скошенным лбом, ледяным взглядом и потными руками пойдёт с сегодняшнего дня Влад Наконечный? Если так, – конец парню. Без вариантов.

– Василий Викторович, Борис Борисович! Совместно вам, как вы уже, наверное, поняли, нужно решить один вопрос: на время судебного рассмотрения междуреченского дела, о котором мы только что так мило поговорили, этого вашего следователя-бузотёра, от греха подальше, как я уже сказал, чтоб духу не было на территории района. В командировку, в отпуск – куда хотите. Мало ли что отчебучить может даже прямо в зале суда… истинокопатель чёртов. Пусть спокойно осудят без него, кого и как Бог велел, потом тихо переждём кассационную неделю и – всё путём.

– По графику, – «Штирлиц» Борис Борисович открыл свою «волшебную папку», в которой в любой момент находил любые нужные кадровые сведения, – очередной отпуск у следователя Наконечного начинается в декабре, перед самым Новым годом. А срок следствия заканчивается, как я полагаю…

– Во второй декаде сентября, – подсказал «главслед» Василий Викторович.

– Ну, так давайте, путёвку какую дефицитную в хороший санаторий, будто

бы «горящую», неожиданно подбросим, или туристическую интересную, а если ещё и семейную на двоих, то… думайте, думайте, – Стюднев украдкой взглянул на часы: пора выпроваживать Василия, а то на конфиденциальный разговор с Борисом времени не останется. – В общем, задача ясна, согласуйте между собой в рабочем порядке план, и действуйте! Не нужны нам инциденты лишние. Не нужны! Так что, Василий Викторович, вы свободны, а Борис Борисович записывайте, что необходимо сделать по вашей линии в первую очередь.

Выждав, пока за уходящим закрылась дверь, он продолжил уже в несколько иной, в целом всё той же служебной, но с лёгким заговорщицким оттенком тональности:

– Значит, в ближайшие выходные летим на охоту. Вертолётчики занаряжены, егеря на заимке, как обычно, ждут во всеоружии. Там и доложишь мне всю подноготную великого следопыта Наконечного. Свяжись с госбезопасностью. Они помогут такое досье собрать, пальцы оближешь. Кого-то, желательно из местных междуреченских чекистов, нелишне на некоторое время приставить непосредственно к Наконечному. Пусть навяжется в друзья на каком-нибудь взаимном, как мы, например, с тобой… интересе. Походят вместе на рыбалку, в баньку, не возбраняется ради такого случая даже и по бабам, водочку попьют под задушевные беседы… Мы должны знать все его мысли и планы. Подготовь к личной встрече со мной, уже после субботней, конечно, охоты, нашу приятельницу из облпсиходиспансера.

Борис Борисович глянул в упор в глаза начальника. Тот, отводя взгляд, немного замялся:

– Так, на всякий случай. Надеюсь, воспользоваться услугами Зинаиды, как её там… Абдуловны… нам всё-таки не придётся. Да и этого наконечниковского приятеля, ревизора, мало того что молохольного какого-то, но ещё и, не от большого видимо ума, многодетного папаши в наше-то время, пора, наверное, готовить к выписке, но с условием: хоть раз ещё вякнет где про свою ту ревизию для Наконечного в узле связи, тогда уж точно заляжет в закрытый стационар на принудиловку до скончания дней. На этом на сегодня всё, Борис, давай закругляться. С нетерпением буду ждать твоего субботнего доклада за дружеским этим самым, дастарханом[22] вдали от суеты, среди красот кудесницы-природы. Ну, держи… и разбегаемся, – протянул он вялую холёную пятерню подчинённому, тут же содрогнувшись от встречного пренеприятнейшего рукопожатия: цепкая хватка мертвенно-прохладных костлявых пальцев, липкая от пота ладонь. Упаси Боже попасть когда-нибудь под власть обладателя таких мерзких лап.

– До свидания, Александр Всеволодович, – бесстрастным тоном вежливо отвечал «Штирлиц». – Всё будет сделано как надо.

VIII

Не теряя ни дня, Наконечный выпросил у своего «шефа»-прокурора командировку в областной центр, где уже не первый год жил вышедший на пенсию оперуполномоченный, входивший в состав оперативно-следственной группы по раскрытию убийства, за которое десять лет назад был осуждён Корифей Десяткин, и где работал ушедший на повышение по линии прокуратуры, а затем сделавший головокружительную карьеру на партийном поприще, занимая теперь должность заведующего отделом обкома КПСС и курируя всю правоохранительную систему области бывший следователь, который вёл то дело. Запрошенную в судебных архивах документацию в выписках и копиях, воспроизводящую нетолстое, ввиду простоты фабулы, старое уголовное дело по означенному умышленному убийству, он, конечно же, захватил с собой и берёг в дороге как ценнейшее из возможного на этом свете – ключ к Истине…

Беседа с партийным деятелем получилась сколь недолгой, столь же и бесплодной. Приятный в общении, доброжелательный, энергичный мужчина, оказавшийся ещё и хлебосольным хозяином, для начала, категорически пресеча все жалкие попытки Владислава скромно отказаться, отвёз его на служебной

«Волге» к себе домой, где накормил вкусным обедом под рюмочку-другую хорошей крепкой ягодной наливки собственного изготовления.

На вопрос слегка захмелевшего и расслабившегося гостя, не помнит ли бывший следователь междуреченской районной прокуратуры каких-либо необычных нюансов в деле некоего Корифея Десяткина по кличке «Червонец», осужденного десять лет назад за умышленное убийство, хозяин, на мгновенье задумавшись, взглянул в раскрытую Наконечным папку, где внизу отлично выполненной фотокопии последней страницы обвинительного заключения красовалась размашистая подпись, поставленная именно им, действительно рядовым когда-то следователем прокуратуры Григорием Мордарём давным-давно, как раз лет с десяток и прошло с того времени, и самодовольно осклабился:

– Так я же этого Червонца и благословил тогда на тот же червонец. Как в воду глядел: суд оценил раскрытый мною его очередной уголовный подвиг ровно на десятку, копеечка в копеечку! Снайперское попадание, иначе не скажешь! За успешное, да ещё и досрочное расследование этого дела я был отмечен вышестоящим руководством как перспективный специалист.

– Простите, а вы абсолютно, прямо на сто процентов убеждены, что Червонец, извиняюсь, Десяткин, виновен в том преступлении?

– А как же, дорогой мой! Да на все двести, если уж в процентах выражаться. Насколько я помню, чёткие отпечатки его пальчиков были без труда зафиксированы экспертом-криминалистом на идеально гладкой поверхности булыжника, ударом которого по голове был убит так называемый турист-альпинист во время обоюдной пьяной потасовки при свидетелях.

– Альпинисты разве пьют в походе? И почему «так называемый»?

– Альпинист я имел в виду в кавычках, поскольку было всё это сомнительное сборище дельцов-авантюристов вовсе не профессионалами такого мужественного занятия, как покорение горных вершин, а так – приезжими с разных концов страны барыгами. Зимой это скупщики добываемых охотниками-браконьерами природных ценностей вроде пушнины, рогов и прочего, а в тёплое время года – частным образом промышляющие мумиёшники[23], лазящие по труднодоступным пещерам, в которых мумиё добывается сырцом, то есть отколупывается вместе с кусками скальных пород, а потом, после отмокания и растворения в воде элементарно выпаривается простейшим способом водяной бани. Да ещё, кроме пещер, лазают эти проходимцы-спекулянты по гребням гор, где произрастают другие дары природы вроде золотого корня[24] и прочих женьшенеподобных растений. Слыхали, надеюсь, об этих корешках да снадобьях, продаваемых из-под полы за немалые деньги в аптеках крупных городов? Вот, Червонец ваш, как абориген, ориентирующийся в горах не намного хуже, чем мы с вами в уголовном процессе, и нанялся в одну из таких шаек проводником. В материалах дела, точно помню, есть сведения о том, что все без исключения участники той палаточной ночёвки были хоть чуть, да «под мухой». И ни один из них, уверяю вас, не заслуживает ни малейшего нашего с вами беспокойства, тем более задним числом, когда столько уже лет прошло. Они и сами-то всё давно забыли, если живы ещё, конечно… Производственные и общественные характеристики на каждого из них, имеющиеся также в деле, – я сам их запрашивал и перепроверял, – не самые лестные. А на Червонца – так, вообще, ниже всякой критики. Конченым человеком этот антиобщественный элемент был ещё тогда.

– И никаких сомнительных моментов?..

– Мил человек, выпейте-ка вот ещё рюмочку кизиловой, ладно, и я с вами, и перестаньте засорять себе мозги всякой ерундой! Дело это – чистое, с результатом во всех инстанциях одобренным. Окончательная точка давно поставлена. Всеми оно логично забыто, забудьте и вы о нём. Тьфу, плюньте и разотрите. И вообще, если всё ещё хотите сделать в органах достойную карьеру, а она у вас, как мне известно, уже имеет некоторые, мягко говоря, шероховатости, старайтесь поменьше терзаться прошлым, больше анализируйте, максимально подлаживая под свои цели и задачи, настоящее, и максимум энергии направьте на обеспечение будущего. Молодость пролетит быстро, глядишь, и поздновато будет стремиться выбиться… Вы же умный мужик, Владислав Игоревич.

– Ну, а как…

– Бросьте! Если этот друг ситцевый Десяткин опять что-то натворил – пусть отвечает по всей строгости закона. Сажайте без малейших сомнений и будете правы. Главное условие служебного роста следственного работника – успешная статистика: как можно больше законченных с обвинительным заключением и переданных в суд уголовных дел, лучше по возможности в кратчайшие сроки. И как можно меньше дел прекращённых за ошибочностью или, ещё хуже, прямой незаконностью их возбуждения. Так что, если уж взялся за гуж – не говори что не дюж, иди до конца не сворачивая. И слава, как в песне поётся, тебя найдёт. А излишние самокопания вряд ли кому-то когда-нибудь в нашей с вами сфере сослужили хорошую службу. Я, во всяком случае, такого не припомню.

– И всё же…

– Да вы, батенька, в армии-то хоть служили? Вы пейте, пейте! Вот ещё барбарисовой отведайте…

– Конечно, служил. А что?

– И не помните главного безотказного правила успешной службы?

– Правил было-о-о…

– Напомню самое-самое главное: напрягись, покажи себя образцово с первых дней службы, и благоволение со стороны командования обеспечено тебе надолго, возможно до самой демобилизации. А сплоховал изначально – беда! Реабилитироваться всегда во много раз труднее.

– В общем, так и есть, согласен…

– Во! Я же говорю, не лишённый вы, всё-таки, ума человек, – хозяин дома любовно посмотрел на красивые, в корпусе красного дерева антикварные, в человеческий рост напольные часы с солидно-медленно покачивающимся массивным золочёным маятником. Изящные стрелки часов показывали время окончания обеденного перерыва. – Жизнь штука мудрая. Не зря же говорят, что если хочешь, прошу прощения, помочиться против ветра – лучше уж не расстёгивай ширинку!

– Действительно, мудро!..

– Ну, надеюсь, наша встреча, дорогой Владислав Игоревич, прошла плодотворно. Вот, тут в свёрточке малосольный хариус, – любой заядлый пивник душу отдаст за такой деликатес, – попробуешь дома с «жигулёвским». А вот пара бутылочек наливочки разных сортов – жену угости обязательно, доставь женщине удовольствие с приветом от старшего коллеги, – опытный говорун, завотделом обкома, умело располагая собеседника к себе, как бы невзначай перешёл в общении с сильным, хотя и мало удачливым по жизни ещё достаточно молодым следователем на «ты». – А мне, увы, пора на совещание с руководящим составом управления внутренних дел. Водитель сначала меня забросит, а потом – тебя куда тебе надо.

– Дом у вас хороший, – словно стряхнув с себя давящий на волю магнетизм напористой и логически трудно опровержимой говорильни-монолога успешного партработника высокого ранга, Наконечный только в конце часового разговора позволил себе оглядеться вокруг. – А ландшафт за окнами, так вообще изумительный!

– Хочешь в таком жить – прекращай мучиться дурью, вступай, если получится, в партию и начинай выстраивать свою жизнь более разумно. Парень ты, Владислав, неглупый, порядочный, но для настоящего жизненного успеха одних только врождённых интеллектуальных способностей и высокой внутренней нравственности мало. Недаром же одна из древнейших истин гласит, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Нужна ещё и ум-но-сть! Запомни, кто сумел впитать эту истину в свою плоть и кровь с младых, как говорится у поэта, ногтей, тот всегда будет на коне. И встречать гостей не в казённом каком-нибудь, а в хорошем своём личном, раз уж зашла речь, доме. Большом, красивом и уютном, за житие в котором и дети, и внуки тебе благодарны будут. Ну, – он опять не без удовольствия покосился на те же старинные часы, – рад был познакомиться очно, вживую, так сказать, а то слышал издали о тебе много интересного, да вот так вот, как сейчас, с глазу на глаз, судьба свела только сегодня. Что, поехали?

Попросив водителя любезно предоставленной обкомовской «Волги» подбросить его на окраину города, где по раздобытому через служебные информационные каналы адресу должен был доживать свой век искомый им оперативник-пенсионер, Владислав, с трудом разобрав надпись на ржавой табличке, криво висящей на обшарпанной стене трёхэтажки ещё довоенной постройки, обратился к выходившему в этот момент из подъезда пожилому, приличному с виду, но не совсем, судя по походке, трезвому, а может, просто сильно похмельному, мужчине:

– Простите, квартира тринадцать…

– А кто вам нужен в тринадцатой? – с некоторой подозрительностью в хмуром взгляде, не ахти как приветливо отозвался хриплым голосом мужчина.

– Николай Андреевич…

– Если Кусков, так это я. С чем пожаловали? И почему без предупреждения, без звонка? И кто вы вообще такой? – мужчина с явной неприязнью проводил угрюмым взглядом отъезжающую машину, судя по начинающимся с нулей её номерным знакам принадлежащую высоким властным структурам.

– Я следователь прокуратуры, из междуречья, где вы, Николай Андреевич, когда-то в райотделе работали… – протянул Наконечный своё служебное удостоверение.

– Работал, и что? Было, да быльём поросло. Теперь я обыкновенный пенсионер, и хотел бы хоть остаток жизни пожить спокойно, тихо.

– Понимаете, я расследую одно несложное на первый взгляд дело…

– Ну и расследуйте! Кто мешает? Оперативников в помощь, молодых и образованных, в милиции теперь сколько угодно добудете в случае нужды, не то что в наши времена… причём здесь я-то?

– Тут, знаете ли, Николай Андреевич, для объективности возникла необходимость развеять кой-какие сомнения с прошлой судимостью моего подследственного, а в том расследовании, то есть в раскрытии того преступления, вы принимали непосредственное участие.

– Да мало ли где я участвовал! Ни одного, считай, крупняка, особенно с трупами связанного, без меня не обходилось в районе. И что, теперь до конца дней моих покоя не дождусь? Надо – вызывайте повесткой и допрашивайте официально, под протокол.

– Это долго, а человек сидит…

– Тогда дайте следственное поручение здешним своим коллегам, пусть они допросят на месте, если нет времени вызывать меня к себе в район.

– Николай Андреевич! Если можно, давайте мы с вами обойдёмся сейчас пока только приватной беседой, без процессуального оформления? Я это, ну, по собственной инициативе, не имея благоволения, если можно так выразиться, своего начальства…

В глазах бывшего оперативника мелькнула искорка интереса.

– И если окажется, что мои опасения выеденного яйца не стоят, – в просительной позе продолжал Наконечный скромно, но упорно настаивать на грозившей уже и не состояться «приватной» беседе, – пусть всё и останется как есть. Значит, я был неправ, и зря нервировал своё начальство. Но очень был бы вам благодарен, если бы вы кое-что рассказали, не откладывая, официально или неофициально – на ваше усмотрение.

Кусков испытующе посмотрел назойливому посетителю в глаза:

– Ладно, если недолго и без головной боли, без каверзных мозговых и совестливых доставаний…

– Спасибо, Николай Андреевич!

– Пока не за что. Да, о головной боли я немножко заикнулся… Вы уж простите, но я как раз шёл в магазин. Здесь недалеко.

– А может, не надо никуда ходить, время терять? У меня тут случайно, человек один угостил, есть кое-что целебное.

Кусков ещё раз окинул взглядом следователя:

– Что ж, тогда прошу! Если, повторяю, недолго…

– Нет, нет, много времени я у вас не займу!

Поднялись в небогатую квартирку. Экс-опер проводил гостя в невеликих размеров кухоньку, обставленную стандартной незатейливой мебелью, открыл небольшой старенький холодильник, вздохнул.

– Благодарствуйте, Николай Андреевич, но я только что отобедал, и очень сытно! – поспешил тактично отказаться объективно неплановый, что верно, то верно, гость, не желая, да и не имея необходимости злоупотреблять куда более скромным, по сравнению с только что отведанным у обкомовца, «хлебом-солью» судя по всему не изнывающего от гастрономических излишеств на своей кухне хозяина.

– А я вот сегодня ещё не успел, поэтому, с вашего позволения, щец всё-таки подогрею. Ну, и яишенки, да чайку для полноты меню. Чем богаты, как говорится. Наше ведь дело предложить…

Наконечный выставил на стол подаренные ему меньше часа назад бутылки с

наливкой, развернул свёрток с рыбой.

Кусков восхищённо взял одну из хариусинок, поднёс к носу и, закатив глаза, блаженно нюхнул:

– Экое чудо, да без пива? Грех… Нет, давайте-ка, я всё же добегу до продуктового, тут недалеко. Может, по старой дружбе, чешского откуда-нибудь из загашника сподобят. Да и, под наливочку, чую – ягодная, чего-нибудь поблагороднее глазуньи надо бы. Время есть подождать чуток? Вот, и добре…

Меньше чем через полчаса запыхавшийся от быстрой ходьбы хозяин квартиры вынул из авоськи, кроме прочего предполагавшегося к покупке, бутылку водки, наполнил стопки, поднял одну и произнес хитровато-виновато:

– Не выдержала всё-таки душа без этой злодейки, с утра маюсь, да и знакомство лучше, по всем нашим народным канонам, начинать с простейшего, а мы люди простые, исконно русского напитка. Ну, за знакомство!

– За знакомство, Николай Андреевич!

Беседа, вопреки начальному настороженному настрою Кускова, оказалась обоюдно интересной, и затянулась далеко за полночь. Уже давно была выпита первая принесённая им бутылка водки, затем, как водится у истинных русских, ещё одна «бегом повторенная» «поллитра»… с наслаждением высмакованы полдюжины бутылок добытого «по старой дружбе» у продавщиц гастронома чешского пива под чудесного полупрозрачного нежно-малосольного хариуса… распита на десерт совместно с возвратившейся с работы женой Кускова одна из подаренных Наконечному обкомовцем бутылок ягодной наливки (вторую он по настоянию хозяина припрятал было «для семьи», да снова вынул и оставил гостеприимным супругам в качестве сувенира на память) под дефицитные, купленные по той же «старой дружбе» мандарины. А запершиеся на кухне, чтобы не мешать спать кусковской «старухе», не очень-то уж и пьяные, несмотря на солидные дозы выпитого, мужчины всё никак не могли наговориться.

Сколько, оказывается, было между ними, несмотря на разницу в возрасте, общего! Даже число звёздочек, обозначавших служебный чин, совпадало: Николай Андреевич «дембельнулся» на пенсию в позорном во мнении сослуживцев для его возраста и опыта звании старшего лейтенанта милиции, хотя поднимался в своё время до майора и мог, как всякий уважающий себя офицер, завершить службу полковником. Ну, в крайнем случае, подполковником – тоже неплохо. Да вот, характерец…

Оба, благодаря неординарности мышления и незаурядным профессиональным способностям, много раз выручали каждый своё начальство, ухитряясь раскрывать самые безнадёжные, казалось, «висяки» – преступления давнишние и настолько запутанные, что впору хоть колдуна зазывай в помощь. А одно лишь упоминание в те годы вслух о колдовском воспомоществовании могло мгновенно вычеркнуть допустившего такое кощунство из рядов служителей советского правосудия. И Кусков, и Наконечный могли, когда требовалось, скумекать головой похлеще, нежели непонятно чем чующие колдуны…

И оба, по циничной иронии судьбы, за свою излишнюю, особенно допускаемую в «щекотливых» ситуациях принципиальность, бывали многократно жестоко биты посредством торможения карьерного роста и понижения в чинах. И того, и другого уважали как специалистов, и одновременно чурались как сослуживцев, пытаться «договориться по-человечески» с которыми в «скользких» случаях было не то, что бесполезно, а бессмысленно в принципе.

– Так что, насчёт Червонца этого ты, Владик, – чур-чур! – ценю, конечно, твою смелость, но лучше окстись и забудь. Не ломай зазря свою и так не больно уж сладкую жизнь. Твои начальники списали его в тираж совершенно конкретно. Ничего ты никому не докажешь, а прослывёшь опять, в который уже раз, придурком.

– Но, вы же сами, Николай Андреевич, только что пролили некоторый свет…

– Это всего лишь россказни-бредни выжившего из ума мента-ветерана, да ещё и пьющего. И уже давно-о получившего своё за дурь, в том числе и по этому делу.

– Но истинный-то убийца перед своей уже смертью покаялся ж перед вами.

– А кто эту уст-ну-ю, обрати внимание, исповедь слышал? Покаянное письмо, которое он, по его словам, лично передал бывшему следователю, с которым ты сегодня, вернее уже вчера, так душевно пообщался, нигде не всплывало, и, будь уверен, не всплывёт.

– Вот, сволочь!

– Это эмоции. А где криминалистически подтверждённые факты? Да и двоих других свидетелей уже нет в живых.

– Их «убрали»?

– Ну, что ты, родимый, до такого наши советские правоохранительные органы пока ещё, слава Богу, не докатились. Это тебе не буржуазная разнузданная Фемида. Просто вся эта бригада во время одного из очередных походов с целью наживы в горы, переплавляясь через бурную реку на плотах, попала в водоворот. Один чудом выжил, но вскоре умер. А перед смертью, видимо, опасаясь попасть в ад, – многие ведь у порога в вечность вдаряются в религиозность, – решил очистить душу, покаяться в содеянном.

– И он же однозначно заявил вам, что убил в пылу драки камнем своего собутыльника-соотрядника! А заметив, что напившийся в усмерть Червонец дрыхнет, на свою беду, без задних ног, решил, сговорившись тут же с остальными дружками, свалить всё на него…

– Правильно. И тщательнейшим образом промыв в воде, а затем, протерев водкой, и снова пополоскав в реке, вложил орудие преступления – булыжник, в руку дрыхнущему, как ты говоришь, без задних ног Червонцу. Ещё и кровью потерпевшего измазав и камень, и самого Червонца для полного антуража. И милицию вызвал по рации. И что из этого?

– Как что? Как что, Николай Андреевич?!!

– Давай спокойнее. Вот, приезжаешь ты по вызову испуганных пьяных очевидцев на место происшествия. Окровавленный труп «альпиниста» с проломленным черепом – пожалуйста, налицо. Орудие преступления – покрытый свежей кровью булыжник – аккуратненько изымается экспертом в перчаточках прямо из рук валяющегося рядом с трупом храпящего алтайца-проводника, испачканного такой же точно, как и на булыжнике, кровью. И вся эта обнаруженная кровь, как в дальнейшем неопровержимо подтвердит экспертиза, принадлежит потерпевшему-«альпинисту», а отпечатки пальцев на орудии преступления – этому храпящему алтайцу. Более-менее отрезвевшие в результате всего происходящего свидетели без слишком уж заметной путаницы рассказывают одно и то же… Всё ясно, чего ломать голову? Ну, попрыгал опер, пошумел, что, давайте, мол, ребята, поглубже поработаем. А кто хозяин следствия по убийству? Верно, – прокуратура, то есть её «следак». Отвали, ментяра, ты свою узкую оперативную задачу выполнил, спасибо, а теперь не мешай командирам делать нужные юридические выводы. Тем более, что повязанный с окровавленным орудием преступления в руках проводник – судим, да неоднократно.

– Но совесть-то у этого следака, мать его перемать, должна же быть!

– Конечно, должна. Кто же спорит? Но на месте этой самой совести у некоторых людей знаешь, что давным-давно выросло?

– Что?

– Расстегни свои модные брюки и загляни промежду ног!

– Ну, знаете, Николай Андреевич…

– То-то и знаю, что бесполезно сейчас всё это ворошить. Смысл?

– Червонец, выходит, зря свой «червончик» отбухал на зоне…

– Думай, как знаешь. А я в эти игры наигрался.

– Николай Андреевич, я понимаю, что вы устали… Но ведь человеку грозит теперь ещё один, такой же точно десятилетний срок! А если он опять не виноват? Это страшно…

– Если эксперты дадут соответствующие, причём даже ты не станешь отрицать – не лживые, а совершенно объективные, как и тогда по убийству, легко перепроверяемые заключения… хана твоему Червонцу.

– Ну, это мы ещё посмотрим!

– Светает уже, не пора ли хоть чуток поспать перед неблизкой дорожкой. В гостиницу вряд ли стоит, выпивши, идти, поэтому давай-ка, здесь на кухне раскладушку застелю. Не побрезгуешь?

– Спасибо, Николай Андреевич, не побрезгую. Я вам очень благодарен за сегодняшний разговор. Вы – честный человек и настоящий опер.

– Спокойной ночи, Пинкертон[25]…

IX

Домой одухотворённый Владислав летел как на крыльях. За несколько командировочных дней ему удалось основательно прояснить, для себя во всяком случае, картину того злополучного происшествия с убийством, совершённым якобы Десяткиным. Хоть и не состоялась после плодотворнейшей беседы с бывшим оперативником Кусковым так необходимая повторная встреча с обкомовцем – бывшим следователем по делу из-за его занятости, а скорее из-за нежелания, но Владислав успел слетать в Челябинск, где когда-то жили все уже, увы, покойные, участники события – «барыги», как назвал их этот обкомовец в своём рассказе.

Соглашаясь разговаривать исключительно «без протокола» со следователем, занудливо копающимся в уже почти забытом, бывшие коллеги «барыг» по работе в общих чертах подтвердили объективность их отрицательных характеристик. А из бесед с их родственниками дотошный Владислав Игоревич вызнал, что незадолго до своей смерти от последствий тяжёлых травм единственный оставшийся в живых после катастрофы с перевернувшимся плотом, слёзно раскаиваясь в содеянном, просил прощения у родителей убитого им, а вовсе не осужденным за это Десяткиным, их сына – своего подельника по «барыжьему» промыслу. Родители это признание тогда предавать огласке не стали, видимо решив «не ворошить прошлое, поскольку сына всё равно не воротишь, а виновный и так уже достаточно наказан судьбой». Что же касается невинно осужденного неизвестного им алтайского парня, так органы разберутся, мол, и выпустят его на свободу, ведь умирающий истинный виновник успел до кончины своей, дай Бог успокоения его душе на том свете, отдать, кому следует, покаянное письмо, означающее, по сути, посмертную явку с повинной. И хотя всего этого было, конечно же, недостаточно для безусловной реабилитации Десяткина, особенно по делу об изнасиловании Выхухолевой, но это была уже, пусть пока только внутренняя, в душе, но всё же победа. Расследование теперь принимало совсем иной оборот.

Да, зря он, оказывается, так опрометчиво заявил Десяткину на том первом допросе, что в его деле невозможны никакие повороты и что всё, дескать, здесь просто и ясно. Ничего пока не ясно. И повороты ещё как возможны. Да не просто повороты, а такие кульбиты, что все ахнут…

Единственная промашка, допущенная перевозбуждённым Владиславом

Игоревичем в этой поездке, заключалась, по сути, в мелочи – забыл забежать в облпрокуратуру, чтобы поставить в командировочном удостоверении отметку о прибытии-убытии. Но это поправимо – отметиться можно и задним числом в следующий приезд, кои хоть раз в месяц, да случались, или поручить это сделать кому-то из знакомых при ближайшей оказии, не откажут, чай, в любезности – делов-то на пять минут. Но если бы всё же не забыл он посетить вышестоящую организацию сам и своевременно, то мог узнать о последних небезынтересных толках и соображениях начальства по свою душу куда раньше, нежели по приезду домой.

С порога подхватив на руки, расцеловав и покружив по квартире пышащую здоровой юной свежестью жену, Владислав сразу же, даже не перекусив и не отдохнув с дороги, заторопился, несмотря на выходной день, на работу – дел по горло!

– И не хочешь хоть чуточку побыть с истосковавшейся жёнушкой после разлуки? Сразу в свою прокуратуру… – скорчила обиженную рожицу не умеющая всё же скрыть радость встречи Дарья. – Ну, ты и фанатик!

– Эх, если бы ты, Дашка, знала, какой у тебя умный муж! Такое раскопал! Теперь они у меня запляшут, бюрократы грёбаные…

– Пока, я вижу, пляшешь ты один, умник. А другие живут как люди, припеваючи и в ус не дуя. Может, всё же отдохнёшь с дорожки, а? Душик примешь, а я пока быстренько покушать чего-нибудь вкусненького сварганю. Выпить немножко найдётся. А то и вздремнул бы малость с устаточку… – она с несмелым намёком повела томным взглядом в сторону спальни.

И Владислав сдался. Хотя тянуло его сейчас на работу как никогда, и по причинам более чем веским.

Насладившись нехитрым, но от души набором чувственных удовольствий, которые может доставить после хоть и недолгой, но разлуки здоровому мужчине любящая молодая жена, Владислав, развалясь в приятной полудрёме в широкой уютной постели, умиротворённо слушал полусвязный лепет так же расслабленной, наслаждающейся близостью с любимым человеком Дарьи о том как скучала по нему, о домашних заботах, событиях последних дней, сплетнях соседок и сослуживцев по отделу охотоведения райисполкома, где она работала… и, как обычно, с подсознательной тревогой обречённо ждал привычной концовки большинства душевных бесед с женой – увещеваний не ссориться по пустякам с сильными мира сего, не осложнять жизнь себе и семье (Дарья мечтала о детях, но никак не решалась забеременеть из-за непредсказуемости судьбы любимого).

Но на этот раз концовка выпала не такой пессимистичной как обычно, хотя и странноватой.

– Владик, а ты знаешь, есть всё-таки везение на этом свете и для невезучих…

– Ты о чём? – не чуя подвоха, беззаботно и длинно, с хрустом в костях потянулся Владислав.

– Ну, отпуск у нас с тобой намечался, помнится, аж в декабре, зимой…

– График такой облпрокуратура утвердила, куда ж деваться. Да и разве плохо Новый год в отпуске встретить? Махнём куда-нибудь, ну, хотя бы к твоим в тайгу. Красота! Мороз и солнце, день чудесный! Как там дальше у поэта?..

– К родителям-то мы можем наведаться и без отпуска когда хочешь, хоть в ближайшие выходные. А вот на работе мне предложили неожиданно славненькую санаторную путёвочку, семейную, на двоих. Если откажусь, не залежится – желающих тут же толпа налетит.

– Да кто ж меня отпустит? – с интересом глянул на жену Владислав. – На мне такие дела висят незаконченные… один Десяткин чего стоит – на личном контроле аж у самого Стюднева – областного босса нашего.

– Понимаешь, Владька, мне наш главный охотовед, вроде как исключительно из уважения к моим родителям, считающимся лучшими егерями области, предложил горящую – кто-то из больших людей, для кого она предназначалась, по каким-то причинам не может поехать… И с твоим руководством обещают утрясти, не волнуйся.

– Куда и, главное, когда ехать? – лёгкий благодушный интерес в голосе

Владислава начал приобретать оттенок подозрительности.

– В Ялту, в сентябре. Самый, говорят, шик – бархатный сезон. Как раз и от Десяткина своего отделаться успеешь. Сдашь дело в суд, и – в дорогу. Представляешь? Я на самолёте ещё ни разу в жизни не летала.

– Постой, постой! Во-первых, от Десяткина теперь уже так просто не отделаешься – новые обстоятельства вскрылись.

– Так тебя ж не было эти дни, неделю почти в командировке мотался. Что могло вскрыться? Слухов на эту тему, кажется, не прибавилось.

– Вот в командировке и вскрылось. Хотя и не по этому делу, а по старому, с убийством связанному.

– И что теперь?

– А теперь всё усложняется, и следствие может затянуться надолго.

– А другому вашему сотруднику это дело передать нельзя? Тому же Грязновскому?

– Нельзя, Дашенька. Это исключено. Тем более что Грязновский, как тебе сказать, во-первых – не спец, не следователь, а помощник прокурора, расследующий уголовные дела очень редко, от случая к случаю, когда следователь перегружен или просто больше некому. Во-вторых – он до такой степени беспринципный карьерист, что запорет дело скорее даже не как полупрофессионал, а как законченный лизоблюд. То есть, сработает не по совести, а по хотению-велению начальства.

– Но, разве можно запороть дело по такому очевидному, как ты сам всё время утверждал, преступлению? Даже в угоду начальству…

– Ещё как можно! Тем более, что оно уже далеко не очевидное.

– Ну, Владька!.. – по милому умненькому лицу Дарьи покатились крупные слезинки, всегда выводившие Наконечного из душевного равновесия.

– Ладно, я подумаю, – хмуро отбросил он одеяло. – Вечером поговорим на эту тему.

– Так, мне завтра, в понедельничек, просить, чтоб попридержали путёвку? –

утирая слёзы, с надеждой подалась обнять его, тоже встав из постели, Дарья.

– Хорошо, возьми на размышление сутки-двое. Там посмотрим… – не желая с ходу разочаровывать так доверчиво и с такой надеждой прижавшуюся к нему, никогда до этого и на самом деле далеко не выезжавшую жену, заслуживающую, наверное, «более любящего» мужа, Владислав, не глядя ей в глаза, быстро оделся и ушёл.

В прокуратуре его не менее озадачила секретарь – миловидная, «кровь с молоком» и с роскошной пшеничного цвета косой до пояса студентка-заочница

того же вуза, в котором учились в своё время чуть ли не все местные юристы, дочь начальника райотдела милиции Ирина. В первую очередь, конечно, тем, что в воскресный день, не будучи таким трудоголиком как он, оказалась на работе. А вот во вторую…

– Владислав Игоревич, с приездом! А у меня для вас, – сияющая Ирина игриво оглянулась по сторонам и понизила голос, – новость. Строго конфиденциальная…

Наконечный поначалу не удивился: у Ирины, давно, с первых, наверное, дней её работы здесь проявляющей явный, «безтормозной» женский интерес к «ничего что женатому, главное – очень уж привлекательному внешне и обаятельному в общении» следователю, все новости для Владислава Игоревича были «строго конфиденциальными».

Но сама прозвучавшая тут же новость, наряду с сегодняшним сообщением жены о предложенной ей чудо-путёвке с «утрясанием всех вопросов», насторожила.

– Мне «шеф», – Ирина кивнула на дверь в кабинет прокурора района, – дал ответственное спецзадание в отношении вас, Владислав Игоревич!

– Следить за каждым моим шагом? – шутливо осведомился Наконечный.

Ирина смешливо прыснула в кулачок:

– За вами, Владислав Игоревич, – чувствовалось, что Ирине очень нравится произносить это имя, – даже жена вряд ли уследит. Куда уж неопытной девушке!

– А что может быть ещё стоящего конфиденциальности в нашей скромной

конторе?

– Фёдор Лукич поручил мне, – Ирина как можно ближе придвинулась к Наконечному, – срочно подготовить проект положительной служебной характеристики на вас. И не просто, а оч-чень положительной!

– Это ещё зачем?! – изумление Наконечного было настолько неподдельным и ярко выраженным, что девушка опять, не удержавшись, хихикнула.

– Не сказал.

– Так уж и не сказал? Совсем ничего? Странно…

– Хотя… Владислав Игоревич, кое-какими соображениями я могла бы с вами поделиться. Конфиденциально, конечно.

– Ну, разумеется, конфиденциально, Ирин. С меня большая шоколадка.

– Под глоток шампанского как-нибудь на досуге…

– Ваш папаня головы нам свинтит вмиг за малейший такой досуг.

– О папане-то и речь, между прочим.

– Интересненько…

– Прошлой ночью он проболтался маме…

– Так вы подслушиваете по ночам, о чём родители в спальне шепчутся? А может, ещё и подглядываете? Ай-яй-яй! Никогда бы не подумал.

– Ну, Владислав Игоревич, не вгоняйте скромную девушку в краску. А то растаю от стыда. Я по делу, а вы…

– Ладно-ладно, я пошутил, простите.

– Значит, со слов отца, согласно каким-то там его оперативным данным, наша область к концу года может выйти в лидеры, или в сколько-то там лучших по раскрываемости. Особое внимание – тяжким преступлениям, главным образом по подследственности прокуратуры. Милицию, конечно, как надеется отец, тоже не забудут при распределении наград, и мне кажется, теперь все районы из кожи вон вылезут, чтобы в числе лучших представителей области отметиться, когда Москва областную правоохранительную систему награждать будет. Вот…

– Ну, а я тут с какого боку припёка?

– Да вы же у нас гений, однозначно сильнейший специалист! Хоть и не

хотят признавать этого вслух наши отцы-командиры – ведь насолили вы многим своей смелостью.

– Дурью, скорее…

– Нет, смелостью! И принципиальностью!

– Ну, пусть будет по-вашему. Так чем же я могу гениально, смело и принципиально помочь вам в этом многотрудном деле – написании характеристики?

– А как вы догадались, что я хотела… попросить вас… о помощи? – стрельнула глазками секретарь.

– Позвольте вам напомнить, что я пусть, может, и не такой гениальный, как вы только что явно переоценили меня, и даже, наверное, плохонький, но всё же – следователь. Профессиональный, если верить диплому и трудовой книжке.

– Вы обалденный следователь! И не смейте даже в шутку так несправедливо о себе отзываться. А то я обижусь. Пло-охонький… скажете тоже.

– Ближе к делу, Ирочка. Касаемо моей характеристики, какие сложности-то?

– Ну-у… скажем, я ещё нашей специфической служебной терминологией недостаточно владею – как-никак всего второй курс юридического, да и то заочно. Но, главное не в этом.

– А в чём?

– Фёдор Лукич попросил подготовить на вас две положительные бумаги.

– Что вы говорите! И какая же вторая?

– Причём, обе хотя и в разные инстанции, разным читальщикам, но не должны быть слишком похожи одна на другую. Здесь ума поболее моего требуется.

– Так, что за второй-то документ? – не удержал нотку нетерпения следователь.

– Проект рекомендации в партию! И тоже как можно скорее.

Тут уже Наконечный опешил по-настоящему. Вот это да-а…

– Ничего не пойму… И всё срочно? Поэтому вы и на работе в выходной день?

– Я тут, Владиславчик Игоревич, случайно расслышала маню-у-сенький такой фрагментик телефонного разговора Фёдора Лукича. Судя по интонации – с кем-то из вышестоящих. Уважительно он очень говорил. И заикался при этом. Видимо, от волнения.

– Ну и слух у вас, Ирин! Да вам впору хоть на подводную лодку идти служить, акустика отменного Родина могла бы обрести.

– А здесь я плохая, не на своём месте? – игриво надула губки Ирина.

– Хорошая, хорошая, я серьёзно, – рассеянно погладил он плечи девушки. Душа его ликовала: зашевелились скорпионы! Но и тревога не покидала. – Да, о чём это «шеф» так уважительно с кем-то калякал? И что относительно срочности характеристики с рекомендацией? К чему вся эта спешка?

– Он как будто отчитывался, что всё будет в порядке, в отпуск вы уйдёте вне графика в сентябре. Десяткин будет осуждён без проблем и по максимуму. А если вы, Владислав Игоревич, благоразумно отнесётесь к предложению вступить в партию, то всё совсем в ажуре: бесконфликтность ваша как минимум на год – на время прохождения кандидатского стажа, гарантирована. И никаких фокусов не выкинете перед награждением оперативно-следственных передовиков по результатам года. И даже вам самому «какую-нибудь грамотёшку» отчего бы, мол, не рискнуть подкинуть за компанию с остальными. Для включения вас в эти списки, видимо, и понадобилась характеристика. Конечно, о государственной награде, по угодливому согласию Фёдора Лукича с его собеседником, и речи быть не может – будто бы человек вы для этого действительно несерьёзный, а Почётная грамота в самый раз – следователь-то в общем классный. А относительно срочности… Фёдор Лукич настоятельно просил всё исполнить хотя бы за неделю-другую до суда над Десяткиным.

– Значит… без меня меня женили… приходите свататься – мы не будем прятаться!..

– А вы, Владислав Игоревич, против такой постановки вопроса? Мне кажется, с вами хотят замириться, причём все сразу. Это же здорово!

– Здорово… Ну, тогда тем более нужно форсировать расследование.

– Так если вам сейчас пока не до меня, сбегаю-ка я в киношку, а вечерочком можно, приду в ваш кабинет? А, Владиславчик Игоревич? И поработаем… Угу?

– Да-да… угу…

X

Вылазки в некоторые выходные, а иногда и отпускные дни в тайгу на охоту для Александра Всеволодовича Стюднева и Бориса Борисовича Степчука не были средством лишь тривиальной добычи дичи, шкур, рогов и прочих трофеев, а всё-таки в большей мере, как и для множества других нерядовых персон в Советском Союзе – способом отдохновения от забот служебных и домашних, мирской суеты и вечных интриг, без коих иные слои общества не обходились, пожалуй, никогда.

Александр Всеволодович даже и стрелять-то не умел, таская с собой дорогое, подаренное ему в складчину коллегами по работе к пятидесятилетнему юбилею ружьё – двустволку-вертикалку с оптическим прицелом, лишь для проформы – какой же, дескать, охотник, да без собственного оружия? Тем более, что особой нужды в стрельбе как таковой у подобных «охотников» и нет: обычно ещё до их прибытия, как правило, вертолётами или, в зависимости от ситуации, геологическими либо армейскими вездеходами на облюбованное и заранее тщательно подготовленное место действия, достаточного ассортимента дичь, стараниями услужливых егерей, была в изобилии готова к жарке, варке, парке – как прикажете, граждане начальники!

Правда, было бы несправедливым не отметить, что даже среди самых высоких советско-партийных и прочих чинов всегда существовала когорта почти что истинных охотников. Почему почти? Так ведь, пусть и собственноручный, но всё равно декоративный убой ими зверя и птицы происходил не в первозданно-девственных диких лесах, горах или степях, где редко ступает нога человека (каковыми уголками наша страна может похвастаться, к счастью, пока ещё и сегодня), а в окультуренных «рафинированных» заповедниках, в специально прикармливаемых местах, где приговорённого к закланию зверюгу чуть не верёвками тащили под мушку важной персоны. Но, опять же – нажимала на спусковой крючок персона, претендуя на эпитет «истинный», всё-таки сама!

И тем не менее… даже в той развращённой псевдоохотничьей среде водились люди, которых без всяких натяжек и оговорок можно назвать просто охотниками. Малейшее сомнение в их «настоящности» оскорбило бы любого из этих редких людей смертельно. И охотились они вне вышеупомянутых «барских охот» именно по-настоящему, именно в реально-естественной природной среде, а самое главное, честно – в меру и строго в предписанный законом сезон.

