Юрий Темирбулат-Самойлов

Интернатские. Сентиментальность в бою неуместна

Пролог. СТРАННОЕ РЕШЕНИЕ

Хлёстко и неожиданно, как выстрел в спину, ударила команда:

– Отставить!

И звено пятнистых «крокодилов»[1], которые спустя мгновение должны были ракетным ударом превратить в мелкое крошево глинобитные дома, за дувалами[2] которых затаились остатки потрёпанной душманской банды, без единого залпа резко разошлось вправо-влево, потянуло вверх, уходя от возможного обстрела с земли.

Увы, разошлись вертолёты хотя и грамотно, но не синхронно. Всего на секунду растерялся пилот идущей справа машины, изумлённый нелепейшей в данной ситуации командой ведущего – полковника Сухорукова, и даже такая краткая заминка обошлась дорого: из-за ближайшего дувала ударил ДШК[3] молниеносно среагировавших на неё «духов». Замешкавшаяся «двадцатьчетвёрка» от прямого попадания в одно из немногих уязвимых её мест завалилась набок и, с трудом кое-как выровнявшись, стала стремительно терять высоту. Всё ещё вращающиеся лопасти несущего винта сыграли в какой-то степени роль парашюта, несколько притормозив падение. Но на склоне горы их мощные удары о каменистый грунт перевернули бронированную «летающую крепость» как детскую игрушку. Веером разлетелись обломки лопастей и камни, вертолёт плотно окутался то ли дымом, то ли пылью и, крутнувшись вокруг своей оси, замер.

– …твою мать! Что же это? М-м… только бы ребята уцелели! Только бы уцелели… хрен с ней, с машиной, железякой… пойду под трибунал, хрен с ним, с трибуналом! Но только бы ребята уцелели…

Полковник Сухоруков повторял эти слова как заклинание, как молитву, пока его вертолёт кружил над местом падения товарищей, готовый разнести в клочья, испепелить любого чужака, который посмеет приблизиться к ним. Наконец пилоты увидели, как из разбитой и уже явственно дымящейся машины выбрались двое, прохромали, поддерживая один другого, вниз по склону, под защиту больших валунов.

Минут через тридцать в воздух, под прикрытием всё ещё барражирующего «крокодила», поднялся «МИ-8», вызванный Сухоруковым и подобравший на борт экипаж подбитой «двадцатьчетвёрки». Оба вертолёта сделали прощальный круг над догорающим собратом и взяли курс на базу.

С борта «восьмёрки» доложили: раны спасённых пилотов, к счастью, неопасны – один отделался переломом руки и нескольких рёбер, второй и вовсе царапинами да ушибами.

Полковник облегчённо вздохнул и коротко бросил в ответ:

– Принял.

Второй пилот покосился на командира. Призадумался. Сухоруков не просто первый пилот в их экипаже. Он – командир полка, один из самых опытных и авторитетных советских военных лётчиков в Афганистане. Что заставило его, образцового офицера, уклониться от выполнения боевой задачи, прекратить атаку, подвергнув тем самым смертельному риску своих боевых друзей, подчинённых, жизнь которых берёг всегда пуще глаза?..

Полковник заметил недоумённый взгляд. Он понимал, какие мысли гложут сейчас товарища и тех, кто летит в «восьмёрке».

Но что он мог сказать?

Даже если б кто-то из них и обратил внимание на лохматую пастушескую собаку, мечущуюся на привязи у дерева во дворе хибары, и две детские фигурки, мчащиеся, спотыкаясь, к ней на помощь под нарастающий грохот страшных железных «летучих драконов»… но и тот вряд ли понял бы, что стрелять в сторону этих фигурок для Сухорукова было равносильно стрельбе в самого себя.

Однако, чувства чувствами, а война есть война. Здесь не до сантиментов.

Нелогичное в глазах всех участников этого боевого вылета решение

Сухорукова стоило полку вертолёта и боеспособности двоих офицеров. А сколько ещё бед могут причинить уцелевшие душманы?..

И никому ничего тут не объяснишь. Да и можно ли «объяснить» целую жизнь?

Глава 1. УРА, ПРИЕХАЛИ!

(как иногда северяне попадают на юг)

Ранним утром 17 октября 1964 года Илюха и Колюха ступили, наконец, на долгожданную узбекскую землю. Позади трое суток увлекательнейшего путешествия в плацкартном вагоне пассажирского поезда «Красноярск – Ташкент».

После дремучей сибирской тайги, где братья-близнецы безвылазно прожили первые девять лет своей жизни, всё увиденное в пути казалось им настолько ярким и романтичным, что оба почти не спали эти трое суток, уделяя отдыху лишь вторую половину ночи, когда их детские организмы уже не справлялись с усталостью от переизбытка впечатлений.

Изобилие овощей и фруктов, а также иных, ранее неизвестных Илюхе и Колюхе лакомств, наперебой предлагаемых во время остановок поезда весёлыми доброжелательными торговцами, в сочетании с необычайно тёплой солнечной погодой создавало ощущение сплошного праздника. Навеянное окружающей действительностью праздничное настроение поддерживал у мальчишек, насколько мог, и их отец Николай Захарович – овдовевший с год назад сухощавый жилистый мужчина неопределённого возраста, почти безотрывно прикладывавшийся к стакану с мутно-бурого оттенка «красным плодово-ягодным» вином и все перерывы между этим питием куривший в тамбуре вагона «термоядерные», издающие смрадный дым сигареты «Спорт». По мере воздействия гремучей смеси суррогатного алкоголя с крепким табаком на и без того постоянно взбудораженные с некоторых пор душевные струны Захарыча, как по-простецки называли его все вокруг, он с каждой остановкой поезда становился щедрее, покупая больше и больше фруктов и одна вкуснее другой сладких диковинок, а к вечеру уже не сдерживал слёз жалости к рано потерявшим мать сыновьям и к самому себе.

– Эх, ребя, сиротинушки мои-и! – сгребал близнецов в охапку подвыпивший Захарыч. – Знала бы ваша мамка…

Запнувшись на этой фразе, он поворачивался к соседям по вагону и заплетающимся языком горделиво похвалялся:

– Н-на одни пятёрки ведь учатся, д-даром что без матери! А чё, могу табеля показать… и-и-эх!

И начинал сумбурно искать, в каком же чемодане спрятаны школьные документы сынишек. Соседи принимались укладывать его в постель и, медленно засыпая, он долго ещё бормотал себе под нос одну и ту же песню:

– Ух, ты-ты, ах ты-ы,

Наши космонавты-ы!

Илюха с Колюхой, как и множество их сверстников той поры мечтавшие стать космонавтами, в такие моменты страстно хотели только одного – чтобы батя как можно скорее отключился и перестал вторгаться своими пьяными завываниями в их светлую мечту о самой мужественной в мире профессии.

Удостоверившись, что Николай Захарович, наконец, уснул, братья выходили в тамбур и дожидались ближайшей остановки поезда. Во время стоянки они вместе с кем-то из взрослых попутчиков бродили в густеющих сумерках по перрону, праздного любопытства ради приценивались ко всем подряд товарам, щедро разложенным на ящиках и коробках вдоль состава, затем возвращались обратно в вагон, надолго, позёвывая, прислонялись к какому-нибудь окну и только поздно-поздно, уже вконец обессиленные, залезали на свои верхние полки спать.

Когда всякое движение в вагоне замирало, и стук колёс становился более отчётливым, в ритм этого стука начинала вкрадчиво вплетаться своеобразная мелодия – то тут, то там всё чаще раздавались посапывания, похрапывания, покашливания. Сначала чуть слышно, дальше – смелее и, в

конце концов, эта ночная симфония-какофония достигала таких децибел, что

даже пьяненький Захарыч, нервно пробудившись, отчасти трезвел, вставал, чертыхаясь, с постели и, тихо матерясь, шёл в полутёмный тамбур курить.

Повторно он, как правило, не засыпал очень долго – тяжёлыми были его думы. Только теперь, оставшись один на один с детьми, домашним хозяйством и жизнью в целом, бесшабашный и безалаберный по натуре Николай начал, наконец, понимать, каким незаслуженным счастьем обладал совсем недавно, и чего лишился безвозвратно и невосполнимо. Периодически в последние годы поколачивая, по пьяному делу, на глазах маленьких детей свою слывшую когда-то красавицей жену, он не задумывался о бренности бытия. А зачем? Жизнь-жистянка так безмятежна! – особенно если не заморачиваться излишними философствованиями вроде «что хорошо, что не очень, а что совсем плохо»…

Обычно, раз в неделю-две-три, сойдя на берег после очередного многодневного рейса, моторист речного буксирного катера Николай, или, по-местному, Кольша Сухоруков тут же одаривал добрую половину посёлка добытыми «в походе» дичью и красной рыбой, не отказываясь ни от одной из чарок, – одна другой полнее, – подносимых ему в ответ на столь щедрые подарки. Порог собственного дома перешагивал в последнюю очередь, почти всегда уже с пустыми руками. И неизменно обнаруживал хмельным взором чистоту и порядок в доме, ухоженных сытых детей, накрытый к его появлению по торжественному, с бутылочкой, стол…

А осенью, по окончании навигации, выходя в продолжительный межсезонный отпуск, Сухоруков раз за разом с одинаковым успокоением убеждался, что и нынче ему, слава те, Господи, не нужно напрягаться для встречи с суровой зимой: дрова для дома и бани, сено для коровы, корм для кур заготовлены в достатке, подполье ломится от запасённых хозяйкой лесных даров – грибов сушёных, солёных и маринованных, ягод и их производных в виде варений и компотов, кедровых орехов, из шишек повынутых и на жару прокалённых, а также от завезённых потребкооперацией и в достатке закупленных той же неутомимой хозяйкой консервированных даров садов и огородов южных районов страны. Словом, существовалось Николаю с такой хозяйственной и надёжной подругой жизни настолько легко и спокойно, в полном смысле припеваючи, что со временем он вконец обленился, начисто отвыкнув что-либо делать по дому. А если и брался изредка наколоть дров или запрячь позаимствованную в рыбзаводской конюшне лошадь для привоза кадушки-другой воды из проруби, то опять же в охотку, для разминки. От скуки, правда, время от времени подрабатывал: за полтинник или рубль подшивал желающим прохудившиеся валенки. Чаще же долгими зимними вечерами, попивая изготовленную и запасённую впрок супругой (и когда всё успевает?) брагу-медовуху, играл с детьми-близнецами и с их друзьями-пацанятами в шашки, или с забредающими мимоходом на огонёк соседями в более взрослые картёжные игры – в подкидного дурачка, например, пьяницу, и прочее. При этом он не удосуживался обратить внимание на здоровье своей работящей «второй половины», год от года становившееся всё хуже, а в последнее время и вовсе таявшее как льдинка, выброшенная на солнцепёк.

С наступлением стабильных холодов, когда большой снег плотно и надолго окутывал землю, в разных концах посёлка – то здесь, то там – начиналась довольно частая ружейная пальба, не утихавшая по многу дней подряд. Таким нехитрым способом местные жители по устоявшейся с давних времён таёжно-охотничьей привычке «резали» откормленных к зиме поросят. Когда стрельба сходила на нет и с засолкой-заморозкой свинины на зиму было покончено, население посёлка дружно впадало в длительный весёлый загул вплоть до новогодних праздников, после которых не особо-то расслабишься – пора будет браться за подготовку плавсредств и оснастки к очередной речной навигации и рыболовному сезону. Из дома в дом ходили друг к другу в гости целыми семьями. Гулянки с песнями и плясками под патефон или новомодную радиолу, где таковые имелись, а чаще под исконно русские гармошку или балалайку шумели порой до утра. Нередко эти пиршества увенчивались пьяным мордобоем, считавшимся здесь делом житейским. Тут же, за очередной бутылкой, и мирились, зла друг на друга не держали – слишком тесен был их мирок, чтобы всерьёз враждовать: всего-то три десятка изб, затерянных в необозримой тайге. До ближайшего хотя бы подобного этому населённого пункта – десятки километров лесом или берегом. Об асфальте в этих краях многие, особенно старые да малые, и понятия не имели, не говоря уж о железной дороге, которую местное большинство видывало только в кино или во время редких отпускных, ещё реже командировочных выездов «на материк» – в другие области и края страны, и ближайшая ветка которой пролегала в полутора тысячах километров отсюда, аж почти в самом Красноярске. Летом очень уж желающих попутешествовать и имеющих на то финансовые возможности выручал огромный енисейский флот, а вот зимой, когда река на семь-восемь месяцев одевалась в прочный ледовый панцирь, реальная связь с внешним миром, не считая радио, оставалась лыжами да санями по заснеженному речному льду, и ещё – воздухом. Но до ближайшего аэропорта – опять-таки многие километры, а на лыжах не каждый способен уйти далеко. Вот и, хочешь, не хочешь, а довольствовались большую часть года тем немногочисленным обществом, какое уж Бог послал.

Кольша Сухоруков, будучи, несмотря на мелковатую собственную фактуру, в трезвом виде достаточно смелым и умелым участником всяческих состязаний, включая силовые, на гулянках всё же регулярно оказывался в числе битых. Причина проста как жизнь рыбака: он при равных, а то и меньших дозах выпитого быстрее, однако, и сильнее других пьянел, да не просто пьянел, а натурально дурел, неуловимо теряя ориентировку во времени и пространстве, становился невменяемым и неуправляемым, материл всех без разбору и, сам еле держась на ногах и с заплетающимся языком, допускал такие наскоки и оскорбления в адрес присутствующих, что не влепить ему за то хотя бы затрещину мог разве только безрукий. В

посёлке безруких не было.

После каждой подобной гулянки Кольша тяжко страдал похмельем и на

сутки-двое впадал в глубокую депрессию. Выходил из депрессии одним и тем же способом – бил смертным боем жену, с остервенением вымещая на ней досаду от унизительных своих фиаско в гуляночных перебранках с поселковыми мужиками. Опомнившись, всякий раз плакал и просил прощения, помогал вечно трясущимися руками (эту непонятного происхождения, не прекращающуюся уже много лет, особенно усиливающуюся в состоянии похмелья дрожь он шутя объяснял тем, что «в детстве кур воровал») залечивать синяки и ссадины на лице и теле избитой им супруги, пытался задобрить видевших всё это плачущих малышей мелкими подарками вроде самодельных игрушек. А со следующего перепоя всё начиналось сызнова.

Землякам Сухоруковых сложно было понять, почему эта общительная женщина с лучшим среди местных певуний голосом и самой стройной в посёлке фигурой какой уже год подряд терпела такое от никчёмного мужичонки, почти бесполезного для семьи, вела себя в его присутствии до странности тихо и безропотно. Почему даже не пыталась что-то, как-то изменить, защитить себя от унижений, а детей от вынужденности видеть то, от чего на всю жизнь могут остаться заиками. Загадку эту посёлок не мог разгадать и после её смерти от неизлечимой, вызревшей исподволь болезни в самом интересном для женщины возрасте. Писатели в книжках о подобных случаях пишут просто: «…тайну унесла с собой в могилу».

Думали поселковые жители разное, согласно сходясь мыслями в одном: отмучилась, бедняжка… а её мужа, теперь уже вдовца Кольшу-Николая после похорон, не сговариваясь, возненавидели всем миром. От этой ненависти он и бежал без оглядки сразу, как только у сыновей-близнецов закончился учебный год.

Глава 2. ОНА

Первое впечатление от нового местожительства было для Илюхи с Колюхой не менее отрадным, чем от всего трёхсуточного путешествия.

Когда, не доезжая пару перегонов до Ташкента, поезд на несколько минут остановился у станции без вывески, но с красивым узорчатым орнаментом на стенах крохотного весёленького вокзальчика, они быстренько помогли отцу выгрузить из вагона на пыльный перонный асфальт чемоданы и узлы с вещами, и принялись во все глаза и уши вникать в окружающую экзотику.

Несмотря на ранний час, на привокзальной площади заштатного среднеазиатского городка уже бурно кипела жизнь. Большую часть площади занимал по-восточному пёстрый базар с густой, движущейся одновременно во всех направлениях толпой покупателей в разноцветных, похожих на праздничные, одеждах, и с не менее многоцветным в одеяниях, таким же активным полчищем сидящих и стоящих за прилавками, под навесами с изобилием овощей, фруктов и иной разной разности или просто у бахчевых развалов продавцов. И те и другие, – не знающие, казалось, никаких бед и кручин, а одержимые одной лишь заботой, как не проспать очередной базарный день, – громко разговаривали, смеялись, торговались, спорили наполовину по-русски, а наполовину – на разных незнакомых пока Илюхе с Колюхой языках. Над всем этим красочным столпотворением разливалась в пространстве мелодичная, непонятно откуда происходящая музыка.

Прямо напротив здания вокзала, с противоположной стороны площади высился огромный плакат, напоминающий нечто виденное близнецами ранее на картинках в школьных учебниках или книгах о войне, где нарисованный солдат в будёновке ёёёёсо звездой спрашивал, все ли записались на войну добровольцами – исполинского роста богатырски сложенный мужчина со строгим лицом, в тюбетейке и синем механизаторском, как у некоторых сибирских трактористов, комбинезоне указывал пальцем на Илюху с Колюхой и грозно вопрошал, согласно тексту внизу плаката: «Сколько ты собрал сегодня хлопка?»

Братья Сухоруковы имели довольно смутное представление о хлопке вообще, и никак не могли взять в толк, почему они должны его ещё и собирать. Где-то в уголках их детской памяти промелькнул, правда, отрывок из школьного стихотворения, в котором бодро говорилось о том, что, мол, «загорелые узбечки быстро хлопок соберут», но представляли они себе это растение либо экзотическим фруктовым с вероятно очень вкусными белыми плодами, либо декоративно-цветочным. Отец прервал размышления мальчишек сильно разочаровавшим их пояснением:

– Хлопок, ребя, это просто вата, которая растёт в поле на кустах.

– Фи, Колюх, ты веришь, что вата, да может расти на кустах, как смородина? – возмущённо фыркнул Илюха.

– Обманули дурака на четыре кулака, Илюх, – пренебрежительно хмыкнул в поддержку брата Колюха. – Поверь в кусты, а тебе тут же сказанут, что она, мож, ещё и на деревьях висит, как кедровые шишки. Идёшь по лесу, а кругом – вата, вата, одна только вата… прям Новый год, как у нас на утренниках было в садике да в школе.

– Да-а, Колюх, хлопок – это что-то пошибче, чем просто вата. А её, вот

крест на пузе, где-нибудь на городских фабриках делают. Кто-то у нас даже брехал, что из пороха.

– Дурень, наоборот порох из ваты делают! Спорим?

– Вон, посмотрите, – терпеливо объяснял иронизирующим сыновьям Николай Захарович, – колёсный трактор тянет буксиром прицепленные одна за другой сразу три полные тележки. Смог бы он утащить в один загруз столько брёвен или рыбы?.. А тут в лёгкую управляется. Так вот, белый груз в тележках – это и есть хлопок, то бишь вата. И везёт он этот груз с поля, наверное на склад. А видите, вдоль всей дороги в пыли беленькие хлопья? Подите-ка, пощупайте!

Илюха и Колюха побежали, подобрали несколько долек, по форме как мандариновые, нежнейшей ваты с твёрдыми комочками семян внутри. Представили, что, возможно, в скором времени им придётся, выполняя указание и под строгим надзором дядьки с плаката собирать в придорожной пыли по крохам этот хлопок, и приуныли. Из грустной задумчивости их неожиданно вывел громкий прерывистый, малоприятный, похожий на скрежет металла, звук за спиной. В страхе оглянувшись, увидели ушастое животное, похожее на маленькую лошадь, только слишком уж тощее даоблезлое. Из его разинутой пасти и раздавался этот скрежет-хрип.

– Осёл, что ли?

– По-моему, да. Но, кажись, больной…

– Вот так, ребя, орёт настоящий азиатский ишак, – услышали браться голос неотлучно следовавшего за ними отца. – А, знаете-ка, что? Давайте, пока я тут вещички наши покараулю, сбегайте на базар, поглядите, как много здесь интересного, не то, что на Севере. Тут арбузы-дыни даже дешевле, чем у нас осетрина, которая вам до смерти надоела. Купите себе что-нибудь, газировки в ларьке попейте. Потом, когда вернётесь, покараулите вещи заместо меня, а я, может, тоже захочу чего-нибудь. Но, сначала вы – вам всё это впервой, а мне не в диковинку, бывал уже в этих краях… потерплю.

Прогулявшись по базару и получив от этой прогулки массу положительных эмоций, честно потратив выданные им по двугривенному на брата – полакомившись в пределах этой суммы и петушками-леденцами, и газировкой, купив по стакану так непохожих на привычные кедровые орешки подсолнечных семечек, мальчишки дисциплинированно сменили отца на его вахте по охране вещей. А тот со словами «что-то нас долгохонько не встречают, пойду-ка тоже разомнусь малость» нетерпеливо, почти бегом, направился к центру базара, где толпились в основном мужчины. Сердца Илюхи и Колюхи сжались, почуяв неладное: с такой прытью отец в своей жизни, сколько они себя помнили, стремился только к одному – к выпивке. Правда, эту его страсть в последнее время, что было замечено главным образом в период вдовства, почти догоняла ещё и другая – жадная тяга к ненавистным для близнецов после смерти матери незамужним женщинам, по понятным причинам более доступным для общения. Чувство не обмануло братьев ни в том, ни в другом: оба несчастья – вино и женщина, словно сговорившись, оказались одновременно в одном месте.

С рекордной скоростью преодолев расстояние до одного из ларьков, где

продавалось в розлив спиртное с незамысловатой закуской, Сухоруков приобрёл пару стаканов дешёвого вина и торопливо, давясь, будто за ним кто-то гонится и вот-вот отберёт купленное, выпил их «дуплетом», без передышки, оба подряд. Помешкав, махнул рукой, купил и такими же торопливыми крупными глотками опустошил ещё один.

Наблюдавшие за отцом Илюха и Колюха видели, как он, рассуждая о чём-то сам с собой, отошёл от ларька и встал в очередь за шашлыком. Забыв о вещах, мальчишки устремились к отцу, чтобы попытаться предотвратить очередной его загул. Когда приблизились, он уже успел отовариться несколькими шампурами с насаженными на них по пять-шесть кусочков румяного мяса и, увидев сыновей, протянул каждому по шампуру со словами:

– А вот это, ребя, настоящий узбекский бараний шашлык!

Илюха с Колюхой послушно и с удовольствием изготовились принять в руки аппетитно пахнущее ароматным дымком жареное чудо, не попробованное ими ещё ни разу в жизни, но… их опередили. В самый приятный, предвкушающий изысканное угощение момент из толпы раздался не менее резкий и громкий, чем «песнь» ишака, женский окрик:

– Не успел приехать, а уже, смотрю, деньги транжиришь, как вертопрах загулявший! Ох, жизни, жизни-и…

К Николаю Захаровичу подскочила невысокая, одетая в грубую рабочую робу, но миловидная лицом и изящная статью, которой не могла скрыть даже сугубо мужская спецодежда, черноглазая женщина, по-хозяйски забрала из его рук весь купленный им шашлык, быстро сняла с шампуров кусочки мяса в развёрнутую газету и, так же быстро завернув, спрятала в сумку.

– М-мария?! А чё так долго не встречаешь? – растерянно, как пойманный на чём-то предосудительном, пробормотал Сухоруков.

– В ночной смене задержалась. Вишь, даже переодеться не успела. Ну, пойдём. Где вещи-то?

– П-пешком?

– А ты что, миллионер капиталистический, денежек лишних полна мошна? То-то в разгул с самого утра вдарился… поглядите на него!

– Так ты следила за нами, что ли?..

– Вот ещё! Больно надо… – пренебрежительно хмыкнула женщина. – Случайно увидела. Да и несёт от тебя за километр, захочешь – не скроешь.

Илюха с Колюхой приговорённо переглянулись: это была Она. Та, о встрече с которой они старались не до последней минуты.

– Ну, ладно тебе, М-мария, на новом месте не такой уж и грех остограмиться в честь благополучного прибытия… – тяжеленные чемоданы в руках Николая Захаровича не оставляли ему сил на активный диспут со спутницей, и голос его звучал с каждой фразой всё примирительнее.

– Не грех, если по-человечески, за столом да не в однова… эх, жизни, жизни-и…

Какое-то время шли молча, не находя слов, как гладить конфуз первых минут встречи. Встречи, что ни говори, а долгожданной, во всяком случае, для взрослых.

– М-мария! Вот мои орлы, п-познакомься: Илья и Николай. Круглые отличники оба, даром что… – решившись прервать неприлично затянувшуюся молчаливую паузу, начал суетливо говорить и осёкся на полуслове, проглотив ненужный в эту минуту остаток привычной в последний год фразы Сухоруков. – А это, ребя, ваша новая, значит, это… мамка. Она, значит, это… будет вам варить и стирать, и вы её тоже уважайте.

Женщина, спохватившись, сбросила с лица раздражённое выражение и расплылась в приветливой, но всё же заметно искусственной улыбке:

– Гляди-ка!.. Мальчишки, а хорошо учитесь. А то в пятёрошниках всё больше, говорят, девчонки ходят. Молодцы-ы! Не в отца, как будто… Сейчас придём домой, попьём чаю, я дам вам двадцать копеек, сходите в кино.

Братья одновременно сглотнули слюну, надеясь, что до чаепития шашлык ещё не совсем остынет в сумке этой сразу не понравившейся им, причём, судя по некоторым нюансам её поведения, взаимно, обманчиво яркой, как вредная для растений на самом деле бабочка, тётки. Не знали простодушные мальцы, как глубоко заблуждаются в своей надежде: шашлыка, и не только этого остывающего в сумке Марии, а как такового вообще, им не придётся отведать ещё о-очень долго… Сегодня же, когда Она привела их в домишко с двориком, посередине которого под ветвистым деревом сидел на цепи угрюмый серый пёс-волкодав, проявивший ноль внимания к гостям, и усадила за небольшой, кустарного производства кухонный стол, пришлось довольствоваться, как и было без лишнего, в общем-то, вранья обещано, «голимым» чаем. О еде речь почему-то не шла.

– А как собаку звать? – скромно-вежливо подал голос, чтобы хоть о чём-то говорить за каким-никаким, но всё же угощением, один из братьев.

– Да как хотите, так и зовите, хоть Барбосом. Мне его старый хозяин, когда дом покупала, даром отдал, хитрюга – подозреваю, что в нагрузку, как некоторые магазины иногда в довесок к хорошему продукту принудительно сбывают всякую несъедобную уже, залежалую дрянь или просто неходовой товар. Не хочешь, дескать – не бери, тогда совсем ничего не получишь… Бестолковая собака, не лает ни на кого, только зря хлеб жрёт.

К чаю Она, всё же проявив, не сразу, правда, а по небольшому размышлению, какое-то подобие хлебосольства, выдала каждому ровно по три куска комкового сахара и поставила на стол тарелку с нарезанным, – судя по тому, что в течение ночи дома никого не было, – ещё вчера чёрным хлебом, развернула пачку подтаявшего сливочного масла (ну, это уже хоть что-то, – внутренне вздохнули младшие Сухоруковы, – а не просто водичку с заваркой хлебать). Масло на хлеб намазывала всем сама, тончайшим слоем – по всей видимости, опасаясь за его перерасход. Столкнувшись взглядом с не обещающим ничего хорошего убито-тоскливым выражением на лице Сухорукова-старшего, сжала губы, поднялась с места, сходила в соседнюю комнату, откуда вернулась с чекушкой водки «Московская» в руках.

– Хотела на вечер к праздничному ужину в честь встречи приберечь, но ладно уж, начнём отмечать приезд прям щас. А чего ждать?

Налив себе и Сухорукову по рюмке и спрятав бутылку в стол, Она достала оттуда же пару мелких солёных огурцов на блюдечке, чокнулась с номинальным главой свежеиспечённого семейства и преувеличенно бодро выпила первой.

Илюха с Колюхой, не допив свой чай, с молчаливого разрешения взрослых встали и пошли во двор, держа руки в карманах, чтобы не было заметно спрятанные в них куски хлеба, которые они успели стянуть со стола, пока хозяйка ходила за бутылкой. Один кусок предполагался для знакомства со скучающим во дворе псом, другой братья планировали съесть сами. Но, увидев, как пёс набросился на горбушку хлеба и мгновенно проглотил её, отдали ему и второй кусок, приговаривая:

– Барбос, Барбосик!

Пёс без возражений принял новую кличку и отзывался потом на неё, как будто другой никогда и не было.

Помня об обещании их новой «мамки» дать им денег на кино, Илюха с Колюхой скоренько разыскали по расспросам у прохожих клуб «Юлдуз», что в переводе с узбекского, как им объяснили, означает «Звезда». Через час начинался двухсерийный фильм «Три мушкетёра», а значит, на билеты понадобится уже не двадцать, а вдвое больше – целых сорок копеек на двоих. Домой шли, затаив дыхание: дадут – не дадут? Обошлось… Она молча выдала мальчишкам требуемую сумму, с силой захлопнула за ними дверь и заперла её изнутри на крючок.

– Устала, спать хочет, всю ночь, ить, мантулила на работе, – пытались обмануть сами себя Илюха с Колюхой, – давай-ка, дадим ей отдохнуть, пошляемся после кина где-нибудь. Мож, с пацанами какими зазнакомимся, ежли морду, конечно, не набьют как новичкам. И батя как раз к ужину проспится. А коль влетит нам за не приход на обед, ну и пусть!

На том и порешили. Следующие несколько часов они были счастливы, насколько может позволить человеку быть счастливым полупустой желудок. Сначала в восторге от весёлых и опасных приключений непобедимого Д`Артаньяна и благородных его друзей мушкетёров, затем – от полной, никем не контролируемой свободы гулять одним в незнакомой местности. Изучив по окончании фильма немногочисленные центральные улицы и кварталы городка, в котором им теперь предстояло жить, братья принялись за окраины и окрестности, где успели вволю накупаться в оросительном канале, именуемом здесь «Большим Арыком». Правда, других купающихся не было ни души, видимо потому, что по местным понятиям на дворе стояла уже глубокая осень, почти зима. Но для северян Сухоруковых погода была расчудесной, а такой тёплой, как сейчас в Большом Арыке, вода в их родном Енисее не бывала никогда, даже в самой середине лета – в июле. На всё более настойчивые призывы желудка ублажить его чем-нибудь съестным, старались не обращать внимания. Ведь праздничный ужин, как было объявлено, всё равно никуда не денется, а что значит лёгкий временный голод по сравнению с прелестью познания окружающего мира? И они познавали этот мир как могли.

Тем временем дома происходило следующее.

– Долго ж, однако, ехал к своей невестушке, новобрачник херов, – обиженным тоном выговаривала Она Николаю, раздеваясь на его глазах смущённо, как действительно целомудренная невеста в первую свою супружескую ночь, – надо ж, целых полгода! Ох, жизни, жизни-и…

– К-какие полгода? Побойся Бога! Всего-то четыре месяца, бляха-муха.

– Всего-о? Да любая, даже самая честная, на моём месте давно б уже нашла себе другого. И куда бы ты девался тогда с пацанами?

– Н-ну и н-нашла бы, н-ну и ссучилась бы, а мы б не пропали, – сиплым от нарастающего с каждым мгновением интимного возбуждения голосом, уже мало понимая, что говорит, рассеянно ответствовал Николай Захарович, всё менее и менее владеющий собой при виде её постепенно обнажающегося красивого тела. Когда же одна за другой, робко и оттого ещё более дразнительно оголились белые налитые груди с торчащими как у юной девицы сосками и чётко очерченными шоколадно-коричневыми

вокругсосковыми кружками, плоть его совсем уж напряжённо застонала изнутри, и он больше не мог, да и не хотел сдерживаться.

