Александр Киров

Последний из миннезингеров

ДИАГНОЗЫ Д-РА КИРОВА

Лев Аннинский

1) Пальцы ног при сильном обморожении обламываются, как плитка шоколада, а сердце или печень бомжа можно безо всяких усилий проткнуть пальцем.

2) Люди! Или не видите вы, как шатается этот дряхлый век, как странно и страшно началось это тысячелетие, какие страшные беды оно сулит нам! Нам – рабам до мозга своих иссохших костей…

3) Я вас разочарую. Вы проспали дольше, чем планировали. За это время ваша цивилизация погибла.

Александр Киров. Циник.

Последний из миннезингеров

Эти диагнозы не вяжутся с такими пейзажами родной цивилизации, как Садовое кольцо Москвы или подмосковное Мелихово. Или солнечная Ялта. Или веселый Таганрог.

Пейзажи, в которых лучше представить себе творческую лабораторию доктора Кирова, описаны им не столько живописно-красочно (как это привычно для нашей читающей аудитории), сколько пуантилистски, то есть пунктирно-точечно, причем художественный эффект таится в безмерности расстояний между точками в этом пунктире. Безмерно большое оно или безмерно малое, и по-трезву не различишь.

Поезд ушел.

«– Вот тебе бабки – вот вокзал – через полчаса придет поезд. Через шесть часов будешь дома. Держи…»

Полчаса в рюмочной – это же мгновенье. Если есть бабки. Если нет – сшиби у корешей. Или у встречных. По-хорошему или с мордобоем – как выйдет. Шесть часов в вагоне? Шесть мгновений.

Князю Петру Вяземскому и не снилось такое. Когда-то он писал, что в России от мысли до мысли пять тысяч верст… Какие там версты! – теперь непонятно сколько и непонятно чего. Ни расстояния, ни время не имеют меры. Только и чувствуется – вечный недобор, недовес, недобой. Который надо чем-то забить, залить, завалить…

Все вроде бы ощутимо (тактильно, как скажут интеллигенты), но все – безмерно. Едет старик из своей деревни в город; подвезут – хорошо, не подвезут – ничего: потащит скарб на горбу. На вокзал к поезду – поспеет, сесть в поезд – не поспеет: помрет тихо и спокойно от разрыва сердца, но это настолько в порядке вещей, что не обсуждается – возможное обсуждение остается за рамками рассказа.

Безмерность, в которую укладывает расстояния Александр Киров, надо дополнить фактурой земли, по которой движутся его герои. Иногда это лязгающая и грохочущая сталь рельсов. Иногда – просека в лесу. Иногда что-то промежуточное: ухабистая дорога. Или улица около пивной. Желательно – с хорошей лужей. Чтобы именно в такую лужу уронить мужика во время мордобоя. Чтобы кровянка лужу окрасила. И чтобы сигаретка, выбитая ударом вместе с зубами, зашипела в воде.

Мордобой – способ коммуникации. Студентов можно метелить «всей гопой». А можно вперемежку со своими. – «Хороший удар, крученый: снизу вверх через живот в диафрагму и легкие. Профессионально, короче». Количество летальных исходов соответствует степени освоенности рукопашного боя. Никакой прицельной вражды. Просто взаимодействие. Способ общения. Любовь, переходящая в ненависть. Или наоборот. С бодуна не различишь.

Где же все это происходит?

В стандартных пятиэтажках «хрущобной» эпохи. Или в малоквартирных домиках обветшавшей послевоенной застройки. О чем говорят: «Гулаговское жилье развитого социализма». О чем говорят: «Опять провинция, бытовуха, заснеженный двор, спертый воздух комнат…» О чем говорят: «А ты что умеешь? – А я, мужики, выживать умею…»

И вот над этой бытовой нежитью колдовским образом рождается музыка. Вы ее не столько слышите, сколько предощущаете. Изредка она обнаруживает себя каким-нибудь певучим названием:

– Няндома…

Или колючим:

– Каргополь…

Что-то хвойное, финское, таинственное[1].

Наш недальний Север, однако, странным образом силится у Александра Кирова переозвучиться на дальний, да еще иностранный лад. На что подальше. Что-то испанское. Или латиноамериканское. Или просто американское. «Я Фунтик, а это Берроуз…» – «А я не Олег Иванович Алексеев, я – Троянос Деллас». Ладно еще, когда третьегодницы-старшеклассницы, ожидая появления учителя, осваивают технологию многоступенчатого французского поцелуя – отдадим должное их телезрительской осведомленности. Или когда немецкая овчарка получает кличку «Гитлер», – я снимаю шляпу перед исторической памятью нынешних поколений. Но я не всегда знаю, как реагировать, если русские барахтаются в нерусском без видимой причины. «Швейная машинка Гретхен Крюгер». «Мейстерзингеры, жирные, продажны тщеславные, льстивые и тупые… быстро нашли себя в новом времени…» Совсем другое дело – миннезингеры: «Вот сквозь облака сверкнули на востоке пронзительные когти дня…»

Когда владельцем местной лесопилки становится узкоглазый мордоворот по имени Мирза, меня посещает чисто музыкальное чувство, что неспроста когти просверкивают нашу хвойную глушь именно с востока. Так что в дела лесопилки есть смысл всмотреться повнимательнее. Ибо это – модель социального организма, от которого Александр Киров отсчитывает свои диагнозы.

Вкалывают на лесопилке – наши, деревенские. Из деревни, о которой можно сказать только то, что работы там никакой нет, а народ есть, и что наша деревня – самая пьющая в мире. Лесопилку надо охранять от врагов? Надо. Кто враги? Сами же работяги: воруют на пропой. Так что и охраняют они сами себя, подчиняясь то местной братве, то местной милиции, между которыми идут то братания, то бои. Стреляют, пыряют, бьют без предупреждения. Мертвых не оплакивают, не вспоминают и не очень отличают от живых. Был Мирза, и ладно. Сгинул – другие нарисуются.

Обрисованы еще двое, чуть подробнее. Потому что они – редкая порода! – «интеллигенты». Один – учитель, другой – инженер. У учителя учеников не осталось (кроме нескольких олигофренов), в пустом классе учить некого. У инженера последний трактор встал, движок сперли. Подавшись из интеллигентов в работяги, эти двое некоторое время обозначают точки ориентации в этом месиве людей и трупов. Потом тоже исчезают. Без следа.

Такой точечно-пунктирный стиль у Александра Кирова несомненно имеет свой шарм. Автор хорошо знает, что за родичи у таланта. «Хорошо писать – уметь вычеркивать».

Невычеркнутое косится в небытие. Хотя и с разной степенью готовности. В этом смысле животные несколько более живучи, чем люди. Пес Умка (от слова «ум») – всеобщий баловень и «ласкуша» – обаянием своим может напомнить Каштанку. Если не придираться к тому, что занятия у этих меньших наших братьев очень уж разные: наш нынешний стережет барахло от воров. Без успеха. Но усердно.

Воры явно превосходят сторожей умелостью. Только вот косноязычны. Впрочем, как и хозяева барахла. Косноязычие тех и других заряжено классической энергетикой. Хотя век назад цитировать было легче – по причине отсутствия нецензурных слов. Но семибулатовский закал не пропадает.

«Скажу без хвастовства, что я не из последних касательно образованности, добытой мозолями, а не богатством родителей, т. е. отца и матери или опекунов, которые часто губят детей своих посредством богатства, роскоши и шестиэтажных жилищ с невольниками и электрическими позвонками… Вот что мой грошовый ум открыл: собаки весной траву кушают подобно овцам и что кофей для полнокровных людей вреден, потому что производит в голове головокружение, а в глазах мутный вид и тому подобное прочее. Много я сделал открытий и кроме этого хотя и не имею аттестатов и свидетельств. Приежжайте ко мне дорогой соседушко, ей-богу. Откроем что-нибудь вместе, литературой займемся и Вы меня поганенького вычислениям различным поучите…»

«…За Горького горько. Какой талант! Про город диавола желтого: мне пондравилось. Это я даже читал… И про бомжей интересно. От бичуганы! У одного галюны у другого трясуны мокрушник да Лука этот (не будем утачнять каков). Я то знаю чего они там с Анной шептались. Одна правда мужик с бодуна вздернулся. Обычное дело…

Или про тюрьму. У меня дед вон отчима затюкал и я это видел. Ничего такого страшного. Сеструха испугалась а я молодцом. А дед тоже. Хряпнул и пошел рюкзак собирать. И вернулся через пять лет как из магазина пришел только охромел и руки дрожат. Могучий был человечище. Это щас с дивана в гроб шагнуть не может…»

И прямых отсылов нет?

Есть. «Разочарование Ваньки Жукова».

И правда: Ванька Жуков отдыхает.

Однако не в этом дело. Не в прямых отсылах, которых у Кирова мало (особенно если сравнивать его с другими нынешними авторами, прямо подражающими классикам).

Дело в другом. Дело в интонации, с которой рассказывается о делах вроде бы ужасающих, но рассказывается будто бы невозмутимо. Как-то даже буднично. Как-то даже бесчувственно. Вскользь.

И у классиков гибель падала из-за кулис словно невзначай.

«Уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…»

Или:

«На пустыре… актер удавился… Испортил песню, дурак!»

У Горького хоть дураком назвали.

Но так вот диагностировать исчезновение пульса у действительности, сохраняя невозмутимость, словно ничего страшно не происходит!

А Александр Киров?

Он отлично знает, что происходит. Ощущение такое, что помимо того, чем наполнены его страницы, он знает еще что-то, о чем молчит. Не хочет говорить. И даже пробует… улыбаться.

Чуть заметная такая улыбка. Успокоительная. Но не успокаивающая. Прячущая горечь. У Горького эта горечь аж в имени отдается. А тут и горечи вроде нет, и все происходит так, как сроду заведено, от века неизбежно, и паниковать бессмысленно. И держит тебя вот… что-то… да-да, улыбка. Еле заметная. Учтивая. Чуть шутливая. Без всякого намека на насмешку. Неизменно вежливая. Неправдоподобная по степени самообладания. Немыслимо тихая в этой канонаде реальности. Загадочная. Интеллигентная. Чеховская.

Потому и присудило жюри Пушкинской Библиотеки премию «Чеховский дар» Александру Кирову. За отсвет чеховской улыбки.

Кое-что однако Киров договорил такое, что у Чехова представить себе невозможно.

«Это что получается? Скобари, люмпены вырезали и затерли цвет интеллигенции, а потом и слово это наполнили ругательным смыслом?»

Такого Чехов не диагностировал.

«С чего все началось? Не знаю, не застал. Когда созидать определенные идеи запретили и пара миллионов „утонченных эстетов“ осталась не у дел, тогда все и началось. Тогда и началась сублимация… подмена культурного строения культурным блеянием и… прочее».

Может, хорошо, что Чехов не застал этого блеяния?

«Мастера церкви строят. Купцы мастеров поят. Мастера топоры швыряют. Народ топоры подбирает. Топорами купцов зарубает. Церкви взрывает. Сам вымирает, церкви остаются. Стоят и… с укором смотрят. И все это вписывает „в культурную тенденцию“ так называемая интеллигенция… А с народом все точно то же самое… Говорить о том, что правители эти народ не любят – опять неправильно. Это сам себя народ не любит. Сам себя народ изживает…»

Нет такого у Чехова.

Но ведь и история хорошо потрудилась за тот век, которого он не увидел.

ЛЮБОВЬ, СМЕРТЬ И ПАРА БОРДОВЫХ ШЕРСТЯНЫХ НОСКОВ

Троянос Деллас

1

Алик Чекушин выдержал значительную паузу, поднял пластмассовый стаканчик и произнес тост:

– За успех и величие непревзойденного Отто и его могучей футбольной армии!

– Ура! – вторили ему собутыльники.

– В знак моего глубокого уважения к тренерскому таланту человека, дважды за две недели опрокинувшего на обе лопатки спесь и тщеславие в сильной оболочке португальского образа-марионетки, дергаемого за ниточки опытным паяцем-кукловодом Сколлари, прошу с этого момента и до конца дней моих именовать меня – Троянос Деллас. Пусть это станет также данью моего уважения к могучему защитнику, не допустившему почти никого из врагов Эллады к ее воротам!

Деллас, Фунтик и Винт опрокинули внутрь себя пластмассовые стаканчики, на одну треть наполненные разведенной водой убийственной смесью, именуемой в народе «Троя» и имеющей назначение – «лосьон для лица и тела».

Экран старого телевизора «Рекорд», стоявшего на видавшем всякие виды табурете в сторожке пилорамы подле деревни Астафьево, показал, как юный самовлюбленный Криштиано Роналду заплакал, сорвал с шеи серебряную медаль и швырнул ее на зеленый газон. Он был совсем еще молодой, но уже испорченный славой мальчик, и ему нужно было золото, только золото. О, черта, именуемая спортивными специалистами почему-то «характером победителя»!

2

Никто отчетливо и внятно не помнил, когда именно появился в Астафьеве молодой странноватый человек, которого звали Олег Иванович Алексеев.

– Уже само имя вашего учителя, – говаривал он ученикам своим, – свидетельствует о разнообразии его… моего генетического характера…

Они слушали, кивали, не понимая абсолютно ничего из речи историка, но чувствуя в ней достаточно сильную концептуальную уверенность и убедительность.

3

«Особенно здесь, в этой глубинке, давшей детство (судя по всему не очень счастливое) прадеду великого русского писателя, удручает нежелание жителей, даже маленьких, воспринимать и усваивать новое…» – писал он старшему брату, реаниматологу областной больницы, доценту медицинского университета.

«А что ты хочешь? – отвечал ему брат. – Прошлой ночью на моем дежурстве привезли несколько человек с одним и тем же диагнозом… Трое умерли. А ведь дело-то было за малым. Перед тем, как пить „Жень-Шень“ или „Трою“, опрокинуть пятьдесят – всего лишь! – грамм этилового спирта. Как элементарное противоядие!»

«Еще меня удручает, – продолжал он, – твое непонятное упрямство, из-за которого ты уехал в глубокую провинцию, куда я даже не представляю, как добираться, живешь там, мнишь себя Толстым и не понимаешь, что, во-первых, время Льва Николаевича прошло, во-вторых, его попытки привить идеи буддизма к русскому характеру весьма и весьма спорны…»

«Сообщаю, – заканчивал он, – что еду в Норвегию, пока в командировку, а дальше – видно будет. Постараюсь создать там почву и для твоего переезда…»

Письмо это Алексеев порвал и выбросил, вырезав из него и припрятав маленький клочок бумаги. Брату не отвечал.

4

А через несколько сентябрей после этого письма, когда четвертый класс школы закончили мальчик и девочка, и уехали в город, когда во втором и в третьем классах не осталось никого (в город подались родители), а в первый пришли несколько детей, страшно похожих друг на друга: с низкими лбами, раскосыми глазами и ниточками слюны, тянущимися с нижней губы, – Алексеев развел их обратно по домам, вернулся и наглухо забил гнилыми досками двери и окна одноэтажного дома, сорвав заодно с него табличку «Школа». А потом с чемоданчиком в руках двинул в сторону пилорамы на отшибе деревни.

Алексеев шел и бубнил себе под нос:

Без умолку безумная девица Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!» Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев – Во все века сжигали люди на кострах…

5

Не дойдя до пилорамы метров сто, а может быть, двести, Алексеев остановился, увидев себе подобного, движущегося по направлению к тому же объекту со стороны противоположной. Это был инженер сельхозпредприятия Берроуз, который шел с таким же, как и он, Алексеев, чемоданчиком.

Не здороваясь вслух, они крепко пожали друг другу руки.

– ???

– Трактор встал. Последний. Наглухо. Движок сперли.

6

Хозяин пилорамы, которого все называли Мирза, принял двух представителей интеллигентной прослойки не очень дружелюбно и достаточно насмешливо:

– Кого я вижу! Кого я вижу! Как хорошо, что школу и ПТУ я уже закончил! Поэтому не послать ли мне вас обоих сразу и в три слова, куда поезда не ездют?

Двое угрюмо засопели, а Мирза задумался. Выгнать их было недолго. Но станкам обслуга нужна да и бумаги всякие… А доверять нельзя. Надо бы приручить их малость, на поводок взять…

Вытерев потный череп расшитым полотенцем (оно взялось у него оттуда же, откуда и новый тракторный движок), Мирза помял-пощупал сидящих красноватыми навыкате глазами, отчего двое немедленно встали, и сказал:

– В сторожку. Без зарплаты. За кормежку и одежку.

Тут Мирза крякнул от удовольствия, предположив наличие внутренней рифмы в последней фразе.

– Складно получилось? – спросил он, придавив взглядом Алексеева.

Тот посмотрел на Берроуза и ответил:

– Складно.

7

Вскарабкавшись по шаткой, хоть и металлической, лестничке в сторожку, которая представляла собой ржавый ветхий вагон, они оказались окутанными тлетворным запахом вчерашнего перегара и человека, спящего в «берцах» и сиреневых, вытертых, как сам вагончик, трико на кровати у двери. Еще две пустовали, застеленные грязными одеялами, увенчанные засаленными подушками, что создавало сходство с коечками в какой-нибудь палате онкологической клиники, наполняющейся новыми пациентами.

Алексеев и Берроуз осторожно уселись на одну из кроватей, пружинный матрац которой немедленно продавился до пола. Раздался скрип, который напоминал скорее рев раненого мамонта, чем скрежет металла. Пока сидящие оглядывались, отметив из достопримечательностей сторожки черно-белый телевизор, стоящий на неопрятном табурете, абориген в трико проснулся, закашлялся и приготовился уже было смачно сплюнуть на пол, но увидел людей и с отвращением воздержался. Потом он сел на кровати, показав присутствующим торс, по которому смело можно было изучать определенный раздел анатомии, и обратился к ним с очень простым вопросом:

– А вы кто?

– Алексеев, можно Олег.

– Берроуз, инженер. Кандидат технических наук. Защитил диссертацию…

– А-а…

Человек подошел к столу и с отвращением попил из банки с треснувшей стенкой, наверное, теплой воды. Вернулся на кровать, чихнул и тоже представился:

– Фунт.

Подумав, добавил:

– Можно просто – Фунтик.

Хотел еще что-то сказать, но, почесав косматый затылок, только кивнул.

– А вы почему спите на самой неудобно расположенной по отношению к выходу кровати? – деликатно поинтересовался Берроуз.

Фунт ответил просто:

– А на остальных помирают все. Быстро как-то. Да и до дверей ближе, если что.

Нельзя сказать, чтобы Алексеева и Берроуза ответ этот обрадовал или воодушевил.

8

В местечковом магазинчике на полках из спиртного были только чекушки с водкой. Стояли они там для приличия – две штуки, одна с красной этикеткой, другая с синей. Под прилавком аналогов им не было, на складе же имелось еще штук тридцать. Выставленные напоказ чекушки покрылись от невостребованности толстым слоем пыли. Этикетки их выцвели от времени, отчего жидкость внутри тары казалось омерзительной.

Однако при этом Астафьево было, наверное, одной из самых пьющих деревень в мире. Не было дома, двора, где утро обходилось бы без снятия похмелья народным способом хотя бы одним из хозяев или постояльцев.

Особой популярностью здесь пользовался ветхий дом на окраине. Дом – не дом… Халупа какая-то.

В один пасмурный день лет за пять до событий, которые автор пытается здесь описать, Мирза привез в этот сарай какого-то безликого, безвозрастного и бесполого человека, которого назвал при всех – Тугрик. А через некоторое время окраина стала самым людным в деревне местом, потому что Тугрик, вселившись, немедленно стал торговать – спиртом.

Спирт он продавал бутылками и литровыми банками, баночками из-под детского питания и столовыми ложками круглые сутки. Здесь выяснилась одна отличительная черта Тугрика – он мог не спать вообще. По крайней мере, кто бы из сельчан когда бы ни постучался в калитку (дальше калитки хозяин не пускал, двор сторожила здоровенная немецкая овчарка Гитлер), ровно через тридцать секунд (чувство времени у людей, жаждущих опохмелиться, развито удивительно) равнодушное лицо хозяина возникало перед страдальцем. Тугрик не здоровался и не говорил «до свидания». В его речи бытовали слова: «сколько», «да», «нет», «еще раз нет» и для особо наглых – «Гитлер, фас». Впрочем, последняя фраза, употребленная Тугриком с десяток раз в начале его жизни здесь, с тех пор больше не повторялась…

Но вернемся в магазин.

Толстая продавщица, которую звали Тоней, однажды была искренне удивлена. В магазин явился учитель Алексеев и скупил все чекушки (числом тридцать две). А когда Тоня узнала, что Алексеев учителем больше не работает и, следовательно, бояться его нечего (а учителей-то немолодая бывшая второгодница по привычке побаивалась), она и закричала: «Олег Александрович! Олег! Алик! Алкаш! Чекушки! Чекушин Алик! Алик Чекушин!!!» – и кричала эту фразу до тех пор, пока Алексеева не стала так называть вся деревня. Называли месяц. Пальцем тыкали, особенно бывшие ученики. А потом забыли…

Однако у автора есть свое мнение на этот счет. Пусть Алексеев остается Алексеевым.

9

Так вот и оказались в сторожке пилорамы трое. Что касается обстоятельств жизни Фунтика, то, как ни расспрашивали его Берроуз и Алексеев, какие предположения ни выдвигали, – тщетно. Он ничего не мог вспомнить о своем прошлом. Был он доброжелателен, предельно искренен, предупредителен в поступках (когда ему хотелось смачно чихнуть или кашлянуть, он всегда сдавленным голосом спрашивал сначала разрешения у соседей). Портила его привычка каждый вечер, часам к десяти, напиваться до бессознательного состояния, в котором его и застали Берроуз с Алексеевым при встрече.

Однако, как выяснилось далее, Фунтик обладал недюжинным педагогическим талантом…

Обычный порядок дел в сторожке был следующий.

Начнем с того, что сторожить пилораму от внешних врагов было не нужно. Мужики пилили лес круглосуточно и забивали до полусмерти (умирать отправляли в больницу) всякого, кто посягал на их территорию. Таковых после пяти-шести случаев летального исхода среди населения не находилось. Да и тех, кто жил в Астафьеве и не работал на пилораме, становилось все меньше: женщины, старики, дети, а также сумасшедшие и доходящие от пьянства мужики и парни.

Сторожить пилораму нужно было от врагов внутренних. Обозленные от безденежья рабочие тащили поначалу домой все, что попадалось под руку. Воровали на пропой. Но эта тенденция была остановлена достаточно быстро. Ценные вещи можно было принести к Тугрику и обменять на спирт. Поначалу. Затем у последнего был разговор с Мирзой. После этого разговора Тугрик стал записывать, кто и с чем пришел. В его лексиконе появились слова: «фамилия», «имя», «откуда».

Первых из проворовавшихся постигла такая судьба. Среди бела дня у пилорамы остановилась иномарка, из которой вылез Мирза и с ним крупные парни. Рабочих выстроили в шеренгу. Мирза громко назвал четыре фамилии. Мужики дружно сделали шаг вперед. Мирза спросил у водителя, сколько человек влезет в машину, услышав ответ, ткнул пальцем во второго и четвертого. «Джип» уехал, и вместе с ним уехала память о двух сгинувших людях. Жена одного из них ходила в город, пыталась что-то там узнать, а когда вернулась, увидела пепелище вместо своего дома. Поплакала и пошла… к Мирзе. Устраиваться на пилораму. Это была первая там женщина-работница.

Следовательно, и от врагов внутренних сторожить пилораму было не нужно (ну если только чуть-чуть). Тогда от кого? Или от чего? Какого места боялись ее окаянные хозяева? (как хорошо, что это всего лишь несовершенный плод авторского воображения и в жизни таких людей не бывает! ну или почти не бывает! или уж не все такие!)

Пожара.

Принимая Алексеева и Берроуза на работу, Мирза сказал:

– Так… (женщины легкого поведения)… пить пейте. Но если проверю и найду, что все трое спят, не проснетесь вообще.

Берроуз попытался робко возразить:

– Так ведь мы почти не пьющие.

Мирза пожал плечами:

– Ну, так будете сильно пьющими. Однозначно.

Те про себя хмыкнули и не поверили.

…А педагогический талант Фунтика состоял в следующем. Он, кстати, и обусловил порядок дел в сторожке. Обычно Алексеев и Берроуз с утра находили себе занятие в том, что укоризненно наблюдали за Фунтиком, а вернее, за последовательным в своей противоречивости развитием похмельного синдрома.

Фунт просыпался явно раньше их и явно куда-то за чем-то бегал, потому что, проснувшись, они заставали его тело, окутанное перегаровым облаком, ощутимым почти до созерцательности. Тело постепенно просыпалось, мелко дрожало и обливалось холодным потом. Затем начинало суетиться, юлить, шнырять по пилораме, но, всеми гонимое (сторожа были здесь на нижней ступени пилорамной иерархии), оно, иногда побитое и буквально скулящее, возвращалось в сторожку.

– Не налили? – язвительно спрашивал Берроуз.

– Не-а.

Проходило где-то полчаса фунтячьего деликатного покашливания и почихивания. Затем раздавалась одна и та же фраза:

– Мужики, а мужики…

Алексеев вздыхал и полз в карман за мелочью по четным дням, Берроуз по нечетным.

Сбегав куда-то, Фунт преображался. Нет, он не становился омерзительно словоохотливым, не бил себя пяткой в грудь и не трепался о былых проступках, вознося их до подвига… С ним просто можно было нормально общаться.