Относился к таким «настоящим», в отличие от своего начальника по службе Стюднева, и Борис Борисович Степчук, который за чистопородного щенка сибирской лайки, съездив специально для этого прошлогодним отпуском за тридевять земель, аж в восточносибирское Приполярье, не раздумывая и не торгуясь, отдал новенький автомобиль «Жигули» последней модели. Стены квартиры Бориса Борисовича были сплошь увешаны собственноручно им самим добытыми трофеями – рогами всех мыслимых разрешённых, конечно же, к отстрелу на территории страны рогатых, звериными шкурами, птичьими чучелами. А на полу в спальне, заняв всё свободное от кровати и иной мебели место, распласталась огромная, неповторимой красоты шкурища уссурийского тигра с головой, клыками и когтями. Это единственный, в общем-то, экспонат, о подробностях добычи которого Борис Борисович предпочитал не распространяться, по возможности стараясь совсем не допускать гостей в эту «интимную супружескую зону» квартиры. Кто знает, «стукнет» какой-нибудь завистник или просто «сознательный» кляузник куда следует о случайно увиденной им шкуре входящего в Красную книгу СССР представителя фауны, убиенного слугой закона… и всё: до-о-лго потом поохотиться не придётся.

– Так, что там у нас по Наконечному, уважаемый Борис Борисыч? – слегка подвыпивший и отменно покушавший поджаренной егерями на вертеле дичинки, и.о. прокурора области нисколько не сомневался в образцовом выполнении «Штирлицем» сверхсекретного спецпоручения – смастерить идеальное компромат-досье на курьёзного младшего по чину и должности коллегу. Потому и пребывал в отличнейшем расположении духа, глядя на «Штирлица» почти влюблённо. – Рассказывай не спеша, поподробнее, я готов слушать хорошее повествование хоть всю ночь.

– Хорошо, Александр Всеволодович, докладываю. Но вопросы вы всё же, по ходу моего изложения, пожалуйста, задавайте. Так будет легче усвоить информацию, которой, обещаю, получите сейчас в избытке.

– Что ж, возникнут вопросы, почему бы и не задать…

– Значит, родился наш оппонент…

– Стоп, стоп! Какой же он нам оппонент, мать его ети? Он самый что ни на есть равноправный наш коллега по совместной защите социалистической законности в стране. Эй, Кеша! – Стюднев взмахом руки позвал проходившего мимо егеря – одного из устроителей нынешней охоты. – Сделай-ка нам прямо сюда на пенёк, пожалуйста, ещё немного медовушечки, мяска там, черемши… И хлебушка твоей собственной выпечки. Да водочки бутылёк-другой захвати, и вон, в ручеёчек, положи, пусть стынет. Пока не особо охота её, родную, и медовушкиных градусов достаточно… да, а вдруг приспичит. Сами и вынем, чтоб тебя лишку не дёргать. Ох, аппетит что-то начал разыгрываться – ем, ем, а всё хочется и хочется. Красота! Да-а, природой богатой Бог землицу нашу советскую не обделил. Да мясца, Кешенька, побольше захвати, да на косточке! И бульончику в меру горяченького… желудок ласки просит. А воздух-то, воздух какой! Прям, молоко парное в лёгкие струится…

– В общем, родился наш равноправный коллега по защите социалистической законности в стране Наконечный Владислав Игоревич…

– Ну, ты, Бориска, и я-а-зва!.. – отпив медовой хмельной настойки и со смаком закусив куском ароматно продымленного, похожего на оленье мяса с пучком свеженарванной лесной черемши вдогонку, опять перебил Степчука Александр Всеволодович. – Не лишён, хоть и хитро маскируемой под юмор, но откровенно недружелюбной жёлчности. Да будь ты проще, и люди к тебе потянутся! Ну, продолжай, только ещё раз прошу, покороче. Ик!..

– Вы же просили, наоборот, поподробнее…

– Да? Ай… давай, как знаешь!

– Родился в простой трудовой семье, – поправив очки, продолжил Степчук. – Отец его ещё до рождения сына подвергся преследованию по сталинской линии.

– Простой человек – и за политику? Оригина-ально! – снова и снова жадно, но со вкусом прикладываясь к стакану с медовухой, Стюднев веселел на глазах.

– Ничего оригинального, довольно широко распространённый в нелёгкие послевоенные годы случай – воровство со скудно уродившего поля охапки необмолоченной пшеницы. Бывало, за такое расстреливали на месте даже детей.

– Не детей, а совсем, можно сказать, взрослых правонарушителей с двенадцатилетнего, если не ошибаюсь, возраста. Время такое было, Боря…

– Но далеко не малолетнего отца Наконечного даже если, возможно, и хотели шлёпнуть, да видимо по разгильдяйству не успели – сбежал, не дожидаясь, пока люди в форме решат, прибить его тут же, или отдать под суд. Так и бегает где-то до сих пор как заяц, травимый хреновыми ловцами. Если жив, конечно. И наверняка по-шпионски, возможно даже за границей, в другой стране и под другой фамилией. На след его наши доблестные органы напасть пока, увы, не сумели. Вот, так… ни с законом не в ладах, ни с семьёй не в общении. Да и нужны ли ему теперь эта бывшая семья, а вместе с ней и всё отечество наше свободное?

– Неплохо излагаешь, Борис, хоть и подпускаешь, подлец, между делом желчи, ехидничаешь с начальством, передразниваешь, излишне иронизируешь не только над собратьями по защите закона, а даже и над святая святых – отечеством нашим… Но, в целом годится. Только вот жаль, не пьёшь… Ещё лучше полилась бы твоя интересная, и в целом правильная речь.

– Нет, почему же. Хоть и верно, в общем-то, обычно не пью, но сегодня медовушечки с вами отведаю с удовольствием. Однако, если не возражаете, всё-таки попозже. Делу, знаете ли, время… – по змеиному безвыразительно, чуть шевельнув бескровными губами, улыбнулся «Штирлиц».

– А потехе час… так, что ли? А как же наипрактичнейшая установка

«приятное с полезным»?

– Так именно по ней мы с вами сейчас и работаем, – пожал плечами Степчук.

– Ох, хитрец, на каждый чих начальства готово у тебя «будьте здоровы»! Ну, давай, продолжай, только не пересказывай, пожалуйста, всего того, что он в анкетах да в автобиографиях для разных отделов кадров, в том числе и нашего, уже сто раз излагал.

– Но, Александр Всеволодович, есть здесь именно в биографии интересные места, позволяющие лучше понять мотивы некоторых его поступков.

– Да он что, великий исторический деятель, мировой гений, изучать жизнь которого мы должны по дням с самого рождения? И понимать… понимаешь ли, а, Борис Борисыч?

– Понять – значит предотвратить. Так, кажется, одна из главных наших прокурорских задач обозначается? Предотвращать нежелательные последствия неправильных поступков граждан, и по возможности малой кровью.

– А совсем без крови нельзя? – передёрнув, как в ознобе, плечами поморщился Стюднев.

– Это я образно. Продолжаю. Возможно, несправедливые гонения на отца и дали Наконечному толчок для развития обострённого чувства протеста.

– Не путай понятия, Борис. Если закон такой согласно требованиям времени существовал, и органы подвергли человека преследованию строго в рамках этого закона, то о какой несправедливости может идти речь?

– Ну, тогда обозначим так: конфликт отца с законом обозлил сына, восстановив его против органов власти.

– Вот, теперь ближе к истине. А если ещё перед «обозлил» добавим слово «патологически», то совсем всё в порядке… Продолжай в той же тональности, – благосклонно кивнул и.о. прокурора области, теперь будучи более-менее насытившимся, попивающий ароматную «медовую» и закусывающий уже не столь жадно, как до этого, а задумчиво-медленно, мелкими глотками и порциями. – Да, а в каком, говоришь, году его вредитель-отец умыкнул с

с колхозного поля часть народного урожая?

– В сорок седьмом. Голод в деревне свирепствовал тогда, как известно, лютый, люди пухли, ботву картофельную ели… дети-рахиты… Вот, он и накормил свежими пшеничными лепёшками микроскопических размеров сначала свою только-только забеременевшую жену, а затем, кого сумел, соседских детишек. Кто-то «стукнул» в органы…

– Да Наконечного тогда ещё и на свете-то не было! Им же, зародышем антисоветским, его мать только-только, как ты говоришь, отяжелела… Откуда он обо всём этом узнал? Мать, сучка, наверняка же давала органам подписку о неразглашении обстоятельств дела мужа.

– Ну, если мы с вами теперь знаем…

– Дальше! И пожалуйста без жаргонных этих словечек. «Стукнул»… Может, всё-таки «сообщил»?..

– Хорошо, Александр Всеволодович, постараюсь. Итак, рос Наконечный как беспризорник, воспитывала его, конечно, улица.

– Почему «конечно»? А мать-то где была?

– Надрывающаяся на почти круглосуточной низкооплачиваемой работе мать, чтобы как-то облегчить собственную жизнь и получить возможность уделять побольше внимания и сил домашнему воспитанию сына, время от времени делала попытки создать полноценную семью, сходилась с редкими в те времена холостяками «из народа», да всё как-то неудачно. Хоть и красивая была, но в этом плане откровенно невезучая. Самцам же, власть и материальные ресурсы предержащим, от которых ей если и перепадала изредка порция внимания и даже какая-то помощь, взамен от пригожей лицом и аппетитной телом молодой женщины требовалось исключительно лишь, сами понимаете, что…

– Шлюха, значит, была?

– Я сказал невезучая.

– Дальше!

– Выросши среди уличной шпаны, Наконечный, тем не менее, прямым

образом и подобием этой шпаны не стал. Напротив, в школе учился неплохо, в кругу сверстников выделялся аналитическим складом ума, повышенным чутьём и тягой к справедливости. Благодаря способности к логическому мышлению и недетской рассудительности умудрялся гасить конфликты даже в старших возрастных группах, и пользовался у них авторитетом. Шпана и выдвинула идею поступать ему в юридический, то есть попросту уважительно «делегировала в прокуроры», чтобы было кому из «плоть от плоти народа» не только принципиально и бескомпромиссно, но и профессионально, квалифицированно «стоять в инстанциях за правду-матку». Причём, стоит повториться и заострить на этом внимание, «стоять за правду» не с хитроумно-компромиссным адвокатским подходом, а именно с грозным надзорно-прокурорским…

– То есть, грязная шантрапа возжелала иметь собственного законника, и строго в нашей прокурорской ипостаси? Губа не дура!

– Что-то вроде этого. Но он провалил первый же вступительный экзамен из-за недостаточных знаний, полученных в слабо укомплектованной квалифицированными учителями захолустной школе. Поступить сумел только после службы в армии, уже подготовившись основательно.

– Таким образом, обманутый институт наивно принял в свои аудитории уже готового скрытого антисоветчика? Заметь, Борис, тот самый краснознамённый вуз, который и нам с тобой дал путёвку в жизнь! Бывает же такое! Вот прохво-ост…

– Почему же «скрытого»? Наконечный и не делал никакого секрета из того, что «делегирован» в юристы ну, не прямо, а в виде всего лишь пожелания, самым настоящим хулиганьём. И своим однокашникам-студентам охотно об этом рассказывал. Среди тех нашёлся стукач, донёс в деканат.

– Опять! – снова поморщился Стюднев. – Ну, что за терминология, Борис. «Стукач», «донёс»… Добропорядочные студенты всего лишь открыли руководству факультета глаза на некоторые недочёты в работе приёмной комиссии вуза. Давай дальше!

– В деканате, хотя и всячески поощряли подобную «добропорядочность»

студентов, всерьёз этого «открытия глаз» как бы и не восприняли, отреагировав на него довольно прохладно. Но при первом же удобном случае из института Наконечного отчислили.

– Что конкретно за случай? Только, короче…

– Набил морду…

– Борис!..

– Совершил прямо на занятиях рукоприкладство по отношению к одному из преподавателей.

– За что?

– Якобы тот переспал с красивой, но безнадёжно тупой студенткой из группы Наконечного, и за слабый до неприличия ответ на экзамене в сессию поставил ей пятёрку. А возмущённому, да во всеуслышанье, такой необъективностью Наконечному, которому больше всех надо, что ли… тут же вкатил «неуд», то есть, даже не слушая ответ, отшвырнул его зачётную книжку от себя. Ну, тот взбесился и… вспомнил, видимо, отроческие уроки шпаны, заславшей его в институт учиться «бескомпромиссно стоять за правду-матку», постоял за эту своеобразно понимаемую им правду, как разумел.

– Да это ж прямая уголовщина! Злостное хулиганство! Двести шестая, часть вторая. Почему не посадили?

– Сто двенадцатая – причинение лёгкого телесного повреждения или нанесение побоев. Мелкое дело частного обвинения. Никакого тут злостного хулиганства не выявилось по той простой причине, что никто из студентов-очевидцев «не заметил» публичного неуважения к обществу со стороны Наконечного и не подтвердил факта избиения им преподавателя. Молчали как партизаны, хотя физиономия потерпевшего и была заметно попорчена.

– Лицо, Борис. Лицо, а не физиономия у преподавателя советского вуза, и не просто вуза, а юридического…

– Хорошо. Значит, хотя на лице того преподавателя и имелись повреждения – следы побоев, нанесённых Наконечным, доказать, однако, факт злостного хулиганства не удалось.

– Но преступник остаётся преступником, даже если он по каким-то причинам и не изобличён. Ладно, не доказали, так ведь в свою очередь и Наконечный не стоял со свечкой… Какое он имел право подозревать?

– Да девица эта глупая наутро же после бурной ночи растрезвонила среди подруг по общежитию все подробности тайного рандеву с «преподом». А те, как водится, тут же – дальше на весь институт…

– И всё же, поделом изгнанный из вуза Наконечный как-то ведь его потом окончил?.. Иначе, каким образом он попал бы на работу в прокуратуру?

– Восстановился через год. Законным путём.

– Ну, и прохиндей! В общем, картина ясная.

– Не совсем, Александр Всеволодович. Это ведь был всего-навсего пролог, так сказать, моего повествования. Главная сказочка – нюансы службы объекта в наших рядах с первого дня по сегодняшний – впереди.

–

Наконец-то! Только, умоляю, суть, суть, и ещё раз суть. Всё нам известное опускаем сразу, неча время терять. И давай-ка, всё же, выпьем, Борь? Водочки. А то рехнусь я с этим Наконечным сегодня.

–

Не возражаю, Александр Всеволодович, – ощерился всё той же безвыразительно-змеиной улыбкой «Штирлиц». – Небольшой перерывчик и впрямь необходим. А то действительно…

– Кеша-а, маралятинки, и ещё чего-нибудь! – крикнул Стюднев в сгущающиеся сумерки и, заметив, как переменился в лице собеседник, поспешил успокоить:

– Не волнуйся, беременных самок здесь не едят. Пусть твоя истинно охотничья душенька апологета правильно-сезонного подхода к живой природе не страдает. Молодого упитанного самца завалили, да и то вынужденно. Хромой был, в одиночку шалался, всё равно волки задрали бы его, беднягу. Да не смотри ты на меня так! Вот, и Кеша подтвердит, если надо…

Егерь, подавая выпивку и закуску, молча, с достоинством качнул головой.

Борис Борисович пригубил, а и.о. прокурора области глотнул водки основательно. Закусили не спеша, с расстановкой.

– Ну, давай, гони основную часть твоей повести о незадачливом враге советской власти.

– Да какой он враг… дурак просто, в наследство от матери страдающий инфантильностью.

– Инфантилизм его я уже давно заметил, и высказывал ему об этом моё участливое, можно сказать отеческое мнение. А мать-то что? Ну, попользовали её мужики в своё время по её же наивности. Могла бы сначала дело требовать, а только потом давать, что взамен просят.

– Вот, за это у него к мужчинам-начальникам ещё одна порция неприязни. Но это уже моё личное мнение.

– Ты, Борис, безусловно, прав. Но только не как человек с личным мнением, а – как должностное лицо. Это тебе кажется, что оно сугубо твоё, мнение о Наконечном и прочих, а на самом деле всё объективно и логично увязывается в единую цепочку, которая скуёт по рукам и ногам всех, кто вздумает помешать нам… вершить, и-ик!.. правосудие. Дай попить, что-то на икоту потянуло… Ик! Тьфу! Ик! Ты давай, давай, говори, не обращай на меня внимания! Ик! А-а-пчхи! Спичку в нос! А-а-пчхи! Ик!..

– Ну, ту первую эпопею с сестрой и женой райкомовского секретаря вы помните. И чем всё кончилось. А вот другой случай, уже в том районе, куда вы его по причине означенной эпопеи отправили для прохождения дальнейшей, как говорится, службы, посложнее будет. Когда произошло самое ужасное, я, к сожалению, в нынешней должности ещё не работал, только-только оформлял свой перевод из Москвы сюда, а вы, наоборот, уезжали в Москву перед защитой диссертации позаниматься в ленинской библиотеке[26]. И по объективным причинам мы оба не могли вовремя и с присущей нам принципиальностью вмешаться в ту ситуацию. Наконечный просто-напросто, без особых разбирательств, был переведён в очередной район, ещё дальше от центра, в междуреченскую тмутаракань, и всё как-то поутихло само собой. Но тот случай, как мне кажется, и развязал ему руки. Вот здесь, – «Штирлиц» нежно погладил свою зловеще-знаменитую в среде прокурорских работников области, сегодня ещё более пухлую, чем обычно папку, – имеются такие свидетельства…

– Давай, Борис, ещё выпьем!

– Давайте, – вздохнул тот.

– Дальше! – Стюднев, выпив и продолжая жевать, в какой-то момент, в опасении неожиданно уснуть под тяжестью очень уж ощутимого алкогольно-пищевого перегруза, заторопился выслушать сегодня как можно больше, чтобы к завтрему осталось поменьше не воспринятой информации и хватило времени на анализ. Ведь в понедельник уже нужно будет принимать конкретные решения.

– С прокурором по новому месту работы Наконечный оказался в старинных земляках – оба когда-то жили в одних краях, имели немало общих знакомых. Ну, и проникся Антип Никифорович к молодому подчинённому, несмотря на неблаговидную причину его перевода в этот район, каким-то неприсущим ему легковесным доверием буквально сразу, не успев познакомиться. А ведь опытнейший был кадр, людей обычно насквозь видел…

– Да-а, Антипушка, царствие ему небесное, кадр был, действительно, что надо!

– Вот именно, царствие небесное… Такой здоровенный мужичище, а и до пенсии-то не дожил. Вас это не настораживает?

– Бо-о-рь, кажется, издержки профессии начинают сказываться даже на такой по-дзержински[27] холодной голове, как твоя. Уж не бредишь ли ты? Тогда выпей-ка, да ложись спать.

– Со мной, Александр Всеволодович, всё в порядке.

– А ежели в порядке, тогда, тем не менее, всё равно выпей и послушай, что я

тебе скажу. Лучшие наши криминалисты выезжали на место обнаружения трупа Антипа Никифоровича. Совершенно естественная смерть.

– Диагноз, наверное, помните?

– Конечно! Инсульт самый обыкновенный, и в самом обыкновенном, затрапезном и безобидном месте приключился – в бане. Как раз такие богатыри, как он, и мрут скоропостижно. Хилые побаливают себе потихонькувсю жизнь, чихают, дохают, пьют таблетки горстями, шляются в рабочее время по врачам и живут чуть не до ста лет. А здоровяк – оп, и откинулся при первой же пустяшной хвори… Ну, не ищи ты чёрную кошку в тёмной комнате! Хотя… что, говоришь, нарыл такого новенького?

– Вы когда-нибудь выезжали по службе в район Антипа Никифоровича?

– Конечно, и не раз. Какая природа! Швейцария плакала. А какое гостеприимство!

– Вот именно, гостеприимство…

– Ты на что, Борька, намекаешь?

– Констатирую, Александр Всеволодович.

– Ну-ну, констатируй, да только по делу.

– А если по делу, то позволю себе довести до вашего сведения некоторые подробности того конфликта, в результате которого Наконечного попросили покинуть и этот район.

– Да мне «шеф» наш Сергей Мартемьянович так, вкратце, всю эту историю излагал. Правда, с чужих слов – из доклада твоего предшественника. Сергей Мартемьянович ведь в момент того халатного, мягко говоря, разбирательства тоже отсутствовал, был в очередной отлёжке с сердцем.

– Я имею в виду подробности, ставшие мне известными буквально на днях, уже после получения вашего задания, о выполнении которого сейчас докладываю.

– И что за подробности?

– Вам, Александр Всеволодович, простите, кто в ваши визиты в тот район в бытность Антипа Никифоровича шашлычок жарил? Ну, хотя бы в первый,

ознакомительный…

– А не далеко ли ты, братец, заходишь? – перестал жевать и.о. областного.

– Всего лишь добросовестно исполняю ваши же указания… – пожал плечами «Штирлиц». – Так, кто кулинарил-то, неужели не помните?

– Ну… этот, как его… грузин… имени уже и правда не припомню. Вахтанг, кажется… – нехотя выдавливал из себя Стюднев.

– Здоровый такой?

– Ну да, не маленький. Особь покрупнее даже самого покойного Антипушки. И с ним ещё двое таких же… А что? Люди как люди, хоть и амбалы страшенные.

– Вкусно было?

– Ну и борзой ты, Бориска…

– В рамках вашего задания.

– Если честно, то подобной вкуснятины я до этого мало пробовал. Представляешь, костёришка самый обыкновенный, без всяких там мангалов, прогорел до угольев, а вокруг него шалашиком натыканы в землю прутья, срезанные с ближайшего дерева. На прутки эти нанизан порубленный на куски, только сегодня заколотый свинёнок домашней выкормки. Мягкий, сочный! М-м-м!.. А какие прочие закуски под вино и водочку! А какое место было выбрано красивое для этого дружеского ужина! Две речки сливаются в одну, а вода каждой из них разного цвета: у первой голубоватая, у второй – лазоревая. И долго потом двуцветная лента реки, с постепенно размывающейся границей цветов прямо посерёдке, течёт спокойно и плавно, умиротворяюще для глаз и души. А ты с высокого крутого бережка, чуть не плача от восторга, любуешься этим чудом природы, прелесть которого довершает стеной стоящий по противоположному берегу красно-жёлто-зелёный осенний лес, над самыми верхушками деревьев которого зависло багряное предзакатное солнце. Мамочки родные-е!

– Да вы поэт, Александр Всеволодович…

– Как же тут не станешь поэтом, Боря-а… Ведь человек – дитя природы, и

только на природе отмякает по-настоящему сердце, так устающее на нашем нелёгком поприще.

– Вот именно…

– Что именно, опять подковырку какую ввернуть собрался?

– Ну, что вы, Александр Всеволодович! Я всего лишь об умиротворённости… А вам не показалось всё это щедрое хлебосольство тщательно отработанным ритуалом, срежиссированным специально для высоких гостей, разных приезжающих «сверху» проверяющих, и так далее?

– Ты что, Борис, отвергаешь старинные законы гостеприимства?.. Ладно, прощаю, спишем твою маниакальную сверхподозрительность на специфику твоей должности. Давай, ещё выпьем, а? По маленькой…

– А не много ли будет? Разговор наш ещё даже за середину не перевалил. Можем не управиться.

– Нет-нет, я уже взбодрился, не волнуйся. Мне хорошо. А, ведь, и правда в сон начало было клонить. Ну, давай, продолжай доклад, я внимательно слушаю. Кеша! Ещё водочки и мясца! Вот что значит природа животворящая! Никогда не устану удивляться и восхищаться: ешь, ешь, пьёшь, пьёшь, вроде куда уже – а всё равно чувствуешь себя как ядрёный молодой огурчик.

– Вот и я о том же, Александр Всеволодович. Как бы ни казалось каждому угощаемому таким приятным образом, что эта встреча эксклюзивная, организованная спонтанно именно для него, и не похожа ни на какие другие встречи, на самом деле всё это… своеобразный конвейер. Животворящий, конечно, умиротворяющий и прочее, но – конвейер. И, не в обиду нам с вами будь сказано, как раз именно с Наконечным, и как раз там, с теми же действующими лицами, этот номер не прошёл.

– Чего-чего?

– Трюк этот, говорю, с Наконечным не удался.

– Что ты несёшь? Какой ещё трюк? Да он просто шизофреник, твой Наконечный! С манией преследования или величия, если такие мысли себе позволяет, что все к нему с какой-то хитростью коварно подмазываются на каждом шагу… Так что, инфантильность – далеко, наверное, не единственный его недуг. И не самый тяжёлый… А это уже наводит на печальные мысли.

– Александр Всеволодович, разрешите продолжить? А то уже, вон, высыпавшие на небо звёзды бледнеть понемногу начинают, не заметим, как утро нагрянет, а там и – домой собираться. Не хотелось бы оставлять недоделанное на потом…

– Звёзды, говоришь?.. И ничего они пока не бледнеют, вона какие ярчущие! Да как низко висят, хоть бери руками да складывай в корзину! Да-а… красотища неимоверная. Эх, звездочёта бы сюда сейчас хорошего, средневекового, времён какого-нибудь Улугбека[28], или ещё более древнего, доисторического, да допросить его с пристрастием, чтобы честно изложил как знаток, о чём это там, в заоблачных далях звёздочки небесные шепчутся, и что предрекают… Ну, ладно, продолжай.

– Наконечного, прибывшего с молодой женой…

– Какой по счёту? Ведь сейчас у него, развратника эдакого, как мне известно, не первая? И даже – не вторая?

– Да-да, третья… но та была первая, со студенческой скамьи. Короче, по прибытии на это новое место работы, которое, ещё раз напоминаю, извините, вы же ему по-дружески, по-отечески и присоветовали, Наконечный был встречен прокурором и этими его подручными…

– Когда ты, дорогой мой Борис Борисыч, – опять не удержался, чтобы не перебить собеседника, Стюднев, – научишься, наконец, подбирать выражения? А ну, прекращай-ка свой моветон хотя бы в отношении таких приличных людей, как Антип Никифорович и его добрые знакомые.

– Хорошо. Встречен был, вряд ли достойный каких-то почестей Наконечный, всё же с подобающим гостеприимством, в данном случае в удачном сочетании русского хлебосольства с грузинскими застольными традициями. Шашлык на свежем воздухе на высоком берегу у слияния рек,

хорошее виноградное вино, чача[29] для любителей крепкого спиртного, душевные разговоры, а на известной стадии такого радушного общения – и песни. В ответ на выражение Наконечным и его женой восторга удивительно вкусным шашлыком, поздно вечером грузины, заявив жене Наконечного, что есть на Кавказе обычай дарить уважаемому гостю то, что ему очень понравилось во владениях хозяина, завезли и выгрузили у погреба дома, где молодая семья остановилась на первое время, пока ремонтировалась выделенная ей бывшая квартира предсельсовета, несколько тушек свежезарезанных полутора-двухмесячных поросят, бочоночек вина, бутыль чачи, фрукты, овощи, зелень, приправы, солёности, копчёности. Жена с благодарностью всё это приняла – стратегических продуктов хватит теперь надолго. А то ищи-свищи в незнакомой местности, где чего купить на первое время, ведь прилавки магазинов в такой глухомани вряд ли богаты… Сам же Наконечный, не видевший этого привоза, поскольку в его момент, немного перепивши «на шашлыках» крепко спал, наутро, обнаружив столь щедрые дары малознакомых, ещё непонятно что на самом деле представляющих из себя людей, закатил жене скандал и, попросив у прокурора на часок машину для личных нужд, отвёз презентованные деликатесы обратно грузинам, благо людей этих знали в селе все и показать место их проживания мог любой встречный. Грузины, конечно, обиделись. А вот прокурор, наоборот, отнёсся, – внешне, во всяком случае, – с пониманием к такой принципиальности, и даже демонстративно зауважал нового подчинённого, не пожелавшего как сотрудник важнейшего законо-надзорного органа района принимать бесплатно что бы то ни было от каких угодно людей после первой же с ними встречи. Тем более что, как я уже говорил, Наконечный оказался земляком Антипа Никифоровича, что в немалой степени способствовало возникновению между ними человеческого взаимопонимания, способного перерасти в настоящую мужскую дружбу.

Только вот… для жены Наконечного этот его демарш стал последней каплей, переполнившей чашу её терпения. В этот же день, пока муж был на службе, она тихо собрала свои вещички и укатила восвояси к своим маме с папой. Развод потом, поскольку детей у них к тому моменту народиться не успелось, да и имущественных разногласий не было, без лишнего шума оформили через ЗАГС.

Вернуть жену Наконечный не пытался, так как случай с поросятами явился

лишь кульминацией размолвки, вызревавшей уже давно – она не могла простить «не от мира сего» муженьку пережитых ею треволнений в связи с его идиотским, на её взгляд (как и на наш с вами, кстати, взгляд тоже), противостоянием всем и вся в связи с делами сестры и жены первого секретаря райкома по предыдущему месту работы и жительства.

– Ну, вот видишь, Борис, насколько жестокий и эгоистичный человек этот

Наконечный. Даже близкие люди для него ничто. Да и лично я по-дружески, по-человечески, не только как вышестоящий руководитель, но и как старший товарищ, более опытный кроме служебного, ещё и в житейском плане, пытался, и неоднократно, многое ему объяснить, вразумить, предостеречь от необдуманных шагов. Но нет, всё как об стену горох… Ладно с сестрой «первого», хотя и там можно было без всякого риска остановиться на причинении доведённой до крайности женщиной вреда психопату-мужу в пределах необходимой обороны.

– Вреда в виде смерти…

– Пусть смерти, но причинённой полному аморальному ничтожеству, и защищая свою полезную для общества жизнь!

– Муж не нападал на неё, а лишь оскорблял. Хотя не спорю, безобразно…

– И довёл до состояния аффекта!

– Экспертиза состояния аффекта не подтвердила. Убийство произошло в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения. Квалификация преступления была определена следователем правильно.

– Я говорю, можно было… Но, что случилось, то случилось. Бог с ней, осудили. Так, ведь, этому неугомонному Наконечному мало показалось ославить первое лицо района через оступившуюся в какой-то мере перед законом сестру, он ведь полез копаться ещё и в делах его жены. Чтобы добить уважаемого во всей области человека окончательно.

– Мне кажется…

– Когда кажется, – крестятся!

– И, тем не менее, о секретаре райкома Наконечный думал тогда меньше всего, если вообще помнил о нём. Его больше волновала реакция населения на давно получившие широкую огласку проделки главбуха РУСа[30], а что этот главбух является женой первого секретаря, ему было, грубо говоря, по барабану.

– Вот, и набарабанил!..

– Александр Всеволодович, вернёмся к эпизоду с Антипом Никифоровичем?

– Так, что там с Антипом?.. Только прошу не рисовать из этого Наконечного своеобразного народного героя, страдальца за правду и справедливость.

– Я всего лишь довожу до вашего сведения то, что мне удалось узнать. А делать выводы и принимать решения – вам.

– Хорошо, доводи.

– Тот райцентр по численности населения оказался значительно меньшим, чем предыдущее место деятельности Наконечного. По сути – деревня. И, естественно, слухи там распространяются гораздо быстрее. Мгновенно разошлась не только по селу, но и по всему району молва о принципиальности нового сотрудника прокуратуры. В частности – о факте возврата продуктовых подарков Вахтангу, возглавлявшему, как оказалось, поставку на лесосеки района сравнительно дешёвой рабочей силы, в основном из числа «бичей» – бродяг и прочей подобной шелупени, а официально числившемуся бригадиром сезонных строителей-шабашников, делавших из заготавливаемого леса срубы домов и бань на продажу под вывеской райлеспромхоза. Леспромхоз этот и по сей день возглавляет некая гордо носящая всю жизнь только свою девичью фамилию Князева, в народе, в том числе и в среде шабашников, прозываемая за глаза не

не иначе как «Княгиня».

– Помню, помню, Антип Никифорович как-то в один из моих приездов знакомил… Татьяна… видная женщина, идеально соответствует прозвищу и фамилии. Настоящая кустодиевская[31] красавица! Лучшие русские купчихи прошлого, изображённые этим великим художником, поумирали бы от зависти.

– Очень волевая при всём этом личность, крепкий хозяйственник, орденоносец. Леспромхоз, до её вступления в директорскую должность лежавший в полном смысле слова «на боку», за считанные годы вывела в передовые, сделала основным бюджетообразующим предприятием района. Только вот с семейной жизнью…

– И что же это такое у нас на Руси повелось с давних времён, а, Борис? – Александр Всеволодович ещё разок хорошенько приложился к стакану. – Чем краше и крепче, умней женщина, тем скупее к ней удача по мужской части. Либо заморыш какой-нибудь полудохлый пристроится, либо никчёмный алкаш-бездельник…

– Да нет, последний муж у неё был вполне нормальный, добрый малый, под стать ей самой – богатырь, красавец, гармонист лихой. Но как-то раз неудачно сходил на медведя… подмял его косолапый, поломал малость. Чахнуть начал мужик, таять на глазах. И, когда понял, что, наверное, уже не выкарабкается, видимо, не пожелав стать беспомощной обузой для любимой, наложил на себя руки. Погоревала жёнушка, да делать нечего, жить-то надо. Ну и появился у неё друг-помощник из шабашников, этот самый Вахтанг. Верный как пёс, все неофициальные да негласные директорские заботы взял на себя. Сумел потеснее зазнакомить её с прокурором. А у Антипа и у самого губа не дура, тоже взялся азартно обхаживать Княгиню, и даже изловчился Вахтанга чисто по-мужски в этом деле подвинуть. Тот не дурак, на рожон лезть не стал, уступил без боя – зачем наживать во враги-соперники в таком непредсказуемом по накалу вопросе, как женский, аж прокурора района. Тем более что баб как таковых кругом и так предостаточно – холостых, здоровых, и на ласку хорошего мужика дюже отзывчивых. Да и Княгине оборотистый грузин в качестве финансово-хозяйственного партнёра был вряд ли менее интересен и полезен, чем как любовник. В свою очередь и Антип Никифорович оценил своеобразное благородство Вахтанга, и эти два крутых как скалы мужика ещё более сблизились к взаимному удовлетворению.

– Борис Борисыч, родной мой, тебе не кажется, что отвлекаешься ты от основной темы – нашей с тобой головной боли по фамилии Наконечный? – голос Стюднева предательски выдал возникшую в этом месте рассказа трудно сдерживаемую нервозность.

– О Наконечном-то и речь, тем более, что помимо служебной, ещё и личная судьба его очень скоро после начала работы здесь, ознаменовавшегося уходом жены, – неисповедимы пути твои, Господи! – теснейшим образом сплелась с личными же судьбами обозначенных выше персоналий.

– Да что ты такое говоришь, Бориска… Прям, интригуешь слушателя похлеще сказочника какого-нибудь. Ну-ка, ну-ка, конкретней, пожалуйста, насколько тесно сплелась? И на какой, интересно, почве?..

– В результате нашумевших слухов о бескомпромиссной позиции принципиально неподкупного нового работника райпрокуратуры по отношению к любым нарушениям законности, «простой трудящий», особенно занятый в лесном хозяйстве народ проникся к нему уважением и валом повалил на приём с жалобами большей частью по душу Вахтанга, да стоявшей за него горой Княгинюшки, за которую, в свою очередь, костьми готов был лечь влюблённый прокурор Антип Никифорович. И всех жалобщиков Наконечный принимал, как положено, с их письменными заявлениями, фиксируя каждый визит в книгу приёмов. А однажды, когда небольшая группа избитых в кровь и в разодранной одежде мужичков-лесовичков, минуя милицию, заявилась среди ночи к Наконечному прямо домой, он лично отвёл их в больницу, вызвал судмедэксперта, предписал ему официально зафиксировать телесные повреждения и возбудил уголовное дело.

– Так-так, Борис, чую нехороший запашок во всей этой истории… – задумчиво произнёс и.о. облпрокурора. – Продолжай, продолжай!

– В общем, если совсем коротко, то, по версии Наконечного, Вахтанг и группа его земляков, пошабашив ряд лет в этом районе и обзаведясь достаточными знакомствами, войдя в сговор с руководством леспромхоза, организовали нечто вроде преступной группы.

– В нашей стране нет организованной преступности! – брезгливо, как на жалкого студента-двоечника, глянул исподлобья на Степчука Стюднев.

– Я сказал «нечто вроде», Александр Всеволодович. И особо отметил «по версии Наконечного», на мнении которого свет клином не сошёлся…

– Дальше!

– Они регулярно находили в аэропортах, на вокзалах и автостанциях малосолидных с виду людишек, вербовали их на лесоповал, обещая шальные заработки. Нанятый таким образом «штат» везли на лесоразработки, отбирали там документы и – за топоры да пилы, товарищи… Кормили этот контингент довольно сносно, даже выдавали небольшие авансы на курево да редкую и, что вполне объяснимо на нелёгкой работе, строго ограниченную в дозах выпивку. А через какое-то время, когда «контингент» расписывался в ведомостях за весьма крупные заработанные суммы, основную часть предназначенных к выплате денег «вахтанговцы» оставляли у себя.

– Ух, ты! Это как же?

– Ну, Вахтанг, согласно специальной директиве Княгини, зарплату на весь штат сезонно-наёмных лесорубов брал в кассе леспромхоза оптом. С заполненными ведомостями объезжал участки. Денег отсчитывали каждому неместному работяге, из которых сколачивали отдельные бригады, примерно столько, сколько хватило бы, с небольшим символическим запасом «для успокоения души», на железнодорожный или авиабилет в любую точку Советского Союза, и – привет… гуляй, дружок, до следующего сезона! Несогласных показательно избивали до полусмерти и вывозили к ближайшей автодороге. Строптивые же среди этого сброда встречались редко – чуть не за каждым водилось что-нибудь такое, что лучше уж не рыпаться и не доводить дело до огласки: самого же и «заметут» первого…

– А вот, нашлись же такие, что не убоялись, и доползли всё-таки до крыльца следователя прокуратуры. Только одного не пойму… если на территории области в производстве наших подчинённых такое уголовное дело существовало, – Александр Всеволодович озадаченно почесал за ухом, – то почему мы в областном аппарате об этом ничего не слыхали?

– Дело было буквально сразу прекращено властью прокурора района. Следователь не успел его даже зарегистрировать.

– И этот полоумный Наконечный, которому, судя по всей линии его невменяемого поведения, сам чёрт не брат, так вот взял, и смирился? Не верю!

– А тут уже следует отдать должное уму, искусству компромисса и дипломатическому таланту покойного Антипа Никифоровича, и её величеству судьбе. Нет, Антип не отбирал у Наконечного возбужденного им скандального уголовного дела. Он просто-напросто пригласил его ближайшим выходным днём «поспининговать на досуге», то есть на азартнейший среди местных рыбаков и наиболее любимый им самим вид рыбалки. Там умело напоил, да «не углядел», как тот в один из особо эмоциональных моментов вывалился из слабо устойчивой надувной резиновой лодчонки в ледяную воду и пробыл в этой воде ровно столько минуточек, сколько хватило на жесточайшую простуду. В целях быстрейшего восстановления работоспособности врачи уговорили Наконечного лечь в больницу, обещая особый уход. Прокурор, естественно, вполне резонно забрал все лежавшие без движения в производстве больного подчинённого материалы, в том числе и это свежее дело по леспромхозу, на самую обычную служебную проверку. Но держал Владислава Игоревича в курсе хода этой проверки, знакомил через навещавшую его по мере надобности секретаршу со всей поступающей документацией. Однажды очередную порцию документов доставила прямиком из леспромхоза молодая девушка, красивая как сказка, но не из породы «кисейных барышень», падающих в обморок при виде таракана, а как по заказу в духе и во вкусе Наконечного – достаточно боевая, энергичная и общительная без малейшего оттенка пошлости. Непринуждённо обменявшись телефонами, после выписки Наконечного они начали общаться – сходили раз-другой в кино, затем на молодёжную вечеринку, потом на большой пир по поводу чьего-то юбилея… До парня в приятном тумане весёлых хмельных мероприятий не сразу дошло, чья это дочь, а когда дошло, было поздно – он был влюблён по уши, или, как говорится – с потрохами.

Роль свата неплохо сыграл, конечно же, сам Антип Никифорович, и директор леспромхоза Татьяна Ильинична Князева вскоре стала законной тёщей нашего правдолюбца Владислава Игоревича Наконечного. Вокруг, если не считать слишком уж недополучивших защиты со стороны закона, более-менее облегчённо вздохнули, а молодая семья начала обустраивать своё новое уютное гнёздышко в одном из только что построенных леспромхозом комфортабельных применимо к данной местности коттеджей.

– Если б ещё этот сумасброд угомонился сразу… А то, как пить дать, вздохнуть-то люди вздохнули, а он им какой-нибудь такой плевок учинил…

– Вы недалеки от истины, Александр Всеволодович. Недолгим было даже это относительное спокойствие. На прекращение прокурором уголовного дела по шабашникам Наконечный открыто не реагировал, не желая, видимо, портить послесвадебный душевный праздник себе и другим. Но, жалобы-то на тех же самых леспромхозовцев продолжали идти потоком! И все обиженные просились на приём именно к Наконечному, и никому другому. Последнее обстоятельство в какой-то степени коробило, обижало других сотрудников райпрокуратуры, но в целом всех устраивало. Меньше знаешь – лучше спишь. Естественным образом объём негативной информации по леспромхозовским злоупотреблениям достиг, в конце концов, критической массы. У Наконечного состоялся тяжёлый нелицеприятный разговор с прокурором, затем с тёщей. Но дружбу с Вахтангом и его командой те уже не могли просто так взять, и вычеркнуть. Слишком далеко она зашла. И тот, и другая уже давно жили не по средствам. И, надо понимать – не без удовольствия.

– Борис Борисыч, мы не обсуждаем сейчас подробности жизни и уровень

благосостояния покойного прокурора и Княгини. Что с Наконечным?

– Хорошо, Александр Всеволодович. Опуская излишние подробности, сообщаю: наш с вами «страшный ужас» Владислав Игоревич сумел и в этом районе найти себе подобных.

– Вот прощелыга! И здесь снюхался с мразью антисоветской.

– Обзаведясь единомышленниками как в лице кое-кого из ревизоров, так и

из оперативников райотдела милиции, и даже сотрудников госбезопасности, он собрал объёмное обстоятельное досье на Княгиню, Вахтанга с присными и, что уже иначе, как подлостью, не назовёшь, – на своего непосредственного начальника, старшего товарища, земляка Антипа Никифоровича. Укрепив и аргументировав это досье, как и следовало ожидать от человека типа Наконечного, невероятно скрупулёзным подсчётом оборота сомнительных с его точки зрения денежных средств, прошедших через их руки за всё время их взаимодействия. А также – списками наиболее дорогостоящих материальных ценностей в их собственности, за которые они вряд ли смогли бы законно отчитаться. Помимо других ценностей, в список вошли и добротная прокуророва банька о пятидесяти «квадратах» площадью, за строительство которой он не заплатил ни копейки, и его же красавец-катер о двух «Вихрях»[32], неизвестно откуда взявшийся, и на котором он с ветерком катал и вас, наверное, Александр Всеволодович.

– Было дело, но ещё раз заикнёшься, – осержусь, ей-Богу!

– Вот, кража этого досье из спальни Наконечного, где оно было спрятано, и послужила причиной его развода со второй женой. Уличённая красавица честно призналась, что совершила она это воровство по требованию узнавших о досье от неё же родичей, а также по велению сердца, которое в протяжении всего конфликта разрывалось надвое – между любовью к мужу и дочерним долгом по отношению к матери. И ещё – из страха перед её осуждением всей роднёй за измену отчему дому ради хахаля-чужака, хоть и прокурорского звания. Которого, кстати, немалая недружественная «княжьей» семье часть сельской общественности безапелляционно зачислила в предатели закона, когда он посватался в семью фигурантов собственного же расследования и после женитьбы стал жить как минимум на порядок сытнее. Итог этой кражи послужил, увы, и причиной смерти Антипа Никифоровича.