Она же, поначалу настроившись, было, на пассивный, со своей стороны лад в близости с невзрачным женишком, намереваясь по возможности отстранённо позволить ему быстро-быстро утолить его пыл измученного долгим воздержанием здорового мужика, дорвавшегося, наконец, до вожделенного и не запретного с этого момента женского тела, почти моментально, однако, поняла, что бегом да отстранённо не получится – недооценила она «молодого новобрачника». Тот оказался достойным партнёром – крепким, выносливым и опытным настолько, что незаметно для самой себя разохотившись и раскрепостившись, Она лихо скользнула от холодноватой скованности к давно не испытываемому ею безоглядному экстазу. Все её мысли куда-то совсем потерялись, а из чувств оставалось и работало сейчас лишь главное – женское чисто инстинктивное начало…

После одновременного у обоих бурного продолжительного оргазма они, потные, чуть отодвинувшись друг от друга и свободно распластавшись, уже как полноценные муж и жена законно не стесняясь друг перед другом своей наготы, тяжело дыша, медленно, не спеша приходили в себя.

– Н-ну ты, бляха-муха, и даёшь! Наперёд, в другие-то разы хоть кричи потише, а то соседи со всей округи сбегутся, подумают – режут кого, – восхищённо произнёс, наконец, он.

– Да и ты не промах! Хоть и выпимши… – любезностью на любезность отвечала Она. – А тверёзый-то, поди, и не так можешь жару поддать? Попробуем-ка в следующий разок без выпивки? Хочу спытать, каков мой мужчинка в полную силушку.

– Чего-чего?.. – удивлённый и крайне возмущённый таким неожиданно вопиющим умственным невежеством не примитивной вроде бы в остальном постельной партнёрши, Николай Захарович аж присел в кровати. – Да ты, милая, в рот тебе пароход, знаешь хоть, что весь смак, вся изюминка, вся ночная сила и доблесть мужика через это дело, через выпивон, только хлеще становятся? Да ни один султан в свой гарем без ста грамм шагу не сделает! Иначе бабы сомнут его как соломину.

– Что ты говоришь! Они, султаны-то, если хочешь знать, водки и вина совсем не пьют – вера ихняя не позволяет.

– Ну и хрен с ними, с султанами… подумаешь, вера… а я по себе знаю, что лучше, а что хуже, бляха-муха. Да у меня!..

– Ладно уж, вижу, что с твоей «соломиной» всё в порядке. Только где это ты научился так ловко с бабой управляться? Небось, гулял всю жизнь как кобель. Ведь твоя-то, говорят, совсем больная была?

– О ней давай сегодня не будем, – помрачнел он. – А вот я, бляха-муха,

было дело, – тут ты, можно сказать, угадала, – поколесил и покуролесил в своё время по Родине нашей бескрайней, будь здоров. Житуха, ох, и весёлая была! И где сколько детей успел наплодить, сам толком не знаю… Это потом уже, за десять лет Севера, подзахирел чуток. Но и то, как видишь, кое-что осталось. Аль, не почувствовала?

– Да уж почувствовала, не квёлая…

Помолчали, вспоминая каждый свою не так уж и давнюю молодость.

– Ну, а эти твои двойняшки, кто из них Илья-то, а кто – Николай?

– У Илюхи на щеке маленькая родинка. Он родился первым, на сколько-то там минут раньше, поэтому, хоть и любит больше книжки читать, чем командовать, но на правах старшего – за командира. Закон есть закон. Ты смотрела когда-нибудь фильмы про лётчиков? Хотя, за каким хреном тебе глядеть такие фильмы –первый твой был, кажись, военным летуном и про дела свои небесные тебе по любому докладал. Так вот, уточняю: когда истребители летают в паре, один из них обязательно ведущий, то есть главный на время полёта, а второй – ведомый, который должен слушаться ведущего. Это чтоб чётче боевая задача выполнялась, без разнобоя типа кто в лес, кто по дрова. Вот, и у моих так.

– Теперь уже, Бог даст, у наших, – в свою очередь тоже слегка погрустнела Мария. – Только бы матерью меня называли, чтоб никто здесь

не догадался, что я им неродная.

– Назовут, не боись! Если, конечно, сама ещё не растрезвонила, в рот

тебе баржу-плоскодонку…

– Что я, совсем уж дура стоеросовая? Говорю всем, будто бы первая приехала, чтоб дом купить, а мужик с детьми там, на Севере пока. Они у бабки под приглядом, а он – распродаёт скотину, другое добро, которое тащить сюда, за тридевять земель, куда дороже обойдётся, чем новое купить. Ну, а второй?

– А у Колюхи две макушки на голове, как у меня. Он – ведомый. Хотя он-то, как раз, куда командирестее своего старшего брательника. Больше, как настоящий мужик, тянулся всегда ко мне, отцу, чем к матери. Илюха – наоборот, бабий угодник. В общем, характеры разные, не перепутаешь.

Она томно, как и полагается в часы близости приличной жене-любовнице, желающей продемонстрировать мужчине удовольствие от нахождения с ним на одном ложе, полусмежила веки, раздумывая, однако, на тему, далёкую от интима: взаимоотношения с пасынками, скорее, предстоит налаживать в основном через Илюху как «ведущего». Это неплохо, поскольку иногда на этом можно будет и сэкономить – например, чтобы о чём-нибудь договориться с мальчишками, вместо двух пряников придётся израсходовать всего один. Что ж, первый маленький, но несомненный плюс в туманной семейной перспективе нарисовался. Посмотрим, что там дальше у этих убогих…

Открыв глаза, повернулась к Николаю:

– Так, где ж всё-таки, суженый мой, ряженый, шалался столько времени? Ведь выехали ко мне вроде первым пароходом, как договаривались.

– Шалался… да как у тебя, в рот те буксир-толкач, язык на такое поворачивается? Обокрали нас в дороге самым паскудным образом, когда спали ночью. Ехали ведь не в отдельной каюте, а третьим классом, как в плацкарте. Хорошо ещё, чуток денег догадался заранее припрятать про запас подальше, а то бы совсем каюк, хоть топись (Сухоруков умолчал, что потерял неприкосновенный, предназначенный для обзаведения на новом месте денежный «загашник» в безобразно пьяном состоянии в теплоходном ресторане).

– Ох, жизни, жизни-и…

– В Красноярске пришлось пойти по знакомым. Взаймы никто не дал, но помогли устроиться в один задрипанный колхозишко, чтоб заработать на дальнейшую дорогу. Тебе обо всём этом не стал писать – думал быстро провернуться. Но в колхозе этом, бляха-муха, заработки, куда там до северных, – за месяц даже на билеты не скопил. А когда начался сенокос и за день мне, окромя кой-какой натуроплаты, начислили деньгами, смех и грех, одиннадцать копеек, плюнул я и пошёл искать другое место. Устроился в Ачинском районе на железную дорогу путевым обходчиком. Глядь, а на дворе август – школа на подходе. Купил пацанам книжки-тетрадки, и опять ноль в кармане. Слава Богу, квартирку дали нам хоть и маленькую, но с отличной печкой, да угля на станции – завались. Ну и решили не мудрить, а спокойно перезимовать в тепле.

– Но не получилось, потому что в тюрьму чуть не угодили?..

– Какая там тюрьма! Разве ж таких маленьких пацанов сажают? Хотя, беды наделали…

– А кроме беды ты, умник, ждал ещё чего-нибудь?

– Заткнись, и слушай… заладила, беда-а, тюрьма-а. В общем, кто-то из местной ребятни утащил дома папиросы и вместе с моими пошли гурьбой подальше от станции курить. И сожгли, блях-мух, на лугу за лесочком самый большой зарод заготовленного к зиме казённого сена. Пожарники то ли спросонья, то ли спохмелюги припоздали и ничего потушить не успели. Приезжала милиция. Обязали отцов и матерей курильщиков возместить ущерб. Одни корову, чтобы рассчитаться, отвели на рынок, другие – мотоцикл продали, а мне и выставить-то нехрен. Ну, видимо, пожалев моих пацанов-сирот, мусора вроде как намекнули, что могут позабыть о нас, если хотя бы на некоторое время исчезнем с глаз долой. Так чего же разумному человеку долго думать при таком душевном штормовом предупреждении? Дураку ясно – линять. Вот тогда я и решился кратенько отписать тебе, тихо получить на работе расчёт и рвать когти, пока мусора не передумали.

– Хоть выпорол куряг-то своих заядлых, поджигателей казённого добра?

– Рука не поднялась, уж больно они были напуганы. До темноты в лесу прятались, боялись домой идти. Да и не могу я их бить после некоторого несладкого поворота судьбы. Сама понимаешь…

– Мозгляк! Так ты их окончательно спортишь. И в тюрьму загремят рано или поздно по твоей же милости, как пить дать. Тут и к бабке не ходи, всё ясно… эх, жизни, жизни-и…

– Да не каркай ты! Разошлась тут в своих предсказаньях, как злая ведьма. Учатся что один, что другой на пятёрки, а если до конца так доучатся, то космонавтами или капитанами дальнего плаванья станут легко. Или врачами, инженерами на худой конец, если на четвёрки вдруг съедут.

– Дурак! Думаешь, я не заметила, как они во время завтрака хлеб со стола спёрли? А что дальше будет? Космона-а-вты…

– Да п-пошла ты к … такой-то матери!

– Сам иди туда же!

Мария резко встала, накинула домашний халат и пошла чистить картошку к торжественному семейному ужину «в честь приезда», в расстройстве начисто забыв, что до этого «торжественного», который произойдёт только через несколько часов, вечером, следовало бы накормить не страдающих отсутствием аппетита мужчин каким-никаким обедом. А Николай Захарович, взяв из общего теперь кошелька трёшку и незаметно пересчитав рубли в своей заначке, направился в ближайший магазин купить селёдки к картошке и немного колбасы. Ещё он намеревался между делом выпить стакан-другой вина подешевле и, если хватит денег, угостить сыновей конфетами, а то и пирожными. Да не забыть бы взять бутылку лимонада для них, ведь предстоящий праздничный ужин, посвящённый созданию новой семьи, должен выглядеть действительно праздничным…

Куда девался спрятанный Марией, да так и не выложенный на стол шашлык и почему между завтраком и ужином не было даже намёка, хотя бы ради приличия, на обед, Сухоруковы не узнали ни сегодня, ни в дальнейшем, а спрашивать о таких вещах было бы ниже их достоинства. Ведь сибиряки – народ гордый, хотя и доверчивый зачастую до наивности.

Глава 3. БАРБОС И ДЕРЕВО

(любви все существа покорны)

В ближайший понедельник Илюха с Колюхой, встав пораньше, умытые, причёсанные, наглаженные и начищенные пошли в школу. Учиться им предстояло в разных, параллельных классах, «а» и «б», так как уже заканчивалась первая четверть и все классы были давно укомплектованы – по два свободных места не нашлось ни в одном. Так жизнь впервые, пусть пока не очень жестоко, но разъединила братьев-близнецов.

Всё здесь было не так, как в их родной Сибири. Многонациональная детвора, представленная, помимо привычных русских и отчасти китайцев и немцев не только узбеками, казахами, татарами, украинцами, но и ещё более экзотичными для северян Илюхи с Колюхой греками, корейцами и даже иранцами, была криклива и темпераментна, на переменах шумно играла во множество незнакомых Сухоруковым игр, нередко очень даже азартных. А когда наступала большая перемена, все неудержимым потоком устремлялись в школьный буфет, где за пятак можно было купить пирожок с повидлом или картошкой, либо за восемь копеек коржик, а за три – стакан сладкого чаю. Добротно одетые школьники побогаче покупали лимонад, кефир и шоколадные конфеты. Илюха же с Колюхой довольствовались принесёнными из дому простенькими бутербродами, которые стесняясь съедали всухомятку не выходя из класса. Иногда, правда, когда отец исхитрялся утром украдкой сунуть им в руки немного мелочи, ходили и в буфет вместе со всей школьной толпой. Но первое время безрезультатно: слишком уж было непривычно и казалось несолидным для медлительных и рассудительных северян пробиваться, толкаясь локтями и коленями, через голосящую и бурлящую «кучу малу» к буфетной стойке с разложенной на ней, пусть и вкусной, едой. Цель представлялась им не стоящей тех средств, которыми достигалась. Однако, голод – не тётка, и через самое короткое время братья уже не выглядели белыми воронами среди сверстников.

Пообвыкшись, близнецы наравне с другими бесились в школе на переменах, а затем, после уроков – и на улице. Научились играть в популярную среди детворы и подростков постарше «лянгу» – кусочек бараньего или козлиного меха с прикреплённым свинцовым грузиком подбрасывался на счёт вверх ударами внутреннего или внешнего бока стопы из разных положений; освоили не менее популярные «мослы», или ещё это называлось «альчики», «алчишки» – бараньи лодыжные косточки, выставляемые на полу или на асфальте в шеренгу и сбиваемые с заданного расстояния такими же «мослами» на выигрыш, и многое другое. Из рогатки стрелять они умели и раньше, причём достаточно искусно с ранних лет, ибо в тайге всегда было на чём поупражняться. Благодаря хорошему владению этим искусством братья больше многих своих новых друзей преуспели в такой, например, забаве: найденные где-нибудь на стройке куски карбида измельчались и заливались водой в стеклянных бутылках, которые затем тщательно закупоренными выставлялись где-нибудь на видном месте – на перекрёстках дорог или пешеходных аллей. По мере приближения пешеходов, велосипедистов, мотоциклистов или даже автомашин, если бутылки с пузырящимся в них раствором не разрывались сами, мальчишки разбивали их с жутким, сродни взрыву армейской ручной гранаты грохотом выстрелами из рогаток. Вот была потеха!

Так относительно ровно прошла зима, малоснежная и непривычно для Сухоруковых тёплая, позволяющая им большую часть свободного времени проводить на свежем воздухе. Домой возвращались неохотно, главным образом для того, чтобы сделать заданные на дом уроки, поесть и поспать.

Мачеху назвать матерью они так и не смогли – какой-то непреодолимый

внутренний барьер не позволял, как ни старался отец сблизить их с ней. И со временем все соседи, взрослые знакомые и друзья-сверстники Сухоруковых стали называть Марию так, как называли её между собой с первого дня Илюха и Колюха – «Она». Она же по поводу и без повода жаловалась соседкам, какой непутёвый у неё муженёк Николай, не только любящий выпить, но и неспособный даже всыпать в качестве воспитательной меры ремня своим таким же непутёвым, как и сам, отпрыскам, которые и куски таскают вместо того, чтобы есть за столом как приличные люди, и по хозяйству не помогают, и к старшим, в частности к ней, неласковы и непочтительны, и… А неудавшуюся попытку скрыть от посторонних, что Она Илюхе с Колюхой не мать, а мачеха, объясняла тем, что не хотела, чтобы эти посторонние жалели их как обиженных судьбой, неполноценных, и влияли тем самым не совсем правильно на ранимую детскую психику.

Весна, приходящая в эти благодатные края по представлениям сибиряков сказочно рано, была, как и положено быть весне, прекрасной, хотя и разительно непохожей на те вёсны, что остались в щемящих душу воспоминаниях Илюхи и Колюхи. Если там, на Севере, переломным событием перехода зимы в лето было начало грандиозного ледохода, когда от избы к избе со скоростью звука летела радостная весть: «Енисей пошёл!» и весь посёлок от мала до велика, с криками «ура!» подбрасывая вверх шапки и слушая треск ломающегося по всей ширине реки льда как приятнейшую музыку, высыпал на высокий берег, именуемый «угором», то здесь, в Средней Азии, таким моментом было, конечно же, цветение садов. Братья Сухоруковы ещё не умели различать на глаз виды плодовых деревьев, и с одинаковым восторгом любовались всем, что цвело и благоухало вокруг: яблонями и грушами, вишней, сливой, персиком…

Наслаждаясь всё более тёплыми лучами южного солнца, они стали ещё больше времени проводить на улице и находили с каждым днём новые и новые прелести в окружающей природе и среднеазиатской жизни вообще.

Даже унылый Барбос в эту пору приосанился под свежееленеющим в их

дворе Деревом, хотя и не относившемся к фруктово-садовой элите, но тоже приносившем немалую пользу окружающему миру: в жару оно давало хорошую тень, в непогоду укрывало большую часть двора от дождя и града, а от его мощного ствола и крепких сучьев к забору и дому тянулись многочисленные верёвки для сушки белья и вообще всего, что людям вздумается посушить на свежем воздухе, и без которых двор не двор у любой нормальной семьи. Что же касается отношения к собаке… с того дня как исчез бывший хозяин, бросив ненужного ему теперь пса на произвол ненавидевшей животных женщины по имени Мария, и вплоть до появления добряков-близнецов Дерево для Барбоса было единственным близким существом на свете.

Илюха с Колюхой, точь в точь как и пёс Барбос, представляли себе Дерево живым и всё чувствующим существом, и очень скоро оно стало для них таким же, как и для него, добрым надёжным другом, с которым они разговаривали вслух как с равным, делились своими сокровенными тайнами и планами. Позднее в письмах друг другу братья упоминали Дерево только с большой буквы, как имя человека.

А как они дружили!.. В гостеприимной раскидистой кроне Дерева легко прятался во время игр целый отряд соседских мальчишек-сорванцов, изображавших из себя мушкетёров в засаде. Были здесь и свои Д`Артаньяны, и Атосы, и Портосы, и Арамисы… Другой такой же отряд, изображавший гвардейцев кардинала во главе с неуязвимым злодеем Рошфором, порой часами напролёт пытался взять Дерево штурмом. Как правило – безуспешно, особенно если на защиту прятавшихся храбро вставал могучий Барбос, принимавший, насколько позволяла цепь, живейшее участие в ребячьих играх. Впрочем, иногда удача разворачивалась и в обратную, когда, к примеру, Барбос становился на сторону нападавших. Но происходило такое, только если в стане нападавших по жребию оказывались Илюха с Колюхой.

Сигналом к окончанию битв на деревянных шпагах и мгновенному исчезновению со двора всего воинства чаще всего служил возглас «Она!», когда кто-нибудь из находившихся повыше на дереве вовремя замечал возвращавшуюся с работы хозяйку. Барбос тут же, как ни в чём не бывало, принимал унылый вид, ложился под Деревом и притворялся спящим. Само Дерево, казалось, тоже присмирев, становилось скучнее, даже листва на его ветвях несколько блекла и шелестела уже значительно тише. Она со вздохом «жизни, жизни-и…» отпирала висячий замок на двери и шла в дом подогревать что-нибудь к ужину для Николая Захаровича, заканчивавшего свой трудовой день обычно позднее.

Пройдя на кухоньку, Она понуро заглядывала в стоявшую на плите кастрюлю и недовольно бурчала:

– Опять суп не ели, всё сахар таскают, конфеты да печенье им подавай! Ох, жизни, жизни-и…

Принюхавшись к начинающей прокисать вермишельно-картофельной жиже, Мария выносила кастрюлю во двор и в сердцах выливала её содержимое в похожую на таз миску Барбоса, рассуждая про себя: «Ну, сколько можно на собаку-то работать, да ещё на такую прожорливую да безмозглую? Это подумать, а, какая уйма еды каженный день зря пропадает! Может, всё-таки, на холодильник разориться? Вон, давеча, в магазин завезли вроде недорогие, марки «Саратов», или «Бирюса», кажись… Нет уж… коль брать, так дешевше – с рук, если кто из знакомых новый себе купит, а старый, чтоб не выкидывать и что-то выгадать при этом, продать решит».

Пока неприхотливый, неизбалованный изысканной пищей Барбос пожирал выплеснутую в его посудину бурду, Она, если после вылитого супа ничего готового для подогрева к ужину больше не было, ставила на плиту вариться что попроще вроде картошки в мундире, залезала под кровать, доставала из дальнего угла большую хозяйственную сумку, вынимала из неё полотняный мешочек с пилёным сахаром-рафинадом и начинала тщательно пересчитывать куски. Так и есть, десятка-полутора кусочков, как обычно, не хватало. Спасибо хоть, что более туго завязывавшийся мешочек с конфетами и печеньем юные воришки развязать не сумели пока ни разу, но и систематических краж одного даже сахара вполне достаточно для справедливого отношения к ним как к хоть и маленьким, но уже явным рецидивистам.

Глава 4. УФ-Ф! ПРОНЕСЛО…

Илюха с Колюхой, конечно, понимали, что красть нехорошо. Но куда деваться, если организм требует, а то варево, которое им оставляла, уходя на работу, мачеха на плите, есть невозможно. Изредка их приглашали и угощали хорошим обедом сердобольные соседки – матери их школьных или дворовых товарищей. Но это – далеко не каждый день, а чего-нибудь лакомого Илюхе с Колюхой хотелось постоянно, особенно после многочасовых игр на свежем воздухе. Вот и приходилось им изо дня в день идти на компромисс с совестью, резонно допуская при этом, что рано или поздно придётся за воровство ответить. И ложились вечером спать не пойманные сегодня братья с одной и той же успокаивающе-вопросительной мыслью: «Неужто опять пронесло? Уф-ф…»

По ночам близнецы нередко просыпались из-за стонов и вскриков мачехи, доносившихся из соседней комнатушки, служившей спальней для взрослых. По рассказам старших мальчишек с улицы они уже знали, чем по ночам занимаются мужья со своими жёнами, и злились на баламута-отца, опять по пьяни пристающего к женщине, которой, судя по её непрерывным «ахам» и «охам», это неприятно и даже больно. Однако вмешиваться не решались: спальня взрослых – не детское дело.

Но однажды табу на такое вмешательство пришлось нарушить. Имея обыкновение, кроме всего прочего, ещё и болеть вместе, Илюха с Колюхой, одновременно простудившись и до глубокой ночи промучавшись ознобом и головной болью, никак не могли уснуть, и в то же время боялись беспокоить давно улёгшихся спать взрослых, чтобы попросить помощи. Тем более что на этот раз отец вроде бы прекратил свои издевательства над женщиной, и в доме было непривычно тихо. Наверное, в кои-то веки, мачеха получила, наконец, возможность спокойно отдохнуть. Когда же братьям стало совсем плохо, они, не выдержав, встали с постели и негромко постучались в «опочивальню». Им не ответили. Постеснявшись включать свет и подождав, пока глаза лучше привыкнут к темноте, сначала Илюха, как старший, а за ним Колюха, тихонько открыв дверь, вошли. И – отпрянули, настолько странная, напугавшая их картина предстала перед глазами. Такое даже гораздая на выдумки фантазия уличных юнош-знатоков, раскрывших близнецам тайны интимной жизни супружеских пар, вряд ли могла придумать. Она, голая, раздвинув согнутые в коленях ноги, лежала, изгибаясь в страстных конвульсиях, на спине и, сквозь сдерживаемые стоны, лихорадочно что-то нашёптывала, а отец, уткнувшись лицом прямо в её срамное место, покачивал головой и сладко причмокивал.

Услышав шлёпающий по деревянному полу звук убегающих босых ног, Мария в негодовании отпихнула от себя Николая Захаровича:

– Да что же это такое, что за ублюдки, и ночью от них никакого покоя! Попробуй вот сейчас не всыпать им как следует!

Николай, вскочив и попытавшись, как солдат по тревоге, за секунду натянуть на себя брюки, запутался в штанинах и с грохотом упал плашмя, во весь рост на пол. Мария, на ходу облачаясь в первую же попавшуюся под руку одёжку, помогла ему подняться и оба, разъярённые, выскочили в большую комнату, где, дрожа от страха, забились в угол кровати, на которой обычно спали вдвоём, Илюха с Колюхой. Затравленно наблюдая за медленно вытягивающим брючной ремень отцом, забыв о головной боли и некстати поднявшейся температуре, братья одновременно подумали (как вспоминали позже): «Ну, вот и расплата!» И так же одновременно (как тоже вспоминали позже) представили себе чудо: вдруг, откуда ни возьмись, входит в эту комнату их живая, а не мёртвая, но какая-то всё же полупрозрачная мать, берёт в одну руку веник, в другую кочергу и гонит в шею прочь отсюда мачеху. Потом отвешивает крепкий подзатыльник слёзно кающемуся отцу и начинает кормить всех троих вкуснейшими варениками с черникой, которые

в добрые старые времена удавались ей лучше всех в посёлке.

– Ща-а, вы у меня за всё получите! – услышали братья оборвавший их

секундную грёзу визг мачехи. – В край обнаглели, сукины дети. Лупи, давай, чего раскорячился, слюнтяй несчастный!

Сухоруков, схвативший уже за руку ближайшего из сыновей и замахнувшийся ремнём, вдруг отшатнулся с дикой гримасой на лице. Судорожно, как рыба на льду, хватая ртом воздух, сделал два-три шага назад, опёрся спиной о ближайшую стену и уже с реальными, а не пригрезившимися только что мальчишкам слезами на глазах начал медленно оседать на спешно подставленную испуганной Марией табуретку. То, что ему сейчас привиделось, не дай Бог никому – невесть откуда взявшаяся его жена-покойница встала стеной между ним и детьми, говоря при этом замогильным голосом: «Убей лучше меня ещё раз, но деток не тронь…» и толкнула его рукой в грудь, отчего сердцу стало так невыносимо больно.

Близнецы, в страхе уже не столько за себя, сколько за обливающегося солёными слезами и холодным потом отца, подошли к нему, взяли под руки и повели, взрагивающего и всхлипывающего, в его постель. Затем, когда разочарованная и озадаченная мачеха с причитаниями из той же серии «ох, жизни, жизни-и…» покинула их комнату, легли сами, устало забывшись в неотвратимо наваливающемся тяжёлом нездоровом сне. Засыпая, они успели услышать, как ещё раньше захрапел с судорожными вздохами отец.

Лишь Мария всю эту ночь не сомкнула глаз, но на сей раз и не думая о страстных брачных играх, а исключительно в грустных размышлениях, горюя о неудачно складывающейся и на этот раз личной жизни. Жаловаться же на судьбу у неё были, как она считала, все основания.

Глава 5. ЕЁ ПЛАНИДА

Ну, почему, – вопрошала, воздев очи к небу, до крайности возмущённая творящейся со стороны этого неба несправедливостью женщина, – пусть такой неказистый на вид, без слёз на которого не глянешь, но в постели на редкость сильный и приятный мужичок Николай, с которым ей довелось едва ли не впервые в жизни, если не брать во внимание счастливую, но, увы, короткую историю её первого замужества (о чём она старалась не вспоминать, не бередить душу…) познать настоящее беспредельное, и даже в чём-то порочное, а оттого ещё более притягательное телесное наслаждение, опять, после начавшего уже забываться того кратковременного союза, почувствовать себя полноценной бабой, совсем-совсем близкой к женскому счастью… не соизволит хотя бы раз выполнить её заветное желание, не касающееся постельных утех – от души выпороть ремешком этих негодников мальчишек? Ведь дети по самой своей природе зловредны, пакостны, а если их баловать, то и вовсе становятся сродни исчадию ада. Эти двое близнецов – живой тому пример.

Сама Мария была бездетна и рожать (если не считать неудачной, ошибочной по сути, попытки с покойным первым мужем) не собиралась, дабы не плодить зло, однажды уже совершеное её собственным появлением на свет. Ненависть ко всем на свете детям запала в её мятущуюся душу в тот миг, когда в раннем возрасте, начиная уже что-то понимать, она узнала от воспитывавших её людей, что родилась на свет готовой сиротой – мать умерла при родах, отец же исчез куда-то ещё раньше, может быть тем самым вложив и свою лепту в печальный исход обычно радостного события – человекорождения. Но главный виновник, надо понимать – всё-таки ребёнок, без которого ничего плохого вообще не произошло бы. Получалось, что она, крошка Машутка – изначально убийца, купившая у судьбы свою жизнь в обмен на смерть ни в чём не повинного другого человека – собственной родительницы. И печать эту ей теперь нести всю жизнь, вплоть до гробовой доски. По мере взросления она настойчиво укреплялась в этой убеждённости, всё больше и больше ненавидя самоё себя и прочих детёнышей всей земли, в том числе ещё не родившихся, а только зачатых в утробах будущих матерей. Изредка тайком рассматривая оставшуюся от матушки фотографию, с которой грустно, как будто предчувствуя что-то, улыбалась красивая черноокая женщина, Мария горько плакала и клялась всеми святыми, что никогда не станет творцом такой гнусности, когда кто-то получает жизнь за счёт жизни другого.

Ввиду отсутствия близких и вообще каких-то родственников новорожденной, малютку из жалости взяла к себе, вскормила и некоторое время воспитывала небогатая многодетная чувашка, незадолго до столь трагичного человекорождения поселившаяся в той же деревне. От этой чувашки юная воспитанница и переняла впоследствии некоторые особенности говора – певучую мягкость речи с неожиданными переходами, особенно в моменты упадка настроения, к горестным интонациям. Когда кормилица переживала неприятные, трудные житейские минуты, а это случалось частенько, то вздыхала во всех случаях одинаково: «жизни, жизни-и…» Машенька, учившаяся у неё говорить и схватывавшая любую науку на лету, легко копируя всё что видела и слышала, быстро привыкла повторять такие вздохи к месту и не к месту.

Девочке не исполнилось и трёх лет, когда её благодетельница тяжко занедужила и вскоре, обессилевшая, была не в состоянии содержать даже собственных детей. На мужа её рассчитывать не приходилось, так как будучи законченным пьяницей, он мало чем помогал семье. Поскольку в деревне не нашлось других желающих взять к себе сироту, Маша была определена в детский дом, где воспитывалась почти до полного совершеннолетия.

Жизнь в детдоме хотя и выглядела в целом благополучной, излишней сытостью, однако, не отличалась. Мария рано поняла цену экономии. В личной прикроватной тумбочке её, не в пример более легкомысленным подружкам, всегда было что-то припрятано про запас. Понятие «подружки», надо оговориться, было для неё чисто условным: Мария близко не дружила ни с кем – ни с девчонками, ни с мальчишками, ибо каждая детдомовская сирота безапелляционно воспринималась ею как зло – прямой виновник смерти своих родителей. Неважно, при родах это случилось, или позже. Главное – если заболевшие в результате какой-нибудь эпидемии или, скажем, опухшие от голода в годы известной страшной засухи в Поволжье взрослые вымирали подчистую целыми сёлами, дети, вопреки всякой логике, не так уж и редко исхитрялись остаться в живых. Значит, погибающие родители отдавали им последний кусок, не думая о себе. А они – эгоистично брали!

Не всё, однако, черно было в восприятии Марией её детдомовской жизни. Было и светлое пятнышко, никак не связанное со сверстниками – дружба с одной старой воспитательницей, научившей её вязать пуховые платки. Это изящное ремесло стало для девушки главным и, пожалуй, единственным серьёзным увлечением. Ах, что это за чудо, когда из тоненькой пушистенькой ниточки благодаря твоему умению рождается такая красота! Тот, кто хоть раз в жизни держал в руках настоящий оренбургский пуховый платок, поймёт Марию. Нет ничего на свете красивее, мягче и теплее, чем этот огромный, когда развёрнутый, и способный не только сжаться в небольшой комочек, но и полностью пройти-протянуться сквозь обручальное колечко шедевр. Любая, даже самой скромной внешности женщина становится похожей на настоящую королеву, накинув его на плечи. Но лично себе Мария такой роскоши не позволяла никогда. Если вязала – только на продажу.

Закончив после семилетки школу ФЗО (фабрично-заводского обучения), расцветшая в яркую черноокую красавицу Мария поступила работать ткачихой на текстильный комбинат в «городе невест» Иваново, где большую часть трудоспособного населения составляли, согласно основному здесь роду занятий, женщины, что, в отличие от большинства местных молодух-холостячек, поголовно озабоченных проблемами замужества, её даже устраивало, так как мужчин детородной возрастной категории, в которую входили практически все, с кем ей доводилось общаться и раньше, и здесь, она терпеть не могла из-за их тайного или явного пошлого стремления «каждой девчонке сделать ребёнка». Получив законное койко-место в женском рабочем общежитии и добросовестно трудясь на комбинате, Мария в общем и целом спокойно зажила своей замкнутой жизнью. Правда, ей приходилось мириться с частым присутствием в общежитии гостей мужского пола, навещавших её соседок по комнате, но, о её собственной близости с кем-либо из подобных гостей и речи быть не могло по той же причине: от этого рождаются дети – потенциальные убийцы своих родителей.

Соседок такая нелюдимость Марии нисколько не огорчала и была им даже на руку: хороших парней хватало далеко не на всех и лишняя реальная соперница была бы им совсем ни к чему. А дурочка… – она и есть дурочка, какой от неё подвох?..