И вот как-то раз Алексеев, отправившись за молоком к бабке Нюре (сбережений на молоко и оздоровление Фунта пока хватало), задержался долее обычного. Он около двух часов наблюдал неповторимый закат на реке Свидь, которая возле Астафьева вымывала из берегов разлапистые корявые корни берез и осин. В лучах заходящего солнца зрелище это было достойно кисти художника…

Так вот. Вернувшись в сторожку, Алексеев мог наблюдать следующую картину. На койке у дверей был в наличии временно мертвый Фунтик в той же позе, в которой Алексеев увидел его в первый раз. А на следующей – такой же Берроуз.

Алексеев посмотрел на них, подумал о чем-то, что-то решил, да и пошел к продавщице Тоне.

Одно нужно отметить. В запой Алексеев ушел грамотно. Чекушки, купленные в магазине на все оставшиеся у него деньги, шли строго по назначению – для профилактики отравления техническим спиртом. Ну и для оказания первой медицинской помощи. Попросту, проснувшись в пять утра, трое выпивали по 83,33… грамма водки, которые делили по «булям», а потом уже вместе изыскивали средства для похода к Тугрику за весьма и весьма сомнительного качества спиртом.

И то, что для Алексеева и Берроуза было поначалу смешной, глупой и нелепой игрой, вытеснило вскоре все или почти все.

Надо сказать, что Алексеев, чувствуя, что что-то в нем меняется и что-то с ним происходит, попытался даже вести дневник. И даже попытался придать ему художественную форму.

10

«Когда пьет мой троюродный брат Мишка и занимает у меня полтинники, понятно. Год на войне, на передовой. Шальная пуля отскакивает от бронежилета, выбивает передние зубы, свои своих бомбят, рукопашные с вахаббитами… Дома Андрей Первозванный, мать-алкоголичка, подруга, которая вдруг становится беременной женой, кстати, любимой. Боевые деньги и не боевые друзья, пропивающие боевые деньги. Авитаминоз, менингит, долбят черепушку, а тут мать умирает (убили, кажется, по пьяни) – Мишка выздоравливает. Осложнение. Глухота. Ладно, хоть дураком не остался. Нищета. Инвалидность.

Когда пьет мой троюродный брат Мишка и занимает у меня полтинники, понятно.

Почему я пью? Да хрен его знает.

Когда пьет рыжий бестия Женька из Вологды, понятно. Шоуменский темперамент. Баб – валом. Обаяние суворовца. Потенция Приапа. Жена-красавица, которую „из дерьма поднял“. Наследство от отчима – 100 000 000 (старыми). Новая страстишка – игровые автоматы, потом покер, потом – рулетка. „Не за то батюшка бил, что играл, а за то, что отыгрывался“. Бабки просадил, играл на себя – выигрывал, потом эти деньги снова проигрывал. В перерывах – стопочки. Халупа в „тайвани“. Соседка-спиртовозка. Паленая водка. Дает взаймы. Жена ушла, потом пришла, потом снова ушла, потом снова пришла. Детей нет – аборты в 17 лет иногда имеют плохие последствия. Другая жизнь хуже кефира с бодуна.

Когда пьет рыжий бестия Женька из Вологды, понятно.

Почему я пью? Да хрен его знает.

Когда пьет Кузя, понятно. Наследственность. Батя-покойничек по синьке фрицев искал (в войну родился), брат бухает, жена брата бухает, дочь жены брата от первого брака бухает. Школа, фантастическая литература, увлечение английским, пиво, дискотеки, девочки. Рижское военно-авиационное. Отчисление после первого курса. Армия. Пилорамы. Мягкий характер. Свободная хата – дом родителей. Известность и популярность среди местной молодежи. Застолья с друзьями – лидерами по натуре: „Кузя, изобрази!“ – „Боже, царя храни!..“ Первый запой. Забрали в милицию. Второй запой. Выгнали с работы. Третий запой. Первое кодированье. Лимонад. „До дня рождения А. С. Пушкина осталось 364 дня“. Первый запой после первого кодированья. Второй запой после первого кодированья. Второе кодированье. Помер отец. Первый запой после второго кодированья. Второй запой после второго кодированья. Умерла жена брата. Временное просветление. Первый запой после временного просветления после двух запоев после второго кодированья. Вещи продает. Бредит одноклассником, который на зоне авторитет. Визгливый бабий во хмелю или загробный суицидальный с похмелья голос. Нет динамики роста и нет динамики ухудшения. Мать-литератор с иссохшим лицом. Друзья не здороваются и десяток больше не дают…

Когда пьет Кузя, понятно.

Почему я пью? Да хрен его знает.

Когда пьет Дмитрич, понятно. Безотцовщина. Мать-фронтовичка – женщина с сильным характером. Книги. Умные тусовки со спиртным. Спиртное с умными тусовками. Шестое чувство. Битлз. Girl. Стругацкие. Ефремов (писатель). Пелевин. Брэдбери. Хайнлайн. Дверь в лето. Стивен Кинг. Мертвая зона. Мизери. Фэнтези. Хиппи. Любовь к людям. Уроки с анекдотами и гитарой, гитара и анекдоты с уроками. Добрая чистая душа. Девяностые. Митинги. Рокеры в кочегарках, кочегарки с рокерами, кочегарки с кочегарами, кочегарим без кочегарок. Выгнали с работы. Кодированье. Воскрешение. Заработки в Московской области. Стырили бабки. Свои и чужие. Попытка суицида.

Когда пьет Дмитрич, понятно.

Почему я пью? Да хрен его знает. Но Дмитрич понимает и не осуждает.

Когда пьет бывший одноклассник Ромка, понятно.

Под партой лужа мутной слюны. В туалете хапчики „Примы“. „А почему вы с сестрой не похожи?“ – „Так у нас мама одна, а папы разные“. Друганы. Футбол, но только в школе. Порнушные карты. Спирт с лимонадом на школьной дискотеке. Гопа. Байки Шуры Каретного. Сектор Газа. Армия – после двадцати, на Дальнем Востоке и не в элитных войсках из-за „условки“. Гауптвахта с самогонкой по соломинке. Песни в камере. Дембель, плавно перерастающий в хрюндель. Кодированье. Четыре месяца. Хрюндель 2 + жлобство * хамство. „Спорим, я тебе набью морду с первого раза?“ „Шура! Наше Вам с кисточкой!“ „Уважаю!“ „За что и умер!“ „Александер!“

Когда пьет бывший одноклассник Ромка, понятно.

Почему я пью? Да хрен его знает…»

11

Однако, проснувшись как-то раз ранее других и перечитав написанное за несколько недель, Алексеев понял, что более тяготеет к летописному жанру, что у него слишком панибратские отношения с языком и стилем, что он – не Булгаков, и дневник отложил. Сжигать не стал, подумав, что эта рукопись может и сгореть, а все-таки ее жаль, потому что хоть и «хреновое», но откровение, хоть и «паскудная», но исповедь…

12

Трое лежали в темноте, уже опохмелившись, но еще только осознавая перспективу прожить новый день. Разговаривали.

– Мужики! Вот вы чем примечательны на свете… были?

– Я любую картосхему с фотографической точностью запомнить могу. Раз увидел, и все. Еще вирусы лечить умею и писать. Такие, что не найти никаким «Касперским». Еще антропологией увлекался. Историю народов знаю. Характеры национальные.

– Я читал много. Три языка знаю. Учить люблю. Память у меня тоже почти абсолютная. Страницу текста вдумчиво прочитаешь и помнишь. Ну, стихи я еще пишу…

– Почитай!

– Почитай, я прошу!

…а сердце когда-то было нормальным

И выдавало в минуту ударов

Сколько положено, столько и нужно,

Но этого мало, этого мало…

– Дьявол… Забыл. А ты сам-то что умеешь?

– Я? Я, мужики, выживать умею.

13

Беда пришла неожиданно – в образе Мирзы и двух его дуболомов. А дело было так.

Пили сторожа вахтенным способом. Один из троих был «кодированный», то есть, пока остальные глушили спирт, он довольствовался водой. Через восемь часов его место, проспавшись, занимал следующий.

И вот, когда «кодированный» Фунтик тупо таращил глаза в зажигающийся рассвет, сидя у входа в вагончик, а товарищи его спали мертвым сном, по плечу Фунтика кто-то хлопнул. Сторож встрепенулся. Перед ним стоял «хитрый чурбан» (так называли Мирзу на пилораме).

– Спишь, падла? – недобро поинтересовался Мирза и кивнул одному из двух «братов-акробатов», которые сопровождали его повсюду.

Тот сделал неуловимое движение ногой, и Фунт рухнул на опилок, выкашливая красное. Однако последний был скорее рад, чем огорчен, потому что знал, что если бы Мирза кивнул второму «акробату», он, Фунт, не кашлял бы сейчас кровью, а лежал бы и молчал с дыркой в башке. Такова была специализация братьев Сидоровых: первый – костолом, второй – мокрушник. Кто из них двоих старше, Старшой и Малой, похожие как две капли воды, на самом деле не знали. Кто-то подобрал их в свое время в детском доме, научил заплечным делам и подарил Мирзе…

Через минуту в опилке лежали еще не проснувшиеся, но уже понявшие что к чему Берроуз и Алексеев.

– Ну вы, суки… – начал заводиться Мирза.

Но этой мерзкой сцене предшествовали два довольно растянутых во времени события, на которых стоит остановиться сейчас подробнее.

14

Первому из них предшествовало появление на пилораме Нобеля, продувного мужика лет сорока, жирного, усатого, какого-то бледного и одутловатого. Нобель был из той категории людей, про которых принято говорить – барыги. Но барыга этот был на редкость обаятельным.

Нобель сразу после своего появления (до пилорамы он был то ли кладовщиком, то ли бухгалтером в совхозе) окружил себя романтическим ореолом. Этому способствовала появившаяся вместе с ним гитара.

Обычно во время обеденного перерыва или вечером у костра, тяпнув стаканчик разбавленного спирта, он брал инструмент… И начиналось:

Владимирский централ —

ветер северный…

Мужики в сладкой истоме подпевали после очередного куплета:

…но не очко обычно губит,

а к одиннадцати туз…

Каждый из них мнил себя в этот момент настолько крутым авторитетом, что Мирза, хозяин, был в сравнении с этим образом просто мелкой сошкой.

У Нобеля водились деньги, и этого обстоятельства было достаточно, чтобы вокруг него «сплотился» средних размеров коллектив. Фунтик некоторое время терся около них, но его турнули, не выразив абсолютно никакого доверия и симпатии. Люди в «нобелевском комитете» собрались не последние: пилоточ, два десятника, фрезеровщик. Компания эта с интересом посматривала на Алексеева с Берроузом, приглашала их на чаек, но Фунтик, имеющий в коллективе сторожей функцию неофициального консультанта по житейским вопросам, сказал по этому поводу:

– Не фиг вам там делать.

– Ты обиделся на них просто, – предположил Берроуз.

Фунтик на этих словах хмыкнул и недобро закивал.

– Да ладно, – вдруг поддержал Фунта Алексеев. – Нобель и вправду гнусный тип. От него мертвечиной за версту разит.

– Кариес просто, – вновь предположил Берроуз, но вдруг сам себе удивился. – Да что я его защищаю? Черт с ним.

Как бы между прочим отметим, что «комитет» этот «нобелевский» стал быстро разрастаться, и к нему примкнули несколько не блещущих интеллектом и моральными достоинствами, но достаточно мощных физически мужиков.

15

Следует отметить как второе важное событие, что наш Фунтик, кажется, влюбился.

Когда Верка появилась на пилораме, мужики сглотнули слюну. Тем более что заступиться за Верку было некому. Ее мужа, скорее всего, убили за то, что воровал на пилораме, дом сожгли…

Она была не то чтобы красива, она была, может быть, даже вульгарна, но в ней чувствовалась душа. И этого обстоятельства было достаточно, чтобы к ней потянулись мужики.

Первым решил попробовать счастья Нобель и кошачьей походкой покрался в сторожку, где она отдельно ото всех обедала. Сторожа на это время деликатно уходили гулять по участку.

Вернулся Нобель через полчаса. Уходил он под гнусное подмигивание и подначивание, да и сам отчетливо бубнил: «Ща я ее уделаю!» А когда вернулся, сказал просто:

– Кто к ней сунется, задавлю.

Ему не то, чтобы поверили, но к Вере больше никто из мужиков не лез. Она была закреплена за Нобелем.

А при чем здесь Фунтик?

Фунтик влюбился в Веру с первого взгляда.

Естественно, он знал такое слово – «любовь», но только на слух. И не пытаясь дать слову этому определения, скажем лишь, как вел себя Фунтик в ситуации типа «любовный треугольник». А вел он себя мудро. Во-первых, не сводил с Веры глаз. А во-вторых, набрался терпения и стал ждать.

Мирза назначил Веру учетчицей. Был у хозяина перед ней должок морального плана, настолько весомый, что даже он чувствовал что-то вроде угрызений совести. Муж Веркин прослужил около десяти дней боксерской грушей в «пионерском лагере» дуболомов, которых заслали в окрестные леса на месяц для спецподготовки и повышения уровня квалификации аж из области, а может, и выше. Об этом даже он, Мирза, не знал.

Да, а мужа Веркиного, вернее, что от него осталось, аккуратно в лесу и зарыли. Без гроба только.

16

– Я п-последний раз повторяю свой вопрос! Кто систематически воровал с пилорамы пиломатериал?

Б-бу-бух!

Их держали в камере третьи сутки. Держали, кажется, лишь для острастки и в надежде, что они хоть что-то знают. А в то, что ничего глобального им не известно, Мирза, наверное, поверил еще у сторожки, когда их троих страшно избили, когда один из «акробатов», Старшой (мокрушник), снял со спины пистолет, заставил Алексеева взять ствол в рот и, сосчитав до десяти, нажал спусковой крючок. Механический щелчок откликнулся тупой болью в голове последнего. Берроуз был в ступоре, Фунт бледен как сама смерть и то ли сжат пружиной, то ли парализован страхом.

– В камеру! – властно распорядился Мирза.

А потом их трое суток тупо допрашивал пьяный участковый, неумело постукивая дубинкой по почкам, промахиваясь, уродуя позвоночник.

На четвертые сутки освободили. Есть за все время не давали, пару раз подносили сильно разведенного спирту. Участковый панически боялся, чтобы никто из заключенных не впал в алкогольную кому прямо в участке. Бумаг потом не оберешься. За моральную поддержку он взял в качестве компенсации часы Берроуза и отправился с ними к Тугрику.

17

Фунт, Берроуз и Алексеев, усталые и изможденные, съели на троих всухомятку буханку хлеба и поползли на бугор, с которого открывался вид на пилораму, а далее дорога шла вниз… И не узнали ее. Пилорама с четырех сторон была обнесена колючей проволокой, в четырех углах ее стояли вышки, одна – в центре. Деревянные ворота сменились железными.

Трое переглянулись, и весь ход их мыслительных рассуждений в пяти словах выразил Фунт:

– Ну что: туда или обратно?

Они подумали и дружно решили:

– Туда.

А никакого обратно у них, по сути, и не было.

У ворот пред ними выросли похожие на акробатов незнакомые крепкие мужики.

– Куда?

– Домой!

– А! Ну летите, голуби…

18

Всем упомянутым событиям предшествовало одно важное обстоятельство, о котором узнать можно было только из разговора близнецов. Напомним, что они называли друг друга просто: Малой и Старшой и только друг с другом делились рабочей информацией, то есть тем, что было связано с Мирзой. А с Мирзой для них было связано все.

Событие это случилось за сутки до избиения сторожей.

– Слышь, Малой! – разбудил Старшой брата (в ночные часы они дежурили по очереди).

– А!

– Вставай, беда!

– Что случилось?

– Шеф свою… забуцал.

Малой вскочил:

– Ну!

– Ну! Говорит, что с кровати упала, да фиг там: все стены в сгустках. Башку ей, козе, пробил… Там и от башки-то ничего…

– Так она, вроде, все делала…

– Да ты его не знаешь, что ли?

– И чего…

– Короче, так. Сейчас полтретьего. Темно как в танке. Ее колдырь неделю в штопоре, галюны уже рисует. Я сходил посмотрел – в отрубоне полном. Давай ее в пакет и к нему под бок. Дальше видно будет. Шприц возьми и ампулы. Кольнем, если что.

– А шеф что?

– Плачет опять в сортире. Надо его тоже кольнуть, да и баиньки в гостевую. Вернемся, убираться надо… Короче, часам к шести только управимся. Пошли.

19

Пришло время подробнее рассказать о Мирзе.

Однажды в тихом московском сквере встретились два больших человека. Один из них был в мундире с погонами, в которых я, прошу прощения, не специалист. Это был явно москвич – и по манере независимо, нагловато держаться, и по лоску, и по лицу.

Его собеседника или кого-то похожего на него автор видел пару раз в Ростове-на Дону, в том его районе, о котором поют: «Левый, левый, левый берег Дона…» И оба раза отметил такт и уважение, с которым общались с ним люди. А поскольку автору однажды довелось видеть его в богатой шашлычной (издалека) в окружении благоговейно настроенной братвы голым по пояс, то можно было по достоинству оценить нательную живопись в виде татуировок сего неофициального лица.

Впрочем, доморощенный литератор просит прощения, что суется в такие чуждые ему сферы жизни, может быть, ему там нечего делать. А может, и есть что. А может, делать и нечего, но смотреть пора. Повнимательнее. И соваться тоже.

Так вот, в присутствии развеселого ростовчанина даже развязный житель Московии как-то съежился. Гость сказал хозяину так:

– Твой шизанутый братец всех нас достал. Если ты его через неделю не уберешь далеко и навсегда, то я сам отрежу ему башку.

Они еще о чем-то говорили, упоминая то ли Архангельскую область, то ли Карелию… Но это уже не существенно. Детали.

.. А через месяц в Астафьеве появился Мирза. Он медленно шел по улице деревни, по-стариковски шаркая ногами. Глаз не было видно из-под темных очков. Возле здания сельсовета он, кажется, обмочился. Его вели под руки два брата-близнеца и упрашивали сесть в иномарку, ползущую сзади. Но Мирза угрюмо шел и шел вперед…

А уже через две недели очень умный своим бандитским умом Ибрагим Мирзаев принимал пилораму. Он был бодр, энергичен, мог руководить кем угодно восемнадцать часов в сутки и не обнаруживал никаких следов душевной болезни.

Первое, что сделал Мирза, обретя себя, – это уехал куда-то на неделю, потом вернулся. А уже после его возвращения в Астафьеве стали появляться новые лица, и жизнь деревни изменилась коренным образом.

20

Трое лежали в темноте.

– Я вот киномехаником в клубе подрабатывал. Представьте себе – августовский вечер, еще теплый и ласковый, полный зал народу, приезжих. Все за лето друг с другом перезнакомились, друг другу поднадоели… Поэтому танцы с заезжим ансамблем – праздник, новая кинокартина – праздник. И все как в театре на большой премьере, только в меньших масштабах. Весь социум налицо. На первом ряду интеллигенция сельская, вы вот, Алексеев, еще человек пять или шесть, рядом администрация совхоза, потом как обычно: кто поважнее, поавторитетнее да понаглее. И так далее. И вот начинаю я фильм показывать. Сам смотрю, но как будто со стороны. Мне видно, и что на экране происходит, и в зале что творится…

Один раз шел фильм приключенческий. Джунгли, Амазонка, туземцы, грустный Жан Рено… И вдруг пронзила меня мысль… Мысль, что после фильма, когда последним выйду из клуба в теплую ночь, то, окинув взглядом помещение и закрывая дверь на ключ, я не буду жалеть о том, что сеанс закончился. И фильм этот не оставит в душе моей никакого отпечатка, кроме, пожалуй, горького чувства, что меня в очередной раз жестоко обманули…

…В проклюнувшемся через грязное окошко рассвете видно было, как Алексеев вздохнул и задумался, а Фунт недобро и недоверчиво усмехнулся.

21

– Ну вы, ублюдки!

«Ублюдками» были сто пятьдесят рабочих, выстроенных в три длинные шеренги, вдоль которых расхаживал Мирза.

– Меня очень… интересует один вопрос: кто целый месяц пилил и сбывал налево мой лес? Кто это делал – шаг вперед.

Ряд шеренг не дрогнул.

– Если через пять минут не будут названы имена, я всех вас накажу. Очень сильно.

Мирза отошел в сторону и закурил в тени экскаватора. Рабочие стояли под палящими лучами полуденного июльского солнца и под чутким надзором «акробатов» и еще пяти или шести крупных недобрых мужиков.

Все рабочие были дисциплинированны. Никто не вышел из шеренги.

Мирза курил, и смутные тени бродили по его лицу, глазам. Он стоял один, и глаза его чему-то смеялись, дико, безумно.

Бережно докурив «беломорину», он зачем-то хлебнул из маленькой бутылочки темной терпко пахнущей жидкости. С интервалом в несколько секунд сделал еще пару глоточков. И пошел. При этом ему показалось, что экскаватор отдалился влево-вверх метров на сто.

– Ну что, мужики! Я вас понимаю. Голодно. Денег нету. Выпить всегда охота. А не на что. Давайте я накажу вас морально. Участок видите?

Полуторасотенный коллектив окинул взглядом двухкилометровую площадь пилорамы и дружно закивал.

– В шесть утра начинаем работу. Не умеем беречь – будем учиться… Беречь. Участок обнести колючей проволокой. Поставить металлические ворота. Пять вышек. Провода пустить под напряжение. Если выполните работу за сутки… Или вообще объем работы меня устроит, объявляю коллективное застолье за мой счет. Так что сделать еще барак на сто пятьдесят человек… Нет, два барака! Нет, три барака! Работаем сутки… Нет! Двое! А там хоть запейся! И все забыто! По рукам!

– Так точно! – забывшись, рявкнули в шеренгах.

И не то что всем страшно выпить хотелось, а работы другой в Астафьеве не было. И не предвиделось. А что бывает с людьми безработными, все знали очень хорошо. И судьбы такой себе не хотели…

…Работали трое суток… Без сна, отдыха, еды… Утоляя жажду отвратительной теплой водой. В конце первого адова дня из муравейника рабочих выскочил один, чумазый и сумасшедший, шатаясь, закричал:

– Мужики! Так это мы зону строим! Это мы лагерь строим! Сдурели вы? Ведь это он, гад…

Старшой выстрелил ему в голову. Ряды рабочих сплотились. Все стали работать быстрее и дружнее, забыв про неимоверную усталость.

С этого момента лицемерие колонистов сменилось страшной прямотой. Пристрелили еще двоих слабых и сумасшедших, одного ненадежного и трех подозрительных.

Потом сообразили, что если эдак и дальше пойдет, работать будет некому. Тогда в конце второго дня пригнали всех, кто оставался в деревне, загнали в первый, уже построенный, барак. Двери и окна забили досками. Резко увеличивалось количество людей с автоматами.

– Так, ур-р-роды! Баб и детей ни кормить, ни поить, ни выводить никуда не будем, пока работу не кончите, – весело орал с вышки в мегафон пьяный обдолбанный сумасшедший Мирза, – а через сутки запалим!!!

Мирза кричал одно и то же ритмично, с интервалом в десять минут, уже несколько часов и после каждого выкрика давал поверх рабских голов ломаную, безобразно пьяную автоматную очередь…

…Такую веселую историю поведали трем заключенным мужики по их возвращению «домой».

22

Трое лежали в темноте. Настроение было так себе. Чекушки закончились.

Первая реплика снова раздалась с койки Берроуза:

– Мужики! Простите меня! Я признаться хочу!

– Да в чем?

– Я подельником был, когда доски воровали.

– Ну! А я уже думал, и не было никаких досок. Босса просто переклинило. Клептомания наоборот. Жажда расследования и кары…

– Нобель, гад, подмазал. Уж не знаю, чем он взял меня, как бабу худую. Улыбался все… За руку при всех здоровался… Песни для меня у костра пел… Ну и… В мои смены они доски эти по тихой воде к дороге таскали, а там грузовик какой-то приезжал из города. Да об этом все и знали-то, кроме вас. Только молчали. А во время последнего рейса самоходного шофер пьяный был, ну и разбился. А кто-то из мирзоедов наткнулся на машину. И хана… Простите…

– Ты… это… с Нобелем поосторожнее насчет привлекательности, – осторожно, но с подковыркой посоветовал Фунт.

– В смысле?

– Ну… в прямом.

– Он чего… Это… Сказал кто?

– Нет.

– А откуда знаешь?

– Так видно же.

К беседе подключился Алексеев:

– Ты чего, Фунт, сидел что ли?

– Да не помню я.

– А откуда вещи такие знаешь?

– А чего тут знать, когда видно.

– Вот и поговорили…

– Поговорили.

23

Далее дела на пилораме развивались следующим образом. Старшой по поручению Мирзы разработал «Устав рабочего пилорамы», каковыми считались все находящиеся за колючей проволокой, включая женщин и грудных детей.

Согласно п. 1 Устава, он был действительным до тех пор, пока рабочие, изначально порочные и греховные существа, не сделают следующие две вещи (п. 2): не откроют имена похитителей леса и не вырастят на территории пилорамы количество деревьев, позволяющее возместить ущерб (ворованный лес сгорел вместе с грузовиком, мирзаевы люди поспели лишь к тлеющим головням).

Все это можно было объяснить и проще. Мирзу «клинило». И в своем «клинче» он был уже неудержим.

За выполнением Устава неустанно следили Старшой, Малой и все их люди, число которых доходило уже до двенадцати человек.