– Ты, Борисынька, отвечаешь за свои слова? – и.о. облпрокурора в свете нарождающегося дня выглядел, несмотря на внушительный объём выпитого и съеденного в течение уходящей ночи, не только относительно свежо и почти совсем трезво (закалка есть закалка: знай наших!), но и достаточно серьёзно, даже строго.

– В украденном у Наконечного его женой досье, переданном ею затем прокурору, не оказалось на этот момент самого главного компонента, исчезновение которого и свалило Антипа Никифоровича. Такой удар перенесёт не каждый.

– Чего конкретно?

–

Наконечный, по словам его жены, рассказывал ей, что сумел каким-то образом, оперативным скорее всего путем, заполучить фотографии, на которых запечатлён момент получения прокурором крупной суммы денег из рук Вахтанга.

– И что? Взаймы любой любому имеет право дать. Законом не возбраняется.

– Александр Всеволодович…

– Заканчивай скорее, что-то на душе некомфортно.

– Ну, в общем, в досье, попавшем благодаря жене Наконечного в руки Антипа, эти фото отсутствовали. А мандюк Наконечный, обнаружив пропажу папки, тут же как сквозь землю провалился, уехал, видимо, в целях личной безопасности, куда-то в другую область, и в тот же день позвонил Антипу Никифоровичу о том, что фотоулики, хранившиеся в последнее время, оказывается, отдельно, совсем в ином месте, он на всякий случай решил размножить и для этого заранее изъял из досье, которое, кстати, тоже продублировано, и передаст всё это куда надо, если тот сам добровольно не сделает явку с повинной. А у Антипа Никифоровича очередные гости откуда-то совсем уж «сверху», с которыми не выпить и не соблюсти прочие наработанные ритуалы ну никак нельзя. А сердце вот-вот лопнет от страха перед последствиями предательства пригретого на груди змеёныша Наконечного, а голова вот-вот треснет от ужаса перед грядущим позором. В тот же день в баньке его, бедолагу, и скорёжило…

– Убийца твой Наконечный, Борис! И никакой пощады к таким мерзавцам быть не должно. Тем более что про дубликат досье и про фотоулики здесь скорее всего просто наглый и циничный шантаж, блеф чистой воды. Исключено, чтобы такой вредительски настроенный субъект не предъявил эти материалы в инстанции сразу. А мы ведь ничего подобного и не слыхали, хотя времени прошло немало. Нет, шантаж самый злонамеренный тут налицо. И именно с мерзкой, на этот раз удавшейся целью уничтожить ещё одного ценного государственного человека. Какого человека, Боря!.. Личность, которая умела не только работать, но и дружить. Да дружить так, как мало кто умеет в наше время…

Степчук, зябко поёживаясь от ранне-утренней прохлады, посмотрел своим холодным безвыразительным взглядом в глаза начальнику:

– Александр Всеволодович! Как я понимаю, изложенное сегодня мною остаётся строго в рамках внутреннего негласного служебного расследования, и мы с вами не обязаны добытую информацию направлять официально куда бы то ни было.

– Да-да, Борис, разумеется. Наконечный – наш с тобой упрёк совести, и дело больше даже личной чести, чем чести мундира, теперь справедливо разобраться с ним. Мы его проморгали, нам его и на путь истинный ставить. Ты всё о нём доложил?

– Нет, есть ещё кое-что из пикантных фактов его личной жизни, в том числе краткая любовная интрижка в пьяном виде с Княгиней…

– Боже мой! Неужели с самой Княгиней?! Д-да-а… А мне она в моменты общения казалась строгой дамой, далёкой от легкомыслия… На самом же деле, вот оно что… – лицо Александра Всеволодовича пошло пятнами и психозно

подрагивало.

В бесстрастно-змеиных глазах «Штирлица» впервые за время всей беседы сверкнуло что-то живое, какая-то ироническая искорка, предполагающая насмешливый вопрос-подковырку: «Что, дружок, не обломилось тебе в своё время с красавицей Княгиней?.. Сначала её любовник Антипушка покойный, с которым шутить на такие темы боялись личности куда крепче тебя, неодолимым препятствием для твоих жалких похотливых попыток оказался. Теперь же… следующему удачливому в интимном общении с этим возбуждающим даже тебя, хрыча-импотента, редкой женственности объектом Наконечному – конечно, крышка. Отыграешься ты на парне во всю силу своей над ним законной, увы, власти. И гнобить, изничтожать его теперь начнёшь с неизмеримо большим пылом и удовольствием, чем делал это до моего, может быть и излишнего, упоминания о случке зятя с тёщей».

– Ничего здесь серьёзного, Александр Всеволодович. Скорее всего, с её колокольни – банальный прагматично-деловой подход. Ты мне – я тебе. Да и с его стороны, какие могут быть чувства к женщине вдвое старше возрастом… Просто пьяный был, как зюзя, вряд ли и помнил-то что-нибудь. Элементарно мог

жену и её мать перепутать друг с дружкой.

– Вот на этом моменте давай, и остановимся, возьмём его за основу: пьянство в стадии алкоголизма. Именно в этом человеческом пороке корень многих бед и наиболее частая причина крушения судеб, в том числе и нелёгких порою судеб наших с тобой коллег по строгому и чистому в сути своей законо-защитному ремеслу. Не надо ничего больше рассказывать мне об алкаше Наконечном, то с перепоя проспавшем, как его жену грузины продуктами отоваривали, а может, хе-хе, и не только продуктами… то с лодки в ледяную речную стремнину свалившемся… и, в конце концов, опустившемся по причине той же гнусной пьянки до позорного разврата с собственной тёщей. Информации, которую ты, Борис, успел изложить мне, более чем достаточно для объективных выводов и принятия обоснованных решений. В понедельник же утром свяжись с этой, как её, ну, из областной психиатрички…

– Зинаидой…

– Точно, с Зинаидой… э-э-э… Абдуловной. Очень уж хочется мне с нею, голубушкой нашей бесценной, пообщаться. Лично, и как можно скорее. И не вздумай опять вставлять в разговор на эту тему свои иронические шпильки!

– Хорошо, молчу, сделаем, как вы считаете нужным.

– Чувствую по тону, не жалуешь ты, Борис Борисыч, эту специфическую сферу советского здравоохранения. Ох, не жалуешь!

– Признаюсь честно, не жалую. Но, не саму сферу…

– Дальше можешь не продолжать. Всё, закончили! А теперь, давай-ка, Бориска, расслабимся. Ке-еша! Инноке-е-нти-и-й!!!

XI

Обязательное присутствие на ежеутренних планёрках-«пятиминутках» у «шефа», фактически растягивающихся чаще всего на час и более, было для Наконечного сущим бедствием, наказанием, испытанием и ещё Бог знает чем, но только не «всего лишь вынужденно-формальным рутинным мероприятием», которое, по единодушному плебейски-чинопочитательскому мнению прочих сослуживцев, «в порядке служебной неизбежности не так уж и сложно перетерпеть». Хотя… какая-то доля положительного в этой пытке для него всё же имелась: смех, который не всегда, правда, бывает к месту, содержит в себе и эмоционально-оздоровительный компонент. Даже если с ним, этим живительным в общем-то явлением, иногда приходится бороться изо всех сил, порою на пределе человеческих возможностей.

А перебарывать, с весьма переменным успехом, безжалостно прущий изнутри неудержимый даже не смех, а дикий хохот Владиславу Игоревичу приходилось не просто иногда, а в ходе буквально каждой встречи со своим прямым и непосредственным начальником – прокурором Междуреченского района Фёдором Лукичом Коровкиным, в момент знакомства с которым прибывший на новое место службы следователь не измочился в собственные штаны только благодаря неимоверному усилию воли.

Впервые войдя весной прошлого года в этот прокурорский кабинет, Владислав обомлел: перед ним сидел и исподлобья, поверх съехавших на нос очков, хлопал хитроватыми въедливыми, обманчиво-добродушными глазками полулысенький примерно пятидесятилетний вылитый любимый комический персонаж миллионов советских телезрителей – бухгалтер-бюрократ из телевизионного кабачка «13 стульев» пан Вотруба.

Однако, как тут же выяснилось, абсолютная внешняя схожесть строгого по роду деятельности государственного мужа со смехотворящим телеэкранным любимцем – это ещё полбеды. Как только точная копия пана Вотрубы произнесла его родным ехидно-скрипучим говорком: «Наконечный, говоришь? Лёгок на помине, только что о тебе из области звонили. Ну-ну, проходи, не стесняйся…», Владислав ощутил, что если он мгновенно не сконцентрирует силу воли и позволит себе расхохотаться, то и в этом районе ему делать нечего – обидеть с ходу, с первой минуты знакомства начальника, возможно хорошего человека и честного юриста – такое хамство не прощается. Во всяком случае, не забывается.

Тогда он сумел сдержаться… А вот сегодня, сейчас, в сотый или уже двух-трёхсотый, неважно, раз Владислав, пригнув голову к полированной поверхности приставного к рабочему прокурорскому стола, прилагал колоссальные усилия, но никак не мог подавить распирающий нутро смех. Только и оставалось, скрючившись как можно сильнее и пряча лицо, притвориться, как обычно, что болит живот.

– Что, Наконечный опять животик схватило? – участливо поинтересовался, прервав на полуслове свою обычную нудно-монотонную нравоучительную речь прокурор. – А следовало бы, Шерлок Холмс[33] ты наш непризнанный, поболеть хотя б сегодня немножечко другим местом…

– Каким, Фёдор Лукич? – Наконечный в меру более или менее присущих ему, как и, наверное, всякому небесталанному человеку, лицедейских способностей силился изобразить невыносимое физическое страдание, которое в какой-то мере и на самом деле имело место быть из-за колик в том же животе, вызванных, однако, как мы понимаем, причиной далеко не той, что была бы пригодна для оглашения на служебном совещании такого серьёзного государственного органа, как прокуратура. Глупо, конечно, но ничего не хотелось сейчас Владиславу больше, чем действительного острого приступа какого-нибудь гастрита, панкреатита или любой другой тому подобной напасти.

– Ну, хоть душой, например. За порученное, скажем, дело.

– Дела расследуются по плану. Докладываю… – Наконечный раскрыл папку.

– По плану, да не все!

– Ну, разве что дело Десяткина требует кое-какой… а если честно, то принципиальной корректировки. Все остальные в ближайшее время, после незначительных доработок, будут готовы к передаче в суд.

– Вот с Десяткина в таком случае, давай-ка, и начнём.

– Как скажете, Фёдор Лукич. Значит, согласно добытым в командировке данным…

– О том, как прошла эта твоя, не знаю, зачем и кому нужная командировка, которую ты даже отметить в области не удосужился, отдельно доложишь, – отмахнулся Коровкин. – Ты в курсе, что пока тебя не было, потерпевшая Выхухолева, наконец, очухалась, и пыталась удрать из больницы?

– Нормальненько!..

– Вот, то-то и нормальненько, что ненормальная, язви её в душу, ситуация. Еле жива страдалица, сплошной синяк, а рвётся, как наскипидаренная, куда-то сломя голову. Пришлось милицейскую охрану приставить. Ты заканчивай-ка, поскорее, это несчастное дело, и – в суд.

– Почему несчастное?

– Да так, к слову пришлось. В общем, Шурку Выхухолеву допроси для формальности, без чего сам понимаешь… Говорить она уже, слава Богу, может. Мужа тоже в общих чертах, свекровь, так, для порядка – дело лучше сдать по возможности ёмким. Каких-нибудь ещё родственников присовокупь, соседей, односельчан, – никто, конечно, ничего нового не прибавит, а полнота расследования – налицо. Заключения всех необходимых экспертов и характеристики с места жительства, а также из мест отбывания им прошлых наказаний через день-другой будут готовы. А это к полноте расследования плюс ещё и объективность. Всё как предписано законом. Проект обвинительного чтоб лежал у меня на столе не позднее, чем через неделю.

– Почему проект, а не в готовом виде?

– Ну… уточнения могут понадобиться, поправки какие-то… Далее, быстренько подчистишь остальные дела и можешь мотать в отпуск. Путёвку тут тебе, исключительно, как утверждают, из уважения к нашему ведомству, предлагают хорошую. С верхами согласовано, вне графика пойдёшь.

– Вот обо всём этом я и хотел с вами поговорить, Фёдор Лукич.

– У меня тоже есть к тебе вопросы. Но – в рабочем порядке.

– Фёдор Лукич!

– Я сказал, в рабочем порядке! Всё, свободен, пятиминутку закончим без тебя. Бегом в больницу к потерпевшей!

– Слушаюсь…

Теперь уже Наконечному было не до смеха.

XII

– Следователь районной прокуратуры Наконечный Владислав Игоревич, – представился вошедший в сопровождении дежурного врача в палату хорошо сложенный симпатичный мужчина, на плечи которого был наброшен явно маловатый ему сомнительной белизны застиранный халат.

Укутавшаяся, несмотря на жаркий день, в тёплое одеяло больная Выхухолева оценивающе окинула взглядом вошедшего и почувствовала лёгкое сожаление о своём не совсем приглядном в настоящий момент внешнем виде. Ничего мужичок, ненамного отстаёт в своих статях от Корефанчика (так она в редкие моменты интимной близости любовно называла Корифея Десяткина), а может, даже в чём-то его и превосходит. Проверить бы, да случай сейчас, жаль, не тот… Ну, ничего, успеется, какие наши годы…

– Гражданка Выхухолева Александра Евсеевна?

– Она самая…

– Вы можете разговаривать?

– С таким как вы – всегда! И везде…

– Хм… если я сейчас допрошу вас…

– Я вся – ваша, без остатка! Располагайте…

– В качестве потерпевшей…

– Стерпела бы всё от такого мужчины! С величайшим женским…

– По ходу допроса может потребоваться… кое-какой осмотр вашего тела. В присутствии и с участием врача, разумеется…

– Как пожелаете!

Она откинула одеяло и начала сноровисто расстёгивать халат, обнажая хоть и сплошь покрытое только-только начинавшими заживать кровоподтёками, но при всём том необычайно красивое от природы тело. И делала это с нескрываемым удовольствием.

– Стоп, стоп! Пока не надо. Укройтесь, пожалуйста.

Да-а… штучка ты, как я и предполагал… палец в рот не клади как минимум, – мысленно изрёк, вынимая из портфеля бланки протоколов, Наконечный. – Повозиться с тобой, красавица, придётся, чувствуется, изрядно. Но, тем интереснее будет дальше…

– Александра Евсеевна, скажите, давно вы знакомы с гражданином Десяткиным?

– Корефаном Червончиком-то?

– Корифеем Еремеевичем.

– С пелёнок, можно сказать. Мы ведь родились в одной деревне. И в одни ясельки-садик нас родители водили, на одном горшке, бывалоча, по очереди сиживали. Потом, уже в другой деревне, в Осиновке нашей нонешней – в одну школу бегали, даже в одном классе учились всю восьмилетку. Только на одной

парте никогда не сидели, почему-то… хотя я и не была бы против.

– Так вы, Александра Евсеевна, тоже с Алтая? Оттуда же, откуда и Десяткин? И, каким-то чудом, опять с ним в одной деревне оказались…

– Конечно, с алтайских гор. Как и добрая половина осиновцев. А в чём здесь чудо-то?

– Да уж интересный на редкость случай. Два главных, противоположных действующих лица одного, весьма громкого в масштабах района уголовного дела – в прошлом и там, и там вместе, словно два бережка у одной речки.

– Това-арищ следователь… Таких случаев, насчёт «и там, и там вместе» сколь угодно по жизни нашенской простонародной. Стоит только одному кому-нибудь переехать в другую местность, и похвалиться потом в письмах бывшим соседям, как славно ему на новом месте живётся, так будто лихорадка какая людей охватывает по принципу «хорошо там, где нас нет». Наскоро собираются один за другим, и… глядишь, ещё одно землячество в каких-то краях сорганизовалось.

– А в вашем варианте, если, конечно, помните, кто был первым?

– Да выхухолевские же и были – родня Стёпки моего.

– Серьёзное, видать, семейство, что сумело повести за собой столько народа – аж на полдеревни набралось.

– Да не семья серьёзная, а просто люди как ошалели от полученной в какой-то момент свободы перемещения по стране. Ведь, было, говорят, время, и вы как грамотный человек это лучше меня, наверно, знаете, когда сельчанин не имел законной возможности из колхозу своего уехать, поскольку у колхозников и паспортов-то не было, в отличие от горожан.

– А всё же, Александра Евсеевна, вот на ваш, например, взгляд, почему именно выхухолевские оказались пионерами в этом великом переселении? Нет, если вам сложно это объяснить, я не настаиваю…

– Объяснить я и правда вряд ли толково сумею, а вот что-то припомнить, может, и получится.

– А припоминая, как-то проанализировать не попытаетесь, хотя бы по

по основным вехам?..

– Не уверена, что способна на какой-то сложный анализ, но мне кажется, что вся наша деревенщина алтайская так и доживала бы свой век, где родилась, если б… не один фраер-феномен из её рядов… с высшим образованием, попавший по распределению после института в междуречье и поселившийся на первое время в Осиновке, куда потом и начал перетягивать других.

– Кто конкретно, помните?

– Дядя стёпкин – Гришка, которого, помнится, все называли, как солидного человека, Григорием Михайловичем. Рассказывают, он даже юношей, ещё до нашего с Корефанчиком и Стёпкой рождения, когда только-только в юридический поступил, посредь малообразованной родни своей ходил таким гоголем, будто генерал, не меньше. Немало, согласно сплетням, совратил да обрюхатил, наезжая домой в каникулы, недалёких селянок нашенских. Но… кажись, разговорилась я лишку не по делу. Вредно это. Если не возражаете, я на правах не самого лёгкого пациента травмотологии, по причине неважного самочувствия попрошу об уменьшении объёма этого первого допроса. Можно, сегодня только о главном?

– Что ж, Александра Евсеевна, не возражаю – о главном, так о главном.

– Ну, так и спрашивайте… о главном. А я слушаю. И… повинуюсь!

– Итак, вопрос: какими были ваши взаимоотношения с Десяткиным с самого раннего совместного, судя по вашему же рассказу, детства?

– Хорошими. Только хорошими. Он всегда был способен защитить не только себя, но и девчонку.

– У вас были близкие отношения?

– В каком смысле?

– В прямом. Вы состояли с ним когда-нибудь в интимной связи? Я имею в виду до этого прискорбного случая, ставшего причиной настоящего расследования.

– Я могу не отвечать?

– Не можете.

– Тогда, не помню.

– Хорошо, вопрос следующий: когда вы вышли замуж за Выхухолева Степана Ивановича?

– В двадцатилетнем возрасте – сразу, как только Червончика упекли на десять долгих лет за убийство.

– Означают ли слова «упекли» и «долгих лет» вашего недовольства этим фактом, и сомнений в справедливости упомянутой судимости? И вообще, верите вы в то убийство?

– Я могу не отвечать?

– Не можете.

– Всё тогда было против него…

– Замуж вы выходили по любви?

– Я могу не отвечать?

– Не можете.

– Тогда, не помню.

– Ладно, но вышли-то вы замуж девственницей?

– Я могу не отвечать?

– Не можете. И прекратите повторять, как заведённая кукла, простите, один и тот же глупый вопрос!

– Хоть убейте, не помню, давно это было.

– Всего-то десять лет назад.

– Это тоже срок. Немалый, вообще-то.

– Немалый… именно который полностью отбыл, отнюдь не на курорте, и может получить ещё раз наш общий с вами, по капризу судьбы, знакомый. Ну, хорошо. Кто был у вас первым мужчиной? Такое помнит каждая женщина.

– Уф-ф!.. Ну, пишите, что, наверное, муж. Как у всякой порядочной…

– Наверное, или точно?

– Пишите, что, наверное, точно.

– Александра Евсеевна! От нас с вами, уразумейте это, пожалуйста, зависит сейчас судьба человека!

– А вот на мою судьбу вам, как и всем, наплевать.

– Почему вы так думаете?

– Взгляните на моё тело… – она опять начала так же, как и в первый раз, ловко, с видимым удовольствием раздеваться.

– Погодите, Александра Евсеевна, до этого мы ещё дойдём. Ответьте, пожалуйста, ваш муж Степан Иванович ревнив?

– Я могу не отвечать?

– Последний раз предупреждаю, не можете! Поссоримся ведь.

– А не лучше ли у людей спросить? В деревне все всё друг о друге знают. Куда объективнее будут сведения… со стороны-то… – она грустно усмехнулась.

– Вы чего-то боитесь?

– Как там Корифей… это… Еремеевич? Его, хоть, кормят в казематах ваших?

– Готовится к новому десятилетнему сроку. Держится молодцом. Кормят, как положено, в соответствии с нормами.

– Осматривайте тело, я устала…

– Десяткин обвиняется в изнасиловании вас с угрозой убийством. Что на самом деле произошло вообще, и между вами в частности, в ту ночь?

– Ну, раз все обвинения оформлены, то чего гадать, так и пишите: он жестоко избил и изнасиловал меня.

– Подробнее!

– Помню плохо, была крепко выпимши.

– Убить пытался? Или хотя бы угрожал убийством? Как вы спаслись? Помните ли, каким образом добрались до милиции? Он гнался за вами?

– Да, убить грозился. Бил сильно. Больше ничего не помню. Ни-че-го-шень-ки…

– Какими конкретно словами грозился?

– Говорил «убью!», вроде…

– Александра Евсеевна, Шура! Если вы помните, каким Десяткин с детства был джентльменом, как по-мужски стоял за честь и достоинство не только свои, но и девчоночьи, не удивляет ли вас эдакая странная метаморфоза, такое вдруг… неожиданно пробудившееся зверство с его стороны по отношению к вам? Ведь, похоже, этот человек любил вас когда-то. А, возможно, испытывает это чувство и поныне. Ревновал ли он вас к вашему мужу? Если вы, конечно, встречались с Десяткиным после его освобождения из мест лишения свободы. То есть после последней отсидки за убийство.

– В тюрьме люди меняются, чаще в худшую сторону. Мог озвереть и он…

– Почему вы постоянно отводите взгляд, избегаете смотреть мне в глаза?

– Мне стыдно… Я ведь, как-никак, женщина, хоть и изнасилованная, а вы – такой приятный мужчина… От вас ток какой-то исходит, в дрожь бросает. Желание женское помимо воли возникает.

– Вы неискренни, гражданка Выхухолева. Повторяю вопрос: вы чего-то очень боитесь?

– Товарищ следователь, вы уже допрашивали моего мужа?

– Не вижу особой необходимости. Зачем лишний раз нервировать и так слишком уязвлённого в своём мужском достоинстве человека? – Наконечный лукавил из прямой профессиональной корысти: он уже знал, что делать дальше.

– Александра Евсеевна, надеюсь, ваша семейная жизнь в целом нормально протекает? Всё как у людей, тихо, мирно?..

– В общем… да.

– Ну и ладненько. Общественно опасного Десяткина вот-вот благополучно осудят, и ничто отныне не будет угрожать вашему с мужем семейному счастью. Все эти неприятности постепенно забудутся, изгладятся из памяти. Нелегко, конечно, забыть такое, но, что поделаешь… Всё же, главное – преступник обезврежен, будет надолго изолирован от общества. А сюда, в эти края, согласно мудрой политике советской пенитециарной системы, говоря простым языком – системы исполнения наказаний, думаю, вряд ли когда-нибудь посмеет и сумеет вернуться. Как говорят, за что боролся, на то и напоролся…

– Правда?

– Я даже думаю, стоит ли подвергать ваше очаровательное тело ещё одному,

дежурному по сути, осмотру. Наверное, это излишне. Всё ведь и так ясно. А медицинских выводов по этому вопросу в деле более чем достаточно.

– Спасибо, товарищ… гражданин следователь…

– Только вот, как же всё-таки этот непонятный Десяткин мог так поступить с любимым некогда человеком? Настоящий мужчина на такое, и вы, и я это прекрасно понимаем, вряд ли способен. Только последний подонок может обойтись подобным образом с женщиной. Да ещё с такой красивой, как вы. Или – откровенный маньяк.

– Скорее бы всё это следствие да судилище закончилось. Тяжело…

– Понимаю, Александра Евсеевна. Но только у нас не судилище, а суд. Суд праведный и беспощадный к негодяям, злостно нарушающим советские законы. И эти ваши слёзы, которые жгут сейчас даже такую огрубевшую на тяжёлой следcтвенной работе душу, как моя, взывают к непременной справедливости. Подпишите, пожалуйста, вот здесь, здесь, здесь и здесь… И, долечивайтесь, прошу вас, спокойно. Обещаю, всё будет хорошо. А, главное, – правильно, то есть справедливо. Застегнитесь, ради Бога… До свидания.

XIII

– Лукич, это что же твой следователь вытворяет, что он себе позволяет, а?! Скажи на милость! – звенящая срывающимся от негодования до визга голосом исполняющего обязанности прокурора области Стюднева телефонная трубка, казалось, вот-вот выскочит из дрожащей от испуга руки междуреченского районного прокурора Коровкина, и ударит его в потный блестящий лоб. – Или это ты там дал ему полнейший карт-бланш[34], и позволяешь так издеваться над законностью, над всеми нами? Ты зачем вообще на свой ответственный пост поставлен государством? Чтобы любой наглый, как танк, беспредельщик под твоим чутким руководством что хотел, то и делал, попирая нормы права и морали? Чего молчишь, Коровкин? Я тебя спрашиваю! Советским, то есть

есть русским языком…

– Александр Всеволодович…

– Я уже пятьдесят пять лет Александр Всеволодович! И никто за все эти многотрудные годы так не убивал меня своей наглостью, как сейчас вот некоторые наши младшие соратнички вроде сумасшедшего Наконечного, и своей безалаберностью, как их начальнички вроде горе-прокурора Коровкина.

– Виноват, недосмотрел немного…

– Немного?! Ну, Фёдор Лукич…

– Александр… э-э… Всев…

– Что, пьянствовал, небось, где-нибудь на природе несколько суток подряд, пока кое-кто из твоих работничков с заострёнными не в прок фамилиями глумился над законом и здравым смыслом?

– Докладываю, Александр… Всеволодович… У председателя лучшего колхоза района, Героя социалистического труда, день рождения позапозавчера отмечался, юбилей шестидесятилетний… Я в числе представителей районного руководства не мог не принять участия в официальном чествовании и просто человеческом поздравлении… Как член бюро райкома партии и член исполкома районного Совета…

– И во что эта твоя отлучка вылилась, товарищ член!.. Бюро райкома…

– Александр Всеволодович, разрешите, всё же, хоть в какой-то мере успокоить вас в отношении степени опасности происходящего. Наконечный, безусловно, будет наказан за самоуправство, но на самом деле всё не так страшно. Никому и ничего он не докажет, выводы его эмоциональны, умозрительны, ни одно так называемое умозаключение не подтверждено ни одной полновесной уликой. Незаконно задержанные супруги Выхухолевы уже отказались от ранее данных под недопустимым психологическим давлением следователя признательных показаний. И отпущены из-под стражи с моими личными извинениями. Уголовное дело по якобы имевшему место факту заведомо ложного доноса я прекратил как ошибочно возбужденное непутёвым подчинённым.

– Так и написал в своём постановлении: «непутёвым»?– подковырнул Коровкина и.о. областного прокурора. – Ну, ладно, ты вот что, Фёдор Лукич, – в голосе Стюднева, как того очень желал Коровкин, послышалось снижение накала. – Забирай-ка у Наконечного дело Десяткина, и выезжайте утречком пораньше сюда «на ковёр». Оба-дружно. Поговорить по душам, как ты понимаешь, нам есть о чём.

– Это обязательно прямо завтра, Александр Всеволодович? – заканючил, почувствовав хоть мизерную, да слабинку в грозном напоре начальника райпрокурор. – Понимаете, созданная стараниями нашего умника напряжёнка ещё не снята окончательно, поэтому, я думаю, нам с ним обоим лучше побыть ближайшие дни здесь, на месте.

– А зам твой, что – совсем хилый? Не потянет район какие-то день-два от силы? Зачем назначали такого?

– Может, и потянул бы в обычном спокойном режиме, но только не в данном конкретном случае. Слюнявый интеллигент, папенькин сынок с известной в научных кругах фамилией, готовый удрать в свою аспирантуру, даже не отработав положенные по институтскому распределению три года как молодой специалист. Этот слабак самостоятельно пофункционировать, как прокурор района, в обстановке не до конца ликвидированных последствий наконечниковских чудачеств, вряд ли способен даже пару дней моего отсутствия. Нет, противостоять пусть и не таким как надо, но уже заданным и пока действующим установкам Наконечного он не сможет. Хотя бы – из элементарного скрытого страха перед ним, как перед непредсказуемым в своём поведении психом, не психом, но, в любом случае, не самым мягкохарактерным старшим по возрасту и более сильным профессионально коллегой. А назначали его… вы прекрасно помните, чья это креатура.

– А этот, помощник твой, Грязновский, кажется…

– При действующем штатном заместителе оставлять за себя даже на день другого, нижестоящего по должности, сотрудника – не совсем логично.

– И, тем не менее… Парень, говорят, дисциплинированный. Мне такие

нравятся. Может, хоть с этого будет толк?

– К сожалению, тоже слабоват, – вздохнул Коровкин, благоразумно умолчав об истинном своём отношении к слишком уж угодливому и способному ради личной выгоды на любую низость «пому». – И тоже слишком уж трусит перед далеко не добродушной, там, где дело касается работы, натурой Наконечного. Открыто и смело выступать против его линии не решится, поверьте, Александр Всеволодович.

– Да-а, Фёдор Лукич, не ожидал от тебя – одного из опытнейших и надёжнейших, как думалось, районных прокуроров нашей области…

– Ч-чего, Александр Всеволодович, не ожидали? – так, как в настоящий момент, Коровкин никогда не потел, пожалуй, даже в жаркой парной бане.

– Ну, как… выходит, по всем твоим раскладам, что самый стоящий кадр в твоём штате, после тебя самого, конечно, это – Владислав Игоревич Наконечный. Я тебя правильно понял?

– Если бы не его, шалапута эдакого, некоторые неудобные для серьёзной службы черты…

– Его смело можно было бы назвать твоей креатурой, как, например, твой зам – креатура такого-то… Так?

– Ну, нет, Александр Всеволодович. Это было бы слишком даже при моём объективном подходе к его криминалистическим способностям.

– Фёдор Лукич, дорогой мой… Сейчас, вот, на столе передо мной лежат очень серьёзные документы, которые я должен подписать и направить для визирования в обком партии. Ты догадываешься, что за документы, и кто их будет визировать?

– Весьма отдалённо…

– А если не отдалённо? Эх ты! Лишаешь себя такого сюрприза. Так вот, слушай. За многолетний добросовестный труд и успехи в борьбе за социалистическую законность область выдвинула тебя всего, обрати внимание, третьим, и последним по списку после одного уважаемого, хорошо нам обоим знакомого, речь о котором впереди, и твоего покорного слуги само собой, на

награждение орденом! Трудового Красного Знамени! Фирштеен[35], дурья твоя башка?

– Н-нихт фирштеен[36], Александр Всеволодович… То есть, не совсем…

– Тьфу! Ну, ладно… тебе известно, на какие отделы в обкомах возлагается первичная отработка подобных списков, если речь идёт о поощрении сотрудников правоохранительных органов?

– Начинаю, кажется, понимать ход ваших мыслей…

– Ну, наконец-то! И тем не менее, Фёдор, не пощажу я тебя, а убью-ка прямо наповал. Бери пузырёк с валерьянкой в руки, и приготовься…

– Александр Всеволодович, а вы не могли бы это самое… ну, вычеркнуть мою фамилию из списка? Боюсь, не заслуживаю я… тем более в таком узком кругу рядом с такими персонами.

– Что, смалодушничал? Нет, голубчик, теперь ты так просто, даже под хитроумным соусом трусливого отказа от правительственной награды, не отделаешься от решения проблемы в целом.

– Понимаете… Мы ведь здесь сельчане. Люди осведомлены о жизни друг друга в мельчайших подробностях, не то, что в городе. Все прекрасно знают, что Григорий Михайлович, наш нынешний обкомовский куратор, с которым я вместе с вами, если правильно догадываюсь, в одном списке на орден, а в прошлом следователь, который вёл когда-то дело Десяткина по убийству, является родным дядей Степана Выхухолева – мужа потерпевшей по курируемому теперь мной, то есть вами, то есть нами с вами делу того же злополучного Десяткина об изнасиловании, из-за которого весь этот сыр-бор и разгорелся.

– Ну, и что?

– Да вот, знаете ли, не спросив почему-то нас с вами, в головах людей начали вдруг сопоставляться некоторые несостыковки и, наоборот, странные совпадения по тому давнему делу и этому совсем свежему. Разговоры пошли…

– Народ в основной массе своей глуп, деревенский – особенно, и тупо равнодушен ко всему, что находится за пределами его огорода. Побрешут, и забудут. Но главное – в другом: мы с тобой просто обречены довести расследование дела этого нашего Десяткина-Червонца до логического, наиболее разумного конца. То есть – до суда в скорейшие сроки. И при этом – предельно качественно, чтобы не подводить нашу судебную систему, с которой уже проведены соответствующие консультации по поводу гарантированного обвинительного приговора. Разногласий не будет.

– Дай-то Бог, как говорится… Но, что-то, ей же ей, Александр Всеволодович, не до ордена мне сейчас.

– А ещё говорится: «На Бога надейся, а сам не плошай»! Я ведь пообещал сейчас убить тебя наповал без всякой жалости?

– Что ж, убивайте…

– Что и делаю. Знаешь, какая табличка будет висеть у дверей в приёмную товарища Мордаря Григория Михайловича после ближайшего областного партийного пленума?

– Благодарен буду, если просветите.

– «Секретарь областного комитета КПСС»!

– К-какой секретарь? Ничего не пойму… так неожиданно…

– Да ты, Лукич, совсем голову потерял. От радости, что ли? Так что-то её в твоём голосе не ощущается… А-а, просто от волнения… ну ладно. Какой, какой, третий, конечно. То есть главный идеолог области, отвечающий ещё и за правовую систему, не больше и не меньше. Такое кадровое решение властей –для нас с тобой сейчас самый выгодный вариант, поскольку первому и второму секретарям, целиком поглощённым производственными вопросами и взаимоотношениями с центром мы мало интересны, а для нашего старого друга Григория Михайловича повседневный контакт с нами – теперь святая обязанность и насущная необходимость по долгу службы, но уже на новом, более высоком уровне. Во как!

– Это точно?.. Всё решено в инстанциях? Или пока… одни только слухи?

– Точно, точно, не волнуйся! Всё решено и согласовано там, в Москве, в самых верхах. Луки-ич!.. Ал-ло-о! Чего молчишь? Ты жив?

– Условно, Александр Всеволодович, условно… – осевшим до самой слабой «умирающей» кондиции голосом еле выдавил из себя Коровкин.

– Вот то-то же. И, как ты думаешь, позволят нам с тобой в период такого подъёма как в судьбе правоохранительных структур области в целом, так и в судьбах отдельных заслуженных их лидеров, из-за каких-то там «Червонцев» и Наконечных марать честь области, рушить выстроенную с таким трудом огромным коллективом положительную динамику, портить предстоящий праздник-награждение, сомневаться в достойном высочайших оценок профессионализме и исключительной добропорядочности таких асов правоведения, как наш без пяти минут секретарь обкома?

– Согласен с вами полностью, Александр Всеволодович, не позволят. Поэтому и прошу вычеркнуть меня, всё-таки, из списков награждаемых.

– Ты что, Фёдор Лукич! Уж, не во вражеский ли стан переметнуться решил?

– Не волнуйтесь, никуда я не перемётываюсь. И предавать вас не собираюсь. Да и, как специалист с неплохим, как вы сами отметили, опытом, достаточно трезво осознаю ничтожность шансов Наконечного доказать что-либо обратное тому, чем реально располагает следствие в его же собственном лице. Тем более что сам обвиняемый, хотя и не признаёт своей вины, даже и не пытается при этом сопротивляться, с первого же дня следствия тупо соглашаясь сесть на очередные десять лет. А что касается хитро вытянутых Наконечным из супругов Выхухолевых признательных показаний, что, якобы, они оклеветали Десяткина… Ну, во-первых, оба уже, как я вам только что сообщил, от показаний этих отказались и выпущены на свободу, а во-вторых, по смыслу и духу нашего советского закона личное признание или непризнание обвиняемым своей вины не является обязательным условием для привлечения его к уголовной ответственности или освобождения от таковой. Вина, согласно презумпции невиновности, должна быть доказана стопроцентно, что в отношении того же Десяткина, в отличие от Выхухолевых, и юридически, и

технически достигнуто нами неоспоримо. Поэтому, в общем-то, всё в порядке.

– Ну, спасибо, хоть немного успокоил, – облегчённо вздохнула трубка.

– Естественно, Александр Всеволодович, все ваши указания я постараюсь выполнить, как предписывается, – помните? – армейскими уставами, беспрекословно, точно и в срок. Единственное…

– Что единственное?

– Наконечный не отступит.

– А ты на что?! С твоей властью и опытом!

– Александр Всеволодович! К сожалению, не над всем в этой жизни мы с вами властны. Есть ещё, как минимум, несколько инстанций повыше нас, и повыше искренне уважаемого нами Григория Михайловича, куда люди могут обратиться с жалобами. Не исключены неприятности.

– Так и надо предотвратить любые возможные неприятности, и первое, что ты можешь в этом плане сделать, это прибыть всё-таки к нам сюда вместе с Наконечным. Срочно и безотлагательно. Может, удастся убедить его довести дело до конца, как надо. Ведь, насколько мы осведомлены, с обвиняемым Десяткиным у него сложились доверительные отношения, и тот даже, как нам было известно ранее, и как ты всего пять минут назад ещё раз подтвердил, не пытается сопротивляться тому ходу расследования, какой задан с самого начала, честно смирился с предстоящим справедливым обвинительным приговором. То есть имеет место и формальное, и фактическое, то есть полное расхождение позиций вставшего на путь здравомыслия обвиняемого и нелогично взбунтовавшегося следователя. Такого казуса я в своей многолетней практике что-то припомню. Обычно, классически, следователь пытается посадить, а подследственный – выскользнуть, уйти от ответственности. Здесь же всё наоборот, с ног, как говорится, на голову. Анекдотическая прямо ситуация! Я бы назвал её «Казус Наконечного», и вписал в историю советской криминалистики, или лучше – всего мирового правосудия в целом в качестве примера профессионального заблуждения следственного работника, а может и более того – как пример даже не ошибки, а волевого извращения понимания служебного долга следователем, начисто перепутавшим свои обвинительные функции с защитными адвокатскими. Нет, пока не поздно, надо пытаться образумить парня, вложив в это всю силу товарищеского убеждения. Ну что, попробуем?

– Боюсь, не выйдет.

– А ты насчёт приёма в партию закидывал к нему удочки?

– Закидывал, конечно. И про возможное включение его в списки лучших по итогам года заикался. Правда, как вы и одобрили в прошлом разговоре, не на орден или медаль, а – на что-нибудь поскромнее. Но, если учесть, что это его первое поощрение… то Почётная грамота – плюс в его неблагополучной карьере явный. Да и путёвочку ему замечательную санаторно-курортную раздобыли, с вашей же помощью, к внеграфиковому отпуску.

– И ничто не действует? Совсем?

– Увы…

– А если «жигулёнка» ему, как следователю-передовику, вне очереди?

– У него денег однозначно нет на такую дорогую покупку, как автомобиль. Да и выглядело бы это слишком уж явным подкупом. Люди даже с хорошей репутацией, знатные производственники-орденоносцы, по нескольку лет ждут.

– Ну, что ж, если совсем никакие аргументы не действуют на этого досадного чирья на здоровом теле нашего правосудия, остаётся проверенный, безотказный хирургический метод.

– Александр Всеволодович… помилуйте…

– Не бойся, Лукич, ничего страшного. Прочистим немного мозги – поумнеет. Прямо завтра и приступим, как только приедете вместе с ним. Всё, это приказ. Возражения исключаются. Номера вам в гостинице «Центральная» забронированы. Да, кстати, а где он, наш герой, сейчас, в настоящий момент?

– На выезде. Вертолёт упал в горах. С высоты, правда, небольшой, авария не ахти какая, но есть погибший. Поэтому без прокуратуры здесь никак.

– Следовательно, будет вскрытие. Срочно дай указание, чтобы Наконечный присутствовал на нём лично.

– Он и без указания поприсутствует. В этом отношении Владислав Игоревич

пунктуален.

– А значит, ввиду примитивности наших сельских моргов с отсутствием в них систем вентиляции, и, учитывая нынешнюю жару – как судмедэксперт, так и следователь непременно прибегнут к употреблению спирта, чтобы притупить неприятные обонятельные ощущения. Что, себя в молодости не помнишь?

– С учётом норм выдачи спирта на одно вскрытие, в водочном эквиваленте это – примерно, бутылка. Маловато на двоих молодых да здоровых…

– А жара?.. С поправкой на неё, помощницу нашу?

– Вообще-то, может развезти.

– Вот, и вызови его к себе после вскрытия!

– Нет необходимости. Наконечный всегда сам приходит доложить о предварительных результатах.

– Придерись к запаху спиртного, и тут же напиши докладную о пьянстве подчинённого в рабочее время!

– Это очень нужно?

– Очень! Позарез! А если плюс к тому ещё хотя бы небольшой пьяненький скандальчик с его участием, да со свидетелями, то – вообще изюминка.

– Понял, Александр Всеволодович, завтра первым автобусом мы с Наконечным выезжаем к вам.

XIV

Большая часть села Осиновка – центральной усадьбы колхоза «Ленинское знамя» уже несколько дней напоминала гудящий встревоженный улей. Уж не тридцатые ли репрессивные годы вернулись, что любой человек может быть в одночасье произведён в преступники? За считанные сутки задержано и препровождено в милицию, а, главное, заперто по камерам народу столько, сколько не задерживалось в этом селе, наверное, с тех самых тридцатых.

И всем без исключения напуганным «арестантам» тут же, в камерах, следователь прокуратуры предъявлял обвинения в деяниях, за подобные которым в этих мирных краях никогда и никого к ответственности не привлекали. Назывались эти страшные уголовно наказуемые деяния – «заведомо ложный донос» и «заведомо ложное показание». Обе так схожие в названиях и идентичные в смысловом плане статьи предполагали ещё и одинаковый верхний предел наказания – до семи лет лишения свободы. Немало для законопослушного гражданина, коим считал себя каждый обвиняемый без исключения.

Скандал зрел великий: ощутимая часть рабочей силы основных структурных подразделений колхоза была оторвана от общественно-полезного производительного труда. А возможный политический резонанс, если, не приведи Господь, иностранные журналисты каким-то образом унюхают?

Это что же такое творится? Как подобное могло быть вообще допущено аж на шестьдесят четвёртом году победной поступи советской власти, уверенно ведущей народ к его светлому будущему?.. Кто инициатор и исполнитель столь вопиющего безобразия? Ах, да, следователь прокуратуры, который и продолжает сейчас допросы… А где же районный прокурор, проморгавший эти из ряда вон выходящие проделки своего окончательно «съехавшего с катушек» подчинённого? Гуляет в другом селе на юбилее уважаемого человека, да ещё в компании всех троих секретарей райкома и председателя райисполкома? И начальник милиции там же? Ну, тогда всё ясно. Самодур-следователь просто нахально и цинично воспользовался тем, что район на короткий срок оказался обезглавлен… и решил таким образом исправить свои служебные недоработки и промахи. Но – не слишком ли дорогой ценой для района в целом, для колхоза и для его многих оскорблённых и недоумевающих тружеников? И – для правового самосознания граждан, населения Осиновки, которое теперь не будет чувствовать себя в безопасности, поскольку государство её уже, получается, не обеспечивает… даже, наоборот, в лице некоторых своих слуг, впрямую обязанных стоять на страже законности – прокурорских работников (какое кощунство!) – всячески и злостно её попирает.