Однако к добровольно отказавшейся от плотской любви необщительной красавице-чудачке совсем по-иному отнеслись представители сильной половины человечества – молодые жизнерадостные хлопцы, если не все, то многие из которых с превеликим удовольствием променяли бы всю любовь и нежность своих куда менее пригожих невест на одно её приветливое слово. Так что, немало рисковали те девушки, которые, быстро привыкнув к отшельнической сущности странноватой Марии, самообманчиво чувствовали себя в безопасности в её присутствии на вечеринках и были небдительны в отношении своих кавалеров, знакомя их с Марией лишь для проформы, «за компанию»… красота, девочки, есть красота, и сбрасывать её со счетов не следовало бы ни при каких обстоятельствах. Поучительный пример чего не заставил себя долго ждать.

Во время празднования дня рождения одной из её соседок по комнате на Марию «положил глаз» жених именинницы – бойкий, смазливый верзила, бригадир ремонтников их цеха Петро, по которому кто тайком, а кто в открытую, не стесняясь, сохла добрая половина женского общежития. Наслышанный о странностях Марии и оттого воспламеняемый всё более страстным желанием познакомиться с нею поплотнее, парень разработал простой до гениальности план: якобы смеха ради взялся поухаживать за хмурой девушкой, незаметно подливая в её стакан с вином водочки и провозглашая тост за тостом. Вскоре у малопьющей Марии закружилась голова и она почувствовала себя нехорошо. Вяло извинившись перед именинницей и другими присутствующими, обмякшая всем телом, тихо прилегла на дальнюю от стола кровать и крепко уснула. Петро, демонстрируя присущее бригадиру-комсомольцу человеколюбие, тут же предложил всей веселящейся компании, чтобы не мешать чудаковатой спящей, пойти в клуб на танцы, что вызвало коллективный энтузиазм. В разгар танцев один из дружков-приятелей Петра, посвящённый в детали плана, ненадолго удалился и, возвратившись, громко объявил:

– Петро, тебя срочно вызывают в цех, что-то в вечерней смене стряслось, поломка какая-то. Давай, как лучший спец, быстрее сбегай, узнай, в чём дело, если что – зови, подмогнём. А я тут с твоей Валентиной покружусь пока, чтобы не увели часом.

Ничего не подозревающая весёленькая невеста-именинница, её друзья и подруги остались танцевать, а Петро бегом вернулся в общежитие, объяснив вахтёрше на входе, что забыл в комнате своей Валюшки папиросы. Войдя в комнату, запер изнутри дверь и, не включая света, тут же повалился в постель к сонной пьяной Марии. Та, не успев даже как следует испугаться, спросонья попыталась возмутиться: «Что это такое?» но рот её уже был зажат крепчайшим жадным, засасывающим чуть не половину нежного девчоночьего лица, поцелуем. Мощный, как жеребец, Петро, тяжело навалившись на неё всем своим многопудовым телом, одной рукой тискал её тугие свежие, никем и никогда до этого не мятые груди, а другой проворно пробирался к самому заветному, ловко стягивая с девушки и с себя всё, что стягивалось. Действуя при этом гораздо быстрее, чем она, не в силах до конца очнуться, успевала соображать. Наконец что-то горячее и живое жёстко упёрлось в её оголившееся лоно, и спустя мгновение Марию пронзила резкая боль. Ещё через несколько мгновений в неё и из неё одновременно с обоюдными её и Петра непроизвольными судорожными вздрагиваниями несколько раз подряд обильно впрыснулось-выплескнулось что-то склизко-тёплое. Пробудившееся, наконец, относительно ясное осознание происходящего невыносимо неприятно застучало ей в мозг: «Как же это и в самом деле отвратительно!» И тут же, в уголках подсознания, вопреки здравому смыслу, предательски мелькнуло безрассудное, страстное хотение продолжения этого безобразия, и как можно больше…

А Петро… сделавшийся вдруг флегматичным и потным, небрежно и самодовольно-благосклонно приняв у судьбы эту неожиданно лёгкую победу над красивейшей в его жизни девственницей, в считанные минуты превращённой им в безвольную (не менее, оказывается, приятную во плоти, чем красивую внешне) женщину, лениво отвалился в сторону и, расслабленно зевая, пробормотал:

– Хошь, поженимся? Хоть завтра. А Вальку мою – за борт!

– Не надо никого за борт, – сумела, наконец, что-то выговорить с трудом приходящая в себя Мария. – Как её, так и меня потом легко променяешь на первую же… Все вы, мужики, одним миром мазаны, жизни, жизни-и… Уйди, мне плохо, щас стошнит.

Уговаривать тут же как будто уменьшившегося ростом и телесной мощью Петра не пришлось. С готовностью выпускаемого на свободу пленника натянув штаны, он исчез так же стремительно, как и появился. Она, более-менее оклемавшись, ещё некоторое время лежала обессиленно-апатичная, чувствуя боль и мерзкость в промежности и с отвращением ощущая целую лужу липкой жижи под собой. С трудом поднявшись, включив свет и увидев большое кровавое пятно на постели, Мария кое-как привела себя в порядок, собрала в сумку простыню, чтобы постирать завтра, когда все уйдут на работу, и села писать заявление об увольнении с фабрики по собственному желанию.

Уехав отсюда в первый же из попавшихся на глаза при беглом осмотре карты страны сибирский городишко, она несколько лет и близко не подпускала к себе ни одного мужчины. Особенную неприязнь, граничившую со страхом, питала к высоким здоровякам как к грубой бездушной силе, способной приносить лишь боль и унижение. Но по ночам ей всё же, поперёк воли, нет-нет, да снилось иногда то самое подсознательное страстное «ещё!» – очень короткое, считай мгновенное, но ненавистное хотение, за которое она

себя презирала, но уйти от которого никак не могла.

Знакомые женщины недоумевали, как можно при такой-то выгодной внешности, да так огульно отвергать внимание всех без исключения пытающихся ухаживать за тобой мужчин, добровольно лишая себя, красавицу, главного в жизни удовольствия. Да и замуж, дурёхе, давно пора, детишек рожать. Местные ловеласы-ухари, многие из которых хотели, да не могли добиться благосклонности Марии, откровенно считали и называли её «чокнутой», охотно муссировали это мнение в среде себе подобных. А она потихоньку вязала пуховые платки на продажу и ничего особенного для себя от жизни не требовала… пока, наконец, в её судьбе не появился Он.

Молодой офицер-холостяк, культурный в манерах и обходительный в общении, с дамами особенно, военный лётчик по имени Виктор обратил как-то на зимней улице внимание на красивую некрупную брюнетку с печальными глазами. Благожелательно-вежливо поздоровавшись и галантно представившись, капитан Смирнов, не в последнюю очередь благодаря своему неотразимому внутреннему обаянию при весьма приятной наружности очень скоро, к немалому удивлению Марии, оказался с её же согласия у неё в гостях. Подкупило на сей раз категорически до этого недоступную для подобных легкомысленных знакомств женщину скорее всего то, что он был невелик ростом и мягок речью, интеллигентен и до поры до времени не делал ни малейших попыток залезть к ней под юбку. От него и на грамм не веяло той опасностью, какой, например, за версту разило от наглых здоровенных фабричных бугаёв типа недоброй памяти Петра, а совсем наоборот – исходили теплота и душевность. Всё это создавало ощущение спокойствия и комфорта в общении с ним. И Мария сама не заметила, как подсознательное, столько времени подавляемое и подспудно искавшее выхода на свободу «хочу», одержав, наконец, верх над мрачным «ненавижу», переросло в неуправляемое светлое «люблю».

Виктор умел красиво ухаживать, превращая каждую их встречу в праздник. Жизнь начинала походить для Марии на прекрасную сказку. Для них обоих это было что-то необыкновенное, упоительное до умопомрачения. Находясь днём один на службе, другая – на работе, они считали часы и минуты до каждой вечерней встречи. А встретившись, растворялись друг в друге без остатка до самого утра. Обнявшись, влюблённые забывали обо всём на свете. Весь прочий мир уходил куда-то на дальний план, становился для них в эти мгновения второстепенным и малозначительным. Главное – здесь и сейчас! Только соединившись в одно целое, они жили, а разъединившись – работали, служили, ели, пили и так далее.

Это можно было назвать счастьем. Мария ещё более похорошела, в её постоянно теперь блестящих глазах не осталось и намёка на былую грусть. Она даже готова была уступить, наконец, мольбам Виктора и – о, чудо! – охотно и для себя самой родить ребёнка. Исцеление её больного ума, казалось, произошло. И когда она вдруг почувствовала себя в «интересном положении», что было незамедлительно подтверждено при осмотре и зафиксировано документально врачом-гинекологом, то не очень-то и испугалась. Её возлюбленного же такой факт и вовсе привёл в восторг, и вот… решено: млея от волнения, сияющая парочка подаёт заявление в ЗАГС, чтобы в наиближайшее время сочетаться узами законного брака.

Беременность проходила без осложнений, и вообще всё шло прекрасно. Они уже перелистывали страницы всевозможных словарей и справочников, выбирая правильное имя будущему малышу. Единственным их небольшим разногласием по этой приятной теме был пол ребёнка. Мария, как и большинство молодых женщин, собирающихся рожать впервые, хотела своим старшеньким дитём видеть непременно девочку-няньку, которую сначала научит вязать замечательные пуховые платки, а потом приобщит к заботливому уходу за последующими братиками, а Виктор, как почти всякий без пяти минут молодой отец, настаивал на сыне, которого обязательно, когда тот вырастет, командирует в космос покорять другие миры.

Сыграв неамбициозную, без пушечных салютов и фейерверков, но вполне приличную и весёлую свадьбу в офицерской столовой, молодожёны Смирновы с радостным энтузиазмом готовились стать отцом и матерью. Да видимо чересчур бурно выражали они своё счастье, казавшееся безоблачным, и… по мнению суеверных «знатоков жизни», сами себе сглазили его. А в результате сглаза, как бывает, судьба захотела это счастье укротить. В один из обычных полётных дней Виктор не вернулся с боевого дежурства. У почерневшей от горя Марии случился выкидыш уже пошевеливавшегося в животе плода. На похоронах мужа, прошедших со всеми воинскими почестями, она присутствовать не смогла, поскольку в тяжёлом от большой кровопотери состоянии находилась в это время в больнице, жестоко раскаиваясь в своей злосчастной попытке родить. Вот они, дети… убийцы – они и есть убийцы. Ведь, если бы Виктор не захотел ребёнка, то наверняка был бы сейчас жив и здоров. А мечтая о сыне-космонавте, расслабился на большой скорости и потерял управление самолётом. Секундная рассеяность – и вот результат, вся судьба под откос…

И ведь это всего-навсего эмбрион, ещё только зародыш, а сколько зла способен натворить. Что же тогда говорить об уже рождённых детёнышах рода человеческого? Мало того, что в течение целых девяти месяцев, на дармовщину развиваясь-бездельничая во чреве матери, они безжалостно высасывают из бедняги все соки… так, родившись, становятся многократно вреднее – то поесть-попить им подавай во внеурочный час, то, извините, попку подотри после горшка. А когда отдыхать-то молодой матери, когда о себе подумать? Да чего тут далеко ходить, взять этих же негодяев-отличников Илюху да Колюху, чтоб им их пятёрки когда-нибудь не в том месте повылазили, космонавты ещё одни размечтавшиеся… Ухайдокали насмерть свою больную мамку сообща, с удвоенной злой энергией по той же наезженной схеме – сама погибай, а чертенят своих ублажай. Не считая большого ребёнка – мужа своего, идиота. Пожила бы, возможно, ещё сколько-нибудь, порадовалась хоть немногим женским радостям, так нет

же… детки, язви их… эх, жизни, жизни-и…

Засыпала к концу ночи в твёрдом убеждении: уж от неё-то они такой милости, как от родной матери, не дождутся… скорее сами загнутся-сгинут, чем праведницу Марию в гроб загонят. Не на ту напали!

Наутро, поднявшись с больной головой, Она вспомнила, что к предстоящей в ближайшее воскресенье Пасхе надо бы прикупить на рынке хотя бы пару десятков яиц, сварить их и покрасить красками, которые есть в школьных портфелях близнецов. А ещё – испечь немного куличей, не то, неровён час, нагрянет кто-нибудь в гости, а у неё, как у нерадивой хозяйки, ничего нет, чтобы угостить людей по христианскому обычаю.

Нет, – назойливо, как голодные мухи, возвращались её мысли опять и опять к изнуряющей душу, болезненной, но денно и нощно притягивающей, подобно запретному вкусному блюду, теме, – от мальчишек, негодников, надо избавляться однозначно и бесповоротно, куда-то определять их. Чем скорее, тем лучше. А то, ишь ты, и сами по ночам не спят, и других лишают всякого удовольствия. Только-только, после большого перерыва, вернулась к ней настоящая, так редко в жизни испытанная охота к супружеским забавам, а они, змеёныши, готовы всё испоганить. Да и других грехов за ними полно – сахар воруют, собаку на свою сторону переманили. Но самое плохое – объединившись с собакой, они, это хорошо видно, почти открыто ненавидят её, Марию, из-за них переехавшую из сибирского города сюда, в Узбекистан, и для них же купившую на заработанные вязанием платков деньги дом. Зазвала дурное семя на свою голову…

Только, куда вот подальше сбыть с рук этих неблагодарных? – озабоченно раздумывала Она. – Может, в детдом? Нет, люди не поймут, да и Николай наверняка заартачится: что, дескать, эти люди-соседи скажут… Стоп! Есть, кажется, выход, который устроит всех: интернат. Сейчас многие своих детей туда отправляют, кому нелегко живётся. Неделю – учёба, а на выходные кто приезжает домой, а кто и там остаётся. И причина у нас ещё как уважительная для такого решения: зарплата маленькая, то да сё. Закину-ка после Пасхи удочку к Николаю… а пока придётся, хотя бы для отвода глаз, быть поласковее с маленькими мерзавцами. Но хоть и лишь для виду, да на короткое время эта ласка, а всё равно с души воротит…

Глава 6. ПАСХА

Этот день Сухоруковым запомнится, не иначе, на всю оставшуюся жизнь. Так хорошо начинался, и чем закончился, да с какими последствиями… впору, копируя мачеху, сокрушённо вздохнуть и, качая головой, долго и горько причитать: «Жизни, жизни-и…»

Проснувшись в тёплое солнечное воскресенье по обычаю выходного дня поздно, Илюха с Колюхой обнаружили на своей общей прикроватной тумбочке вазочку с конфетами и печеньем, а ещё – два огромнейших по сравнению с привычными куриными, яйца-великана, неровно, по видимому второпях покрытых краской цвета луковой кожуры. А когда прошли умыться к рукомойнику на кухню, увидели на обеденном столе несколько печёных из теста изделий цилиндрической формы, густо политых сверху не совсем застывшей ещё глазурью, блюдо с горкой разукрашенных во все цвета радуги куриных яиц размера уже обычного, маленькую стоящую иконку и тонкую горящую восковую свечку.

– Христос воскрес! – хором поприветствовали их сидевшие за столом с улыбками на румяных лицах и стаканами вина в руках отец и мачеха. – Что воспитанные люди отвечают на такие слова в такие дни, как сегодня? Воистину воскрес!

– Воистину воскрес… – послушно пробормотали ничего пока не успевшие понять близнецы. Слишком уж необычным было для них происходящее, тем более что мачеха на этот раз не ворчала, не причитала, а буквально пела елейным голоском.

– Вот ваши куличики, умывайтесь, и – за стол! А если кто-то нагрянет вдруг случайно в гости или просто зайдёт по какой-нибудь надобности, и скажет: «Христос воскрес», ответствуйте как нам сейчас, и дайте яичко и пару конфеток или печенюшек. Таковский обычай. Вас тоже угостят, если к кому-нибудь сегодня придёте. Только, как войдёте в чей-то дом, не забывайте сказать, что Христос, дескать, воскрес. И всё в порядке…

– А на нашей тумбочке откуда такие большущие яички, каких мы даже во сне не видали?

– А это, ребя, мамка вам гусиные специально к Пасхе приготовила, – словоохотливо объяснил Николай Захарович, бывший уже заметно навеселе. И, заговорщицки подмигивая, сострил: – На улице сегодня каждый пацан с крашеными яйцами ходит. Ха-ха! А у вас будут самые крупные, хе-хе! Все девки – ваши.

– Ой, дура-ак! – залилась краской игривого стыда не менее весёлая и расслабленная по случаю праздника мачеха. – Ну, чего несёшь при детях-то? В общем, на улице свои большие яйца съешьте сами, никому не отдавайте!

Тут уж, не удержавшись, прыснули со смеху все трое Сухоруковых. Мария, через мгновение сообразившая, какую несусветицу только что произнесла сама, захохотала вместе со всеми. Смеялись долго и с удовольствием – такая семейная идиллия нечасто бывала в их доме. И останавливаться не хотелось.

Илюха с Колюхой, в памяти которых ничего похожего на сегодняшний день не сохранилось (их северный таёжный посёлок обходился почему-то без празднования Пасхи), нахохотавшись вдоволь, вспомнили, как накануне их дворовые друзья-мальчишки на улице что-то говорили о крашении яиц в их домах и о том, что в воскресенье будут биться ими друг с другом на выигрыш, но они не обратили внимания на эти разговоры, как на что-то непосредственно к себе не относящееся: ну, какие могут быть цветные пасхальные яйца с их мачехой, которая за копейку удавится? А оказывается, вот оно что! Она, выходит, – не совсем отпетая злюка-гадюка, и устроила им праздник не хуже, чем у других. И не только не хуже: самые великолепные атрибуты этого праздника – уникальные гусиные против банальных куриных – среди всех пацанов городка будут сегодня у них. И когда они начнут посредством этих атрибутов сражаться с соперниками на выигрыш, то, естественно, легко победят всех и принесут домой солидную добычу.

Но… не тут-то было: бесхитростные братья-сибиряки Сухоруковы проиграли свои гусиные яйца, да плюс к тому все взятые до кучи куриные, в первые же пять минут, как только вышли на улицу. Обида их была беспредельна. Как же так? Ведь гусыня гораздо сильнее курицы. Почему же снесённые ею яйца на этот раз оказались слабее?.. Невдомёк пока было Илюхе с Колюхой, что в любых азартных играх, даже таких на первый взгляд простых, как стуканье друг об дружку птичьих яичек, существует множество хитростей и уловок. Во-первых, острый конец яйца всегда крепче, чем тупой, а тупой – крепче, чем боковина. Тот, кто бьёт, имеет больше шансов на успех, чем тот, кто подставляет яйцо. Да и правильно зажать яичко в кулаке – тоже надо иметь необходимый навык. А во-вторых… вместо яйца можно раскрасить либо искусственно выточенную на столярном станке деревянную копию, либо удачно подобранный камень. А ещё можно, проткнув яйцо с тупого или с обоих концов иглой, высосать через тонкую соломинку или выдуть его содержимое и попросить взрослых заполнить освободившуюся полость чем-нибудь таким, что потом хорошо затвердевает, – расплавленным свечным воском, к примеру… затем аккуратно замазать-замаскировать отверстия и хорошенько покрыть краской, чтобы незаметно было. Кроме того, если взять очень похожие на куриные яйца цесарки, которые хоть и немного уступают в размерах, но значительно прочнее скорлупой, то выигрыш в битье с противниками, вооружёнными обычными натуральными куриными яйцами, обеспечен.

Делать, однако, нечего – игра проиграна вроде бы честно и, горюй, не горюй, а утраченного не воротишь. Можно было бы, конечно, попытаться так же честно и отыграться, но это уже новая песня: надо идти домой за следующей порцией яиц. Да только позволит ли мачеха продолжить такую разорительную для семейного бюджета рискованную, авантюрную игру? Вряд ли. Одним словом, пришлось близнецам возвращаться с бесславной празднично-боевой прогулки не солоно хлебавши – без добычи и с основательно подпорченным настроением. Взрослых дома не оказалось, а на столе в большой комнате на видном месте лежало что-то около рубля мелочи и записка: «Деньги вам на кино и мороженое, или ещё на что-нибудь, сами распорядитесь. Сходите в парк, погуляйте, там сегодня всякие бесплатные концерты идут. Мы – в гостях, вернёмся поздно. Ужинайте, что найдёте на кухне, и ложитесь спать, нас не дожидайтесь».

Настроение у Илюхи с Колюхой опять приподнялось до прежнего праздничного уровня. С радостью сходили в кино, погуляли по парку, наелись мороженого. Оставшихся денег хватило на одну палочку шашлыка, который они наконец-то попробовали, получив от этой истинно мужской пищи несказанное удовольствие.

Вечером, прежде чем лечь спать, решили и Барбоса угостить чем-то для него необычным, порадовать доброго любимого пса, как только что радовали себя. Взяв со стола на кухне пару некрупных куличей, несколько яиц, по горсти конфет и печенья, братья вышли во двор и принялись понемногу, стараясь продлить псу удовольствие, скармливать ему гостинцы. Пёс, видимо, сообразил, что ему устраивают своеобразный праздничный банкет, и ел на этот раз не так жадно, как обычно. То, что ему небольшими порциями протягивали, он брал из рук осторожно, не заглатывал сразу, а сначала клал на землю, сдержанно обнюхивал и лишь после этого культурно-ритуально захватывал добычу своей клыкастой пастью. Несколько конфет и часть кулича он даже прикопал под Деревом, наглядно демонстрируя близнецам свою хозяйственность: припрятанным на чёрный день запасом они все втроём или каждый в отдельности смогут распорядиться по своему усмотрению в трудный жизненный момент.

Скормив довольному, благодарно помахивавшему хвостом Барбосу всё, что было в их руках, Илюха с Колюхой здраво рассудили, что можно и нужно взять на кухне ещё немного чего-нибудь – ведь Пасха как праздник подходит к концу, а завтра эти специфические, приготовляемые раз в году угощения будут уже не столь интересны. Да и для Дерева в честь уходящего праздника не помешало бы сделать что-нибудь приятное. Ну, хотя бы привязать к одной-двум его веткам пару ярких конфеток – пусть тоже порадуется.

На кухонном столе было ещё всего предостаточно, а вот кулич оставался один, последний. Зато – самый большой и красивый из всех испечённых мачехой. Потоптавшись минуту-другую в нерешительности, братья со словами «эх, была, не была!» взяли этот образец кулинарного искусства, а также понемногу того-сего из разложенного на тарелках и в вазах, и продолжили угощение своего четвероногого друга в том же духе, что и начинали, не забыв подвесить по конфетке в блестящих цветных обёртках на ближайшие ветви Дерева.

Увлёкшись, они не заметили, как через незапертую калитку во двор тихо вошла чем-то до крайности расстроенная мачеха. Видимо, опять Николай Захарович наклюкался в гостях до скотского состояния и, поссорившись с ним, Она в сердцах ушла. Он же, как обычно, остался угощаться до тех пор, пока не упадёт.

Войдя во двор, Мария, очнувшаяся от хронически грустных мыслей о каверзном характере её несправедливой судьбы-злодейки, вдруг наткнулась взглядом на возмутительнейшую сцену, оскорбившую её до глубины души: эти противные, гадкие мальчишки без малейшего зазрения совести скармливают мерзкой собаке самый увесистый и сытный из тех пасхальных куличей, которые Она со всей заботой, не спав почти целую ночь пекла для них же, вконец обнаглевших, распоясавшихся кощунствующих хулиганов!

Сдерживать и дальше так долго копившуюся обиду на судьбу, обиду, усугубляемую сейчас воспламенившейся с новой силой ненавистью к этому кошмару в виде двух близнецов, Она не могла. Разъяренная, как тигрица, заставшая чужих в момент разорения ими её логова, отвесила со всего маху звонкий подзатыльник стоявшему поближе Илюхе, схватила за шиворот Колюху и зашвырнула его через открытую дверь в дом. Когда тот, испуганный, рванулся было наружу, Она пинком загнала его обратно. Затем повернулась, чтобы проделать то же самое с Илюхой и уж теперь-то, не уповая больше на сомнительную родительскую твёрдость размазни Николая, задать этим поругателям всего святого такой собственноручной трёпки, что зарекутся от малейшего непослушания на веки вечные. И – замерла в немом ужасе: из темноты двора с оскаленными клыками и вздыбленной в холке шерстью медленно надвигался на неё грозно рычащий Барбос, больше походивший в этот раз на дикого волка, нежели на дворовую собаку.

Усилием воли стряхнув секундное оцепенение, Мария одним прыжком заскочила в дом и заперлась изнутри на крючок. И тут же вся её ненависть обрушилась на оставшегося с ней один на один Колюху. Боль от сыпавшихся на него градом ударов мачехи Колюха как хоть и маленький, но всё же мужчина, мог бы, конечно, стерпеть. Но ему было ещё и страшно умереть сейчас, вот так сразу, ни за здорово живёшь. И он закричал… потом ещё раз… и ещё… а крики эти ещё сильнее распаляли мачеху. Теперь Она уже больше всего остального хотела заставить его замолчать, но не могла, от чего свирепела всё неудержимее.

Оторопевший от такого неожиданно яростного нападения Илюха, увидев, как Она заперлась в доме с полонённым ею Колюхой, а верный Барбос не может дотянуться до двери из-за сдерживавшей его порывы цепи, всё же взял себя в руки, быстро отыскал во дворе какой-то ящик, поставил к окну, чтобы попытаться открыть его. Окно не отворялось. И тут они с Барбосом услышали, как дико закричал Колюха. Это было невыносимо для обоих. Барбос, ещё раз с натужным хрипом-стоном поднапрягшись, сумел, наконец, сорваться с цепи и стал метаться с её обрывком на шее вокруг дома, выискивая путь, по которому можно проникнуть внутрь на помощь другу. Плачущий Илюха в отчаянии выскочил со двора на улицу и кинулся навстречу к первому попавшемуся взрослому прохожему.

– Дяденька! Колюху убивают, помогите пожалуйста.

– Какого Колюху? Где? – от мужчины тошнотворно пахло водкой и ещё

чем-то не лучшим, и на ногах он держался не очень твёрдо.

– Там, дома, мать наша неродная.

– Дык, мать-то, она если и накажет, то – за дело. Но она же, когда надо, и пожалеет, приласкает, – громко икнув и назидательно подняв указательный палец, попробовал, вполне, впрочем, равнодушно успокоить паникующего пацана прохожий.

– Не приласкает! Она ненавидит нас с Колюхой и Барбосом. А батя где-то опять пьяный ходит.

– Тю! Дык, это вы, что ли, которые с Севера приехали? Слыха-ал… – на плохо выбритой физиономии мужчины обозначилось какое-то подобие живого интереса.

Пошатываясь, он перешёл на другую сторону проулка и начал стучать кулаком в ближайшие ворота, из-за которых доносились приглушённые звуки происходившего в доме застолья – беззаботный смех, лёгкая музыка, многоголосый говор. С той стороны некоторое время не было никакой ответной реакции. Наконец послышался, одновременно с недовольным ворчанием, звук приближающихся шагов, и хрипловатым сварливым, видимо принадлежащим не самой молодой участнице застолья женским голосом раздражённо спросили:

– Ну, кто там тарабанит, как взбесимшись? И в праздник не отдохнёшь никак, хоть за стол не садись!

– Маню-у-нь! Эт я – Вовчик. Тут, кажись, беда, помощь требуется – мальца вроде как забивают.

– Какого ещё мальца, пьянь ты эдакая! Тебе, забулдыге конченному, вечно то черти, то мальцы всякие мерещатся. Бедная твоя Клавка, и за что только судьба подбросила ей такой подарочек?..

– Да ладно, Манюнь, лаяться! Хучь, раз в году, в Пасху-то, блин, не долбайте меня всей роднёй. Сегодня хорошенечко не выпить – смертный грех. Сама, поди, до Пасхи не зазря несколько недель постилась как проклятая с подружками своими богомольными, что теперь вон как

разговляешься – дым коромыслом.

– Чего тебе надо, ирод, в конце-то концов?! – женщина за воротами явно начала терять терпение.

– А если черти мне когда-то разок-другой и померещились невзначай, так это было давно и неправда!

– Тьфу, идиот! Я пошла…

– Да погодь ты, Манюнь! Чёртики с рожками, приблызившиеся спьяну – и козе понятно, фуфло полное. А вот мальчонки без рогов и копыт, исконно наши русские, можешь собственными глазами убедиться – настоящие, реальнее не бывает. У приезжих этих, твоих соседей, вправду что-то не то, ей-Богу! Мало ли… во, гляди, один из двойняшек прям сам не свой. И псина ихняя чего-то с цепи сорвалась, раньше такого не наблюдалось, – досказав, наконец, своё сообщение до конца, Вовчик оглянулся на Илюху и Барбоса, с беспокойной надеждой ожидавших результата разговора.

В это мгновение со стороны дома Сухоруковых раздался пронзительный душераздирающий детский вопль.

– О, Господи! – всякие колебания и нотки презрительного недоверия в голосе невидимой собеседницы Вовчика исчезли, ворота приоткрылись и в их створе показалась женщина не первой молодости в нарядном платье. – Сейчас людей позову. И ты давай, беги по соседям, собирай, кого сможешь!

Через считанные минуты во дворе Сухоруковых уже толпилось с полтора десятка взбудораженных, празднично одетых людей, оторванных в разгар веселья от застолий по такому неожиданному поводу. Всем скопом колотили кто чем в запертую дверь и по тёмным, глухо зашторенным окнам. В доме стихло, но изнутри открывать не торопились.

Кто-то откуда-то привёл под руки пьяно покачивающегося из стороны в сторону, но необратимо трезвеющего на глазах от созерцания происходящего в его дворе Николая Захаровича. Сначала тупо, затем понемногу яснее и яснее воспринимая то, что он сейчас видел и слышал, Сухоруков, наконец, понял всё. Реакция его была фантастической для не вышедшего ещё полностью из хмельного состояния человека: в секунды сорвав с бельевой верёвки одно из сушившихся полотенец и обмотав им кулак, он коротким ударом вышиб двойные стёкла ближайшего окна, ухватился за освобождённую от стекла раму, подтянулся и в мгновение ока занырнул вовнутрь дома. Откуда тут же раздался невообразимый грохот: видимо, не на шутку разволновавшийся глава семейства в темноте сослепу учинил грандиозный погром.

Входная дверь дома вдруг распахнулась и во двор стремглав выскочила с растрёпанной и окровавленной головой Она.

– О-ё-й! Убивают! – громко вопила перепуганная насмерть Мария, пробиваясь сквозь толпу к калитке.

Вырвавшись на улицу, Она, не сбавляя скорости, во весь дух помчалась к центру городка, где располагались административные учреждения, непрерывно крича на бегу:

– Караул! Спасите! Милиция!

Народ, толпившийся во дворе и за его пределами, на какой-то миг растерялся и расступился перед мчавшейся со скоростью ракеты Марией. Но тут же, как по команде, опять тесно сомкнулся в плотную стенку, едва вслед за женщиной, с топором в руках и с криком «убью, с-сука!» из дома выбежал с не меньшей, чем Мария, скоростью бледный от гнева Николай Захарович. Те, что попроворнее, мужчины изловчились и, перехватив его за руки, повалили наземь, обезоружили, окатили из ведра холодной водой и принялись успокаивать, как могли.

– П-промазал в темноте, з-зараза, не убил подлюку! – горько, чуть не плача, сокрушался обезвреженный, но всё ещё на всякий случай крепко удерживаемый несколькими соседями хозяин дома. – Но, гад буду, порешу эту тварь за своих пацанов!

– Ты, дурила, и так полбашки ей снёс, да фингалов понаставил. Харя у неё – видал? – сплошной синяк. Вон с какими воплями да визгами в милицию ускакала, – урезонивали его. – Посодют ведь тебя, голубок сизокрылый, за милую душу. Да надолго. А пацанам твоим невинным что, легче от этого будет?

– Ой, а мальчонка-то, мальчонка жив ли? – в тот же момент, как только мужчины свалили на землю бушевавшего Николая Захаровича, присутствовавшие здесь женщины устремились в дом, повключали во всех помещениях свет и обнаружили на кухне в углу за печкой потерявшего сознание, всего в кровоподтёках Колюху.

– Скорую, скорую давайте вызовите кто-нибудь! – опять раздался тот же беспокойный женский голос. – У кого здесь ближе всех есть дома телефон? Да у тебя же, Манюня!