Закончив с Уставом, Мирза собрал у себя в кабинете Старшого, Малого и Тугрика на совещание. Оно было коротким.

– Остаешься за меня, – сказал он Тугрику.

– А ты?

Мирза засмеялся. Смеялся он минут десять. А на одиннадцатой, не замолкая, открыл стол, достал пистолет и выстрелил себе в рот.

24

Алексеев на достаточно долгий во времяисчислении пилорамы период выбился из общей струи. До общих работ сторожей не допустили сами же рабочие. И все из-за пайка.

С горя он начал писать книгу, думая назвать ее то ли «История пилорамы», то ли «Летопись пилорамы», то ли «Хроника пилорамы». Так и не выбрав окончательно какое-то одно название, Алексеев начал с главы «Паек». Ах, паек-паек, сколько написано про тебя интеллигентами во всех поколениях и всех поколений… Но что-то заносит автора, и он боится, как бы его настроения не передались персонажу, и удаляется восвояси.

«…А сколько из них просто готовы были глотки друг другу грызть из-за этого пайка. И ведь грызли.

Паек рассчитан на сто пятьдесят порций. Он сносен: вермишель быстрого приготовления три раза в день. „И суп, и мясо, и мука“, по словам еще живого Мирзаева, который успел сделать это нововведение. Плюс емкость из-под лосьона „Троя“ с разведенным спиртом. Крепость этого состава зависит от объема работ, которые нужно выполнить. Тем тяжелее и грязнее работа, тем крепче напиток. Его раздают только после того, как Старшой примет работу.

Сторожей Нобель, выполняющий обязанности „смотрящего“ за порядком, списал на „второй паек“, который дают также женщинам и детям: вермишель быстрого приготовления два раза в день с понедельника по пятницу и один раз в день по субботам и воскресеньям; без спирта.

Внутреннее же распределение пайка происходит следующим образом. Мужики, у которых на пилораму загнали родственников, выменивают у бобылей „бич-пакеты“ на спирт. Бобыли оставляют себе, таким образом, двойную порцию спирта, а семейные несколько упаковок лапши. Бобылей из ста пятидесяти рабочих семьдесят человек, в основном это молодые парни до тридцати и мужики за пятьдесят.

Бывают и сложные ситуации, когда у молодых парней загнаны в барак сестры и матери. В этом случае в семейные обычно уходит отец, если есть такой, а парень смотрит сам, в бобылях остаться или уходить за родителем. Получается по-разному…»

«…Бобыли стали умирать через месяц после введения пайковой системы. Диагноз один (здесь щегольнул знанием медицинской терминологии Старшой): „Доза алкоголя, не совместимая с жизнью“.

Похороны бобыля – единственный повод хоть под охраной вырваться с территории пилорамы, поэтому ближние (те, кто в бараке рядом спал или в одной бригаде работал) находятся в большом количестве. Они и скорбят в похоронной процессии, а потом возвращаются обратно…

…Серьезным испытанием всего бытия пилорамы стала инаугурация ее нового начальника, которым был назначен Тугрик. По словам наиболее компетентных в политологии рабочих, личность последнего не вполне соответствует должности, которую он вот-вот займет. Главный аргумент – слишком малый словарный запас…

…Но тут неожиданно выяснилось, что в лексиконе Тугрика появились новые фразы. И пилорама содрогнулась.

Начался передел, и у рабочих появился веский довод безо всяких кавычек добрым словом вспоминать Мирзу.

Первая неделя правления Тугрика унесла жизни тринадцати бобылей, трупы появились и в женском бараке…»

25

Автор считает своим долгом дополнить историка либо же летописца, потому что ему, автору, известны некоторые причины описанных выше следствий.

Тугрик, вступая в должность и сидя в своем кабинете, выдал Старшому фразу:

– Экономить на сырье.

– В смысле? На лесе, что ли? Да как?

– Нет.

– Так на чем? На станках? Полетит все…

– Нет.

– На мужиках, что ли?

– Фас.

– А как?

– Наливать сколько?

– В смысле… А! Типа!

– «Троя».

– Ну, ты блин!..

– Баб в расход.

– Зверина!..

– Не сразу.

– А если мужики восстанут?

– «Троя».

– Так подохнут все.

– Не сразу.

– Так все равно подохнут.

– На наш век хватит.

26

«…И этой же ночью в женский барак вбежал один из доходящих бобылей с автоматом и избирательно, чтобы не попасть в мужиков (многие женщины были не одни), сделал бобылями десять из них. А потом застрелился сам, навсегда посеяв зубья вражды между семейными и бобылями.

Автор „Истории…“ просит прощения за тот холодный тон, с которым он повествует о событиях, ужасных и отвратительных по природе своей, но он столько раз видел по телевидению, как мерзавки и мерзавцы с микрофонами делали шоу и деньги на человеческом страдании, что не хочет уподобляться им. Он пытается, кипя и взрываясь изнутри, остаться в своей ненависти трезвым и в своей субъективности объективным….

…А наутро рабочих наказали коллективным нарядом вне очереди „за нанесение увечий охраннику и лишение его огнестрельного оружия“. Тот, видимо, был настолько изувечен, что даже не показался коллективу».

27

«За неделю „Троя“ унесла жизни тринадцати человек, о чем уже было сказано выше. Первый из них – Толян – оказался инициатором массового отравления.

– Ура! „Троя“! – вскричал он. – Я после армии пил! Нектар!

И пошли бобыли выменивать у семейных „бич-пакеты“ на „Трою“. Наменяли, выпили и умерли.

Бобылей похоронили, ряды их тут же самым печальным образом пополнились, о чем тоже в свою очередь было сказано.

К „Трое“ относиться стали с подозрением, но пить не бросили. Избрали трех добровольцев и те, рискуя собой, выявили, какое количество „Трои“ с жизнью совместимо, а какое нет. Двое из трех участников эксперимента погибли. Практически одновременно в женском бараке после вареной куры на День независимости началась эпидемия сальмонеллеза. И бобылям пришлось еще потесниться».

28

На этом месте писание «Истории» было прервано, потому что в сторожку ввалился Берроуз и сообщил новость:

– Нобеля завалили.

После начала нового времени жизнь троих изменилась не в лучшую сторону. Отдавая семейным свои редкие «бич-пакеты», перебиваясь случайными «Троями», они так исхудали, что напоминали ходячие скелеты. Самым бедным из них оказался Берроуз. Алексеев нашел себя на историографическом поприще. Фунт и есть Фунт. Тот где-то пропадал сутками, возвращался грязный, потный, но довольный, с «Троей» за пазухой. Даже на пилораме он находил, где подработать, не унывал и не падал духом.

А вот Берроуз ударился в многословие. Шатался по участку, приставая к каждому встречному с философскими антропологическими разговорами. Все отшатывались от него как от чумного, и если и слушали, то чтобы выпить «Трои», которая редко, но бывала в наличии у кандидата технических наук. А однажды он учудил – бросился с кулаками на Нобеля, крича:

– Сволочь ты! Сволочь я! Все мы трусы и сволочи!

Двое представителей нобелевского комитета сбили Берроуза с ног, попинали для острастки да и оставили себе лежать в опилке…

…Вот и Алексеев, услышав реплику о смерти Нобеля, подумал сначала, что его друг попросту спятил. О чем не замедлил ему сказать.

– Сам ты чокнулся! Пошли смотреть!

Оказалось, что Берроуз сказал правду.

Когда они пришли на место, Нобель был еще жив. Судьба нашла его у сортира, куда он направился в разгар рабочего дня. Нашла, ударив ножом в живот. Нобелевцы стояли и ждали в надежде, что перед смертью он откроет имя своего убийцы.

Нобель открыл глаза. Несколько пар ушей тотчас склонились к нему. И Нобель заговорил торопливо, сбивчиво, косноязыко:

– Да че ты, че ты, че ты, че ты… Случайно получилось, Верунчик. Он пришел ко мне, говорит: «Задница болит, геморрой, наверное, посмотри, ты же санинструктором был». Я хотел отказаться, а он уж штаны спустил… А тут ты заходишь… и подумала…

Алексеев посмотрел в глаза Нобеля, но в них давно уже было только безумие и страх, очень-очень давно.

– Сука! – неожиданно и со злостью выкрикнул Нобель.

А потом дернулся и затих вытягиваясь.

Мужики по-деловому осмотрели рану. Один из них, бывший десантник, сказал со знанием дела:

– Хороший удар, крученый: снизу вверх через живот в диафрагму и легкие. И пика ничего. Профессионально, короче, – подытожил он, глядя в сторону вышки.

На том и остановились. Политическое убийство.

Но вышка выдвигала другую версию. Бытовуха. Старшой, которому обычно наплевать было на внутренние дела пилорамы, сам провел дознание; в контору таскали человек десять, но, так и не найдя концов, плюнули и забыли. И мужики дружно решили: покрыли кого-то из своих.

Одни заботы на пилораме сменялись другими, и вскоре о Нобеле забыли, тем более что место его быстро занял один из «комитетчиков», сильный, хитрый и наглый мужик, которого все называли Бендер. Первое, что сделал Бендер, это присвоил себе все права на Верку.

События постепенно вошли в обычное русло, что позволило Алексееву вернуться к «Истории».

29

«Недавно ушел из жизни Нобель. Упустим гнусные подробности его последних минут и задумаемся, каково значение этого человека в нашей истории.

О значении своем он и сам, пожалуй, догадывался смутно. Жизнь воспринимал как интересную ему игру, правила которой сам и придумывал. И это было бы, пожалуй, заурядно (то же самое, что и больной игровыми автоматами), если бы не факт, что он устраивал Мирзу, а затем и Тугрика в качестве негласного администратора („смотрящего“).

Известно, что Мирза с Нобелем был на короткой ноге, неоднократно призывал к себе под предлогом „под водку, твою мать, попеть и поиграть“. О каких-то сексуальных отношениях здесь говорить не приходится, и дело не в Нобеле: Мирза был гетеросексуалом с креном, однако, в сторону садомазохизма, Нобель же бисексуалом.

Предположим даже, что Нобель не был интересен Мирзе как административный работник или осведомитель. Что остается? Культура в варианте антикультуры. Ведь если не можешь или не хочешь создать рабочим человеческие условия для жизни, так воспой то, что есть, сделай из дерьма, из лагеря культ! В этом и состояло историческое значение Нобеля. Находясь в наднравственной сфере по отношению к рабочим, он культивировал низость, мерзость и пошлость в нравственную ценность. Ну и, конечно, лютой ненавистью ненавидел тех, кто бессознательно отторгал от себя эту псевдоценностную систему. И докладывал о таких субъектах, единственно опасных для основ государственности пилорамы, Мирзе, а уж тот решал, быть им или не быть.

Бендер, занявший место Нобеля, гораздо проще и примитивнее последнего. Он не поет „Централ“, а просто спрашивает: „По фене ботаешь?“ И получив отрицательный ответ, бьет в переносицу.

Нет, Нобель незаменим. Именно на таких деятелях и держится „государственность“. Именно они и страшны. И подлежат уничтожению для спасения общества.

А Бендер – вторичный продукт. Нобель – Карло, Бендер – Буратино…»

Так прошло несколько недель.

30

И вновь историографа отвлекли от его труда. За окном, со стороны женского барака, раздались громкие крики. В сторожку вбежал запыхавшийся Берроуз и выпалил:

– Не поверишь! Бендера ушатали! Он следы в этот раз оставил какие-то…

…Бендер лежал в позе эмбриона, зажав руками средне-верхнюю часть живота, в двух шагах от пристройки к женскому бараку, где жила Вера и куда он в любое время суток бегал справлять свою стихийно возникавшую похоть. Видимо, он пытался оказать убийце сопротивление: нос его был разбит, левый глаз начал было заплывать, но не успел. И самое главное: руками он сжимал, видимо, самодельный нож с плетеной рукояткой и внушительной длины лезвием.

Прибежал Старшой с двумя автоматчиками. Разогнали собравшуюся толпу. Старшой рывком вытащил из тела нож, долго и внимательно рассматривал орудие убийства, потом повернулся, осклабясь, к мужикам:

– Ну что, зверье, теперь я найду среди вас этого ухаря… – он длинно и грязно выругался.

А через полчаса мужиков начали таскать на допросы. Дознавателем на этот раз был Малой. И чего-то он там накропал…

Вечером забрали пятерых бобылей, самых жалких и пропитых. Они были такими все время, сколько помнили их остальные. Просто пришли автоматчики, выкрикнули пятерых по какой-то бумажке и увели.

А на следующий день по пилораме разнеслась неожиданная новость. Новым «смотрящим» назначен Берроуз.

Сначала пилорама содрогнулась от взрыва дружного хохота, но к вечеру стало не смешно. Пришли Тугрик, Старшой и Малой. Говорил на этот раз Малой:

– Так, чмошники и чмошницы. Этот человек, – он знаком выдернул из строя Берроуза, – будет теперь смотрящим. Если хотя бы один волос упадет с его головы, вам… – Здесь он употребил слово, обозначающее неопределенно-исчерпывающую степень физического или морального наказания. – А чтобы понятнее было, – продолжил Малой, – в понедельник, в полдень, мы при всех вздернем пятерых соучастников двух тяжких преступлений. – Малой поступил на заочное отделение юрфака, удивительно быстро овладевал соответствующей терминологией и приучал к ней остальных управителей пилорамы, правда, лишь под настроение; и даже когда он был в хорошем расположении духа, его самого ненадолго хватало для речи, выдержанной в едином стилистическом ключе. – Все. Можно идти.

Так малоторжественно короновали Берроуза.

31

«Берроуз (сложно писать о том, с кем еще вчера был на короткой ноге, как о политике) сотворил сенсацию. Сейчас у костра по вечерам говорят только на антропологические и этнологические темы. В обязательном порядке. Нет навязчивой матерной брани, психологического давления, как при его предшественниках. Однако появилось пустословие, которое, по Салтыкову, переходит в пустомыслие и пьянство.

Люди разучаются говорить по делу. Деловые, предельно приземленные и конкретные разговоры сменились выкрикиванием берроузовских клише типа: „На каждый вирус найдется антивирус!“ Причем, каждый из кричащих (а нормально говорить люди уже не умеют) вкладывает в эти лозунги свой смысл, подсказанный выжженным и истлевающим сознанием. И так каждый день до изнеможения. Наутро просыпаются, вспоминают и ужасаются, бросаются к работе как к спасению, но почти сразу принимают алкоголь, некоторое время балансируют на грани разума и безумия, потом Берроуз орет: „Но если мы с тобой в стихии, не постигаемой умом, нам делают лоботомию, чтобы не вспомнили потом!“ И все скатываются в пропасть разглагольствования, на место людей встают их фантомы, кричащие призраки…

Так не может продолжаться до бесконечности…»

Двое лежали в темноте.

– Алексеев, а я подкоп вырыл.

– ???

– Ну где ты думаешь я все это время каждый день пропадал? Длинный такой тоннель. Начинается за сортиром, там, где кусты, потом под проволокой и под пересеченной местностью до леса. Копал, копал… Знаешь, страшно одному в узком тоннеле, который еще и тупиковый пока был. Я только вот час назад закончил. Побежишь со мной? Чего молчишь? С ума вы все посходили!

– А что, еще кто-нибудь про тоннель знает?

– Да все, я думаю.

– И никто…

– Никто.

– А ты чего рвешься?

– Я, Алексеев, чувствую, как мертвечиной тянет, только не могу понять откуда. Побежишь?

– Нет. Я книгу не дописал.

– Плохо.

– Почему?

– Тяжело мне без тебя будет.

33

«Пишу эту страницу под грохот выстрелов. С вышки по дороге, придорожным канавам и в сторону высотки строчит пулемет. По разным сторонам пилорамы трещат автоматные очереди. В женском бараке лежат раненые, больше десятка. Там же дети, женщины, старики. Крик, вонь, брань… Двое раненых уже, кажется, умерли. Все мужики, способные держать в руках оружие, отстаивают пилораму. Проволока местами прорвана, но ток не отключают. Провода искрят, было уже несколько возгораний, которые так и не удалось до конца потушить. И вот в разных местах коптят воздух дымовые завесы, а как только в них появляются языки пламени, прибегает пожарная команда, начинается возня с ведрами, и огонь заливают. Как резко все изменилось, и теперь кажется, что так было всегда, еще и до нас, а между тем хаосу этому нет и восьми часов…»

34

…В полдень мужики закончили строить виселицу «на пять мест». Через полчаса их построили, как обычно, в три шеренги. Женщин, детей и стариков тоже согнали к центру пилорамы. Те стояли чуть подальше от виселиц. А мужики вообще вплотную к будущим орудиям убийства.

Солнце палило нещадно. А все стояли под ним никак не меньше часа. Пот стекал по нечистым лицам и спинам. Щипало глаза. Вокруг мужиков в шеренгах и детско-женской толпы тучей летали мухи. И когда в небе показалась стая ворон, со стороны КПП стали слышны проклятия и крики. Вели приговоренных. Они шли колонной, привязанные друг к другу толстым канатом, со связанными за спинами руками.

– Их и вешать так будут, – убежденно сказал кто-то в толпе.

Приговоренные были пьяны, еле стояли на ногах. Их лица представляли собой сплошной кровоподтек, одежда – лохмотья. Когда они поравнялись с женщинами, идущий в голове колонны попытался сделать непристойное телодвижение и упал, не удержавшись на ногах. С ним упали остальные. Лежали в пыли и отвратительно визгливо смеялись.

– Да кончайте их скорее! – не удержался кто-то в шеренге.

Со стороны КПП показался автомобиль. Он медленно подъехал к виселице и остановился. Из машины вышли: Тугрик, Старшой, Малой и Берроуз. Последний, хоть и был «смотрящим», но держался в отдалении от остальных, выполнял при Тугрике обязанности шофера, гувернера и, говорят, часами вел с ним беседы, то есть Берроуз говорил, а Тугрик слушал и запоминал слова.

Они тоже выстроились в маленькую шеренгу. Тугрик кивнул Старшому, внятно сказав:

– Фас!

Старшой начал обвинительную речь:

– Так, твари, блин. Вот эти пятеро ублюдков, которых сейчас мы завалим, пытались подорвать основы правопорядка на вверенной мне территории. Они, – Старшой закашлялся и смачно выругался, – лишили жизни насильственным путем двух моих людей, за вами, козлы, – говорящего не смутило, что последний эпитет был отпущен в адрес лиц как мужского, так и женского пола, – смотрящих. И сейчас (автору трудно подобрать литературные аналоги лексемам, которые Старшой использовал, видимо, в качестве модальных слов или для связки частей устного текста) смотрите, о чем будет мечтать следующий (перифразы упускаются), кто (тяжела судьба современного стилиста).

Некрупные, но умелые и мускулистые автоматчики тычками-ударами прикладов стали подгонять обреченный квинтет к виселице. И вдруг со стороны раздался чей-то негромкий, даже скромный голос:

– Отпустите мужиков, подонки.

Около трехсот голов в удивлении повернулись туда, откуда это было сказано. Раздался дружный недобрый возглас удивления:

– О-о-о!

Со стороны сторожки к лобному месту подходил Фунтик. Старшой цыкнул сквозь зубы:

– Что за предъявы, глист?

– Мужиков отпустите, – повторил Фунт. – Это я ваших уродов порешил.

В паузе, которая последовала за этими словами, было все: и удивление, и сочувствие к говорящему, и даже какой-то смутный восторг.

Паузу нарушил Тугрик. Он произнес новую фразу, делая явные успехи в постижении тонкостей литературного языка:

– За что?

– Они у меня Веру отнять хотели, – просто ответил Фунт и среди прочих почувствовал на себе внимательный взгляд пары теплых глубоких глаз.

Он подошел к четверке уже вплотную, так что Старшой и Малой инстинктивно стали оттеснять за свои широкие спины и плечи Тугрика. Все смотрели на Фунта. Особенно внимательно и радостно те, кого должны были повесить.

Один из них попытался даже пнуть проходящего спасителя, но не дотянулся, зашатался и упал, увлекая за собой остальных. Они снова отвратительно засмеялись, валяясь в опилке, и это как-то разрядило напряженность момента. Старшой, который явно не верил ни слову из сказанного Фунтом, брезгливо кивнул ему, протянув:

– Расскажи-докажи.

Фунт пожал плечами, посмотрел на Берроуза, стоящего к нему ближе остальных и усиленно прячущего глаза, перевел взгляд на Тугрика, которого в гляделки было не переиграть, потом на Малого (тому происходящее явно наскучило, хотелось поскорее кого-нибудь убить и ехать купаться) и остановил взгляд на Старшом.

– Ну ты и падаль! – сказал ему Фунт.

– Да, а…

Но договорить начальник безопасности пилорамы не успел. Фунт сделал неуловимое движение рукой, и Старшой не смог продолжить фразу. Он бы и рад был, но из горла его торчал длинный и острый металлический предмет, а земная жизнь закончилась. И Старшой грузно плюхнулся в опилок.

– Порешу, гнида! – взвыл забывший юридическую терминологию Малой.

И без малого полтора десятка вооруженных людей бросились на безоружного Фунтика…

35

«Что делать? Современная история порой так напоминает то ли романтическую, то ли бульварную литературу, что просто диву даешься. Исключительное, грубо-экзотическое, пошлое и вульгарное так и льется из жизни на ее страницы.

Фунтика успели сбить с ног и пару раз врезать ему ботинками по лицу, которое он, кстати, быстро и умело закрыл руками, втянув голову в плечи, согнув ноги в коленях, одновременно закрывая еще и почки с половыми органами…

И вот в этот самый момент в небе послышался шум, в самой середине женской толпы прогремел взрыв, а в мегафон с вертолета перекрываемый грохотом винтов голос закричал:

– Террористы! Немедленно сложите оружие и освободите заложников, иначе вы будете уничтожены!

После прозвучавшей реплики пилораму покрыл адский рев. Уничтоженными (разорванными в клочья) оказались женщины и дети в числе десяти-пятнадцати, многие были ранены…

– Разойтись! Рассыпаться всем! – орал Малой, которого контузило взрывом.

Надо отдать должное охранникам. Через несколько секунд с трех вышек в небо заработали пулеметы. С четвертой выстрелили по вертолету из „мухи“, но промахнулись – деревянный сортир взлетел в воздух, обливая окрестности нечистотами. Их капли упали на голову летописца, и он, придя в себя, бросился в сторожку, чтобы успеть описать происходящие события…»

36

«14.00. Заняли оборону, окопались. Вертолет все-таки сбили, он упал рядом с женским бараком (смерть как магнит тянет сегодня к детям, старикам и женщинам), вспахал винтами опилок и оглушительно взорвался. Берроуз в свой мегафон, перекрывая их агитатора (участкового Семенова, вышедшего, наконец-то, из запоя), вещает:

– Товарищи! Все к оружию! Федералам дана установка пленных не брать!

Второго вертолета у тех, видимо, нет. Человек тридцать с той стороны предприняли попытку организованного штурма пилорамы, но были отброшены дружным автоматным огнем.

С вышек работают снайперы. В числе прочих (врагов) они сняли пару-тройку мужиков с пилорамы, которые пытались перебежать на ту сторону.

16.00. Стало тихо. Сколотили пожарную, санитарную, похоронную команды. И те взялись за дело. С нашей стороны до сорока убитых и десять-пятнадцать раненых, лучше сказать – выживших. Пока.

Настроение у мужиков ура-патриотическое. Хвастают друг перед другом, кто, кого и как „завалил“.

Летописец чувствует себя участником угасающей деникинской гвардии.

17.00–19.00. Желающие могут стать слушателями удивительного диалога мегафонщиков. С нашей стороны орет Берроуз, с их – участковый Семенов. Он-то, кстати, и вызвал войска, очнувшись от двухмесячного обморока и заподозрив неладное.

Диалог интересен тем, что в течение двух часов не произносится ни одного слова, которое можно было бы взять в летопись с точки зрения норм современного русского языка.

19.00–21.00. Пользуясь непрекращающимся, но уже недобрым перемирием, Малой сколотил отряд „СМЕРШ“ и начал искать Фунта. Всю пилораму обыскали, но его не нашли. Подкоп тоже не обнаружили. Летописец, искренне восхищаясь своим другом, желает только, чтобы тот успел преодолеть подземный тоннель до того, как в сортир угодили из „мухи“.

Огорченный Малой хотел расстрелять пятерку приговоренных ранее к повешению, но выяснилось, что все они героически погибли, обороняя южную окраину пилорамы.

И вот, когда он, Малой, в ярости шел, изредка останавливаясь и пиная валявшиеся повсеместно фрагменты человеческих тел, на его пути попалась Вера.

– Не надо ли чего? – просто спросила она.

– Надо, – ответил Малой.

И ленивой очередью прострелил ей голову.

21.00. С той стороны голос с английским акцентом, мужественный и уверенный в себе, сказал:

– Центр по борьбе с международным терроризмом на территории стран православного христианства. Сдавайтесь до полуночи! Как только стемнеет, будем штурмовать с приборами ночного видения и авиацией. Пожелания, может, какие будут?

– Пехоту свою не (убейте неосторожным огнем сверху)! – вежливо пожелал Берроуз.

– Да. Точно! – согласился голос. – Ну, мы тогда без пехоты обойдемся. Просто вас (совсем разбомбим) да и (пусть все останется, как есть).

(Использование простонародных выражений явно свидетельствует об опыте общения говорящего либо со славянами вообще, например сербами, либо, скорее всего, конкретно с населением РФ. – примеч. летописца.)

21.00–22.00. На пилораме только и обсуждали этот разговор.