Виновник же всей этой паники Владислав Игоревич Наконечный рдел от удовольствия. Да, скандал, да, будет выволочка от начальства, и, возможно, серьёзная, да пусть, в конце концов, даже с работы выгонят (хотя – за что, какие основания, ведь не нарушен ни один пункт закона?), но, главное – он победил! Достиг, пусть промежуточного, но реального справедливого результата. В его руках признательные показания людей (или – нелюдей?), вольно или невольно оклеветавших Десяткина как на этот раз по делу об изнасиловании, которого на самом деле не было, так и десять лет назад по делу об убийстве, которое, в отличие от изнасилования, в действительности имело место, но совершено было другим человеком.

И получены эти признательные показания на удивление просто. Стоило только кому-то одному проявить слабинку, тут же сработала цепная реакция: сельчан как прорвало. Правда, с той же лёгкостью обиженные невиданным произволом осиновцы готовы были отказаться, как только найдётся управа на зарвавшегося следователя, от сегодняшних показаний, и – вернуться к первоначальным, послужившим причиной всего творящегося сейчас. Но… опять же, что написано пером, не вырубишь топором. Кто знает, где, когда и по какому поводу, а самое щекотливое – с какими последствиями может вынырнуть подписанная тобой, неважно из каких соображений, бумага…

А первым проявил эту самую слабинку, повергнув в смятение и даже шок односельчан, но ничуть не удивив следователя прокуратуры Наконечного, муж потерпевшей, ходивший с самого начала следствия по факту надругательства над честью его семьи, по оценкам жалеющих его соседей и родственников, «сам не свой, как в воду опущенный, ох не тронулся бы умом от переживаний…»

Но… что такое «проявил слабинку»? Уступил несправедливости по мягкости характера, доброте излишней? Так в добряках Стёпка Выхухолев никогда и не числился – с раннего босоногого детства пойманным лесным птичкам, да и просто цыпляткам во дворе, головы отрывал или отрезал ножиком не поморщившись; лягушат, полчищами прыгающих после дождя по тёплому асфальту проходившей через село автодороги, затаптывал с хохотом десятками. И характером обладал далеко не мягким – в отличие от многих умел, без лишних рассусоливаний, сказать твёрдое «нет» там, где это требовалось; и целей умел добиваться – где не мог сразу взять своего нахрапом, дожимал «тихой сапой»… «Сломался» под пытками, издевательствами, физическими или иными незаконными экзекуциями жестокого правоохранителя? Ничего подобного. Следователя Наконечного трудно было упрекнуть в использовании недозволенных методов в работе, хотя… иногда, крайне и крайне редко, только в особо сложных случаях, он и позволял себе побалансировать на грани законного. Но за грань эту Владислав Игоревич никогда, упаси Боже, не переступал.

Не нарушил границ дозволенного он и на этот раз. Правда, положа руку на сердце, признаем, что если подойти к оценке его действий со всей строгостью, можно было бы и усмотреть в них нечто более рискованное, нежели просто «балансирование на грани».

События начали стремительно развиваться сразу, как только Владислав Игоревич возвратился в рабочий кабинет после допроса в больничной палате потерпевшей. Не успел он прикрыть за собой дверь, как тут же раздался телефонный звонок. Тревожный, как почувствовал всем своим нутром Наконечный. Непонятно, каким образом, но он всегда безошибочно определял «недобрые» звонки, и внутренне мгновенно настраивался на нужный лад. Так и есть… немедленно снятая трубка забасила притворно-заботливым голосом майора Поимкина, никогда ничего приятного «прокуратурскому» следователю Наконечному не сообщавшего:

– Тут, Игоревич, такие, значит, дела… Шурка Выхухолева, которая жертва насильника Десяткина, из больницы исчезла. Испарилась… туды её, злыдню…

– Не понял…

– Ну, не прошло и четверти часа, как вы ушли опосля допроса…

– Так, какого же… Охрана-то ваша долбаная, специально приставленная для предотвращения именно подобных случаев, где была, и куда смотрела? Вы что, издеваетесь?!

– Разберёмся, Владислав Игоревич. Понимаете ли, как против лома нет приёма, так и супроть такой протобестии, как Евсеевна, молодому, незакалённому милиционерчику сложновато устоять. Хотя, вины со стервеца

это, конечно же, не снимает. Разберёмся.

– Пока разберетесь, все самые интересные наработки по делу могут накрыться медным тазом!

– Чую, Игоревич, наработочки серьёзные, коль так волнуетесь. Что ж, чем смогём, помогём.

– А раз чуешь, сию же минуту объявляй аврал, подымай, кого можно, в ружьё. Участковый пусть берёт Степана Выхухолева и везёт его в райотдел, да не просто в отдел, а в одиночную камеру пусть посадит, под мою ответственность. Сейчас же! Срочно перекройте дороги, чтобы Шурка ни в коем случае не смогла выбраться в областной центр. Встреча её с обкомовским родственничком мужа нам сейчас никак не желательна. Телефоны распорядитесь отключить, сами сообразите – чьи именно. Чтобы на межгород выход был ограничен до минимума. Ещё лучше было бы прослушку организовать, но… без согласования с начальством исключено. А оно, начальство, пока что, до конечного результата нашего аврала, вообще не должно ничего знать. Иначе – каюк всем нашим потугам раскрыть и обнародовать то, что верхам в истинном свете невыгодно. Вот победим – простят всё. Может, даже и наградят…

– Хорошо бы, не посмертно…

– Ну, на «посмертно» наш случай вряд ли тянет, успокойся, Поимкин.

– А мне сдаётся, Игоревич, что она, Шурка, скорее к Десяткину устремится. Ну, не обязательно в камеру прямо, а чтобы хоть как-то связаться.

– Это ещё зачем?..

– Эх, Игоревич! Ну не один же вы в районе нашем правдочки кусочек раздобыть умеете, и анализировать тоже. Если и помалкивает наш брат «мусорок»[37] иногда, значит, есть тому причина и, как правило, весомая.

– И есть, по мнению «вашего брата мусорка», товарищ майор, что-то весомее «правдочки», как ты выражаешься?

– На эту тему как-нибудь в более свободное времечко подискутируем. А пока действовать надобно, да как можно скорее. И в первую очередь Шурку-

беглянку изловить, пока не натворила чего.

– Но как она сможет пробраться в камеру к Десяткину, или ещё как-то выйти на контакт с ним?

– Да хотя бы путём прямого подкупа наших сотрудников.

– Если и допустить такое кощунственное предположение, что ваши орлы способны брать мзду, денег для этого у неё может не оказаться.

– Владислав Игоревич… ну, какие деньги при такой-то внеконкурентной женской красоте!

– Так она ж – сплошной синяк…

– Даже в таком её состоянии хотел бы я увидеть того, кто откажется.

– И ты, Поимкин, старый кобель, туда же?

– Игоревич, какие ещё будут указания? Время работает против нас.

– Камеры свободные есть?

– А много надо?

– Прилично…

– Поищем для хорошего дела.

– Они нам, Поимкин, сегодня ой, как понадобятся! И завтра, и послезавтра. В первую очередь, как понимаешь, две отдельные для супругов Выхухолевых.

– Ну, с Выхухолевыми ясно. А остальные?

– Скажу позже. Давай-ка, для начала, с этой странной семейной парочкой разберёмся.

– Это вы, Владислав Игоревич, такой смелый сегодня потому, что «шеф» ваш, вместе с нашим и со всей районной верхушкой поехал пировать к одному тут председателю колхоза на юбилей?

– Не знаю ни про какие юбилеи, и знать не хочу. А что, можешь уличить меня в трусости?

– Боже упаси, Игоревич! Никак, нет… за что вас и уважает личный состав.

– Ладно, как поскромничал один персонаж в том фильме (сценку в бане в «Иронии судьбы…» помнишь?) – сейчас не об этом. Мне и на самом деле нужна серьёзная помощь. Сегодняшняя операция, товарищ майор, поможет раскрыть такое, что до самой смерти будешь с гордостью хвастаться внукам о своём в ней выдающемся участии.

– Если со службы не попрут. Перед пенсией-то… Но, чувствую, Игоревич, что бы вы ни задумали, скучно не будет. Наши поддержат вас целиком и полностью. И ответят, если придётся… Тем более, что причина для экстренных действий вполне уважительная – побег потерпевшей из стационара, да ещё и не с первой попытки.

– Вот, и действуйте! Экстренно…

Наконечный был возбуждён, как молодой пилот на взлёте. Удрала потерпевшая с больничной койки более чем кстати, развязав ему руки для решительных действий, на которые он по некоторым причинам до сего дня не решался. Сомнения одолевали не по фактической стороне дела, где, в общем-то, уже просматривалась достаточная ясность, а в выборе метода вскрытия этой ясности и её закрепления в процессуальной форме. Но теперь, спасибо беглянке, сомнения просто вынуждены уступить место безотлагательному выполнению следователем его прямых служебных обязанностей. Пусть, неординарным, и даже отчасти авантюрным путём, но это уже… ближе к известной альтернативе «грудь в крестах или голова в кустах».

В азартном упоении предстоящей схваткой за истину Владислав готов был принять любой исход из двух возможных в этом извечном «или».

И – понеслось…

– За что, начальники?..

– А, покультурней нельзя? Люди смотрют…

– Вещички брать?..

– А кормить-то хоть будут, если надолго заарестовываете?..

– Побойтесь Господа-Иисуса, спасителя нашего!..

– Креста на вас нет! А ещё народная милиция…

– Не пойду я никуды! О-ой! Ладно, пойду, только дорого вам это обойдётся…

– Ты, сержант, не это самое! Где ордер на арест? Да отпустите меня, я сам.

– Ох, ответите, гражданы милиционеры! За всё-о ответите…

– Обком вам покажет, почём фунт изюму! Жалобу от всего колхозу зашлём. Полетя-ать ваши погончики!..

– Ой, ой, не лапай, гад! Сама, что ль, не залезу в тарантас ваш вонючий…

– А меня-то за что?..

– Люди, глядите, как героя-освободителя, ветерана цельных двух великих войн, знатного партизана Гражданской и Отечественной унижают охраннички порядка!

– Да, пш-шли вы, псы цепные! Не поеду, покуда прокурорскую бумагу на арест не предъявите. Да и, болею я… Что болит, и где больничный? Да душа болит!.. Но хоть отпустите после допросу, или сухарей прихватить с собой? А-а, хрен с вами, бессердешными, поехали…

– Товарищ старшина, а справку дадите для начальства моего, чтобы прогул

не записали? А так, я готов для ради закону. Глубоко искренно, и по гражданской моей совести. Надо – значит надо. Конечно, едем, какие вопросы…

– Так прытко пьянь бы собирали по задворкам, как добрых людей цапаете!

И так далее, и тому подобное…

ХV

– С огнём играешь, прокурор…

– Судьба, знать, такая, гражданин Выхухолев, – невозмутимо пожал плечами следователь Наконечный, – всё огонь, да грязь… огонь, да грязь…

– Спалиться, ненароком, не боишься?

Владислав Игоревич даже немного растерялся, поражённый удивительной схожестью манер уже заранее всеми районными, да и многими областными служителями правосудия приговорённого Десяткина, и этого только что доставленного, но ещё не водворённого в изолятор временного содержания мужа потерпевшей, проходящего по делу пока что свидетелем, которому сегодня уготовано превратиться в подозреваемого, а завтра, как надеялся следователь, – в «сменщика» Червонца в его статусе обвиняемого. И как это никто из участников оперативно-следственной группы до сих пор не сподобился допросить столь важного фигуранта этого необычного уголовного дела? И у самого руки пока не доходили. М-да-а…

– А чего, гражданин задержанный, обгоревшей головёшке, да огонька бояться? В тюрьму за такую мелочь, как, возможно, ошибочное задержание, не посадят; по службе ниже нынешней должности не опустят по причине отсутствия в штатах прокуратуры более низких, чем следователь, ступенек. Ну, а если и уволят – невелика беда… даже, к лучшему: пойду в адвокаты – непыльно и денежно, двойную мою сегодняшнюю зарплату легко заработаю. Может, и значительно больше, наживая при этом исключительно друзей, а не врагов, как сейчас. А вот вам, гражданин Выхухолев, попариться в этих, извините уж, не домашних покоях, придётся… – он заозирался, выискивая кого-то взглядом. – Эй, старшина! Подойдите сюда. Значит, слушайте. Поскольку отдельных апартаментов на каждого задержанного сегодня однозначно не хватит, вот этого гражданина в порядке уплотнения поместите в камеру к Десяткину.

Заметив, как мгновенно побледнел Степан Выхухолев, Наконечный демонстративно равнодушным тоном продолжал разыгрывать наскоро срежиссированный незадолго перед этим с майором Поимкиным спектакль:

– Потерпевшую Выхухолеву, которой давно уже пора переназваться в обвиняемые, можете смело сажать туда же.

– Владислав Игоревич, – как и положено во время исполнения служебных обязанностей, серьёзнейшим тоном, хотя и готовый вот-вот сорваться в неудержимый смех, отвечал вытянувшийся по стойке «смирно» дежурный милиционер, – нельзя никак, согласно инструкции, женщину к мужчинам… да ещё одну сразу к двоим таким здоровым…

– Дак, это ж её мужчины! – веселились перекуривавшие тут же неподалёку двое-трое других подчинённых майора Поимкина. – Один роднее другого!..

– Вот видите, старшина, ваши сослуживцы по этому поводу иного мнения.

– Всё равно нельзя, Владислав Игоревич. Порядок есть порядок. Даже самые близкие родственники, или… другие близкие люди, если они разнополые,

не могут содержаться в одной камере.

– И даже в особых случаях нельзя, в чрезвычайных обстоятельствах?

– Ну-у… не знаю… в любом случае не хотелось бы фашистами выглядеть.

– Что ж… – Наконечный изобразил задумчивость, – тогда, давайте её к однополой с ней старушке-матери Десяткина определим. Та ведь тоже доставлена сюда?

Тут уже Степан Выхухолев стал не просто бледным – лицо его приобрело цвет самой низкосортной газетной или обёрточной бумаги, что-то вроде мертвенно-серого с просинью. Да-а, страх – штука мало привлекательная.

– Всё, гражданин задержанный, на осмотр и – в камеру.

– Товарищ следователь… – от первоначального гонора Степана не осталось

и следа. – Не надо Шурку к старухе. Прошу вас. Пусть со мной Червонец делает что угодно, а её – не надо.

– Что так, Выхухолев? Ведь Александра Евсеевна и мать Десяткина – однополые, если я не ошибаюсь, лица. Правильно? И распоряжение моё поселить их вместе, как вы слышали, основано именно на данном обстоятельстве. Противопоказаний к совместному их содержанию в камере нет. Какие проблемы?

– Как умалишённый человек, старая не несёт ответственности, если что… Не по-человечески, да и не совсем по закону это ваше указание. Враги ведь они теперь, и это должно учитываться.

– Что, в поджилках затряслось? Испугался? А благодаря кому старушка ума лишилась? На целых десять лет сына её невиновного упекли! И ещё раз то же самое повторить пытаетесь. Это по-человечески, по закону? А теперь, когда самого припекло – не на-а-до…

– Не я сажал.

– Дядя твой, хочешь сказать? А ты, вроде как, и ни при чём – чистенький, беленький и пушистенький. И конкурента своего в заведомо проигрышном для тебя, мерзавца, любовном споре убирать с дороги дядиными руками совсем не хотел? Дядя, дескать, сам от нечего делать порадел за трусливого племянничка. Ни тогда, в первый раз, не держал ты камня за пазухой против Червонца, ни сейчас рук не приложил к его посадке сюда, в эти камеры? – голос как будто забывшего, где он находится, Наконечного звенел подобно натянутой струне, заполняя своим тембром всё окружающее пространство вплоть до противоположного конца коридора и дальних камер изолятора. – И на предмете своего давнего робкого обожания не женился путём гнусного шантажа сразу после осуждения Десяткина и отправки его на лагерные нары?

– Я не был инициатором осуждения Червонца.

– Ну, конечно, не был! А, лишь, всего-навсего, с ублюдочно-гадюшным удовольствием воспользовался сконструированной твоим дядюшкой ситуацией, чуть-чуть подтолкнув её, как та мышка, которая случайно бежала мимо и хвостиком нечаянно махнула, в результате чего яичко упало, и разбилось… Разбилось, Выхухолев! А ведь, если уж о яйцах подвернулась аллегория, они ведь, яйца-то, разбиваются один-единственный раз, и обратно не склеиваются… Так и судьбы людей – ломаются раз и навсегда. А если какие-то как-то и восстанавливаются, то со шрамами и недолеченными трещинами-ранами…

– Любовь по молодости часто дурная бывает. Не я один в этой жизни некрасиво поступал, добиваясь любимой. Тысячи таких. А Шурку я действительно любил, и сейчас люблю до потери пульса.

– До потери пульса по великой любви и отделал её на этот раз, как Бог черепаху. Чуть не убил. Да и раньше, как показывают материалы дела, прикладывал периодически руку… Ведь, от любви до ненависти, говорят – всего шаг. А ненависть к непокорённому сердцу женщины – знак бессилия мужчины.

– От бессилия, прокурор, я и… действительно, не раз… Тебе, мужчине более удавшемуся внешностью, да и образованием не чета мне, деревенщине неотёсанной, и наверняка сытому бабьими ласками, не понять, наверное, что овладение телом женщины, которая презирает и брезгует тебя – вовсе не праздник…

– Чем-то поразительно похожи вы с Десяткиным, если не брать во внимание его неоспоримое физическое и морально-нравственное превосходство.

– Больше, наверное, физическое. За что я его и ненавидел всю жизнь. Да-да, я не скрываю – я ненавижу его, не-на-ви-жу! А насчёт похожи… Товарищ следователь, если я пообещаю чистосердечно рассказать вам сейчас же всё, о чём вы спросите, вы можете в ответ пообещать, что не посадите меня в камеру к Червонцу, а Шурку – к его невменяемой мамашке?

Наконечный на секунду-другую картинно призадумался, делая вид, что решает сложную задачу.

– Ну, если чистосердечно… и прямо сейчас, не откладывая… Да, а где гарантия, что вы, гражданин Выхухолев (сорвавшись было в порыве гнева на «ты», Наконечный быстро, однако, взял себя в руки, и перешёл на сухо-официальный тон), не блефуете, чтобы по оттянуть момент рандеву с опасным для вас сокамерником?

– То, что я поведаю вам – бесценно для следствия. Как только вы начнёте слушать мои показания, у вас тут же отпадут всякие сомнения. Только, умоляю,

не сажайте Шурку к старухе даже на время моего допроса.

– Хорошо, Выхухолев, обещаю пока не сажать. Пока!.. Тем более что я намерен допросить Александру Евсеевну сразу после вас, то есть по результатам вашего допроса. Если, конечно, он и на самом деле что-то даст следствию. Ну, а не даст… Тогда – баш на баш: нарушение одного обещания в обмен на нарушение другого. Справедливо? То-то… Старшина! Обеспечьте сопровождение задержанного на допрос.

XVI

Александра ополоснула из прохладного лесного ручья лицо и присела передохнуть на крупный камень-валун. Невольно залюбовалась открывающимся с этого места видом. Хоть и бытует мнение, что даже к самым дивным красотам природы человек, если лицезреет их повседневно, привыкает и, естественным образом, перестаёт замечать, на себе она такого притупления остроты восприятия ни в коей мере не ощущала. Восторг овладевал душой этой тонко чувствующей натуры всякий раз, когда оторвавшись от лечения овечек на работе или от рутинных домашних хозяйственных дел, да и просто пробудившись рано поутру, она заново и заново удивлёнными глазами оглядывалась вокруг. Боже! Как прекрасна земля наша… Только её бесконечная красота и даёт силы забыться хотя бы время от времени, отвлечься от тягостной этой, уже десятилетней, постылой семейной жизни, на которую сама же себя и обрекла по малодушной глупости.

Всего-то тридцати лет от роду, а довольно часто внутренне чувствовала себя умудрённой житейски и измождённой душой и телом старушонкой, несмотря на редкостно привлекательную внешность, если верить зеркалу да оценкам большинства окружаюших и желающих её, нередко с успехом, мужчин (сколь злобные, столь же и бессильные отрицательные оценки-выпады менее балуемых мужским вниманием соперниц – не в счёт).

Да-а… не с пустого, видимо, места мудрые люди где-то в восточных странах придумали поговорку, что «тот, кто сеет шипы, не соберёт винограда». И нет ей, Александре, прощения за то, десятилетней давности, предательство по отношению к любимому человеку. А разве легче предательство это, совсем свежее, по отношению к нему же? И, правомерна ли попытка оправдаться обстоятельствами, заставившими её, любимицу взрослых и сверстников с детства, весёлую и красивую, энергичную, лёгкую на подъём, великолепную спортсменку, а главное – умницу, Шурку пойти на такое?

Ох, что-то не так в этой бренной жизни…

Нет, милая. Если где-то что-то и не так, то это, скорее всего, в твоей голове. И – в душе. Нечего сваливать свою прямую вину на «злой безжалостный рок» и обстоятельства, которыми при большом желании и демагогическом умении можно оправдать что угодно. Как там, в старых литературных остротах: на зеркало неча пенять, коль рожа крива. В переносном, конечно, смысле. В прямом же лицо шуркино ещё ой-ёй-ёй, сколько лет будет вызывать зависть женщин и вожделение мужчин! Но, если серьёзно, у человека всегда, даже в патовой, тупиковой, казалось бы, ситуации есть выбор. В совсем уж крайнем случае, как умереть – достойно, или… И, если уж ты, Александра Евсеевна, выбрала грех, сотворила неправедное – будь добра найти в себе силы и ответить перед Богом и людьми. Добровольно. Всё равно ведь спросится, рано или поздно. И тогда наказание будет наверняка жёстче…

Легче всего, конечно, камень на шею и… поминай, как звали. Именно так она попервой и замыслила, убегая после сегодняшнего утреннего допроса следователя из районной больницы в лес, к дальним озёрам, где её обглоданные рыбами белые косточки если и найдут, то нескоро. Но… это будет ещё одно, очередное, предательское малодушие. А дальнейшая судьба дочери, на которую, оставшуюся без материнского оберёга, тут же могут навалиться неизвестно какие испытания? Хотя бы по причине того, что до сих пор, а девчонке уже десятый годок пошёл, никто ещё толком так и не сумел определить, на кого же она всё-таки больше похожа – на самоё Шурку, мать свою; на законного, юридического отца-наследодателя Степана, или… на постороннего для семьи человека по имени Корифей Еремеевич Десяткин, он же Червонец, он же Цицерон и так далее? А судьба самого Корефана? Эх, Червончик, Червончик! Как же это ты, такой умный, сильный и… ещё… не знаю, какой, но лучший из всех мужчин на свете, позволил, допустил всё это безобразие? Безропотно сел в тюрьму и в тот раз на десять лет, и на этот раз, говорят, собираешься сделать то же самое без всякого сопротивления. Ладно, меня, слабую и беззащитную бабу-дуру, сломили оба раза, заставили оговорить тебя из страха за твою же жизнь, но ты-то…

Пыталась я, правда, уже полуживая, на исходе той, нашей самой страстной и страшной ночи, предупредить милиционеров, что Червончик, мол, ни в чём не виноват, не трогайте его, да – сил не хватило. Сознание, чуть проснувшись, тут же и погасло. А как убивал меня перед тем, как направить лошадь к зданию милиции, ненавистный Стёпка! Как истязал… мстил, и мне, и небу, да и себе самому, что так и не сумел вызвать ответную мою любовь, и что частенько в замужестве за ним предпочитала я, как приспичит по-женски, да и просто, бывало, спьяну-веселу, отдаться кому угодно, но только не ему, недоделку выхухолевскому.

Червончик-цицерончик, ну почему ты такой мягкий?! Неужели никто больше, раз уж ты сам не сумел, никогда не накажет эту богопротивную семейку?..

– Ну, уж нет, Корефануля ты мой ласковый, неотомщённый… – Александра встряхнулась, ещё раз ополоснула лицо из ручья, – не буду я себя сегодня кончать! Мы ещё покажем, что не совсем сгнили как человеки.

Она вновь обвела восторженным взором окружающий ландшафт. Какое великолепие! И как хорошо было бы им здесь сейчас с Корефаном вдвоём…

А, может, не всё ещё и потеряно?..

Решительно поднявшись с места, на котором сидела, Александра начала быстро спускаться по пестреющему цветами склону к проходившей неподалёку автотрассе. Подняла руку, замахала, чтобы остановить приближающуюся легковую машину и попробовать без денег добраться до областного центра, где обратится к первому же, который её примет, представителю правоохранительных органов, и расскажет всё, начиная от того позорного соглашения с запугавшим её следователем прокуратуры, который посадил потом Червончика по ложному, как ей представляется, обвинению в убийстве какого-то там туриста-спекулянта, и заканчивая случившимся в этот раз…

Со стороны затормозившей машины раздались торжествующие голоса выскочивших и бежавших к Александре милиционеров:

– Ну вот, подруженька, и попалась!

– Не дождётся вас сегодня, Александра свет Евсеевна, ваш сродственничек обкомовский!

– Так, что, просим в машину, и – в отдел на нары, раз в больничке на мягкой коечке не лежалось!

А, может, это и к лучшему… – уходя в глубочайшую депрессию, успела равнодушно подумать Александра, и впала в долгое полузабытье.

XVII

– И ты, Владислав, всерьёз надеешься, что тебе удастся это осуществить? –

прокурор Коровкин в очередной раз наполнил рюмки. – Вот, пью я сейчас с тобой в этой гостинице водку, и очень боюсь…

– Чего боитесь, Фёдор Лукич? Неужели я настучу на вас Стюдневу, или этому его прихвостню – «Штирлицу» бледнорожему? – расслабленно, чуть ли не запанибрата по причине совместной выпивки разговаривая со своим начальником (что допускалось тем чрезвычайно редко), Наконечный, тем не менее, явственно ощущал какой-то комок в области солнечного сплетения: плохим было это ощущение в предчувствии завтрашних событий.

– Ты-то не настучишь, а вот я имел такой грех. Докладную мне велено было состряпать на тебя о твоём пьянстве в рабочее время.

– Так, ведь – с экспертом же на вскрытии… обычное дело, Фёдор Лукич! А вообще, если серьёзно, понимаю…

– Тогда, может, не надо?

– Надо, Фёдор Лукич, надо! Иначе, всю жизнь потом презирать себя буду.

– Ну, ладно. Себя, любимого, сам перед собой облагородишь, хоть и пострадаешь, опять же, сам из-за себя. А, о других ты подумал?

– Вас я никак не подставлю.

– Уже подставил. И не завтрашним своим, не знаю, как и назвать… если уж совсем мягко – неразумным противостоянием одному против всех, каждый из которых даже в отдельности, поодиночке, сильнее тебя. А – раньше.

– Фёдор Лукич…

– Влад, давай по-честному, по-мужски, по-человечески?

– Давайте, Фёдор Лукич. Хотя, разве, у нас с вами бывало иначе…

– Брось, бывало всяко… В общем, боюсь я сейчас знаешь, чего? Того, что как бы не последним оказался наш с тобой этот откровенный разговор, да ещё за дружеской, чего я уже давно не позволял с подчинёнными, выпивкой.

– А я готов ко всему, – бесшабашно тряхнул головой Наконечный. – Только вот, и вправду, поверьте, с горечью это осознавая, подвожу лично вас и других нормальных, ни в чём не виноватых людей. Но иначе, простите, не могу.

– Хороший ты парень, Влад. И глубоко, как признают даже твои недруги,

порядочный. Но… жизнь – это куда более серьёзное, чем иногда хочется думать, испытание. Несправедливости в ней гораздо больше, чем правды.

– Так тем ценнее те редкие случаи, когда истина торжествует!

– Смотря, какой ценой. Вот все вы, сегодняшняя молодёжь нашего коллектива, наверняка уверены, что Коровкин, дескать, мало пригоден к суровой прокурорской работе из-за своей мягкотелости, склонности к компромиссам, послушности в отношениях с вышестоящими. А ведь я – другой. Знаешь, у кого в нашей области раньше всегда были лучшие результаты и по раскрываемости, и по профилактике правонарушений, и по многим другим показателям?

– Не сомневаюсь, Фёдор Лукич.

– А ты мою жену давно видел?

– Честно говоря…

– Ну, вот… есть такая невесёлая вероятность, что живой и не увидишь уже. Всё… врачи областной онкологии отказались от неё как от безнадёжного пациента, отправили умирать домой. Долго доходила, мучилась… как всякий раковый больной, надеялась на какие-то чудеса.

– Нет, ну я так, краем уха кое-что слышал. Но всё у вас как-то тихо.

– А чего тут афишироваться, жалость или злорадство чьё-то вызывать? Тем более, что сам я, как семьянин, не лучшим образом выгляжу во всей этой истории.

– Не знаю, не знаю, Фёдор Лукич, кто на вашем месте выглядел бы тут лучше.

– Не знаешь ты, Наконечный, совсем иного – всей правды о жизни своих руководителей. Никому другому не стал бы этого рассказывать, а тебе, ладно уж, открою… В общем, сам понимаешь, каково здоровому, не старому ещё мужику, да без этого дела, ну… без бабы, как женщины, столько времени. К супруге своей я, конечно, с человеческой точки зрения отношусь, смею думать, достойно. И тянуть изо всех сил буду её до конца. Однако… по ночам… не самоудовлетворением же вроде пацанского рукоблудия заниматься. Иногда так прижмёт… Вот… и завёл себе для редких утех, хотя, неверно я выразился, для утешения в какой-то степени – так правильнее будет, одну хорошенькую незамужнюю торгашечку. Но, не в своём районе, – это было бы слишком, – а, как можно дальше от всевидящих и всеслышащих сельских наших сплетников, в областном центре. Встречались тихо, по-домашнему, без гульбы по ресторанам и прочим публичным местам, во время моих командировок, которые пришлось, ради такого дела, под разными благовидными предлогами немного участить. Однако, как ни таились, а каким-то образом всё-таки дошло это до Стюднева, который сразу намекнул, что если сей факт мало того что разврата семейного человека, но при этом ещё и соития прокуратуры в моём лице с потенциально воровской торговой средой, с чьей-то нелёгкой руки запустится в обсуждение по партийной или по профсоюзной линии, то даже он вряд ли сможет мне помочь…

– Фёдор Лукич! Ну, какая помощь от такого человека, как Стюднев? Об этом даже говорить дико.

– Э-э, Владислав Игоревич, не скажи! Помогает Александр Всеволодович людям, ещё как помогает. Правда, выть иногда хочется, принимая такую помощь, да деваться некуда…

– Фёдор Лукич, лично я убеждён, что каждый человек сам выбирает для себя пути. Тяжёлым бывает иногда выбор, но он есть всегда.

– Не всегда, браток, не всегда. Вот, тебе, бездетному (не навечно бездетному, надеюсь), не совсем это, наверное, понятно пока. А вот я заявляю категорически: самые из сильных чувств живого существа, не примитивнее млекопитающего, конечно, – это родительские чувства к своим детям. Товарищ Стюднев эту истину понимает очень хорошо. И разделяет.

– Вы имеете в виду проблему с вашим сынишкой?.. Начинаю догадываться…

– Ну, так вот, правдолюб ты наш бескомпромиссный. Если жена моя – недолгий уже жилец на этом свете, то сына хотелось бы всё же вытащить. Как ты, наверное, знаешь, у него – тяжёлый врождённый порок сердца. И, чтобы он элементарно дожил до того возраста, когда ему по медицинским показаниям можно будет сделать жизненно необходимую, очень ответственную операцию, а

идеально это – пересадка клапана… придётся… Ты понимаешь, насколько…

– Может, сменим тему, Фёдор Лукич? Я же чувствую, трудно вам…

– Нет, дорогой, уж дослушай. Тебе это полезно будет. Словом, как в своё время с женой, так и теперь с сыном больше всех мне помогает именно Стюднев. И в правильный санаторий Александр Всеволодович определит, когда надо, и с более плотным квалифицированным лечением в центральных клиниках подсобит. Хоть и не стопроцентную, но даёт надежду на лучшее так нелюбимый тобой наш «босс» с его возможностями. И – спасибо ему.

– Простите, Фёдор Лукич…

– Бог простит. Ладно, шучу… Давай-ка теперь ближе к работе: со мной-то, Бог с ним, свои люди – сочтёмся, а вот стороннему Поимкину нахрена жизнь портить надо было?

– А что Поимкин?

– Ну, вовлёк же ты его в эту авантюру… А он спит, и видит себя в подполковничьих погонах к пенсии. Уже и должность присмотрел на старость – военрука в школе. Слово «подполковник» выговаривается труднее, чем тот же «полковник», и называть его детвора между собой станет, естественно, более лёгким в произношении. Ему это и будет бальзамом на душу. А теперь он рискует так и остаться майором, если и этого звания не лишат за ваши проделки.

– Но, ведь, Фёдор Лукич, должен же быть какой-то здравый смысл в этой жизни… Заведомо невиновного во второй раз подряд хотят упрятать на такой срок!

– Извини, дорогой мой человечек, но, повторю ещё раз: справедливость, конечно, святое дело, только, опять же, какой ценой. Ну, ладно, я знаю – ты не свернёшь, за что и уважать буду тебя всегда, если не скурвишься в какой-то момент под грузом житейских проблем, как я вот, например. Но, ровно с девяти часов утра, когда предстанем мы с тобой пред грозные очи товарища Стюднева, а может и всей коллегии облпрокуратуры, прости, Владислав, я тебе не союзник. Пойми меня правильно.

– Понимаю, Фёдор Лукич, и тоже буду вас всегда уважать как человека.

– Но не как прокурора?..

– Что-то глаза слипаются. Может, на посошок по последней, и пошёл я спать к себе в номер, а, Фёдор Лукич? На завтрашнем «ковре» хотелось бы, честно говоря, выглядеть посвежее, да пободрее, чтобы не давать начальству повода усомниться в трезвости нашего сегодняшнего ужина.

Коровкин с грустью глянул на подчинённого. Наивец, ох наивец этот Наконечный! Бьёт-колотит его жизнь, а так ничему на сегодняшний день новому и не научила. Ну, неужели Стюднев не будет знать ещё до начала завтрашнего рабочего дня, сколько и чего закупил ты к сегодняшнему ужину в таком-то гастрономе? А, может, уже и сейчас знает…

– Хорошо, ступай, Владислав Игоревич. Отдохнуть получше и впрямь нелишне будет. Да и утро вечера всегда мудренее. Спокойной тебе ночи без всяких снов, ибо мирными они, сны-то, у тебя вряд ли бывают. А это снижает продуктивность отдыха.

– И вам, Фёдор Лукич, тем же концом по тому же месту, то есть спокойной ночи без всяких сновидений, ибо и у вас они тоже вероятнее всего далеки от безмятежности, и могут отрицательно влиять на уровень вашей работоспособности. А это, в свою очередь, удар по качеству борьбы за соцзаконность.

– Иди, говорун! Завтра тебе будет не до трепотни…

XVIII

– Ну, что, дорогой Александр Всеволодович, завтра, значит, и разрубим этот гордиев узелок? – Григорий Михайлович, прижав плечом к уху телефонную трубку, одной рукой устало тёр переносицу, а второй продолжал перелистывать представленное ему для ознакомления досье на следователя прокуратуры Междуреченского района Наконечного. – Да-а, жалко парня… хороший ведь в общем и целом следователь, и неплохим прокурором мог бы стать. Хотя, допускаю – в чём-то он, возможно, и прав…

– Но, Григорий Михайлович, вы гораздо лучше меня понимаете, что честь

области важнее какой-то там возможной мелкой правоты отдельно взятого сотрудника невысокого ранга, да ещё и непредсказуемого, обратите внимание, в своих поступках…

– Так-то оно так. Но, может, всё-таки вы, мудрые и опытные, убелённые сединами, в больших чинах и званиях наставники, общими совместными усилиями cумеете переубедить этого «невысокого ранга», отговорить от этой необъявленной войны с нами, пусть и утопической, обречённой на провал, но затеянной и уже начатой всерьёз, и далеко не втихую? Лично я, как коммунист, склонен бороться до конца за судьбу каждого советского человека, даже оступившегося. Тем более, если это мой собрат по такому сложному и благородному роду деятельности, как служба закону.

– Вы, Григорий Михайлович, как всегда правы, и своей убеждённостью вдохновляете на конструктивные подходы. Попробуем, для начала, вразумить этого заблудшего далеко не агнца в узком кругу. Коллегию в полном составе сразу назначать, с вашего позволения, не будем. Соберёмся пока, не считая самого Наконечного и его непосредственного руководителя прокурора Коровкина, вчетвером – я, начальник следственного управления Василий Викторович, затем специально отозванный для этого из длительной командировки прокурор-криминалист Иван Юрьевич, и, наконец, – Борис Борисович Степчук, мой помощник по кадрам и контролю – правая рука по чрезвычайным вопросам. Давно хочу вас с ним познакомить. Москвич. В силу определённых личных качеств и связей в высоких кругах далеко пойдёт, и во многих отношениях может быть весьма полезным. Как сейчас, так и в будущем.

– Давайте-ка, Всеволодыч, сосредоточимся лучше не на абстрактной будущей, cкорее не столько действительной, сколько желательной полезности ваших знакомых (Стюдневу и в кошмарном сне вряд ли могло присниться, насколько подробно на самом деле его собеседник осведомлён о делах облпрокуратуры через того же Степчука), а на более животрепещущей конкретике – дне завтрашнем. На Наконечного сразу сильно не напирайте, не стращайте, а наоборот подбодрите, подхвалите, попробуйте положительно повлиять на его самооценку. Между делом пообещайте подновить материально-техническую базу. Она хоть и мизерная у следователя, но, всё равно ему будет приятно.

– Постараемся, Григорий Михайлович.

– Да уж старайтесь, родные мои. Конечно, будь он партийным, можно было бы сразу убить всех зайцев, сняв проблему одним махом. Например, предложить немедля отправиться на повышение – занять должность районного прокурора вместо уходящего на днях на пенсию одного моего старого приятеля. В другую, правда, область, но это ещё лучше – быстрей позабыли бы мы этого Наконечного как чуждое инородное тело, неприятный и совершенно ненужный эпизод в нашей слаженной работе. Но, что тут говорить… ежели б да кабы…

– Вариант с психиатрией, если уж совсем упрётся как баран, не запрещаете?

– Сначала ревизора, его дружка, отпустите, умники! И, вообще, с такой практикой поосторожней давайте. Я никаких советов в этом направлении не давал. Ясно?

– Ясно, Григорий Михайлович, чай, не маленькие… Тем более, что распоряжения о выписке ревизора уже даны.

– И запомните, товарищ старший советник юстиции, партия спросит строго за кадровые промахи, которые могут подвести область в ответственный момент. Ну, а если ещё чего напартачите… значит – так и не приелась дорогому Всеволодычу приставка «и.о.» к фактически беспрерывно столько лет занимаемой должности. Так вот, любезный, есть у вас шанс либо перейти в разряд полноценных руководителей без всяких вряд ли тешащих самолюбие приставок, либо… лишиться вместе с приставкой и всего остального. Продолжать?

– Завтра к вечеру, где-нибудь к девятнадцати ноль-ноль я доложу вам обстановку. Обещаю…

– Не обещаниями трудновыполнимыми разбрасываться следовало бы в вашем положении, а дело делать. Спокойной ночи!

Григорий Михайлович тяжко вздохнул, откинулся назад, утонув в мягком,

изысканно-болотного цвета велюровом кресле роскошного по советским меркам югославского гостиного гарнитура. Налил коньку. Но не пилось что-то сегодня… Машинально вынул из пачки дорогую импортную сигарету с золотистым ободком на длинном фильтре, медленно размял, но до рта так и не донёс – курить не тянуло, как ни странно, тоже. А то ведь по полторы пачки в день «высмаливал», особенно много выкуривая в моменты напряжённой работы мысли. И спать не хотелось, как не хотелось вообще ничего сейчас. Ничего! Совсем. Странное чувство… Такое происходило с удачливым жизнелюбом Григорием Михайловичем едва ли не впервые.

Да-а-а… Кто мог подумать тогда, тридцать с хвостиком годочков назад, во что всё обернётся… Неуёмная страсть к удовольствиям, неумение и нежелание себе в них отказывать, да ещё в ядовитой смеси с чересчур, по юношеской глупости, повышенным самомнением без всяких наивно-моральных и прочих барьеров. Единственный в своей многочисленной, спокон веку ничем не выдающейся родне пробившийся к высшему образованию, да не к какому-нибудь, а – к престижному юридическому… Герой, идрит твою за ногу!..

Ну и… как тут было тебе, молодому, темпераментному, несомненно с большим будущим парню, не порадоваться от души своему новому положению «самого, самого», реально достигшего того, что до сих пор никому не только в родне, но и во всём околородственном кругу даже близко не было доступно по изначальной малограмотности и упрощённой социальной ориентированности?! Как было удержаться от того, чтобы не использовать в своё удовольствие на полную катушку того уважительного, граничившего с восторгом отношения к тебе со стороны не только взрослых односельчан и друзей-парубков[38], но, главное, и самое приятное – со стороны девчат? Особенно – безумно нравившихся тебе своей грациозной непосредственностью коренных скотоводок-алтаек, так похожих на тех полудиких краснокожих красавиц индианок, которых несколько веков назад, коварно спаивая «огненной водой» и безжалостно сводя на нет плюс к тому ещё огнём и мечом «аборигенное» мужское население, самыми разными способами – где относительно по-доброму, где обманом да хитростью соблазняли и совращали, а где и прямой грубой силой покоряли «бледнолицые» захватчики-освоители природно богатейшей, как сегодняшний Горный Алтай, открытой Колумбом Америки…

Какое, Гришка, тебе, без вина пьянеющему от столь возбуждающей исторически-этнографической параллели, ни с чем не сравнимое удовольствие в приезды домой на каникулы доставляло, приумножая и приумножая счёт твоим так называемым победам, лишение одной за другой девичей невинности совсем ещё юных наивушек-старшеклассниц! А семейные молодухи, пусть и напоенные перед соитием чаще всего до одурения водкой, чем были хуже? Наоборот даже, острота ощущений там случалась и повыше. Особенно, когда так же напоенные тобой до бесчувствия их мужья валялись на расстоянии взмаха кнутом, абсолютно не способные помешать происходящему в этот момент на их супружеском ложе.

Даже родного брата не пощадил ты, Гриня, не обошёл стороной в своей неудержной азартной погоне за наслаждениями подобного рода. Но… кто ж виноват, что братишка твой младшой Иванка – русско-украинских ваших корней, а так неосмотрительно женился на дочери алтайских гор? То есть – на девице из самобытнейшего, неразгаданного по-настоящему до сих пор народа, многих прекрасных представительниц коего ты так самозабвенно любил тогда. Да и, если честно, в меру твоих сил и возможностей, продолжаешь любить до сих пор, хотя и давным-давно в плане постоянного местожительства с теми живописными краями распрощался.