Машина скорой помощи и милицейский автофургон подъехали одновременно. Пока двое дюжих милиционеров в тёмно-синей форме выполняли необходимые формальности по задержанию Николая Сухорукова-старшего и производили первичную фиксацию на бумаге обстоятельств совершённого им преступления, врач и санитар перенесли на руках полуживого Колюху Сухорукова-младшего в машину, где сразу же, не откладывая, начали приводить его в чувство. Как только мальчик раскрыл глаза и лицо его чуть порозовело, «скорая» на полном газу помчалась в больницу, а вслед за ней – с обрывком железной цепи на ошейнике Барбос. Разведав дорогу и запомнив, в какую дверь лечебного корпуса внесли мальчишку, пёс вернулся к дому, разыскал в толпе заплаканного Илюху и проводил его туда, куда только что увезли Колюху.

Дежурный врач оказалась женщиной добросердечной и сразу, без лишних расспросов и формальностей приютила и Илюху, оставив его в больнице в соседней с колюхиной детской палате. А Барбос, опьяневший от полученной впервые в жизни свободы, убедившись, что его юные двуногие друзья в безопасности, позволил себе расслабиться и, отдавшись стихийной воле унаследованного им от далёких предков боевого инстинкта, бросился возбуждённо рыскать по окрестным улицам, переулкам и прочим общедоступным территориям городка. В охотничьем азарте ворвавшись на территорию большого, почему-то не охраняемого двора, он проник в сарай, где громко раскудахтались всполошившиеся куры, задавил и, войдя в раж, растерзал несколько из них. А затем, ещё более опьяневший от вкуса свежей крови, долго носился по ночному простору городка, устраивая переполох везде, где появлялся, и легко уходя от погони там, где её пытались организовать.

Глава 7. ШОК

(если б деревья умели говорить)

Утром в палату к Колюхе приходила строгая на вид дама в милицейской форме, долго расспрашивала его и не отходившего от постели брата Илюху о подробностях происшедшего вчера вечером и их жизни вообще. В некоторые моменты их рассказа у этой не юной уже, видавшей виды и далеко не слабонервной сотрудницы правоохранительных органов на глаза наворачивались слёзы. В ходе беседы в палате появилась специально приглашённая следствием одна из школьных учительниц, в присутствии которой, как, оказывается, положено по закону, братьям пришлось основную часть рассказанного повторить снова. Потом милиционерша и учительница совместно составили два протокола: один из них содержал показания несовершеннолетнего потерпевшего Сухорукова Николая Николаевича, а другой – несовершеннолетнего свидетеля Сухорукова Ильи Николаевича.

Через неделю начавших уже тосковать в больничной атмосфере близнецов, сразу после очередного утреннего врачебного обхода, выписали домой. И, наверное, зря это было сделано именно в тот день, да ещё и в понедельник – день по всем меркам тяжёлый. Очутившись в собственном дворе, братья испытали такое душевное потрясение, от которого долго не смогут оправиться.

Открыв калитку и шагнув по привычке сначала к Дереву, чтобы поздороваться с ним и Барбосом, Илюха с Колюхой остолбенели: на толстом суку Дерева висела с вывалившимся языком огромная, вытянувшаяся в человеческий рост мёртвая серая собака, как две капли воды похожая на их четвероногого друга. Близнецы молча плакали и никак не могли уразуметь, за что и кто мог сотворить такое. Неужели – их отец? Не может быть! Мачеха? Нет, слабовата физически для подобной экзекуции и слишком уж боялась свою же собаку, чтобы решиться собственноручно казнить её. Милиция, чужие люди? Тоже вряд ли. Барбос просто так не даст себя в обиду, посторонним – особенно. Да и разве можно, в конце концов, убивать таких добрых и благородных друзей человека? Но, даже если бы и было за что, и смогли бы чужие каким-то чудом с Барбосом справиться, то разве стали бы они расправляться с ним таким демонстративно варварским способом, да ещё именно здесь, в этом дворе, практически не скрывая своё злодейство от глаз людских? Так значит всё-таки это – дело рук их отца… но зачем?!

Лёгок на помине, из дома вышел в рабочей одежде и с большим ножом в руках Николай Захарович. Посвистывая, и о чём-то по давнишней своей привычке вполголоса разговаривая сам с собой, не заметив вовремя отпрянувших за угол сарая сыновей, он подошёл к Дереву и одним взмахом ловко обрубил верёвку, на которой был подвешен Барбос. Затем взялся за обрезок верёвки и поволок мёртвого пса за угол дома куда-то на заднюю часть двора. Через некоторое время вернулся и, так же не замечая всё ещё таившихся за сараем Илюху с Колюхой, отправился на работу.

Спустя минуту из дома, оглядываясь по сторонам, вышла и Она с хозяйственной сумкой в руках и в большом светлом цветастом платке, которым были плотно окутаны голова и большая часть лица. Заперев дверь на висячий замок, спрятав ключ в обычном условном месте и тяжело вздохнув: «Ох, жизни, жизни-и», мачеха удалилась. Возможно – на работу, как отец, а скорее – на процедуры в поликлинику. Ведь, по слухам, дошедшим до Илюхи с Колюхой во время их пребывания в стационаре, отец, прежде чем его в тот вечер забрали в милицию, успел здорово наподдавать ей. Даже топором по башке съездил разок! Неспроста же Она теперь такая

укутанная ходит – прячет от людей следы заслуженного наказания.

Как только мачеха скрылась из виду, Илюха и Колюха, выйдя из укрытия, побежали за угол дома, куда отец на их глазах уволок Барбоса. И в глубине заднего двора увидели холмик свежевзрыхленной земли – могилу их четвероногого друга. Не сдерживая больше своих чувств, заревевшие теперь уже в голос братья вернулись к Дереву, забрались на его верхние ветви и долго, всхлипывая, оплакивали свою первую после смерти матери серьёзную утрату.

Вот и стало их в этом дворе на одного меньше. Теперь единственным для близнецов настоящим другом на данной территории оставалось Дерево, которое знало и помнило всё, что здесь когда-либо происходило, но, увы, не могло рассказать. А если бы оно умело говорить, то наверняка без утайки поведало бы своим маленьким друзьям грустную историю злодейства, совершённого тут на исходе минувшей ночи.

Глава 8. СГОВОР ПОНЕВОЛЕ

(худой мир – всё же не тюрьма)

Трое суток с момента задержания слесаря-моториста городского автопарка Николая Сухорукова, подозреваемого в покушении на убийство своей жены и находившегося теперь в камере предварительного заключения, руководство местного отделения милиции ломало голову, как честнее и правильнее разрешить непростую дилемму: по закону поступить в этом неординарном случае, или же – по совести?

Конечно, жена Сухорукова, вне всякого сомнения, – стерва, каких мало. Подняла руку на ребёнка и за несколько конфеток чуть не лишила его жизни. А до этого, как рассказывают люди, буквально голодом морила своих пасынков-близнецов, держала их в полном смысле слова в чёрном теле. И против неё тоже справедливо возбуждено уголовное дело, хотя и мера пресечения применена более мягкая и гуманная, чем следовало бы подписка о невыезде с постоянного места жительства до окончания расследования.

Но, с другой стороны, ей тоже причинены телесные повреждения. Как предварительно оценил приезжавший из района судебно-медицинский эксперт – средней тяжести, повлёкшие кратковременное расстройство здоровья и временное ограничение работоспособности. И, судя по обстоятельствам дела, прямой умысел Сухорукова на убийство здесь налицо. Смягчить санкцию, то есть переквалифицировать совершённое деяние на статью уголовного кодекса менее строгую – те же действия, но совершённые в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения? Возможно, конечно… но быть осуждённым к лишению свободы, хотя и на меньший срок, пусть даже условный, Сухорукову в таком случае всё равно придётся.

По закону в пределах ближайших семидесяти двух часов, то есть трёх суток, необходимо получить у районного прокурора санкцию на арест горе-убийцы с предъявлением ему официального обвинения, или – отпустить это общественно опасное лицо под такую же подписку о невыезде, как и его жену. И тогда это лицо может в очередном пьяном угаре натворить ещё неизвестно каких дел. А если по совести… таких злых мачех, как жена Сухорукова, в некоторых народных сказках даже добрый Дед Мороз не щадил за их бесчеловечность, наказывая, в назидание другим, в меру жёстко. Да и общественное мнение в городке однозначно на стороне Сухоруковых-мужчин. Только вот незадача: наказывая по-справедливости мачеху, придётся отдавать под суд и отца близнецов. А их потом куда? В детский дом – жалко. Уж больно хорошие парнишки. Как сообщили из школы, оба – круглые отличники. А в такой грубой среде, как детдом, испортиться могут легко и быстро. Но, намного ли лучше им сейчас в такой семье? Да-а, задачка…

После долгих и сложных дебатов и размышлений стражи правопорядка решились-таки на должностное «упущение», а если честно – на прямое нарушение: вместо чёткого следования букве закона попробовать найти компромисс с потерпевшей-подозреваемой, истязательницей ребёнка и одновременно жертвой нападения мужа-пьяницы и, если она согласится отозвать своё заявление о покушении Сухорукова на её жизнь, аннулировать оба возбужденных уголовных дела.

Мария пошла на такой компромисс не сразу. Сначала была непреклонна: такому изуверу и придурку, как злостный пьяница и дебошир Сухоруков, место – только в тюрьме, а его гадёнышам-сынкам – в детской исправительной колонии. Но под дружным безапелляционным давлением соседей, которые всерьёз грозились кончить дело самосудом над ней, совершившей многократно более тяжкое , чем Сухоруков, преступление, тщательно взвесила все «за» и «против», и нехотя уступила, выдвинув ряд условий. Во-первых, милиция арестовывает, и на этот раз окончательно, Сухорукова при его малейшей попытке какой-либо агрессии по отношению к ней. А во-вторых, Николай обязан окончательно же избавить Марию от Барбоса. Ведь после нашумевшего и известного теперь всему городку происшествия от мстительного пса можно ждать самого худшего. Да и за растерзанных Барбосом в ту ночь кур, хочешь, не хочешь, а придётся выплатить в пользу их хозяев немалую компенсацию. Имеет ли право жить после всего этого такая собака?..

Все первые сутки после освобождения Николая Захаровича из-под стражи супруги не разговаривали друг с другом. Спать ночью легли не раздеваясь и не выключая света, в разных комнатах. Окна и двери, по настоянию Марии, благо погода позволяла, оставались открытыми нараспашку – в интересах её безопасности: чтобы в случае хулиганских действий Николая можно было максимально быстро выскочить на улицу и позвать на помощь. Сухоруков иронически отнёсся к таким предосторожностям жены, но разубеждать её не стал: пусть побоится, больше уважать будет, с-сука…

На вторую ночь свет погасили. Ложились, хотя и в разных помещениях, но уже относительно по-мирному, раздевшись до нижнего белья. Окна не закрывали, но входную дверь Мария на этот раз заперла на крючок – наряду с остатками страха перед Николаем Она панически боялась внезапного

нападения Барбоса, который своими крокодильими зубищами вмиг кого хочешь загрызёт насмерть, и никакую милицию позвать не успеешь.

А на третью – где ты, логика?! – они молча, не сговариваясь и, как в былые мирные ночи, полностью обнажившись-разнагишавшись, улеглись вместе-рядышком под своё привычное супружеское одеяло…

До конца недели все непростые формальности с полузаконным прекращением, фактически полным аннулированием уголовных дел были завершены. Порвать-уничтожить заявления и письменные показания просто, а как скрыть факты нахождения Сухорукова-старшего за решёткой в течение трёх суток, лечения Сухорукова-младшего в больнице и нахождения там же второго Сухорукова-младшего? Первая же прокурорская проверка работы отделения милиции может причинить много неприятностей его руководству, вплоть до лишения должностей и званий… Но очень уж редкая по драматизму история, очень уж жаль пацанят…

Однако, хоть и закрыто было, при всех сомнениях, переживаниях и опасениях это необычное дело, тем не менее, как ни странно, общественное мнение в городке не только не смягчилось против Марии, пошедшей на компромисс со следствием, а наоборот, ещё более ожесточилось. А с Николаем Захаровичем, которого все в один голос жалели, пока он томился в милицейской камере, теперь перестали здороваться даже ближайшие соседи – ведь он позорно простил злую и жестокую мачеху, чуть было ни за понюшку табаку не угробившую его родное дитя.

– А если б не простил? – огрызнулся он однажды на упрёк сидевших на лавочке и щёлкавших семечки нескольких соседок, мимо которых случайно проходил. – Значица, и она меня не простила б! И посадила б за милу душу годков эдак на несколько. А пацаны? Даром, что без матери, так теперича ещё б и без отца остались. Сиротами круглыми…

– Да на хрена им такой отец после всего этого? – презрительно парировали соседки. – Лучше уж в детдом или интернат какой. Всё были бы сыты, да одеты-обуты. А без матери дети и так, считай что, полные сироты.

Без отца же – только наполовину. Вот и иди, раз уж променял сынов родных на пьянку да на сволочную бабу, лижи задницу своей хабалке! Тьфу…

В следующее после Пасхи воскресенье Мария и Николай, вопреки обычным соблазнам выходного дня, за пределы собственного двора не отлучались. Ни на базар, ни в кино, никуда… у неё всё ещё была забинтована голова, а под глазами не совсем сошли синяки – в таком виде не очень-то приятно показываться на людях. Да и бродивший где-то, до сих пор не возвратившийся домой Барбос мог в любой момент исподтишка напасть из-за угла. Ну, и общая с Николаем причина не выпускала их сейчас в люди – полнейшее презрение к супружеской чете Сухоруковых со стороны всех, кто хоть краем уха слышал об их приключениях в пасхальное воскресенье и позорном, морально уродливом примирении через три дня после него. Примирении не по любви между собой или к детям, а примирении-сделке, унизительной с точки зрения человеческого достоинства. А поскольку городок, в котором они в настоящий момент обитали, был невелик, то обо всех мало-мальски значимых событиях здесь, как в деревне, неуловимо быстро узнавало практически всё население. Именно поэтому, как говорится, сам Бог велел заполучившим по своей вине недобрую славу супругам на некоторое время сделаться полными домоседами, а вынужденное это домоседство попытаться использовать как можно более продуктивно – например, хоть раз за свою совместную жизнь основательно потолковать между собой, разобраться во всём прожитом и пережитом за последние полугода, согласовать планы и действия на будущее.

В повестку дня «серьёзного разговора» решено было включить два основных вопроса: любовь и дети. Третий вопрос, по своей значимости имевший полное право на собственную строчку в повестке дня, Мария обсуждать категорически отказалась. Это – судьба Барбоса, который без каких либо обсуждений и оговорок должен быть уничтожен. Раз и навсегда.

И – немедленно. Иначе… Мария знает, что делать.

– Ружья у тебя, полудурка, нет. И слава Богу! Ножом ты его тоже не

достанешь. Скорее – он тебя самого вместе с ножиком, как цуцика, счавкает, – удостоила всё же Мария несколькими фразами «барбосову» тему. – Лучше, как добрые люди делают – отравить, и вся недолга. Натыкать иголок в кусок хлеба, намазать чем-нибудь вкусным, хоть масла не пожалеть для этого дела, и дать. Сдохнет, как миленький. Только сперва надо его поймать и привязать, да покрепче. Вот и докажи, что ты настоящий мужик, а не тряпка. В постели-то любой из вас горазд запудрить бабе мозги, что якобы герой. Или, ещё хлеще – на беззащитную бабу с топором в Пасху наброситься… а чтоб защитить бабу от зверя лютого, так – кишка тонка.

– Ладно, пёс с ним, с псом! Тьфу ты, бляха-муха, зарапортовался с тобой совсем. Давай по делу. С чего начнём, с нас или с пацанов?

– Давай уж, как получится. Одно от другого ведь всё равно не отделишь, хоть расшибись. Жизни, жизни-и… – с протяжным вздохом ответила Мария и вдруг порывисто прижалась к Николаю: – Как хочется хоть чуть-чуть отдохнуть от всего! Мы ведь с тобой вместе ещё нигде ни разу не были, ни у твой родни, ни у моей.

– Так у тебя её отродясь не было, родни-то! Чего ты мелешь, заговариваться, что ли, начала? В рот те траулер камчатский… – удивлённо осклабился Сухоруков. – Да и у меня давно уже порастерялись все кровные.

– Ну-у, если хорошо поискать, то двоюродных или троюродных завсегда, наверное, найти можно. И погостить где-нибудь в деревне, на природе хотя б с недельку.

– Ты подруга, на что, бляха-муха, намекаешь? Уехать балдеть, а пацанов бросить? Они ж на днях могут из больницы выписаться. Тем более, что Илюха там просто за компанию лежит, полулегально, можно сказать.

– Не кипяшись! Мне лично на больничном ещё долго кантоваться по твоей милости. Ты на своей работе без труда отпросишься на несколько деньков. Подписки с нас обоих сняли, так что можем ехать куда хотим, хоть на все четыре стороны. А для мальчишек оставим немного денег соседке какой-нибудь, хоть той же Манюньке – раз в день сварит, да разок за неделю

постирает-погладит, не надорвётся. Ну, что может случиться в такое короткое время, пока нас не будет, скажи на милость? Отдохнём, а? Не могу я больше на эти рожи соседские смотреть. Того и гляди, заедут чем-нибудь тяжёлым по голове, или втихаря ещё какую гадость подстроят.

– Ну ладно, уговорила, в рот тебе крейсер «Аврору»… можно будет, наверное, куда-нибудь съездить. У меня где-тысь под Оренбургом раньше родня водилась, ну, в Ташкенте кой какие корни, кажись, сохранились. Адреса некоторые у меня вроде бы записаны были, если не выкинул невзначай. Заявимся с подарками – поди, не выгонят.

– Ты, транжира хренов, с подарками всякими, да подачками давай поаккуратней! Знаю я тебя – как хавало своё зальёшь, так всё до последних штанов готов спустить. А семье на что потом жить? Христарадничать прикажешь?

– Заткнись! Вот как раз про семью и хочу тебя, курву, спросить: что же дальше-то? Расходиться со мной ты не собираешься, что ль? Ладно, собаку, допустим, отравили, отдохнуть съездили, пацаны вернулись из больницы… но не уживёшься же ты с ними, особенно после всего этого, атомоход тебе в рот! Да и я, если увижу хоть след от твоих лап на Колюхе после лечения, за себя не ручаюсь – рожу свою целой уже ни в какое зеркало не увидишь.

– Дурак! Думаешь, я и на самом деле такая гадина, как тебе нашёптывают некоторые сучки, с превеликим удовольствием готовые подстелиться под тебя как могучего по мущинской линии соседа, пока их немощные уже в этом деле мужья-алкаши в карты-домино где-нибудь до глубокой ночи режутся? Да я, будет тебе, милый мой, известно, тайком деньги копила на велосипеды для Илюхи с Колюхой, да на лето хотела им путёвки в хороший пионерлагерь достать, чтобы, пока они отдыхают в хороших условиях, самой с тобой в это время помиловаться тут дома с чувством, с толком, с расстановкой. Потому и экономила как могла. А с

Колюхой сорвалась из-за тебя же, недотёпы. Если б ты держал их обоих покрепче в руках, одёргивал хоть иногда – и они бы не давали повода для замечаний, и я была бы куда спокойнее да ласковее. И жили бы всей семьёй дружненько да ладненько, на зависть другим семьям.

– Н-ну, ты и т-тварь! Кого хочешь улестишь, в рот тебе…

У Сухорукова призывно защекотало в паху: он почувствовал быстро нарастающее возбуждение, всегда возникавшее у него при общении с Марией наедине в замкнутом пространстве. В скандальных ситуациях, как ни странно, это возбуждение усиливалось многократно, что, в свою очередь, подсознательно толкало Сухорукова на грубость и хамство по отношению к ней.

В Марии точно так же, как и в Николае Захаровиче, при всей взаимной антипатии и даже проскальзывавшей иногда откровенной ненависти, с момента первой же интимной близости с ним безудержно росла страсть к совокуплению через скандал. Её нутро, помнящее о первом опыте общения с мужским полом как с таковым – заурядном её изнасиловании, разбудившем в теле что-то пугающе мазохистское, и полузабывшее сверхласковые ночи первого брака, теперь в интимные моменты жаждало невежливого обращения, хамски-грубого насилия над собой, и она непроизвольно стремилась, как могла, это насилие и унижение спровоцировать. И в глубине души, конечно же, интуитивно и изначально, как мы помним, тянулась к партнёрам маленького роста, как к наименее опасным в случае возникновения у них желания переборщить, особям. Причём, в данном случае, в этом втором, во многом взаимном в некоторых своеобразностях браке добивалась желаемого не просто успешно, а ещё и каким-то образом оставаясь в постели хозяйкой положения. Скорее всего, потому, что была всё-таки психологически сильнее вечно подвыпившего или похмельного «нонешнего суженного». И не то что потушить совсем, а даже хотя бы чуть-чуть пригасить эту её странную страсть не могло до сих пор ничто – ни отвратительный внешний вид Сухорукова после каждой из его довольно частых больших или малых пьянок, ни даже случавшееся время от времени с его стороны такое совсем уж крайнее безобразие, как рукоприкладство. Парадоксально, что эти предынтимные факты терпимых, в общем-то, по степени болезненности побоев не только не влекли за собой попыток Марии вызвать милицию, а наоборот… в общем, чем похабнее и грязнее они один другого оскорбляли, тем с большей страстью отдавались потом друг другу в постели, и тем острее и слаще, длительнее и мощнее бывала у обоих разрядка. Вот и сейчас, в самый наирабочий момент жизнеопределяющей беседы, поток их серьёзных мыслей на какое-то время оборвался…

Вторая половина разговора, после очередной вспышки и удовлетворения интимной страсти, была более деловитой и целенаправленной, а значит – и более продуктивной. Да-а… что бы в этой суетной жизни ни происходило всякого да разного, а ничего ещё природа не сумела придумать даже близко сравнимого по остроте наслаждения с только что в очередной раз испытанным. А значит… всё остальное надо как-то приспосабливать под это лучшее, от коего ни Николай Захарович, ни Мария отказаться не смогут уже никогда, покуда живы.

Что ж, с этой стороной дела, слава Богу, разобрались. Теперь вопрос второй – мешающие полноценному интиму дети. Скоро летние каникулы, целых три месяца. Здесь могут на первых порах выручить пионерские лагеря. А дальше? Сухоруков с глубокомысленным прищуром в глазах почесал затылок:

– Тут соседки, суки позорные, на меня недавно целым гуртом набросились, в рот им всем по пароходу, чуть не сожрали заживо. Еле отбился. Хреновый, базланят, я отец.

– И правильно базланят! Хоть в этом так же справедливо мыслят, как и я.

– Ты, падла, часом язык свой поганый откусить не хочешь? Ща устрою!

– Попробуй только! Забыл, где побывал давеча, и чуть не остался надолго?

– Да ты послушай, грозная моя… по словам балаболок этих ущербных, моим пацанам, чем жить с таким, по их сволочному мнению, не самым образцовым в мире отцом, лучше пойти в детдом или какой-то там интернат, и будто бы там они сыты и одеты-обуты будут. Хм-м.. ну, детдом ты, маета безродная, сама прошла, знаешь, что это такое, и пусть эти страхолюдные соседки сами туда шуруют. А вот интернат – это что за хренотень такая добряческая, что всем там и сытно, и тепло?

У Марии от удовольствия сладко заныло под ложечкой. Так сложно шла к разговору на животрепещущую тему, и вот на тебе – сам же Николай его и затеял. Теперь главное – не сорвать, довести до нужного результата обсуждение так удачно затронутого.

– Я тоже слышала про интернаты, и – только хорошее. Но тебе об этом не решалась рассказывать, думала – не так поймёшь. Боялась и детей ненароком настроить против себя: могли бы подумать, чего доброго, что сплавить их хочу с глаз долой. А у меня и в мыслях такого никогда не было.

– Да уж настроила, бляха-муха, хуже некуда! В рот те…

– А что, я одна во всём виновата? Сам-то где был, когда они собаке скормили всё со стола в Пасху?

– Заглохни, с-с… – взъерепенившись, да тут же вспомнив, что буянить ему теперь никак нельзя, «посодют ведь за милую душу», и еле-еле, но всё же сдержав желание заехать жене в ухо, Сухоруков оборвал свою привычную-обычную грубость на полуслове. – Разгуделась, как дырявая баржа на мели! Так что, говоришь, за интернаты такие хорошие?

– Там учиться, люди рассказывали, намного лучше и легче, чем в простой школе. Уроки делают все вместе под присмотром воспитательш. Одевают там и обувают полностью, а к каждому празднику даже новое шмотьё выдают, прямо – с ног до головы.

Сухоруков опять задумчиво поскрёб в затылке, достал из красной пачки с надписью «Спорт» сигарету, закурил, обдав Марию вонючим дымом. Та закашлялась, но грубить на этот раз не рискнула – ведь после взаимных оскорблений их разговор почти наверняка опять прервался бы страстной постельной баталией, в результате которой муж, как это периодически случалось с ним, мог мгновенно заснуть как убитый. А этого допустить сейчас было никак нельзя – Николай вот-вот заглотит наживку, и дело сделано: мальчишки этой же осенью исчезнут с её глаз подальше, наверняка – за пределы района.

– И почём вся эта трихамундия? Ну, одёжа там, обувка и остальное. Ведь всё на этом свете стоит денег, до бесплатного коммунизма мы пока, вроде, не дожили. И как там кормят?

– Я узнавала уже, – проговорилась Она, выдавая свою явно не случайную осведомлённость, на которую Николай, к счастью, не обратил внимания, – кормят хорошо, в детской столовой прямо при интернате, цельных четыре раза на дню. Полное обеспечение во всём. А платить, так это берут с кого как. Кто совсем ничего не платит, если нечем. С нас запросят, может, рублей двадцать-тридцать в месяц за двоих. Как раз хватит пенсии, которую Илюха с Колюхой за мать[4] получают.

– Да ни хера они не получают, чего ты, бляха-муха, брешешь? Ты же сама и огребаешь всю эту пенсию, в рот тебе пиратский корабль!

– А куда я её трачу? Всё на продукты и уходит.

– Много я вижу продуктов на столе…

– Вот в интернате и отъедятся как следует, от пуза! Оттуда все очень даже поправимшись приезжают на каникулы.

– Ты, сучара хитромудрая, сбегала бы лучше в магазин за чекушкой, что-то без бутылки трудно разобраться в этом деле.

– Щас, разбежалась! С моими фофанами под глазами лишний раз позориться на людях?

– Ладно, сам схожу. Сегодня ведь ещё и разговор с псиной предстоит, если отловлю, конечно. Надо бы хряпнуть для храбрости.

Мария возражать не стала. Пусть этот притырошный сегодня хоть зальётся, но с интернатом надо дорешать до конца, да и с собакой закрыть,

наконец, чересчур затянувшийся вопрос.

Глава 9. КАЗНЬ

Купив четвертинку водки, уже на подходе к дому Николай Захарович увидел наблюдавшего за ним издалека Барбоса. Пёс, неделю уже не живший дома, нисколько, впрочем, не отощал и выглядел вполне прилично. Сухоруков позвал его нарочито бодрым голосом, но тот реагировал на зов не очень активно, будто чуя в тоне этого голоса какой-то подвох. Развернув купленную на закуску колбасу, Николай Захарович поманил ею Барбоса, который, решившись, наконец, приблизиться к хозяину, с благодарностью принял деликатесную подачку. Как только они, бок о бок, вошли во двор, Николай Захарович продел под ошейник пса конец приготовленной заранее верёвки и завязал флотским, по старой памяти, узлом. Второй конец привязал к нижнему суку дерева и пошёл в дом «хряпнуть для храбрости».

Выпив и приняв совместное с Марией твёрдое решение об отправке детей к началу нового учебного года в какой-нибудь приличный интернат, ещё раз крепко поскандалив и традиционно поимев с ней, как некий почти ритуальный уже довесок к ссоре, пост-скандальную супружескую близость, он несколько раз выходил во двор, чтобы дать Барбосу краюху чёрного хлеба, намазанную сливочным маслом и густо начиненную мелкокалиберными швейными иглами. И всякий раз отступал – рука не поднималась на пса, хотя и не нужного Марии, от настроений которой Николай Захарович теперь, после компромиссного освобождения из милиции, зависел вдвойне, но обожаемого его детьми Илюхой и Колюхой. Родительская любовь Сухорукова к сыновьям была вряд ли слабее плотской любви к этой женщине и странной, в чём-то досадной, но бесспорной психологической зависимости от неё (а не только той сугубо прагматической, что связана с закрытыми, а точнее прикрытыми недавно уголовными делами), вряд ли… но, всё же, женщина победила.

Допив принесённую из магазина водку до конца, Сухоруков, малодушно

отступивший перед волей женщины, но ещё не окончательно растерявший остатки чувства сострадания к живой божьей твари, поразмыслив, решил прибегнуть пусть к более сложному, но зато менее болезненному для пса способу лишения его жизни. Проверив крепление верёвочного узла на ошейнике Барбоса, Николай Захарович, отвязав от нижнего сука Дерева и перебросив через один из верхних и наиболее толстых второй конец верёвки, потянул.

Пёс ощетинился. Инстинкт подсказывал ему: от хозяина, а в собачьем понимании – вожака семейной стаи, которому безоговорочно подчиняются даже такие совершенные двуногие существа как абсолютно одинаковые с виду и почти неразличимые по запаху Илюха с Колюхой, исходит в эту минуту смертельная опасность. Опасность, от которой пока ещё не поздно уйти. И – нетрудно: ведь вожак хотя и главный здесь, но не слишком силён по сравнению с волкодавом. Справиться с ним особого труда не составит. Но… это же – Вожак! А Вожак – это свято. Негоже кусать руку, из которой принимаешь пищу. Даже если рука-кормилица поднялась на тебя самого.

Николай Захарович потянул за свой конец верёвки сильнее. Барбос упирался молча, без видимого проявления встречной агрессии. Дышать ему становилось всё труднее. Он уже начинал хрипеть. Но активно сопротивляться всё же пока не решался: Вожак, возможно, испытывает Барбоса на верность и прочность, или просто решил поиграться таким странным способом. И – вот-вот прекратит, уставши, это непонятное баловство.

Вожак же своих манипуляций не прекращал и верёвку эту ненавистную не отпускал, а наоборот, опершись ногой о ствол Дерева, натягивал её туже и туже.

А Дерево? Оно же – друг! Друг добрый и надёжный. Неужели не поможет, если это всё не игра, а какой-то малопонятный злой умысел? И Дерево, судя по всему, услышало немой зов друга. Сук, на котором Вожак пытался вздёрнуть Барбоса, с треском обломился. И… как назло, сразу под ним оказался другой такой же, даже толще и крепче. Тут уж Дерево ничего больше не могло поделать…

В угасающем сознании Барбоса мелькнуло запоздалое стремление послушаться всё-таки голоса инстинкта, рвануться из последних сил, опрокинуть Вожака и перекусить ему горло за такое вопиющее коварное предательство. Однако… такой, хоть и справедливый по сути, акт возмездия смертельно обидит детёнышей Вожака – самых близких, наряду с Деревом, друзей Барбоса.

Тёплые дружеские чувства к близнецам, не успев озадачить мечущуюся между жизнью и смертью собачью душу, тут же померкли перед высвеченным памятью приятнейшим впечатлением его жизни: последним видением умирающего пса стал миг мимолётной, первой и единственной на его коротком веку любви со случайно встреченной во время недельной свободной беготни по городу бродячей крупной рыжей сукой, которая и сегодня будет ждать его, уже, конечно, безрезультатно, у Большой Помойки.

Сентиментальность в бою неуместна: в решительный момент, когда жизнь твоя висит на волоске, спасти её могут если не счастливая случайность, ниспосланная свыше, то лишь собственная железная воля и мгновенная безошибочная реакция.