22.00. Малой приказал: всем мужикам строится в шеренгу.

– Так (долбанут)… – попытался кто-то возразить.

– Не (долбанут), – ответили ему.

– А остальным надо? – спросили женщины.

– Не надо, – ответили женщинам.

Пойду и я строиться…»

37

«Тяжело. Писать. Расстреливали. Из пулеметов. С вышек. Ноги пробило. Дождался. Уполз. Бабами и детьми. Гады. Прикрылись. И в прорыв. Больше не зна…»

38

Он проснулся от дикой боли во всем теле. Долго лежал, просто утверждаясь в мысли, что жив. Поверил – и содрогнулся от отвращения к себе. Не было других мыслей. Не было прошлого. Был только угарный смрад, который связывал сегодняшний и вчерашний день.

– Прочухался? – раздался насмешливый голос и бритвой тоненько врезался в его сознание, разламывая душу на части.

Он сел. Оглядел себя. Вроде все как было. Только нечистым каким-то за ночь сделался. Голову всколыхнуло болью. Разлепил склеенные гноем глаза…

Напротив, за столом, сидели два существа, отдаленно напоминавшие людей. Одно в спортивках, армейских ботинках и тельняшке, второе в синем комбинезоне. На столе стояла бутылка «Трои».

– Будешь? – небрежно спросил человек в трико.

– Чего это?

– А чего и всегда, когда маленькие твои ухряпали.

– А чего всегда?

– Да ты дошел, хронь! Себя забыл?

– Наверное.

– Дак ты из интеллигентов этих. Колдырь. Тебя из института за пьянку выперли, из семьи выперли, заслали сюда. В школу работать. Ну, ты начал ничего, а потом все маленькие в магазине скупил да как закирял! Потом у тебя галюны пошли. Тебе показалось, что вместо детей в школу монстры ходят. И тебя выгнали. Ты сюда пришел. А тут греки чемпионат Европы по футболу выиграли. Ты себя назвал Троянос Деллас и на радостях пуще прежнего заколдырил. А я Фунтик, а это Берроуз. Садись, давай, не геройствуй, Деллас, блин. Токо противоядия нет. Я сегодня последнюю махонькую с утра вынюхнул. Чекушку. Да ты хоть помнишь, что тебя вся деревня Аликом Чекушиным зовет? И это забыл? Ё… Ой, забыл, что не любишь. Или теперь можно?

Он сел за стол. Фунтик деловито засопел, дрожащей рукой разлил из пластмассовой бутылочки по треснувшим стаканам мутноватую жидкость. Задорно оглядел собутыльников.

– Чего молчишь, Троян?

– Нет, лучше Троянос, – поправил его Берроуз.

Разобрали стаканы. Фунт скривился:

– Давай токо быстро. И раз!

Стаканы опрокинулись в три глотки.

Берроуз закашлялся:

– Ой, м-л-л-мм…

Он тоже закашлялся и кашлял, кашлял, кашлял… Фунтик с опаской осведомился:

– Не в то горо?

И неожиданно схватился за свое горло. Одновременно Берроуз упал как сидел лицом вниз и изо рта его обильно пошла пена. Фунт же опрокинулся на стуле назад. Потом подполз к кровати, вскарабкался на нее и скорчился в той позе, в которой его, кажется, когда-то давно застали. И голову себе грязной подушкой закрыл.

Алексеев, кашляя, встал, шатаясь дошел до двери, слабым пинком открыл ее. С металлической лестницы упал на мерзлую ноябрьскую землю. Встал. Прошел несколько шагов. Снова упал. Встал. Пошел. Упал. Встать уже не мог и некоторое время полз на четвереньках. Потом по-пластунски.

– До… кучи! До… той кучи! – хрипел он.

Он имел в виду замерзшую коровью лепешку в двух метрах впереди себя.

Упал. Пополз. Остановился. Пополз. Дополз. Ткнулся в нее лицом. И затих.

Так умер Олег Иванович Алексеев, Алик Чекушин, в честь греческого защитника назвавший себя однажды – Троянос Деллас.

А перед смертью было ему видение.

39

Без солнца, без света, без веры, с изодранным и распухшим лицом пробирался через лес какой-то человек в рваной тельняшке, сиреневых трико и берцах, который нес в своем сердце горечь растоптанной любви, продирался вперед, уходя все дальше от страшного мира, где стреляли по людям и колючая проволока, змеясь по земле, била все живое вокруг смертельным зарядом тока.

Выйдя к окраине леса, человек через бурелом продрался на проселочную дорогу. Сел. Заплакал. А потом встал и пошел дальше. Человек шел и все повторял странную какую-то фразу:

– Я, мужики, выживать умею… Простите!..

Ай лав ю, Дмитрич!

1

– Марья Ивановна довела этот класс до «Грозы», а этот класс довел Марью Ивановну до декрета, – доверительно шепнул Дмитричу физрук Володя.

Дмитрич хмыкнул. Он отработал в школе десять лет. В другой, правда, школе, но какая разница? Если у препода не ладятся дела с детьми, дело не всегда в детях. Важно найти правильный подход. И это самое интересное и важное. Остальное – приложится. К такому мнению Дмитрич пришел, выпустив пять лет назад сложнейший одиннадцатый класс. Правда, после выпуска преподавателю литературы, внешне напоминающему в большей степени Юрия Шевчука или Егора Летова, чем Антона Макаренко, в своей работе пришлось сделать значительный перерыв. Что там у него не заладилось, об этом Дмитрич особенно никому не рассказывал. Даже самые осведомленные дамочки в новом теперь для него, Дмитрича, коллективе, знали немногое: ушел из школы, развелся с женой, зарабатывая на алименты для двух дочерей, мотался по стройкам где-то в Подмосковье, сменив, таким образом, гордое звание учителя на профиль чернорабочего. В самом начале зимы, когда Марью Ивановну десятиклассники довели до декрета и желающих заменить на боевом посту сорокадвухлетнюю заслуженную преподавательницу в коллективе не нашлось, он вернулся на родину и в семью. Тут директор случайно встретил Дмитрича, с которым вместе учился в университете и даже играл в одной волейбольной команде, предложил ему замену – и Дмитрич согласился.

Дмитрич посмотрел на часы. До звонка на урок оставалось еще минут пять.

– А где тут у вас сортир? – негромко поинтересовался литератор у физрука Володи.

– Вообще – за актовым залом, но он все время… закрыт, так что пойдем к нам в тренерскую заскочим; у нас там – люкс: даже душ есть, – гостеприимно махнул рукой Володя.

Двое вышли из учительской, прошли по второму этажу, спустились на первый и, пройдя через вестибюль, оказались возле «люкса».

По пути Дмитрич ловил на себе любопытные детские взгляды. Ему то и дело шептали: «Здрасьте». При этом Дмитрич приветливо раскланивался, а маленький, крепкий и совершенно лысый Володя, принимая все проявления внимания на свой счет, лишь сдержанно и холодно кивал.

– Брысь! – просто и неприветливо сказал Володе влюбленной парочке, обнимавшейся в углу возле тренерской.

– Здрасьте! – несколько виновато кивнул двухметровому юноше и маленькой девочке с формами Маши Распутиной Дмитрич, но его приветствие осталось незамеченным.

Володя открыл тренерскую, впустил Дмитрича в этот, чувствовалось, привилегированный кабинет, куда вход был доступен не каждому, внимательно осмотрелся по сторонам и закрыл за собою дверь.

– Сортир – направо, располагайся, – кивнул литератору физрук, а сам прошел дальше, в следующую часть помещения, в которой размещался стол и два стула. – Я в офисе.

– Ага, – кивнул Дмитрич и направился в ту самую часть тренерской, за которую Володя и называл ее «люксом».

Через несколько секунд в дверь тренерской постучались.

– Войдите, – рявкнул Володя.

Последующий разговор между физруком и тем, кто вошел в «люкс», был крайне нелицеприятным. Суть беседы состояла в том, что вошедший, лицо явно мужского пола и возраста того самого, когда голос ломается, выдавая фальцет там, где его обладателем планировался бас, – так вот, это самое лицо поинтересовалось у Володи, где сегодня будет физкультура, и после того, как Володя коротко ответил, что, мол, на лыжах, лицо это сказало, что какие-то люди непременно повесят Володю за то самое место, которое обладатель голоса, скорее всего, отморозит во время кросса.

Далее, как успевал понять Дмитрич, в тренерской случилась какая-то заминка, раздался резвый топот двух пар ног, хлопнула дверь и как-то походя, но неумолимо, дважды провернулся в дверном замке ключ. Через несколько секунд Дмитрич уже оказался у выхода из тренерской – для того, чтобы убедиться: дверь и вправду закрыта. А тут еще начал противно дребезжать звонок.

2

Тем временем свидание, грубо прерванное Володей, продолжалось или, лучше сказать, спешно и бурно заканчивалось.

– Не надо… Не на-до, – горячо прошептала маленькая, но с формами девушка своему кавалеру, который, повинуясь непонятному чувству, старался воспринять эти самые формы не только зрительно, но и тактильно.

– Все-все, – согласился долговязый и подключил к восприятию обоняние.

Тут Дмитрич тихонечко постучался в дверь тренерской изнутри.

– Товарищи, – робко пробормотал он, – то-ва-ри-щи…

Бойкий топот девичих каблучков был ему ответом.

– Преподы – извращенцы, – внятно произнес кто-то сразу вслед за топотом, а далее – Дмитрич услышал удаляющуюся размеренную поступь тяжелой обуви как минимум сорок пятого размера.

Литератор в отчаянии осмотрелся по сторонам лишь для того, чтобы понять: выход, который в гневе замкнул за собою физрук Володя – единственный путь, через который можно было покинуть тренерскую. Впрочем, почти сразу Дмитрич сообразил, что здесь, конечно же, должно быть еще и окно – и ринулся в ту самую часть «люкса», которую Володя назвал «офисом». Окно в тренерской, конечно же, имелось. Оно было расположено почему-то метрах в двух над уровнем пола, но зато прямо над письменным столом. Окно было старым, с деревянными фрамугами, заботливо законопаченными Володиными руками, с наклеенными поверх ваты полосками скотча. Однако из письменного прибора на столе озорно торчали ножницы.

Шла восьмая минута урока, когда Дмитрич закончил отлеплять от дерева скотч и с большим трудом, едва не свалившись с письменного стола, распахнул фрамугу. Литератор взгромоздился на подоконник и стал бегло осматривать место предполагаемого прыжка. Это было сделать довольно сложно: под окном раскинулись кусты шиповника, сверху заледеневшие и густо посыпанные снегом. Тогда Дмитрич вознамерился совершить прыжок вслепую. Но едва он сосчитал до трех, как из кустов, изучая пересеченную местность и зябко кутаясь в недорогие дубленочки, выскочили две дамы, по размерам, старшеклассницы, и, запулив подальше красные от губной помады окурки, деловито направились к школьному крыльцу, расположенному слева от шиповника, если осматривать школьный двор, из тренерской, расположившись на подоконнике.

Второй раз Дмитрич досчитал до пяти, но тут из кустов вылезли два паренька на годик-другой помладше давешних девиц, что угадывалось в выражении восторга по поводу неожиданного окна в расписании, точнее, в слишком бурном характере выражения этого самого восторга, а еще точнее, в словах, которыми и выражался восторг.

Тогда Дмитрич, дав паренькам уйти, просто, безо всякого счета, прыгнул в кусты, памятуя, что дальше пятнадцатой минуты урока дети ждать его, Дмитрича, не должны и, вероятнее всего, не будут. Прыжок был не самым удачным. Во-первых, Дмитрич по колено увяз в снегу, подвернув при этом ногу; вдобавок, с носа его слетели очки. Во-вторых, литератор почувствовал, как через все его лицо – слева наискосок – набухает солидный, почти сабельный шрам. В-третьих, он открыл, что в кустах, кроме него, еще кто-то есть.

Мальчик и девочка, которые, вероятно, не закончили еще и начальной школы, оторвались от мобильного телефона, в котором, чувствовалось по их хихиканью, разглядывали что-то интересное, веселое и очень познавательное. Девочка наклонилась к мальчику и что-то зашептала ему на ухо.

– Маша сказала, что вы – робот! – услужливо озвучил ее слова мальчуган.

Дмитрич, нашаривший в снегу свою оптику и водворивший ее обратно на нос, никак не отреагировал на слова паренька, и стал выбираться из кустов.

На тропинке, протоптанной от шиповника к школьному крыльцу, Дмитрич столкнулся с тремя первоклашками, которые волокли куда-то внушительных размеров дога.

– Отпустите собачку, – бросил им на ходу Дмитрич.

Первоклашки застыли с раскрытым ртом, и воспользовавшийся их секундным замешательством дог, сверкая черным полированным задом, показал людям, насколько быстро умеют бегать их четвероногие братья.

– Он колдун! Он колдун! – мечтательно протянул тоненьким голоском один из малышей, показав пальцем в спину Дмитрича, который, припадая на левую ногу, с быстрого шага перешел на бег прихрамывающей трусцой.

Остальные малыши молча и зачарованно кивнули.

Шла десятая минута урока.

3

А уже на одиннадцатой минуте Дмитрич бодро влетел в кабинет литературы.

– Здравствуйте-садитесь! – бросил он на ходу, думая в этот момент, как бы половчее провести урок без конспекта, который остался в портфеле, а портфель – в учительской.

К Дмитричу вернулась его привычка говорить одно и думать в это самое время о другом, иногда – противоположном тому, о чем он говорил в данный момент, иногда – к произносимому вслух не имеющем и вовсе никакого отношения.

«Да, в школе многое изменилось, – думал литератор, называя свои фамилию, имя и отчество, рассказывая о том, как он учился в десятом классе, как вызывали на родительское собрание его маму, кстати сказать, ветерана Великой Отечественной войны… – Многое изменилось. Всего пять лет, а гляди… Акселерация. Десятиклассники выглядят как взрослые люди, а некоторые из них – как люди средних или даже пожилых лет…»

– Тема нашего первого урока – культурная ситуация пятидесятых годов девятнадцатого века, – плавно перешел Дмитрич к делу.

Тут кто-то в классе сдержанно кашлянул.

– Славянофилы и западники, – возвестил Дмитрич и повернулся к доске, чтобы записать на ней орфографически трудные слова.

При этом он засомневался, в одно или в два слова пишется «славянофил» и на секунду замешкался, написал «западники», снова задумался… Покашливание в классе повторилось.

– А куда я попал? – неожиданно для самого себя спросил Дмитрич, пораженный каким-то внезапным и сошедшим на него свыше озарением.

– На курсы повышения квалификации учителей, – дружелюбно ответили Дмитричу с задней парты.

– А где же тогда урок литературы? – пожал плечами обескураженный Дмитрич.

– В десятом классе, – мило улыбнулась совсем юная девушка за первой партой. (Она и вводила Дмитрича в заблуждение вот уже несколько минут.)

– А где десятый класс?

– В актовом зале, – сочувственно прошептал с третьего ряда какой-то седовласый старец. – Пока у нас идут курсы, детки десятого класса учатся в актовом зале.

На двадцатой минуте урока Дмитрич пулей вылетел из кабинета литературы и опрометью бросился туда, где находился актовый зал, а поскольку, где именно этот зал актов находился, Дмитрич не знал (Володя только говорил ему, что за актовым залом расположен туалет, который все время закрыт), можно сказать, Дмитрич несся туда, куда вела его интуиция, надеясь застать в актовом зале хотя бы одного живого десятиклассника.

А на доске в кабинете литературы сиротливо осталось слово «западники», выведенное неуклюжим крупным детским почерком. Это слово сразу бросилось в глаза второму физкультурнику школы, Афанасьевичу, который дополнительно к физкультуре преподавал еще и валеологию, а сейчас вот пришел к курсантам. Афанасьевич был в строгом костюме, однако на шее его то ли вместо талисмана, то ли просто по привычке болтался внушительных размеров свисток.

– Я опоздал потому, что смотрел новости, – честно признался Афанасьевич. – Я не могу пропустить новостей, потому что я не иждивенец. Они – иждивенцы. – Здесь-то Афанасьевич и показал правою рукой на слово «западники». – Я – нет, – и он резко покачал в воздухе указательным пальцем левой руки и на целую минуту замер с распростертыми, подобно птичьим крыльям, руками.

4

Интуиция подвела Дмитрича, и до актового зала он добрался лишь на тридцатой минуте урока. Вопреки ожиданиям литератора, десятый класс ждал его там в полном составе.

Учителя встретили радостным рыком.

– Здрасьте! – выдохнул Дмитрич, поправил очки и радостно, однако с долей смущения улыбнулся. – Извините, вот…

Он хотел сказать «задержался», но сбил дыхание и поэтому выговорить последнего слова просто не смог. На глаза литератора навернулись слезы.

«Дождались, – думал Дмитрич. – Какие славные ребята. За что же их тут все так не любят?»

Если бы литератор пригляделся к рассредоточившимся по всему актовому залу ребятам повнимательнее, он узнал бы среди собравшихся и двух девиц, куривших в кустах шиповника, и тех пареньков, которые выскочили из кустов следом за девицами. Эти четверо учились в одном и том же классе. Пареньки – полгода, одноклассницы их – вот уже третий год.

Впрочем победный рык вскоре сменился яростной перебранкой.

– В чем дело? – насторожился Дмитрич, подумав вдруг, что актовых залов в этой образцово-показательной, чувствовалось, школе, в которой даже учат учить педагогов из других школ, более одного.

– А вы кто? – спросил Дмитрича здоровяк, в котором литератор узнал романтического юношу у дверей «люкса».

– Ваш новый учитель литературы, – торжественно возвестил Дмитрич.

– А что вы тогда делали у тренерской? – недоверчиво поинтересовалась фигуристая возлюбленная долговязого. – Мы думали, что вы физрук.

– Зашел к Владимиру… – тут Дмитрич второй раз за урок смущенно осекся, потому что вспомнил, что не знает отчества своего доброго гида.

Но десятиклассников это обстоятельство нисколько не смутило.

– Йес, йес, йес! – запрыгала по проходу между сиденьями фигуристая. – Оу…. Йесс! Я люблю вас… Кстати, звать-то вас как?

– Дмитрич, – брякнул Дмитрич, утративший за пять лет черновой плотницкой работы остатки учительского лоска. – Алексей Дмитриевич, – поспешно исправился он.

Но было уже поздно.

– Ай лав ю, Дмитрич! – заорали в один голос третьегодницы.

Дмитрич не знал, что десятиклассники заключили пари, придет или нет он на урок. Поучаствовать пришли даже те юноши и девушки, которые на уроки обычно не ходили, а паслись в окрестностях школы и за пределами этих окрестностей. Так вот, всех перечисленных обстоятельств Дмитрич не знал, поэтому он слегка покраснел и несколько церемонно расшаркался.

– Вы прикольный, – поощрила его репризу заметившая наконец-то Дмитрича волоокая двоечница и первая школьная красавица Настя Шемякина, которую литератор ранее видеть не мог, потому что Настя редко выходила в школьные коридоры, посещала все занятия и поэтому справно переводилась из класса в класс.

Обмен любезностями был прерван звонком, который уже не казался Дмитричу таким уж противным и дребезжащим.

5

Афанасьевич не мог делать пауз между уроками, а поскольку эти паузы ему приходилось делать из-за перемен, то он просто продолжал в учительской говорить о том, о чем беседовал с детьми на уроке, так же, как и на уроке продолжал разговоры, начатые в учительской. Такое обстоятельство, как смена аудитории, нисколько его не смущало.

– Все иждивенцы и западники, – возвестил Афансьевич Дмитричу, едва последний переступил порог комнаты для преподавателей. – Нет созидательной деятельности. Только потребление и топтание на месте.

Дмитрич кивнул.

– Я строю дом и уже построил, – передохнув, продолжил Афанасьевич. – Я не иждивенец. Во мне кипит созидательная энергия. Это здоровый образ жизни. Остальные – иждивенцы. Это не здоровый образ жизни. Ты понял? – поинтересовался валеолог у Дмитрича, обратившись к нему так, как обычно обращался к волоокой красавице Насте Шемякиной.

Дмитрич снова кивнул.

– Молодец! – похвалил его Афанасьевич. – Смотрел вчера передачу с Гордоном?

Дмитрич на этот раз покачал головой отрицательно.

Афанасьевич огорчился данному обстоятельству и стал подробнейшим образом пересказывать диалог Гордона с Прохановым, но тут звонок возвестил начало следующего урока, и валеолог неторопливо отправился к курсантам, чтобы продолжить пересказ названного диалога уже там.

6

– Продолжим, – жизнерадостно произнес Дмитрич, вернувшись в актовый зал, но вдруг, к удивлению своему, обнаружил, что детей на втором уроке литературы поубавилось.

Без особенного энтузиазма его первой после антракта фразе вняли влюбленные (они как раз осваивали сложную технологию многоступенчатого французского поцелуя и добрались уже до определенной ступени второго десятка), две третьегодницы, матюгальщики из кустов, красавица Настя Шемякина и еще какая-то девочка, на которую Дмитрич во время первого часа не обратил внимания.

– Продолжим, – сказал Дмитрич во второй раз, с чувством глубокой благодарности к присутствующим, которые не предали своего учителя.

Дмитрич не знал, что оставшиеся на второй час дети заключили еще одно пари: вызовет Дмитрич завуча прямо на урок, который по уставу нужно было отменять, или же завуч придет на первый час литературы завтра.

– Славянофилы и западники, – произнес Дмитрич с некоторым облегчением, вызванным тем, что в актовом зале не было доски, поэтому и фиксировать на ней слово «славянофилы», правильное написание которого Дмитрич из-за Афанасьевича уточнить так и не успел, не нужно. – Славянофилы и западники, – с удовольствием произнес Дмитрич.

В этот момент Дмитрич понял, насколько за пять лет непрерывной разгрузки и загрузки бревен, досок, кирпичей, глины и песка он истосковался по умным разговорам, вернее даже, по возможности говорить с окружающими на темы, к примеру, славянофильства или западничества…

7

– Спасибо вам за урок, – сказал Дмитричу девочка, на которую он до этого не обращал внимания.

Она выходила из актового зала последней.

– Пожалуйста, – просто ответил Дмитрич. – А как вас зовут?

– Рита, – улыбнулась девочка и с загадочной улыбкой на лице исчезла в дверном проеме.

Дмитрич закрыл актовый зал, сдал ключи на вахту и пошел домой, так как уроков у него было три, но зато каждый божий день.

Влюбленные пошли было к раздевалке, но передумали и завернули к тренерской.

Матюгальщики не думая двинули к кустам шиповника: обсудить нового препода в тех выражениях, в каких они хотели бы это сделать, и так, чтобы их не перебивали при выражении мыслей и не требовали выражаться культурно.

Следом за ними пошли третьегодницы, намереваясь выкурить по сигаретке напоследок школьного дня.

Настя Шемякина тоже сразу домой не пошла, а поехала на прикатившей к школьному крыльцу «Ниве Шевроле». Настя была не в духе. Во-первых, ей пришлось ждать ровно десять минут, пока сорокалетний директор овощного мини-рынка соизволит прибыть. Во-вторых, ей надоела «Нива Шевроле» и хотелось чего-нибудь более романтического, например «Джип» или уж хоть «Тойоту».

Об этом думала Настя, пока виноватый кавалер вез ее по улицам и улочкам города К***. А вот Дмитрич, пробираясь сквозь сугробы домой, думал о другом.

Впрочем, о чем именно думал Дмитрич, так вот сразу понять вряд ли получится. Для этого нужно чуть подробнее поговорить о самом Дмитриче.

8

Утром следующего дня, наскоро глянув расписание и с удовольствием отметив в нем «Литература – а/з», воодушевленный Дмитрич уже за пятнадцать минут до начала первого урока был в указанном месте, то есть в актовом зале. Поскольку доски там не предполагалось, Дмитрич принес с собою даже карточки с выведенными на них трудными словами «драма» и «драматургия». Слова эти до полуночи выводила тушью пятнадцатилетняя дочь литератора. То ли от недостатка художественного опыта, то ли от избытка внимания со стороны младшей сестры четырнадцатилетнего возраста, она безо всякого успеха извела почти два ватмана, и ровно в полночь за работу взялась жена Дмитрича, некогда профессиональная художница, теперь оформитель афиш – и за пять минут обеспечила своего бедового мужа наглядностью. Супруга своего эта женщина любила, но детей любила еще больше, поэтому, когда Дмитрич начинал время от времени вести себя неподобающим образом, то есть, попросту, пить – указывала ему на дверь и говорила:

– Вернешься, когда пропьешься.

Впрочем, у преподавателей не должно быть ничего личного, поэтому давайте-ка лучше вернемся в актовый зал. Прозвенело дважды, а народу не прибыло, то есть на приступочке сцены одиноко горбился Дмитрич и смущенно почесывал бородку, понимая: что-то здесь не так.

Через пять минут после начала урока Дмитрич робко заглянул в учительскую.

Над черновым расписанием сурово горбился завуч. Пиджак завуча был накинут на плечи завуча, что придавало завучу некоторую жуков ость с ульяновским оттенком.

– Слушаю, – обратился он к Дмитричу с той интонацией, с какой обычно отвечают по телефону приятелю, имеющему обыкновение просить в долг и вовремя не отдавать; с той интонацией, которая дает мистически предчувствовать еще не высказанный инфинитив «нет».

– Ребята чего-то пропали… – забормотал Дмитрич.