Подлость это с твоей стороны, Гришутка? Может быть. Ну, а если подойти к данному вопросу философски? Всё в этом мире относительно… Ох, и умница же был старина Эйнштейн[39]! Хорошую, просто замечательную, гениальную придумал теорию. И если бы тебе, Григорий, удалось прожить тот отрезок времени ещё хоть разочек, то с ничуть не меньшей целеустремлённостью, и без малейших угрызнений совести взялся бы ты, руководствуясь этой теорией, опять за старое. Ну, брат… ну, сват… Не с родной же единоутробной сестрой ты переспал, в конце-то концов! А всего лишь с чужой женщиной, с которой Ванюшка развестись может в любой момент, после чего ни о какой родственности тут даже воспоминаний не останется. Так что… всё относительно… всё…

И, возвращаясь к фантазии на тему возможности прожить кусочек молодости ещё раз… за такую сказочную экскурсию в прошлое дал бы ты, Григорий Михайлович, немало. Тогда-то, конечно, всё бескорыстно было, на идейной, можно сказать, основе, по зову души и тела… а сейчас за пламенную любовь хорошей алтайки ты бы даже и приплатил не скупясь. Хотя, даже в бешенном сладострастном порыве отдал бы не всё, конечно. Уж никак не пожертвуешь ты, это однозначно, как минимум тремя вещами: твоим прекрасным, на зависть многим, благоустроенным домом с семьёй, неотделимой от него; твоей серьёзной и ответственной, выгодной во всех отношениях и перспективной работой; и – тут уже любые разночтения просто исключены, – твоей высокочтимой советской социалистической Родиной, давшей тебе, как ни говори, и этот тёплый дом, и такое выгодное, в том числе в житейском плане образование, которое, в свою очередь помогло получить сытно кормящую работу, и всё, всё, всё… А остальное, за вычетом перечисленного, – да тьфу! Забирайте…

Да, чего это там по списывающей многие, даже крупномасштабные, человеческие грехи теории относительности Энштейна? А, вот… Всё это, конечно, хорошо. Но, только… жутковато как-то было в тот раз через определённый природой девятимесячный срок обнаружить вдруг, насколько разительно похож больше на тебя, рыжего и крупнолицего, чем на белокурого и курносого твоего брата Ивана – номинального отца новорожденного, младенец-карапуз Стёпка. Мать малыша будто посмеялась над своим совершённым по хмельному беспамятству грехом, допущенным ещё и благодаря такому же пьяно-дурманному беспамятству мужа, взяла да и не передала ребёнку ничего от своей внешности. А говорят, будто бы смуглая кровь в этом смысле побеждает при смешении… Как специально тебя, Григорий, подставить решила, сучка!

И откуда-то возникшее незваное отеческое чувство к формальному племяннику, росшему не идеальным, как хотелось бы, а скрытным, злобненьким, хитроватым и трусливым, так и не смог, несмотря ни на какие потуги, выкурить ты из сердца. И исподволь потом всю жизнь, вопреки нажитой с годами на ответственной государственной службе высокой прагматичности разума, покровительствовал ему во многом. В противоположность, надо сказать, отношению к другому мальцу, не менее похожему внешне на тебя, развратника, и рождённому почти в те же сроки другой, точно таким же теоретически будто бы по-энштейновски относительно, а практически, по человечески, чего уж кривить душой – прямо и конкретно «заподлянским» образом оплодотворённой тобой алтаечкой. Той самой, которая, глупенькая, вослед за женой твоего братца Ваньки, изо всех сил пыталась убедить себя и уверить других, что рожала от законного своего мужа Коляна.

Так вот, к этому второму мальчишке наоборот, какая-то неприязнь зародилась сразу. То ли уже перерасход отцовских чувств к «дитям любви» произошёл, то ли сразу начавшая раздражать круглосуточная крикливость с младенчества чрезмерно шустрого отпрыска в соседней половине двухквартирного дома вызвала раз и навсегда не лучшие эмоции и эпитеты в его адрес, то ли не по возрасту многословная его непрерывная говорливость в более поздней фазе развития повлекла болезненную резь в ушах твоих, или выходящая за рамки разумного своенравность характера, обнаружившаяся, уже когда он начал ходить и бегать, добила тебя, а может – просто идиотское имя, подаренное ему слабоинтеллектуальной мамочкой, не осилившей и восьмилетней школы – Корифей… чёрт знает…

Оба пацана, росшие по соседству бок о бок, чуть не с пелёнок жаждали играть в «папы-мамы» с одной и той же своей сверстницей и подругой по детскому саду, заметно более развитой и симпатичной, чем другие девочки, звонкоголосой, радикально-черноволосой, но при этом матово-белокожей, зеленоглазой Шуркой. Дарили ей воруемые друг у друга игрушки, конфеты, оказывали прочие, доступные их детской фантазии, знаки внимания. И, конкурируя, частенько жестоко, до крови и шишек, дрались между собой. Победителем в этих «боях местного значения» чаще всего выходил Корифей, что тебя, Григорий, неконтролируемо раздражало. Но не менее раздражало и другое: слухи, слухи, деревенская молва… Недостижимое простому человеческому пониманию явление! Ну, откуда, как кто-то мог знать, что именно происходило когда-то под одеялом при потушенном свете, да ещё в запертой изнутри избе?! Во всех подобных случаях ты, Григорий, даже в пылу страсти, был чуток и осторожен, как лесной зверь! Тем более что попадаться тебе никак нельзя было: из юридического института за аморалку отчисляют без сюсюканья. Если решался овладеть очередной «дамой сердца на разок», то либо в укромном месте на природе, либо, если «дама» замужняя и из дому отлучаться ей в обнимку с чужим мужиком, рискуя быть замеченной вездесущими соседками, никак не резон, стопроцентно валил ты сначала достаточной даже для бригады пьянчуг дозой водки её мужа, а затем – сверхдостаточной для попутной нейтрализации возможного непредсказуемого поведения порцией и её саму.

Вот, наряду с навязанной труднообъяснимым роком озабоченностью судьбой незадачливого в конкурентной борьбе за пока ещё по-детски малоосознанную, но возможно серьёзную в будущем любовь маленького Стёпки, совокупность способных ударить по послеинститутской карьере обстоятельств и подвигла тебя добиваться распределения не сюда домой, а – лучше в незнакомую местность, где никто о твоём прошлом понятия не имеет. А там… лучше не затягивая, переманить к себе семью брата и ещё за компанию, чтобы не скучно было обживаться среди чужих на новом месте – парочку других близких по общению молодых семейств. Естественно, женская «половинка» в которых – алтайка. О семье предмета стёпкиной любви Шурки – разговор особый. В целом без этой девчонки вся затея вообще не имела смысла. Но, очень уж самолюбивы и независимы в суждениях что мать её, что отец. И дочь сызмала всю в себя воспитывали. Здесь деликатный, более тонкий, чем с остальными, подход нужен.

И… пляши, Гриша, получилось! Распределил тебя институт не слишком далеко от Алтая, в неплохую по всем показателям область, с красивейшей природой и чудесным микроклиматом Междуреченский район, куда ты вскоре без труда переманил всех, кого надо было.

Но, не без досадных накладок, однако ж… Вместе с другими переезжаюшими потащилась, хотя её никто не звал, красивая тупица – мать Корифея, антагониста стёпкиного. Несмотря на всю внешнюю вашу похожесть, отцовские чувства к этому отнюдь не самому желанному плоду твоей необузданной похоти так до самого его повзросления и не засобирались занять достойное место в твоём сердце. И, надо отдать должное твоей человечности, внутренне в какой-то степени ты корил себя за это. Вернее – старался корить, хоть и без толку. Даже с результатом обратным – неприязнь росла и росла, угрожая перелиться в недостойную тебя, умного и солидного человека, ненависть.

Так ведь, и это ещё не всё, Григорий Михайлович. Другая, пожалуй более серьёзная уже даже не накладка, а, можно сказать, опасность поджидала тебя впереди. Шурка… да-да, именно она, яркая, как искорка, краса деревни. Когда эта девчушка – русско-алтайская полукровка с ослепительной с детства улыбкой начала подрастать, ты схватился за сердце. И так захотел оказаться на месте того, кому суждено когда-нибудь овладеть ею! Неважно, по любви-согласию, или… Нет, всё-таки, лучше без удручающих альтернатив. Но, тебе-то, уже пожилому в её представлениях человеку, это «по любви» вряд ли светит. Вот, и поменяться бы с тем же Стёпой судьбами! А что… Он, оказавшись на твоём месте, используя приобретённые таким образом ум, влияние и прочие возможности, помогает тебе, тем же образом помолодевшему, добиться любимой, и ты, – о, счастье! – становишься её законным супругом с вытекающими отсюда наслаждениями. Только, опять же этот Корифей Десяткин… Будет, бандюга, бить морду при каждом удобном случае уже не Стёпке, а тебе. Ну, нет уж, нет уж! Пусть всё остаётся, без всяких сказок, на своих местах. Разберёмся и так. Не плачьте, дядя с племянником, красивая как бестия, и ещё более гордая, чем её родители, да не менее норовистая, чем Корифей, эта штучка ещё бу-у-дет нашей!

Так ты думал, Григорий Михайлович… однако, долго не мог ничего поделать в пользу своего племяша. И вот, Бог, как говорят воры – не фраер. Он всё видит, и логично раскладывает по полочкам. Не всегда, правда, оговоримся сразу… а только, ежели дьявол-чёрт не слишком мешает. Естественно, когда Он, правильно воспользовавшись халатностью рогатого-хвостатого-копытастого исчадия, подвинтил вам со Стёпкой удобный случай, не использовать сей шанс было бы преступлением. И, вот ирония-то юристской судьбы, именно с помощью некоего тяжёлого преступления всё на тот момент и разрешилось.

То убийство, которое тебе, согласно занимаемой должности, пришлось расследовать, произошло донельзя кстати, как ни кощунственно это звучит. Конечно, чего уж там, дело было откровенно «шито белыми нитками». Но, без ложной скромности стоит заметить, шито квалифицированно, добротно. Оперуполномоченный уголовного розыска, помогавший по делу, то ли Комков, дай Бог памяти, то ли Кусков по фамилии, пыжился-тужился, правда, стараясь помешать, чуял, видимо, своим легавским нутром, что здесь не всё чисто, но удалось его, субчика, урезонить сразу, причём для начала относительно гуманно, без жёсткостей, без последствий для служебной анкеты. А вот в дальнейшем, когда не захотел, безумец, успокаиваться, пришлось организовать ему неприятности уже более ощутимые, попортить карьеру так, что не оправился потом до самой пенсии. И – поделом…

Всё тогда получилось, как надо. Пришлось, правда, немного повозиться и с главным камнем преткновения – объектом вашей совместной со Стёпушкой (ай, яй, яй, стыд-то какой!) сердечной страсти – Шуркой, но, замуж за твоего племяша-протеже она пошла как миленькая, сразу же после вынесения десятилетнего приговора её хахалю-неудачнику Червонцу. Если бы ещё эта строптивая знала, благодаря чьему, никому в народе не известному, содействию её хулиганистый дружок был дважды, один раз даже с отбыванием срока, судим до этого, – разговаривала бы с некоторыми представителями власти и их родственниками попочтительнее!

Единственная досадная издержка в той благополучно провёрнутой истории – не довелось, увы, тебе, «дядя» Гриша, самому испытать счастье обладания аппетитными прелестями красотки Шурочки… Сопротивлялась на импровизированном, стилизованном под допрос ужине, аки зверюга. Так и не удалось совладать со стервозой бешеной. Даже, когда треснул её в сердцах по башке, лишив сознания, после чего оставалось только снять с неё штанишки, недвижимое вроде лицо чертовки выражало такую ненависть пополам с отвращением, что вся твоя мужская силушка куда только подевалась. Так до сих пор никто, в том числе и ты, уважаемый Григорий Михайлович, не может достоверно сказать, досталась ли Шурка всю жизнь молчавшему как рыба на эту тему Стёпке непорочной, или эту вожделенную честь всё-таки успел украсть негодник Десяткин.

Но, по всеобъективному-то суждению, единственная ли это издержка? Конечно, нет… Хоть и смог ты на том этапе всё же вбить в мозги дурёхе, что только от её лояльности к следствию зависит, выйдет ли когда-нибудь из тюрьмы живым-невредимым, или навсегда так там и загинет её милый дружок, достойная замена которому вот она – изнемогающий от пламенной любви и переполненный чувством уважения Степан Выхухолев, и дала она в конечном итоге нужные показания, которые помогли усадить Корифея надолго и прочно, но… как показывают последние междуреченские события, не удалось-таки планируемое «стерпится-слюбится». Гуляла-развратничала красавица писаная, оказывается, как последняя шлюшка-потаскушка, от бедняги Стёпки напропалую, практически в открытую. Можно сказать – демонстративно. И все десять лет таким странным иезуитским образом ждала… его, растреклятого Червонца.

Теперь, чтобы спасти Стёпку от неминучего, уже окончательного позора,

когда он в жутком, полувменяемом от обиды и гнева состоянии позвонил тебе и поклялся кончить сразу и её, и Червонца после того, что увидел собственными глазами, пришлось приказать ему не пороть горячку, взять себя в руки. Ну ладно, чёрт с ним, для снятия стресса можно поучить Шурку, как уважающий себя муж и должен от случая к случаю учить скверную жену. Но, не до смерти – прикрыть такое шансов очень мало. А вот, уча – внушить ей от дядь Гришиного имени, что если она не представит перед следственными органами свой совершённый этой ночью уже не просто грех, а сверхнаглый и циничный скотский разврат с Червонцем как насилие с его стороны, то на этот раз голубчику – точно смерть на тюремных нарах. Ведь схватить-арестовать человечка с такой богатой уголовной биографией повод найдётся всегда. А там – дело техники… В случае же шуркиного послушания – отделается, дескать, её «Корефан» «лёгким испугом» в виде очередной (ему не привыкать) отсидки всего-то в десяток, а если повезёт, и поменьше годков… Стёпа, как ни удивительно, с этой возложенной на него ответственной функцией справился.

Да только вот… экая незадача: помимо уже укрощённой шуркиной дури, ещё одно, неожиданное и досадное, гораздо более сложное, чем можно было предположить, препятствие вылезло. Следователь этот…

Ну, ничего, осилим. Где наша не пропадала!

Момент вот только, чёрт побери, не самый подходящий для всех этих передряг: предстоящее твоё повышение по партийной линии на фоне подготовки к вручению правительственных наград с твоей же, опять, фамилией во главе списка в связи с уже предрешённым в верхах чествованием области в числе наиболее успешных в борьбе с преступностью, прочие попутные блага… Если, конечно… Ох-хо-хо… Но, крепись, Григорий Михайлович, ты должен именно сейчас, в эту нелёгкую минуту своей жизни доказать, что недаром ешь свой, довольно вкусный, хлебушек с маслицем да икоркой, и являешься истинно правильным куратором правоохранительной системы такой административно-территориальной единицы страны, как крупная область, способным повести по верному пути, когда понадобится, и более сложные структуры государственной власти. Не подкачай, дружок, прояви мудрость и волю, и будешь признан надолго! Завтра – решающий день.

XIX

– Ну, что, Владислав Игоревич, поизносился, говорите, ваш следственный портфельчик? – расплылся в доброжелательнейшей улыбке, едва начав совещание, и.о. прокурора области Стюднев. – Ну-ка, ну-ка, покажите, с какими устаревшими подручными средствами мучаются наши лучшие сотрудники! Сейчас Иван Юрьевич, как прокурор-криминалист, даст оценку, и – обновим в лучшем виде.

Наконечный чуть не подпрыгнул от неожиданности: какого угодно ждал он начала этого разговора «на ковре», специально организованного по его душу, но только не этого. «Лучшие сотрудники»… надо же! И, тем непредсказуемее (чутьё ре-едко обманывало его) возможная концовка. Посмотрим, посмотрим, дорогой Александр Всеволодович, что споёте вы следующим куплетом…

– Ну-у… если есть такая возможность, не откажусь, – смущённо пожал плечами Владислав Игоревич, и выставил из-под ног на стол обязательный для служебных выездов действительно старенький, изрядно потрёпанный, повидавший, судя по степени изношенности, на своём веку немало кожаный портфель. Делился этот обманчиво небольшой с виду, но внутри практично-вместительный «следственный портфельчик» на три отделения, первое из которых было битком набито бланками разных протоколов и прочими служебно-процессуальными бумагами, которые могут понадобиться следователю в любой момент; второе содержало отслужившую все сроки аптечку «скорой помощи», состоявшую из пары мало на что похожих «стерильных» бинтов в мятых затёртых обёртках непромокаемой бумаги, стеклянного пузырька с мелкими клочками кровоостанавливающей спецваты и нескольких ампул нашатыря в потемневшей от времени картонной коробочке; а в третьем, наиболее вместительном, покоился давно уже не используемый из-за своей полной практической бесполезности, но «положенный по штату» «джентльменский» набор предметов первой необходимости на случай непредвиденного автономно-оперативного осмотра места происшествия – сомнительной исправности фотоаппарат «Зоркий», устаревший комплект порошочков, кисточек и прозрачных плёночек для фиксации отпечатков пальцев, лупа без оправы, металлическая рулетка-трёхметровка и слабожужжащий при попытках «раскочегарить» его динамофонарик-жучок. Доставленное «на ковёр», но пока ещё не вынутое дело Десяткина было разделено на две части – подшитую и пронумерованную основную, официально-отчётную часть, и неофициальную с добываемыми полугласно фактами, показывать которую начальству было пока преждевременно, да и небезопасно для некоторых фигурантов по нему, и покоилось в разных отделениях портфеля. Начатое движение, чтобы выложить папку с «официальной» частью дела, Наконечный завершить не успел – был остановлен небрежным жестом Стюднева: дескать, о грустном потом, давайте лучше сначала пообщаемся немного, насколько позволяет плотный рабочий график, на душевно-человеческой ноте.

– В общем, так… – прокурор-криминалист почесал темя, – арсенал наш, действительно, того… этого… как бы помягче выразиться…

– А вы, Иван Юрьевич, в выражениях-то как раз и не стесняйтесь, говорите, как есть. Что думаете, то и высказывайте прямо, откровенно, без лишних околичностей дипломатических, – Александр Всеволодович Стюднев активно демонстрировал дружелюбную демократичность, – здесь все свои. Если тема того заслуживает, и материально-техническая база у нас в отдельных случаях и на самом деле никуда не годится, можете даже и «с перчиком». Простим, товарищи?

– Хорошо, докладываю. Итак, товарищ исполняющий обязанности прокурора области, товарищи члены коллегии областной прокуратуры, товарищи представители Междуреченской районной прокуратуры! Как прокурор-криминалист я безаппеляционно заявляю, что в техническом плане следственный портфель нашего коллеги товарища Наконечного, да и не его одного, если уж совсем, как вы, Александр Всеволодович, предлагаете, откровенно, подлежит безусловному списанию через бухгалтерию и замене на новый.

–Иван Юрьевич! Ну, вы прямо как на партийном пленуме, – продолжал добродушно улыбаться Стюднев. – Попроще, попроще!

– Слушаюсь, Александр Всеволодович. Словом, и в самом деле, хоть мы и работаем по основным отчётным показателям результативнее, лучше многих, а всё же материально-техническая база следственного аппарата области, это факт, не соответствует… отстаёт. Но, я вот сейчас в командировке у наших столичных коллег погостил немного, в рабочем конечно смысле погостил, не в развлекательном. И, хочу сказать, вынес из этого безусловно полезного общения нечто всерьёз поколебавшее кое-какие привычно-рутинные наши, мои личные во всяком случае, представления. Или, вернее, отношение ко всему этому.

– «Наши-мои» у нас в социалистическом обществе, нацеленном на построение коммунизма – понятия если в чём-то и разделимые, то всего лишь условно, дражайший Иван Юрьевич, – лицо исполняющего обязанности прокурора области на миг приобрело строго-учительское выражение, но тут же опять навесило на себя благожелательную улыбку. – Так, что же такого интересного вынесли вы из «безусловно полезного» общения с коллегами из центра? Любопытно, любопытно.

– Да как вам сказать… Если уж речь зашла о коммунизме, при котором преступности как таковой не будет вообще… и если наше общество единодушно нацелено на его построение… значит, и новые следственно-криминалистические портфели, за их скорой ненужностью, нам перестали поставлять вполне, получается, целенаправленно. Вернее, я хотел сказать, обоснованно…

– То есть? – стюдневы густые брови возмущённо-вопросительно поползли к

самому верху лба. – Я не ослышался? Вы, батенька, говорите, да не заговаривайтесь! Что значит «целенаправленно»? Диверсию, что ли, со стороны наших вышестоящих инстанций предполагаете? И, при чём тут всенародное светлое будущее, для ради достижения которого нам с вами, вопреки некоторым ошибочным, как показал ход истории, волюнтаристским воззрениям, установкам

и обещаниям[40], ещё работать и работать?

– Н-не знаю, как лучше объяснить ситуацию… но… ни одного не только абсолютно нового, но и просто укомплектованного как положено, то есть в штатном рабочем виде портфельчика в моём распоряжении нет уже давно. Можно, конечно, специально для следователя Наконечного подсобрать кое что… Фотоаппарат там новый приобрести, то, другое… Но, думаю, возвращаясь к рассказу о моей последней командировке, не об этом нам сейчас надо бы говорить. Ведь криминалистика как наука, теснейшим образом сопряжённая с нелёгкой повседневной следственно-розыскной практикой, заключается не только в чисто техническом уровне и навыках ловко и качественно снять отпечатки пальцев преступника на месте происшествия, или грамотно, во всех нужных ракурсах сфотографировать, простите, труп…

– Ну и ну-у… подзапустили мы, выходит, вопрос, – теперь уже Стюднев взялся почёсывать темя.

– Александр Всеволодович, позвольте ещё раз обратить ваше внимание, что не на технической стороне криминалистики следует, на мой взгляд, заострять разговор в настоящий момент. Да Бог с ними, портфелями этими! В крупных городах, и Москве в частности, следователи давно уже, с самого, наверное, рождения советской прокуратуры выезжают на место происшествия во главе хорошо укомплектованной, в первую очередь штатно, вооружённой в прямом смысле само собой, и, конечно, оснащённой по последнему слову техники оперативно-следственной группы. А не как у нас, в лучшем случае в компании с инспектором уголовного розыска или участковым да двумя понятыми. И каждый в такой полноценной оперативно-следственной группе-бригаде занимается своим делом. Судмедэксперт осматривает труп, если таковой есть, другие эксперты осматривают всё остальное вокруг, фиксируют все возможные следы преступления, снимают отпечатки, и не только пальцев, фотографируют, зарисовывают, и так далее. Оперативники опрашивают очевидцев или иных лиц, кого необходимо, принимают другие меры. А задача следователя – руководить процессом. И – думать, думать, думать! Повторяю: криминалистика – в первую очередь наука, и только потом техника… А мы зациклились на паршивом портфелишке, и теряем время в ущерб главному.

– Простите, многоуважаемый Иван Юрьевич, – возразил пока что отмалчивавшийся начальник следственного управления, – но оперативно-следственные группы всегда являлись и являются и нашей, местной повседневной практикой, а не только столичной. Вам как прокурору-криминалисту и моему ближайшему коллеге это известно лучше чем кому бы то ни было.

– Беда только, не менее уважаемый вы мой коллега Василий Викторович, – не меняя тона продолжал прокурор-криминалист, – в том, что наши с вами такие группы создаются уже потом, в ходе следствия, когда первоочередные действия проведены, и зачастую на примитивнейшем уровне. А не до выезда на место происшествия, что было бы эффективнее во много раз…

– И что вы предлагаете? – вопрос и.о. прокурора области звучал строго.

– Да плюнуть на этот истрёпанный портфель, забыть о нём хотя бы на время, и сосредоточить наше внимание на том, ради чего, в общем-то, и собрались – на казусной ситуации, сложившейся вокруг дела Десяткина-Червонца. Ведь именно от того, как мы её сумеем разрешить, в значительной мере зависит, насколько я понимаю, служебная судьба нашего коллеги Владислава Игоревича Наконечного. Вопрос же организации работы оперативно-следственных групп включить в повестку дня какого-нибудь следующего, может быть специально посвящённого этому совещания.

– В отношении совещания принимается, проведём его в ближайшее время. Готовьте, товарищи, ваши соображения по теме. Содокладчиками назначим, скорее всего, вас, Иван Юрьевич, как прокурора-криминалиста, и вас, Василий Викторович, как начальника следственного управления. Недели две на подготовку хватит? Управитесь?

– Спасибо, двух недель вполне достаточно.

– А вот… судьба нашего коллеги Владислава Игоревича, это и лично вам, Иван Юрьевич, и всем присутствующим известно не хуже, чем о принципах криминалистики – маску благодушия с лица Стюднева как корова языком слизнула, – так же как и судьбы всех работников прокуратуры Советского Союза, зависит в первую очередь не от каких-то там отбросов общества с кличками вроде «Червонец» и иже с ними, а исключительно от него самого. То есть – от уровня его профессионализма, степени служебной добросовестности и дисциплинированности, глубины ответственности за порученное дело и, не в последнюю очередь, от того, насколько осознан им его человеческий, сыновний долг перед народом, из корней которого он произошёл, который воспитал его, и перед нашим социалистическим государством, давшим ему всё, в том числе и высшее юридическое образование. Бесплатно, между прочим, в отличие от капиталистических стран.

Стюднев, видимо спохватившись, что на лирические и теоретические отступления тратит времени больше разумного, тогда как живая работа совещания практически ещё и не начиналась, поглядел на часы:

– Ну, ладно, раз наша встреча сама собой перешла в это русло, по сути – в главную тему, ради чего, собственно, правильно вы заметили, Иван Юрьевич, и сидим мы сейчас здесь, прошу вас, товарищи, предлагайте порядок её проведения. Желательно, чтобы в рабочий день уложиться. В основном. А что не успеем… довершим уже за рамками совещания, каждый на своём месте и в пределах своих должностных полномочий.

– Разрешите, Александр Всеволодович? – подал голос прокурор Коровкин.

– Конечно, конечно, Фёдор Лукич, ваше мнение для нас сегодня особенно важно. По всем пунктам.

– Я бы хотел попросить, прежде чем мы приступим к детальному разбору дела Десяткина и линии поведения моего подчинённого Наконечного Владислава Игоревича, немного прерваться для того, чтобы…

– Так мы наработаем с вами много, Фёдор Лукич, если даже такие важные

совещания, как сегодня, будем начинать с перекуров, по любимой тактике бездельников. Да и, курящих-то среди присутствующих – ни одного. Не понимаю… – голос Стюднева был пока ещё относительно ровен.

– Я не о перекуре как таковом, а о более основательном перерыве.

– Конкретнее!

– Владислав Игоревич Наконечный, прежде чем будет в какой-то мере решена его собственная судьба, ну, пусть не совсем судьба в целом, а… ну ладно, и прежде чем окончательно определиться, как себя вести по некоторым вопросам дальше, хотел бы повидаться и хотя бы накоротке пообщаться с лечащимся уже не год и не два, а значительно более долгое время в облпсиходиспансере…

– Ревизора-активиста вы имеете в виду? Из того района, где Владислав Игоревич начинал? Могу уточнить – шесть полных лет приводили его нездоровую психику в порядок, плюс сколько-то месяцев и дней, уже и не вспомню. Так поспешу вас обрадовать, то есть не вас лично, а скорее – столь озабоченного его состоянием Владислава Игоревича: есть мнение врачебного консилиума о возможности выписки этого человека. Сегодня в течение дня подготовят необходимые документы, справки, и сразу же, ну, в крайнем случае завтра он может отправляться домой к семье, заждавшейся отца и мужа.

– Ну что ж, тогда отпадает. Извините, спасибо.

– Отпадает, Фёдор Лукич, да не совсем. Главврач и завотделением, а также лечащий врач хотели бы, прежде чем бывший ревизор покинет это лечебное заведение, задать несколько вопросов Владиславу Игоревичу как человеку, тесно сотрудничавшему когда-то с ним и, кроме того, довольно плотно общавшемуся на дружеском, человеческом, так сказать, уровне. Необходимость такая возникла для возможно более полного успокоения в отношении психического здоровья гражданина Сёмушкина. Так, кажется, звучит его фамилия? Хотя, лично я, например, убеждён, что шизофрения неизлечима в принципе, и заболевшие, как ни жалко их по-человечески, не должны покидать стационара до конца дней своих. Так что, если Владислав Игоревич не возражает, то пусть сам же с кем-нибудь из наших сотрудников и забирает своего ревизора. С кем вот только? Да вот, хотя бы с Борисом Борисовичем Степчуком… А пока, давайте продолжим. Василий Викторович, приготовьтесь, как главный у нас специалист по следствию, к детальному анализу дела, а вы, Борис Борисович, пока Василий Викторович готовится, доложите некоторые моменты в рамках вашей служебной компетенции.

«Штирлиц» снял очки, тщательно протёр их специальной фланелевой салфеточкой, предварительно хорошенько подышав на каждую из сильнейшей диоптрии линз.

– Докладываю. Первое: подлежащий выписке из облпсиходиспансера бывший ревизор, не зная о том, что врачебное руководство само изъявило желание пообщаться со следователем Наконечным, выдвинул категорическое условие – он согласится покинуть территорию стационара только в том случае, если получит на это безусловное одобрение Владислава Игоревича. И одобрение это Владислав Игоревич должен высказать ему только лично, при непосредственной встрече.

– Вот как? – и.о. облпрокурора Стюднев, судя по гуляющим желвакам на скулах и забродившим по лицу тёмным пятнам, владел собой уже не так хорошо, как в начале совещания. – Значит, тянутся друг к другу два дружка-товарища, и скрыть этого не хотят, или не могут? И годы этой странной, нездоровой тяге – не помеха… А, может, не такой уж и странной? Рыбак, как говорится, рыбака… Или, я ошибаюсь, а, Владислав Игоревич? Чего молчите? Насупились, гляди-ка! Неужто обиделись?

– Не отрицаю, я изредка навещал его все эти годы в частном, не служебном

порядке, – Наконечный сконцентрировал всю силу воли, чтобы не сорваться на грубость, соблюсти сегодня внешние приличия, чего бы это ни стоило. Даже если будут изощрённо провоцировать. – И однажды даже устроил громкий разнос персоналу, когда узнал, что из присланной мною восьмикилограммовой посылки с фруктами ему медперсонал отдал всего четыре апельсина.

– Разнос, как нам известно, с рукоприкладством.

– Да, взял за грудки одного негодяя в белом халате.

– И все-то у вас негодяи, Владислав Игоревич, все, куда ни глянь – жулики да мошенники. Один вы у нас ангелочек непорочный. А вот, документики некоторые говорят немного об ином. Что там у вас, Борис Борисович, в папочке по поводу алкогольных пристрастий нашего пока ещё коллеги?

Степчук стрельнул укоризненным взглядом в сторону хозяина кабинета: не получается, уважаемый «шеф», удержать себя в руках? Чего-чего, но уж с этим «пока ещё коллеги» спешить не стоило… И деловито продолжил рапорт:

– Тут докладная записка поступила от прокурора Междуреченского района товарища Коровкина. Пьянствуют, оказывается, отдельные сотрудники в рабочее время, появляясь в нетрезвом виде в общественных местах и компрометируя тем самым в глазах населения правоохранительные органы.

– Ну, а на это что скажешь, Владислав? – Стюднев решительно отбросил всю и так, даже для невооружённого взгляда заметную, слишком явную наигранность то служебно-официальной, то либерально-добряческой дипломатии, и с облегчением перешёл к обычной и привычной своей простецкой манере общения с подчинёнными. – Неужели и тебя, такого незаурядного прочного мужика, способного и авторитетного специалиста, схомутала-таки коварная сорокоградусная?

– Берите уж выше, Александр Всеволодович, – понуро усмехнулся Наконечный. – Девяносто шесть.

– Чего девяносто шесть? – изобразил будто бы недопонимание, о чём идёт речь, Стюднев.

– Как чего? Градусов…

– Градусов чего? – Стюднев уже сообразил, конечно, что далеко зашёл и начинает выглядеть нелепо в своих притворных расспросах, но никак не мог перестроиться на нужную, более деловую тональность разговора.

– Да уж, спиртика нашего родимого, медицинского…

– В сорокаградусную-то почти жару?!

– А то вы не знаете, и в молодости сами не грешили этим? Именно в такую

жарищу в наших захолустных моргах-сараях при вскрытии трупов никак невозможно без спасительного спиртика…

При этих словах следователя Стюднев победным взглядом посмотрел на прокурора Коровкина – вот видишь, Лукич, как я точно угадал в нашем с тобой телефонном разговоре развитие событий с выпивкой в морге. Прямо слово в слово излагает твой Наконечный предположенное мною. Коровкин этот взгляд, хотя с трудом, покраснев и вспотев, но выдержал. Приняв смущённость Коровкина за признание тем его, Стюднева, неординарных провидческих способностей, Александр Всеволодович напористо продолжал:

– А кто же тебя, дорогой мой, заставляет присутствовать лично при каждом паталогоанатомическом вскрытии? В функциональные обязанности следователя, насколько мне, старому правовику, известно, это не входит.

– Привычка досконально самому…

– Не доверяешь, значит, свет ты наш Владислав, советской судебной медицине? Без твоего жёсткого надзора она совсем плохая?

– Не медицине в целом, а некоторым конкретным алкоголикам-экспертам вроде нашего Барабулькина.

– Рискуя самому вслед за каким-нибудь таким Барабулькиным заделаться форменным алкоголиком?

– Ну… не каждый же день проблемные трупы в нашем тихом районе. Всего-то, в этом году, например, раз-два, и обчёлся.

– И именно в эти «раз-два» ты не далее как позавчера закономерно вляпался? Но ведь, труп на этот раз никаким проблемным не был, а самый, если позволительно так выразиться, безобидный – после вертолётной аварии. Тут сложностей с судебно-медицинской экспертизой вообще никаких. Так что, следить в оба за работой эксперта было объективно ни к чему. И, тем не менее, ты, всё-таки, попёрся на вскрытие. Значит, просто захотелось лишний разочек приложиться к тем самым любимым тобой «девяноста шести». В результате – дебош на глазах всего честного народа в центре районного села…

– Не было никакого дебоша, Александр Всеволодович. Вернее, имела место

странная попытка непонятных притворно-пьяных мужичков затеять драку со мной. Слишком уж это смахивало на какую-то провокацию. Пришлось срочно навесить на себя клеймо труса и позорно бежать с места навязываемого таким образом боя.

– У тебя, родной, никто в роду манией преследования не страдал никогда? –

Стюднев многозначительно оглядел присутствующих, призывая взглядом подивиться сообща глупости только что услышанного. – Ладно ещё, сплошь ворьё да жульё кругом, так теперь ещё и провокаторы! Тогда, если уж всё валить на них, таких-сяких, то и опоздание твоё на утренний автобус до областного центра давай на них, негодяев, спишем… И то, что в результате из-за твоего припозднившегося вчера приезда заседание пришлось перенести на сегодня – тоже дело рук злодеев-провокаторов? И – вчерашняя пьянка в гостинице, что аж горничные задыхались от смрадного перегара во время утренней уборки твоего номера. Чего молчишь? Сказать нечего? Да-а… хорошая морально-идеологическая поддержка для твоего выписывающегося из дурдома дружка.

– Александр Всеволодович!.. – взгляд Наконечного становился всё более отрешённым. – Я как должное приму любое дисциплинарное взыскание за недостойное личное поведение, беспрекословно выполню все ваши указания относительно поездки в облпсиходиспансер, отвечу на любые вопросы, которые будут поставлены его медперсоналом, но очень прошу вас, нет, не закрыть, а хотя бы приостановить сейчас мою личностную проблематику, и перейти к действительно животрепещущей теме. Готов немедленно дать исчерпывающие пояснения по делу Десяткина.

– А ты, и впрямь, гусь то-от ещё… – Стюднев в очередной раз оглядел подчинённых, в надежде заручиться их хотя бы молчаливой солидарностью в оценке событий, – коль способен осмелиться указывать руководству прокуратуры области, в каком порядке вести заседания, да ещё и заседания чрезвычайной степени важности.

Борис Борисович Степчук вновь укоризненно глянул на и.о. областного: опять ненужный срыв в эмоциях, это «чрезвычайной важности…» Ни к чему

пока. А Стюднев, не обращая внимания на нервничающего «Штирлица», продолжал заседание в режиме, какой уж задался:

– Значит, Борис Борисович, давай, раз уж Владислав Игоревич так настаивает, закруглимся пока по твоему кадровому вопросу. Обеденный перерыв для вас с ним сегодня продлим на пару, а может даже и тройку часиков с тем, чтобы съездили вдвоём в диспансер. Пусть потолкует с медицинскими светилами, о чём они просили. Лучше бы беседу запротоколировать. Уточните время выписки ревизора Сёмушкина, на которую вам бы тоже лучше вместе поехать. Да проследи, чтобы, упаси Боже, без конфликтов…

– Как прикажете, Александр Всеволодович.

– Вот и хорошо. А теперь, товарищи, перейдём, как предлагает Владислав Игоревич, и как, впрочем, мы сами планировали, к главному – тщательному детальному разбору уголовного дела номер… какого, Василий Викторович?.. Ага, правильно… Приступайте, слушаем вас.

– Александр Всеволодович! Уважаемые члены коллегии… – почему-то без особого подъёма забубнил себе под нос начальник следственного управления.

– Ну, вот и вы тоже, как на партийном или профсоюзном собрании, – привычно-бесцеремонно перебил «главследа» Стюднев. – Давайте-ка, сразу по делу: тогда-то, там-то тот-то совершил то-то, предусмотренное статьёй такой-то… вина доказана… дело подлежит передаче в суд… при расследовании допущены нарушения. Или, я что-то не так понимаю, не так говорю? Тогда аргументированно возразите, объясните мне, неразумному. Имеете право.

– Простите, Александр Всеволодович, но, на мой взгляд, – вежливо, но твёрдо отвечал «главслед», – совещание действительно, как того просит Фёдор Лукич Коровкин, лучше прервать. Однако, не только по высказанным им причинам.

– И по каким же ещё, потрудитесь объяснить.

– Зря, пожалуй, мы сегодняшнюю повестку дня построили с кадрово-дисциплинарным вопросом в первом пункте. Полагаю, в данном случае никак не с выступления Бориса Борисовича Степчука надо было начинать.

– Да вы что, хорошие мои, сговорились, что ли, сегодня? Такое ощущение, как будто сорвать сообща хотите… Ну, что ж… ладно, аргументируйте!

– Дисциплинарные и кадровые вопросы логичнее решать под занавес, после установления всех обстоятельств по существу рассматриваемых проблем. И если б мы досконально разобрались сначала конкретно по делу, из-за которого столько всего уже… то, кто знает…

– О-о-о!.. Я вижу сомнения теперь уже, кроме некоторых прочих, и в ваших непорочных глазах, уважаемый Василий Викторович! Да не только в глазах, а и в голосе нотки какие-то неуверенные… Чувствую, доклад будет не столь бравурным, как ожидалось.

– Предлагаю обойтись пока вообще без доклада. Как минимум – до окончания перерыва, который просил бы объявить незамедлительно.

– Так, так, та-а-ак… – исполняющий обязанности облпрокурора стал мрачнее тучи. – Абракадабра какая-то получается! То – логично, то – нелогично, то – неправильно начали, то – давайте в том же духе, но с перерывчиком… Да дорогие това-ри-щи! Чего вы добиваетесь? Каких ждёте от меня распоряжений? Может, давайте, милые, придерживаться одного какого-то вектора, одной линии, единой направленности, чётко и последовательно!..

– Эмоционально-психологический настрой, Александр Всеволодович, тот, что сложился у нас здесь сейчас, вряд ли будет способствовать объективности нашей с вами в ближайшие часы, а точнее – до закрытия возникшей психиатрической темы.

– То есть, вы, Василий Викторович, как я понял, предлагаете…

– Именно так, Александр Всеволодович. Прерваться не менее чем до завтрашнего не утра даже, а более позднего времени, чтобы дать возможность нашему коллеге Владиславу Игоревичу Наконечному обстоятельно разобраться, чего от него хотят психиатры (при этих словах Стюднев и Степчук кратко, но многозначительно переглянулись), принять решение, что именно рекомендовать подлежащему выписке бывшему ревизору, успокоиться самому, и хорошенько, с

учётом всех факторов, подготовиться к защите своей позиции по делу Десяткина

на следующем этапе нашего совещания.

Стюднев задумчиво побарабанил ногтями по поверхности полированного стола и вдруг неожиданно для всех присутствующих, без всяких возражений согласился:

– Хорошо, так тому и быть! Все свободны… обедайте, а в четырнадцать ноль-ноль жду здесь же. Разумеется, это не относится к Наконечному, который, как мы только что решили, в сопровождении Степчука отправится в облпсиходиспансер… решать неотложные вопросы. Машина для поездки будет выделена сию же минуту. Да, товарищи, вторую половину сегодняшнего дня мы с вами, воспользовавшись случаем, посвятим накопившимся текущим вопросам, не касающимся темы, ради которой специально собрались. А конкретно по ней – перерыв, как условились, до завтра. Так что, Владиславу Игоревичу успехов и… по коням, что ли?

ХХ

Ехали молча, не находя, видимо, обоюдоинтересных тем для душевного разговора. Уже в конце пути, на подъезде к областной психиатрической больнице, первым заговорил «Штирлиц»:

– И что вы… какие-то… сами себе во вред.

– Мы – это кто? И какие?

– Ну, ревизора твоего взять. Шестеро детей!

– Так честь ему и почёт… как отцу-герою.

– Я о другом. Не прикидывайся непонимайкой. Он – дурак, а чада-то за что страдают? Столько лет без отца.

– Он далеко не дурак. Да и «отдых» его на этом «псих-курорте» – не его прихоть, и не на его совести.

– А на чьей же, Влад? Жил бы он, и работал спокойно, не лез куда не следует, тем более что один чёрт без толку… отдыхал после трудового дня в кругу любящей семьи, воспитывал бы ребятишек, мял по ночам любимую жёнушку, рыбачил по выходным да охотился вволю в таких заповедных местах, какие вам обоим, дурням, на счастье выпали… Вот как я, например, хоть мне и сложнее на природу выбираться – живу и работаю ведь в городе. Приглашу как-нибудь в гости, полюбуешься на мои охотничьи трофеи. А что? Давай, прямо сегодня вечером и сообразим, всё равно ведь, чую, не одна ещё ночёвка вам с Лукичом здесь предстоит. Ну, не в гостинице же тебе вечера коротать с этим затруханым деятелем под водяру с немудрёным закусем. Тем более что заложил он тебя товарищу Стюдневу с головой по поводу спиртопития с судмедэкспертом.

– Так по вашему же указанию докладную накатал, против собственной совести!.. Не в обиде я на него, хороший Фёдор Лукич в основе своей мужик, да жизнь не совсем справедливо сделала его, как вы выражаетесь – «затруханным».

– Да-а, Владислав Игоревич, насчёт мании преследования Стюднев не зря, выходит, в твой адрес проехался сегодня… Какие ещё такие указания?! Что за глупости?Но, не обижайся. Ладно. Только пойми и уразумей, пожалуйста, что совершенных людей не бывает в природе, вследствие чего социум вокруг нас не может быть идеальным в принципе.

– Вы, уважаемый Борис Борисович, что, открыто отрицаете коммунистическую идею об идеальном обществе? Уж не в еретики ли подались? И не боитесь вслух это высказывать, тем более в присутствии непредсказуемого, по вашему мнению, в своём поведении человека? А ну, как начальство узнает от него о таком кощунстве особо доверенного порученца?