Всецело сосредоточившийся на борьбе Вожак, отбросивший в сторону эмоции и мысли, оказался, что элементарно логично, более собранным и точным в движениях, чем потерявший на короткие, но драгоценные секунды контроль над собой Барбос. Резкий сильный рывок за ошейник увлёк пса вверх и его задние лапы, оторвавшись от земли, потеряли опору, судорожно задёргались. Задыхаясь, он впервые с момента своего появления на свет почувствовал головную боль, дикую и беспощадную. Язык его какая-то ужасная сила безжалостно выдавливала наружу, и он уже не помещался в пасти. Глаза и мозг пронзила вспышка нестерпимо яркого света, и сразу же всё вокруг обволокла полная темнота, усугубляемая могильной тишиной. Раз-другой конвульсивно дёрнувшись, Барбос затих навсегда.

Глава 10. ПРОЩАНИЕ

Феноменальный случай… Дерево, одиноко и гордо росшее не первый десяток лет во дворе дома, где минувшей осенью поселились приехавшие с Севера Сухоруковы, огромное и красивое, видное издалека, вдруг в разгар благодатной весны, не успев до полной густоты одеться в свежую изумрудную листву, словно перепутав весну с осенью, начало быстро желтеть и сбрасывать ещё не созревшие, но уже увядающие листья на землю.

Изумлённые горожане, дивясь на эдакий выкрутас природы, недоумевали: ничего подобного на их памяти отродясь не происходило. Чтобы без видимых причин – насилия со стороны, явных болезней и прочих неприятностей творение растительного мира ни с того, ни с сего, накануне тёплого лета засобиралось в зимнюю спячку. Чудеса! Лишь наиболее суеверные, склонные к мистике, как-то связывали этот удивительный факт не с чудом, а с реальными событиями, происходившими в семействе Сухоруковых: наблюдая такое, дескать, не только живое растение свихнуться может, а и мёртвый камень всплакнёт.

Через пару дней после возвращения детей из больницы помирившиеся супруги Сухоруковы Николай и Мария, презрев общественное мнение и не мудрствуя лукаво, собрали в чемодан необходимые вещи, оставили наиболее мягкосердечной из соседок чуток денег на прокорм близнецов и уехали на недельку-другую в одну из глубинных российских деревень погостить к давним знакомым Николая Захаровича.

Илюха с Колюхой, никогда ранее не остававшиеся надолго одни, освоились, тем не менее, на удивление быстро. Утрами они легко вскакивали по звонку будильника, умывались, съедали приготовленный соседкой завтрак и бежали в школу. После занятий обедали, быстренько выполняли домашние задания и лезли на Дерево. Привычно примостившись на хорошо обжитых к этому времени его ветвях, грустно обдумывали своё житьё-бытьё.

Их очень тянуло, сейчас с особенной силой, обратно в родной таёжный

посёлок. Но как туда добраться? Без денег и без сопровождения взрослых это путешествие – пустая затея. Да и кто возьмёт их к себе жить в посёлке, кому они там нужны? Старенькой бабушке, которая сама нуждается в помощи? А всё же надо бы написать ей. И ещё – друзьям и своей первой учительнице. Рассказать, что произошло с ними за истекший неполный год хорошего и плохого. Ничего, что писем они не писали никогда в жизни. Зато не раз видели, как это делает отец. Главное – правильно написать адрес на конверте и красиво, как умеет отец, начать. Например: «Письмо писано тогда-то и там-то. Многоуважаемая…» и далее честно изложить достойные огласки события, коих, на их взгляд, произошло за отчётный период немало. Правда, стыдновато, что добрейший их друг Барбос не похоронен, как того заслуживает – но уж эта-то беда поправима. Только бы найти кого-то из взрослых почеловечнее или крепких старших пацанов, способных без насмешек взять, да помочь.

И помощь, как по мановению волшебной палочки, пришла однажды более чем удачно. Если бы Илюха с Колюхой были верующими, то обязательно подумали бы, что это Боженька подслушал их мысли и не раздумывая откликнулся, как нельзя кстати, добрым делом. Когда они в очередной раз в раздумьях восседали на Дереве, снизу, со стороны калитки, неожиданно раздался встрепенувший их весёлый приветливый возглас:

– Здорово, щеглы! Ну, как поживаете? Чего это вы как птенцы на ветках расселись? Хотите конфет – спрыгивайте!

Знакомый голос недавнего спасителя Колюхи донельзя обрадовал грустившего только что Илюху, и хоть будучи незнакомым для самого спасённого в Пасху Колюхи, его тоже своей доброжелательной интонацией в момент вывел из грусти, вызвав встречный радостный порыв.

– Дядь Вовчик! Ура!!! – вскричал Илюха, спрыгивая с Дерева прямо в распахнутые объятия их нового друга.

– Ура-а! – поддержал брата таким же торжествующим кличем Колюха, через секунду оказавшийся в тех же объятиях.

– Что, натерпелся, герой? – Вовчик ласково потрепал колюхины вихры. – Тю! Дык, на тебе, как на заговорённом, никаких почти что следов и не видать уже. Молодчик! Хороший вояка из тебя может получиться, когда вырастешь (как в воду глядел Вовчик – Колюха в будущем станет профессиональным военным и достигнет на этом поприще немалых высот). Ничего, братцы-крестнички, будет и на нашей улице праздник! Как говаривал мой дед, наши ихних победят завсегда. Точно?

– Точно, дядь Вовчик, наши ихних победят!

Расправив плечи и вдохнув полную грудь воздуха, в восторге от собственного невесть откуда взявшегося красноречия, Вовчик взмахнул сжатой в кулак рукой и бодро пропел сиплым то ли от простуды, то ли от чрезмерного, папироса за папиросой, курения, то ли ещё от чего-нибудь вроде похмелья голосом:

– Никогда-а, никогда-а

коммунары не будут рабами!

– Никогда-а, никогда-а!.. – звонко вторили ему захлёбывавшиеся радостным смехом Илюха с Колюхой.

– А псину-то вашу, говорят, того – замочили?

Веселье мальчишек вмиг оборвалось и на их лицах вместо весёлых улыбок появились слёзы.

– Ясненько, жизнь твою мать! Но хоть закопана-то собака по нормальному, или гниёт на помойке где-нибудь?

– Не-е… – ревели братья, – прикопал батя за домом среди мусора. А мы хотим похоронить Барбоса как настоящего друга.

– Тю! Дык, вон вы какие сурьёзные, однако ж. Ну-ну, поделитесь-ка, что и как удумали с убиенным дружком сотворить. Неужто, и впрямь как человека хоронить собираетесь?

– Дядь Вовчик, посколь вы сразу угадали нашу тайну, мы вот чего хотим вас попросить. Не смейтесь, пожалуйста, помогите нам. Честное пионерское, мы никому про это не скажем. А особенно наши – батя и Она, не должны

ничего знать. А то прибьют, и убежать некуда.

– Дык, чего же вы, щеглы, всё-таки конкретно сварганить хотите, да такого, что эта ваша паскуда вас за это самих закопать может? – продолжал больше по привычке, чем на самом деле тугодумно уяснять для себя и так, в

общем-то, ясную картину Вовчик.

Илюха с Колюхой, как всегда в вопросительных случаях, переглянулись. Несколько мгновений пребывали в нерешительности, но, по здравому суждению, решили всё-таки рискнуть, и полностью довериться этому взрослому. Ведь дядя Вовчик хоть и пьяница ещё тот, но человек, чувствуется, добрый и порядочный. И, как-никак, а их, вернее – колюхин, спаситель. А такое много значит и ко многому обязывает.

– Дядь Вов, вы видите, как Дерево наше болеет?

– Дык, оно ж, люди бают, просто чокнулось, рехнулось. На больное вроде не похоже, ветки не отсыхают, а листья желтеют, будто осенью.

– Это оно из-за Барбоса горюет. Они любили друг дружку, а его прямо на Дереве казнили. И оно ничем помочь не могло.

– Ну-у!.. Прямо так и было? А вы не сочиняете? Слухи, конечно, ходют на эту тему, но неоднозначные, каждый по-своему сплетню расписывает…

– Значит, вы и вправду всего не знаете. Когда мы из больницы воротились, Барбосик висел на Дереве – это батя его… но сам он никогда не стал бы так делать, это Она его заставила, потому что ненавидела и боялась Барбоса. Теперь Дерево может умереть от горя, ведь получается, что оно помогло сгубить своего друга – на его же ветках Барбосика повесили. А нам потом как без Дерева?

– Тю, тю, тю! Ребят, если я срочно не остограммлюсь, то от ваших проблем тоже рехнусь, как это лиственное чудо природы. Без бутылки тут и чёрт рогатый не разберётся, а я человек совсем простой. Погодьте, я мигом!

Вовчик исчез, а Илюха и Колюха с четверть часа планировали, как наилучшим образом свершить задуманную акцию. Они теперь ни на йоту не сомневались, что дядя Вовчик будет им в этом деле верным союзником, но… близнецов всерьёз волновала его слабость, примерно равная слабости их отца, к спиртному. Как бы не свалился с ног прежде времени.

Отыскав в сарае пару лопат – штыковую и совковую, кусок драной-передранной мешковины, братья размерили под Деревом, с обратной от калитки и дорожки в дом стороны примерно такой же по величине, как роют на обычных человеческих кладбищах, прямоугольник будущей могилы. Сходили в дом, нашли огарок недожжённой в Пасху свечки, ту же иконку, перед которой «христосовались» не омрачённым дальнейшими событиями утром того парадоксального дня, в который и погода, как утверждают старики, выдаётся обычно хорошая, и вообще всё бывает исключительно по-божески, а тут на тебе… Посовещавшись, прихватили и закуски – хлеб, варёную картошку, лук, чеснок и соль: ведь Барбоса после погребения, как того требуют приличия, надо будет помянуть. Дядя Вовчик в этом деле, конечно же, не обойдётся без водки, а им попросить бы соседку, чтоб дала из оставленных ей Николаем Захаровичем денег копеек двадцать на бутылку лимонада ради такого случая.

Обернулся убежавший в магазин Вовчик довольно скоро. Попросив у близнецов стакан, он наполнил его доверху, «под склень» принесённой им «родимой» и с видимым удовольствием, хоть и страшно морщась, выпил до дна крупными глотками, закусил помакнутой в соль луковицей и корочкой чёрного хлеба. После чего вынул из кармана брюк бутылку лимонада и вручил её мальчишкам, тем самым избавив их от необходимости выпрашивать под надуманными предлогами свои же деньги у соседки.

– Ну, с чего начнём, да и что вообще делать-то будем, так вы меня до конца и не просветили, – лицо Вовчика после выпитого приняло настолько блаженное выражение, будто ему предстояло сейчас принять участие не в похоронах, а в праздновании свадьбы или, как минимум, именин. – А ну-ка, вводите скорее в курс дела, и приступим, чего в долгий ящик откладывать.

– Да мы готовы, дядь Вов. В общем, надо Барбоса откопать за домом и притащить сюда. Вот, за Деревом выкопать могилку, подстелить, наверно, вот эту мешковину, чтобы ему помягче лежалось, и закопать, то ись, похоронить. И для маскировки заровнять.

– Понял, сделаем. Показывайте, где рыть!

Раздевшись по пояс, Вовчик со сноровкой профессионального могильщика выкопал в отмеченном мальчишками месте прямоугольную яму полуметровой глубины. Затем, попросив их, чтобы во избежание психологической травмы пошли ненадолго прогуляться и не смотрели на его последующие малоприятные для детского глаза действия, вытянул из рыхлой земли за домом задеревенелую грязную тушу собаки, обернул её мешковиной, перенёс к Дереву и быстро закопал в приготовленной могиле. Тщательно утоптав место захоронения, сходил за дом и с той же тщательностью, скрывая следы «преступления», заровнял участок земли, где Барбос был закопан до этого.

Окликнув тут же подбежавших к нему Илюху и Колюху, Вовчик штыковой лопатой разрыл угол свежей могилы и кивнул на показавшийся из земли белый кончик серого, когда-то густо-лохматого, а теперь невзрачного, со свалявшейся шерстью хвоста.

– Узнаёте? Всё в порядке?

– Спасибо, дядь Вовчик! – хором судорожно выдохнули близнецы.

– Ну, а теперь, по русскому обычаю, можно и помянуть вашего дружка.

Расставив на вынесенных из дома двух табуретках стаканы, бутылки с водкой и лимонадом, разложив имеющуюся закуску, Вовчик в один из стаканов налил себе опять до предела водки. Увидев, как один из близнецов взялся за бутылку лимонада, чтобы наполнить оставшиеся два стакана, он сделал протестующий жест рукой:

– Э-э, нет! Поминать, так поминать по-настоящему, по-мужски!

Илюха с Колюхой растерянно переглянулись, из уважения и благодарности к дяде Вовчику не смея противоречить ему, уже наливавшему в их стаканы отвратно пахнущую водку. Хорошо хоть, не по полному набулькал, а плеснул лишь на донышки. Этот напиток, так любимый многими взрослыми, в том числе их родным отцом, близнецы терпеть не могли не только за его мерзкий запах. Уж очень неприятными были их воспоминания о многочисленных эпизодах их раннего детства, когда потерявший по пьянке человеческий облик отец чего только не вытворял. Одни изуверства над их матерью чего стоили…

Но сейчас случай был неоднозначный, и они не знали, как себя вернее повести. Выпить эту дурманящую гадость – значит, в какой-то степени уподобиться отцу и другим пьянчугам, причиняющим столько страданий своим близким, омрачить светлую память матери, которая даже в страшном сне не захотела бы видеть своих чад пьющими. А не выпить… – обидеть дядю Вовчика, так искренне помогавшего им что в тот раз, когда мачеха могла забить насмерть Колюху, что сейчас, пристойно схоронив Барбоса. Да и Барбос, чего уж говорить, заслуживает того, чтобы, преодолев хотя бы на миг брезгливость к водке, они помянули его, как хочет дядя Вовчик, «по-настоящему, по-взрослому». Эх!

Поколебавшись, сначала Илюха как старший, а за ним и Колюха как «ведомый», взялись за стаканы.

– Ну, земля ему пухом, а ботаническая диковинка ваша – пусть, как надёжная крыша, прикрывает могилку от солнца, дождя и других, этих, ну, как их там… во, осадков, типа града, или ещё каких! Может, и взаправду выздоровеет теперь, желтеть и людей дивить перестанет. Только не чокаться! Не положено на поминках. С Богом! – торжественно провозгласил Вовчик и в пару залихватских глотков осушил свой стакан.

Илюха и Колюха через силу, задыхаясь вобрали в себя обжигающую вонючую жидкость, по очереди запили прямо из горлышка бутылки лимонадом. Короткая борьба с подкатившими приступами тошноты закончилась трудной, но убедительной победой крепких сибирских организмов. И с проснувшимся сразу же воистину зверским аппетитом они принялись уплетать за обе щеки немудрящую закуску, разложенную на табуретках. Мир вокруг теперь казался им многократно добрее и светлее, чем всего за несколько минут до этого. А дядя Вовчик – лучшим из самых закадычных друзей.

– А теперь, братва, знаете, что треба сделать? – деловито осведомился Вовчик, котрому чрезвычайно нравилась руководящая роль, безоговорочно предоставленная ему пусть маленькими пацанами, пусть в небольшом, да ещё и тайном мероприятии, но на полном серьёзе, с полнейшим доверием и уважением, чего ему так редко перепадало в повседневной жизни, если перепадало вообще. Возможно, этот импровизированный траурный митинг был звёздным часом его мало обласканной жизнью души.

– Не-а, не знаем! – не менее деловито озадачились Илюха с Колюхой.

– Вот, скажите, охота вам, чтобы могилку вашего друга Барбоса топтали все кому не лень?

– Не-а, неохота!

– Вот и я говорю. Но вы же хотите, чтоб о могилке лишние люди ничего не знали? Значит, будут топтать, пусть не специально, но будут…

– Ой, а чего тогда делать?

– Эх, молодо-зелено! Слушайте сюда. Вы на настоящем кладбище когда-нибудь были?

– Когда мамку хоронили…

– Фу, ты! – закашлялся Вовчик так, что закуренная папироса пробкой вылетела из его рта. – Извиняйте, братцы, я не нарочно напомнил вам. Ну, раз уж так получилось, давайте заодно и мамку вашу помянем.

Вовчик разлил по стаканам остатки водки – себе, разумеется, побольше, а мальчишкам, на его взгляд – чисто символические, только ради траурных приличий, дозы. Малоприятная процедура пития повторилась один к одному в том же виде, что и по первому кругу. К счастью для близнецов, на этом их первоначальное знакомство с алкоголем завершилось, так как и того, что они успели употребить, с лихвой хватило, чтобы вскоре уснуть мертвецким сном и, забыв на ночь завести будильник, проспать утром школу, совершив первый в своей жизни прогул без уважительной причины. Да вдобавок ко всему – весь день напролёт потом промучиться головной болью и полным отвращением к пище.

… Удовлетворённо крякнув после опорожнения своего стакана и смачно

пережёвывая отправленную в рот целую варёную картофелину, Вовчик продолжил свою просветительскую беседу с мальчишками, слушавшими его как завзятого педагога.

– Значит, чем православные могилы похожи друг на друга?

– Ну, кресты, памятники… и ещё – оградки.

– Во, молодцы! А где нет всего этого? Если в каких-то особых условиях схоронили кого-то, не на обычном кладбище, а в одиночку, скажем, да ещё тайком, когда никаких крестов и памятников нельзя ставить хотя бы до поры, до времени? Ну, или просто некогда было…

– Там – бугорок.

– А если и бугорка нельзя соорудить, вот как у нас тут сейчас?.. Что делать? Затопчут к чертям собачьим могилу, и всё тут. А это – свит.. свет… святотатство, блин.

– Но мы же специально за Деревом Барбоса схоронили – там никто не ходит из взрослых. А пацанам, когда в войнушку играть будем, скажем, что здесь могилка. Они все за нас, и топтать не станут. И взрослым ничего не выболтают.

– Ну, пусть пацанва – народ нормальный. А вот если предкам вашим – папане да подруге его стервозной приспичит, к примеру, грядки тут соорудить, огурчики-помидорчики всякие, редиску насажать? Копнут, а в земле – собака зарыта, да прям под их носом, почти у крыльца. Что тогда?

– Плохо нам будет, накажут, не знай, как.

– Да тогда вас эта мандавошка вмиг сгноит со свету!

– А, как теперь…

– Думайте, думайте! Хлопцы вы башковитые, не зря же в школе в отличниках, говорят, ходите.

– Мож, на этом месте кусты посадить, да полезные, чтобы ни отец, ни

Она не захотели их выдрать и выбросить? И могилка будет помечена, и топтать её уже никто не станет.

– От, молоток! Ты, как тебя, Илюша, точно в академики какие-нибудь выбьешься. Не голова, а, прям… дом советов правительственный (и опять как в воду глядел подвыпивший Вовчик – Илюха в будущем добьётся широкой известности в качестве научного обозревателя авторитетных средств массовой информации международного уровня и успешно защитит не одну диссертацию)! Сбегаю-к я домой, присмотрю что-нибудь в своём саду, выкопаю и принесу. Посадим кусты в лучшем виде!

Вовчик поспешно удалился и около получаса спустя вернулся, довольный, с охапкой разнокалиберных, но однотипных саженцев.

– Блин, жена, Клавка, застукала в самый разгар выкопки. Чуть не зашибла к хренам – думала, я пропивать кусты намылился. А как узнала, в чём дело, сама попёрлась помогать. Еле отговорил. Во, глядите: лучшее, что мог придумать – войлочная вишня. Вкуснейшая вещь! Ягоды как у простой вишни, только желтоватые и растут не кисточками, а по одной и густо-густо прямо вдоль всей ветки. И главное – их легче собирать, это ведь не дерево, а куст, карабкаться никуда не надо. Взял на всякий пожарный саженцев с запасом – вдруг какие не примутся, срок цветения-то уже прошёл и пересадка для них сейчас не в кайф. Ну, давайте сажать! Лучшие кустики – на могилку, а что послабее – по углам двора распределим. И деревцу вашему, хоть и богатырскому с виду, а фактически одинокому-сиротливому, теперь, в компании кустов, повеселее будет.

Близнецы тут же под предводительством Вовчика с энтузиазмом принялись за работу. Двумя крупнейшими саженцами обозначили изголовье и противоположный край могилы. Один, немного подумав, посадили прямо в её центре. Остальное – в солнечных местах по границам двора.

– И не забывайте поливать побольше, особливо на первых порах. Но только не днём, не в самое пекло – это вредно для растений, а лучше – по утрам или вечерам. Ну, бывайте! Мне пора, дела… – голос весёлого Вовчика

подозрительно дрогнул, а глаза как-то странно покраснели и повлажнели, отчего он стал моргать часто-часто. – Ну, братаны… обнимемся, что ли?

Преисполненные чувства выполненного долга по отношению к своим друзьям Барбосу и Дереву, вкупе с чувством искренней благодарности к этому так похожему некоторыми дурными привычками на их отца, никудышному в мнении земляков-горожан, а в сущности – хорошему, душевному и отзывчивому человеку, Илюха и Колюха от души махали руками вслед как-то нервно уходящему дяде Вовчику. Когда тот совсем скрылся в наступающих сумерках из виду, они почувствовали, наконец, как ужасно устали, и без промедлений засобирались спать.

Прежде чем войти в дом, братья, несмотря на то, что обессиленные, буквально валились с ног, немного всё же постояли над свежей могилой Барбоса, погладили ствол притихшего, не шелестнувшего в этот момент ни единым листиком Дерева.

– Прощай, Барбосик! – эти слова будто не были произнесены вслух, а исходили прямиком из детских душ и заполняли, безмолвно и скорбно, пространство вокруг.

Возможно, на уровне материй более высоких и тонких, чем это доступно примитивному человеческому разуму, происходило сейчас незримое общение всех четырёх родственных душ, – живых Илюхи, Колюхи и Дерева и покинувшего этот земной мир Барбоса, – отчаянно грустивших по поводу всего случившегося с ними и от непонятно на чём основанного предчувствия неминуемой скорой разлуки. Во сколько же крат сильнее была бы их кручинушка, если бы это предчувствие подсказало ещё, насколько частыми и долгими будут предстоящие разлуки на самом деле.

Тихо наблюдавшая сверху за этим молчаливым общением большая ярко-жёлтая, нависшая над двором луна тоже, видимо, подустав, начала в глазах засыпающих на ходу братьев раздваиваться, троиться и расплываться совсем. Едва добравшись до постели, они мгновенно, даже не успев раздеться, провалились в глубокий, с непривычными кошмарными видениями сон.

Глава 11. СУДЬБОНОСНЫЙ ВЕРДИКТ

(интернат – а почему бы и нет?)

Закончился учебный год. В числе лучших учеников школы братья Сухоруковы были награждены, наряду с почётными грамотами, ещё и подарками, которые для каждого были разными, ни один не повторял другого. Им обоим достались большие книги народных сказок, одному русские, другому – узбекские. Эти в роскошных переплётах, напечатанные изящным шрифтом и прекрасно иллюстрированные издания было и просто-то приятно держать в руках, а уж перелистывать да читать – и подавно одно удовольствие. А если по прочтении ещё и обменяться ими друг с другом, то на весь предстоящий летний лагерный отдых нескучный досуг гарантирован.

Но в первую, июньскую, смену пионерского лагеря, куда их обещала отправить на отдых сделавшаяся в последнее время подозрительно доброй, как тем обманчиво-счастливым утром в Пасху, мачеха, они, увы, не попали – для семьи в тот момент гораздо нужнее оказался холодильник, на покупку которого в кредит и были потрачены скопленные к лету деньги. Оспаривать такое решение взрослых было трудно, поскольку наступила обычная для этой местности безжалостная жара, из-за которой купленные продукты и приготовленная пища быстро портились, а скармливать прокисшее и протухшее было уже некому – Барбос мёртв.

Не отчаиваясь от такой всего-то временной неудачи и оптимистично ожидая поездки в лагерь уже во вторую, июльскую, или даже, в крайнем случае, в третью, августовскую, смену, близнецы с первых же дней каникул с головой окунулись в привычный, из года в год повторяющийся для большинства местной ребятни отдых – дни напролёт проводили на Большом Арыке, купаясь до посинения и загорая до волдырей на коже. Вечерами, забравшись на высокие деревья в городском парке культуры и отдыха имени Горького, бесплатно смотрели сверху все подряд художественные фильмы, демонстрировавшиеся в летнем, то есть без крыши, состоявшем из одних

стен кинотеатре.

Дерево в их дворе, как и пожелал в своей траурной речи в день перезахоронения Барбоса дядя Вовчик, желтеть к этому времени совсем перестало, сбросило с себя все признаки уныния и хвори, и теперь жизнерадостно красовалось густой ярко-зелёной листвой. Кусты войлочной вишни, высаженные на могиле Барбоса и вдоль забора, тоже, в результате внеурочной пересадки немного поболев, зазеленели затем на удивление дружно, и уже после майских праздников были густо покрыты быстро созревающими сочными ягодами. А к началу июня порадовали своих хозяев первым урожаем.

Отец и мачеха, вернувшись из своеобразного припозднившегося свадебного путешествия неплохо отдохнувшими, бодрыми и более добродушными, чем когда бы то ни было, положительно оценили инициативу Илюхи и Колюхи, удачно засадивших двор полезными растениями. И, будучи в прекрасном расположении духа, пообещали им за это нынешним же летом купить хороший двухколёсный велосипед. Пока, конечно, один на двоих, но попозже, когда с деньгами станет полегче, можно будет ещё что-нибудь придумать. Лиха беда начало, главное – почин!

Братья, всерьёз восприняв обещание, в ближайшие же дни присмотрели в городском универмаге такое чудо современной техники, оторвать взгляд от которого они подолгу не могли всякий раз, когда совместно или поочерёдно специально наведывались сюда. Это был подростковый красавец «Орлёнок» благородного серебристого цвета, с блестящими спицами в колёсах и никелированными крыльями над ними, с ручными тормозами и таким же, как крылья, никелированным звонком на изящно изогнутом руле, насосом и подсумком для инструментов, прикреплёнными к раме под сиденьем. Одна лишь нетерпеливая мечтательная мысль вопросительно и настойчиво свербила в обеих мальчишеских головах всё это время: «Когда же?..»

Не попали Илюха с Колюхой в пионерский лагерь, как ни печально, и в июльскую смену. Но на этот раз причина оказалась близнецам более к душе, чем скучный хозяйственный вопрос, связанный с покупкой холодильника. Даже – радостной: до слёз взволновавший их приезд из Сибири бабушки по материнской линии. Прочитав полученное незадолго до этого от внучат предельно откровенное письмо об их житье-бытье, старушка от переживаний слегла. Другие подобные письма, пришедшие к первой учительнице мальчишек и некоторым их друзьям, перечитывали, передавая из рук в руки и затерев до дыр, всем посёлком, переживая содержание этих писем зачастую не менее эмоционально, чем родная бабка. И когда та немного оправилась от потрясения и последовавшего за ним недомогания, было вынесено коллегиальное решение: общими усилиями жителей посёлка подсобрать денег и отправить бабульку в сопровождении одной из близких подруг покойной матери близнецов в гости к ним, чтобы проведать их, и заодно «накрутить хвоста» их отцу, то есть морально повлиять на него, беспутного, совсем сдуру потерявшего голову из-за своей лахудры Машки.

Бабушке было страшновато впервые в жизни выбираться из дому так далеко, аж в Среднюю Азию. Но любовь к осиротевшим внукам и давящая на сердце жалость к ним, не утихающая с момента смерти их матери, а её дочери, перебороли страх. Нагрузившись гостинцами – привычной мальчишкам с пелёнок енисейской рыбкой во всех её мыслимых видах и таёжными соленьями-вареньями, женщины отправились в путь-дорогу.

Приехав, сходу перецеловали, общупали мальцов – целы ли, здоровы ли. Убедившись, что, слава Богу, те здоровы и даже подросли, возмужали, хотя и стали уж больно худющими, сибирячки немного успокоились и гостили целый месяц с превеликим даже удовольствием. Не забывая, конечно, при этом хорошенько подкармливать отощавших бабушкиных внучат. Прощаясь, плакали, не зная, доведётся ли ещё увидеться.

А тем временем Николай Захарович и Мария много раз куда-то уезжали на весь день. Возвращались озабоченные, до глубокой ночи усердно изучая и громким шёпотом бурно обсуждая кучу привозимых ими бумаг – направлений, постановлений и решений органов народного образования и

и социального обеспечения в отношении братьев-школьников Сухоруковых Ильи и Николая.

Сразу же после отъезда бабушки Илюхе с Колюхой было торжественно объявлено, что в пионерлагерь им этим летом, скорее всего, съездить уже не придётся, да и покупку велосипеда тоже, наверное, стоит пока отложить. И причина для всего этого – более чем радостная: у близнецов начинается новая, в тысячу раз более интересная жизнь. Отныне они будут учиться не просто в школе, а – в школе-интернате! С почти что полным государственным обеспечением и прочими благами – занятиями музыкой с бесплатной выдачей им каких хочешь музыкальных инструментов, танцами, спортом и ещё чем душа пожелает. Уроки готовить им будут помогать учителя и воспитатели. Стряпать – настоящие повара. И так далее, и тому подобное…

А для обретения этого свалившегося на них всеобъемлющего счастья от Илюхи с Колюхой требуется всего-то ничего: в течение августа-месяца, вместо поездки в неизвестно какой пионерлагерь и бессмысленного катания с риском попасть под машину на ненужном теперь уже, потому и не купленном велосипеде, побегать по врачебным кабинетам, пройти полное медицинское обследование со сдачей всех необходимых анализов. Взамен же неудавшегося отдыха в лагере отец свозит их на несколько дней в гости к одной из своих дальних родственниц в лучший город земли – Ташкент.

Братья растерялись, не зная, как воспринять услышанное. Радоваться или огорчаться? Для мальчишек всего мира неизведанное всегда было притягательным и интригующим. Но стоит ли оно в данном случае отказа от лагеря и велосипеда? И ведь этот неведомый интернат при всех предполагаемых его благах – как ни крути, а всё-таки не дом родной, в котором при всех его минусах жилось всё-таки относительно спокойно. И как далеко от дома этот самый интернат находится? Удастся ли оттуда удрать в случае чего?

Такое множество одновременно возникших вопросов не находило в

юных умах быстрых и однозначных ответов. Но природная любознательность близнецов, молодое их стремление к новому и настойчивое желание сменить постылое сосуществование с ненавистной мачехой на любое другое, которое хуже вряд ли будет, всё более уверенно склоняли их в настоящий момент к осознанию правильности предлагаемого им поворота в судьбе. И братья с готовностью дружно согласились.

– Вот умнички-то! Молодцы, что понимаете, как лучше, – радостно приветствовала, потирая от удовольствия руки, мачеха такое разумное решение пасынков. – Завтра же… нет, лучше в воскресный базар я куплю вам по новой рубашке и сандалии. Только сандалики, конечно, сейчас пока снашивать не надо будет, добегаете лето босиком. А к сентябрю явитесь в интернат во всём новеньком, как на параде, чтобы там знали, что у вас приличные родители, а не шантрапа, как у некоторых.

И братья начали загодя и тщательно готовиться к отъезду. Аккуратно обернули газетами свои новые книги сказок, привели, насколько сумели, в порядок другое своё наиболее близкое сердцу имущество: несколько сохранившихся ещё с Сибири приключенческих книжек – от «Доктора Айболита» Корнея Чуковского до «Путешествий Гулливера» Джонатана Свифта, коллекции конфетных обёрток-фантиков и оловянных солдатиков, любимое стрелковое оружие мальчишек всего, наверное, мира – рогатки, настольные игры – шашки и домино. И, конечно же, главную, хранимую как зеницу ока реликвию – подаренный им перед отъездом из своего посёлка в прошлом году одним старым охотником настоящий медвежий коготь. Истинного значения этой реликвии им никто так толком и не объяснил, но оба свято верили, что в ней заключена великая мистическая сила, дарующая её владельцам неуязвимость перед бедами и удачу.

Глава 12. ОБНОВКИ

Ближайшим воскресным утром, принарядившись, как было принято у местных жителей, семейство Сухоруковых торжественно отправилось за

покупками на базар.

Базаров в городке было два – большой и маленький. Маленький, именуемый в народе просто, даже без заглавной буквы в названии – «базарчик», с которого началось когда-то знакомство Сухоруковых с городком, располагался на привокзальной площади по соседству с находившимся здесь ещё и автовокзалом, работал ежедневно и бесперебойно, с раннего утра и до вечера. Там продавалось всё необходимое обычной советской семье в повседневной жизни, и посещение «базарчика» было для горожан делом будничным. А вот Большой… это уже праздник!