– Откуда пропали, – не понял завуч и на всякий случай принюхался, одновременно внимательно вглядываясь в большие и наивные глаза Дмитрича под очками. Глаза литератора вдобавок были еще и красными.

Идея с заменой Марьи Ивановны запойным директорским корешем завучу нисколько не нравилась. И он постоянно подчеркивал, что не имеет к этой затее ни малейшего отношения, даже если никто не спрашивал завуча, имеет ли он какое-либо отношение к этой затее.

– Из актового зала, – уже увереннее ответил Дмитрич, неожиданно подумав, что завуч – тоже человек и мог вчера, например, взять да и чекалдыкнуть.

Последнее слово настолько понравилось самому Дмитричу, что он самым простецким образом хмыкнул.

– Из какого актового зала?! – медленно загрохотал завуч.

– Ну из зала актов! – развел руками всепонимающий Дмитрич и дружески подмигнул завучу.

– А что дети должны были делать в актовом зале? – вновь поинтересовался завуч, перейдя почему-то на шепот.

– Ждать меня, – пожал плечами Дмитрич, а про себя подумал, что, мол, шел бы лучше завуч домой, а то не ровен час – запалят: с должности снимут, вкатят выговор.

– Зачем ждать? – прошелестел завуч одними губами.

– На урок литературы, чудак-человек, не на репетицию же, – хохотнул Дмитрич и хлопнул завуча по плечу. – Да ты не грузись. Не знаешь, так и скажи. А еще лучше, поди поспи часок. Поможет. Точно говорю! Даже полчасика когда кимарнешь – и то свежее чувствуешь.

– А почему они должны были ждать вас на урок литературы… в актовом зале? – проскрипел вновь обретший голос и шум завуч, глядя почему-то в окно.

– Так в кабинете-то – курсанты. Забыл, что ли? – брякнул Дмитрич слегка укоризненно, впрочем не держа на больного начальника не то что особенного, а вообще никакого зла.

– Простите… – завуч окончательно собрался с шумом и голосом и заговорил нейтрально, разве только чуть холоднее, чем обычно.

– Да ладно!

– …а вы были сегодня перед уроком в кабинете литературы? – как-то слегка зловеще осведомился полководец школьного расписания.

Кстати, в этот момент в учительскую заскочил и рядовой, который, хотя бы в единственном числе, но каждому полководцу необходим, иначе полководец не полководец. Вернее сказать, это была рядовая по имени Ирина Петровна. А завуч, кстати, Петр Петрович, но в родственных связях завуч и диспетчер по расписанию не состояли. Тридцатилетняя миловидная Ирина Петровна за спиной у завуча стала делать Дмитричу какие-то умоляющие знаки и обещать глазами, что даже рожать детей от него, Дмитрича, согласна, только бы он не говорил завучу о том, что… А вот о чем именно не говорил, этого Дмитрич понять не мог и от досады замолчал, так как, несмотря на то, что у него уже было двое детей, он был бы не против, чтобы Ирина Петровна родила ему еще троих, но только так, чтобы об этом никто не знал и чтобы ему не приходилось совершать дополнительных поездок в Подмосковье для пополнения внесемейного бюджета.

– В кабинете были? – нетерпеливо повторил завуч, отодвинув расписание к Ирине Петровне, занявшей место за канцелярским столом по левую руку от своего босса.

Но Дмитрич был нем как рыба.

– Не были! – ответил за него завуч. – И курсантов, следовательно, вы там сегодня не видели. А то, что вы их видели вчера, это еще ни о чем не говорит. Потому что, к примеру, сегодня курсантов там нет. Курсы повышения квалификации у них закончились, и кабинет литературы освободился. Поэтому, любезнейший Алексей Дмитриевич, не пойти бы вам на урок, который идет, кстати сказать, уже…

– Пятнадцать минут, – подсказала Ирина Петровна…

«Да они тут все долбятся», – успокоил себя Дмитрич, быстро шагая в кабинет литературы. Народу там оказалось немного, но все же больше, чем в актовом зале. Из присутствующих не спала только девочка Рита, которая вчера поблагодарила Дмитрича за урок. Желая дать Рите возможность помочь понравившемуся учителю, Дмитрич осторожно выяснил, можно ли попросить ее сходить на вахту за мелом.

– Попросить – можно, – холодно ответила Рита и отвернулась.

9

После первой пары, которая была также и последней парой для Дмитрича в этот морозный декабрьский день, литератор, скоро одевшись в гардеробе, вышел из здания школы и широко зашагал на восток, то есть, конечно же, не на Дальний Восток, а просто в восточную часть городка. При этом Дмитрич несколько раз внимательно смотрел по сторонам и даже разок оглядывался, словно для того чтобы проверить, нет ли за ним хвоста. Хвоста не было. Крыльев тоже не наблюдалось. Улица была практически безлюдной, лишь по дороге бойко сновали машины, однако окна их были затонированы, и увидеть в салоне человекообразных существ или даже гуманоидов просто не представлялось возможным.

Дмитрич подошел к церкви, двери которой, несмотря на мороз, были приоткрыты, протер затуманенные холодом очки, перекрестился у дверей Рождества Богородицы и шагнул внутрь.

В церкви не произошло ничего примечательного. Литератор купил в лавке у старушки самую дешевую свечку и поставил ее у лика Андрея Первозванного. Почему именно этот святой вызывал у Дмитрича наибольшее почтение, сказать сложно. Однако старушка из церковной лавки могла бы пролить свет на эту загадку или еще больше запутать любопытствующего, если бы сказала, что школьный учитель появляется здесь один раз в неделю и ставит свечки у той или иной иконы и что, как она ни пыталась уловить какую-то закономерность в действиях Дмитрича, ничего у нее не получалось, а когда однажды она осторожно спросила, не нужно ли мил человеку подсказать, куда поставить свечечку, литератор открыл было рот, но тут же раздумал говорить, покачал головой, наскоро поставил свечу на киот Христа Спасителя и опрометью выбежал из храма.

Выйдя из церкви в этот день, Дмитрич направился домой. По дороге он встретил кочегара Иорданова. Йорданов спросил у Дмитрича, будет ли тот похмеляться, на что Дмитрич возразил, что не употреблял вчера и не употребляет уже больше месяца. Кочегар Йорданов, хлопнув Дмитрича по плечу, посмотрел на литератора так, как смотрят на человека, у которого только что умер очень близкий родственник, а то и вовсе на покойника, и тяжелой поступью двинул дальше – к живым.

Дмитрич дошел до дому. Жена, рисовавшая плакат для новогодней дискотеки, поинтересовалась у супруга, сколько получают здоровенные мужики, у которых двухчасовой рабочий день. Дмитрич вопрос жены проигнорировал, взял с полки томик Афанасия Фета и направился в туалет готовиться к завтрашнему уроку.

10

На этом самом уроке, на который Дмитрич, наконец-то, не опоздал, произошел некий казус, связанный с формальным подходом к пониманию текста.

Ту самую Риту, которая давеча оказалась человеком настроения, Дмитрич вызвал к доске и попросил определить в одном из стихотворений Фета все, что отличает поэтическую речь от прозаической, то есть размер, рифму и прочие неведомые для многих хороших людей вещи. Остальные ребята без особого успеха пробовали сделать все то же самое, только не у доски, а за партами.

– Анапест… Катрен… Мужская рифма… Женская рифма… – бубнила Рита.

«Эта девочка может учиться! – думал тем временем Дмитрич. – Ей все это, кажется, интересно. А не организовать ли для таких звездочек литературный кружок?»

Поставив Рите пятерку в журнал, Дмитрич продиктовал детям домаху, а тут и звонок уже прозвенел, так что пришлось литератору снова ретироваться. Выходя из кабинета, Дмитрич зачем-то (эх, зачем?!) бросил взгляд на доску. Далее он и разочаровался в стиховедении:

И в большую усталую грудь

Веет ветер ночной. Я дрожу.

Я тебя не встревожу ничуть.

Я тебе ничего не скажу.

Осталось на доске.

«Как много общего между мною и этими детьми, – думал Дмитрич, вышагивая по улице. – Мне в шестнадцать лет очень нравились большие груди. Они мне и сейчас нравятся. У Риты же грудь маленькая. Она переживает. Но ничего… Вот родит… Вот родит! И…»

Педагогические размышления Дмитрича самым бестактным образом прервал кочегар Йорданов, обратившийся к литератору с традиционным вопросом. Узнав, что Дмитрич все еще ни-ни, Йорданов сокрушенно вздохнул и пожал учителю руку.

11

Уроки пошли своим чередом. День за днем, день за днем, день за днем.

«Рита – очень интересная девочка!» – продолжал думать Дмитрич, укладываясь спать примерно через неделю после «большой груди».

Рита оказалась профессиональной оговорщицей. Этому способствовали всякие такие штучки, которые есть у любого препода и, конечно же, были у Дмитрича. Литератор за годы работы в школе пришел к выводу, что класс нужно пробовать, а потом уже с ним работать. Рита помогла Дмитричу понять, как не надобно общаться с 106. Об этом можно было бы написать доклад с названием «О вреде формализма», но нам, наверное, достаточно и одного случая с «грудью», так что писать доклад мы не будем.

А Дмитрич тем временем обратился к формуле: будь человеком и разговаривай с детьми о том, что интересно тебе самому. Вот он и устраивал в начале урока по Толстому пятиминутки из Шекспира, рассказывал о трагедии «Гамлет», которую Лев Николаевич охарактеризовал довольно кратко: «Усовершенствованный „Разбойник Чуркин“». В конце урока по Достоевскому ронял реплику, что, мол, попалась ему такая книга Бернарда Шоу «Пигмалион», и вещь, надо сказать, прелюбопытная.

Вот на «Пигмалиона» и клюнула Рита.

– Прочитала я ваш рассказ, – похвасталась она в начале очередного урока. – Так себе, но прикольный.

– Так-так-так, – часто закивал Дмитрич, словно речь шла не о Шоу, а о младшем сыне самого Дмитрича, который был на самом деле долгожданным правнуком литератора, а самому Дмитричу стукнуло девяносто, – и что же, Рита, тебе показалось там прикольным…

– Ща… Я… – Рита достала из сумки книжку и открыла ее по закладке, выполненной в форме пятитысячной купюры. – Во! Элиза (Хиггинсу). Скотина вы толстожопая!

Далее Рита спохватилась, крикнула «ой, толстокожая» и довольно громко засмеялась. Впрочем, надо сказать, что смеялась она в одиночестве.

Это не смутило любознательную и день через два вежливую девушку. На следующий день она довольно громко смеялась, увидев в списке рекомендованной литературы, вынесенном на доску детской рукой Дмитрича, произведение под названием «Властелин конец». Из списка же добросовестно вычитала «451 градус по Фрейду».

После Фрейда Дмитрич стал вспоминать другие подходы к обучению трудных детей.

12

«Иногда понимание литературы, – думал Дмитрич, – начинается с понимания современной литературы. Литературы сегодняшнего дня».

На следующий день умер Вознесенский, а Дмитрич пришел на уроки с гитарой.

Класс встретил его восторженно, и в течение первой пятиминутки урока в кабинет литературы подтянулись еще человек шесть «гастролеров», чего не наблюдалось с момента появления Дмитрича в школе.

– Петь будете? – полюбопытствовали третьегодницы и зарделись.

– Романсы, – предположила Настя Шемякина и сладко зевнула.

– Рокерское че-нить, – попросила Джульетта.

– Из Скорпов, – поддержал ее Ромео.

Однако Дмитрич, сообщив детям скорбную весть о смерти большого поэта, спел «Сагу», чем вызвал бурю аплодисментов. Затем литератор исполнил еще несколько малоизвестных песен.

– Я не въеду, – призналась Рита. – Че-нить проще плиз.

И тогда Дмитрич спел «Плачет девочка в автомате».

– Это, на первый взгляд, простая попсовая песенка, – начал литератор через полминуты после заключительного аккорда, собираясь далее поведать слушателям о словесном рисовании, но третьегодницы не дали ему не то что закончить, но даже и начать лекторий.

– О, мы поняли! – сказала первая.

– Мы с Махой поняли, – поддержала ее вторая.

– Мона и побазарить, – воодушевилась первая третьегодница поддержкой второй третьегодницы.

– Маха говорит, что мы сами расскажем, че да как, – прервала первую третьегодницу вторая третьегодница.

Далее они говорили поочередно.

Поначалу Дмитрич потирал руки, думая, что педагогический прием сработал, но движения его становились все менее энергичными, все более вялыми, и руки в конце концов остановились так, что со стороны могло создасться впечатление, будто Дмитрич собрался молиться.

– Короче, это стих про девушку…

– Короче, она его любила…

– Ага, ваще любила, короче…

– И переспала с ним, короче…

– Короче, да, а сама была типо девочкой…

– Ага, короче, он у нее был первым…

– Ну, первый мужик, короче, понятно, не будем подробнее, на уроке все же…

– Короче, и так типо понятно, кто был, тот знает, короче…

– И, короче, они переспали… Во-от.

– Ага, а она ему потом звонит, – это сказала Маха, сделав ударение на первом слоге. – Звонит, блин, а он козел, типо я тя не знаю и ваще отвали, плиз…

– Козел, короче…

– Все мужики такие…

– Козлы, короче, переспят и бросят…

– Потом, короче, привыкаешь, а сначала типо фигово.

– Первый раз када.

– Ага.

Современная литературная стилистика была таким образом исчерпана, а Дмитрич обратился к подробному комментированию читаемых текстов.

13

И вообще: литератор решил опередить события.

– Духовные искания грозовых шестидесятых, – сказал он дома жене, – не могут быть поняты без итогов грозовых шестидесятых, а именно – без Гражданской войны. Нужно попробовать рассказать о Гражданской войне – они ведь знают Чапаева, Щорса, Деникина – а потом уже обратиться к ее истокам.

– Придурок, – пожала плечами жена, рисующая плакат ко Дню защитника Отечества.

Накануне она сказала мужу, что беременна и что аборт делать не будет ни в коем случае.

Назавтра Дмитрич рассказывал детям про Шолохова.

– …в плен к самому батьке Махно…

– А кто такой Махно? – неожиданно заинтересовалась Настя Шемякина, чему-то загадочно улыбаясь, словно чуя в словах учителя некий подвох.

– И почему «батька»? – хором заинтересовались матюгальщики, надеясь таким образом попасть в поле зрения Насти Шемякиной.

Глаза Дмитрича под очками загорелись огнем то ли педагогического вампиризма, то ли преподавательского донорства.

– Махно – один из героев Гражданской войны. Сначала он воевал на стороне красных, потом перешел на сторону белых, а после этого воевал… сам по себе, что ли. Называл себя анархистом. А батькой он стал после одного случая. Однажды у Махно осталось всего ничего бойцов – человек двадцать, не больше. Их преследовали интервенты и обложили остатки отряда в окрестностях одного хутора. Бойцы были изранены, голодны. Махно предложил им не ждать, когда их добьют в лесу, а самим напасть на врагов, тем более что иноземцы притесняли местное население, бесчинствовали, как хотели. Интервенты расположились около рынка. Махно со своими людьми под видом крестьян с обозами приехал на площадь. А в обозах под сеном были спрятаны пулеметы. В условленный момент сено полетело в стороны – и человек двести интервентов после короткого яростного боя остались лежать на площади. Тогда и раздалось от простых людей, хуторян: «Ой, да ты батько! Да ты наш батько!» Так Нестор стал батькой Махно…

Дмитрич в ходе рассказа разошелся, очки его запотели, лицо покраснело, а нос – так тот просто побагровел. Пот выступил на висках литератора. Борода как-то сама собою взлохматилась. Казалось, что он сам только что влетел в класс оттуда, с площади, на которой отчаянные махновцы крошили то ли белочехов, то ли румын…

– А-га-га-га-га! – засмеялась вдруг Настя Шемякина.

И Дмитрич окончательно вернулся в 2010 год.

– В чем дело, Настя? – удивленно поинтересовался он.

– А-га-га-га-га… – продолжала смеяться Настя.

– Ы-ы-ы-ы, – не понимая, в чем дело, поддержали красавицу ее поклонники-матюгальщики.

– Хи-хи-хи-хи, – занялась Джульетта, тоже не разобравшись, в чем дело, но не желая ударить лицом в грязь, если вдруг Настя смеется по делу.

– Го-го-го, – осторожно поддержал подругу Ромео.

Третьегодницы робко улыбались, боясь ошибиться и думая об оценке за четверть.

– В чем дело, Настя? – уже громче повторил Дмитрич, не то испугавшись за здоровье первой красавицы, не то обидевшись на нее.

– Аааа… Фамилия какая прикольная – Мах-но! – с удовольствием протянула Настя и застонала, не в силах больше смеяться.

Перестали смеяться и остальные.

– Дура! – фыркнула Джульетта.

– Сама, блин, дура, – поставила ее на место Настя Шемякина.

– Настя, – осторожно начал Дмитрич, – понимаешь, Махно – украинец. На Украине у людей фамилии, несколько не привычные нашему уху. Ющенко, например. Наливайко. Хметь. Если бы ты училась в украинской школе, фамилия Шемякина тоже могла бы вызвать там улыбку…

– Не! – подумав секунду, покачала головой Настя. – Махно – прикольная фамилия, а Шемякина – нор-рмальная.

После этого Настя, тряхнув головой, снова довольно громко рассмеялась.

Дмитрич пожал плечами и почему-то стал вспоминать, какое сегодня число и когда он последний раз принимал на грудь.

14

Как-то раз, еще по весне, Дмитрич решил: этих детей невозможно научить систематически читать, так научу же я их хотя бы систематически мыслить.

С этим он начал чаще обычного проводить сочинения. Однако и здесь возникли трудности. Трудности заключались в том, что сочинения дети писать, во-первых, не хотели, во-вторых, не умели, в-третьих, не учились.

Тогда литератор пошел по пути медленного трудного роста обучаемых и воспитуемых, а вернее, труднообучаемых и невоспитуемых. Для начала он всему 106 наставил двоек, ибо ставить двойки 106 было за что.

– Какие будут вопросы? – едко поинтересовался Дмитрич, выдав первую партию работ, в которых, без исключения, значилось «Оц. 2/2».

Народ безмолвствовал.

– Есть… один, – после некоторой паузы произнес первый из матюгальщиков.

– Пожалуйста, – кивнул Дмитрич. – Пожалуйста, – еще раз повторил он и зачем-то снял очки.

– Что такое «Оц»? – поинтересовался второй матюгальщик.

– «Оц» – значит оценка! – пожал плечами литератор.

– А-а! – протянул первый матюгальщик несколько разочарованно.

– А мы-то думали, что «Оц» – это ваша фамилия, – поддержал первого матюгальщика второй.

– «Оц» – это оценка! – на всякий случай повторил Дмитрич. – И оценки у всех вас неудовлетворительные. А значит, чтобы улучшить оценку, вам нужно что-то делать, и я предлагаю всем вам выполнить работу над ошибками. Оформлять ее нужно следующим образом…

Ошибки в сочинениях 106 попадались Дмитричу самые разные, какие только бывают в природе сочинений. И только однажды Дмитрич написал на полях два слова, обозначившие его бессилие в попытке определить место найденной ошибки среди всех, известных истории человечества. «Чушь собачья», – написал Дмитрич на полях тетради того и другого матюгальщика.

«Евгений Базаров, – одинаково писали они хором, – был способен на сильное чувство не только по отношению к женщине, но и по отношению к мужчине. Все эти годы он нежно любил Аркадия Кирсанова, но только стеснялся ему в этом признаться…»

15

Новая школьная эпопея Дмитрича закончилась, с одной стороны, так же неожиданно, как началась, с другой, так же ожидаемо, как предыдущие. Произошло это на педагогическом совете по итогам года.

За полчаса до начала педсовета Дмитрич даванул с физруком Володей в люксе, или, попросту, в тренерской на двоих бутылку водки, отпраздновав таким образом рождение своей третьей дочери.

– Сдам я их всех когда-нибудь в проститутский дом, – изрек Дмитрич, выпив последнюю стопку и, несмотря на совет Володи не светиться, двинул в учительскую.

В ожидании итогов Афанасьевич в спортивной на этот раз форме и все с тем же неизменным свистком на шее проповедовал присутствующим, за что же на самом деле распяли Иисуса Христа.

– Потому что он дал им не то, чего они ожидали.

– Он принес духовное, тогда как они жаждали материального! – вещал Афанасьевич Дмитричу по дороге в актовый зал.

Дмитрич кивал.

Встретившийся двоим завуч пребывал в отличном настроении и воспринял эти кивки как активное приветствие со стороны литератора. Даже красные под очками глаза Дмитрича не показались на этот раз Петру Петровичу подозрительными.

– Алексей Дмитриевич! – обратился к литератору завуч, отгородив его от Афанасьевича своей широкой спиной. – Вот вы прекрасно отработали у нас полгода, нашли контакт с трудным классом, поэтому сегодня я предоставлю вам слово.

Дмитрич хотел было возразить и сказать, что никакого слова он говорить не хочет, но вдруг сообразил, что от него, должно быть, несет, и в очередной раз кивнул.

– Все иждивенцы! – переключился Афанасьевич на несколько иную волну, стараясь успеть выговориться, ибо на педсоветах слова ему давно уже не давали.

По итогам года говорил завуч, директор говорил, выступали русисты и ботаники, англичане и музыканты. Они рассказывали о том, как их методы и приемы, проекты и прочее привели к примерно одинаковому результату. Все пятьсот с лишним детей школы учились только на хорошо и удовлетворительно, а некоторые даже на отлично. Никто выступающих особенно не слушал. Женщины беседовали о дачных делах, мужчины – о ценах на бензин.

И лишь директор, слушая речи о результатах года, смущался, как девушка, которую осыпают комплиментами и все никак не перестают осыпать. А вот Ирина Петровна держалась степенно, как будто директором (или уж хоть завучем) на самом деле была она, и все записывала, записывала что-то в протокол.

– Слово Алексею Дмитриевичу Федосееву, – кратко возвестил тоже воодушевленный завуч. – Свежий, независимый взгляд на коллектив нашей школы со стороны. Пожалуйста.

Дмитрич вышел к приступку сцены, прокашлялся и начал говорить.

Суть его доклада заключалась в том, что высшими достижениями в своей работе он считает два.

Первый. Джульетта отшила, наконец, своего жлобоватого Ромео.

После того, как Дмитрич за исполнение им самим под гитару трех песен группы «Сплин» выпросил у 106 разрешения прочитать про первый бал Наташи Ростовой, перед тренерской имел место довольно показательный эпизод.

Ромео, откушав в буфете и поглаживая свой немаленький для семнадцати лет животик, пришел на привычное место свиданий. Увидев там Джульетту, он довольно развязно хлопнул ее по формам, добродушно буркнув: «Хэлло, Дуся!»

В ответ он неожиданно получил пощечину, и та самая Дуся, которую мы вот уже сколько раз кряду называли Джульеттой, круто развернувшись, пошла от своего теперь уже бывшего возлюбленного прочь. На вонзившийся ей в спину вопрос о том, в чем причина столь резкой перемены отношения к возлюбленному (все это было сказано Ромео несколько другими словами), Джульетта не оборачиваясь бросила: «А не умеешь здороваться, так поди!» И сделала ручкой.

Вторым достижением явилось сочинение матюгальщиков на тему «Свободная тема». Из за недостатка опыта в написании подобных работ сочинение писалось по вопросам, и на вопрос: «Когда последний раз вы употребляли спиртные напитки?» – оба матюгальщика будто хором ответили: «Не пью с декабря».

Пока Дмтирич рассказывал о своих достижениях, в актовом зале воцарилась мертвая тишина. Все вопросительно смотрели на директора, и когда директор неожиданно и широко улыбнулся, коллеги Дмитрича тоже начали похихикивать и похрюкивать.

– Алексей Дмитрич, дорогой, ценю твое чувство юмора, – добродушно прогромыхал директор, – а как бы ты ответил на вопрос: в чем состоит причина всех этих трудностей с 106?

Тут флюиды полубутылки из люкса соединились, наконец, с атомами сознания Дмитрича. Литератор пожал плечами:

– По-моему, они мудят.

А уже через два часа он топал с кочегаром Иордановым по направлению к кочегарке Иорданова.

16

На заработки Дмитрича провожали всем активом 106. Только вот Настя Шемякина не пришла. Не отпустил новый любовник, рассекающий по К*** на «джипе». Ревнивым оказался, стервец, даром что сам женатый.

Когда автобус увез закемарившего на заднем сидении бывшего литератора к железнодорожной станции, ребята уселись под новым, исполненным ко дню города навесом. Ромео робко ударил по струнам оставленной ему на хранение Дмитричевой гитары и запел: «Плачет девочка в автомате…»

Впрочем, после первого куплета Ромео осекся, так как остальные слова забыл, да и мелодию переврал безбожно. Он с затаенной грустью посмотрел на облако пыли, тянущейся за автобусом, и смущенно пробормотал:

– Эх, хорошая песня.

– Дмитрич ведь написал, – со знанием дела кивнула Джульетта и прижалась к Ромео.

– Ай лав ю, Дмитрич! – вздохнули третьегодницы, которые перешли в одиннадцатый класс и таким образом третьегодницами быть перестали.

– Да алкаш, чего там, – махнула рукой Рита.

– Набухался, бля, и на педсовет, бля, приперся, – заржали матюгальщики…

17

В одной из подмосковных электричек мне довелось познакомиться с очень интересным человеком. Портило впечатление лишь то, что к моменту нашего знакомства он был уже навеселе и еще несколько раз поддал из бутылки с названием очень популярной минеральной воды чего-то совсем не минерального, пока через вагон сновали продавцы мороженого, пива, ручек и книг о приготовлении мясных блюд на открытом огне, самым бестактным образом перебивая своими истерическими воплями нашу беседу.