Степчук досадливо поморщился:

– Влад… ты же умница по большому счёту, несмотря на некоторые твои не совсем дальновидные разногласия с окружающей средой, в том числе с большинством из нас, твоих сослуживцев. Говорю это, положа руку на сердце. Остановись хоть на минуту в своей сумасшедшей беготне в поисках пресловутой правды, оглядись вокруг без розовых очков! Посмотри внимательнее, кто как живёт, кто кого за что уважает. Попробуй переосмыслить интерпретированные противоположно истинному смыслу золотые слова «жизнь даётся один раз»…

– Допустим, остановился и огляделся. Что, по-вашему, я должен узреть

вокруг себя в первую очередь?

– С твоими мозгами – многое из того, что надо не просто увидеть, а ещё и осмыслить. Само собой придёт понимание, неизбежная переоценка ценностей. То, что раньше казалось бесспорно плохим, может перестать таковым казаться, а что воспринималось исключительно как хорошее – наоборот… Ни я, ни ты даже в шутку не станем называть себя сверхчеловеками, а вот как с реальными недостатками своими да правильно, хорошо прожить отмеренный тебе природой срок… и не превратить его при этом в срок лишения свободы (шучу)…

– Ну, и что, в вашем, например, понимании, есть безусловно «правильно» и однозначно «хорошо»?

– Да хотя бы многодетного ревизора опять взять, по прихоти которого мы с тобой сейчас направляемся не в самое уютное местечко на земле. Пять дочек и пацан! И эту ораву не просто прокормить да одеть-обуть надо, а ещё и воспитать, образование дать. Другие ревизоры как ревизоры, живут себе, поживают, как сыр в масле, ничего не воруя, а так, имея благодаря присущим своей работе знакомствам любой продуктовый и прочий дефицит по минимальным ценам. А вы… чего добились, например, в случае с супругой секретаря райкома, пытаясь засадить в тюрягу успешную по всем параметрам женщину? Посмеявшись над вашей наивностью, она теперь на порядок выше поднялась по служебной линии – областным почтамтом руководит. Ты – из района в район кочуешь с необратимо растущим шлейфом бузотёра… друг твой – в психушке ожидает выписки, не знаю, надолго ли…

– У каждого своя правда. Вам с ним друг друга не понять.

– Слушай, дружище, ты что, противопоставляешь патологически гипертрофированную ревизорскую щепетильность мне, и в моём лице всей правоохранительной системе?

– Что вы, Борис Борисович! Просто, люди вы слишком разные. Он – наивный эмоциональный правдолюбец, возможно, и на самом деле с чересчур прямолинейным мышлением, вы – профессиональный страж законности с мышлением прагматично-аналитическим. В спорах между такими противоположностями, – это подтверждённый жизнью научный факт, – и рождается истина…

– Кажись, приехали, – начал первым выбираться из машины, остановившейся перед глухими железными воротами строго, как в войсковых частях или тюрьмах, охраняемого контрольно-пропускного пункта «Штирлиц». – Ты, Владислав, постарайся не дышать на врачей-психиатров при общении – у них, собаку съевших в работе с алкоголиками, обострённый нюх на это дело… ну, на выхлопы после употребления человеком даже самых малых доз.

– Спасибо, постараюсь. Но, вроде, исчерпывающие меры по устранению перегара приняты – на совещании у Стюднева, мне кажется, никто не учуял.

– Не обольщайся. Пошли…

ХХI

– Зинаида Абдуловна, «замлеч» здешний, а если официально-полностью – заместитель главного врача областного психоневрологического диспансера по лечебной работе кандидат медицинских наук, доцент Исхакова, – по-мужски протянула для рукопожатия сильную ладонь почти квадратная телом, со сплошными обоими рядами железных зубов во рту, внушающая невольный позыв вытянуться перед ней в стойке «руки по швам» женщина.

Наконечный, вымучивая вежливую улыбку, внутренне содрогнулся, на секунду представив себя пациентом эдакой представительницы самой гуманной на свете профессии. Если стерильно-белый, традиционно для руководящего врачебного персонала накрахмаленный халат на этом экспонате непонятной с виду половой принадлежности и низким прокуренным голосом сменить на серую эсэсовскую форму гитлеровских «зондер-команд» времён второй мировой[41]… можно понять узников Бухенвальда[42], падавших в обморок при

одном только грозном взгляде подобной «обслуги».

Но зато следующая персона поразила воображение в прямо противоположном смысле. Буквально через минуту после Степчука и Наконечного в кабинет энергичной, и в то же время изящной походкой вошла в сопровождении двоих угрюмых гориллообразных санитаров молодая дама с улыбкой очаровательной настолько, что Владислав Игоревич, реагировавший на женскую красоту более чутко, чем Борис Борисович, невольно зажмурился.

– А это наш главный врач, познакомьтесь, пожалуйста, товарищи. Профессор Князева Эльвира Ильинична.

– Голову даю на отсечение – москвичка… Только в столицах такое великолепие произрастает, – далёкий от проявления каких-то человеческих эмоций на публике Степчук на этот раз, – о, чудо! – не смог удержаться хотя бы от примитивного комплимента. Тем более «столичный» в его, как коренного москвича, понятии было наивысшей оценкой. Да и где ещё возможна такая карьера – профессор в облике и возрасте совсем чуть-чуть припозднившейся невесты на выданье!

– А вот, и ошиблись… – не менее приятным, чем её внешность, голоском ответствовала младо-профессор. – Я самый, наверное, местный из всех здесь присутствующих. Хотя и училась в институте, и обе, кандидатскую и докторскую, диссертации защищала, здесь вы угадали – действительно в Москве. А родилась… чуть ли не в сугробе под ёлкой, в той самой песенно-голубой тайге, где до сих пор живут мои старенькие родители, и уже сколько лет трудится в нелёгкой должности директора леспромхоза известный на всю область человек, депутат, не единожды орденоносец Татьяна Ильинична Князева – моя родная старшая сестра, друг и наставник по жизни.

«Штирлиц» с умножившимся любопытством глянул сквозь запотевшие вдруг очки на занявшую буквально на днях столь солидную должность красотку: ничего не скажешь – порода! Нетрудно понять многих, теряющих головы с первого взгляда вот на такое… как теряли в своё время, да и продолжают терять наверняка и сегодня из-за её старшей сестрицы, бывшей тёщи (как тесен мир!) Наконечного, тоже в своё время не устоявшего… да и что касается этой младшенькой – хана теперь всей хвалёной бдительности пусть даже повзрослевшего и посерьёзневшего с тех пор Владислава Игоревича с его сегодняшней репутацией «бескомпромиссного».

– Владислав Игоревич! – будто подслушав штирлицевы мысли, нежно проворковала прекрасная как Аврора[43] главврач. – Если не возражаете, попрошу

вас ненадолго ко мне в кабинет для небольшой конфиденциальной беседы («прямо как у прокурорского секретаря Ирочки – сплошная конфиденциальность так и льётся из сладкоголосого ротика…» – почему-то вдруг мелькнуло в голове Наконечного). Надеюсь, вас предупредили о необходимости её в связи с некоторыми… как вам сказать… нюансами? А вы, Зинаида Абдуловна, займите, пожалуйста, Бориса Борисовича, вам есть о чём поговорить, как меня проинформировал Александр Всеволодович Стюднев – руководитель областной прокуратуры. Да, и распорядитесь, чтобы пригласили для беседы с Владиславом Игоревичем готовящегося к выписке пациента, э-э…

– Сёмушкина, Эльвира Ильинична, – суетливо в голосе, но не в тяжёлом взгляде и неторопливых движениях поспешила подсказать мощная, с засученными как для кулачного боя рукавами доцент Исхакова. При этом даже чисто голосовая суетливость «железнозубой» была настолько заметно фальшивой и почти открыто наигранной, с затаённой небрежной насмешливостью во взгляде, что ни у кого вокруг не могло возникнуть и тени сомнения, кто же здесь, во всяком случае пока, на сегодняшний день, настоящий хозяин – ещё не успевшая войти, как следует, в курс текущих дел, без году неделя как прибывшая сюда деликатная и мягкая в обхождении главврач, во многом зависимая в своих грядущих трудовых успехах от того, как «проникнется» к ней с самого начала подчинённый коллектив, или же эта опытная пятидесятилетняя, прошедшая, судя по внешности, огни и воды не только в медицинской практике, но и жизни вообще, пропустившая через свои крепкие, как у кузничного молотобойца руки сотни, если не тысячи непростых историй болезни далеко не всегда смирных в поведении «психов», её заместитель… – Сёмушкина Анатолия Никифоровича, бывшего сотрудника контрольно-ревизионного управления. Будет сделано.

– Да-да, займитесь…

Беседа следователя Наконечного с главврачом облпсиходиспансера, как та и обещала, не заняла много времени, но при всей её предполагавшейся приятности оставила в его душе совершенно не ожидаемый след – какой-то досадный осадок, приторный привкус, какой бывает от неосторожно-поспешного глубокого поцелуя с вроде бы привлекательной внешне, но на поверку не совсем здоровой и малоопрятной женщиной. Да ещё эти амбалы-санитары за спиной, ни на миг не выпускающие из поля своего зрения как свою патронессу, так и всё вокруг неё…

Как только Владислав Игоревич и младшая сестра его бывшей леспромхозовской тёщи вдвоём, если условно воспринимать шкафообразных санитаров за неодушевлённые предметы интерьера, и не обращать на них внимания, расположились друг против друга за её рабочим столом, она, несколько стушевавшись, то резко вдруг краснея, то – так же резко впадая в болезненную бледность, протянула ему незаполненный, но уже кем-то подписанный бланк какого-то медицинского документа, и попросила подписать там, где карандашом были проставлены галочки. Владислав Игоревич машинально, не отрывая будто бы случайно брошенного взгляда от того волнующего места, которое чуть приоткрывала расстёгнутая всего на пару пуговичек модная блузка-батничек, подписал, впервые в жизни допустив такую вопиющую халатность – не вглядываясь в суть бланка.

Взяв подписанный Наконечным теперь уже классический карт-бланш, красавица-профессор начала быстро, аккуратным убористым почерком, мало похожим на обычный врачебный «курица лапой», заполнять его, время от времени задавая сначала вполне ожидаемые, а затем – более и более настораживающие вопросы. Например: был ли склонен к пьянству бывший ревизор Сёмушкин, и не могла ли его агрессивная озлобленность против достигших материального или иного благополучия людей возникать вследствие алкогольной интоксикации. Ведь, не только печень разрушается крепким спиртным, а ещё и, пожалуй, даже более катастрофично – мозг и нервная система. Или: не связана ли тесная дружба Сёмушкина и Наконечного главным образом с регулярным в прошлом совместным распитием. Пили ли родители Сёмушкина и Наконечного. Лечился ли кто-нибудь из их близких родственников от алкоголизма, в том числе принудительно. Когда Наконечный сам выпивал в последний раз. Не далее как вчера? И позавчера тоже? То-то же, запашок чувствуется, простите, перегарный…

А бывали ли конфликтные ситуации в состоянии подпития? У Сёмушкина не помните, а – с вами самим? Какие-то странные люди провоцировали недавно в общественном месте драку? А не показалось ли?..

Сначала Владислав Игоревич, очарованно уставившись в яркий знойно-алый, возбуждающий самые грешные мужские инстинкты шевелящийся-говорящий белозубый рот номинальной грозы «ненормальных» всей области с льющимся из него как волшебный ручеёк дивным нежным голоском, и слабо вникая в смысл произносимого, тупо-машинально отвечал на задаваемые вопросы. Но в какой-то момент, словно почувствовав резкий тычок в болевую точку, вдруг очнулся и настороженно спросил:

– Простите, уважаемая Эльвира Ильинична, но мне не очень понятна постановка нашей с вами беседы. Её смысл, содержательная часть… Я предполагал иное…

– Смысл, дорогой Владислав Игоревич, заключается… – видно было, что «главпсихиатр» смущена, хотя и старается, крайне, впрочем, неуспешно, этого не показать. Чередующиеся покраснение и бледность лица так и имели место быть до самого окончания беседы. – Э-э… поскольку пациент Сёмушкин категорически заявляет, что без вашего «добро» никуда отсюда не пойдёт, мы и решили через подобную беседу с вами выяснить, насколько хорошо вы понимаете его состояние, сумеете ли морально и психологически помочь ему в адаптации среди здоровых людей после выписки…

– Туманно, но, в общем, удовлетворительно… – всё ещё глуповато-

стеснительно не решался он потребовать у красавицы для прочтения так неосмотрительно подписанную им, и только потом так спешно заполненную ею бумагу, способную оказаться каким угодно, возможно убийственным для кого-то документом. – Когда я могу приступить к беседе с Анатолием Никифоровичем Сёмушкиным?

– Да хоть прямо сейчас. Его по моему распоряжению, сделанному, как вы, наверное, заметили, в вашем присутствии, должны были пригласить сразу же. Санитары, проводите товарища следователя… обратно, к Зинаиде Абдуловне.

– Эльвира Ильинична, я и сам, без провожатых способен найти дорогу к кабинету вашего зама, откуда пришел меньше получаса назад. Хоть и запутанные у вас тут коридоры, но не настолько же…

– Нет, нет, Владислав Игоревич! Самому нельзя, не положено, – то, как встрепенулась главврач, как плетью хлестнуло Наконечного: эта молодая, но на редкость способная далеко пойти и уже многого достигшая особа явно выполняет, и, несомненно, вынужденно, под давлением какие-то, с непонятной пока целью, несвойственные и, сдаётся, не совсем приятные ей самой функции. – У нас без сопровождения по территории ходить не рекомендуется. Небезосновательно, как сами понимаете – режимное, всё-таки, учреждение.

Наконечный молча вышел в коридор, и тут же лицом к лицу столкнулся со «Штирлицем» Степчуком.

– Я сейчас, Владислав Игоревич, – коротко бросил на тот ходу, и бегом нырнул в ту же дверь, откуда только что вышел Наконечный.

Владислав, пожав плечами, продолжил свой путь, и уже на подходе к кабинету замглавврача Исхаковой словно споткнулся, ощутив мороз по всей поверхности своей кожи. У входа, ожидая разрешения войти, скромно переминался с ноги на ногу одетый в застиранную больничную пижаму, чем-то знакомый Владиславу невзрачный человек мало привлекательной внешности и трудно определимого возраста. Был он сер лицом, сутул, неровно стрижен почти наголо, «под расчёску», всем телом и конечностями худ до костлявости. В лишённых какого-либо сияния глазах – покорность судьбе и безучастность ко всему окружающему. И… – какая-то угодливая готовность выполнить любое приказание, униженная просительность. Жалкая бессмысленная улыбка…

Сердце сжалось, в голове зашумело. Потемнело в глазах. Не помня себя, Владислав бросился вперёд, но был мгновенно и крепко схвачен за плечи бдительными санитарами: мало ли чего…

– Да отпустите, дебилы, дайте с человеком поздороваться!

Санитары чуть ослабили хватку, но не отпускали до тех пор, пока человек в пижаме не вошёл в кабинет Зинаиды Абдуловны. Как только отпустили и Наконечный смог идти, по коридору в том же направлении торопливым шагом проследовал с довольным лицом «Штирлиц» Борис Борисович Степчук, просматривающий что-то напоминающую плотно исписанную бумагу. Неужели это тот самый, собственноручно подписанный им, горе-следователем Владиславом Наконечным, и только после этого заполненный докторшей неизвестный ему медицинский документ?

Сделав молниеносный рывок из-под опёки прозевавших этот момент санитаров, Наконечный в пару прыжков догнал Степчука, уже запихивающего заветный, судя по очень уж редко навещающей его бесстрастное лицо кривой улыбке, документ в недра своей знаменитой папки, и схватил за извечно холодную потную руку.

– Ты что, Влад? Взбесился? – попытался тот остановить не обещающего, судя по выражению лица, ничего хорошего следователя. – Неудобно как-то, люди кругом…

– Покажите-ка документик, почтеннейший!

– Успокойся, Владислав, не дури, мало ли какие бумаги попадают в мою безропотную папку-работягу. Всё собираюсь почистить от лишнего…

Наконечному подумалось вдруг совершенно определённо: ну, вот, милейший Владислав Игоревич, дни преданной и бескомпромиссной вашей службы закону в рядах Прокуратуры Союза ССР сочтены.

– И всё же, Борис Борисович, не откажите в любезности. Никогда ведь ни о чём я вас не просил, и не думаю, что просить стану в будущем. Один-

единственный разочек уважьте, пожалуйста.

– Перестань, Влад, что о нас подумают… как пацаны малые сцепились из-за какой-то бумажки. Психи же здешние нас за психов и примут…

– По-человечески прошу, Борис Борисович, документ! – Наконечному, вдруг как-то сразу, в один момент смирившемуся с отчётливо, как никогда, замаячившей вероятностью перехода в ближайшем будущем в статус «БС» – бывших сотрудников, собственная участь была, по большому счёту, не так уж и страшна: домоклов меч изгнания из органов висел над ним с самого начала следственной карьеры. Но, чем теперь закончится дело Десяткина, кто и как доведёт его до справедливого законного результата, то есть раз и навсегда прекратит за отсутствием состава преступления – вот шарада… Переквалифицироваться, и оформиться в адвокаты, чтобы в качестве официально нанятого защитника попробовать помочь наиболее реальным и эффективным путём – так быстро, до суда, нет, никак не получится. Но, что же там, в этой бумаге, что? Неужели…

Нет-нет, не может быть! – отчаянно боролись в мозгу Владислава прямо противоположные начала – здравый смысл человека «умного», зря не лезущего на рожон, когда дело не пахнет ничем хорошим не только для него самого, но и для тех, кого он взялся защитить, и – здравый смысл человека честного, не способного позволить себе компромисса с совестью и обязанного сделать всё, чтобы пресечь эту гнусную фальсификацию с медицинским заключением, направленную на его устранение из процесса расследования как единственного на сегодня в области человека, способного спасти почти безнадёжное дело, не дать свершиться неправосудному приговору в отношении невиновного.

Внутренняя эта сверхнапряжённая борьба оказалась чересчур тяжёлой для нервной системы простого смертного. У него вдруг потемнело в глазах…

Неожиданно для самого себя потеряв самообладание и не думая уже ни о каких последствиях, Владислав выхватил у Степчука папку и начал торопливо вытряхивать её содержимое на ближайший подоконник. И пока опешивший Степчук, взвизгнув, оглядывался в надежде призвать на помощь кого-нибудь из здоровяков-санитаров, Наконечный с обалделым от такого наглядного подтверждения страшной догадки лицом, хотя внутренне будучи не очень-то теперь и удивлённым, взял с подоконника и оцепенело держал в руках медицинское заключение о себе самом, мастерски составленное на его глазах красоткой-профессором Князевой на бланке, заранее заверенном соответствующей врачебной комиссией и так неосторожно подписанном им в нескольких местах против слов-указателей «ознакомлен…»

Не попытался, даже если и успел бы, оказавшись более прытким, чем будто из-под земли выросшие санитары, по сути уже бывший следователь прокуратуры Наконечный ни порвать, ни скомкать вердикт не заседавшей медкомиссии, ловко сработанный единолично одним человеком, а значит в принципе незаконный, но по форме юридически полноценный, потому как при всех подписях и печатях… а – выронив его в спешно подставленные дрожащие растопыренные ладони «Штирлица», тихо прошёл в сопровождении двухметрового роста угрюмых детин в белых халатах в кабинет, где его ждали.

Окончательно признав, наконец, в жалком, действительно больше теперь похожем на сумасшедшего, чем на полноценного человека пациенте в пижаме когда-то жизнерадостного и юморного, охочего до многих жизненных удовольствий, крепкого телом и духом, высокопрочного идейно и на редкость честного, неподкупного ревизора Анатолия Никифоровича Сёмушкина, Наконечный, как ни старался держаться, самообладание всё же опять потерял, бросившись обнимать надёжнейшего из своих бывших помощников по трудному и опасному во все времена ремеслу добывания правды-матки:

– Что же с тобой сделали эти нелюди, садисты, фашисты…

– Осторожней на поворотах, сынок! – прошипела опёршаяся задом о подоконник, со скрещёнными на здоровенной груди сильными, как не у всякого даже связанного с физическим трудом мужчины, чёрно-волосистыми руками Зинаида Абдуловна и, поочерёдно встретившись взглядом с одним и другим тут же напружинившимися атлетами-санитарами, чуть повела бровью. – Одно ещё оскорбительное слово, и вмиг займёшь освобождающееся место своего

приятеля!

– Да тебе, громила, в самой страшной средневековой тюрьме извергом-надзирателем служить, а не порядочных людей тут лечить! – Наконечный, увы, к тому всё шло, перестал владеть собой…

Его судорожная попытка схватить Зинаиду Абдуловну за шкирку и размазать её по ближайшей стене, естественно, не удалась. Да и не могла удасться… – санитары и прочий персонал психиатрических лечебных заведений своё дело знают.

XXII

Александр Всеволодович как всегда не без внутреннего трепета снял трубку требовательно звонившего прямого московского телефона:

– Стюднев слушает…

– Привет, Шура! Ну, как там живы-здоровы, как подготовка к празднеству? Времечка-то на раскачку уже не осталось.

– Вашими молитвами, Евгений Савватеевич, – Стюднев так ни разу за всю свою прокурорскую жизнь и не смог преодолеть снобистского барьера, и по сей день позволял себе называть только на «вы», и по имени-отчеству, даже самых близких друзей-однокашников по институту, если они хоть на ступеньку стояли выше по служебной табели о рангах. – Всё, тьфу-тьфу, на мази.

– Что ж, молодцы! Кто бы сомневался. Да, Шур, тут генеральным приказ подписан. Сергей Мартемьяныч, достигший, наконец, необходимого возраста, с завтрашнего дня – персональный пенсионер союзного значения. По возвращении его из санатория проводы на заслуженный отдых должны быть организованы, как положено, на высшем уровне.

– Сделаем, Евгений Савватеевич, какие вопросы. Такого человека, многолетнего нашего наставника и учителя, да не уважить…

– Мы тут, со своей стороны, от имени Генпрокуратуры обеспечим, конечно, что требуется, но и вы уж там у себя, глядите, не подкачайте.

– Хорошо бы, уважаемый Евгений Савватеевич, совместить эти

торжественные проводы Сергея Мартемьяновича с празднованием, к которому мы с вами готовимся, то есть с чествованием стахановцев[44] нашего дела, – Стюднев говорил размеренно, стараясь по возможности растянуть разговор с тем, чтобы успеть уловить истинное настроение собеседника, угадать настоящую подоплёку звонка, а сориентировавшись, попытаться вызнать, предстоит ли, наконец, долгожданное его полноценное, без этого обрыдшего «исполняющий обязанности» вступление в должность прокурора области, или же пришлют на неё кого-то другого, «варяга» со стороны. О чём и объявят сейчас мимоходом, как бы вскользь, между делом.

Но изощряться Александру Всеволодовичу в провидческих и вызнавательских потугах, к счастью, не пришлось, столичный собеседник без всяких пауз и предварительных намёков благодушно, ни на полтона не меняя тембра голоса, подвёл разговор к главному, с таким приятным сердцебиением ожидаемому:

– Было бы действительно неплохо, Шура, объединить два таких мероприятия в одно, поскольку с нашими мыслями это полностью совпадает. Хотя, тьфу ты, прости, дорогой мой, какой же ты теперь Шура? Даже неудобно уже, пусть и чисто по-дружески, по-школярски называть тебя так. Только – Александр Всеволодович! Ну, на худой конец – товарищ Стюднев. Ты ведь у нас с завтрашнего дня, одновременно с решением вопроса по Сергею Мартемьяновичу, не какой-то там временный «и.о.» с непонятным расплывчатым статусом, а – самый настоящий, «взаправдашний», как выражается моя маленькая внучка, прокурор области. Копию приказа получишь на днях по фельдъегерской почте, а на подлиннике распишешься в ближайшей командировке в Москву.

– Спасибо, Евгений Савватеевич!

– Да и соответствующий должности классный чин – государственный советник юстиции третьего класса – обмоешь одновременно с должностью. Как,

не утомил я тебя таким бурным потоком информации?

– Евгений Савватеевич! Уж, и не знаю, как благодарить. Я… я… вы же знаете, что отслужу, отработаю так!..

– Ну-ну-ну, успокойся, дорогой. Понимаю – столько времени в подвешенном состоянии, да ещё суметь в этом состоянии не просто прочно удержать в руках бразды правления в важнейшем областном органе надзора за законностью, но и поднять показатели работы до такого высокого уровня. Одни из лучших в стране по итогам года – это, брат, не каждому по силам.

– У нас, Евгений Савватеевич, есть районы, где раскрываемость по тяжким вообще стопроцентная.

– Именно поэтому и закономерно, что одного из трёх занаряженных на вашу область орденов Трудового Красного Знамени удостоен прокурор такого района. Бычков, кажется…

– Коровкин, Фёдор Лукич Коровкин. Очень хороший прокурор и замечательный человек, порядочный семьянин. Но, простите, Евгений Савватеевич, мы хотели бы просить вашего разрешения немного переиграть нам тут распределение наград. Именно в отношении этого хорошего человека. Понимаю, списки там у вас уже, наверное, утверждены. И, всё же…

– Что случилось? Человек по всем параметрам, по твоим же оценкам, подходящий, а с орденом – переиграть… Хм-м… Надеюсь, уж в отношении хотя бы себя-то лично вы с Мордарём ничего переигрывать не собираетесь? И дело касается только этого Бык… тьфу!.. Коровина?

– Коровкина. Нет-нет, ничего такого особенного не произошло. С Григорием Михайловичем Мордарём у нас полнейшее взаимопонимание по всем вопросам. Он идёт первым номером по списку, я – вторым. А что касается Фёдора Лукича Коровкина… Он, кстати, тоже наш с вами институт заканчивал, только на пару курсов позднее. Вряд ли вы его помните – тихий такой, малоприметный, застенчивый в общении. Такие обычно слабо запоминаются даже ближайшими однокашниками вузовскими, хотя со временем из них нередко получаются толковые и продуктивные работники, а то и низовые руководители, потолок которых, как правило – должность местечкового прокурора, или, допустим, председателя райнарсуда. Безупречно отработают своё, и тихо уходят на заслуженную пенсию, иногда, если повезёт – персональную республиканского, и даже союзного значения. Так же тихо доживая потом жизнь в этом же райцентре. Так вот, почему-то, скорее всего из ложно понимаемой скромности, или такой же идефикс-сверхчестности, считает себя Фёдор Лукич недостойным столь высокой награды.

– А высочайшие в области показатели его района по раскрываемости?

– Стопроцентная раскрываемость преступлений в его представлении – прямая трудовая обязанность всех сотрудников правоохранительных органов, работающих исключительно по зову сердца, из идейной, а не какой-то иной убеждённости. Вот так…

– Странно… хотя и заслуживает уважения такая позиция. Представляешь, если бы все у нас такой «ложной скромностью» вдруг заразились? Какой скачок произошёл бы в самосознании кадров! Горы бы своротили на пути к идеальному обществу! Но, тем не менее, с зависающим по такой непредвиденной причине орденом надо что-то делать… Сами себя можем высечь: государство высоко оценило труд немалого коллектива вашей облпрокуратуры в целом, выделило хороший лимит на правительственные награды, а конкретно вручить их и некому, что ли… Дескать, работаем всем гуртом хорошо, а каждый по отдельности ребята наши плохонькие, и наград недостойны. Особенно рядовые трудяги. Один орден – обкому, второй – прокурору области, а третий забирайте назад. Так? Ну, что скажешь, Александр, комар тебя бодай, Всеволодович?

– Есть, кажется, выход…

– Правильно, светлая твоя голова! Кто фактически раскрывает преступления и улучшает показатели самого боевого участка переднего края борьбы с преступностью – района? Конечно, следователь! В тесной связке с милицейскими оперативными службами, о которых мы тоже позаботились – их ожидает своя порция наград: пусть не орденов, но медалей самых престижных для этой категории сотрудников. А какой район вышел в передовые, какой у нас в первой строке праздничной отчётности? Ещё раз правильно – Междуреченский. Так, давайте и переоформим на следователя-«стопроцентника» этого района отказной орден его «шефа» Фёдора Лукича Коровушкина.

– Коровкина…

– Да какая теперь разница – Коровина, Быкова, Овечкина!.. Словом, времени хоть и крохи остаются, но пока ещё оно позволяет что-то исправить, поправить. Срочно присылайте одобренные обкомом характеризующие героя документы, мы позвоним Грише Мордарю, попросим не затягивать с визированием, и – вперёд!

– Я извиняюсь, Евгений Савватеевич, но… как раз именно с этим следователем не всё увязывается под такую награду. Специалист, конечно, классный, каких поискать – этого у него не отнять, и я ему, как сыну, всё бы отдал, даже свой орден уступил бы. Но… маловато он ещё работает в этом районе, да и женат, в свои тридцать с небольшим, аж третьим, обратите внимание, браком.

– Что, пьёт? И по этой причине рушит семью за семьёй? Так ведь, у вас в глубинке, трезвенников-то днём с фонарём не сыскать, а – гляди ж ты, рождаемость куда выше городской, что и поддерживает какой-никакой баланс, не даёт государству нашему окочуриться из-за естественной убыли населения. То есть, хоть днём и пьют, а ночное своё дело всё ж разумеют. И семьи сельские худо-бедно существуют, разводов почти не бывает, в отличие опять же от городских реалий. Или, по другой какой причине меняет жён как перчатки ваш классный следователь? Половой гигант, наверное, красавец-гуляка?

– Да я бы не стал обвинять его ни в каком сегодняшнем разврате. Чего зря наговаривать на остепенившегося после некоторых ошибок ранней молодости человека. Хотя, парень он действительно видный, женщины на него заглядываются, не без этого. Просто… не складывались у него как-то с самого начала что личная жизнь, что служебная биография. Очень уж неуживчив по характеру… такое впечатление, что без конфликтов он, не только дома, но и на службе, как без пряников. А для общественно-политической характеристики работника советской правоохранительной системы это – не лучший штрих.

– Согласен, минус немалый, когда у сотрудника наших органов нет нормальной, крепкой, раз и навсегда сколоченной семьи – ячейки социалистического общества.

– Ну, справедливости ради, стоит отметить, что с последней живёт, вроде,

неплохо, даже, можно сказать, хорошо. Хорошо настолько, что в отпуск рвётся, на пару с ней, неудержимо. И, заметьте, Евгений Савватеевич, как раз – на время наших предстоящих торжеств с награждением. Ни о каком переносе отпуска даже слышать не хочет. Плевать парню на все подобные мероприятия. Кому, в таком случае, прикажете навешивать назначенную ему, как герою, награду? Извиниться перед участниками и гостями торжественного собрания, посвящённого этому знаменательному событию, и объявить, что, мол, один из трёх орденов Красного Знамени, которые область заслужила, можно сказать, коллективным добросовестным трудом, вручить сегодня не можем, поскольку его конкретный, выбранный из вас кавалер начхать на вас всех хотел, и в отпуск с супружницей вчера-позавчера укатил. И не до государственных наград, и не до вас ему в жарких объятиях красотки…

– А что, трудно цикнуть на такого весельчака, да кулаком по столу, по-партийному?

– В том-то и беда, Евгений Савватеевич, что беспартийный он.

– Ну-у, тогда вообще о чём разговор. С этого и надо было начинать, и не тратить время попусту.

– Я, Евгений Савватеевич, просто хотел, чтобы вы были в курсе…

– Ну, и что же дальше?

– Вот, в связи со всем этим и возвращаюсь к мысли, которую начал было высказывать, да сбился. Посовещались, значит, мы с Григорием Михайловичем, и, за неимением другого достойного, безупречного во всех смыслах и подходящего по всем анкетным данным кандидата с переднего края, так сказать, битвы за соцзаконность…

– Да что там, у вас!.. Отчётные показатели – на зависть большинству областей и краёв страны, а на награду правительственную нормального претендента найти не можете: тот стесняется, как девица красная, этот – непроходной по личностным характеристикам. Не знаю уж… Поневоле напрашивается вопрос, а всё ли у вас там, в вашей, уважаемые Александр Всеволодович и твой куратор Григорий Михайлович, вотчине, на самом-то деле, в порядке? Или ты, родимый, в волнениях за даримые тебе должность, звание и орден в придачу, чего-то недоуказал в своих отчётах, да и сейчас недоговариваешь? И поторопились мы с регалиями твоими?..

Стюднев похолодел: неуж ли докатилась-таки какая-то нежелательная информация до центра? Вроде бы всё на настоящий момент без сучка, без задоринки даже в самых слабых звеньях общей цепи событий… А – всё ли? Ох, не нажить бы беды.

– Всё, спрашиваю, в порядке у вас, Александр Всеволодович? Шура-а! Что-то не слышу твоего бодрого, уверенного голоса.

А Александр Всеволодович был растерян настолько, что никак не мог собраться и выдавить из себя хоть слово. Так славно зачинался разговор, такие приятные вести прозвучали из уст вышестоящего товарища. Наконец, он всё-таки сумел перебороть треволнение, так неожиданно парализовавшее его волю.

– М-мы, Евгений Савватеевич, т-тут посоветовались с товарищем Мордарём, Григорием Михайловичем, недавно назначенным, то есть избранным…

– Да кстати, как Григорий чувствует себя в новой должности, всё хочу спросить? Забот, поди, навалило-ось! И не до нас теперь, грешных… Нас как однокашников имею в виду. Законность в области он и в должности обкомовского секретаря так или иначе курирует, в совокупности, конечно, со всей остальной идеологической работой.

– Прекрасно, прекрасно он себя чувствует, Евгений Савватеевич. А живую связь мы никак не теряем, продолжаем контактировать без малейшего спада интенсивности. Пока, во всяком случае. Ведь именно под его толковым, высоко профессиональным и всесторонне полезным кураторством достигли мы того, что достигли, то есть сегодняшних, без ложной скромности, приличных результатов. И, первый по списку из отпущенных нам орденов Трудового Красного… – абсолютно и бесспорно справедливая в отношении него награда.

– Хорошо, Всеволодыч, но ты не договорил, о чём же, всё-таки, вы с ним насоветовались по поводу третьего ордена? Второй-то, ясно дело – твой, без нюансов и оговорок. Проходит чисто.

– Докладываю. Рассмотрев все приемлемые варианты, решили мы с Григорием Михайловичем, что наиболее подходящей кандидатурой будет некий Борис Борисович Степчук, моя правая…

– Знаю! Сам его и отбирал тщательнейшим образом среди многих других кандидатур, чтобы направить к вам за наработкой специфического опыта. Сам – учти это, когда дозреет сей фрукт – и отзывать обратно в Москву буду. Но, уже не из твоего аппарата, а немножко из другого места. Да и не сегодня, а, как я уже сказал, когда дозреет. А дозреет он, думаю… эдак, через годик-полтора. Здесь должность одна как раз по его редкостному характеру и определённым способностям к этому времени освобождается… в связи с предопределённым уходом на пенсию одного уважаемого, заслуженного человека. А чтобы эта открывающаяся вакансия заполнена была предельно корректно и солидно, служебная анкета преемника должна быть соответствующей. Безупречной, и подходящей по всем пунктам. Поэтому, пусть Боря пофункционирует это необходимое время не у тебя, где ничего нового уже не почерпнёт и дополнительных плюсов к анкете не прибавит, а – на партийной работе, заняв пока ещё вакантную, ранее занимаемую Григорием Михайловичем Мордарём должность завотделом. И пусть себе спокойно курирует хорошо знакомые ему правоохранительные органы области вплоть сигнала, которым Родина призовёт его на ещё более высокий и ответственный пост. С партруководством центральным и областным по этому поводу мы уже принципиально договорились, теперь дело за вами: приступайте к конкретике – готовьте аттестацию и оформляйте перевод. А попутно – всю необходимую документацию на досрочное присвоение ему очередного классного чина – старшего советника. Ну и, само собой разумеется, что политически будет правильнее, если к непосредственной работе в обкоме Степчук приступит уже после получения ордена за выдающиеся успехи на прокурорском поприще. А то, целых два обкомовца на одной процедуре награждения за удачную ловлю преступников не ими, а рядовыми следователями – это будет уже явный перебор.

– А-а… Евгений Савватеевич… сумеем ли мы сделать это быстро, инкогнито, как я понимаю – сюрпризом для Бориса Борисовича? Ведь, в соответствии со своими служебными обязанностями, все кадровые документы, в том числе и на себя самого, он же и обязан оформлять, хотя… лично я не думаю, что это правильно, – в дрогнувшем голосе Стюднева явственно звучали ноты смятения, ревности к такому сомнительной, на его взгляд, заслуженности, но прямо-таки взрывному успеху молодого карьериста.

– Ну-у, Шура… Ты верен себе, как никто. За столько лет нашей дружбы так и не исправился. Когда же ты, наконец, избавишься от тотальной твоей зависти ко всем и вся?

– Нет, ну я же… можно было бы и на самом деле сюрпризом… поручить кому-то, например.

– И затянуть этим самым дело? Да ведь, так быстро и качественно, как он, никто в твоей конторе кадровую документацию не подготовит. Ты же сам это знаешь.

– Но, как вариант, я сам мог бы за это дело взяться… поверьте, Евгений Савватеевич, исключительно ради сюрприза.

– Ладно, Шура. Понимаю, что тебя гложет. По возрасту Степчук на два десятка с гаком моложе тебя. И если он уйдёт сейчас в обком, а ты уже будешь полноценным прокурором области, то можно ещё поспорить, кто из вас более важная птица. Здесь, кто как себя поставить сумеет. Но у тебя с твоим опытом шансов поболе, чем у него. А вот, если он получит прямо сейчас, сегодня политически равную облпрокурору должность, а ты по какой-нибудь досадной случайности не успеешь к этому времени прикрепить к петлицам свою генеральскую звезду и выскочить из ипостаси всего лишь исполняющего обязанности, то по самолюбию твоему, да и весу в правоохранительных кругах области это ударит больно… И, собственноручно подготавливая личное дело Степчука, где гарантия, что не вставишь ты там какую-нибудь настолько хитроумную шпильку, что на каком-то этапе своего служебного восхождения он может сильно споткнуться… и дальше идти уже прихрамывая, а то и вовсе остановиться. В худшем же случае – совсем лишиться работы в органах власти. Не надо, Шура, не надо… Пусть всё идёт своим чередом, как задумано не мной и тобой, а кое-кем гора-а-здо выше. А посему, друг мой, слушай!

– Слушаю, Евгений Савватеевич, – от того, что собеседник, находясь за несколько тысяч километров, угадал его потаённые мысли, настроения у Александра Всеволодовича не прибавилось.

– В общем, не тушуйся. Пощадим твоё уязвлённое самолюбие. Значит, перевод в обком готовь Борьке, так уж и быть, собственноручно и срочно. Как ты говоришь – сюрпризом. Документацию на правительственную награду – тоже. А вот, присвоение ему очередного классного чина, для собственного успокоения, можешь оставить на чуть позже. Вернее, подготовь, тоже сейчас – пусть лежит и дожидается, пока ты, опередив своего заклятого друга-соратника, не получишь генеральскую звезду. А, как только это произойдёт, спокойненько отправляй и степчуковский «полковничий» пакет. И всё будет «о-кей». Договорились?

– Принимается… – голос несколько успокоенного этими словами Стюднева звучал уже не так минорно, как только что.

– Вот, в такой, значит, комбинации и не обгонит тебя твой младший коллега. Хороший компромисс я тебе дарю? Цени! Ну и… с орденом третьим, это вы, Шура с Григорием, выход нашли, согласен, не худший из возможных в данном положении. Так что, как и порешили, готовь скорее бумаги, и закрываем тему.

– Слава те, Господи, закрываем, Евгений Савватеевич!

– И напоследок. Значит, список награжденцев первого краснознамённого

ряда с горем пополам сформирован – Мордарь, Стюднев и Степчук… Что ж, оспаривать его не будем, хотя компашка сюда вошла и не слишком разнородная, даже более того – своеобразная святая троица. Так и запишем… И, говоришь, в области вашей в преддверии торжеств по данному случаю всё отлично, без эксцессов пока?

– Б-без эксцессов, ув-веряю вас, Ев-вгений Савватеевич! – опять похолодело в животе Александра Всеволодовича.

– Ну, вот и ладушки! Привет коллегам…

ХХIII

Положив телефонную трубку, Стюднев ещё какое-то время приходил в себя, прежде чем его дыхание выровнялось, и он смог относительно спокойно осмыслить происходящее. Ура! Гип-гип!! Всё сложилось!!! Только, вот, концовочка этой эпохальной беседы нервишки немного щекотнула, да иезуитские вопросы в её середине. Но в целом удачно… очень-очень удачно!

Вообще-то, после такого насыщенного эмоциями разговора с Москвой неплохо бы и расслабиться под рюмочку-другую родимой, да… половина рабочего дня ещё впереди.

Конечно, в полученной только что на официально-дружеском уровне информации ничего сверхординарного, такого уж неожиданного не содержалось. Всего лишь словесное подтверждение давно витающего в воздухе. Но как, всё равно, волнительно! Наконец-то! Окончательное утверждение в ревностно блюдимой им должности, присвоение ожидавшегося так долго и с таким нетерпением «генеральского» чина Государственного советника, плюс орден уже фактически подтверждённый… и всё это сразу, в один присест. Хорошо!

А по отношению к подлецу Борьке Степчуку чувство двоякое. С одной стороны… аллергического свойства соседство-сотрудничество со сколь вызывающим, как гад ползучий, чувство омерзения в смеси с леденящим кровь подспудным страхом, со столь же и, увы, необходимым в решении некоторых, в большинстве своём негласных вопросов (а такая зависимость особенно отвратительна и тягостна) вот-вот закончится. С другой – не тебя, многоопытного и непоколебимо, до мозга костей преданного партии и закону специалиста-правоведа с учёной степенью и множеством прочих достоинств приглашает на ответственную руководящую работу областной комитет партии,

а – этого щенка, ублюдка, способного, подобно Талейрану[45], хладнокровно и

бесстрастно мимикрировать во что угодно, влезть в душу хоть к дьяволу, если

ему это выгодно. Да не просто берёт этакую образину обком на работу, а ведь

ещё и с ближайшей перспективой перевода на высокую должность в столицу! Где справедливость?

Но, в целом, всё-таки, чего уж там – хорошо! Разве что только опять же эти странные, возможно случайные, а возможно, и не совсем случайные, но в любом случае немало напрягающие вопросы замгенпрокурора Евгения Савватеевича – а то, и впрямь прознали что?.. В остальном же… всё пока в нашу пользу.

Дабы скоротать редко выпадающее в течение рабочего дня свободное от совещаний, заседаний и прочих рутинных дел время, Александр Всеволодович придвинул к себе раскрытую за минуту до телефонного звонка из Москвы папку с бумагами, изъятыми у следователя междуреченской районной прокуратуры Наконечного после недавнего инцидента на территории облпсиходиспансера. Процессуально эти документы были приобщены к уголовному делу по обвинению Корифея Десяткина в изнасиловании с угрозой убийством, но почему-то хранились следователем в тот день отдельной пачкой, хотя и в том же портфеле, что и всё дело. Но начал читать Александр Всеволодович, как ни мучило его любопытство, всё же не с изъятых документов, а – с хранимой в особом отсеке рабочего сейфа докладной записки своего «заклятого друга» Степчука. Усмехнувшись над первой, трусливо выделенной жирным шрифтом строчкой так называемой адресатной «шапки», всё остальное содержание записки постигал товарищ Стюднев весьма увлечённо. Итак…

«По прочтении – желательно уничтожить.