Раскинулся он на площади в несколько гектаров на окраине городка и был огорожен высоким глинобитным забором-дувалом, совсем как в исторических кинофильмах о Древнем Востоке. Работал Большой Базар лишь по воскресеньям, да и то только первую половину дня. Зато – с самого рассвета, и успевал собрать за столь небольшой срок выручки никак не меньше, чем его «маленький» собрат за полную неделю добросовестной работы. Чего здесь только не было! Автомагазины и частные торговцы съезжались сюда, казалось, со всей Азии. Каждая группа товаров занимала ряд или ещё более обширную обособленную торговую площадь. В ближайшем от главных ворот «птичьем» углу, например, можно было за три рубля выбрать живую или только что обезглавленную и ощипанную курицу, на рубль-два дороже – обеспокоенно крякающую утку, за десятку – солидно гогочущего гуся, а за пятнадцать – сердито надутого индюка. Только-только вылупившиеся цыплята стоили от тридцати до пятидесяти копеек за штуку.

Бедолагу-работягу ишака в любой точке Большого Базара можно было приобрести как гуся или индюка – за десять-пятнадцать рублей. Не цена, а оскорбление для трудяги, способного во многих видах работ заменить лошадь. Впрочем, такая дешевизна на это хоть порой и невыносимо упрямое, но в целом безропотное, покладистое и, главное, неприхотливое животное наблюдалась далеко не всегда. В частности, весной, с началом полевых и прочих сезонных работ спрос на продуктивных и экономичных ишаков, а,

следовательно, и цена на них ощутимо подскакивали.

Чуть поодаль продавались кролики и крольчата, козы и козлята, овцы и ягнята, а ещё дальше – крупный рогатый скот, лошади и даже «корабли пустыни» – горбатые высокомерные, непрерывно что-то жующие верблюды. Илюха и Колюха были наслышаны о хулиганских нравах этих громадных, флегматичных с виду животных, которые могут ни за что ни про что, если ты им чем-то не угодил или просто не понравился, оплевать тебя с головы до ног – поди, потом, отмойся. Поэтому резонно предпочли любоваться этими экспонатами со стороны, не подходя слишком близко.

Отдельный угол базара занимали как рядовые, так и уникальные экземпляры бойцовой, певчей и декоративной фауны: специально обученные кречеты и петухи особых пород, голуби и канарейки, павлины и попугайчики, диковинные котята и щенята, и прочая, и прочая, и прочая…

И всё перечисленное скопище одновременно кудахтало, крякало, блеяло, мычало, ржало и верещало сотнями голосов. А под звуки этой симфонии-какофонии на специальных площадках устраивались азартнейшие перепелиные или петушиные бои с фанатично преданной этому виду зрелищ толпой зрителей, делающих порой немыслимые денежные ставки на победу того или иного любимца публики. А также – иные, какие кроме как на Востоке, мало ещё где можно увидеть, состязания. Разве что только в кино…

А фруктовые и овощные ряды! Такое изобилие даже на экранах такого всемогущего изобразительного кудесника, как кинематограф – редкая редкость. На восточном же воскресном базаре – пожалуйста! Смотри – не пересмотришь, трогай – не перетрогаешь, щупай – не перещупаешь, выбирай, приценивайся, торгуйся и покупай всё, что только осилит твой кошелёк.

В промтоварных рядах после недолгой примерки Илюха и Колюха со счастливыми улыбками пополнили свой не обновлявшийся весь прошедший год гардероб новенькими шёлковыми рубашками и вожделенными, пахнущими свежей кожей сандалетами. Отец и мачеха прикупили понемногу огурцов и помидоров, винограду, выбрали крупный, потрескивающий от спелости при проверочном сдавливании его руками арбуз. Отец позволил себе кружку пенистого пива, а мачеха и близнецы угостились мороженым. Домой возвращались чуть ли не с песнями.

А ещё через несколько дней Илюха с Колюхой, как и было им незадолго до этого обещано, получили в подарок незабываемый праздник. Немного повздорив с Марией из-за размера отпущенной ею денежной суммы, отец, дважды пересчитав выданные ему тридцать рублей, повёз сыновей поразвлечься в Ташкент. На целую неделю!

Глава 13. ДА ЗДРАВСТВУЕТ ТАШКЕНТ!

Это было бесподобно! Такого прекрасного города близнецы ещё не видывали. Хотя, если признаться честно, то, не считая населённого пункта, в котором они нынче проживали, чисто символически называемого «городком», единственным настоящим городом, который им довелось в своей пока ещё не очень долгой жизни лицезреть до этого, был Красноярск, да и то мельком – по пути от речного вокзала на железнодорожный.

Но какое это имеет значение – мельком или не мельком? Наверное, главное всё же – не сколько увидеть, а что увидеть, и как. К примеру, тот же Красноярск хотя и запомнился Илюхе с Колюхой главным образом в виде единожды промелькнувшего в поле их зрения моста через Енисей со снующими по нему трамваями и троллейбусами, легковушками и пешеходами, да ряда пришвартованных у пристани речного вокзала теплоходов, но и этого хватило, чтобы запечатлённая в чистой детской памяти картина всю последующую жизнь служила им одним из далёких полуабстрактных, но близких сердцу ностальгических символов детства, малой родины.

Ташкент же… существовал не в прошлом или будущем, а в самом что ни на есть настоящем. И не символом, а – совершенно конкретным и осязаемым явлением. Он с первого взгляда и с первого шага по нему покорил мысли и чувства мальчишек и влюбил их в себя навсегда.

Сухоруковы были в восторге от всего, что им удалось увидеть и ощутить за неделю пребывания в гостеприимнейшей столице солнечного Узбекистана: широкие проспекты, особенно улицы Алишера Навои и Шота Руставели с большими красивыми многоэтажными домами; пышно-зелёный Сквер Революции с его тенистыми аллеями; не менее зелёные и тенистые парк имени Пушкина со множеством аттракционов, каруселей, качелей и Комсомольский парк с катанием на вёсельных лодках и водных велосипедах на одноимённом озере; Центральный универмаг с бесшумно перевозившими массу покупателей с этажа на этаж самодвижущимися «лесенками-чудесенками» и Торговый центр в жилом массиве Чиланзар; гостиницы «Ташкент» и «Россия»; театры Юного зрителя и имени Алишера Навои… А какие шумели фонтаны и пестрели цветочные клумбы на городских площадях! А какие фильмы шли в панорамном кинотеатре и как здорово – темпераментно и патриотично – болели за свою любимую футбольную команду десятки тысяч съезжающихся со всей республики зрителей на стадионе «Пахтакор»! А городской зоопарк с сотнями экзотических животных из разных уголков планеты! А какое вкусное мороженое продавалось здесь на каждом шагу: что там эскимо на палочке, увиденное как-то в кино – вот пломбир в вафельных стаканчиках, да разноцветное фруктовое в брикетах, или же глазурованное шоколадом «Ленинградское», это – да!

Словом, если бы Илюху и Колюху попросили написать школьное сочинение о самом ярком впечатлении минувшего лета, они, не сговариваясь, рассказали бы об этой неделе в Ташкенте. И восклицательных знаков в обоих сочинениях было бы никак не меньше, чем самих восторженных слов обо всём увиденном и понравившемся.

Но и это ещё не всё. Сухоруковы, вдобавок к прочему, приобщились за эту неделю к настоящему повседневному быту типичной узбекской семьи, от чего получили удовольствие отнюдь не меньшее, чем от пребывания в Ташкенте в целом. Возможно, это приобщение сыграло даже роль главной

изюминки путешествия.

Дело в том, что двоюродная тётка Николая Захаровича, у которой они сейчас так удачно гостили – голубоглазая и русоволосая бабушка Ася хотя и являлась уроженкой северного Оренбуржья, но замужем была за коренным ташкентцем – с достоинством носившим великолепные усы и бородку, имевшим несколько тюбетеек на все случаи жизни и целый гардероб национальных халатов-чапанов, не вылезавшим даже знойным летом из мягких кожаных собственноручно сшитых сапог, добрейшей души человеком и радушным хозяином – узбеком дедушкой Закиром.

Жила эта немолодая супружеская пара уже много-много лет душа в душу, и за те долгие совместные годы полурусская-полутатарка бабушка Ася абсолютно «обузбечилась» – язык знала и почитала как родной, в обыденной жизни носила исключительно узбекскую национальную одежду, чувствуя себя в ней комфортнее некуда, обожала местную кухню и прекрасно готовила любые народные блюда, особенно вкусно заваривая предпочитаемый азиатами и так понравившийся северянам Илюхе с Колюхой зелёный чай, и выпекая в тандыре во дворе удивительно аппетитные мягкие пресные лепёшки, повседневно употребляемые счастливчиками-узбеками как обыкновенный хлеб, и которые можно есть, есть и есть даже без всего остального. Но хотя бабушка Ася стряпала, пекла, варила и жарила так, что пальчики оближешь (а своих гостей Сухоруковых вообще потчевала как никого и никогда), всё же наиболее серьёзные, классические блюда – плов и шашлык дедушка Закир в своём доме традиционно готовил исключительно сам. И всегда превращал это действо в своеобразный ритуал, начиная от подготовки дров и угля к казану или мангалу, и заканчивая торжественной подачей чудес кулинарии на стол.

Дедушка Закир же и поддержал Сухоруковых финансово, так как в пылу их восторгов от славного города Ташкента выданные им перед отъездом Марией на всё про всё тридцать рублей иссякли уже к концу второго дня. И, кроме ежедневной десятирублёвой дотации, выделил им для лучшей

ориентировки в городе на все дни прогулок ещё и гида-провожатого – одного из своих многочисленных племянников студента Абдуллу, знавшего современную центральную часть Ташкента как свои пять пальцев. А вот в той огромной окраинной части, которая, несмотря на поражающие воображение перемены, происшедшие в ней во второй половине двадцатого века (особенно в результате грандиозных стоительно-восстановительных работ после ужасного землетрясения 1966 года), и по сей день зовётся по привычке «старым городом», Абдулла ориентировался не очень хорошо. Да иное и вряд ли было возможно, настолько велика, сложна и трудно постижима для непосвящённого была эта часть.

В «старом городе» при желании и имея даже не самые большие деньги можно было быстро и без большого труда найти всё что угодно – вплоть до самых изощрённых удовольствий. Но и легко можно было вдруг неожиданно, без какого-либо своего на то согласия, навсегда и бесследно исчезнуть, как сквозь землю провалиться, будто тебя никогда и на свете не было. Можно было воспользоваться величайшим, обычным для этих мест гостеприимством, или же, совсем наоборот – получить где-нибудь в тёмном углу острый нож в бок, при этом будучи ещё и безжалостно ограбленным до нитки. Нередко скрываемая от посторонних глаз глухими заборами и прочными стенами потрясающая воображение роскошь граничила здесь с не менее потрясающей нищетой. Например, на фоне стоявших у резных красного дерева ворот новеньких легковых автомобилей с сиденьями, покрытыми редкой красоты персидскими коврами, частенько можно было видеть играющих в пыли у обочины дороги грязных босых детишек, вряд ли знавших, что такое настоящая сытость. Либо – таких же ребятишек разного пола, выполнявших далеко не детскую работу. За какое вознаграждение, если оно было – история умалчивает.

Короче говоря, как и влюбом великом городе мира, разительных контрастов в «старом» Ташкенте было хоть отбавляй. И путешественников из других краёв и стран во все времена тянуло сюда неудержимо:

рискованно, не всегда комфортно, но – как интересно!

По всему по этому, честный ташкентец Абдулла, по примеру прочих своих земляков, родившихся и выросших не в самых глубинах «старого города», а на его стыке с «новым», и не рекомендовал приезжим забредать сюда в одиночку. Да и сам не очень стремился. Но не то чтобы он здесь чего-то или кого-то очень уж опасался, тем более днём. Просто заблудиться тут было проще простого, а выбраться, наоборот – сложнее сложного, особенно когда стемнеет.

Конечно же, местные жители всегда с удовольствием подсказывали, как лучше выбраться в «новый» город, но и эта доброжелательная подсказка часто бывала трудновыполнима. Ведь – то, что предельно ясно и понятно для них, не местному тяжеловато даже элементарно запомнить. В итоге многочисленные узкие кривые улочки, каждая из которых имела невероятное множество таких же узких и кривых ответвлений-тупиков с бесконечными глухими заборами, могли так измотать незадачливого путешественника, что в следующий раз забрести сюда без местного провожатого мало кто решался.

Глава 14. ПОСЛЕ ДОЖДИЧКА В ЧЕТВЕРГ…

(экспресс-любовь на свежем воздухе)

Будучи, как говорилось в начале нашего повествования, натурой бесшабашной, Николай Захарович Сухоруков неосмотрительно пренебрёг предостережением Абдуллы относительно лабиринтов «старого города», и однажды, чего вполне следовало ожидать, потерялся в них. Причём, надолго – почти на двое суток.

В числе пережитых Николаем Захаровичем за данный промежуток времени приключений были и малоприятные, такие, скажем, как ночь, проведённая в медицинском вытрезвителе, куда его, после неверно рассчитанной им дозы вина в жаркий день, доставил наряд милиции. Или – выбитые ему случайным собутыльником передние верхние зубы. На самом, что больше всего обидно, видном месте: теперь не особо-то разулыбаешься разбитным бабёнкам вольного нрава. Но была, наряду с огорчениями, и приятность, да немалая, сладостно всколыхнувшая его похотливое нутро.

Привычно пребывая в состоянии подпития в одном из кафе-«забегаловок», Сухоруков познакомился со столь же нетрезвой как и он сам, но довольно сносной внешне, а с пьяных глаз и вовсе обворожительной женщиной, благодаря прелести характера и отзывчивости души которой впервые в жизни познал столь оригинальную – страстную и без каких-либо ограничений в способах и позах скоростную экспресс-любовь под открытым небом средь бела дня, в ближайших кустах за углом той же «кафешки».

… Утолив очередной прилив страсти в объятиях очумевшего от наплыва чувств Сухорукова, женщина вдруг наигранно-испугано всплеснула руками:

– Ё, моё-о! Забыла совсем, через час мой мужик с работы домой припрётся, а я ему пожрать не сготовила. Увидит, что на столе пусто – зашибёт насмерть, не сойти мне с этого места! А продукты я и купить-то не успела – кошелёк где-то выронила. Что же делать, а? Ты не выручишь? До завтра или послезавтра…

Сухоруков, не раздумывая, с готовностью повынимал из карманов всю имевшуюся у него наличность – остатки от выданной ему утром дедушкой Закиром ежедневной десятирублёвки: ну, как не помочь такой милой женщине, да после эдакого полученного от общения с ней удовольствия?

– Рахмат[5], дорогуша, ты – прелесть, особенно если зубки приделаешь заместо тех, что нету у тебя спереди! – смачно чмокнула его в губы на прощание незнакомка. – Встречаемся послезавтра на том же месте в тот же час.

– Когда-сь, когда-сь, говоришь?.. – попытался уточнить дату очередного захватывающего свидания как всегда спьяну туго соображающий Сухоруков.

– Вчерась! В четверг, роднуленька, сразу после дождичка!

– Это к-как…

– После дождика в четверг, говорю. Что тут неясного? Ну, пока,

щербатенький! – легонько щёлкнув его пальцем по носу, весёлая незнакомка исчезла.

– К-какого, нахрен, дождика? Сроду в Ташкенте дождей летом не было… – тут только мало-помалу начинающий трезветь и что-то понимать незадачливый любовник вспомнил, что не знает ни имени этой дамы, ни её фамилии, ни домашнего адреса, ни, на худой конец, места работы. Так что плакали, по всей видимости, денежки, отданные ей, как он полагал, взаймы. А взаймы ли? Да она же самая настоящая прощелыга-аферистка, в рот ей броненосец «Потёмкин»! Заманила наивного пролетария в кусты и обобрала как липку. Вот ведь, бляха муха, какие фортели может ни за хрен собачий отчебучить с человеком жизнь!

Но, три компаса мне в глотку… – тут же пытался остудить закипающий в недрах его флотской души не совсем, возможно, праведный гнев Николай Захарович, – зачем же вот так сразу плохо думать о человеке, с которым неважно как, но виделся всего раз в жизни? Мало ли какие обстоятельства… переволновалась женщина, из-за нахлынувшей страсти к нему же, кстати, Сухорукову потеряла контроль над временем. А теперь, конечно же, резонно боится мужа: семейный скандал, да ещё с верной зуботычиной, более чем реален. А то и совсем смертоубийством на почве ревности может кончиться. Вот и забыла, с перепугу, назвать себя, с кем не бывает…

Только, что это за странные такие слова – про четверг, опосля дождичка? Где-то он уже подобное слышал… что-то вроде шуточного пустого обещания… или это случайное совпадение… ну, ладно, четверг у нас по календарю, кажись, послезавтра, вот послезавтра, в момент следующей желанной встречи, всё и разъяснится. И опять… эх! Кайфуша-то какой, едрёна вошь!

И уже почти не пьяный, но и не совсем пока трезвый Николай Захарович ещё и ещё раз прокручивал в памяти наиболее чувственные моменты пережитого им любовного приключения, лишь слегка омрачённого утратой денег, отданных этой, что ни говори, а всё-таки изумительной женщине.

Однако, не имея, в результате своей отзывчивости, в настоящий момент и трёх копеек на проезд в трамвае, Сухоруков, едва ли не ежеминутно, с раздражением отбрасывая воспоминание о наслаждении, начинал впадать в хандру и проклинать теперь уже выплывающие на передний план негативные моменты этого его вояжа в «старый город» – милицию с вытрезвителем, отнимающих у трудящихся их законное право пропивать собственные деньги кому как нравится; коварных собутыльников, в благодарность за угощение их же, дармоедов, выпивкой выбивающих приличным людям зубы; и, попутно, строителей, нагородивших такие кривые и тёмные закоулки в таком хорошем городе. С фиксацией в сознании понятия «хороший город» течение мыслей Сухорукова опять возвращалось к приятному – любви с незнакомкой. Любви краткой, но впечатляющей. И… всё-таки, в рот ей торпеду с ядерной боеголовкой, – грязной.

Так, с переменным настроением и опустошённый во всех смыслах – в душе и кошельке, Сухоруков, то блаженно улыбаясь, то громко и похабно матерясь, весь остаток дня пытался выбраться вон из «старого» Ташкента.

Когда, уже затемно, он усталый и злой, с опухшим от перепоя лицом, да плюс к тому ещё и с начальными симптомами непонятного, никогда ранее не испытанного заболевания, явился, наконец, в дом бабушки Аси и дедушки Закира, те облегчённо вздохнули:

– Наконец-то! Нашёлся, горемыка…

– Счастье, что не с ребятишками ещё заплутал, а один.

Бабушка Ася, хорошенько выругав Николая Захаровича, быстро, однако, оценила его состояние (случилось элементарное заражение венерической болезнью вроде гонореи), уложила неудачливого гуляку в отдельной комнате и взялась за пару-тройку дней поставить его на ноги народными средствами. Не без вызова, конечно, на всякий случай, негласно, за особое вознаграждение, соответствующего врача…

– К концу недели будет как огурчик! – заверила она близнецов. – А пока без него, с Абдуллой погуляете по городу, если захотите, конечно.

Илюхе с Колюхой, как и Абдулле, повторять такие предложения не надо было, и они с азартом ещё большим, чем до этого, продолжили уже самостоятельно, без опеки взрослых, свои экскурсии по летнему городу.

По утрам близнецы подымались, как было заведено в этом доме, рано и, прежде чем приступить к завтраку и отправиться потом гулять, под началом кого-нибудь из стариков бодро шли во двор умываться. Тут следовало бы, немного прервавшись, хоть в нескольких словах обрисовать обиталище дедушки Закира, жившего по тем временам весьма и весьма небедно.

Глава 15. ЖИТИЕ МАСТЕРА

Дом его, располагавшийся в зажиточных кварталах начала «старого города» – минутах в пятнадцати ходьбы пешком или езды на ишаке от задов парка имени Пушкина, и выстроенный, как большинство домов вокруг, из саманного кирпича, состоял из нескольких расположенных по периметру строений, объединённых одной плоской крышей и ограждённых от внешнего мира общим саманным же забором-дувалом.

В целом подворье, как мы уже поняли, было просторным, как и большая часть внутренних помещений дома. А сам дом – не с глинянными, как во многих строениях подобного типа полами, а – с деревянными, из добротных дубовых досок, стоивших немалых денег. Деревянными были и несколько остеклённых веранд, а ворота, в которые при желании мог въехать большой грузовик, – железными. Часть двора аккуратно заасфальтирована, в основном это дорожки от ворот в дом и от парадной площадки перед домом – к сараям, туалету и широкому, застеленному почти круглый год коврами топчану посреди двора, на котором в редкие свободные минуты любил возлежать, обложенный подушками и с пиалой чая в руках хозяин дома. В нескольких шагах от топчана находилась водоколонка, из которой через длинный шланг всю тёплую половину года производился полив сада и огорода, занимавших большой не заасфальтированный участок территории. В саду-огороде этом произрастало понемногу всё, что можно найти в разделах о природе Средней Азии учебников ботаники – от крошечных кустиков пряной зелени до гигантских деревьев грецкого ореха.

Особое место здесь занимал виноградник – предмет неустанной заботы и скромной гордости хозяина дома. Сортов винограда дедушка Закир выращивал немало, занимая под это дело любой мало-мальски пригодный клочок земли. В летнее время во многих уголках двора можно было укрыться от палящего солнца под своеобразными живыми террасами, состоявшими из густых переплетений виноградных лоз и, наслаждаясь прохладой, ещё и полакомиться вкусными сочными кисло-сладкими ягодами. Что и проделывали каждодневно в свободное от экскурсий по городу время близнецы Сухоруковы, особое предпочтение отдавая только-только начинавшему созревать позднему сорту «Дамский пальчик».

Во внутренних покоях домовладения тоже было на что поглазеть. Почти полное отсутствие привычной для сибиряков «европейской» утвари – столов, стульев, кроватей, шкафов, за исключением, правда, крайне необходимых для нормальной жизни независимо от географии – холодильника, зеркал, стиральной машины и телевизора (которого, кстати, как и «стиралки», у Сухоруковых не было никогда), с лихвой компенсировалось утварью иного рода. В частности, в каждой комнате одна стена имела две-три большие ниши, до потолка заполненные разнообразнейших расцветок стёганными одеялами и перьевыми подушками. Эти горы постельных принадлежностей покоились на громадных деревянных сундуках, окованных по углам и бокам железом. Одна из стен, как правило, практически полностью состояла из больших окон, занавешенных бархатными или плюшевыми шторами. Другие были сплошь увешаны узорчатыми коврами. На некоторых из этих ковров красовались коллекции старинного холодного и огнестрельного оружия и ещё какие-то неведомые Илюхе с Колюхой, но занятные предметы. Коврами были застланы и деревянные полы в комнатах. А вот обыкновенной печки близнецы так во всём доме и не обнаружили, чему очень дивились, но спрашивать стариков об этой несуразице стеснялись, оставив её разгадку

на будущее.

… Итак, поднявшись спозаранку, братья Сухоруковы под патронатом дедушки Закира или бабушки Аси с наслаждением умывались из-под колонки рядом с топчаном. Но не прямо из неё – это неинтересно, так же как им не было интересно умываться из рукомойника над тазом в доме. Они набирали холодной воды в национальный кувшин с крышечкой, называемый кумганом, и поливали друг другу в сложенные лодочкой ладони. Умывшись, пили здесь же во дворе свежезаваренный чай с фруктами, мёдом, халвой и другими сладостями, а затем в ожидании Абдуллы, жившего со своими родителями в другом доме неподалёку, и с которым они с минуты на минуту отправятся на очередную прогулку в город, с открытыми ртами и расширенными от интереса глазами наблюдали начало трудового дня дедушки Закира. А зрелище это действительно заслуживало внимания…

Работал он на дому, в большой комнате, в которой из мебели был лишь низенький, но широкий стол, покрытый жёлтой плюшевой скатертью. На столе покоились три предмета – большая, какая-то необычная швейная машина, деревянные бухгалтерские счёты и толстый блокнот с вложенным внутрь карандашом.

Дедушка Закир, покряхтывая, присаживался, сложив ноги по-азиатски калачиком, на небольшую бархатную подушку, лежавшую на ковре рядом со столом, открывал блокнот, брал в руку карандаш и, засунув его за ухо, несколько минут сосредоточенно щёлкал на счётах. Затем делал одну-две записи в блокноте, снимал со швейной машины тяжёлый футляр, доставал из-под стола аккуратно разложенные там кожаные заготовки сапог, выточенные из дерева модельные сапожные колодки, деревянные и железные гвозди в баночках, специальные остро наточенные ножи без рукояток и массу других принадлежностей. Всё достав и приготовив, делал минутную паузу, во время которой вынимал из кармана похожий на грушу небольшой деревянный сосуд, заткнутый пробочкой с хвостиком-кисточкой. Вынув захваченную за хвостик между средним и безымянным пальцами затычку,

вытряхивал на ладонь с зажатой между пальцами затычкой щепотку тёмно-зелёного мягкого порошка и, приоткрыв рот, не глядя и не целясь, ловко забрасывал этот порошок себе точно под язык. Спрятав «грушу» в карман и полуприкрыв глаза, принимал задумчиво-умиротворённый вид, как бы витая где-то в облаках. Но ненадолго – совсем быстро, буквально через пару минут дедушка Закир возвращался к реальности, напускал на своё лицо предельно строгое выражение и начинал священнодействовать. Или попросту – работать. Но как! Много потерял тот, кому не посчастливилось наблюдать этого поистине волшебного процесса.

Был он, как наверняка уже догадался читатель, сапожником. Но не простым, а если можно так выразиться, – сапожником-аристократом. Подобно тому, как в некоторых профессиях есть элитные специализации, например, у столяров – краснодеревщики, вручную изготавливающие шедевры мебельной, оконно-дверной и тому подобной продукции на уровне искусства. Так и здесь. Дедушка Закир всю свою трудовую жизнь сотворял настоящие произведения сапожного искусства. До пенсии он «бригадирил» в обувной мастерской одного из комбинатов бытового обслуживания населения, а выйдя на заслуженный отдых, стал работать на дому частным образом.

Наивысшего мастерства дедушка Закир достиг в изготовлении азиатских сапог-ичигов на мягкой подошве, которые вне дома носятся, как известно, только с калошами. И ичиги он шил не абы какие повседневно-рядовые, а парадно-выходные, из дорогой – прочной, мягкой и блестящей кожи. Его продукцию заказывали для торжественных случаев зачастую очень солидные клиенты, нередко приезжавшие из других городов и крупных сёл. А наиболее состоятельные позволяли себе щеголять в столь добротной обуви не только в праздники. Поэтому дорогостоящих заказов у дедушки Закира всегда хватало, и работал он много. Поскольку же большая часть заказов была не просто дорогой, а очень дорогой, то и доход мастера позволял ему жить обеспеченно и спокойно, тем более что по беззлобности нрава он никогда ни с кем не ссорился, а, значит, личных врагов у него не было и обычных в советские времена доносов сограждан «в компетентные органы» с дальнейшим преследованием со стороны государства за запрещённую тогда законом частнопредпринимательскую деятельность умудрился благополучно избежать. И не только избежал преследований, но сумел обеспечить достойный старт в жизнь ещё и своим шестерым сыновьям и дочке, которых нарожала ему бабушка Ася в те доброй памяти времена, когда она была ещё далеко не бабушкой, а красивой и здоровой молодицей. Каждый из сыновей к моменту своей женитьбы был одарен собственным домом, и за невесту каждого её родственникам, по старинному обычаю, был выплачен хороший калым. С дочерью, разумеется, было немного по-другому – наоборот, дедушка Закир и бабушка Ася как родители невесты, были одарены калымом со стороны родственников жениха, но на строительство нового дома новобрачным солидную сумму дедушка Закир всё же выделил, как наиболее состоятельный из всех родственников. Ну и, конечно же, все семеро детей, независимо от пола, в трудную минуту могли смело рассчитывать на экстренную родительскую помощь. Пока, конечно, дедушка Закир жив и работоспособен…

Глава 16. ПРОЩАЛЬНЫЕ ПОХОЖДЕНИЯ

ПО ГОРОДУ-ПРАЗДНИКУ

Ах, как не хотелось Сухоруковым расставаться с такими добрыми и гостеприимными, хотя и дальними, родственниками – бабушкой Асей, дедушкой Закиром, Абдуллой и другими, с кем они успели перезнакомиться, но из-за многочисленности которых даже не запомнив всех их имён! Однако, увы – всему в жизни рано или поздно приходит конец. Подошла к своему неизбежному концу и запланированная неделя знакомства мальчишек с Ташкентом. Да что там подошла… – пролетела пулей! Пора было собираться домой и готовиться к новому этапу жизни – учёбе в интернате, ибо времени на эту подготовку оставалось в обрез.

Накануне их отъезда дедушка Закир решил побаловать полюбившихся

ему и бабушке Асе таких толковых и общительных, и в то же время скромных и воспитанных парнишек, росших без родной матери, вследствие чего многого недополучивших в своей детской жизни, шашлычком собственного приготовления. И вообще – закатить пир, который им должен запомниться.

Созвонившись с одним из своих старых приятелей, торгующим мясом на крупнейшем рынке города – знаменитом Алайском базаре, и заказав у него хорошего упитанного барашка, дедушка Закир предложил близнецам:

– Хотите увидеть ещё один Ташкент, настоящий?

– А мы чего, не настоящий смотрим каждый день?

– Да нет, всё хорошо. Просто есть места, наверное, в каждом городе, где этот город выражен наиболее ярко, и которые не спутаешь ни с чем. У нас среди таких примечательных уголков почётное место занимает Алайский рынок. Если завтра готовы встать раньше, чем обычно, можете съездить туда со мной за мясом для шашлыка. Думаю, не пожалеете. Ну что, будить?

– Будить, будить, дедушка Закир!

Братья вспомнили свой недавний воскресный поход на базар в их городке, чудесные впечатления от этого похода, и живо представили себе всё то же самое, только не на отшибе у дороги, а внутри такого роскошного города как Ташкент. И с нетерпением стали дожидаться утра.

Действительность превзошла все их даже самые смелые предположения. И вправду, оказывается, есть вещи, которые хоть раз в жизни стоит увидеть собственными глазами. Это был не просто восточный базар, а – базарище! Город в городе, огромный, богатый и неповторимый в своём единстве и многообразии. Если на предыдущем базаре были торговые ряды, то здесь – целые улицы. Если там были участки по каким-то отдельным видам товаров, то здесь – целые кварталы. Если там площадки, то здесь – площади! Пытаться за день обойти и хотя бы просто обсмотреть, не говоря уж о покупках, все прилавки и иные торговые места и закутки Алайского базара –

это всё равно, думали Илюха с Колюхой, что взяться переплыть Енисей на лодке за пять минут. И приобрести-купить на этом рынке рынков можно было, наверное, всё, что продаётся на белом свете, даже, как пошутил дедушка Закир, – жену с детьми. По каким угодно, разумеется, ценам, в зависимости от того, какого качества товар тебя устраивает и как ты умеешь торговаться. Последнее, кстати, особенно немаловажно на восточном базаре, где не торгующийся покупатель, сразу безропотно выкладывающий запрошенную продавцом сумму, мало интересен этому продавцу. Если же представить крупнейшие базары Ташкента и всего Востока в статусе городов, то Алайский – бесспорно был бы избран среди них столицей!

Когда переполненные впечатлениями близнецы и довольный, сделавший необходимые покупки в лучшем виде дедушка Закир вернулись домой, то обнаружили, что находившийся на излечении в отдельном помещении под попечительством бабушки Аси Николай Захарович куда-то без всякого предупреждения запропастился. Илюха с Колюхой как сердцем почуяли, что без вина и женщины у отца вряд ли обошлось и на этот раз, и скорее всего эта самовольная отлучка опять неожиданно, в одиночку, связана с какими-то событиями, происшедшими во время его позавчерашнего похода в «старый город». Неспроста он всё время в эти два дня бубнил себе под нос что-то вроде «после дождичка в четверг»… сегодня как раз четверг.