Человек, имени которого я так и не удосужился узнать, а по отчеству – Дмитрич, добирался с заработков до дому и клятвенно обещал мне, что в Москве он будет пить из таких же бутылочек уже собственно минералку, иначе по возвращении из столицы дорогая его на порог не пустит.

Такого количества смешных анекдотов, какое я услышал за три часа нашего совместного пути, мне не приходилось слышать с момента моего рождения до минуты встречи с этим человеком, внешность которого была столь похожа на кого-то из рок-поэтов: то ли на Шевчука, то ли на Летова.

Попутчик мой был не только навеселе, но и весел. Чувствовалось, что он соскучился по дому, по семье. И возвращался не с пустыми руками. Прямо перед нами на полу громоздилась внушительных размеров сумка. В сумке лежали книги. И даже ворчание какой-то потомственной старой истерички по поводу сумки, которую надлежало запихнуть под сидение или закинуть на специальную полку, не смогло нарушить добродушия моего соседа по скамейке.

– Не бухти, бабушка, – довольно громко изрек он. – Лучше спой. А я тебе подпою.

Ни петь, ни слушать песен старая ведьма не захотела, а отсела от нас на свободную скамейку, коих в полупустом вагоне было предостаточно.

И лишь однажды настроение моего попутчика не то чтобы омрачилось, но приобрело несколько странный характер.

После всех рекламщиков через вагон побрела нищая старушка, без особенного успеха пытаясь убедить людей, чтобы дали ей, кто сколько сможет.

– Погоди, бабушка! – прервал очередной анекдот мой посерьезневший сосед, извлекая из кармана рабочей куртки рублей десять мелочью. – На, возьми. Берешь такие? Смотри, не потеряй. А то я подберу.

– Дай Бог добра-здоровья, – поклонилась ему старушка.

– И дай Бог, чтобы те, из-за кого мы дошли до такой жизни, сдохли. Я всегда свечку ставлю за их гибель, пидарасов.

На Ярославском вокзале мы вместе с Дмитричем вышли из электрички и вскоре потерялись в толпе.

Швейная машинка Гретхен Крюгер

Просыпаюсь в 4.35 от странных звуков, доносящихся из квартиры этажом выше.

«Все нормально, – говорю я себе, – ничего такого особенного. Просто Наталья не может заснуть и шьет что-то на заказ».

С этой мыслью я иду на кухню. Жадно пью воду, прибиваю сигарету и возвращаюсь в постель. Наверху тихо, но, как только я ложусь, шум возобновляется.

«Ничего особенного. Наталья не может заснуть», – повторяю я себе. Но в этот самый момент в голове моей впервые проносится, что на самом деле это не Наталья шумит в ночной тишине. Больно уж темно за окном. Слишком свинцово-черным кажется небо. Лишь луна желтеет в нем тем самым тусклым пятном.

«Это стучит швейная машинка Гретхен Крюгер», – раздается у меня в голове.

Гретхен Крюгер. Лишь сейчас я вспоминаю о ней. Что шьет она, торопясь и под утро?

«Вицмундир для нового Наполеона», – снова помимо моей воли ухает во мне.

«Гретхен Крюгер шьет вицмундир для нового Наполеона», – подтверждает своим стуком дьявольская швейная машинка сверху.

«Пустяки, какие пустяки», – мысленно произношу я, пытаясь придать своему внутреннему голосу успокоительную интонацию.

Гретхен Крюгер тем временем не унимается. А часы уже, наверное, показывают пять. Не могу протянуть к ним руку. Я начинаю проникать в тайну предрассветного часа.

Новый Наполеон не простит мне того, что я слышу. Никто не должен знать про этот самый вицмундир. Вицмундир – тайна, недоступная человеку: кто шьет его, где шьет и зачем шьет. Почему же тогда я слышу звуки этой дьявольской машинки?

«Пустяки, – делает последнюю попытку вмешаться светлый голос внутри меня, – это Наталья. У кого-то должен родиться ребенок. Обычный ребенок. Пищащий сверток, который требует молока, нежности и заботы…»

Новый Наполеон был очень недоволен тем, что я узнал о его пришествии и тем самым потревожил его покой. В наказание за это он лишил меня сна и заставил вечно лежать в темноте, слушая звуки швейной машинки Гретхен Крюгер.

Облучение

Просто чтобы потом знали.

Он был врачом, рентгенологом. Подолгу проявлял разные снимки, а иногда, в выходные, брал ключ от кабинета и делал там любительские фотографии с аппарата «Смена 8М».

Дома его ждала жена и двое детей (их этот врач и снимал на пленку), а также домработница, поскольку жена тоже много трудилась и ей было некогда заниматься хозяйством (фотографии домработницы в семейном архиве тоже были).

Начиналась перестройка. В магазинах стали продавать много книг, в которых разоблачали кровавые зверства прошлого. Люди, отвыкшие читать что-то серьезное, ринулись к потаенному, он тоже ринулся. Его родственница была продавщицей в книжном магазине, поэтому ему удавалось покупать книги Солженицына, и не только Солженицына. Дома, на кухонном столе, аккуратно сложенные на старые газеты, лежали номера «Нового мира», «Знамени», «Москвы», «Октября» и «Огонька». Читал он по ночам, так как, во-первых, днем было ему некогда, а во-вторых, подрабатывая анестезиологом, он дежурил круглосуточно и сбил сон.

Тем временем горел Чернобыль, подрастали дети, старела жена, нищала больница. Да и сам он старел. А в новых и старых, но потаенных когда-то книгах призывали не сидеть сложа руки и бороться за свои права. Он начал спорить с женой и вступать в конфликты с продавщицами.

Жена у него была коммунистом, а сам он коммунистом не был. С женой он спорил не столько из-за причин общественных, сколько из-за личных. У него раньше была другая женщина, к которой он хаживал в гости, а потом жена об этом узнала, и другая женщина ушла из его жизни. Но вместе с другой женщиной из его жизни ушло и что-то еще. Что именно – неизвестно. С продавщицами же спорил по мелочам. То обвесили, то нахамили.

Старший сын уехал из дому учиться. Когда он приехал на каникулы, врач почувствовал, что сын его повзрослел, и стал робеть в присутствии старшего сына.

Младший – это становилось все понятнее – не оправдывал родительских надежд и, оглядываясь по сторонам, старался водиться с теми, кто сбивался в стаи, не желая быть белой вороной. С младшим сыном врачу говорить вдруг стало не о чем. Он пытался, но чувствовал себя горохом, отскакивающим от стенки.

Врач все дольше пропадал на работе. Фотографии больше не проявлял – делал только рентгеновские снимки. Читал книги и журналы уже там – дома это раздражало жену. Но на работе от чтения постоянно отвлекали. Люди сидели без денег, были голодны, часто и серьезно болели.

Он начал строить дом, но его надули со стройматериалами, да еще и обругали – суровые и настоящие лесные люди и женщины, которые сидели в конторах этих людей, а, бывало, сиживали и в очередь на рентген, – он окорил несколько вырванных из сердца России кубов синюшных досок и навсегда оставил мысль о строительстве.

Жена выхлопотала квартиру, которую им и так обещали дать уже двадцать лет, но не дали бы, если б она не стала суетиться. Полгода он ходил чего-то там колотить, красить, прикручивать. Потом они переехали.

Ходить на работу стало далеко и неудобно. Во время операций теперь могли отключить свет. И не стало лекарств.

Люди не читали больше книг, а зарабатывали деньги. Зарабатывали и зарабатывали. А он ждал своей скудной зарплаты месяцами. И уже не любил больше вареную картошку. Деньги зарабатывала жена. Она думала о детях так. Он – по-другому.

Его мучили боли в голове и спине. Он совсем перестал спать ночами. Жена предположила, что он облучился на рентгене, но отправить его попробовала к знакомому психиатру. Он отказался.

Однажды он зашел ночью в комнату к младшему сыну и увидел, что тот спит пьяный. Ему стало вдруг нестерпимо. Он оделся и вышел в раскисшую весеннюю ночь.

Жора-десантник и Сашка Бес

1

– Да ты че, – волновался Сашка, раздувая и без того толстые щеки, – Жорка классный парень. Мы с ним на рыбалку сколько раз ходили. Он мотоцикл у меня с закрытыми глазами разбирает и собирает. С ним поговорить можно обо всем. А знаешь, как машет? Кабздец. Его три наряда милиции прошлый раз еле повязали…

– Не знаю, – хмыкнул другой Сашка, постарше года на два, в практике уличного боя неизмеримо опытнее и вообще – круче.

Впрочем, обижать добродушнейшего Бесамемучо, как в ту осень называли собеседника, не по-здоровому, от порока сердца полного, обожавшего песню «Чао, Бамбино!» группы «Кармен», Шабола не хотел, поэтому перевел разговор на другую тему.

– На дискотеку с кем идешь? – поинтересовался он.

«Я на рулетку жизнь свою по-ста-влю…» – машинально подумал Бес и пожал плечами.

– Со своими, наверное.

Своими были профессиональный рыбак и двоечник Вадик и Димка Хорин по прозвищу Хорь с глазами, которые смотрели в разные стороны, и смешной манерой говорить пришепетывая, захлебываясь словами; похожий на татарина Андрюха по прозвищу Мустафа да Ромка-Секс.

Шабола неодобрительно покачал головой.

– Давайте с нами, что ли. Держаться надо друг за друга.

Хулиган и лидер хоккейной команды, он никак не мог понять порядков учебного заведения, в которое поступил. Как так можно? Двух первокурсников местная гопота метелит, а остальные трое с виноватым видом сидят в сторонке и рассматривают грязноватые носки своих турецких туфель.

– Давай! – обрадовался Бес, которому пить вообще-то было нельзя.

Нельзя ему было и работать физически, но семья Сашкина жила так, что… Одним словом от дополнительных заработков чернорабочего он не мог отказаться никоим образом.

– Ну и порядок. Бери Вадика, Хоря, Секса с Мустафой зацепи – и в общагу. Вместе посидим, вместе пойдем.

Шабола искал консенсус, как модно было говорить в ту пору про щекотливую ситуацию между двух огней. С одной стороны, пацанов колотили его вчерашние кореша. С другой, у Сашки и корешей этих общего было все меньше, тогда как с огненно-рыжим Сексом да на самом деле трудолюбивым Ромкой из Шенкурска, прозванным так в насмешку, Бесом, Хорем и Вадиком он вместе учился, а для лидера, который лидер везде и во всем, это важно. И вот он задумал консенсус в русском варианте. То есть усадить корешей из ПТУ и педучилища за один стол. Братание между, скажем прямо, не равными по силе сторонами, он уравновесит своей собственной персоной.

2

И все вышло бы хорошо да гладко, если б не этот злополучный Жора.

Братание уже пошло. Парни менялись за столом местами и убеждались, что представители противоборствующей стороны тоже люди, только мозгов, ну или там мускулов, у них побольше, ну или там поменьше.

«Все!» – облегченно подумал Шабола и собрался уже было идти к девкам, как вдруг в комнату вбежала возмущенная вахтерша.

– Ребята, помогите, – в отчаянии выдавила из себя интеллигентная женщина, при всей своей интеллигентности (а может, из-за нее) довольно быстро усвоившая принципы «крышевания» и выбравшая из двух зол (ежевечерние вызовы нарядов милиции или отсутствие оных) самое меньшее: прикрывание глаз на попойки в одной из комнат, платой за которое был порядок в общежитии и гарантия безопасности от случайных придурков.

– Ребята, помогите. Там… Там… Дурак какой-то зашел в комнату отдыха и при всех… мочится… прямо на пол…

Тут Елена Николаевна заплакала.

Шабола отрывисто выговорил два имени и сам встал третьим.

– Пошли, – скомандовал он.

3

Сейчас Шабола не мог вспомнить, почему же за ними увязался Бес? «Пить меньше надо было», – раздраженно подумал Сашка и добавил несколько слов без падежей в адрес скорее самой ситуации, чем каких-то ее участников.

…Десантник Жора уже убрал свой прибор и бессмысленными глазами смотрел прямо в белую стену. Он был невысоким, чумазым, растрепанным, в спортивках, замасленной куртке от робы и домашних тапочках на босу ногу. От него несло бензином. Он упал от первого же несильного удара в челюсть, сжался в комок и завопил. Один из вызванных Шаболой брезгливо пнул Жору кроссовкой в голову. И тут же отлетел в сторону. Раскрепостившийся от выпитого Бес свалил его приемом, явившим из себя нечто среднее между американским футболом и регби.

4

И понеслась…

5

– Че делать будем? – как-то растерянно спросил второй лидер распавшейся хоккейной команды, Косой, у Шаболы.

Пацаны, пять на пять, сошлись в парке около одиннадцати вечера. Надо было решать вопрос или договариваться о драке. Драться не хотелось. Студенты драться не умели и боялись. Учащиеся драться не хотели, так как за студентов по всем понятиям должен был встать их кореш.

– Че делать будем? – угрюмо повторил Косой.

…Сашка Бес тем вечером просто озверел. Его успокаивали все: и студенты, и учащиеся, и даже не побоявшиеся встрять в мужское выяснение отношений подруги студентов и учащихся. Свалив одного из бивших, он, отбросив Шаболу, пожалевшего бить Беса, упал на пол в обнимку со вторым. Третий не по понятиям пнул Беса в большую голову ботинком сзади, за что Шабола незамедлительно втопил пнувшему по почкам. Все смешалось. Хрустнула одна парта в комнате отдыха, потом другая… Приехала милиция…

И только Жора, опростав мочевой пузырь и закрыв голову руками, безмятежно спал в углу…

– Че делать будем? – тупо и безысходно повторил второй лидер Косой в третий раз.

И тут Шаболу осенило.

– Из-за кого все началось? – медленно проговорил он.

– Из-за него, – указал Косой на Беса.

– Не-ет, – погрозил пальцем Шабола, – из-за него…

И он показал пальцем в ту сторону, где жил, а вернее, бомжевал Жора.

– И чего? – не понял косоглазый.

– С ним и разберемся.

Сашка Бес, крепко стиснув зубы, сделал шаг вперед, подумав: «Uno, tuno, tres, quattro!»

– Разбирайтесь тогда сначала со мной, – выдавил из себя он.

– Разберемся, если еще раз встрянешь, – для виду грозно процедил Шабола и цикнул сквозь зубы неопределенно между Бесом и Косым.

– Разбирайтесь! – крикнул Бес, развернулся и широким шагом пошел через парк.

6

Наказывать Жору пошли с одной стороны – Шабола, с другой – Косой. На душе у Сашки было погано, но бить Жору нужно было по-настоящему. Иначе на следующей дискотеке бить будут пацанов. Он один ничем не сможет помочь, если только…

Косой жаждал крови. Вчера вечером он рассек бровь при падении под грузом Беса. Косому нужно было выпустить дракона своего гнева наружу.

Они дошли почти уже до этой халупы, как вдруг Шабола легонько пихнул Косого в плечо.

– Косой…

– М-м, – недовольно и все еще обиженно отмахнулся вчерашний друг.

– Ты быдло, Косой…

– Что…

Косой был прытким парнем, но у Шаболы боковой удар считался просто песней. Лежачего он не бил, но и вставать не давал…

– Ты пожалеешь… – шипел Косой, отплевываясь красным.

А от халупы со штакетиной наперевес бежал Бесамемучо.

7

Студентов били всей гопой. Шаболу свалили у березки во дворе дома культуры. Долго пинали ногами. Он и с земли успел кое-кому съездить. Потом уже дембеля вмешались, разогнали молодняк. Остальным досталось меньше, прописали только. То есть подбили глаза, расквасили носы, расплющили губы. Шаболе сломали руку в двух местах, ключицу, да еще и нос, но на эту мелочь он уже давно внимания не обращал.

8

«Побитые», как язвительно называли студентов в течение целой недели, всей ватагой стояли на крыльце педучилища, а через поле к крыльцу шел Бес. Медленно шел. Шабола, желая заранее перевести встречу в русло повседневных (извинений и высоких речей он не принимал органически) крикнул:

– Здорово, Че Гевара!

Но Бес, веселый, никогда не унывающий Бессамемучио, шел, опустив голову.

– Да все нормально, повеселились на ела… – начал было Шабола, но осекся.

Бес поднял голову. По рыхлым, пухлым, изрытым оспой щекам ползли слезы.

– Ты че, Санек? – подскочил к нему Вадик.

– Жорка умер. Надышался… Так и нашли с пакетом на голове…

– Скорей бы в армию, что ли, – буркнул Шабола и отвернулся.

В этом годы для техникумов отменили отсрочку от воинской службы.

9

Из армии Шаболу встречали как героя. Да он и был под стать герою. В форме пограничника, со всеми значками, которые можно было потом и кровью заработать на воинской службе. Скромнее пришел Вадик, отслуживший при клубе – рисовал на славу. Хорь остался в армии, до сих пор исправно служит прапорщиком. А рыжий шенкуренок Секс, да просто Ромка, попал в Чечню в самом начале, потом в лагере охранником служил, потом в школе милиции учился… Дослужился до майора. Сашка Бес сапог не топтал, сердце подкачало. Мустафу чуть не посадили, потом он женился, потом у него дочка родилась…

Первым ушел Шабола. Повесился после непрекращающегося запоя. Почти одновременно с ним и так же покинул землю Вадик. И в том же году убили Мустафу. Последним умер Бес. Сердце разорвалось – то ли от врожденной болезни, то ли от приобретенного опыта жизни.

10

А тогда, давно, братание все-таки состоялось. Через неделю. С тех пор месяца два или три на дискотеках били только заезжих.

По мужской линии

– А что ты знаешь о своем дедушке? – поинтересовалась как-то раз мама, когда мы сидели с ней на скамеечке в саду, набрав по корзинке смородины, и разговаривали, прислушиваясь к машинам, которые проносились по дороге в каких-то двух метрах от нас.

Машины были разными. А вот смородина была красной. Ее нельзя было назвать недозрелой. Смородина была в самый раз: ягоды еще не лопались в руках. Она была той самой, которая, по Рубцову, «всех ягод лучше». Крупной. Крепкой. Отборной. Смородина была чудо как хороша!

А мама в свои пятьдесят шесть была просто красива. С короткими крашенными в светло-рыжий цвет волосами. С большими голубыми глазами, которые не портила сеть наметившихся вокруг них морщин. Невысокая. Стройная. С массивным золотым кольцом на безымянном пальце левой руки. Именно такой она запомнилась мне. Все мамы для детей – красивые.

– То, что он был профессором медицины, – машинально ответил я на мамин вопрос про деда. – И еще ректором мединститута.

Мама покачала головой:

– Ты ничего не знаешь о своем дедушке.

– Он ведь умер за пять лет до моего рождения, – пожал я плечами.

Речь шла о дедушке по линии отца. Отец несколько лет назад ушел из жизни. Воспоминания вслух были не самыми частыми гостями в нашем доме. Лишь время от времени я узнавал что-нибудь об отцовской ветви.

– Это не оправдание. Своих родичей надо знать, – выговорила мне мама, как в детстве.

– Да, дедушка добился в жизни большего, чем я. Он был доктором наук. Я, похоже, вечный кандидат.

– Не злись, – улыбнулась мама. – Если так оценивать людей, то я и вовсе… Поступила в аспирантуру…

– И тут узнала о том, что на свет должен появиться мой старший брат, – иронично подсказал я. – А когда он подрос, и ты собралась все же начать учебу…

– Появился ты, – с некоторым нажимом договорила мама, зная, что я не очень-то люблю слушать по сто раз одно и то же.

– И отец шутил по этому поводу, что Мишка – твоя кандидатская диссертация, а я – докторская! – резюмировал я.

Но мама была уже не на скамейке, рядом со мной, а в далеком прошлом.

– Саша, так звали твоего деда, если ты не помнишь (это мама посчиталась за то, что я не дал рассказать ее любимое семейное предание о диссертациях), родился абсолютно нормальным ребенком, но в возрасте пяти лет заболел энцефалитом – и обезножел. Родители смирились с тем, что их сын – калека. В школу не отдали. Они в деревне жили. Там были только начальные классы. Решили: подрастет парень, обучится какому-нибудь ремеслу, да и будет при них. Так он и ползал по дому до девяти лет. Затосковал. И твой прадед попробовал выучить его читать. К своему удивлению, он обнаружил, что больной сынишка знания схватывает на лету. Подумали-подумали старики… Тогда они, конечно, не были еще никакими стариками… Решили грех на душу не брать – и отдали-таки парня в школу. Костыли ему выписали – он и заковылял. И за год эти самые начальные классы прошел. Потом в город отправили. Он девятилетку закончил. И заявил, что хочет быть врачом. Родители и так и сяк. А он ни в какую. Жили они небогато, но поехал Саша в соседний район, где медучилище было. Там он стал фельдшером. Вернулся домой, отработал пять лет. Тут бы и успокоиться. Но нет! Уперся: буду поступать в мединститут, и все! Думаю, старики тогда уже поняли, что особенный у них сын. Вздохнули, перекрестили, наверное, на дорогу – и дальше в путь. В области выучился Саша на хирурга.

– А как оперировал без ног? – удивился я.

– Стульчик ему сделали. Крутящийся, как у пианиста, только повыше. Тут война. Из госпиталя он четыре года почти не выходил. Сутками работал. К ним привозили очень много моряков. Порт рядом. Ранения все черепно-мозговые. Нейрохирургом он родился, а тут вдобавок такая школа страшная! После войны поступил в аспирантуру, кандидатскую защитил, женился, дети пошли, докторская созрела. Сюда приезжал часто. У отца своего на дому больных принимал. Они уж тогда с прабабушкой твоей из деревни в город переехали. Соберется домой, а старуха ему при всем народе кулек с конфетками сует. Он профессор уже, светило научное, стесняется: «Что ты, мама!» А она: «Возьми, Сашенька, возьми!» Жалела его очень до самого конца. Болезный! Про ректорство тебе известно. А знаешь, чем оно закончилось?

– На пенсию ушел, наверное, – предположил я.

Но дед, как выяснилось из дальнейшего маминого рассказа, на пенсию ушел не с ректорского кресла. И хорошо еще, что не со скамьи подсудимых.

В начале шестидесятых какой-то придурок решил тряхануть общежитие меда. Вломился в первую попавшуюся дверь – и давай деньги у ребят сшибать. Но парни там оказались не промах. Набили ему морду – и выбросили в окно. С первого этажа. И надо ж такому случиться, что он упал на голову, сломал себе шею и умер. И оказался сыном очень большого человека в облоно. Вот дедушку Сашу, так сказать, и ушли. Птичка не пропела.

– Да-а. Никогда не знаешь…

– …где найдешь, где потеряешь…

Тут разговор наш был неожиданно прерван.

– Кхе-кхе, – деликатно покашлял кто-то у нас за спиной, и, обернувшись, мы увидели, как над забором показалась рыжая кудрявая голова и два красных глаза.

– Тебе чего, уважаемый? – не очень-то дружелюбно поинтересовался я.

– А я вот…

– Подслушивал что ли? – хихикнула мама.

– Не. Я зайти хотел. Я давно к вам зайти хочу, да все не могу решиться, – затараторил прохожий.

– На бутылку не получишь, – жестко встретил я его тираду.

Но мама не разделяла моего воинственного настроя.

– Саша, – укоризненно шепнула она мне и приветливо махнула рукой незнакомцу. – Чего стоишь тогда? Заходи.

Щелкнула калитка, и маленького росточка плюгавенький пьяненький мужичок несмело засеменил к нам.

– Меня тоже Сашей звать, – представился он.

Мы с ним пожали друг другу руки, и Саша присел на краешек скамейки.

Возникла неловкая пауза. И только моя родительница собралась сказать Саше что-нибудь ободряющее, как он выпалил:

– Я тоже ваш родственник.

Неожиданно Саша всхлипнул и вслед за тем пискнул довольно жалко:

– Родич!

Мамины брови поднялись высоко-высоко вверх.

– Я внебрачный сын от брата вашего отца, – зажмурившись, словно это были предсмертные слова, выкрикнул Саша маме.

Мне стало до жути неловко.

– Саш, иди в дом, ставь чайник, родственника пирогами угостим, – распорядилась мать и тихонько погладила рыжего по плечу. – Очень приятно! Чем занимаешься, родственник?

– Вино пью, – услышал я за спиной, шагая к крыльцу.

За столом Саша признался, что пьет вино не всегда, но если пьет, то неделями, а так – плотничает в ДРСУ. Не одолев чашки чая, он скоро простился и стремительной походкой вышел из дому. У калитки, правда, остановился и помахал нам, смотревшим на него из распахнутого окна кухни, рукой.

– Я еще приду, можно? – почему-то крикнул Саша.

Мы с мамой, не сговариваясь, кивнули.

Не пришел к нам больше Саша. Убили его через неделю. Зарезали в пьяной драке у винного магазина. За что? Тихий, говорят, был мужичок. Мухи не обидит.

– Зачем он приходил? – спросил я у мамы, когда мы, ошарашенные новостью, сидели на той же скамеечке, недалеко от куста красной смородины.

– К отведенью, – задумчиво и грустно ответила мама.

Лай собачий

1

– Эх ты, сторож, – бросил я с горьким укором своему Умке, сидящему на цепи. – Дармоед.