И.о. прокурора области

ст. советнику юстиции

тов. Стюдневу А.В.

от ст. помощника по кадрам

и контролю исполнения

советника юстиции

Степчука Б.Б.

Служебная записка

Согласно Вашего указания, … августа текущего года я сопровождал следователя прокуратуры Междуреченского района юриста второго класса Наконечного В.И. в областной психоневрологический диспансер для проведения запланированных конфиденциально мероприятий. Из них одно было негласным и совершаемым мною как бы по своему усмотрению, на страх и риск, чтобы, в случае неудачи, могло быть расценено исключительно как моё самоуправство без ведома вышестоящего руководства. Но, по сути – основным. Конкретно: конечной целью последнего являлось получение юридически безупречно оформленного медицинского документа о сомнительной психической стабильности в повседневном поведении вышеупомянутого Наконечного. Крайне желательно – с обоснованием алкогольной составляющей. В способ организации такового документа решено было не вмешиваться, моя функция ограничивалась лишь обеспечением служебно-делового контакта Наконечного с медработниками.

По форме и по содержанию искомый документ получился в итоге действительно безупречным, подходящим для подшивки его в личное дело работника прокуратуры.

Подлежавший выписке из диспансера в этот же день бывший ревизор Сёмушкин А.Н. был должным образом и без каких-либо накладок подготовлен к испрашиваемой им перед выпиской из диспансера беседе с Наконечным, что и являлось, по сути, вторым, и второстепенным, из запланированных нами на этот день мероприятий.

Силовые воздействия ни в отношении Наконечного, ни в отношении выписываемого Сёмушкина не предполагались.

Однако, без всяких на то видимых причин Наконечный В.И. вдруг, ни с того, ни с сего, повёл себя неадекватно, проявил словесную невоздержанность в виде грубых оскорблений в адрес руководства диспансера, допустил с целью захвата вышеупомянутого готового документа физическое насилие по отношению ко мне без причинения заметных телеснчх повреждений, а затем совершил попытку убить или, как минимум, покалечить заместителя главного врача.

Охрана в лице санитаров вынуждена была принять законные меры, применив предусмотренную правилами для подобных случаев смирительную рубашку, а медперсонал, естественно, использовал для окончательного успокоения потерявшего способность контролировать свои действия Наконечного В.И. соответствующие препараты. После чего он был помещён в стационар, в отдельное изолированное спецпомещение для буйных больных, под круглосуточный присмотр. Врачами диспансера происшедшее предварительно продиагностировано как последствие тяжёлой алкогольной интоксикации организма пациента.

Через неделю, … сентября текущего года, когда Наконечный В.И. пришёл в себя и вернулся к способности общаться с окружающими относительно нормально, без вспышек агрессии, мною была проведена с ним беседа, в результате которой он согласился сразу, как только покинет стационар, воспользоваться своим законным правом на очередной трудовой отпуск с отдыхом по предложенной нами семейной санаторно-курортной путёвке. И даже сам стал настаивать, чтобы отпуск был предоставлен ему как можно скорее. А поскольку в отпуске он, по его словам, подтверждённым при дальнейшей проверке бухгалтерией и мною лично, не был уже три года по разным причинам, то потребовал, чтобы дали ему возможность в этот раз отгулять всё упущенное.

К расследуемому им уголовному делу по обвинению Десяткина К.Е. Наконечный, как ни странно, неожиданно для всех проявил полное безразличие. Акт передачи дела в распоряжение начальника следственного управления прокуратуры области он подписал не глядя, и даже, похоже, с облегчением.

На основании изложенного, в связи с изменившимся в прямо противоположную, т.е. в совершенно спокойную, даже, я бы сказал, апатичную сторону поведением Наконечного В.И., и с учётом совокупности иных сопутствующих обстоятельств, полагаю целесообразным следующее:

1. В целях минимизации риска привлечения излишнего, крайне ненужного общественного внимания к инциденту, проявить максимальную осторожность,

и не применять к Наконечному В.И. принудительного стационарного лечения в психиатрических лечебных учреждениях, ограничившись временной условной, без должного оформления, постановкой на учёт. И – если рецидива в ближайшие год-два не произойдёт, учёт этот аннулировать.

2. Принять меры к недопущению огласки происшедшего через средства массовой информации, согласовав этот вопрос с отделом пропаганды и агитации обкома партии, и поставив в известность лично третьего секретаря (по идеологии) Мордаря Григория Михайловича. Пресечь, также, вероятность утечки информации через любые иные каналы, включая болтливость медицинского персонала, вплоть до привлечения виновных в огласке к уголовной ответственности в соответствии с текущим законодательством.

3. Заключить с Наконечным В.И. компромиссное (исключительно устное) соглашение о том, что он, со своей стороны, навсегда забывает о деле Десяткина, а мы, то есть прокуратура области, в свою очередь, забываем о психиатрическом фрагменте его биографии. Но медицинское заключение облпсиходиспансера по нему прячем пока, на всякий случай, в сейф, и если в течение такого-то времени никаких выкрутасов Владислав Игоревич не выкинет – уничтожаем эту досадную, неприятную всем нам бумажку окончательно, тем самым давая ему теоретическую возможность трудоустройства по специальности в любой точке Советского Союза, кроме нашей, конечно, области, в которой он и сам вряд ли уже захочет продолжать работу…

4. В целях ограждения нашей собственной репутации на случай непредвиденного поведения Наконечного В.И. в дальнейшем, обязательно, невзирая на указанную в пункте третьем устную договорённость с ним, подшить в его личное дело вышеуказанное медицинское заключение, собственноручно (что легко подтвердит при необходимости соответствующая экспертиза) подписанное Наконечным напротив всех без исключения пометок «ознакомлен». Эта мера, безусловно, исключит даже малейший шанс устроиться ему когда-либо в своей дальнейшей жизни на работу в правоохранительные органы страны, так как кадровые службы в обязательном порядке будут всякий раз запрашивать у нас личное дело… а, значит, и – надёжно защитит прокуратуру нашей области от возможных обвинений в воспитании скандалистов-«психов». Он же пусть недоумевает, почему его нигде не берут. Об истинной причине вряд ли догадается, ведь он же ещё и беспартийный, а это – тоже существенный минус при оценке кандидата даже с хорошим стажем следственно-прокурорской работы на любую должность в органах. Скорее всего, на этот фактор все свои неудачные попытки и спишет.

5. Практически законченное расследованием дело Десяткина К.Е., после контрольной очистки его от ненужных, сфабрикованных заблуждающимся следователем Наконечным В.И. документов, поручив, в связи с формальным уходом Наконечного в отпуск, срочное написание обвинительного заключения прокурору Междуреченского района Коровкину Ф.Л. или его заместителю, незамедлительно передать в суд для рассмотрения по существу и вынесения законного приговора. И чтобы сделано это было обязательно до подведения итогов следственной работы за год с последующим торжественным мероприятием по этому поводу…»

Александр Всеволодович отпил воды из дешёвого гранёного стакана, налив её из такого же дешёвого гранёного графина – как и все честные прокуроры страны, он предпочитал обходиться, во всяком случае на работе, на виду у посетителей, простейшей утварью – и, вздохнув, продолжил захватывающее чтение уже чёрт знает по какому кругу. Ну, вот, доставляло ему удовольствие это занятие, и всё тут!

Отложив в сторону подлежащую, согласно надписи-просьбе в самом начале, уничтожению по прочтении конфиденциальную служебную записку Степчука, взялся за основное содержимое папки. Сначала шли изъятые в негодовании им же из уголовного дела Десяткина протоколы дополнительных допросов потерпевшей, обвиняемого, свидетелей, первичные протоколы допросов новых подозреваемых и обвиняемых уже в заведомо ложном доносе и заведомо ложных показаниях. Просто возмутительно, какими неправомерными методами добыты следователем Наконечным эти показания. Иначе как хулиганскими, даже бандитскими, их и не назовёшь – задержание и препровождение в «кутузку» доброй половины большой мирной деревни.

Безусловно, вредны для правосудия все эти неправильные бумажки как одна, и выдраны они из скандального дела справедливо. Но, при всей неправильности и вредности для правосудия, уж для чтения-то некоторые документики этой стопочки настолько захватывающе-интересны – пальчики оближешь! Сколько ни перечитывай, а – всё больше хочется, потроха так и вздрагивают от возбуждения. Но возбуждения не столько страстно-животного, похотливого (товарищ Стюднев давно уже любил женщин больше душой и мыслями, чем погрязшим в комфорте, и от этого начавшим преждевременно дряхлеть изнеженным телом), а, если возможно такое определение – возбуждения «политического», или, попросту, интриганского: внутреннее чутьё подсказывало, что бумаги эти, которые выкидывать никак не стоит, могут ого-го, как сгодиться в будущем. И особого внимания тут заслуживают показания потерпевшей и её мозгляка-муженька. Ну-ка, ещё разок прочтём-полюбуемся, о чём этот гнусный садо-мазохист, племянничек уважаемого Григория Михайловича Мордаря нюнит?..

«… Я всегда, всю жизнь, с самого раннего детства, а особенно достигнув половозрелого возраста, всей душой ненавидел своего сверстника и односельчанина Корифея Десяткина. Главным образом – как более удачливого соперника в любви к предмету общей нашей страсти аж с детсадовских времён Шурке, то есть – Александре Евсеевне Выхухолевой, в настоящее время являющейся моей законной женой и потерпевшей по данному уголовному делу…

… В июле текущего года, в ходе расследования настоящего уголовного дела, я оклеветал Десяткина, рассказав соседям, что, якобы, собственными глазами видел, как он зверски… совершал насилие над Александрой… Евсеевной, а я будто бы из страха, что он убьёт меня, убежал, чтобы позвать на помощь людей. А не позвал, дескать, никого потому, что Шурка, собрав последние силы перед тем, как надолго потерять сознание от страшных побоев, нанесённых ей извергом Десяткиным, верхом на лошади догнала меня, но рассказать уже ничего была не в состоянии, и я отвёл лошадь в милицию, куда сам постеснялся войти из стыда-позора.

На самом же деле всё было по-другому. Я знал, что жена гуляет от меня с другими мужчинами, и иногда поколачивал её от бессилия и злости. Нередко при этом, прямо на её глазах, мастурбировал. Но я не маньяк и не извращенец, а думал таким образом унизить её и, признаюсь, какое-то неизъяснимое наслаждение от этого всё-таки получал. И с каждым разом мне всё труднее было от этого удержаться. Видел, что ничего, кроме отвращения, у неё этим не вызываю, но был твёрдо уверен, что не уйдёт она от меня никуда из лютого страха перед моим высокопоставленным дядей – Григорием Михайловичем Мордарём, который держал и держит её «на крючке» тем, что её возлюбленный Десяткин, как неоднократно судимый антиобщественный элемент, в случае чего может быть в любой момент уничтожен физически, хотя бы охранниками «при попытке к бегству»…

… Любого мужчину я мог бы простить ей, но только не Десяткина, от которого в детстве и юности натерпелся столько унижений. Ведь, бил он меня часто, и иногда прямо на глазах у Шурки…

… Во время первой его тюремной отсидки в ранней молодости, в конце шестидесятых – начале семидесятых годов, точных дат не помню, я видел, как тоскует она по нему, бесился от ревности, жаловался дяде и… страстно мечтал отомстить. Почти сразу же после освобождения Десяткина из мест лишения свободы летом 1971 года такая возможность мне представилась. По указанию своего, работавшего тогда следователем прокуратуры, дяди я подписал заранее составленный им протокол допроса меня как свидетеля, что, в определённой мере, способствовало осуждению Десяткина на очередной, гораздо более длительный, чем в первый раз, десятилетний срок за совершённое кем-то другим убийство…

… С помощью дяди мне удалось жениться на Шурке, но полноценной супружеской жизни у нас не было ни одного дня. Она открыто издевалась надо мной, я физически наказывал её битьём, а мужское физиологическое удовлетворение, при живой-то красавице жене, продолжал получать искусственным способом, о котором я говорил выше… И так все десять лет, которые отбывал на «зоне» Десяткин.

После его освобождения Шурка как на крыльях летала. Даже петь иногда начинала ни с того вдруг, ни с сего… С работы всё чаще стала приходить поздно, порой за полночь.

Когда однажды она в очередной раз припозднилась, я сказал себе: «хватит!» и поехал выискивать её сначала по улицам и окрестностям деревни, затем по всё более дальним тропам. Вдруг, в одном удобном для отдыха месте, у ручья, я чуть не вплотную столкнулся с ними… Увидев, как она извивается и сладострастно стонет, хохочет и одновременно плачет от счастья в его объятиях… я захотел убить обоих тут же. Но Десяткин физически гораздо сильнее меня, я был безоружен и, конечно же, не справился бы с ним. Да и Шурка встала бы в этой драке уж никак не на мою сторону. Я, помимо воли, сгорая от стыда и унижения, начал вдруг в большом возбуждении мастурбировать, благо необычайно тёмная ночь делала меня, прятавшегося в кустах, незаметным даже на близком расстоянии.

Кое-как физиологически удовлетворившись подобным образом, я тихо вылез из кустов и побежал домой за ружьём. Дома сразу же позвонил в город, чтобы пожаловаться уже работающему в обкоме партии дяде Григорию Михайловичу, который всегда, в том числе и в сложных, тяжёлых случаях, даёт дельные советы. Проявил свой недюжинный ум дядя и на этот раз. Как и десять лет назад, он спокойным голосом пообещал расправиться с моим обидчиком по всей строгости справедливого советского закона. А дабы это произошло без сучка и задоринки, я ни в коем случае не должен сейчас хвататься за оружие, и чтоб выкинул из головы мысли о собственноручной расправе с обидчиком. А вот жёнушку беспутную поучить не возбраняется… Но, не малодушно вполсилы, как бывало до этого, а – всерьёз, до полусмерти. И, чтоб любыми путями, в том числе и ссылаясь на дядю, заставить стерву обратиться в милицию с заявлением об изнасиловании её Червонцем. Да не просто об изнасиловании, а как минимум с угрозой убийством. Нанесённые мною в ходе воспитательного избиения синяки и прочие телесные повреждения милиция и врачи при обследовании однозначно припишут этому насильнику. Тем более что половое сношение между ними фактически было, что опять же гарантированно докажут эксперты. Умница дядя!.. Гений!

А поскольку за убийство Червонец уже сидел… очередная угроза убийством с его стороны будет принята за чистую монету только так.

А если Шурка не сделает такого заявления… что ж… тогда, мол, благодаря дядиным возможностям её любимый Червонец всё равно будет угроблен. Разумеется – насмерть. И некие таинственные серьёзные люди постараются, чтобы произошло это поскорее. Учитывая шуркину страсть к этому мерзавцу, ход – безошибочный. Как и в том случае с убийством…

Дядя, в чём можно было и не сомневаться, не ошибся и на этот раз…

Пока я разговаривал с ним обо всём этом по телефону, Шурка вдруг, тут как тут – у крыльца. Видимо, что-то почуяла и, прервав свои утехи с любовником, решила пойти домой. Но, в каком ужасном виде! Любой муж на моём месте не сдержался бы. Вся растрёпанная, кое-как, вкривь и вкось застёгнутая, основательно подвыпившая и вообще, чумная какая-то. И при всём том – со счастливым сумасшедшим блеском в бесстыжих глазах…

Тут я и отвёл душу! Плетью, шомполом ружейным, прикладом самого

тяжёлого ружья, обухом топора, ногами – чем только не охаживал… А когда она уже не могла шевелиться, но была ещё в сознании, я передал ей пламенный привет от своего дяди Григория, с подробным изложением его инструкций относительно Червонца.

Полумёртвую взвалил верхом на гнедую кобылу, и доставил в таком состоянии к зданию районного отдела милиции…»

Слабак! Жалкий слюнтяй! Трус!.. – Александр Всеволодович перебрал в уме не менее дюжины самых уничтожающих ярлыков, но всю степень ничтожности Стёпки Выхухолева затруднился выразить. Так расклеиться под первым же провокационным нажимом распоясавшегося хулигана-следователя… Тьфу! Вот жёнушка – та покрепче, хотя и она не устояла, выболтала всё, что от неё потребовал этот наглец Наконечный, будь он неладен. Ну, что там у нас дальше?..

«Я, Выхухолева Александра Евсеевна, неоднократно в разные годы, по прямому шантажистскому требованию некоего Мордаря Григория Михайловича, в ряде случаев передаваемому через своего племянника, приходящегося мне в настоящее время юридическим мужем, совершала клеветнические действия, а именно давала заведомо ложные показания против любимого мною человека – гражданина Десяткина Корифея Еремеевича, обвиняя его в тяжких преступлениях, которых он не совершал.

Так, десять лет назад, в 1971 году по моей, в числе прочих обстоятельств, вине, то есть в какой-то степени в результате и моих ложных показаний, было сфабриковано обвинение против него с дальнейшим осуждением на десять лет за умышленное убийство, совершённое другими людьми.

По возвращении Десяткина после полного отбывания этого срока в июле текущего, 1981 года я таким же образом оклеветала его в другом тяжком преступлении – в изнасиловании с угрозой убийством, якобы совершённом по отношении ко мне…

… Суть шантажа со стороны Мордаря Г.М. заключалась в следующем. Зная о моей страстной, с детства, любви к Корифею Десяткину и, вследствие этого, будучи в полной уверенности, что ради него я готова пойти на всё, мне усиленно внушали, что ему грозит безусловная гибель, и спасти его могу будто бы только я, если буду беспрекословно выполнять указания Мордаря. Из страха за любимого я слепо, не раздумывая, подписывала любые подсовываемые мне для этого документы.

Был ли обоснованным тот мой страх? Тогда мне казалось, что – да, так как раньше я где-то слышала о нравах, царящих в местах лишения свободы. Рассказывали, что лишить там человека жизни – сущий пустяк, обыденное, и в большинстве случаев безнаказанное дело. А безнаказанное потому, что в том же большинстве случаев – нераскрываемое, поскольку совершается чаще всего с ведома и попустительства, а то и по прямому заказу той или иной властной структуры…

А я так любила и люблю своего несчастного, невезучего Корифея…

А этот Мордарь Г.М., дядя Степана, мужа моего – такой какой-то бесчувственный, жестокий и безжалостный, как мне всегда казалось. Хотя, внешне очень даже ничего, интеллигентный и даже приветливый мужчина…

… Не буду скрывать, я ненавидела Мордаря с детства, и ненависть эта особенно усугубилась с того момента, когда он однажды попытался овладеть мною без моей взаимности, то есть, попросту, взять меня нахрапом, силой. И почти добился своего… земляк тоже… Да Бог каким-то образом спас меня в самый опасный момент, когда не в силах уже была сопротивляться. Неожиданно лишён был негодяй на какое-то время его мужской способности… Короче говоря, не смог он… осуществить свой мерзкий замысел.

… Он, Мордарь, таким же шантажистским образом и замуж меня заставил пойти за Стёпку постылого, то есть за его родного племянника Степана Ивановича Выхухолева, убедив меня, что только этим спасу я Десяткина от верной гибели…

… Единственной отрадой во всей этой цепи событий считаю то, что дочурка моя единственная, моя любимая, рождена не от навязанного мне ненавистного псевдомужа, а от истинно любимого мужчины Корифея Десяткина. Ведь, несмотря ни на что, ни на какие козни дяди и племянника, всё-таки успели мы с ним тогда, в семьдесят первом…

… Конкретно по факту происшествия, послужившего поводом для возбуждения настоящего уголовного дела по обвинению Десяткина К.Е. в изнасиловании с угрозой убийством, могу пояснить следующее.

Никакого изнасилования не было. А была одна из немногих долгожданных после несправедливой десятилетней разлуки встреч двух любящих друг друга сердец. Встреч на лоне прекрасной междуреченской природы под открытым небом, именно в том самом месте, где десяток лет назад была зачата наша дочка…

… Все те годы, что Корифей Десяткин отбывал в местах лишения свободы, Степан Выхухолев, мой формальный, фактически абсолютно не воспринимаемый за мужчину супруг вымещал на мне как только мог, злобу от бессилия завладеть моим сердцем… Заручившись покровительством своего дяди, якобы готового в любой момент дать страшную команду в отношении Корифея на «зону», где тот отбывает свой срок, он беспрерывно издевался надо мной в полную меру своей примитивной фантазии. Издевательства эти не всегда носили физический характер, но заканчивались одним и тем же: обязательно при свете, заставляя меня смотреть, он самоудовлетворялся самым похабным способом, то есть, выражаясь научным языком, мастурбировал… У него всегда был страх оконфузиться в естественном половом акте… тем более, понимая степень моего презрения.

Из-за такой мерзости в своей спальне любая нормальная женщина давно плюнула бы, и ушла, неважно, к другому мужчине, или в никуда. А я и этого не могла сделать, ведь Корифею в таком случае не гарантировалась жизнь.

Я не могла уйти, но не могла и выполнять супружеские обязанности в постели. Не могла, и не хотела – тошнило меня от Стёпки… Но, будучи существом, каким уж мать меня родила, повышенного женского, чувственного темперамента, совсем без мужчины не могла существовать чисто физически. И, именно на чисто физическом уровне довольно часто находила себе кратковременных партнёров на стороне. Врать в моей семье, я имею в виду ту семью, в которой выросла, воспитываемая отцом и матерью, всегда считалось постыдным, унизительным. Поэтому я изменяла мужу практически открыто, не скрываясь и не таясь, не отказывая ни одному понравившемуся мне приличному, сильному мужчине. Надеялась, что Корифей, когда освободится и вернётся домой, всё поймёт и простит… А жизнь, вот она как поворачивается…»

Стюднев почесал в зазудившем паху. Хм-м… норовистая бабёнка… везёт же некоторым мужикам… и в первую очередь, как ни парадоксально – далеко не лучшим представителям советского общества. Гляди ж ты, не кому-то достойному отдала душу, а самому беспутному из беспутных, преступнику, и так далее…

А вот и его показания по тому же поводу. Интересно, интересно. Хоть и читано уже, перечитано, а всё равно тянет как магнит…

«… Будучи осужденным на десять лет лишения свободы по ложному обвинению в убийстве, я все годы отбывания наказания мечтал, что после возвращения начну новую жизнь со своей любимой женщиной – Александрой Евсеевной, по недоброму стечению обстоятельств носящую ныне фамилию Выхухолева…

… Обжаловать приговор я не пытался ввиду того, что дело сфабриковано, на мой взгляд, настолько добротно, что очень маловероятно доказать обратное. Да я и сам виноват: не пей, если не умеешь…

… Отбыв полный срок, будучи апатично настроенным по отношению к этому несправедливому внешнему миру, я не торопился трудоустраиваться, не стремился к активному участию в общественной жизни. Но страстно жаждал воссоединения с предметом моего обожания. Я знал, что и она так же, а может, и более сильно, любит меня и стремится ко мне. Но… формально и фактически она замужем, у ней в той её семье – дочь. Опять же с формальным, юридическим отцом. А это – серьёзно. То, что на самом деле, по крови, дочь – моя, для закона пустой звук. Я не знал, как быстрее развязать этот узел. Шурка, видимо, тоже металась беспомощно. Пока судебная тяжба по разводу решится… Да и решаться будет наверняка трудно – уж дядя Степана постарается включить все рычаги своего влияния в судебной системе. Но, какая бы юридическая волокита ни предстояла в решении нашей судьбы, физическую жизнь друг без друга мы себе уже не представляли, и не могли находиться один без другого ни дня. Встречелись, во избежание ненужных свидетелей, в отдалённых укромных уголках на природе, благо, лето в разгаре, июль, как говорится – самая его макушка… и погода – благодать, на редкость тёплая, а то и жаркая. Ночи – тёмные и тихие: люби – не хочу!..

… Та невероятно романтичная ночь с пятницы на субботу, наутро после которой меня схватили, то есть задержали работники милиции, была особенно страстной. Мы исступлённо любили друг друга, по образному выражению – «как в последний раз»… Это был пик наслаждения, безумие какое-то… Удивительно ласковая природа, хоть и почти невидимая глазу, но так ощутимая всеми частицами души и тела в эту необычайно, сказочно тихую, тёплую и сладкую как грудное молоко матери, не движимую ни единым дуновеньем ветерка темень… такие же тёплые и ласково-нежные капельки ничем не мешавшего нам лёгкого летнего дождичка… наоборот даже, каким-то образом приобостряющего приятные ощущения, острота которых, впрочем, и так была неимоверная… И только одно сверхжелание у обоих: ещё, ещё, ещё!

Может быть, именно эта, вряд ли возможная в обыденной жизни такая острота ощущений и позволила моей возлюбленной услышать, или иным каким-то образом учуять еле заметный, но явно посторонний в окружавшей нас идиллии звук – то ли шорох, то ли треск сломанного сучка. В самый разгар ласк Александра неожиданно насторожилась. В полубессознательном от пребывания в глубочайшем «долгоиграющем» экстазе состоянии пробормотала что-то про неожиданно возникшее предчувствие «нехорошего»… А, надо признаться, выпили мы с ней этим вечером крепко. И даже сквозь хмель, и всё остальное, это предчувствие её достало… Не дай Бог, – почти беззвучно, озабоченно прошептала она, – с дочкой чего… Во всяком случае, как ей показалось, – сигнал этот связан с домом.

… Я, тут же усилием воли стряхув с себя интимную расслабленность, незамедлительно проводил Александру до края деревни, – дальше она попросила меня не идти, – и окольными путями отправился к себе домой. Ну, не совсем к себе, а к родственникам своим тут одним, поскольку своим собственным домом по известным причинам обзавестись, несмотря на зрелый уже возраст, так и не успел, а мать моя родная в доме, где я вырос, давно живёт своей личной жизнью с очередным мужем, и не мешать их эгоистичному счастью я решил с самого начала, как только возвратился с «зоны»… тем более, что и она немного тронулась умом из-за переживаний за меня, и возлюбленный её оказался немного «с приветом»… в общем, своя у них жизнь, и никто им кроме друг друга, в том числе и я, блудный сын, не нужен…

А утром ко мне нагрянул наряд милиции и объявил, что я задержан как лицо, совершившее минувшей ночью тяжкое преступление. Поскольку я был убеждён в полной неправомерности этого задержания, то почти сразу же, по дороге в райотдел, сбежал из-под стражи. Но примерно через сутки, поразмыслив, сдался обратно, ибо, будучи уже опытным или, как говорят, «прожжённым» в этой сфере жизни человеком, понимал, что беготня в моём положении неоднократно судимого, а значит заведомого правонарушителя – себе же дороже…»

Логичнее всего, по первоначальному пониманию Александра Всеволодовича, было сразу же по изъятии из дела уничтожить эти, никак не способствующие правосудию, протоколы допросов. Порвать в мелкие клочки, сжечь жарким пламенем, и пепел развеять в разные стороны! И – дело с концом. Но… что-то такое, эдакое-разэдакое, мешало ему принять это логичное решение. Какое-то болезненное любопытство, вроде мелкой страстишки тайного подглядывания в щёлку или замочную скважину за чужой интимной жизнью… Тем более, что здесь фигурируют, кроме проходящих по делу прелюбодеев, ещё и знакомые тебе лица немалого ранга, тесно связанные с тобою по службе, и от которых пока что в немалой степени зависит твоё благополучие… Надо же! Сам Григорий Михайлович облажался так, что ай-яй-яй! Н-да-а… хоро-о-ш Гриша! Со скольки сразу сторон засветился, страх ты наш лютый, перед которым трепетали…

А посему, в связи с так удачно подвернувшимся шансом… не припрятать ли до поры подальше, в безопасное место эти весьма и весьма содержательные листочки? Лишний козырь в рукаве ещё ни одному умному, практичному игроку не помешал. Ну, а коль не пригодится, так и чёрт с ним – выкинуть никогда не поздно.

Ну, ладно, поехали дальше. Что там у нас ещё интересненького? Да, вот, приобщённая к делу личная переписка фигурантов. Конечно, это уже не протоколы, но тоже ненужная правосудию информация, совершенно справедливо изъятая из этого злополучного дела. Ох-х… так вот читал бы и читал не отрываясь, лениво снимая в часы досуга с книжной полки, кабы была б это безобидная беллетристика, сочинённая каким-нибудь щелкопёром-писателишкой, а не фактура конкретного осточертевшего, вызывающего уже нервную сыпь по телу и тик на лице уголовного дела. Ну-ка, что тут сегодня сверху?..

«Письмо писано … сентября 1974 года.

Милый мой, дорогой, любимый, самый сладкий на свете, самый красноречивый, самый сильный и красивый Корефаська! Если бы ты знал, как я люблю тебя! Сегодня исполнился уже третий год, пошёл четвёртый (я отсчитываю в душе каждый день), как мы в разлуке, как тебя ошибочно осудили по навету плохих людей, а я до сих пор, словно наяву, ощущаю тепло твоих крепких мужских рук, вкус твоих горячих губ. Поверь, Корефашка, однажды, когда ты приснился, даже стыдную обильную влагу промеж ног обнаружила! Чего никогда не случалось даже в реальном лежании рядом с этим… чьим именем это письмо пачкать-осквернять не хочется…

… Гляжу на нашу с тобой дочурку, которая тебя, родного отца, никогда не видела, а его называет папой, и плачу, плачу, плачу…

… С горя, от безысходности, прости меня, любимый… пожалуйста, не считай это изменой тебе… отдалась я несколько раз, стиснув зубы, малознакомым одному, другому, и как-то, не поверишь, легче стало. Вроде как отомстила этим… – дяде и племяннику. Имён не называю в целях безопасности, твоей в первую очередь.

А так, для меня единственный на свете мужчина – это ты, родной мой Корефасик! Как хитро и жестоко разлучили нас с тобой эти… людьми их назвать трудно… Чувствовала ведь задним умом обман, но страх за тебя, любимый мой, пересилил. Условие мне тогда поставлено было жёсткое: или я делаю то-то и то-то, или тебе – конец. Что, якобы, сядешь ты в любом случае и без моих показаний, но если я не соглашусь выйти замуж за племянника следователя, то даже представить страшно, что с тобой может произойти после вынесения приговора в тюрьме. Пусть твои тюремные начальники, наверняка прежде вас, сидельцев несчастных, сами читающие (и правильно, мало ли…) приходящие вам с воли письма, не воспримут на свой счёт, будто бы их кто-то подозревает в связях со всякими «дядями», заказывающими злодеяния. Возможно, все они хорошие, добропорядочные люди, имеют семьи – жён, детей, и служат как положено… Хотя, если подумать, и злодеяния-то эти тюремные скорее придуманы были, чтобы запугать меня. Ведь нас тут, тёмных сельчан, запутать и запугать ничего не стоит… Вот, я, вероятно, введённая в заблуждение (любовь с разумом редко дружит), и пожертвовала твоей свободой без твоего согласия, и собой таким недостойным образом. На целых десять бесконечных лет. Но, это всё-таки лучше, чем я согласилась бы, даже обманутая, пожертвовать не своим благополучием и твоей свободой, а твоей жизнью. Вот это было бы настоящим предательством!

… Я обязательно дождусь тебя, любимый. И ты отомстишь за поруганное наше с тобой счастье. Я уверена, ты придумаешь, как сделать это законным путём, не опускаясь до их, дяди с племянником, низкого уровня и грязных способов. Такие, как они, а не ты, должны сидеть в тюрьмах.

… Надеюсь, ничего нецензурного я не написала, и письмо это благополучно

дойдёт до тебя. Если что, может, и не так изложила, но – от души, и честно. За некоторую правду (о мужчинах), если она тебя расстроила, и если можешь, прости. Но, согласись, лучше кто-то, чем эта мразь… И лучше ты узнаешь это от меня первой, чем потом от кого-то, да ещё в преувеличенном виде… Правда, Корефанчик?

Много-много раз, крепко-крепко целую тебя, ненаглядного, вся твоя Александра…»

Нет, такие письмена выкидывать действительно глупо. Хотя, как хранимый кем-то для каких-то целей яд опасен в определённой степени и для самого хранителя… так и… Но он ведь нужен, яд этот!.. Александр Всеволодович всё более утверждался мысленно в правильности своего, без преувеличения, гениального озарения по поводу козырей в рукаве… Та-ак, что там у нас ещё? Ага, опять письмецо. Почерк – тот же, что и в предыдущем. Здорово, очень даже возбуждающе излагает, стерва! Сука – она и есть сука… Дата на этот раз значительно более поздняя – уже близкая к конечному этапу отбывания Десяткиным его первого законного десятилетнего срока.

«Корефанчик, любимый мой! На дворе опять осенняя непогода, на календаре – восьмая година нашей с тобой разлуки, учинённой недобрыми людьми.

Вот уже неделя, как получила я через подружку твоё письмо, а слёзы мои никак не высохнут. Ты пишешь, что все эти долгие годы грезишь обо мне ночами… А я тут, мечтая о скорой уже нашей встрече, держусь из последних сил…

… Неужели доничтожат-доконают меня эти… ненавистные дядя с племянничком, и не дождусь я тебя, любимый мой, живая и невредимая? Хорошо, хоть, письма твои идут не сюда, в наше село, а на адрес моей доброй подруги в городе. А то бы совсем…

… Дядя этот стёпкин совсем осатанел, чего только не измышляет, добиваясь так и не достигнутой пока моей женской благосклонности по отношению к своему родственничку убогому. А судя по некоторым отдельным действиям, и для себя попутно тоже. Стёпка, похоже, догадывается о некоторых мотивах дядиного поведения, да помалкивает, ничтожество…

… Близится, любимый мой Корефаська, твоё, а по большому счёту наше общее с тобой освобождение. Твоё – от тюрьмы государственной, моё – от домашней, и не столь от домашней (как раз в четырёх-то стенах я ни дня взаперти не сидела), сколько – от тюрьмы духовной, психологической… И заберёшь ты нас с дочуркой отсюда куда подальше…

… Дочка уже в школу, в первый класс ходит. Умница и говорунья – вся в тебя! Как начнёт говорить по любой заданной на дом даже пустяшной теме – не остановишь!..

… Скорей бы уж… Уезжать как можно дальше однозначно… здесь житья нам эти… не дадут. Меня будут вечно изводить угрозами в отношении тебя, а с твоими судимостями, даже будь ты семи пядей во лбу, бороться за справедливость, оставаясь в пределах досягаемости таких страшных людей, как стёпкин «дядя Гриша» – дохлый номер…

Жду с нетерпением 1981 года, с середины которого можно будет начать новый, более счастливый отсчёт лет, лет нашей с тобой совместной жизни, совместного воспитания дочки и, надеюсь, ещё не одного ребёнка, которых я с величайшим удовольствием нарожаю тебе.

Ну, целую тебя тысячу тысяч раз, твоя самая любящая, самая ждущая на свете женщина…»

Рабочий день теперь уже полноценного прокурора области, без всяких «и.о.» и без пяти минут (документы о присвоении уже идут по почте) государственного советника юстиции третьего класса, что в сравнении с армейской или милицейской ранжировкой означает что-то среднее между генерал-майором и генерал-лейтенантом, хотя и с одной «генерал-майорской» звездой в петлице, а также практически утверждённого кавалера ордена Трудового Красного Знамени, кандидата юридических наук Александра Всеволодовича Стюднева подходил к концу.

День, по всем признакам, удавшийся. Все вопросы, требовавшие решения,

решены. Всё, с надеждой ожидаемое, ожидания оправдало. И даже сверх того – появился в его загашнике немаловажный козырь, который, при случае, может сослужить такую службу! И не просто козырь, а туз козырный! Козырный туз, уважаемый товарищ секретарь обкома Мордарь Григорий Михайлович… Смекаете?..

Уж теперь-то, дорогой наш партийный идеолог с замахом в небожители, хочешь ты этого или не хочешь, а наши с тобой карьеры дружка с дружкой накрепко, мёртвым узлом связаны. Попробуй, голубчик, только даже подумать сместить по какой-либо причине с поста Александра Всеволодовича, или утекнуть на повышение в Москву в одиночку, без него, без старого ценного соратника!..

Довольный, с сияющим лицом человека, добившегося торжества справедливости, удовлетворённый и работой, и жизнью в целом, Александр Всеволодович аккуратно взял со стола папку с только что читанными им бумагами, любовно стёр с её поверхности мнимую пыль и спрятал во внутренний, предназначенный для особо важных вложений ящичек сейфа.

ХХIV

Через пять лет после вышеописанных событий, глубокой осенью 1986 года недалеко от контрольно-пропускного пункта одной из североуральских исправительно-трудовых колоний строгого режима остановилось обыкновенное легковое такси – жёлтая «Волга» ГАЗ-24.

Из машины вышли, и в нетерпеливом ожидании прохаживались взад-вперёд статный интеллигентный мужчина средних лет и яркой красоты нарядная, чуть моложе его женщина с огромным пышным букетом цветов в руках.

Как только в дверном проёме проходной появился крепкого спортивного телосложения мужчина с небольшой котомкой на плече, оглядываюший заворожённым взором небо, горизонт и всё вокруг, что можно теперь называть вожделенным словом «свобода», женщина со всех ног бросилась к нему…

Надо ли описывать в деталях эту долгожданную встречу двух

выстрадавших её любящих людей?

Выдержав тактичную паузу, ожидавший у такси мужчина медленным шагом двинулся в сторону счастливой, обнимающейся с редкой страстью парочки. На секунду оторвавшись от поцелуя, парочка подалась навстречу мужчине, и дальнейшее объятие продолжилось, более сдержанно, конечно – мужики всё-таки здороваются, – уже втроём.

– Здравствуй, прокурор! Спасибо тебе за всё…

– Ну, во-первых, давно уже не прокурорский я, а самый заурядный преподаватель юридического факультета, только-только защитивший скромную кандидатскую, когда мои однокашники уже вовсю в профессорах ходят.

– Но, так, это же здорово, что ты в учёные перековался! Законодательная база государства от этого несомненно выиграет, качественно улучшаясь благодаря таким сподвижникам как ты. Следовательно, выиграет и множество законопослушных граждан этого государства. А от кандидатской до докторской – срок условный, не в нашем «зэковском», конечно, смысле… Станешь ты профессором ещё до появления седых волос на твоей умной башке. Это я тебе говорю – провидец по жизни Корифей Еремеевич Десяткин.

– Может быть, и здорово. Если не считать какого-то непонятного табу на мою работу в правоохранительных органах. Как со следовательской должностью в междуречье после твоего осуждения расстался, так потом и не смог нигде во всей стране устроиться по специальности. В разных её концах сначала обращался в прокуратуру – её территориальные областные и краевые органы, затем брал спектр поуже – транспортную и так далее. Потом – милиция, адвокатура… и везде отказ. Первичные-то ознакомительные беседы проходили на «ура», а как потом запросят личное дело, да изучат – вся доброжелательная приветливость куда только улетучивается. В конечном итоге даже в пожарники не взяли.

– Но твоя нынешняя работа никак не менее, а в чём-то даже и более полезна и престижна, чем низовая следственная, да и посолиднее в зарплате будет.

– Да что мы всё обо мне, да обо мне. Пойдёмте-ка в машину, шампанского

шампанского по такому делу ой, как пора! Порушил-таки я твою «червонную» теорию, не дал тебе досидеть до полного её торжества.

– Не могу поверить , что на свободе… но, как ты сумел?

– Так ведь, Перестройка ж на дворе, Корифей Еремеевич! Курс на новое мышление, раскрепощение сознания, гласность и тому подобное. Реабилитация невинно репрессированных в худшие годы Советской власти идёт ныне широким фронтом. Ну, как тут было не воспользоваться моментом! Вот, под шумок… удалось вскрыть и этот нарыв.

– Всё равно невероятно. Непросто это всё. В моём, особливо, специфическом случае.

– Вы вот что, Корифей, давайте-ка с Александрой Евсеевной сзади, как голубки влюблённые, устраивайтесь. Выпивку, закусочку доставайте. А я рядом с водителем сяду. И – поехали подальше от этого мрачного места, по пути и наговоримся, он ведь не близок.

– Ох, мальчишки, какая я счастливая сегодня! – подала, наконец, голос и сияющая как начищенная золотая монета Александра. – Аж, кричать и смеяться во весь голос хочется.

– А ты кричи и смейся, тут никто тебя не сдерживает… Эх, поженим вас, Шура с Корифеем, в лучшем виде! – так же готов был сорваться в громкий хохот от счастья бывший следователь прокуратуры Наконечный. – Ведь, мало того, что удалось, скостив наполовину срок отсидки дружка твоего ненаглядного, сэкономить для счастливой семейной вашей жизни целых пять лет, за которые умеючи можно не одно дитя настрогать, а и замуж ты, красавица, выходить будешь за человека, полностью реабилитированного по обоим неправедным делам – и убийству, и изнасилованию. По первым мелким мальчишеским судимостям, простите, формальных оснований для отмены приговоров не нашлось.

– Онемевшая при этих словах от избытка чувств Александра, глотая слёзы, подалась вперёд, взяла сидевшего вполоборота Наконечного за лежавшую на спинке водительского сиденья руку, и прижалась к ней губами.

Наконечный руку не отдёрнул, иначе это могло быть воспринято как ханжество. Наоборот – второй, свободной в этот момент от стакана с выпивкой и закуски, рукой мягко поглаживал роскошные чёрные волосы женщины, ни за что ни про что испытавшей столько несправедливости в этой жизни. Ни за что ни про что – это если, конечно, не считать все происшедшие с нею коллизии эквивалентной мистической платой за счастье настоящей большой любви.

– Но, тем не менее, ребята, с Корифея, может быть даже до вашей свадьбы, будут сняты и те прежние судимости. Только, не как эти два сфабрикованных случая, не путём отмены юношеских приговоров, которые, что ни говори, но были всё-таки законными, и под реабилитацию, естественно, не подпадают, а – путём автоматического погашения по истечению сроков давности. По этому основанию – всё в порядке.

– Владислав Игоревич… – Александра рыдала, уже не сдерживаясь.

– Значит, говоришь, на свободу воистину с чистой… – задумчиво произнёс потемневший в глазах Десяткин.

– Репутацией, Корифей! Совесть твоя и без того всегда чиста была.

– Хорошо. Справедливость вроде бы, в какой-то мере, в отношении кое-кого из участников всех этих событий, меня в частности, восторжествовала. Но ведь, именно в какой-то мере… Я реабилитирован по тяжким обвинениям, снимаются или, говоря юридическим языком, погашаются судимости по старым мелочам. Но, кто вернёт мне те пятнадцать лучших, цветущих, как говорят, лет жизни, которые я в общей сложности безвинно оттарабанил за две несправедливые отсидки не в самых комфортабельных местах обитания? Кто восстановит мне пять с лишним тысяч ночей, проведённых без любимой женщины? Кто-то хоть ответил, или когда-нибудь ответит за это? Чего молчишь, товарищ кандидат юридических наук? Сколько мне теперь отмерено для полноценной жизни? Вряд ли более чем десяток-другой лет, чтобы успеть испытать счастье позднего по обычным меркам отцовства; освоить и реализовать в деле какое-то достойное ремесло при минимальных шансах, опять же в связи с упущенным возрастом; получить приличное образование или хотя бы нормальную квалификацию на удачной практике… А ведь, виновные в моих, наших с Шуркой несчастьях жируют, веселятся, живут в почёте и спокойствии, как за своё личное благополучие, так и за будущее своих детей, а вероятнее всего и внуков, которым заранее все пути открыты.