Так, в общем-то, оно и было.

Пока дедушка Закир кудесничал (а только так, согласно наблюдениям Илюхи с Колюхой, он и умел делать всё, за что брался) во дворе с тушей купленного барашка и всем, что необходимо для полноценного приготовления настоящего шашлыка, а бабушка Ася стирала и гладила к завтрашнему отъезду вещи Сухоруковых, готовила им в дорогу гостинцы, Илюха с Колюхой, отпросившись у стариков прогуляться где-нибудь неподалёку, решили попробовать отыскать отца. Хотя бы быстренько обежать для этого ближайшие питейные заведения.

А Николай Захарович в это время был уже далеко, за несколько

кварталов отсюда. Снедаемый вожделением в предвкушении очередной «экспресс»-любовной встречи с темпераментной и пылкой как сама страсть незнакомкой, он быстро шёл вглубь «старого города». Какое-то безошибочное чутьё вело его именно туда, где, как он надеялся, сегодня ему обязательно повстречается она и опять подарит незабываемые высокопрофессиональные женские ласки. И – вот и не верь чувствам – привело…

В тех же самых кустах, где Николай Захарович всего пару дней назад познал неземное наслаждение, сейчас высоко задрав ту же цветастую юбку, что и в прошлый раз, изрыгая страстно-ласковые стоны пополам с отборным матом, его желанная полюбовница с ловкостью циркового акробата наслаждалась плотской близостью сразу с двумя одновременно, не совсем трезвыми мужчинами. Третий, с расстёгнутыми штанами, бегал вокруг и тоже пытался, но никак не мог пристроиться. С досады плюнув, многословно выматерившись, этот третий застегнул ширинку, закурил сигарету и вышел из кустов прямо на созерцающего происходящее Сухорукова.

Секунды оба ошарашенно, усиленно моргая, глазели друг на друга. Придя в себя первым, незнакомец заорал благим матом во весь срывающийся от страха или от неожиданности голос:

– Полундра, братцы!!! За нами следят!..

Сухоруков, мгновенно оценив обстановку и не ожидая в данный момент в этом месте для себя ничего хорошего, прежде чем дать дёру, всё же чуть притормозил, и спросил не менее трусившего соперника:

– П-полундра… ты чё, флотский?

– Ну, флотский, а тебе какое дело?

– И я флотский, с Енисея. А ты?

– Я с Волги в отпуск с корешами приехал. Азию поглядеть и себя показать… вон, одну местную экзотику в юбке уже встретили и шпандорим себе потихоньку… на троих. Мужики, успокойтесь, свои здесь!

Поглощённая страстью троица в кустах, встревоженно прервав своё

азартное занятие, успокоилась и продолжила любовную утеху в том же темпе. А двое «флотских», уже готовые произвести друг друга в родные братья, допили из горлышка остававшуюся у волжан початую бутылку вермута и, обнявшись, дружно направились в сторону ближайшей кафешки-забегаловки.

– Ты только позырь, братишка, ведь это та самая лярва и есть, в рот ей шаланду, полную кефали… с которой я позавчерась, считай, то же самое уделывал, что и вы сейчас. Деньги ей все свои отдал, втрескался как салажонок, – доверительно рассказывал своему новообретённому побратиму за бутылкой дешёвого вина Сухоруков, скромно умолчав лишь о «заразе», подхваченной им от этой «лярвы». – Вот, нашёл, суку, опять, пусть возвращает по полной вымогнутую обманом с трудового народа копеечку!.. А вы-то как ней, прошмандовкой, схлестнулись?

– Здесь, в этом же кафе. Подошла, говорит – деньги у неё украли, которые её мужику на костюм отложены были. И он теперь пришибёт её…

– Вот, профура! И мне, бляха-муха, трепала, что деньги где-то посеяла, и мужик её будто бы угробит за это… в рот ей…

– Ну, мы с корешами решили проявить человечность, помочь женщине в беде, скинулись, и дали ей взаймы. А в знак благодарности она, шибко при этом стесняясь, предложила ублажить нас всех троих сразу, да с особой лаской. Мы, конечно, не будь дураками, согласились. Прикупили выпивки и вместе с ней – в кусты. Баба в этом деле сноровистой и горячей оказалась, просто зверь – не зря, значит, болтала про особую ласку. Да ты ж кой чего сейчас успел, вроде, подсмотреть. И сам, говоришь, на днях отпробовал. А денежки вот… судя по твоему рассказу, тоже, получается, как и у тебя, плакали.

– Не зверь эта сука стебанутая, а хуже – змеюка она подколодная! Убивать таких стервов надо без жалости. – Сухоруков, вне себя от

негодования, со всей серьёзностью собрался тут же пойти и прикончить аферистку.

– Вот за это давай по-нашему, по-флотски, дорбалызнем ещё по одной и пойдём, угрохаем эту… – «флотский» волжанин так же, как и Сухоруков, всё менее твёрдо и говорил, и держался на ногах.

Как они друг с другом расстались, Николай Захарович не помнил. Каким-то чудом, как говорят в таких случаях – «на автопилоте», он нашёл обратную дорогу и почти совсем уже добрался до дома своей двоюродной тётки Аси.

Захотелось курить. В полубессознательном состоянии, с трудом удерживаясь в вертикальном положении, он сунул в рот сигаретину «Спорт», похлопал ладонями по карманам рубашки и брюк, и, не обнаружив в них спичек, неуверенной походкой двинулся в сторону трамвайной остановки, чтобы попросить прикурить у группы развязно и громко матерившихся, таких же как и он нетрезвых молодых людей.

В этот самый момент его и узрели Илюха с Колюхой, тут же направившиеся навстречу отцу, чтобы, невзирая ни на какое его возможное сопротивление, отвести домой.

Один из участников, похоже – лидер группы матерившихся, к которым подошёл прикурить отец, чем-то сразу не понравился Илюхе с Колюхой, с первого же взгляда вызвав у них ощущение опасности. Это был самый высокий среди всех, с чёрными, буквально смоляными кудрявыми лохмами на голове, с блестевшими металлическими зубами, неопрятно, хотя и модно одетый в дорогую рубашку с засученными рукавами и очень узкие брюки-дудочки, с брезгливо-пренебрежительным выражением лица прожжённый хулиган-стиляга, от которого в любую минуту жди какой-нибудь пакости.

И пакость не заставила себя ждать. Пока Сухоруков-старший, нагнувшись к поданной ему одним из дружков лохматого зажжённой спичке, пытался прикурить, лохматый, зайдя сначала с одного боку, затем – с другого, явно начал примериваться для удара.

Сердца Илюхи с Колюхой сжались в комок. В один голос, хором, они во всю силу своих лёгких отчаянно крикнули:

– Па-а-п!!!

Но звук их голосов тут же заглушил проезжавший мимо без остановки пустой трамвай. И в этот момент лохматый нанёс удар. К счастью, Сухоруков отлетел не под колёса движущегося трамвая, а – в противоположную сторону. Прохожие помогли ему подняться, отряхнули. Кто-то дал носовой платок, чтобы он мог утереть кровь из-под разбитого носа.

Осмотревшись полуотрезвевшим от крепкого удара взглядом вокруг, Николай Захарович заметил, что группа хулиганов во главе с лохматым сразу же после нападения на него с места происшествия поспешила удалиться, повёл плечами и сжал руки в кулаки:

– Смылись, с-суки! А то б я их, бляха-муха, уделал по-нашему, по-флотски! Особенно этого пропидора лохматого… в рот ему якорь от подводной лодки…

Донельзя расстроенные происходящим Илюха с Колюхой, кратко посовещавшись, приняли решение: один из них, скажем, Илюха, остаётся с отцом и, по мере сил удерживая его от любых попыток найти себе какие-нибудь новые приключения, потихоньку продвигается вместе с ним к дому. А второй, Колюха, со всех ног бежит за помощью домой и ведёт сюда дедушку Закира или бабушку Асю.

План разумный. Но… преследовавшее Николая Захаровича в последние дни прямо фатальное невезение опять оказалось тут как тут. Кто-то из добропорядочных граждан – свидетелей только что совершённого злостного хулиганства, действуя из лучших, разумеется, побуждений, позвонил в милицию. Патрульный наряд на место происшествия прибыл, как часто бывает, «к шапочному разбору», то есть, когда ловить здесь было уже некого – хулиганы благополучно растворились в пространстве. А поскольку «брать» их по горячему следу было теперь проблематично, то и в милицейский участок повезли, само собой, конечно же – потерпевшего Николая Захаровича, а заодно и вцепившегося мёртвой хваткой в отца Илюху, «Бог с ним, как свидетеля». Но, чтобы не подумал читатель о нашей народной милиции, не приведи, Господь, плохо, поясним: доставили именно жертву преступления в участок не потому, что милиция не хочет или не умеет работать, и будто бы вздумала отыграться на том, кто скорее и легче других попал в её руки. А – лишь затем, чтобы сначала принять от потерпевшего официальное заявление по всей форме, потом сразу же получить от него подробные показания для занесения их в соответствующий протокол. И далее – оперативным путём вычислить и изловить преступников для передачи их в распоряжение следствия, далее – прокурору для утверждения обвинительного заключения, и, наконец – в руки неподкупного советского правосудия для определения суровой, но справедливой меры наказания. Только и всего.

Правильно, конечно, и придраться тут не к чему. Но легче ли от этого одному из сыновей Николая Захаровича Колюхе, задыхавшемуся в беготне поисков помощи, а также старикам – бабушке Асе и дедушке Закиру, которые, бросив домашние дела, в том числе и хлопоты по подготовке достойных проводов гостей, бегом помчались к трамвайной остановке, где всё произошло, и не обнаружили там не только кого искали – беспутного гуляку Сухорукова-старшего, но и сопровождавшего его Илюху.

Однако, как бы то ни было, а всё хорошо, что хорошо кончается – поздним вечером Николая Захаровича из участка, после выполнения всех формальных процедур, отпустили и даже любезно доставили вместе с Илюхой на служебном милицейском мотоцикле с коляской прямо к дому. И хотя все участники событий оказались, наконец, в сборе, общее настроение было на сегодня безнадёжно испорчено, потому прощальное торжество логично пришлось отложить на завтра, то есть на день отъезда. Это было приемлемо, поскольку езды до их городка от Ташкента – не более часа-полутора, и отбытие одним из вечерних автобусных рейсов удобно вписывалось в ситуацию.

Поздним утром, практически это можно назвать уже ранним обедом,

когда в компании нескольких родственников пришёл Абдулла и все чинно,

как принято на торжественных встречно-прощальных мероприятиях, расселись на скамьях вокруг большого стола во дворе под сенью виноградных лоз, усеянных налитыми гроздьями спелых ягод, Сухоруковы от души, до отвала угостились вкуснейшим, таявшим во рту сочным шашлыком, изготовленным из купленного вчера на Алайском рынке барашка, а также, в обычное у ташкентцев дополнение к основному блюду, огромным разнообразием других яств, которыми щедра узбекская кухня. Долго, не спеша пили чай, опять ели… – скоро ли ещё повторится подобное?

Когда настал час прощания, мало кто мог удержать слёзы, даже – глава семейства и хозяин этого застолья дедушка Закир. Николай Захарович в очередной, двадцатый или тридцатый раз просил у стариков прощения за свою непутёвость. Илюха и Колюха активно менялись почтовыми адресами для будущей переписки с Абдуллой и прочей близкой им по возрасту роднёй. А за воротами призывно сигналило вызванное и оплаченное дедушкой Закиром такси, чтобы везти Сухоруковых на автовокзал.

На этом первое знакомство близнецов с отныне любимейшим их городом Ташкентом, как это ни грустно, завершилось.

Глава 17. НОСТАЛЬГИЯ

(реквием любви)

Всю дорогу до своего городка трое Сухоруковых ехали молча. Илюха с Колюхой грустили из-за расставания с городом-праздником и в преддверии предстоящей безжеланной встречи с мачехой. Заняли они эти час с лишним езды в душном переполненном автобусе «ЛиАЗ» в основном разглядыванием в окно хлопковых полей и близлежащих кишлаков.

А их родитель Николай Захарович посвятил своё молчание другому, более сложному и тревожному. Похоже, – с заунывной тоской обречённо думал он, – начинается, или, вернее, уже началась и необратимо набирает силу расплата перед Богом, если он есть, или перед другим каким-то высшим судьёй за его, Сухорукова, беспутство в отношениях с женским полом. И, если так пойдёт и дальше, то весь остаток своего жизненного пути именно женщинами он и будет за свою грешность наказываться. Чем дальше – тем жесточее.

Может быть, следовало ему всё-таки хотя бы несколько лет назад образумиться и поберечь свою первую и, наверное, единственную в его шебутной жизни Богом данную жену – мать его таких славных сыновей-близнецов? Ведь от этого всем было бы только лучше. Но нет, не хватило у него на такую линию поведения ни ума, ни души, постоянно задурманенных спиртными парами. Да и, если разобраться поглыбже, заслуживал ли такого сурового приговора и таких страшных последствий случай, после которого, будь он неладен, всё и покатилось по наклонной?.. Тот самый случай, когда заезжий московский художник, в рот ему эскадру торпедных катеров, – здоровущий как медведь, бородатый и патлатый как чудище лесное-болотное, но интересный в разговоре, импозантный в повадках – в выпивке особенно, мужик, остановившийся однажды на постой в их избе, всё своё свободное от писания этюдов время ни на минуту не сводил наглых восторженных глаз с красивой и певучей хозяйки дома, вся красота и певучесть которой по праву должны принадлежать только одному человеку – Николаю Захаровичу Сухорукову. Больше никому!.. И когда однажды по окончании привычно позднего при наличии в доме гостей, далеко за полночь ужина с крепкой выпивкой Сухоруков, как частенько с ним бывало, быстро отключился и, свалившись на ближайшую лежанку, захрапел, тут-то, видимо, и произошло то, за что порядочные мужья своим неверным жёнам и их хахалям мозги вышибают не задумываясь…

Проснувшись во второй половине ночи по нужде и с трудом продрав глаза, Сухоруков с величайшим недоумением наблюдал, как при свете керосиновой лампы этот неблагодарный холстомарака, причисляющий себя к благородной творческой когорте живописцев, которого как человека приютили, почти задаром кормили и поили уже почитай целую неделю,

теперь, буквально на расстоянии вытянутой руки, прямо за гостеприимно

накрытым специально для него, гостя, изобильным столом совсем не по-дружески, а очень даже по бесстыжему нежно обнимал законную жену Николая Захаровича и ещё более нежно целовал её так, как сам Сухоруков не целовал никогда в жизни – сначала пальчики рук, оголённые локоточки и сквозь лёгкую полупрозрачную крепдешиновую кофточку плечики, затем – голую шейку… Добравшись до лица, поцеловать её в губы художник всё же, не встречая явной ответной инициативы, пока не решался.

Николаю Захаровичу, как громом поражённому такой вопиющей картиной, тем не менее очень хотелось думать, что это всего лишь навадение, пьяная галлюцинация, дурной сон. Чтобы как-то избавиться от ужасного видения, он даже прижмурил глаза и, несмотря на сильные позывы в туалет, попытался снова заснуть. Возможно, ему это и удалось бы, если б он вдруг явственно не услышал её томный шёпот:

– Прошу тебя, Макс, не искушай… не вводи в грех! Я ведь тоже не железная, истосковалась по нормальной мужской ласке, добрым человеческим отношениям. И могу сорваться. Ни к чему это, ведь у меня семья. И посёлок наш маленький, не то, что твоя Москва мильённая. Завтра же неизвестно откуда все всё знать будут. Сраму потом перед людьми и перед детьми своими не оберёшься. Лучше уж умереть тогда…

– А давай я тебя вместе с двойняшками твоими заберу к себе в Москву! – пламенным шёпотом, не прекращая страстных, но осторожных, не нахальных ласк, отвечал художник. – Жить будешь как богиня. Да ты же не понимаешь, что ты – богиня и есть!

– Мои родители, я сама и дети наши с Николаем родились в этих краях, мы любим свою землю, свой могучий Енисей, величественную нашу тайгу до самозабвения. Вряд ли сможем всё это добровольно променять на что-то другое.

– Но никто же ни от кого не требует навек расстаться с любимой природой. Можно учиться и работать в столице, а на каждые каникулы и в отпуска наведываться в родные места. Так намного интереснее даже, и полезнее во всех отношениях.

– Умоляю, не надо, не искушай замужнюю… – стыдливо млея, лепетала она.

– Прелесть моя, если замужество превратилось в каторгу, то бежать с каторги никакой не грех, которого ты боишься, а наоборот – избавление! – бородач от возбуждения дрожал и, уже слабо контролируя себя, всё более горячо и крепко прижимал её к себе, – да как же можно, Боже ж ты мой, чтобы такая жемчужина и доставалась эдакому пьяному ублюдку?..

– Нельзя его сейчас бросать, пропадёт он без меня. Да и детям какой-никакой, а родной отец всё-таки нужен. И он ведь не всегда был таким…

– Но стал же! Вот это вот бесчувственное тупое храпящее бревно, что – не факт? А ты создана для любви, родная моя, и лучшей доли заслуживаешь как никто! Ну, не уедешь сейчас со мной, хочешь, я буду к тебе приезжать всю жизнь при каждой малейшей возможности? Я же обожаю тебя, любимая… с первой минуты!

– Свет… – уже не пытаясь отворотить в сторону пойманные, наконец, нетерпеливым поцелуем художника свои сочной алой яркости, красиво смущающиеся происходящего, но уже подрагивающие от охватившего теперь и её трудно сдерживаемого возбуждения нежно-трепетные губы, безвольно-устало сдаваясь, чуть слышно шепнула готовая впервые в жизни изменить законному, хоть и никчемному мужу женщина.

Но «чуть слышным» этот шёпот был бы для кого угодно, только не для Николая Захаровича. Для него врезавшееся на всю оставшуюся жизнь в мозг её слово «свет..» прогрохотало невыносимо громким громом… Такого откровенного кощунства, творимого на его глазах в его доме, Сухоруков стерпеть никак не мог. Рассвирепев и совсем уж было отрезвев от смертельной обиды, он резво вскочил на ноги и со звериным рыком набросился на прелюбодействующую парочку, яростно и беспорядочно колотя кулаками по головам обоих. И тут же мощным ударом в челюсть был

отброшен обратно на кровать, сразу потеряв сознание.

Очнулся только утром, когда за окнами совсем рассвело. Ни художника, ни его вещей в доме не было. У плиты, позвякивая посудой, хлопотала заметно побледневшая за ночь и с синевой под глазами явно не выспавшаяся хозяйка.

– С-сука позорная! К-куда кобеля своего патлатого спрятала? Убью!!! – впервые в жизни обнаружив в себе заикание от волнения, взревел до крайности уязвлённый, униженный и оскорблённый супруг.

– Тише ори, детей разбудишь, – спокойно и как-то безразлично отвечала она. – А Максимилиан Георгиевич уехал к себе домой, в Москву.

– Что, дала этому уроду бородатому, пока собственный муж в отрубе мучился?! Чужой хрен слаще родной редьки оказался?..

– А это уже не твоё дело, – без всякого страха и даже с некоторой жалостью глядя прямо в глаза беснующемуся мужу спокойно произнесла супруга. – Дала, не дала… какая теперь разница.

Ему в её жалеющем тоне послышался непростительный, как и всё её постыдное ночное поведение, вызов.

– К-как к-какая?!. – Сухоруков на секунду застыл на месте, задыхаясь от возмущения.

– Было что-то между нами с Максом, или не было, ты никогда не узнаешь. Сам виноват – пить меньше надо. А то, что я благодаря вниманию достойного человека хоть на час снова почувствовала себя женщиной, это – правда. Истинная правда, вот те крест… и счастлива этим, спасибо ему.

– С-счастлива?! Д-достойного?! Максом?! А, может, Максиком, Максюшей?!. Убью, уродина, в землю зарою!!!

– А на большее ты и не способен. Все вокруг у тебя уроды, а погляди на себяв зеркало – сморчком настоящим стал со своей пьянкой. Да какая нормальная баба под тебя такого ляжет? Чем обольстить-то можешь?..

– Я-то найду, бляха-муха, чем обольстить! У меня ещё будь здоров, как всё что надо работает. На дюжину таких дешёвок, как ты, хватит. В рот вам…

Не прерывая гневной тирады, Сухоруков схватил стоявшее на столе небольшое прямоугольное зеркало, перед которым обычно прихорашивались члены семьи, посмотрелся в него, и с размаху разбил об пол.

– А вот тебе, твари, всё поотшибаю, чем бабы мужиков завлекают! Ты у меня до гроба эту позорную ночь помнить будешь, за всё, проститутки кусок, ответишь!

– И отвечу, не боюсь, – говорила она тем же спокойным, жалеющим собеседника тоном. – Хоть забей насмерть, а душа моя тебе теперь недоступна. И женственность моя тоже. По-другому, боюсь, уже не будет…

– Что-о?.. Ах ты…

– Детей вот только жалко… – позволила она себе один раз тяжело вздохнуть.

– У-у-у!!! – с побелевшими от запредельной злобы глазами взвыл Сухоруков, набрасываясь на жену с кулаками.

Она не сопротивлялась. И не издала ни звука, так молча и рухнув без чувств на пол. А Николай, ослеплённый бессильной яростью, долго ещё в исступлении пинал ногами неподвижное, такое красивое и вроде ещё родное, любимое, но одновременно, начиная с минувшей ночи, такое ненавистное тело.

В конце концов он опомнился и, испугавшись только что им же сотворённого, заплакал и даже попытался оказать ей какую-то помощь. Вряд ли он понимал в тот момент, что взвинтило его больше – сам предполагаемый факт измены жены, или же его бессилие дознаться, произошло ли что-то глубоко интимное между нею и заезжим художником вообще… а может быть его вывело из себя то, что жена в разговоре-разборке не делала никаких попыток оправдаться или наоборот, наговорить на себя напраслину, чтобы позлить мужа, заставив ревновать, а потом сказать, что пошутила… и, главное, с виду была при этом абсолютно равнодушна к его переживаниям, демонстрируя глубочайшее к нему отвращение, унижающую его мужское достоинство презрительную жалость. Скорее – всё вместе…

С тех пор её нередко видели в посёлке с синяками и ссадинами на лице, разбитыми опухшими губами. Практически – после каждой гулянки, на которых Сухоруков обычно напивался «в дупель». Он же, упорно пытаясь разгадать тайну той ночи, больше и больше склонялся к болезненной уверенности, что жена ему всё-таки изменила, и тот самец, тварюга, настолько влез в её душу, что полностью отворотил от родного мужа. Да, так оно и есть – слишком уж отрешённым становился её взгляд в его присутствии. Хотя… в общем её поведении мало что изменилось, разве что кроме полного игнорирования любых его, Сухорукова, попыток интимного сближения. Всего одна грань супружеской жизни, но не она ли главная…

Уверенность Николая скоро переросла в фанатичную убеждённость и, странно, – мысли об этой более чем вероятной измене жены со временем начали не на шутку возбуждать его, а грубость к жене такое нездоровое возбуждение ещё и усиливала. Теперь, регулярно злопамятно избивая её по одному и тому же ревнивому поводу, он находил в этом некоторое даже удовлетворение своей странной растущей напряжённой страсти.

А она сносила все издевательства над собой молча. Какой-то надлом произошёл в её душе. Проще всего предположить, что храня стоическое молчание во всех случаях пьяных куражей мужа, она, подобно многим матерям в подобных ситуациях, просто боялась разбудить детей. А ещё… впрочем, пусть это останется её маленькой личной тайной, на которую, в общем-то, имеет право любой человек. Непонятно всё это землякам? Так чужая семья, она же, говорят, – потёмки.

Поскольку беда редко ходит в одиночку, то очень скоро в довесок к безжалостно разрушавшим здоровье и женскую привлекательность тяготам семейной жизни на так и не испытавшую полноценного женского счастья бывшую красавицу-певунью с уничтожающей силой обрушилась смертельная болезнь, перед которой врачи пока, увы, бессильны…

Глава 18. ИСХОД

Схоронив жену, растерявшийся от навалившихся на него сразу со всех сторон куда более многочисленных и сложных, чем казалось до этого, семейных забот Сухоруков, с величайшим трудом управляясь в одиночку с воспитанием детей и содержанием немалого домашнего хозяйства, выпил как-то с устатку привычный стакан водки, почесал задумчиво в макушке и принял решение пренебречь устаревшими непрактичными общественными приличиями – не желая ждать в трауре не то что годичных поминок, а даже и сорокадневных, заторопился срочно жениться. Чтобы сразу и работница в дом, и ночная, любезная мужской сущности утешительница, и – за детьми необходимый уход да присмотр.

Но где раздобыть, да поскорее, столь универсальную, как комбайн, невесту, которая и мужика умела бы ублажить, и хозяйственной была б, и с детьми ласкова? Из поселковых двух-трёх относительно нестарых холостячек ни одна не подпустила бы к себе Сухорукова и на пушечный выстрел: после смерти жены невзлюбили его в посёлке. Невзлюбили – пожалуй, даже мягко сказано. Вернее будет «возненавидели», поскольку единогласно считали его пусть не прямым, но, по меньшей мере, косвенным убийцей любимицы посёлка.

Удача улыбнулась Сухорукову в лице старенького, из породы потомственных интеллигентов, ревизора, посетившего однажды по служебной необходимости местный рыбоприёмный пункт, являющийся подразделением одного из множества рыбоперерабатывающих заводов енисейского речного бассейна, входивших, в свою очередь, в рыбтрест, головная контора которого располагалась в краевом центре – Красноярске. Отсюда, из такой обширной разветвлённости подведомственных подразделений, которые приходилось контролировать ревизионному управлению треста, бывающие в разных уголках немалого, площадью в несколько европейских государств, края ревизоры знали много всякого такого, о чём не пишут, например, в газетах, и являлись, следовательно, интереснейшими собеседниками. И многие семьи, с учётом того обстоятельства, что гостиниц как таковых в мелких населённых пунктах не было, наперебой старались заполучить таких собеседников-рассказчиков в свои дома на постой – захватывающие истории и сногсшибательные факты на всё время его или её командировки (а ревизии, бывало, затягивались не на одну неделю), особенно длиннющими и скучнющими зимними вечерами и выходными днями в памятную копилку семьи гарантированы.

На этот раз повезло Николаю Сухорукову (не всё же художников-развратников привечать). Общительный дедок-ревизор, в считанные дни перезнакомившийся со всем посёлком, уже к исходу первой недели знал о нуждах каждого его жителя больше, чем те сами могли бы о себе рассказать, В том числе довольно подробно осведомлён был дедок и о проблемах с личной жизнью Николая Захаровича Сухорукова, который о некоторых вещах в непосредственных с ним беседах пока скромно умалчивал. Хотя и сдружились они со стариком за ежевечерними «рюмками чаю» достаточно близко для откровенных, в допустимых пределах, признаний.

В ходе очередного «дружеского чаепития» старик без особых церемоний и предисловий объявил Сухорукову, что его вопрос, можно сказать, решён, если он сам, конечно, не против. Есть, дескать, в одном небольшом городе недалеко от Красноярска, где у ревизора много родственников, которые знают там всех, красивая и при этом нисколько не блудливая вдовушка. По возрасту – примерно ровня Николаю Захаровичу. Правда, она – женщина с некоторыми странностями, мужской род на дух не переносит. Но зато – бездетная и, говорят, непьющая да некурящая.

– В рот тебе авианосец, Порфирьич! – восторженно хлопнув, чуть не уроня тем самым на пол (а то и душу мог вышибить в порыве чувств), тщедушного очкарика по плечу так, что тот захлебнулся выпиваемой в этот момент какой-то жидкостью вроде ягодного морса, и не обращая внимания на его беспомощные попытки отдышаться, воскликнул Сухоруков. – Это ж то, что надо! В бабе, ведь, главное что? Чтоб на мужиков всяческих зазря зенки не пялила. И без детей – тоже подходяще. Чужих мне что-т не очень охота кормить. А надо будет, ежли ей приспичит родить – сварганим в два счёта по-нашему, по-флотски! Хрен с ним, прибавится ещё рот, зато – свой.

– Но она и вас, уважаемый Николай Захарович, может, с большой степенью вероятности, проигнорировать, если должным образом не подготовиться к знакомству с ней, – кое-как откашлявшись, перевёл, наконец, дух ревизор. – И вовсе не потому, что вы слабый претендент (при этом он, морщась, потёр плечо). Просто у неё жизненная установка какая-то не совсем понятная. Мужчины и дети в её сознании – как враги народа. А баба сама по себе хороша. Ой, как хороша! Хоть и смурная всё время, без настроения, а и я, старый да больной, не отказался бы провести с такой ночку-другую, опосля чего и помирать не страшно было б.

Николаево нутро от таких высказываний многоопытного грамотного человека прошибла возбуждающая дрожь, и он, не мешкая, решил брать быка за рога – довести столь волнительную и пользительную беседу до логического конца сегодня же, сейчас же. И, сразу же после добычи из домашнего тайника ещё одной, запасной, бутылки, беседа была плодотворно продолжена.

– И что, Порфирьич, никакой, говоришь, справы на таких баб-недотрог нету, которые от мужиков как от чумы шарахаются? – подлил он гостю очередную стограммовую порцию водки.

– Вот если сваху хорошую подключить…

– А где её взять, опытную да умелую? Из здешних хрен кто пойдёт за меня стараться, в рот им катамаран японский…

– Есть у нас под Красноярском бабулечки – божьи одуванчики, которые своё уже отжили, но людям помогают по мере возможности. Так некоторые из них хоть за чёрта лысого любую раскрасавицу сосватать в силах. Приворожить при необходимости могут так, что сохнуть по тебе начинает женщина как лист осенний, и белый свет ей без тебя не мил становится.

– А как это пошустрее спроворить, а, Порфирьич? Не обижу, любой магарыч поставлю, какой только пожелаешь!

– Магарыч – дело нехитрое, – продолжал растирание ушибленного плеча ревизор, – всегда успеется, а вот результата нужного добиться… это, брат вы мой, Николай Захарович, сложнее. Хотя, где наша не пропадала! Вы можете хотя бы на недельку съездить ко мне в гости? Там бы всё и обтяпали.

– Запросто!

– Уж больно мальцы у вас, Николай Захарович, симпатичные. Поди-ка, тяжело им без мамки… Тут сам Бог велит помочь. Ну, так что, едем?

– Я же сказал… вот, закончишь свою ревизию, так вместе и рванём.

Собеседники, как издревле принято на Руси при заключении важных соглашений, «ударили по рукам и раздавили магарыч», то есть, не разжимая крепкого мужского рукопожатия осушили по очередному стакану водки. А через несколько дней, оставив детей и хозяйство на попечение своей тёщи – бабушки его сыновей-близнецов, Сухоруков в компании старенького ревизора – своего нового друга и благодетеля, отправился свататься. За ту неделю, что он гостил у ревизора, местные старухи-свахи неизвестно каким образом сумели не только свести и познакомить его с проживающей в одном из городов-спутников Красноярска искомой дамой сердца, но и уговорить неприступную неутешную вдову Марию пойти за него замуж.

Мария и сама не могла понять, почему так легко позволила себя сосватать. Да ещё за кого… за самонадеянного, не слишком блещущего, в отличие от её покойного мужа Виктора, умом и воспитанием заморыша с таким балластом, как двое малолетних детей. Странно… может быть, верх здесь одержала природа: в течение уже стольких лет, несмотря на неприятие даже мысли о рождении детей, организм её всё-таки цепко держал в памяти то наслаждение, которое хоть и совсем немного, но перепало ей в жизни именно в процессе, при котором происходит зачатие. И досталась эта толика наслаждения не просто от мужчины, а от особи небольшого роста, каковой был муж Виктор, и на какую оказался отдалённо похожим внешне этот новоявленный женишок Николай (тогда как высокорослые самцы типа полузабытого гостя женского общежития Петра по-прежнему внушали ей

страх и отвращение).