И прошел мимо, не погладив крупного, крепко сбитого полуторагодовалого ласкушу, всеобщего баловня, добряка, который вовсе не обиделся на меня, а широченно улыбался чему-то всей своей любвеобильной зубастой пастью с черным нёбом.

– Идиот, – добавил я.

Умка стал задней лапой соскребать с боков вылинявшую шерсть, лукаво поглядывая на меня карими глазами.

– Кормить его даже неохота, – буркнула возвышающаяся над нами на крыльце соседка, присматривавшая за стройкой, на время которой я переехал в пустовавшую после смерти матери квартиру.

Умка протянул мне лапу.

2

Кража случилась в ночь с пятницы на субботу, или с четверга на пятницу, или, что мало вероятно, со среды на четверг. Именно в среду ребята, которые строили мне дом, заходили в свое подсобное помещение, царство тени и отдыха в июльском зное, кладовую простецких, но недешевых инструментов, в последний раз.

Лес закончился. Ждали нового завоза. Завоз ожидался в понедельник, но в субботу утром мой давний друг Серега, бригадир на этой стройке, разбудил меня телефонным звонком. Через полчаса он же и привез меня на место преступления.

– Думал зашабашить по мелочи, пока простой. Зашел за инструментом. Смотрю: че-то не то…

3

Сарай мой воры брали просто и нагло. Выкрутили саморезы, на которые крепилась петля с замком, взяли из сарайки бензопилу, мотокосилку, перфоратор, канистру с разведенным бензином.

Шарили по сарайке в перчатках. Искали что-то, может быть, иконы. Рылись в книгах, сбросили на грязный пол фотографии моих родителей в траурных рамках, заглядывали в бачки, даже баян, то ли в насмешку, то ли по воровской потомственной педантичности достали из футляра и растянули все на том же полу.

После этого саморезы ввернули на место и ушли. Скорым шагом носили ворованное в машину, ждавшую их рядом, или бежали темной улицей в свои вонючие воровские норы, к алчущим денег самкам и отпрыскам, чья сущность, вопреки постулатам реалистического искусства и более позднего экзистенциализма, была предрешена не то что до появления на свет, а еще до самого зачатия.

4

Полдня мы с другом проторчали в милиции. После соблюдения всех формальностей вместе с участковым, следователем и старшим опергруппы вернулись к сараю. Отпечатки пальцев… Фотографии… Понятые… Бесчисленные подписи в документах…

Милиционеры сочувствовали мне, одновременно качали головами, с веселой ненавистью дивясь цинизму преступников. Эта ненависть граничила с любовью. А любовь была странной, заочной. Чувствовалось, что если бы внешнее подобие человека, из-за которого мы собрались здесь, возле сарая, замаячило где-то рядом и перед любым из трех стражей порядка встал бы вдруг выбор: убить или не убивать вора – судьба преступника была бы решена в сторону большого пальца, направленного к арене римского Колизея.

Следователь остался осматривать сарай. Участковый и старший опергруппы разошлись по соседям.

5

Сосед через дорогу, отбухавший у меня под носом автомастерскую в обход всех законов, пожал плечами:

– До пяти утра работал. Ничего. Тихо все было…

У нас были плохие отношения. Я говорил ему пару раз в лицо свое мнение о том, как это называется: чинить машины в жилом квартале, ежедневно собирая около своего ангара десятки людей разных привычек и нравов.

6

Другой сосед, заскочивший на шумок, качал головою и все шарил, шарил глазами по сараю, в котором все было и так перевернуто вверх дном.

7

Третий с ходу сказал:

– Это не п-п-по п-п-п-поонятиям, б… За это морду бить надо, б… Я найду… Ин-ту-иция подсказывает… Тока, чтобы благодарность… Дай двадцарик, а?..

8

Но на вопросы милиционеров все отвечали одинаково: «ничегоневиделиничегонеслышаливсебылотихо…»

9

– Как обычно, – констатировал через час участковый. – Все крепко спали, а если чего и видели, не скажут. Боятся.

Нужно было как-то отреагировать.

– Спасибо, что приехали, – поблагодарил я, изобразив на своей без спросу подергивающейся роже подобие улыбки.

– А куда б мы делись? – хохотнул следователь.

Они еще минут двадцать стояли у моего строящегося дома, так что я успел отдать им гарантийный талон на один из украденных инструментов. Талон я все никак не мог найти. Стал поднимать родительские портреты с полу – и увидел… талон этот самый. Гарантийный. И отдал.

10

После обеда лежал на крыше обворованного сарая, пытаясь загорать. Но даже солнце пряталось от меня за тучи. Вечером был ливень с грозой.

11

Когда я уходил с обворованной стройки, сосед-автомеханик, чиня чью-то машину, вынул свою голову из распахнутого капота, посмотрел на меня и улыбнулся неопределенно.

12

Умка невозмутимо ластился ко мне, а я избегал пса. Непонятная обида на четвероногого друга поселилась в моем сердце и не прошла ни назавтра, ни еще через день…

Умка ничего этого не замечал. Он был обычный пес. Дворняга.

13

Кража обрастала людским знанием о ней. Мать автомеханика твердила, что ночью опять приходили какие-то люди и стояли около крыльца, явно собираясь проникнуть в дом. Послевкусие от чужой беды никогда не было ей чуждо.

Другие советовали установить на сарае сигнализацию. Я соглашался, кивал, чтобы только скорее отвязались.

14

Утром меня опять разбудил телефонным звонком Серега. Кажется, только он один понимал, что на самом деле творилось в моей душе.

– Я насчет кражи, – буркнул бригадир.

– Ну.

– Мне тут сказали… Через улицу от вас слышали. С пятницы на субботу Умка лаял, выл. С ума сходил просто.

Два ножа

Эту историю я вспомнил совершенно случайно. Просто, приводя перед праздником в порядок пыльную берлогу, доставшуюся от рано умерших родителей, нашел на антресолях старый альбом с фотографиями, которых, как выяснилось, почему-то никогда не видел, и стал рассматривать их на пару со своей юной подружкой.

– Смотри, смотри, вот мой отец в форме! Кирзачи, бескозырка, гюйс… Еле узнал.

– Он на флоте служил?

– Не, он не служил. Кафедра военная в институте была. Кажется, в Североморск на месяц ездил. Это под Мурманском. Младший лейтенант медицинской службы.

– М-м! А это что за девушка?

– Не знаю. Давай-ка посмотрим, что сзади написано. «На память. А ведь у нас есть что вспомнить!» Да, батя у меня был мачо!

– Но ведь это до мамы.

– Конечно.

– Так почему было и не погулять?

– А я и не говорю ничего. О! Смотри: в водолазке и плавках. Волосы мокрые. На одной ноге прыгает. Только что из воды вылез. Еще одна девчонка рядом – в купальнике…

– Труселя у нее какие огромные!

– А очки!

– Фу. Очки кривые. Не нравятся.

– Зато темные. Темно-коричневые, наверно. 1960-й… Это, я так понимаю, первый курс меда.

– А тут какой? У тебя отец на всех фотографиях разный.

– Это школа. Смотри! Фотопортрет. Красавчик какой!

– Ну да. У тебя его лоб.

– А вот в красном галстуке на крыльце сидит. Книжку читает. Брюки-клеш – ног не видно. Пионер!

– Гляди, а тут фотография обрезанная. Да еще неровно как-то. Будто в сердцах. Спинка кровати… Обшарпанная. Казенная. Вот лицо детское. Это папа твой?

– Да.

– Здесь он одет как-то странно… Вязочки… Погоди, это же корсет!

– У него туберкулез был. Позвоночника. Три года в санатории жил. Читать и писать в кроватке учился. Интересно, а эту медсестру почему он не вырезал с фотографии?

– Добрая, наверное… Была.

– Наверное. Смотри, какие у него здесь глаза. Грустные… Нет, не то слово. Остановившиеся, безнадежные. Не у каждого человека, который из тюрьмы выходит или с войны возвращается, такие глаза, какие у этого ребенка – моего отца…

– Расскажи еще что-нибудь про него!

– Отец хирургом работал. Однажды он не смог спасти больного. Умер мужик какой-то от ножа и под ножом. Пьяная драка. Бытовуха. Причем сделать уже было ничего нельзя. Даже комиссию никакую гребаную не собирали, как это бывает при врачебных ошибках. А у мужика жена была психически больная. Шизофреничка. Она почему-то закусила на отца. Переклинило. Ругаться приходила, проклинала всю семью нашу. Мать только-только меня родила. Брату шесть лет было.

Ушел как-то ночью отец на операцию. Вызвали. Одного зашил – и сидит в ординаторской. Еще кто-то на подвозе. Вдруг мать звонит. «Юра, – спрашивает, – ты на работе? А то в дверь кто-то барабанит. Я подумала, что у тебя ведь ключ есть, вот и решила проверить на всякий случай». Отец рванул домой прямо в белом халате. Забегает через пару минут в подъезд сырой кирпичной двухэтажки, смотрит, а это тетка, жена покойника, к нам в дверь ломится. В руке нож, прямо как в фильме ужасов. Отца увидела, повернулась к нему, второй нож из плаща достала…

Не знаю, как там отец ее скрутил, ножи отобрал. Мама милицию вызвала. Увезли бабу в отделение. Потом в дурку. Больше она, говорят, и не вышла, свихнулась совсем…

Через полчаса мы досмотрели альбом, и подружка моя заснула, положив правую руку на свой растущий не по дням, а по часам живот. Осторожно, чтобы не разбудить спящую, я укрыл ее пледом. Сложил в альбом и убрал фотографии. Когда вернулся, заметил, что одна из карточек случайно осталась лежать на пледе.

Архангельский вокзал, отец с каким-то парнем перед вагоном котласского поезда, молодые, стройные, в недорогих, но по фигурам костюмах. На лацканах гордо поблескивают комсомольские значки. Не знакомая мне женщина средних лет стоит между парнями, взяв их под руки, и чуть заметно улыбается. Мама, наверное, того, второго. На оборотной стороне отцовской рукой размашисто написано: «Вот все и кончилось! 1966».

Писал он это, должно быть, волнуясь и очень сильно переживая. Точка поставлена значительно дальше палочки восклицательного знака.

Младенец

А был ли мальчик-то?

М. Горький. «Жизнь Клима Самгина»

В новогоднюю ночь я включил телевизор. На экране кривлялись и шутили паяцы. Не вижу в этом повода для ужаса, и предмета для восторга тоже не вижу. Просто талантливые и не очень актеры возвещают о наступлении эры глобального одиночества, последней эры в истории человечества.

Раньше я чего-то ждал от женщин, с которыми проводил время. Хотя бы этого самого времени. Потом перестал ждать даже его и набрал пять килограммов. В новогоднюю ночь я тихо и незаметно просидел за праздничным столом, думая о ребенке, который скоро родится у одной женщины. Другая женщина, мама моей ученицы, недоумевала, как это жена постоянно оставляет меня с моего ведома одного и без присмотра: «Я бы руками вцепилась. Это мое. Мое!» Она развелась со своим мужем десять лет назад. «Мне скучно! – говорила третья девушка. – Поговори же со мной!» – «Мне тоже скучно!» – отвечал я ей. – «Это неправда! В твоем мире не может быть скучно», – утверждала она. Так думает она о мире моем. Еще все они думают, что дороги мне, а мне дорога лишь одна могилка на сельском кладбище да другая могилка, церковь старая да крест в руках батюшки. Только я сам еще этого не знаю.

Когда я хотел, чтобы мое сердце билось и питало тело кровью, оно выдавало причудливые перебои. Когда хотел, чтобы оно остановилось, сердце билось с тенью моего желания, как профессиональный боксер. Когда со стороны кажется, будто я нерешителен и взволнован, я спокоен и направлен к цели, как двухметровая смертоносная ракета; размахивание руками – остаточные явления сомнений. Когда я сосредоточен и направлен к цели, на самом деле, я сбит и труслив; размахивание руками – попытка выдать желаемое за действительное.

Ярко светит солнце. Я сижу за учительским столом и жмурюсь, пряча от солнца глаза. Вспоминаю мрак минувшей ночи, когда был один. Мечтаю о мраке ночи следующей. Мне не понятны истерические ожидания от ближайшей субботы вверенных мне детей. Справедливости ради надо сказать, что сам я в их годы, да и до последнего времени был не лучше, а только хуже, хуже. А когда навалилось одиночество, которое с божьей помощью, но неизбежно мне предстояло переживать, я изменился. Раньше я видел эти изменения в других людях, но как-то не придавал видимому значения… Я пытался научить литературе молчаливого стеснительного Борисова с первого курса. Борисов страдал. Когда я отказался от своих попыток, Борисову стало легче. На последний урок он не пришел.

Этим утром на душе было никак, то есть тоскливо и горько. Толян спросил у меня жестяной короб, и я отдал ему хапужник. Горя и тоски убыло. Светило солнце.

Любовь, смерть и пара бордовых шерстяных носков

Я прошу одну эту руку,

что меня обмоет и обрядит.

Я прошу одну эту руку,

белое крыло моей смерти[2].

1

Словно зачарованный, смотрел я в окно на огромный огненный шар, повисший в небе над полуночным городом. В местечке, где нет-нет да и объявлялись йети, барабашки, оборотни и колдуны, корабль пришельцев не был редкостью, из-за которой люди труда вскакивали бы среди ночи, и на НЛО я смотрел в полном одиночестве. Так казалось. Наутро, правда, выяснилось, что корабль видели все горожане, испытывая примерно те же самые ощущения, что и я.

Мое созерцание иных миров прервал телефонный звонок.

– Простите, пожалуйста, – тревожно произнесла медсестра местной больницы. – Случайно… Совсем случайно… У вас не объявлялась Люба Вешнякова?..

2

Словно доверчивый ребенок, глядя на вокзальную и привокзальную толпу, думает, что среди этой тьмы народа есть настоящие, как в криминальных сериалах и детективах, преступники, так и старшина, с которым мы встретились усталыми глазами, может быть, думал: на площади Ярославского вокзала, есть, кроме прочих, еще и честные люди.

Их было двое. Я – и еще один поэт. Именно так он сказал мне в знак высочайшего уважения, но сразу же испугался, что поспешил со столь высокой оценкой попутчика.

Мы уезжали из Москвы.

– Что тебе еще осталось в жизни? Курить ты не куришь. Пить не пьешь. И с женщинами, судя по всему, у тебя все, – произнес этот самый поэт, когда поезд тронулся.

– Почему с женщинами-то все? – обиделся я.

– Так была одна, вторая, третья. Чего еще?

Поэт задумался о чем-то и часа через три продолжил:

– Что нужно для того, чтобы ты запил? В жизни ты все пережил. Отец у тебя умер, мать – тоже. Что может быть страшнее? Я, помню, все время этого боялся. Разве что – твоя жена умрет при родах, и ты запьешь.

Я смолчал. Поэт принял это за капитуляцию. И перед Няндомой, на десятом часу пути, решил не брать пленных.

– Вступая в этот союз, продаешься евреям. Пойми! Я в другом союзе, и то лишь потому, что имею с этого тысячу в месяц.

Пока я осознавал всю неумолимую весомость вынесенного приговора, мы добрались до Каргополя, где люди и звери вовсю отмечали день города.

3

– Эти уж титьки не покажут, – с тоской подумал какой-то подросток о заезжих манекенщицах, гарцевавших на деревянной сцене. Он не заметил, как озвучил свою мысль, и перепугался, однако стоявшая рядом бабушка с морщинистым лицом и острыми, пронзительными глазами, согласно кивнула:

– Вместо мозгов – бе-лан, вместо души – о-ре-флэм.

Подросток заржал, но бабка уже не смотрела на него, потому что выглядела в толпе горожан меня.

4

– Сашка, ты чего это, подругу свою не признал! – возопила старушка, бойко семеня ко мне.

Горожане вокруг нас недоуменно переглянулись. Поэт, вместе с которым мы ехали из Москвы, пожал плечами и зашагал прочь. Приблизившись ко мне, Люба качнула головой ему вслед.

– Нормальный парень, – неопределенно пробормотал я.

Люба не поверила:

– С одной-то стороны он парень нормальный, а с другой – хрен ему в задницу.

5

Моя подруга Люба Вешнякова работала санитаркой городского морга.

Правильнее сказать, она была подругой моей мамы, с которой, переехав в город из деревни Чертовицы, всю жизнь отработала в районной больнице. А потом уже стала дружить со мной. В выражении своих мыслей и чувств Люба не стеснялась никогда. Может, поэтому мы и подружились – не помню. Помню лишь обстоятельства, при которых это произошло.

В 1998 году у меня умерла бабушка. В ожидании похорон я прохаживался у городского морга.

– Загляни, спроси, может, помочь чего надо, – попросила мама.

Я зашел в морг.

Прибранная, наряженная, бабушка уже лежала в гробу. Помогать хозяйке неприметного маленького деревянного строения, расположенного во дворе больницы, было не в чем.

Увидев меня, Люба развела руки и, кивнув чуть наискось, одновременно пожала плечами: ничего, мол, не поделаешь. Жизнь есть жизнь, а смерть есть смерть. И не самая плохая смерть. В подтверждение этих невысказанных слов Люба кивнула на синюшный труп молодой бабы, скукожившийся на соседних деревянных нарах:

– Допилась, блядь, – буркнула Люба.

6

– Дочку-то из морга думаете забирать? – не сказала, а бросила Люба в телефонную трубку.

По ту сторону провода молчали. Потом раздалось какое-то тонюсенькое пиликание, звук падающего тела и короткие гудки.

Люба хмыкнула.

Я зашел в морг за капустной рассадой, которую Люба с торжеством библейского сеятеля раздавала весной всем знакомым, приговаривая: «Себе да нищим, себе да нищим…»

– Как обживаешься?

Я пожал плечами.

– Чего болячка на губе?

– Так, простыл.

– Ы-ы, – Люба осуждающе покачала головой. – Ноги в тепле держать надо. Я ужо тебе носки свяжу. Этого только спровадить надо.

И она кивнула на маленький трупик.

Я укоризненно покачал головой. Люба спохватилась:

– Ребеночка подобает земле придать…

И вновь потянулась к телефону, комментируя свои действия:

– Два, шошнадцать…

Меня кольнуло смутное подозрение.

– Чья девочка? – перебил я Любу.

Вешнякова словно наугад пробубнила знакомую мне фамилию.

– Я говорю, дочку из морга будете забирать? – заорала она через секунду.

Я подскочил к Любе, вырвал из рук телефонную трубку, бухнул ее на рычаг.

– А потому что думать надо! – заорал я громче Любиного.

– Об чем? – застенчиво улыбнулась моя семидесятилетняя подруга.

– Вообще! – взвыл я. – Он ведь дважды женат. Понимаешь?

– Ну, – кивнула Люба.

– И это, – я кивнул на тело, – ребенок от второго брака.

– Ага!

– Так какого… ты звонишь его первой жене, у которой от него тоже дочь, только уже на выданье?

– Не знаю, – пожала Люба плечами и смущенно хихикнула.

– А блядовать не надо было, – решила она через минуту и вновь потянулась к телефону.

– Ошибочка вышла, – поглядывая на меня, запела старушка в мертвую тишину. – Дочка не твоя, а ейная. Дак чего – вы который-то-нибудь из морга ее думаете забирать?

7

Слово «обживаешься» было сказано Любой не случайно. За год до этой встречи я потерял маму.

Однажды она вышла из дверей своей опустевшей трехкомнатной квартиры ровно в полночь. Поднялась со второго этажа на третий и далее – на чердак. Вышла на крышу. И пошла по млечному пути в вечность.

Я горевал.

– А скажет кто-нибудь слово на похоронах? – робко поинтересовался я у Любы, когда она пришла наутро мыть покойную.

– Не бе-спо-ко-ой-ся, – спокойно и убежденно протянула, махнув рукой, моя подруга, – это помыть некому, а сказать у нас желающие всегда найдутся.

8

Шерстяные носки прибыли через два месяца, в самый разгар лета.

В то утро я гонялся по дому за своим огромным персидским котом, который по-тихому испортил старенький, но добротный диван.

Наконец, я загнал кота в угол, но бить усладу глаз моих рука не поднимались.

«Как для некоторых невыносим запах мочи, так для меня невыносимо его отсутствие», – виновато произнес кот.

А если он этого не произнес, то что-то подобное можно было прочитать в его огромных желтых гипнотических глазах. Но философская сентенция кота была прервана самым бестактным образом.

– Чегой-то? – поинтересовалась Люба, ставя у порога продуктовую сумку времен позднего застоя.

– Диван пометил.

– Хозяйка где?

Я промолчал. Хвастать было нечем.

– Иди-кось погуляй, – приказала Люба и потянулась к коту, не вдруг обратившему к ней свой величавый взор.

– А…

Но Люба строго посмотрела на меня, и я ретировался на крыльцо.

Закурив сигарету, я стал думать о жизни, но что-то мешало моим размышлениям.

– Гвозди, что ли, где-то забивают? – произнес я вслух, но вдруг услышал тоненькое жалобное мяуканье.

Пораженный догадкой, я запулил окурок в огород и помчался в дом.

– Кто-тут-блядь-на-ссал?! – речитативом повторяла старушка, на каждый слог тыча кота носом в деревянный подлокотник.

Я не решился вмешиваться в воспитательный процесс, который, кстати, оказался очень эффективным.

– А это тебе-ка, – сказала напоследок Люба, доставая из сумки что-то, плотно замотанное старыми газетами. – На-кося. Потом-от посмотриши, – добавила она, почему-то зарделась и, не попрощавшись, вышла.

В том свертке я нашел толстые шерстяные носки светло-бордового цвета.

9

– Нет, Люба у меня не объявлялась, а что? – отвечал я медсестре ровно через год после Любиного визита.

– Просто… Она пропала из палаты. И ее соседки утверждают противоположные вещи. Одна говорит, что Любу два часа назад похитили пришельцы, а другая – что она отправилась в гости к вам.

«Хорошо бы», – вдруг подумал я о второй версии.

В этот самый момент огненный шар в небе разлетелся на мириады ярких частиц.

10

Было душно, и я отправился на двор посидеть на скамеечке, но скамеечка оказалась занята.

– Здорово-кось! – приветствовала меня Вешнякова. – Ну чего… С днем рожденья… Не утерпела… Дружок-от мой…

Люба заплакала. Я стоял, смущенно переминаясь с ноги на ногу. По дороге проехал мужик – на велосипеде и в одних трусах. Люба высморкалась и перекрестилась. Идущие на дискотеку в сельский дом культуры девицы, увидев эту сцену, заржали.

– Чиво, девоньки, на продажу пошли? – подмигнула им враз повеселевшая старушка.

От греха подальше, и просто потому, что был очень рад гостье, я потащил ее в дом.

11

– Приветы, Сашка. Помираю! – весело сказал в телефонную трубку Люба еще через год. – А у тебя как делы?

– Нормально, – оторопело ответил я.

Мы поговорили о котах, девках, капустной рассаде и людях, провожая которых в последний путь, я встречался с Любой у дверей городского морга и внутри него.

– Не горюй, Сашка, – напоследок сказала она слабеющим голосом. – Человек-от родится на свет хорошим. Да-а… Потомока делается плохим… И движется в сторону лучшего до самой смерти.

12

Бордовые шерстяные носки, которые связала для меня моя подруга, Любовь Ивановна Вешнякова, санитарка городского морга, со временем износились в труху – и вчера я сжег их в печке, когда топил баню.

Де-во-чка!

1

В Коноше меня едва не ссадили с поезда…

(С 2000 по 2004 год мне приходилось довольно много путешествовать. Конкретнее – ездить поездом. И вот сегодня я как-то взял и задумался, тянет ли хотя бы один из моих дорожных эпизодов тех лет на маленькую миниатюрку?

Попробовал даже представить себе рассказец на тему, как я еду в вагоне, где сплошь одни урки, что-то вокруг меня затевается, но тут моим соседом оказывается паренек, два года отслуживший по контракту в Чечне, мы начинаем держаться вместе (за кружки с кофе, ибо даже на пиво сбережений наших недостаточно), и урки сразу отпрыгивают от нас, отправившись в поисках несостоявшейся жертвы в соседний вагон.

Показалось слабо. Нет мордобития. Если бы нас, например, прирезали и выбросили с поезда, читать было бы интереснее, а вот писать – некому.)

…В последний момент что-то человеческое мелькнуло в глазах сержанта, он словесными пинками загнал меня, пьяного в дым, на верхнюю полку да и оставил в вагоне…

Тоже чего-то не хватает. Еще хуже, чем про урок, получился бы текстик. Текстик-пестик.

Эротический эпизод… Который едва не стал порнографическим, но моя попутчица выпила на стакан меньше, а я на стакан больше необходимого и достаточного условия для того, чтобы…

Просто мерзко. Да и валом вали таких текстов-секстов.

И только я раздумал писать миниатюру на тему путешествий 2000–2004 годов, как вдруг…

– Де-во-чка! – эхом из недалекого прошлого раздалось во мне.

2

Он буквально извел меня этим криком за три часа пути.

Я подсел в вагон около шести вечера. Билеты в кассе вологодского вокзала были только на проходящие поезда, и я купил билет на адлерский, который возвращался с юга на север, в Архангельск. Ехать до пункта назначения мне нужно было часов шесть с небольшим. По сравнению с моими соседями, загорелыми курортниками, пилившими домой вторые сутки, это была просто-напросто пригородная прогулка.

– Де-во-чка! – услышал я через пару минут после того, как обосновался на нижней полке в середине вагона, а поезд развел пары.