– Пожалуйста, Корефанчик, успокойся! Такой радостный сегодня день, а мы… Давайте, оставим всё грустное на потом, а? Владислав Игоревич, скажите ему…

– Не всё сразу, Корифей… – Наконечный, выплеснув в приспущенное боковое окошко остатки шампанского из стакана, попросил у Александры водки. – Дойдут руки правосудия и до этих мерзавцев. Главное – дело сдвинулось. Как говорит глава нашего государства[46], процесс пошёл. Тысячи, десятки тысяч реабилитированных скоро вернут свои добрые имена. Уже сколько вернули…

– Имена – это, конечно, славно. Но загубленная жизнь, невозвратимые годы… Да и, пока твоё правосудие доберётся до каждого подонка от этого же так называемого правосудия, если вообще когда-нибудь доберётся, сколько ещё невинных душ будет загублено, судеб исковеркано…

– Слышу я, Корифей, затаённую угрозу в твоём голосе. Может, и ошибаюсь, но что-то беспокоит меня в твоём умонастроении. Каждое произнесённое тобой сейчас слово справедливо, но… не лучше ли, действительно, как того желает и наша Шурочка, отложить все напряжённые мысли немного на потом? А сегодня давайте-ка радоваться, ведь есть в честь чего!

– Правильно, мальчики! А можно, и я себе водочки вместо шампанского плесну малость? Что-то в душу такое крадётся тревожное. Гнать его прочь! Не хочу, чтобы оно перешибло радость встречи. Ну, Господи, что же это такое! Тревога вдруг влезла, и уходить не хочет. Трясучка какая-то внутренняя…

– Шурк, а давай напьёмся с тобой так, как в ту нашу ночь, за которую меня засадили в этот последний раз! – встряхнулся вдруг и Корифей Десяткин, в глубине глаз которого Наконечный успел заметить уже зародившуюся недобрую искру.

– Именно, как в последний раз, мы и любились тогда, Корефанчик. Это незабываемо! И сейчас хочу так же. Принимается! Как тогда! Простите нас, Владислав Игоревич, за такую вольность в вашем присутствии.

– Ладно уж, сам такой же заводной. Сейчас приедем ко мне домой, и отрывайтесь по полной всю ночь. Жена моя Дашка апартамент вам отдельный приготовила. Ложе – как для новобрачных.

– Новобрачной тут одной ещё развестись не помешало бы, с живым пока что паспортным мужем … – Александра налила себе побольше водки и, ни с кем не чокаясь, лихо выпила залпом. – А то, как бы действительно не в последний раз оказалось… ведь, искать меня начнут завтра же утром, если не раньше. Плевать бы я, конечно, хотела на это, но… дочка дома один на один с этим выродком, суррогатным отцом, осталась. Не обижал он её, правда, никогда раньше. Однако, ей-богу, что-то тревожно мне…

– Шурк, ну он же, твой ущербный, прекрасно понимает, несмотря на своё скудоумие, что удавлю я его как мизгиря, в случае чего!

– Он ещё не знает, Корефась, про твоё, такое неожиданное для всех, досрочное освобождение, и сегодня пребывает в полной уверенности, что ещё, как минимум, полных пять лет ему всё будет сходить с рук.

– Ребят… Шура, Корифей… ну, что вы, такая жизнь впереди открывается!

Завтра будет завтра, а сегодня – полный вперёд! Ну, за любовь?

– За любовь!

– За любовь… как в последний раз!

Вместо эпилога

И вот он наступил, последний рабочий день уходящего 2006-го, юбилейного, года серебряной свадьбы проживших в любви и согласии уже четверть века (как летит время!) счастливых супругов Владислава Игоревича и Дарьи Ивановны Наконечных. Завтра, в субботу 30 декабря, пусть и с опозданием в несколько месяцев из-за множества отсрочек по разным – конечно же, уважительным, – причинам торжество наконец-то состоится, и прямо из застолья «молодые» отправятся в «серебряно-свадебное» путешествие.

Путь их ляжет, для начала, в сердце Старого света – в великолепную столицу славной Австрии, где они посетят традиционный ежегодный, дарящий себя миру строго тридцатого, тридцать первого декабря и первого января шедевр шедевров – концерт Венского филармонического оркестра. Лучшего подарка от мужа к знаменательной дате Дарья Ивановна и представить не могла. Тем более, что Владислав Игоревич преподнёс ей эту поездку сюрпризом: однажды, после новогодней ночи он, поздно проснувшись, увидел жену, утирающую слёзы восторга перед телевизором (плавно льющаяся от экрана классическая музыка и в самом деле была потрясающей), и задумал обязательно предоставить любимой возможность в как можно более близком будущем побывать на этом концерте вьявь. Теперь задумка считай что осуществилась – этот Новый год начнётся красиво, как никогда!

Насладившись высоким искусством в дворцовой обстановке чопорной старушки Европы, супруги кардинально сменят среду пребывания – отправятся в зауральскую таёжную Азию, на малую родину Дарьи Ивановны, где когда-то в молодости являл миру свои следственно-криминалистические таланты Владислав Игоревич, и где они, полюбив друг друга с первого взгляда, поженились. Двадцать пять лет… это надо же! А кажется, будто всё происходило буквально вчера.

Но, и серебряная свадьба, и венский концерт-шедевр, и душеволнующее посещение мест, где прошли лучшие, как ни крути-верти, хотя бы в силу своей молодости, годы – это будет завтра, послезавтра, и так далее. А сегодня…

Доктор права, почётный профессор старейших в Европе Венского (основан в 1365 г.) и Кембриджского (основан в 1209 г.) университетов, вплоть до сегодняшнего дня читавший по особому приглашению специальный курс лекций в госуниверситете североамериканского штата Вайоминг, член ряда гуманитарных комиссий и комитетов по линии Организации Объединённых Наций (ООН), её специализированного учреждения ЮНЕСКО и некоторых других довольно значимых международных сообществ г-н Наконечный давал первую свою пресс-конференцию в новом качестве – как только что назначенный представитель созданного чуть более полугода назад органа Генеральной Ассамблеи ООН – Совета по правам человека, сменившего просуществовавшую шестьдесят лет одноимённую Комиссию.

Казалось бы, что тут особенного – ну, несколько трансформировалось одно из подразделений ООН; ну, в немалом списке функционеров этого подразделения появилась новая, не из всемирно известных даже, а вполне рядовая фамилия. Событьице не ахти какое звонкое в мировом масштабе… и собирать в честь него специально огромную пресс-конференцию, да с широким международным участием, с представительством ведущих мировых средств массовой информации, цветом журналистики всех основных их видов – прессы, телевидения и радио? Не слишком ли?..

Для непосвящённых – возможно, и слишком.

Но… международная журналистская братия ведь просто так, по пустякам в таких множествах не собирается. Её, когорту пишущую, фотографирующую, фиксирующую окружающую действительность всеми средствами, подаренными ей техническим прогрессом, на мякине, как того старого воробья, тоже не проведёшь, и на пустое времяпрепровождение никакими калачами и коврижками не заманишь. Только достойное внимания широкой публики событие её и привлечёт. А событием таковым может стать не только зрелищное действо, но и просто хороший рассказ из первых уст, выступление неординарной личности на неординарную же тему. Словом – что-то обязательно сенсационное, актуальное, по-настоящему интересное для читателя, телезрителя или радиослушателя, кои есть сегодня даже в пустыне. Так, что…

Да и, с первого же вопроса, прозвучавшего в адрес респондента из аудитории, все сомнения в серьёзности означенной пресс-конференции улетучились вмиг.

– Господин профессор! Скажите, Наконечный – ваша настоящая фамилия,

доставшаяся вам от родителей, или же псевдоним, символизирующий вашу несгибаемость в остро непримиримой, многолетней вашей борьбе с павшим уже полтора десятилетия назад, но с неизлеченными ещё и сегодня метастазами советским режимом?

– Простите, но я никогда не боролся с собственно режимом как таковым, никогда не считал себя ни антисоветчиком, ни антикоммунистом.

– Но, вы же никогда не состояли в рядах КПСС, что было противоестественным для ответственного сотрудника правоохранительных органов, прокуратуры особенно.

– Ну-у… во-первых… не настолько и крупным был я работником прокуратуры – всего лишь следователем районного звена, то есть на первичной должности, которую занимают обычно молодые, нередко такие же беспартийные как я, выпускники юридических вузов; а во-вторых… со мной постоянно случались какие-нибудь неприятности, мешавшие необходимому для служебного роста вступлению в партию. Вот, карьера моя и тормозилась от выговора к выговору, для формального снятия каждого из которых требовалось не менее года работы без замечаний от руководства. А без замечаний никак не получалось. В народе у россиян, да и не только, наверное, у россиян, такое характеризуют просто: хроническая невезуха, рок судьбы.

– И к особо неприятным, казусным даже, случаям можно, безусловно, отнести принудительное помещение вас властями в психиатрическую лечебницу, как инакомыслящего? Ведь такие факты, как тоже говорят у вас в России, «ставят крест» не только на вступлении в партию, но и на дальнейшей работе в правоохранительных органах вообще…

– Нет, что вы, какое инакомыслие. Тот случай с лечебницей совсем уж нелепый, и заранее вряд ли кем-то планировавшийся. Просто я психологически сорвался из-за несоответствующего моим понятиям о чести и совести, а попросту элементарной подлости кое-кого из своих старших по службе и по чину коллег… побуянил немного, потеряв самообладание. Кстати, произошло это как раз во время служебного посещения мною и одним из таких коллег того самого психоневрологического диспансера, куда меня, по вашему предположению, и поместили якобы как инакомыслящего. Нет, нет, нет… всё было гораздо прозаичнее. Медики, приведя меня в стабильно спокойное состояние, через несколько дней отпустили под письменное обязательство, что я больше никогда не буду хулиганить и применять физическую силу не только к начальствующим коллегам, но и вообще к кому бы то ни было.

– Но ведь этот случай действительно поставил крест на вашей прокурорско-следственной карьере?

– Слово «карьера» в Советском Союзе, к слову говоря, вообще не приветствовалось, было даже в какой-то степени ругательным, как носящее буржуазно-корыстный смысл. В этом направлении массово культивировались словосочетания вроде «трудовой путь», и так далее. Хотя, возможно… вы и недалеки от истины относительно «креста» карьере. В настоящей подоплёке чего я, впрочем, до конца ещё и сегодня не уверен.

– Но, позвольте, господин профессор, заметить, что по данным, имеющимся в распоряжении редакции представляемой мною газеты, вы в те годы были одним из лучших, если не самым лучшим среди следователей вашей системы. В том регионе, во всяком случае, где вы служили. Талантливым и…

– Под регионом вы подразумеваете область? Так в ней всего около десятка районов было, в прокуратуре каждого из которых по одному-двое штатных следователей. Общая цифра не так уж и велика для возможности стать там одним из лучших. Просто-напросто, не пьянствуй чрезмерно, слушайся начальство – вот ты и в числе хороших, поощряемых по праздникам мелкими наградами вроде Почётной грамоты, либо денежной премии в какую-нибудь четверть месячного оклада.

– Господин профессор, разрешите вопрос? В развитие темы, затронутой моим коллегой…

– Да-да, конечно, слушаю вас.

– С присущей вам деликатностью вы в своих ответах стараетесь существенно смягчать жёсткость поставленных нами вопросов о бесчеловечности режима, которому вам волей судьбы пришлось служить в вашей стране в годы вашей молодости. Патриотизм – это, конечно, похвальное качество, и заслуживает уважения. Но… даже среди десятков хороших работников региона талантливых – в лучшем случае один-два, а при этом ещё и бескомпромиссных, честных, неподкупных в такой степени, как лично вы – не так уж много в правоохранительных системах целых государств. Такие люди, как правило, чаще бывают неудобны, чем удобны для коррумпированного руководства. И здесь, в данном вашем случае, всё очень уж похоже на расправу. Тем более, с учётом вашей послужной истории до этого. Так вот, вопрос прямой, альтернативный, исключающий какие-либо третьи толкования: что ближе к истине – это было расправой с вами персонально по личным, служебным и иным мотивам со стороны ваших вышестоящих коллег в порядке какой-то мести, наказания и прочее, или, всё же – расправой большевистской системы с инакомыслием, с порядочностью и честностью, что, с учётом формы расправы, можно смело отнести к жесточайшему нарушению прав человека? И что, в свою очередь, вероятнее всего привело вас в конечном итоге к нынешнему статусу члена высшей международной структуры, как раз на правах человека и специализирующейся.

– Честно говоря, подобные мысли, бывало, посещали меня и в то, советское, время, но понятие «права человека» в нашей стране тогда вообще не звучало. Гласно, открыто во всяком случае. И я, как законопослушный гражданин, далёкий от всякого диссидентства, гнал их прочь. Ни личной мести с чьей-либо стороны, ни, тем более, мести всей системы по отношению к себе я не предполагал, но при этом понимал, конечно, внутриведомственный, чисто служебный интерес «отцов советского правосудия» в укрощении строптивого сотрудника, покушавшегося на благополучную статистическую отчётность. Чтобы другим, как говорится, неповадно было.

– Что, в свою очередь, красноречиво свидетельствует всё же о порочности канувшей в вечность советской системы в целом, и правоохранительной в частности. Ваша сегодняшняя, выстраданная и вполне логичная должность в аппарате Организации Объединённых Наций – живейшее тому свидетельство. Если таких как вы в Совете по правам человека когда-нибудь будет большинство, человечество от этого очень выиграет. Спасибо, профессор.

– Благодарю вас. Ещё вопросы?

– Уважаемый профессор! Позвольте? Может быть, мой вопрос и будет в какой-то мере созвучен с предыдущими, но наше издание больше интересует несколько иная постановка темы обсуждения. Вернее – один из её аспектов. Такой, например, как так называемая «утечка мозгов» из бывшего Советского Союза, а ныне Российской Федерации за рубеж. Вот, ваш, скажем, более чем уважительный случай. Вы – известный учёный немалого масштаба…

– Об утечке мозгов, как таковой, именно в моём случае говорить было бы уж слишком. Как вам известно, я не отношусь к представителям технических профессий, либо точных наук или естественнонаучных отраслей знаний. Поэтому, вряд ли мог бы быть востребован где-то за пределами своей страны как носитель стратегически важной информации. Ведь юрист, правовед, воспитанный на законодательной базе отдельно взятого государства…

– Но, ваша успешная преподавательская и научная деятельность, далеко ходить не будем – даже только здесь, в стенах этого университета, в сочетании с той заслуживающей изучения практикой, какую вам довелось пройти на вашей родине, говорит о вашей незаурядности, ценности как специалиста-криминалиста весьма высокого уровня. Да и общественная ваша деятельность, признание и авторитет в профессиональном сообществе в разных странах…

– Не хотелось бы демонстрировать ложную скоромность и усердно отрицать сказанное в мой адрес, но моя нынешняя научно-преподавательская работа в этой стране, а не там где я родился и вырос, состоялся как личность, а также общественная деятельность в международных сообществах, в том числе и ООН, отнюдь не являются результатом какой-то и чьей-то пропаганды, агитации извне, заманивающей рекламы «сладкого буржуазного образа жизни», или простого стремления вырваться из нищенского по общемировым меркам уровня жизни на более комфортный и престижный. Нет. Я эмигрировал из своей страны, как бы это поточнее выразиться, не из политических, не из меркантильных, и даже не из личностно-психологических соображений. Я просто смертельно устал бороться с ветряными мельницами подобно тому Дону Кихоту Ламанчскому из бессмертного произведения испанца Мигеля Сервантеса. Устал духовно и физически. Истощился. Интеллект мой отчаялся недоумевать по поводу происходящего вокруг. И я покинул страну с единственным умыслом – восстановиться, насколько это возможно… набраться сил, сопоставить свой опыт с опытом коллег из других стран, и с новым зарядом послужить, насколько хватит сил и умения, праву, но уже, если получится, на международном уровне. И все свои возможности, в частности по линии работы в Совете ООН по правам человека, направить на восстановление попранного достоинства людей, пострадавших от юридических систем в самых разных странах, в том числе, конечно же, и в своей родной России. Спасибо.

– Господин профессор! Руководство радиостанции, делегировавшей меня на эту пресс-конференцию, рассчитывало…

– На сенсацию?

– В некоторой степени да, но – на сенсацию своеобразную. Дело в том, что мы располагаем свежайшей, полученной непосредственно перед моим вылетом сюда, и нигде пока, ни на каких каналах не обнародованной информацией.

– Абсолютный эксклюзив?

– Совершенно верно.

– Так, озвучьте! Или что-то мешает?

– Факты, содержащиеся в этой небольшой информации, могут оказать шоковый эффект, и в первую очередь для вас, господин Наконечный. Из уважения к вашей личности нам не хотелось бы, чтобы сообщение отразилось на вашем самочувствии.

– Что ж, благодарю за заботу о моём здоровье. Но у нас, у русских, говорят: сказал «а», говори уж и «б»… А если вам так хочется смягчить нежелательный эффект, начните откуда-нибудь издалека. И, пока вы подойдёте к главному, я постараюсь подготовиться морально и психологически как к самому известию,

так и к ответам на все хоть трижды каверзные вопросы. Итак?..

– Спасибо, профессор. Тогда начнём, как вы предлагаете, издалека. Первая часть предваряющего вопроса: в двух словах, пожалуйста, какова, на ваш взгляд, истинная подоплёка решения прошлогоднего саммита-2005 о замене Комиссии ООН по правам человека на одноимённый Совет? Что это на самом деле – чисто символическое изменение в вывеске, или за этим кроется нечто важное?

– По преобладающей общественной оценке вышеозначенная Комиссия в её не изменявшемся уже несколько десятилетий качестве себя исчерпала.

– Исчерпала в целом? Или – в чём-то более, а в чём-то менее? Например, структурно, или ещё как-то?

– Комиссия эта, особенно в последние лет двадцать, двадцать пять переживала свой более чем очевидный кризис, и в первую очередь в связи с тем, что её работа сделалась излишне политизированной, вследствие чего она объективно не могла в полной мере отвечать задачам, стоящим перед мировым сообществом в области соблюдения прав человека. Не последнюю роль здесь сыграл авторитарный, и сильный вплоть до своего развала Советский Союз – цитадель мировой коммунистической идеологии.

– Кем был инициирован процесс реорганизации?

– С идеей выступил Генеральный секретарь ООН Кафи Аннан.

– В своём новом качестве и составе, в который вошли и вы, господин профессор, Совет по правам человека способен работать более результативно?

– И подавляющее большинство его членов, и лично я прилагаем для этого все усилия. Надеюсь, многих позорных явлений в международной жизни, имевших место ранее, мир уже не увидит.

– А что касается не целых государств, а отдельных людей, судеб личностей, ущемляемых в их человеческих правах внутри отдельно взятых стран? В частности – в России. Много ли там изменилось в этом плане со времён Советской власти? Хотя бы, на примере вашей личной судьбы тогда, и судьбы кого-то из ваших знакомых сегодня?

– Как я уже говорил, до Перестройки тысяча девятьсот восемьдесят пятого

года такое словосочетание, как «права человека» в публичном лексиконе моих соотечественников отсутствовало. По официальной версии весь многонациональный народ огромной страны был счастлив и, как одна большая семья, дружно, с энтузиазмом строил всеобщее светлое будущее – коммунизм. Комментарии тут, надеюсь, излишни. А что касается дня сегодняшнего… трудно сказать… я давно уже не живу в своей стране, подпитываюсь в какой-то мере слухами и полуправдивой, увы, зачастую предвзятой в интересах «плательщиков, заказывающих музыку», информацией ваших российских коллег-журналистов, а в какой-то – рассказами иногда навещающих меня старых друзей и знакомых. Но, вся эта информация в целом, как ни жаль, субъективна. Так что, уважаемый радиокорреспондент, не пора ли перейти к дальнейшим частям вашего «предваряющего» вопроса?

– Хорошо. Скажите, профессор, вы помните имена лиц, так или иначе связанных с вашими последними расследованиями в должности следователя прокуратуры, Междуреченского района в частности? А если конкретнее – с последним делом, после которого прекратилась ваша профессиональная деятельность в советской правоохранительной системе.

– Думаю, что если немного поднапрячь память, то вспомню всех фигурантов, за исключением, возможно, некоторых свидетелей по незначительным эпизодам. Но, не слишком ли много внимания мы уделяем сейчас моей скромной персоне вместо серьёзного обсуждения каких-то особенных аспектов проблемы прав человека в современном мире на примере моей родины, ради чего, собственно, и собрана эта пресс-конференция со столь представительной аудиторией?

– В общем, конечно, так, профессор, и я отдаю должное вашей личной скромности. Но, насколько вы, наверняка, заметили, я пытаюсь через вашу персону обратить внимание собравшихся и на некоторые другие судьбы…

– То есть, то шокирующее сенсационное сообщение, которое вы обещали сегодня сделать, вызывая в ответ какую-то сенсацию с моей стороны, касается

кого-нибудь из моих старых знакомых?

– Вы правы, профессор. Сенсация, на которую рассчитывало руководство нашей радиостанции, по его ожиданию должна бы прозвучать приоритетно из ваших уст.

– С помощью ваших наводящих вопросов, которые, как мне кажется, уже исчерпаны?

– Но вы всё время, за редким исключением, уходите от прямых ответов. И отвечаете на мои вопросы встречными вопросами. Хотя… ожидавшаяся сегодня нами от вас вербальная информация на фоне того, что я намерен сейчас показать для озвучивания, уже вряд ли уже претендует на сенсационность.

– Спасибо за предупреждение, я готов без нервных срывов, чего вы так опасаетесь, предельно спокойно и максимально откровенно ответить на все вопросы, проистекающие из заготовленного вами шокирующего сообщения. Слушаю вас.

– Господин Наконечный! Прежде чем сделать это сообщение, я хотел бы получить ваше согласие озвучить собственными устами присутствующей здесь аудитории если не дословно, то хотя бы смысл записки, адресованной на ваше имя и которую я вам передаю. Правда, прошу простить, это не подлинник, а копия, но через минуту вы поймёте, почему.

– Обещаю как можно более полно, если это приемлемо из содержания записки, озвучить всё то, о чём вы просите. И позвольте отдать должное вашему профессионализму: на настоящую минуту вы почти добились, чтобы ожидаемая вашими боссами сенсация, если она всё же прозвучит, – прозвучит из моих уст.

– Частично из ваших… господин профессор. Да и то лишь после моего сообщения, которое я готов сделать. И, простите, спрашиваю последний раз: готовы ли вы, в свою очередь, выслушать его? Ведь, как я предупреждал, это будет нелегко…

– Ещё раз уверяю вас: я готов. Слушаю.

– Сегодня в Москве совершён терростический акт.

– По нынешним временам, как ни печально, в России это давно уже не чрезвычайное происшествие. Уж, на сенсацию никак не тянет. Тем более на способную уронить меня в обморок, чего вы так опасались. Вы, вместе с вашими радиобоссами, явно преувеличиваете убойную силу своей «эксклюзивной осведомлённости».

– Не скажите, профессор. Это не просто обычный теракт вроде взрыва где-нибудь в толпе на рынке, в вагоне или переходе метрополитена, не поджог здания московского Манежа, и не какая-нибудь шахидская выходка с пассажирским авиалайнером, к чему россияне, и правда, уже привыкли как чуть ли не к повседневности. И даже – не массовый захват заложников северокавказскими боевиками, наподобие ужасных событий в Будённовске, Беслане и даже в Москве.

– Но, и об акциях подобного рода вы зря говорите, что россияне к этому привыкли… привыкнуть к такому невозможно.

– Извините, но так говорят, и не только за пределами России.

– Вне России такое могут говорить недружественные нашей стране, нашему народу, или просто коммерчески ангажированные говоруны-журналисты и их хозяева. А внутри неё… – лишь та категория моих соотечественников, на которых не хотелось бы сегодня тратить ни эмоций, ни времени. Мне читать записку?

– Да, профессор. Можете сначала про себя, не вслух…

В полнейшей тишине переполненный журналистами разных стран и национальностей зал ждал несколько бесконечных, похожих на часы минут, пока профессор Наконечный не оторвал, наконец, остановившегося взгляда от листка бумаги, поданного ему корреспондентом популярнейшей европейской радиостанции. Молчаливая пауза после прочтения записки чем-то напоминала торжественно-траурную минуту молчания с честь погибших воинов или мирных граждан, что выглядит одинаково в любой, наверное, стране.

– Господа, прошу прощения, но я вынужден прервать пресс-конференцию и сделать небольшое заявление, – голос профессора Наконечного был твёрд, но произносимые фразы звучали медленнее, чем обычная его речь. Очевидно было, что ему трудно говорить. – Содержание только что прочитанного мною сообщения прошу показать на экране проектора, чтобы ознакомиться с ним могли все желающие. Но – после того как я удалюсь.

Ещё с полминуты помолчав в так же никем и ничем не нарушаемой абсолютной тишине, он продолжил:

– Да-да, уважаемые журналисты, я вынужден немедленно покинуть эту аудиторию и выехать в Россию… немедленно…

– Господин профессор, это секрет, по какой причине?..

– Прочитав спроецированную для вашего обозрения информацию, особенно приведённую в ней записку, вы всё поймёте, и, надеюсь, не взыщете слишком строго с вашего покорного слуги за поспешный уход. Возможно, даже наоборот, посчитаете это наиболее удачной, с журналистски-творческой точки зрения, во всяком случае, концовкой мероприятия.

– Заявление, которое вы хотите сделать – политическое?

– Отнюдь. Скорее, личного плана. Или – рабочего характера, как хотите. В общем, хотел я сделать своей любимой жене новогодний сюрприз – подарить ей то, о чём она втайне мечтала уже давно: посещение первого января грядущего года великолепнейшего зрелища – ежегодного концерта Венского филармонического оркестра. Да, выходит, не суждено. А суть моего маленького заявления, расставляющего всё на свои места, заключается в следующем. Настоящий момент, в который я говорю эти слова, является, пожалуй, знаковым в моей судьбе. Я окончательно осознал, насколько верным был мой выбор жизненного пути. И обстоятельства складываются так, что сейчас я стою перед испытанием, достойным ли окажется апофеоз этого пути – моя нынешняя ипостась защитника прав человека. Благодарю вас всех за внимание к моей персоне и терпение. До новых встреч в недалёком, надеюсь, будущем…

Профессор встал, сделал прощальный взмах рукой и, не оглядываясь, удалился энергичной походкой.

Зал какие-то мгновения молчал, и вдруг разразился аплодисментами. Радиожурналист вставил оставленный Наконечным стандартный лист бумаги в аппарат проектора, и на большом демонстрационном таблоиде появился плотный текст на русском языке, уместившийся на двух страницах листа только благодаря мельчайшему из возможных типографских шрифтов.

– Господа, поскольку текст документа, подлежащего по просьбе профессора оглашению, не англоязычный, я, с вашего позволения, прочту его вслух, с одновременным подстрочным переводом. Если возражений нет, прошу внимания, Итак… первая часть текста – официальное сообщение:

«В ночь с 28 на 29 декабря 2006 года, практически одновременно в разных точках страны – Москве, областном центре …, находящемся от столицы в трёх тысячах километрах, и Междуреченском районе той же области произошли три трагедии. Все три – со смертельным исходом. В первом случае при входе в казино на Новом Арбате застрелен выстрелом в упор один из старейших депутатов Государственной думы, член комитета Госдумы по безопасности, член ряда межгосударственных комиссий и комитетов по законности и правопорядку, доктор юридических наук, Заслуженный юрист Российской Федерации Александр Стюднев. Во втором – взорван в собственном доме член Совета Федерации Федерального Собрания – парламента Российской Федерации от данной области, Заслуженный юрист Российской Федерации, Почётный ветеран правоохранительных органов России, член Совета старейшин области Григорий Мордарь. Роскошный особняк сенатора разрушен полностью без возможности восстановления. По счастливой случайности никто из членов семьи убитого не пострадал, так как вся семья была в это время в отъезде.

В качестве основной версии по обоим случаям официальные представители следственных органов сразу же озвучили террористический акт.

Случай третий: в запертом изнутри собственном доме в селе Осиновка Междуреченского района вышеуказанной области застрелился из охотничьего ружья безработный пятидесятипятилетний житель этого села Степан Выхухолев. При осмотре места происшествия в доме были обнаружены следы многодневного, судя по числу пустых бутылок и количеству пищевых отходов на беспорядочно расставленной по дому грязной посуде, пьянства. На видном месте на стене был приколот бумажный тетрадный лист с написанной на нём от руки запиской.

– А вот здесь, коллеги, прошу повнимательнее. Видимо данное послание и было скопировано отдельно оперативниками или следователем отдельно, специально для нашего уважаемого профессора Наконечного. Читаем:

«Потаскуха Шурка и твой хахальЧервонец, будьте прокляты! Так вам и надо! До сих пор, поди-ка, думаете, что ваша похабно, в издевательской насмешке надо мной как «постылым мужем» зачатая дочь лишилась десять лет назад дара речи и тронулась умишком будто бы со страху перед дикими зверями, случайно заблудившись в лесу? И всё ещё надеетесь, олухи царя небесного, что когда-нибудь она выздоровеет, прояснится умом, снова научится разговаривать и расскажет, где обронила-потеряла свою девичью честь? Может быть, и расскажет… только лучше вам этой забавной повести не слышать. Ха-ха-ха! Вы все эти десять лет не знали, а теперь догадайтесь с первого раза, кто лишил девственности ваш выблевок, который ему пришлось до пятнадцатилетнего возраста кормить и поить как своё дитя, хотя он и допёр сразу, чья она дочь, как только родилась. Пока вы тогда, в восемьдесят шестом, после твоей, Червонец, тюряги кувыркались-развратничали всю ночь в доме этого бывшего следака Наконечного, пятнадцатилетний плод вашего самого давнего разврата, корчась и визжа от страха и первой женской боли, умоляя пощадить, расплачивался за ваши грехи. И в первую очередь за твои, Шурка. Ты не досталась мне непорочной, предпочла бандюгу Червонца, и не я стал первым твоим самцом, зато дочь твоя сполна возместила этот урон. Именно я, так вами обоими, да ещё и этим позорным изгоем прокурорского сообщества, закончившим службу в психушке Наконечным презираемый, стал первым её мужчиной, а может, и последним – кому она в теперешнем состоянии нужна… Теперь знайте, и мучайтесь всю жизнь. Сколько вы успели за вашу развратную жизнь нарожать себе подобных ублюдят-червонят ещё, я не знаю, люди говорят – много, а вот ваш первый ребёнок радости вам уже не принесёт. А если и принесёт, так только тем, что подохнет и избавит вас от страданий видеть, во что она, потенциальная красотка и шлюшка, превратилась. Ещё раз ха-ха-ха! Так вам! Так! А меня уже не достанете! Я – далеко-далёко. Пиф-паф, ой-ёй-ёй! А ещё, гады вы ползучие, вам никогда не понять настоящего наслаждения. Вы думаете, оно в ваших постельных утехах… как бы не так! Настоящее наслаждение, это мучить, а то и убивать всяких противных детёнышей – лягушачьих, птичьих, звериных, человечьих. А потом, для полного счастья – взять, да и прикончить самого себя. Так что, я победил! И, катитесь вы к… такой-то матери!!!»

– Ну, и далее… концовка – продолжение официального сообщения. Она, надеюсь, и разъяснит всем здесь присутствующим причину столь скорого отбытия, бросив все даже важные дела, профессора на свою историческую родину. Пожелаем ему удачи!

… Эта предсмертная записка, или имитация таковой, явилась отправной точкой для направления поиска лиц, своими действиями или бездействием послуживших причиной самоубийства Степана Выхухолева, а возможно и – инсценировавших это самоубийство в целях устранения ревнивца (частично помочь в установлении истины смогут результаты назначенной почерковедческой экспертизы записки). Поиск увенчался успехом.

Следствию удалось выявить взаимосвязь между этими тремя трагедиями. Все фигуранты были в прошлом знакомы между собой и находились в сложных взаимоотношениях. «Хахалем Шурки», установленной как Александра Десяткина, ранее носившая фамилию Выхухолева, и находившаяся до 1986 года в зарегистрированном браке с означенным Степаном Выхухолевым, оказался некий Корифей Десяткин, в прошлом неоднократно отбывавший различные сроки лишения свободы за преступления против личности. Хотя позже он был по большей части тех осуждений, за исключением «мелких грехов молодости –воровство и хулиганство» реабилитирован, но, по данным следствия, затаил обиду против отдельных служителей правосудия, имевших когда-то отношение к расследовавшимся в отношении него делам. В различные годы после упомянутой реабилитации Десяткин совершил как минимум по одному нападению с нанесением телесных повреждений на вышеуказанных Стюднева, Мордаря и Выхухолева. Осужден по данным фактам ни разу не был в связи с защитными ходатайствами самих потерпевших. Причина этих труднообъяснимых ходатайств пока не выяснена.

Существенный свет на события могли бы пролить показания бывшего следователя прокуратуры Наконечного В. И., эмигрировавшего из страны и являющегося в настоящее время научным и общественным деятелем мирового уровня, работающего в структурах Организации объединённых наций. В своё время он расследовал дело по обвинению Корифея Десяткина в тяжком преступлении и пытался доказать его невиновность, что шло вразрез с мнением вышестоящего руководства, в состав которого входили вышеупомянутые жертвы террористических актов Александр Стюднев и Григорий Мордарь, и с которым Наконечный вступил в ходе этого расследования в прямой открытый конфликт. В кульминационный момент данного конфликта он испытал нервный срыв, и в предельно возбуждённом состоянии повёл себя агрессивно по отношению к одному из своих руководителей. Агрессия распространилась и на некоторых помогавших следствию медицинских работников. В результате Наконечный был принудительно госпитализирован в психоневрологический диспансер, на территории которого и происходили указанные события, и вскоре после выписки уволился из прокуратуры того региона, где служил. Формально – ушёл в очередной отпуск с последующим увольнением по собственному желанию, но после этого отпуска так и не сумел трудоустроиться ни в какие правоохранительные структуры на территории страны. Есть вероятность, что в личном деле Наконечного имелся компрометирующий документ, свидетельствующий о его пребывании в качестве пациента в стационаре психиатрического лечебного заведения, и именно из-за наличия этого документа он получил отказ на все свои обращения о приёме на работу по профессии. Впоследствии правота Наконечного нашла своё подтверждение, и Десяткин, как было сказано выше, был реабилитирован по прошлым осуждениям его за тяжкие преступления, включая убийство и изнасилование.

В настоящее время Корифей и Александра Десяткины разысканы и задержаны по подозрению в организации терактов против двоих государственных и общественных деятелей, и доведении до самоубийства бывшего мужа подозреваемой. На первых допросах оба заявили, что связывают гибель вышеуказанных депутата Госдумы и члена Совета Федерации с их якобы тесным сотрудничеством с криминальными структурами и участием в крупных финансовых афёрах (данная версия проверяется). В связи с тяжестью совершённых преступлений и общественной значимостью происшедшего, а также принимая во внимание полное отрицание подозреваемыми своей причастности к данным событиям, следствие не исключает возможности применения к обоим в ходе допросов детектора лжи.

От предлагаемых услуг адвокатов, в том числе и известных в стране, супруги Десяткины отказались категорически, заявив, что единственный человек в этом мире, которому они могут доверить свою судьбу, и кто способен доказать их невиновность – это проживающий и работающий за границей доктор права Владислав Игоревич Наконечный…»

Примечания

1

Прекрасная девушка-рассказчица из книги восточных сказок «Тысяча и одна ночь»

2

Уникальное по мощи и последствиям природное событие – падение метеорита необычно большого размера 30 июня 1908 г. в болотах бассейна реки Подкаменная Тунгуска Красноярского края Российской Федерации

3

Районный отдел внутренних дел (милиции)

4

«Мокряк», «мокруха», «мокрое дело»… – убийство (жаргон);

5

Изнасилование с угрозой убийством (ч.2 ст.117 УК РСФСР – Уголовного кодекса Российской Федерации тех лет), влекущее наказание от пяти до десяти лет лишения свободы.

6

Изолятор временного содержания, ранее называвшийся КПЗ – камерой предварительного заключения

7

Действовавший на момент описываемых событий Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации

8

«Гостить у хозяина» – отбывать срок заключения (жарг.)

9

Обжалование вынесенного судом, но ещё не вступившего в законную силу приговора по уголовному делу. В описываемые годы «кассационный» срок составлял семь дней, и вовремя поданная жалоба приостанавливала исполнение приговора;

10

Обжалование вступившего в законную силу судебного приговора, не приостанавливающее его исполнение.

11

Вилен – В.И.Лен… – инициалы и первые три буквы псевдонима «вождя мирового пролетариата» Владимира Ильича Ленина (1870-1924 гг.)

12

Иисус Христос, согласно библейской легенде, был распят в возрасте тридцати трёх лет

13

В данном случае: охотовед – специалист по организации охоты, охране и воспроизводству фауны

14

Коммунист. партия Советского Союза – в соотв. со ст.6 Констит. СССР 1977 г. руководящая и направляющая сила советского общества, нацеленного на построение «светлого будущего всего человечества» – коммунизма

15

Вышинский Андрей Януарьевич (1883-1954 гг.), занимавший должность прокурора СССР с 1935 по 1939 гг.

16

ст.93-1 действующего в те годы УК РСФСР, предусматривавшая за хищение государственной собственности в особо крупных размерах, независимо от способа хищения, наказание вплоть до смертной казни. Особо крупные размеры, по сложившейся в СССР судебной практике, начинались от 10 тыс. руб.

17

Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза

18

Инфантилизм – поведение взрослого, сходное с поведением ребёнка, патологически замедленное взросление

19

Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту – всесоюзная полувоенная общественная организация с мощной собственной материально-технической базой, способствующая военно-патриотическому воспитанию молодёжи, подготовке её к службе в армии

20

Популярнейший в сельских районах СССР, но к 1980-м годам уже явно устаревший легковой автомобиль-«вездеход» «ГАЗ-69» производства Горьковского автозавода

21

Под этой фамилией в годы Великой Отечественной войны 1941-45 гг. действовал профессиональный советский военный разведчик Максим Исаев – главный герой популярного телесериала «Семнадцать мгновений весны», сумевший внедриться в высшие сферы немецко-фашистской разведки. Синоним слова «супершпион».

22

Праздничная скатерть у некоторых, в основном тюркских, народностей, атрибут пышных пиршеств, гостеприимства

23

Добытчики мумиё, представляющего из себя многолетние твёрдые смолянистые, горькие на вкус образования чёрного цвета, накапливающиеся на шершавых стенах некоторых пещер Тибета, Алтая, Тянь-Шаня. В народной медицине мумиё применяется как высокоэффективное средство для сращивания костей после переломов и прочих травм, лечения язв и т.д.

24

Родиола розовая – корень, внешне очень похожий на жень-шень, применяется для изготовления медпрепаратов тонизирующего действия, предпочтительно в целях повышения общего жизненного тонуса, умственной работоспособности и половой активности

25

Нат Пинкертон – вымышленный литературный персонаж XIX века, великий сыщик, имя которого стало нарицательным;

Аллан Пинкертон – реальная историческая личность, владелец знаменитого американского сыскного бюро XIX в. (Дикий Запад).

26

В годы Советской власти (1925-91 гг.) – Государственная библиотека СССР им. В.И.Ленина (г. Москва), ныне Российская государственная библиотека, имеющая в своих фондах, помимо уникального собрания литературы всего мира, также уникальное собрание научных трудов, в том числе диссертационных работ, чем широко пользовались соискатели учёных степеней, приезжая со всех концов страны позаниматься в читальных залах библиотеки для наилучшей подготовки к защите собственных кандидатских и докторских диссертаций

27

Дзержинский Феликс Эдмундович (1877-1926 гг.) – один из ближайших сподвижников «вождя мирового пролетариата» и организатора октябрьской революции 1917 г., основателя советского государства В.И.Ленина. Занимал в революционном правительстве посты наркома (народного комиссара) внутренних дел, наркома путей сообщения и председателя ВЧК (Всероссийской Чрезвычайной Комиссии) – предтеча Комитета государственной безопасности (КГБ), после распада Советского Союза реорганизованного в Федеральную службу безопасности (ФСБ) России. Автор известного изречения «Чекист – это человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками»

28

Улугбек Мухаммед Тарагай (1394-1449 гг.) – узбекский астроном и математик, внук Тимура (Тамерлана), правитель Самарканда с 1409 г., основатель знаменитой самаркандской обсерватории

29

Кавказский виноградный или цитрусовый самогон

30

Районный узел связи

31

Кустодиев Борис Михайлович (1878-1927) – русский художник, мастер собирательных женских образов в портретной живописи. Наиболее знаменитые его работы этого жанра – картины «Купчихи» (1912 г.), «Купчиха», «Красавица» (1915 г.)

32

Популярнейшая в те годы марка навесного лодочного мотора

33

Литературный персонаж, герой произведений шотландского и английского писателя XIX-XX вв. Артура Конана Дойла (1859-1930 гг.) – знаменитый сыщик, частный детектив, блестяще раскрывающий самые запутанные преступления

34

Подписанный, заверенный чистый бланк, который можно заполнить произвольно (франц. яз.); в переносном смысле – наделение неограниченными полномочиями

35

Понимаешь (нем. яз.) – в данном случае использовано персонажем как шутливое выражение

36

Не понимаю (нем. яз.) – в данном случае машинальный ответ на шутку

37

Работник милиции (жарг.)

38

парень, юноша – устаревший, использовавшийся преимущественно в сельских местностях термин украинского происхождения, синоним слову «хлопец»

39

Альберт Эйнштейн (1879-1955 гг., Германия, Швейцария, США) – лауреат Нобелевской премии, учёный с мировым именем, сыгравший огромную роль в развитии современной физики. Создатель ряда научных теорий, одна из которых, – теория относительности, – является по существу общей теорией пространства, времени и тяготения.

40

Имеется в виду обещание советскому народу построить коммунизм к 1980 году, провозглашённое Никитой Хрущёвым (1894-1971 гг.) – с 1953 г. 1-м секретарём ЦК КПСС и одновременно в 1958-1964 г. председателем Совета Министров СССР. В 1964 г. Хрущёв был отстранён от управления государством «за субъективизм и волюнтаризм».

41

Элитные охранные и карательные немецкие подразделения, «прославившиеся» в годы второй мировой войны 1939-1945 гг. особой жестокостью;

42

Немецко-фашистский концентрационный лагерь, в котором с 1937 по 1945 гг. было замучено и уничтожено 56 тысяч заключенных 18 национальностей.

43

Богиня утренней зари (древнерим. мифол.)

44

Стаханов Алексей Григорьевич (1905-1977 гг.), – Герой Социалистического Труда. В 1935 г., будучи шахтёром-забойщиком, установил мировой рекорд по добыче угля, перевыполнив дневную норму на 1350%. Синоним понятию «трудовой героизм». Позже появились версии о фальсификациях данного «героизма».

45

Князь Шарль-Морис Талейран-Перигор (1754-1838 гг.) – французский дипломат, министр иностранных дел при дворе Наполеона Бонапарта. Прославился чудовищной хитростью, беспринципностью, коварством и мздоимством, а также вопиющим предательством по отношению к своему благодетелю-императору.

46

Горбачёв Михаил Сергеевич (род. в 1931 г.), – советский и российский государственный и общественный деятель, Генеральный секретарь ЦК КПСС (Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза) в 1985-91 гг., президент СССР (Союза Советских Социалистических Республик) в 1990-91 гг., «автор Перестройки», приведшей к разрушению в 1991 г. СССР как державы с распадом на 15 суверенных государств.

Content

Юрий Темирбулат-Самойлов
Червонец

Примечания