Выходит, Николаю повезло, что по своей комплекции он больше совпадал с приятным во всех отношениях Виктором, нежели с ужасным Петром и, естественно, никак не ассоциировался в глазах Марии с насилием или какой-либо ещё опасностью. Да и рожать для него детей в случае замужества, слава Богу, вряд ли понадобится – двое своих у него уже есть. А это – весомый аргумент в пользу его кандидатуры как жениха. Хотя и особых достоинств в этом человечишке, как было ею замечено уже с первого взгляда, не просматривалось. Но… опять же, как многозначительно нашёптывали свахи – «корявое дерево в сук растёт». Это словосочетание, особенно вторая его часть – «… в сук растёт», невольно вызывало томление в нижней части живота, будоража потревоженное её предыдущим интимным опытом подсознание. И – обнадёживало в потаённом. Что ж, жизнь покажет…

Не откладывая дела в долгий ящик, буквально через день после сговора со старухами-свахами подали заявление в местный ЗАГС и, благодаря знакомствам того же ревизора, без проволочек зарегистрировали брак. Сразу же «молодые» уговорились, что в северный посёлок не поедут и никаких, даже самых скромных, свадеб играть не станут. Ни к чему усугублять и без того хуже некуда отношения Николая с земляками. Он вернётся домой один, подготовится к отъезду, и по весне, как только сойдёт лёд и начнётся речная навигация, пароходом выедет вместе с детьми к Марии. Но не в этот зачуханный, хоть и под самым Красноярском, сибирский городишко, который ей и самой уже до смерти надоел, а – в Среднюю, скажем, Азию. Куда-нибудь поближе к Ташкенту, где тепло и сытно, и куда Мария выедет заранее одна, присмотрит подходящее жильё, в котором потом начнётся новая счастливая семейная жизнь. Оставалось только дождаться окончания учебного года близнецов, которые всю вторую половину зимы и весну будут рисовать в своём воображении обещанную им романтическую встречу с заманчиво-загадочным Узбекистаном.

Таким мудрым, по собственной оценке, решением Николай Захарович убивал сразу двух зайцев: во-первых, решён вопрос женитьбы и создания новой семьи мирным путём, без преждевременного оповещения посёлка, а, следовательно – и не рассориваясь вконец с и так тихо ненавидевшими его теперь земляками; во-вторых – он получал прекрасную возможность, уехав к лету без осложнений, показать сыновьям мир, более широкий и многогранный, чем их маленький замкнутый мирок в таёжной глухомани. Да ещё и с полным достатком материнской ласки, которую им с удовольствием подарит красивая и, чувствуется, практичная, умная Мария. Но это будет летом, а пока придётся потерпеть, для общего же блага…

Но и персонально для себя Николай Захарович тоже, к великой своей обиде и досаде, никакой ласки от Марии пока что не получил. Ни капли. Мария просто-напросто, несмотря на зарегистрированный брак и законный штамп об этом в паспорте, в постель его к себе не допустила, сославшись на ещё не затянувшуюся в её сердце рану от трагической концовки первого брака. Но пообещала, что если у него намерения серьёзные и всё будет как договорились, то уж в Средней-то Азии она даст ему возможность так отвести душу, что от удовольствия ему небо с овчинку покажется и по ночам он будет забывать обо всём на свете. И, как ни странно при его хулиганисто-взрывном характере, это «небо с овчинку» так подействовало на Николая Захаровича, что он удивительно для себя безропотно послушался Марию и не стал слишком уж домогаться её немедленной близости. А теперь…

Под воздействием какой-то сверхъестественной непонятной неодолимой силы, не умея, да и не имея, признаться, большого желания данному наваждению сопротивляться, он был самым что ни на есть рабским рабом этой женщины в постели, получая, впрочем, от этого не меньшее наслаждение, чем она сама. По ночам, а иногда, в благоприятной обстановке, и днём Мария заставляла его выделывать такое, за один намёк на которое он раньше любой женщине в самом мягком случае съездил бы по физиономии. И этих ночей он, не признаваясь самому себе, с затаённым нетерпением ждал в течение каждого божьего дня. И даже… готов был, к своему стыду и ужасу, под явно надуманным благовидным предлогом улучшения школьно-жизненного быта, отправить подальше от своей спальни, в какой-то там интернат своих любимых сыновей-близнецов, которые, притихшие, сидят сейчас рядом с ним в автобусе, уже подъезжающем к городку, где неизвестно в каком настроении вот-вот встретит их Мария.

Но если эта история его взаимоотношений с Марией, при всей её неприглядности, могла всё же быть воспринята как досадное недоразумение, которое при определённых усилиях как-то исправимо, то не менее, а скорее даже более неприглядная его встреча с безымянной аферисткой в Ташкенте наводит на серьёзные размышления. Два подряд раза попасть прямо в просак – это уже больше смахивало на закономерность, чем на нелепую случайность.

Интересно, какой же будет его любовная встреча со следующей женщиной? Если всё повторится и продолжится в том же духе, то что-то в его мужской судьбе уже не так. Похоже всё-таки на какое-то наказание, в рот им весь морфлот, этим бабам…

Глава 19. РАЗЛУКА

Оставшуюся часть летних каникул Илюха с Колюхой пробегали по врачам, обходя одного-двух в день, проходя необходимые медицинские обследования и сдавая различные анализы, чтобы получить справки для предоставления в интернат, куда они готовились к первому сентября отбыть на учёбу. Все мальчишки из ближайших дворов – их друзья-сверстники, так же как и взрослые знакомые, знали о затеваемом семьёй Сухоруковых предприятии. Но, как и сами Илюха с Колюхой, никто и не предполагал, что уезжать братья будут в разные стороны. И не просто в разные, а – в прямо противоположные: один – на юг от их городка, а другой – на север. Так что близнецы разлучались не только с городком и его обитателями, к которым только начали по-настоящему привыкать, но и – друг с другом.

А пока что они совместно с друзьями безмятежно строили планы на ближайшее обозримое будущее. Соображали, как по очереди, если по каким-то причинам не всегда будет получаться вместе, станут приезжать домой на выходные и решать «пацанские» проблемы наравне с остальными. В свободное от прохождения медкомиссии время продолжали купаться и загорать, лазать по чужим фруктовым садам в компании отчаянных дворовых сорвиголов, участвовать в футбольных и иных схватках двор на двор, улица на улицу и просто с кем придётся.

Как видим, внешне ничего необычного в окружении близнецов в период ожидания их отъезда в интернат не происходило. Но это внешне с чисто поверхностного, беглого взгляда. А вот пытливый наблюдатель мог заметить и кое-что не совсем рядовое. Например, то, что в течение всего времени от момента знакомства до преддверия вышеупомянутой разлуки, особенно в последние недели этого в целом грустного, не считая некоторых приятных моментов вроде поездки в Ташкент, лета, отношение окружающих к близнецам как-то неуловимо менялось. Если ранее это была просто обыкновенная мальчишеская дружба с обязательными спорами, раздорами, а иногда и драками, то теперь, особенно ближе к сентябрю, общение становилось всё более участливым, лояльным даже в таких случаях, в каких прежде без хотя бы небольшой междусобойной стычки-драчки не обходилось. И не то чтобы их жалели или болезненно переживали предстоящее расставание, но… некоторую грусть во взаимоотношениях ни сверстники, ни взрослые знакомые почти не скрывали. Что ни говори, а за год знакомства Илюху с Колюхой в этом городке успели полюбить многие, особенно сверстники: неосознанно, по-детски, но искренне и взаимно. И, как покажет время – на долгие годы. С некоторыми же из них тесная дружба у Сухоруковых сохранится на всю жизнь.

Иногда близнецам казалось, что отец и мачеха, увлечённые хлопотами по устройству их в интернат, что-то недоговаривают. Но, что тут можно недоговаривать? Всё просто и ясно. Накануне первого сентября, в последний или предпоследний день августа они соберут в свои портфели всё, что приготовили к этому дню, и… здравствуй, новая жизнь! Жизнь неизведанная, немного тревожащая, да и влекущая, несмотря на таинственную привлекательность, некоторые явные издержки… например – на какое-то время придётся расстаться с Деревом и похороненным под ним Барбосом, дядей Вовчиком, соседкой тётей Манюней… навевает грусть и неизбежная разлука с друзьями – заводилой во всех играх и спортивных баталиях Нариманом, интеллигентным и начитанным Гани, партнёрами по очищению от плодов окрестных садов и огородов Вовкой, Сашкой и Женькой, постоянными попутчиками в походах на Большой Арык великолепными пловцами и ныряльщиками тремя братьями Пак, соучастниками в вечерних просмотрах кинофильмов «зайцем» с деревьев в парке братьями Попандопуло и многими-многими другими…

Расставание Илюхе с Колюхой предстоит не только с друзьями и с городком в целом, но и со школой, в которой они только-только начали активно заниматься в знаменитом на всю республику и известном даже за её пределами детско-юношеском ансамбле песни и пляски, выявившем у обоих незаурядные способности и успевшем привить пожизненную любовь к танцевальному искусству. Но главнее всего главного, признавались не очень охотно даже втайне самим себе близнецы, было нечто другое, глубоко интимное, небесно-духовное, не до конца пока осознанное, и осознанное ли вообще… – у каждого из них обоих оставалась в этой школе девочка, которая неконтролируемо, помимо воли, выделялась им из общей массы соучеников. Непонятно почему, но выделялась. Ради этой девочки всегда хотелось сделать что-то такое… и во все свои будущие приезды домой на каникулы каждый из братьев в первую очередь будет стремиться хоть на минутку увидеться со своей выделенной из толпы избранницей.

К расставанию с отцом чувства Илюхи с Колюхой были неоднозначными. С одной стороны – внутреннее, кровное притяжение к нему было реальным и сильным. От этого никуда не денешься. Да и не бросил он

их после смерти матери, как поступают другие отцы, сбывающие в таких случаях детей с рук в детские дома и приюты. Спасибо ему и, как говорят старики и попы в городской церквушке – земной поклон. А с другой – отец не раз, не говоря уже о том полусчастливом периоде жизни, когда была жива мать (это – слишком святое для частого упоминания) показывал себя недостойным человеком и родителем, способным растоптать всё лучшее в угоду… кому?.. женщине, которую и женщиной-то можно назвать лишь из-за соответствующей внешности. Женщине, которая ненавидит всех и вся, и даже, более чем вероятно, – самоё себя. И эта всепоглощающая ненависть у неё дружно соседствует с такой скупостью, в которую мало кто верит с первого рассказа. И ради такой, с позволения сказать, женщины отец легко пожертвовал даже минимальным домашним благополучием своих и так много лишённых сыновей. Эх-х, если бы не кровная любовь к нему!..

Естественно, Она была единственным из более или менее близких Илюхе с Колюхой в этом городке людей, от грядущего расставания с которым близнецы ни капельки не грустили. Наоборот – ждали этого момента с растущим день ото дня нетерпением.

В последние дни лета, прежде чем отбыть в неизвестность, обозначаемую словом «интернат», братья Сухоруковы побывали в гостях у многих своих друзей, матери и бабушки которых напоследок угощали «сиротинушек» так, словно провожали их на войну. А в самый канун отъезда, когда скрывать правду было уже глупо, отец и мачеха дали, наконец, понять Илюхе с Колюхой, что матери их друзей были не так уж и неправы, когда украдкой от угощавшихся у них близнецов утирали слезу. Так вот чего они так упорно недоговаривали всё последнее время… э-эх, взрослые, взрослые…

– Вы, Илюх-Клюх, вот что… это самое, портфели-то свои поровну затаривайте, что один себе кладёт, то и у другого должно лежать, чтоб по справедливости… – прерывающимся от волнения голосом и не глядя в глаза сыновей, обратился к ним прощальным вечером Николай Захарович.

– А зачем? – не поняли Илюха с Колюхой. – Там, в интернате, и разберёмся. Главное ж, доехать и довезти всё это.

– А затем… – сконфуженно переминаясь с ноги на ногу, не совсем уверенным тоном тужился объяснить ситуацию отец. – Понимаете, ребя, мы с мамкой вашей люди простые, на лапу давать не умеем. Ну и не смогли договориться, чтобы вас вместе в один интернат направили.

Близнецы молча переглянулись.

Нам в ОблОНО[6] сначала одно обещали, а потом получилось другое. Оказывается, есть такая штука, как дефицит местов. Это, бляха-муха, значит, что этих самых местов на всех не хватает. Ну, опять как в этой вашей школе, когда вас по разным классам рассадили. Нет сразу по два свободных мета нигде, хоть умри. Ни в одном четвёртом классе ни в одном интернате по всей области. Были бы у нас деньги на хороший магарыч, нашли бы, наверное, поставили где-нибудь дополнительную парту, что ли… но хорошо ещё, совсем не отказали, и мы с мамкой допросились, чтобы вам дали места хоть так, поврозь.

– А чего же теперь делать? – подали снова голос обескураженные Илюха с Колюхой.

– Ну… немного, одну, может, четверть придётся поучиться в разных районах. А там что-нибудь да придумаем. Как вы считаете?

Братья прикинули в уме, что четверть – это каких-нибудь пара с небольшим месяцев. Но, два месяца – это пустяк в обычной жизни… а вот «поврозь», как говорит отец… не знаем, не знаем. Они представить себе не могли, как отдельно друг от друга смогут существовать хоть какое-то время. Ведь родились и всю жизнь, вплоть до сегодняшнего дня, были вместе, почти неотлучно, за исключением уроков в разных классах здешней школы, рядом. Как же теперь-то?..

– Па-а-п, а, мож, ну их на фиг, интернаты эти?

Николай Захарович, украдкой поглядывающий в сторону кухни, где в

это время готовила прощальный ужин Она, засуетился:

– Ребя! Клянусь, в интернате завсегда учиться в сто раз лучше было, чем просто в школе, особенно этой, где вы всё равно в разных классах… Расшибусь в доску, а сделаю, чтоб со второй четверти вместе стали жить. И не только вместе, а обязательно там, где лучше. Это пусть будет как разведка вроде, первая-то четверть.

Цену клятвам отца близнецы уже немного знали. Но против страха разлуки друг с другом боролся в их душах сейчас, и небезуспешно, другой, не меньший, а возможно, ещё и больший страх – упустить возможность уехать подальше от ненавистной мачехи. Поэтому свои слова «ну их, интернаты эти» они готовы были забрать назад и согласиться на тот вариант, какой уж есть.

И вдруг… все сомнения разрешились в один момент, на удивление легко и просто. В комнату вошла Она.

– Это хорошо, что вы мыслите серьёзно, как взрослые, а не соглашаетесь сдуру на что попало! Отец ваш, конечно, и соврёт – недорого возьмёт, но я вам железно обещаю: как сами решите, так и будет.

Братья опешили. А Она продолжала тем же дружелюбным и серьёзным тоном, обращаясь к ним и в самом деле как ко взрослым:

– Не отец ваш бестолковый, а я сама позабочусь, если вы поедете, чтобы вас поскорее перевели в одно место обоих. Я же обещала вам рубашки и сандалики купить – и купила же?

– Спасибо…

– И ещё. Отец тоже вслед за вами уедет, в больницу специальную, лечиться от пьянства.

– А… на сколько?..

– Надолго. Может, на всю вашу первую четверть. А может – и на дольше. Поглядим, как лечение пойдёт.

Братьям в таком случае не очень-то приятно улыбалась перспектива вместо пусть даже какого ни на есть интерната, пусть разных интернатов, но

жить дома с мачехой без отца, лечащегося где-то в спецбольнице. Нет уж, что угодно, только не это! И стрелка весов их сомнений резко и без колебаний качнулась в сторону любых интернатов, какие только судьба соблаговолит им подкинуть. Окончательно же их добила следующая фраза Марии:

– А за кустами ягодными, которые вы посадили, я сама поухаживаю, не волнуйтесь. Уж больно хорошо они на костях этой сволочной собаки растут.

– К… какой собаки? – чуть дар речи не потеряли братья.

– Ну-ну! Не прикидывайтесь дурачками, а признавайтесь-ка, ведь это же вы её там зарыли с помощью пьянчужки Вовки? А? Мне ведь кой-кто про ваши делишки порассказа-а-л! А не рассказал бы, так весь базар уже давно об этом болтает, – упёрла Она кулаками в бока красивые изящные руки.

Илюха с Колюхой похолодели. С такой тщательностью законспирированная акция, так удачно замаскированная могилка и так свято хранимая тайна обо всём этом давно уже стали, оказывается, предметом городских сплетен, и что самое неприятное – прозвучали только что в тоне издевательской иронии со стороны их мачехи!.. Мачеха же, которая с такой ехидной улыбкой и горящими от мстительного удовольствия глазами, торжествующим голосом сообщила о полном раскрытии самой священной в их жизни тайны, казалась им сейчас отвратительным, гнусным порождением и олицетворением какого-то страшного, зловещего кошмара, чем-то вроде ужасных ведьм-колдуний Бастинды и Гингемы вместе взятых из сказки «Волшебник изумрудного города». И наиболее желательным исходом развития событий им казалось теперь бегство отсюда без оглядки куда угодно, хоть к чёрту в пекло.

… На следующий день, постригшись «под бокс» в настоящей городской парикмахерской (до этого их всегда стриг отец старой, больно дёргающей ручной машинкой), одевшись в новые шёлковые рубашки и кожаные сандалеты, с битком набитыми всякой всячиной портфелями в руках братья в сопровождении отца, мачехи и ватаги друзей-мальчишек направлялись в

сторону городского автовокзала, чтобы отбыть к местам своей новой жизни –

Колюха за пятнадцать, а Илюха – за целых сто километров от дома. И в тот же последний августовский день 1965 года, после того, как одного близнеца мачеха, а второго отец доставят по адресам, указанным в циркулярах инспекции по школам интернатам областного отдела народного образования, начнётся новый, не похожий ни на что испытанное ранее, этап их жизни. Этап интересный, насыщенный множеством разнообразных событий, но часто не очень радостный и даже жестокий. Этап многое обещающий, но ещё большего лишающий… а в общем, несмотря на все сложности и трудности – весьма поучительный и во многом способствующий становлению сильной личности. И… – разложению личности изначально слабой, коей, к счастью, не оказался, в отличие от многих и многих, ни тот, ни другой из близнецов Сухоруковых, обыкновенных сибирских парнишек, волею судьбы в лице собственного родителя выдернутых из спокойной, основательной и размеренной, легко просчитываемой на годы вперёд жизни в их родной тайге и более чем преждевременно окунувшихся в бурлящий водоворот жизни большой и многогранной, в незнакомых краях и с неисповедимыми дорогами.

Пути-дороги эти на своём интернатском старте пойдут так, что близнецы, увы, не воссоединятся ни после первой четверти, как обещали им отец с мачехой, ни после второй и третьей. И даже – не в первом учебном году. Вместе в одном интернате они начнут учиться лишь через несколько долгих лет – с восьмого класса.

Отец их с мачехой Марией вскоре разведётся с большим скандалом, лёгким рукоприкладством и небольшой, пятнадцатисуточной отсидкой за это мелкое хулиганство в камере местного отделения милиции. Произойдёт данное знаменательное для Сухоруковых событие после того, как он случайно обнаружит припрятанную Марией под матрацем сберегательную книжку с крупной денежной суммой на вкладе, накопленной ею тайком. На эти деньги, заработанные вязанием пуховых платков и приумноженные сверхэкономией на всём – еде для домочадцев, одежде, развлечениях и всех остальных семейных нуждах, то есть принуждении мужа и пасынков к образу жизни во всех смыслах слова спартанскому, Она после развода купит себе на окраине этого же городка новый дом с садом, огородом и прочим хозяйством. При этом не преминув отсудить у Сухорукова половину стоимости старого домишки, в котором тот остался жить, проклиная женскую алчность. В купленном доме Мария заживёт, как рачительная хозяйка, сытно и уютно, в материальном достатке, но одиноко, так и не избавившись от своей патологической неприязни к детям, животным и мужчинам. Одного, правда, представителя «отродья мужиковского» Она, уступая периодически возникающей интимной страсти, будет время от времени привечать на ночь, отыскивая и вызванивая отовсюду, где бы он в тот момент ни находился. Это, нетрудно догадаться, – не кто иной, как Николай Захарович Сухоруков.

Наведываясь в каникулы, а иногда и в выходные дни домой, Илюха с Колюхой почти всякий раз будут обнаруживать здесь новую сожительницу отца. И каждую из этих женщин отец неизменно будет объявлять их «новой мамкой», которая только и мечтает, как бы поскорее начать «варить и стирать» для близнецов.

Получив, таков уж капризный извив жизненных обстоятельств, совершенно разные профессии (Илюха, подпортивший из-за чрезмерного увлечения чтением зрение, не пройдёт, в отличие от Колюхи, медицинскую комиссию в военное лётное училище и поступит в «гражданский» вуз на факультет журналистики), станут они оба в зрелом возрасте солидными и уважаемыми, известными в стране и за рубежом людьми. Пережив в юности чистую и трагическую любовь к таким же, как они сами, «неполносемейным» интернатским воспитанницам – узбекским красавицам сёстрам-близняшкам, Сухоруковы надолго застрянут в рядах холостяков. А когда всемогущий лекарь – время немного успокоит их душевные раны, оба сделаются примерными мужьями достойных женщин и достойными отцами

примерных детей. Случится, правда, так, что и эти благополучные браки волей всё той же непредсказуемой судьбы окажутся, увы, не пожизненными.

По большому же счёту все заслуживающие усилий препятствия-препоны в своей жизни братья сумеют преодолеть, где с большими, где – с меньшими издержками, а где-то и вовсе играючи, мимоходом. Лишь с одной недоброй каверзой всемогущего рока они так никогда и не совладают: их всю жизнь будут преследовать разлуки – жить, работать и служить отечеству близнецы Сухоруковы будут только в разных городах, а иногда и странах, каждый редкий день, прожитый рядом друг с другом, воспринимая как подарок судьбы…

ЭПИЛОГ

До военного трибунала дело таки не дошло: очень уж безупречной была военная биография и незапятнанной в среде сослуживцев и мнении командования репутация лётчика экстра-класса Николая Сухорукова. И трудно объяснимая, глупая до неправдоподобности его команда «отставить!» позволившая уцелеть в том горном селении остаткам банды врагов социализма, была расценена, в конце концов, как естественное последствие накопившейся усталости – что ни говори, а выполнял свой интернациональный долг в составе ограниченного контингента советских войск в Афганистане полковник Сухоруков с первого дня этой важной миротворческой миссии, которую через некоторое время, вслед за мировым общественным мнением, свои же граждане-соотечественники обозначат мрачным недобрым термином «вторжение».

Хотя… первоначальный «разбор полётов» (при воспоминании об этом Сухоруков неизменно темнел лицом) ничего хорошего не сулил. Ведь, каждый уцелевший бандит – наши вероятные потери. А потеря, пусть потенциальная, хоть одного из сослуживцев по твоей вине – преступление.

В течение всего хода служебного расследования до сердца Николая Николаевича мало доходил смысл происходящего. В любом случае не было и

тени раскаяния в отказе стрелять в тот момент… иного решения ни тогда, ни

когда бы то ни было ещё, повторись эта ситуация, просто быть не могло и не может. Так что, дискуссии здесь ни к чему. Всё. Точка. В сущности, ему было глубоко плевать, какое наказание придётся понести по приговору военного трибунала, если он состоится. На высшую меру здесь не тянет при любых раскладах, а значит, когда вся эта бодяга закончится, он, оставшись служить или будучи уволенным из вооружённых сил, возможно и отбыв срок заключения в местах лишения свободы, первым делом помчится в Узбекистан, где уже много лет ждёт встречи с ним Дерево с похороненным под его сенью Барбосом, на которого оказалась так удивительно похожа собака из того афганского селения.

И вот Николай Николаевич здесь, в городке своего детства, где не был столько времени…

Велев таксисту, нанятому им на весь день, дожидаться на автовокзале, медленно, с захолонувшим от волнения сердцем прошёлся по «маленькому базарчику». Панно-плаката с изображением строгого хлопкороба уже нет. В центре базара помахивает фанеркой над дымящимся мангалом всё тот же, что и двадцать с лишним лет назад, шашлычник-иранец, только весь какой-то усохший, маленький и старенький. Вообще, всё вокруг как-то уменьшилось, сузилось по сравнению с ранешними объёмами и габаритами – строения, заборы, улочки… и пространства между всем этим сильно сократились в масштабах: до центральной части городка, где располагался домишко, в котором жила когда-то семья Сухоруковых, оказалось куда ближе, чем в детстве.

Боже мой! А Дерево где? – в растерянности заозирался Сухоруков. А дом? Или заблудился, не в тот квартал забрёл?.. Нет, название улицы на табличках окружающих домов – то же, что и прежде, та же нумерация… да и не мог он заблудиться, даже с закрытыми глазами душа привела бы именно сюда и никуда иначе.

Зданий, правда, стало больше, и на месте обширного когда-то прогала

между домами, в одном из которых проживали братья Пак, а в другом –братья-двойняшки Попандопуло, возвышался внушительных размеров особняк, построенный, видимо, совсем недавно, даже ещё без таблички с номером домовладения. Раньше здесь была основная площадка детских игр и сборищ, и отсюда хорошо просматривался в перспективе весь общий двор, в том числе и преддомовая территория Сухоруковых. Полковник облегчённо вздохнул – не всё потеряно.

Заметив сбоку от особняка небольшой проход, Николай Николаевич направился в него и тут же шагнул в сторону, чтобы уступить дорогу шедшей навстречу старушонке в ярком платье. Поравнявшись с ней, обомлел:

– Тётя Манюня, вы?

– Здрасте, здрасте, Что-то не признаю вас сослепу, хотя голос о чём-то напоминает. Неуж, кто из нашенских?

– Нариман как, жив-здоров? О других ребятах нашего двора, может, что знаете? Разлетелись, разъехались давно все, наверное, и никого тут не осталось?..

– Разъехались все почти давным-давно, Гани один, закончив институт, вернулся сюда, на родину. А вот Нариманчика нашего, племяша любимого, не уберегли – бандиты убили его, милиционером был, с мафией этой перестроечной[7] грабительской уж больно сурово схлестнулся, и какой-то тёмный его пояс по каратэ, уж не чёрный ли, не помог… – с ходу зарыдала старушка, обняв Сухорукова.

– В таком случае не оплакивать его надо, тёть Манюнь, а гордиться – он погиб достойно, как настоящий мужчина и боец… – Сухоруков и сам не слишком успешно сдерживал слёзы.

– Как не оплакивать, родня ведь я близкая ему… легко сказать – гордиться…

– Зная Наримана, в жизни не поверю, чтобы в открытом бою, лицом к лицу, он мог проиграть бандитам. Даже один против нескольких.

– Не ошибся ты. Сзади его… исподтишка.

– Столько этой нечисти, в том числе и международных террористов, прошло через мои эти вот руки, и всякий раз приходилось убеждаться, что честный бой – не их ремесло… сволочи…

– Бандюки, ты прав, иначе не умеют, мафия – она мафия и есть, – тяжело

вздохнула Манюня и, устав, видимо, от нелёгкой темы, аккуратно-вежливо её сменила, вернувшись к началу разговора. – А ты кто? Чую, Илюша или Коля.

– Колюха я.

– Родной ты мой!.. Припоминаю, как однажды и тебя тоже чуть жизни не лишили, будь она неладна, эта ваша мачеха. А второй двойняшка, Илья-то, жив, надеюсь?

– Жив-здоров Илюха, всё у него в порядке.

– Тоже военный, охвицер?

– Гражданский. Журналист и учёный, доктор наук.

– Этого следовало ожидать – он всегда читал много книжек и газет-журналов разных, это я хорошо помню… Ой, да что же это я, старая рухлядь, заболталась так! Пойдём, хоть чайку попьёшь с дороги?

– А… домик наш с Деревом… – Сухорукова душили не отпускавшие горло спазмы от известия о гибели ближайшего из своих в этом городке друзей детства, и продолжал он беседу с действительно сильно состарившейся соседкой машинально, с трудом удерживая мысль о главной цели своего сюда визита.

– Пошли, Колюнь, провожу.

Миновав проход между высоченным забором нового особняка и рядом калиток, одна из которых, в воротах, была тётьманюнина, вышли прямо к покосившейся, держащейся на одной петле, как на честном слове, калитке, почти сразу за которой, чуть левее, тихо шелестело листвой оно, Дерево… такое же, как и раньше, даже ещё мощнее (Сухоруков крепко обнял ствол). А вот и домик… неужели эта халупа, облезшая и низкая, с кривыми углами и подслеповатыми окнами – и есть то самое жилище, где они с братом-близнецом Илюхой, да ещё и совместно с двумя взрослыми людьми – отцом и мачехой, когда-то обитали?

– Здесь сейчас очередная бедная приезжая семья живёт – только такие и селятся… мать-одиночка с двумя детьми. Зайдёшь?

В этот момент из дома вышла непрезентабельно одетая, но довольно стройная, по всей видимости в недавнем прошлом красивая, подвыпившая молодая женщина с чумазым ребёнком на руках, державшаяся, надо отдать ей должное, вполне приветливо. Мальчик чуть постарше чумазого братца, появился следом, увлечённо играя с небольшой беспородной собачонкой.

– Вот, Тань, бывший жилец вашего дома детство вспомнил. Разрешишь войти на минутку?

– Ну, тёть Манюнь, если твоему стародавнему соседу граммульку ради такого дела не жалко налить, милости прошу! – женщина окинула игривым взглядом статную фигуру полковника.

Сухоруков вынул хрустящую купюру:

– С удовольствием выпил бы за компанию, да нельзя, в дорогу скоро. А там – полёты. А вот вы угоститесь, и детишкам чего-нибудь вкусненького купите.

С трудом протиснувшись через захламленные сени в дом, Николай Николаевич с очередным спазмом в горле бегло оглядел вызывающую чувство щемящей жалости обстановку жилища и, не задерживаясь, вышел на воздух. Подошёл к Дереву, некоторое время задумчиво поглаживал ладонью ствол, нижние ветви.

Вот он, вечный круговорот жизни. Совсем скоро детишки этой симпатичной нетрезвой женщины подрастут, их щенок станет взрослым, сильным псом, и дружба между ними, включая Дерево, окажется, наверное, не менее крепкой, чем здесь же у предыдущего поколения их сверстников. Спираль истории…

Однако, заросший бурьяном двор, уже чисто условно огороженный повалившимся во многих местах гнилым забором, полное отсутствие хотя бы намёка на попытки возделать земельный участок, где когда-то дружно цвели посаженные с такой любовью кусты войлочной вишни, общее состояние дышащей на ладан хибары, превратившейся из приличного в своё время домика в нынешнее убожество, да плюс облик теперешней хозяйки не оставляли ни малейших надежд на светлое будущее всего этого. Скорее и сам дом с участком, где покоятся кости Барбоса, и Дерево уступят место какой-нибудь новостройке. И ничего тут не изменишь.

Вспомнилось дерево во дворе приговорённого к уничтожению афганского подворья… бой… рвущийся с привязи пёс и бегущие ему на помощь дети. Погладив вихры старшего ребёнка и потрепав загривок щенка, Сухоруков порывисто вышел со двора. Дождавшись семенившую за ним тётю Манюню, подробно выяснив у неё, как найти на местном кладбище могилу её племянника и его друга Наримана, обняв на прощание плачущую старушку, он зашагал прочь, забыв не только о чае, чашку которого стоило выпить хотя бы из вежливости, но и даже обменяться с ней телефонами.

А старая Манюня, пока полковник совсем не скрылся из виду, всё осеняла и осеняла его крестным знамением…

Примечания

1

Боевой вертолёт советского производства «МИ-24»;

2

Высокие глинобитные заборы в азиатских селениях;

3

12,7 мм пулемёт Дегтярёва-Шпагина (СССР) образца 1938 года. Основное крупнокалиберное полевое и зенитное оружие моджахедов, использовавших также и ДШК китайского (т. н. «тип 54»), пакистанского и иранского производства.

4

Имеется в виду государственная пенсия по случаю потери кормильца (одного или обоих родителей), выплачиваемая детям-сиротам до их совершеннолетия

5

Спасибо (узб.)

6

Областной отдел народного образования

7

Речь идёт о многочисленных криминальных группировках, возникших в ходе официально объявленной в 1985 году Перестройке экономической жизни страны с последующей массовой приватизацией государственной собственности

Content

Юрий Темирбулат-Самойлов
Интернатские. Сентиментальность в бою неуместна

Примечания