Ему было года полтора. Слово, которое он неустанно повторял и повторял, скорее всего, входило в десятку тех, какие он только еще выучился говорить. А то и в пятерку, в тройку, после «мама» и «папа».

Молодые родители мальчугана преспокойно дремали надо мной. Да и весь вагон был спальным. К двум детям, мальчугану, о котором я уже сказал, и девочке постарше, годиков двух-трех, курортники, наверное, просто привыкли. Дети стали атмосферой вагона, так же, как, например, перестук вагонных колес.

– Де-во-чка! – с восторгом вопил маленький, чумазенький, загорелый человечек с тем самым смешным пузиком, какое бывает у малышей с еще не окрепшим прессом.

– Де-во-чка! – повторял и повторял он, неутомимый поклонник маленькой красавицы в сарафанчике.

Дети носились по вагону. Они таскали за собой куклу, потом бросили куклу и тащили за веревочку машинку. Надоела машинка – организовали на пустующей нижней боковухе прямо напротив меня уютный и симпатичный домик.

Мама девочки угостила их соком, и они сидели друг напротив друга: счастливый, потерявший голову от любви отец игрушечного семейства и волоокая красавица, которая делала вид, только делала вид, что все это ей скучно, неинтересно, а сама купалась в лучах карих любящих глаз своего ненастоящего мужа.

В какой-то момент и я перестал слышать их крики и возню, и для меня они гармонически сплелись с движением и перестуками окружающего плацкартного мира…

3

– Де-во-чка!

От этого крика я проснулся. Но что изменилось в нем? Почему я услышал его? Откуда взялось столько горя и неизбывной тоски в голосе ребенка?

– Де-во-чка! – выкрикнул малыш еще раз и зарыдал.

Я быстро понял, что произошло.

Детей уложили поспать. Пока малыш безмятежно дремал и видел во сне ее – де-во-чку! – та самая девочка вместе со своей мамой приехала домой – и сошла с поезда, не простившись со своим поклонником.

Что поделать? Девочки взрослеют быстрее, чем мальчики, и, как правило, не столь болезненно воспринимают острые углы жизни. Оно и понятно. Им выживать – для того, чтобы родить пару-тройку таких вот…

– Де-во-чка! – всхлипывал малыш.

Родители, как могли, успокаивали его, совали игрушки, которые мальчик с отвращением отпихивал от себя, гладили по светленькой головке, шептали ласковые слова. Но он был безутешен…

В течение часа. А потом вернулся к жизни. Начал смеяться. Звонко. Рассыпчато. И бегать по вагону с игрушечным пистолетиком.

4

Я выходил на станции Няндома. В моем краю много мест и местечек с затемненными названиями, пришедшими из финно-угорских, а то и более древних, архетипических, как сказали бы ученые, языков.

Тихонько пробирался со своей большой неудобной сумкой по проходу темного вагона, стараясь не задеть головой и багажом свисающие с верхних и нижних полок ноги моих попутчиков.

А проводник – тот довольно бесцеремонно громыхнул сначала одной дверью вагона, потом другой. С грохотом обрушил к поверхности перрона металлическую подножку.

За спиной у меня кто-то охнул и заворочался во сне, забормотал спросонья. Но последним, что слышал я, выходя из вагона, был слабый крик, раздавшийся почти с того самого места, на котором раньше ехал я. Крик-воспоминание о не свершившемся и уже забытом. Крик из сердца. Из сокровенной глубины не повзрослевшей и не огрубевшей, не заплывшей жиром, не покрывшейся копотью или просто грязью мужской души.

– Де-во-чка-а-а-а.

БИТЫЙ

Деваха с косой

Я встретил свою первую любовь, когда поступил в универ, первого сентября, на лекции по Древнему Египту. Она сидела через две парты наискосок от меня и старательно записывала что-то в свою большую клетчатую тетрадь. У меня долго не хватало духу не то что признаться ей в своем чувстве, но даже заговорить с нею. Поскольку учился я блестяще и часто высовывался на семинарах, она заметила меня и как-то раз обратилась за помощью… Она! За помощью! Ко мне! Потом я провожал ее по осенним улицам к зданию студенческого общежития. Мы долго стояли в вестибюле. Она смеялась. Когда я, набравшись смелости, безо всякого приглашения пришел к ней в гости, она познакомила меня со своим другом, и сердце мое болезненно сжалось. Однако она как-то незримо и без слов дала мне понять, чтобы я набрался терпения. И действительно. Через два месяца они расстались, и почти сразу мы стали встречаться с нею. Следующие пять лет были самыми счастливыми в моей жизни, и я не хочу особенно распространяться о них… Скажу лишь, что мы поженились. Нам выделили комнату для семейных. Темными зимними и осенними вечерами мы читали классику – каждый у своей настольной лампы. А весной, в мае, когда сходил снег, она сидела в своем милом халатике на подоконнике – вся в закате – и пересказывала мне параграф из учебника Реформатского. Мы закончили филфак с красными дипломами. Она нашла очень хорошую работу. На телевидении! С перспективой!!! Я, естественно, рядом… С телевидением. То есть по другую сторону экрана. Она забеременела. Но с ребенком мы решили обождать… Карьеpa… Понимаете?.. Неприятно, однако многие через это проходят – и ничего. А она умерла.

Перебивался я пару лет. Света белого не видел. Хватал мороку и водку. Потом ничего, очухался. Гляжу – работаю в сельской школе. И кругом люди. Присмотрел себе одну вдовушку лет под сорок. Чувств там особенных не было… Так… Сожительство. Но расписались. Своих детей у нее двое – куда еще с нашей зарплатой? Жили… Стал я к ним потихонечку сердцем присыхать. Она баба хорошая. Все для меня – обстирывала, кормила всякими вкусностями… Что еще надо? Любовь? А может, это и была любовь? Я не знаю, а вы? Последнее время она мне все что-то сказать хотела, но тут мать у меня померла. Поехал на похороны. А беда за бедой. Под нами старик жил… Нехороший человек, в общем. Водил к себе всяких… Заснул, видать, кто с сигаретой… Дом деревянный, старый. Сухая гниль. Сгорели мои – все трое. Только я думаю, что их уже четверо было. Вернулся, головешки пнул – и снова уехал: в мороку и водку.

Нашлись люди. Помогли, подлечили. Оклемался. Смотрю – работаю сторожем в одной конторе. Нормально. На кусок хлеба хватает, а больше мне – куда? И не надо совсем. Жил-жил… И екнулся. В общаге рабочей через коридор девчонка-малолетка горе горевала. Сирота. Она учебу из последних сил тянула – в техникуме связи. Ну, стала ко мне захаживать. Я ведь мужик незлой. Не верите? И копейка водится. Снюхались мы с ней. Стал помогать. Жить ко мне переехала. В одну койку, значит. Ну, техникум этот кое-некое допетала. Устроилась. Деньги получать стала. Зажили. Тут чего-то она странная какая-то сделалась… А я к тому времени уже понял. Любовь – это смерть. Понимаете? А смерть – это не старуха с косой, а деваха с косой, которая является раз в пять лет, тебя… очаровывает, душу из тебя выматывает, а потом умирает. А ты живи один и подыхай заживо! Не стал в этот раз ждать, когда сам растаю, а она меня и шмякнет. Лучше уж, думаю, я ее… Выпил для храбрости… Да соседи чего-то уже учуяли, видать…

Но это вы уже знаете, гражданин следователь.

Петька

Сразу хочу сказать, что Петька, несмотря на связку «был», в конце концов останется живой.

Петька был отчаянным сорванцом.

Он дрых до полудня, не делал уроки и все время оставался на второй год, хотя, по моим подсчетам, не должен был еще даже ходить в школу.

У него было очень много знакомых. Для них Петька был непререкаемым авторитетом. Он все время говорил им, как нужно правильно делать то-то, то-то и то-то. И даже взрослым этот леноватый вундеркинд давал советы. Самое интересное, что Петька каждый раз оказывался прав.

У него были замечательные глазки с хитринкой. Причем хитринка эта светила чистым изумрудом в тех случаях, когда Петька снимал очки (забыл сказать, что он был близорук).

Петька обожал кинематограф. Более всего, любил комедии. Он мог смотреть их сутками напролет, забывая обо всем на свете. А его кармашки были полны фантиками.

С ним самим постоянно происходили какие-то приключения. То он сражался с монстрами, то со своим другом, котом Сеней, убегал на край света, то убегал на край света без кота Сени – попадал в приемник-распределитель и, слегка смущенный, возвращался домой, к родителям.

Родителем его был я, родительницей – моя жена, которая обожала, когда я пересказывал ей Петькины приключения, хотя, конечно же, знала их гораздо лучше меня и даже говорила порой, что именно произошло (я лишь придавал ее историям художественную форму). Петька был как две капли воды похож на мою супругу, да и слава богу, что не на меня.

У Петьки была целая куча друзей. Заяц Егор, медведь Данила, мышата Кирилл и Мефодий. Они стояли на этажерке возле Петькиной кроватки. Милые, плюшевые, добрые звери.

Петька любил пирожные, мороженое, а вот бублики – те просто-напросто ненавидел. Еще он ненавидел, когда я надолго уезжал из дому. Чтобы хоть как-то смягчить горе своего отъезда, я оставлял под его подушкой шоколадки или ириски, и когда он в слезах ложился спать, то каждый раз, находя посылочку, утирал слезы и начинал радостно хихикать.

Ему было очень хорошо со мной. Он даже мечтал жить у меня в кармане (я выстроил бы там ему маленький домик), покуривать трубочку (ну не мое же злополучное курение подвигло его на эту выдумку!?), поглядывать на мир из окошка, а если бы другие дети просили меня поиграть с ними, он показывал бы им из этого окошка язык или кулак.

Иногда, правда, этот замечательный ребенок закатывал мне самые настоящие истерики, как это делают все дети на свете, – из-за не купленных машинок и прочей дребедени. Тогда он кричал, вопил, плакал, старчески-горестно тряс головою, вырывал свою ручку из моей, забегал вперед меня шагов на десять – и прилюдно корчил мне рожи. Нижняя челюсть его при этом совершала растерянно-жуткие движения вперед и назад.

Когда я засиживался за полночь в своем кабинете, Петька деликатно, как взрослый, постучавшись, заглядывал туда и шепотом спрашивал, скоро ли я приду и расскажу сказку несчастному ребенку, про которого все забыли.

Я вспомнил о Петьке сегодня, в день нашей с женой свадьбы. Свадьбы, которую мы перестали отмечать, после того как развелись. О Петьке, который так и не родился, и даже не был зачат, и поэтому остался живой, несмотря на все глупости взрослых.

Мне кажется, что этот великодушный ребенок будет моим вечным спутником и нет-нет да и осветит озорным огонечком зеленых глаз серые будни своего так и не состоявшегося отца.

Вот и вы, если тоскливо, вспомните про какого-нибудь Петьку или Лёньку. А если не удосужились родить или хотя бы выдумать своих, думайте о моем.

Старые письма

«Здравствуй, Витаха!

Я вот встала сегодня утром. Думала о нас с тобой. Раскрасила две игрушки. Потом вспомнила, что нам долго не видеться. Загрустила. Выпила стопочку – и вроде снова радостно стало на душе! До обеда время прошло незаметно…»

Сашка нашел их на чердаке своего старого дома. Сашка бездумно читал их подруге, а она зажимала уши, говоря, что не хочет, не хочет знать то, что в чужих письмах. Сашка сжег их, а они остались.

«Здорово, Витек!

Встретила тебя сегодня случайно… Минуту-другую видела, поздоровались только, парой слов обмолвились, ты сказал что-то невпопад, а радости, радости-то во мне теперь!..»

Когда заболела Сашкина мама, что-то треснуло в его отношениях с женой. Когда старый дом сносили, трещина превратилась в канаву. Когда так бывает, планета любви раскалывается на две половины, и на острова льется ледяная вода и поползет всякая нечисть.

«Витенька, здоровенько!

Сообщаю тебе радостную новость. Сегодня муж собирается на рыбалку. Как только стемнеет, я могу к тебе… заглянуть. Ты свет, главное, не зажигай и дверь открытой оставь. Жди, дуралей…»

Одинаково у всех любовников. Одинаково они таятся. Одинаково обманывают весь белый свет и самих себя впереди всего белого света.

«Витька, здравствуй!

Ты чего такой хмурый прошел? Муж обронил, что ты со своей поругался? Плюнь. Пройдет. Так ли еще у нас бывает. Просто помни, что я люблю тебя и буду любить вечно. Письмо тебе отдала Валентина. Не бойся, она никому ничего не скажет…»

Мама рассказывала Сашке, как дальний его родственник влюбился в жену своего брата. Мама призналась Сашке, что родственница отдала ей эти конверты и упросила поговорить с автором писем. Мама Сашки сказала той: «Ну что же ты делаешь?»

«Дорогой Витя!

Извини, что поздно письмо отправила. Напилась днем с горя и спала. Даже на работу не пошла – будь что будет. Про нас как-то пронюхали. Тетка спросила у меня, что я делаю, а я ей ответила, что не твое дело…»

В семье деревянных дел мастеров грянул тяжелый скандал: Витаха застрелился. В семье Сашки не прижилась простая хорошая любящая женщина: не уберег. В семье бывает всякое: такова жизнь…

Ремень

Молодая женщина, смеющаяся, слегка кокетничающая, милая и хорошая!

В твоих остановившихся на миг глазах я вижу, как ты привяжешь мою душу к себе крепким ремнем. Поэтому я смеюсь вместе с тобой, и ничего другого между нами не происходит.

А я снова ловлю миг и смотрю на тебя. Твое отражение из моих глаз возвращается обратно к тебе. Отражение отражения медленно и отрицательно качает головой.

Вот он я – возьми. Я обнажаюсь перед тобой, сбрасывая с себя все условности. Надо такого? Нет?

Нет, мы смеемся. Мы просто хохочем, обсуждая какой-то милый пустяк. Фильм, книжицу в яркой обложке, слащавую песенку.

Все смеются. Но они смеются не так, как мы, они смеются, как люди, заплатившие деньги за возможность смеяться – им все до копеечки высмеять нужно, иначе не заснут.

Если мы будем вместе, ты ведь не поймешь, что именно не так в нашем постоянно меняющемся и одновременно неподвижном бытии. Ты живешь от соблазна к соблазну. Рвешься к пустяку, раздутому похмельем купленного смеха до культа этого пустяка. Понимаешь, что это пустяк. Желая отыграться и уж на этот-то раз точно не ошибиться, летишь к другой мелочи.

Дорогая, этот круг – порочный!

– Какой фильм дурацкий! – говоришь ты, улыбаясь.

– Какая книга пустая! – качаешь ты головой в следующий раз.

– Как это все сложно. Я не понимаю. Глупа! – роняешь ты сейчас, прочитав эти строки.

А я слышу сквозь эти слова: «Ты не для меня».

Все очень просто: одни – для жизни, другие – для души.

Я для души. Ты сама же пристегнула меня к ней ремнем. И сразу захотела жизни. Так души. А потом иди в душ.

Мы смеемся, ты болтаешь ножками, только вот себя в твоих остановившихся глазах я больше не вижу.

Не возвращаться

– А ты помнишь, что было после того спектакля? – поинтересовался первый собеседник у второго бесконечным февральским вечером в каком-то тесном помещении, освещенном лишь тусклой лампочкой, стоя перед единственным темным окном.

– Ага. Я затосковал, – кивнул второй собеседник.

– Почему?

– Ну, я подумал, что мы расстаемся с ней. Она, актриса эта, теперь уйдет из моей жизни навсегда. Опять провинция, бытовуха, заснеженный двор, спертый воздух комнат…

– И про жену ты еще что-то подумал! – поднял первый собеседник указательный палец вверх.

– Да. И женщина, которой я в принципе-то не нужен, рядом. И я предался черной меланхолии. Убирал в шкаф реквизит, среди прочего – мундштук и длинные черные сигареты, которые она, актриса эта, вернее, ее персонаж, курила в спектакле… Убирал и думал… Когда-нибудь, через много лет, я случайно наткнусь на мундштук, сигареты… Буду, например, уходить на пенсию – и наткнусь. И вспомню. И как загрущу! – вспомнил второй собеседник и от прошлого представления о настоящем, а может быть, и тоже уже о прошлом, сокрушенно покачал головой.

– Ты мундштук потом подарил актрисе примерно с такими же словами, – не унимался первый. – Не хотел ранить себя в будущем.

– Подарил. Ей тоже было грустно, но она смеялась. Говорила, что расскажет внукам, если вспомнит все это.

– Ну и что из этого всего получилось? – хлопнул в ладоши первый собеседник.

– Мы с ней довольно долго не встречались, после того как премьеру отпраздновали. Потом выяснилось, что она беременна. Я решился… С женой мы развелись. Актрисе я сделал предложение. Тут оказалось, что я ей нисколечко не нужен. А жене нужен был. Или тоже нет… Короче, я остался один.

– Тебе никто ничего не посоветовал вовремя, – кивнул первый собеседник. – А какой совет ты дал бы сам себе тогда, если бы возможно было сейчас перенестись в прошлое?

Человек налил себе полный стакан водки, чокнулся со своим отражением в окне, выпил залпом привычные двести грамм огненной воды, шумно выдохнул воздух, потом взглянул еще раз на свое отражение и произнес:

– Не возвращаться!

Ласточка

Он называл ее Ласточкой, в то время как остальные считали ее стервой последней и недоумевали, что общего может быть между этим человеком и ею.

– Муж да жена – одна сатана, – задумчиво цедили знатоки, и на его репутацию ложилась длинная-длинная тень.

– Ну что же ты, – пожимала она плечами, – брось меня. Я твой талисман наоборот. Расстанемся – и все у тебя в жизни сразу начнет налаживаться.

Он курил, качал головой и крутил пальцем у виска.

Тем временем Ласточка продолжала дурить.

Она закатила истерику на презентации его новой книги, когда ее, юную жену писателя, не пригласили на сцену.

Она прилюдно целовалась с другим писателем, который приходился ее мужу прямым конкурентом, причем все, кто это лицезрел, сочли поцелуи чуть более чем официальными или дружескими.

Она запустила напрочь их небольшую, но некогда уютную квартиру.

– Чего ты терпишь, идиот? – поинтересовался у писателя один из приятелей. – Нафиг тебе все это?

Он хмурился, курил и крутил пальцем у виска.

Потом они отошли в тень. Про него забыли. Начались совсем тяжкие для него, уже немолодого и привыкшего быть в центре внимания, времена.

Вслед за этим грянуло безденежье.

– Ну что, Лев Николаевич, – процедила Ласточка, когда муж подал ей утром кофе в постель, – когда мы создадим бестселлер «Война и мир – 2»?

– Когда деньги будут, – хмуро ответил он, не в силах оставаться веселым и шутливым даже в разговорах с нею.

– День-ги… – задумчиво протянула она. – Сколько же тебе надо для вдохновения, Нехлюдов-Левин?

– Миллион, – буркнул он, окончательно сугрюмившись, и понес чашки на кухню.

– Мил-ли-он… – пропела она.

А через день пропала.

Его приятели крестились локтем и повторяли крылатую фразу про то, что, мол, неизвестно еще, кому повезло. Лучше, дескать, так, чем если бы он всю жизнь мучился.

Писатель с горя запил. Однако через неделю это занятие ему надоело, и он, отключив все телефоны, заперся в окончательно потерявшей облик жилого помещения квартире, поселился на диване и уставился в телевизор.

А вот его приятели телефоны не отключали. И еще через неделю начали лихорадочно названивать друг другу, спрашивая: «Ты смотришь…» – и далее называли один очень популярный телевизионный канал. Ему так и не дозвонились, но он этот канал тоже смотрел, думая, свихнулся ли или все, что он видит, – правда.

Она живее всех живых красовалась на переднем плане телевизионной картинки, отвечала на вопросы и выигрывала раз за разом.

– На кону сто тысяч рублей, – возвестил слащеватый ведущий. – Внимание, вопрос…

Через минуту она выиграла сто тысяч рублей.

– У-у-у, – выдохнули приятели писателя, – давай заканчивай, сто тысяч хватит на приличную книжицу где-нибудь в Архангельске.

Но она играла двести пятьдесят тысяч.

Следующий вопрос должен был убить ее. В прямом и переносном смысле слова. Ведущий проговаривал каждое слово, словно, будучи сладкоежкой, съедал за эклером эклер.

– Зная, чья вы супруга, думаю, что ответить на этот вопрос вам не составит труда. Так вот: в каком году на сцене лондонского театра «Амбассадор» состоялась премьера спектакля по пьесе Агаты Кристи «Мышеловка»? А) В 1951 году. Б) В 1952 году. В) В 1953 году. Г) В 1954 году…

Знать это было в принципе невозможно. Все возможные подсказки она уже использовала. Оставалось гадать. Она угадала.

– Браво! – истерически закричал ведущий тоненьким голоском и снова предложил ей закончить игру.

– Ну!!! – выдохнули у телевизоров приятели писателя.

Писатель молчал. Он только сел на своем диване и впился глазами в экран. Ему было плевать на деньги. Он понимал, что на кону сейчас гораздо большее.

Она сказала, что продолжает игру, невозмутимо улыбнулась и надела узкие стильные очки. Только он знал, что для нее это было признаком небывалого волнения и отчаяния.

Вопросы методично били в одну точку и были потрясающе неправильными с точки зрения грамматики.

– В каком воинском звании служил в армии Михаил Александрович Шолохов в годы Великой Отечественной войны? А) Сержант. Б) Лейтенант. В) Капитан. Г) Полковник.

В их пацифистской семье об армии вообще как-то не говорили.

– Дура! Откажись! – орали приятели писателя. – Две книги уже есть. На хрена ему больше? Он уже давно исписался!

Она посмотрела в экран.

– Полковник! – прошептал он, отлично понимая, что апеллирует к прошлому, – сюжет игры был записан как минимум неделю тому назад.

– Полковник! – неожиданно повторила она.

Ведущий забился в бессвязном словесном припадке.

– На кону миллион! – верещал он через минуту. – Вопрос всех вопросов. Кому из классиков принадлежат слова…

– У-хо-ди! – орали приятели писателя. – У-би-рай-ся от-ту-да…

– Лев Толстой, – ответила она через минуту.

Ведущий взвыл. На этот раз от плохо скрываемого восторга. Ответ был неверным. Она виновато улыбалась в экран. Губы ее тонко, чуть заметно дрожали.

– КРЕТИНКА!!! – орала теперь уже вся стопятидесятимиллионная страна, схватившись за свою болезную голову.

Впрочем, на самом деле кричавших было на одного меньше.

– Ласточка! – прошептал тот, который не кричал.

Потом он с отвращением выключил телевизор, встал и направился к письменному столу.

То, что станет танго

В ночном саду под гроздью зреющего манго

Максимильян танцует то, что станет танго.

Бродский «1867»

– Сигареты… Десять пачек приготовила. Хватит?

– Хватит. Да я постараюсь бросить. Два раза соскочить не смог… Сейчас, думаю получится.

…Час назад они сидели на скамеечке в парке и ели мороженое. Воинственные подростки высокомерно посматривали на него, занимающегося этим, по их мнению, не достойным мужчины делом. Она наслаждалась вишневым пломбиром, он грыз твердый рожок…

– Тушенка… Тоже десять банок.

– Больше не надо. Жрать, что ли, я сюда пришел?

– Пресная вода. Десять литров.

– Хоть залейся.

…Сутки назад они лежали в полутемной комнате, смотрели в окно и гадали, что прячется в ночном небесном рисунке облаков. И если она утверждала: «Слон!», он непременно возражал: «Тигр!». А если ему чудился самолет, она обязательно грезила кораблем…

– Хлеб… Двенадцать буханок.

– Не хлебом единым…

…Месяц назад они оказались в одной компании, и впервые увидели друг друга. Она была в малиновом костюме, настолько вызывающем, что он сказал ей об этом при всех. Она вспыхнула так, что стала ярче своего костюма. «Вот теперь хорошо!» – тут же заметил он…

– Спички!

– Да, спички обязательно. И побольше. Вдруг чего…

Второй раз подряд он ответил серьезно.

Она, почувствовав нерв, задергалась, задрожала.

…Год назад они еще не были знакомы. Он был женат, а она работала в какой-то конторе, в которой о ее существовании забыли. У него были дети, а она была свободна как ветер. Его в случае минутного опоздания на службу могли очень строго наказать, а ее отсутствия, иного двух– или даже трехдневного – просто не замечали…

– Пора уже… Думай скорее, что еще забыла глупая баба…

– Моя любимая баба.

– Твоя любимая глупая баба, – всхлипнула она.

Он обнял собеседницу.

…В прошлой жизни она была ведьмой, по крайней мере, так сочла Святая Инквизиция, и сатанинское отродье сожгли на костре во Фландрии. Он был христианским миссионером, нес Учение Христово по миру и умер от тифа двадцати семи лет от роду…

– Не плачь. Может, выкручусь. Все. Иди. Через пять минут я уже буду оч-чень занят.

– У-у-у… – по-собачьи скулила она, уткнувшись в его плечо.

Он осторожно, хоть и твердо, отстранил от себя плачущую, за руку подтащил ее к двери и вытолкнул наружу.

…В предваряющей и завершающей все пустоте они были двумя всполохами зарождающегося света, двумя составляющими будущего звука, двумя тончайшими клетками, в ощущении породившими ощущение, двумя флюидами нового аромата. Нового, потому что в пустоте все новое, все впервые, все навсегда…

С улицы раздался звук отъезжающего авто, а через минуту забухал тяжелый двигатель.

– Все, – выдохнул он, удерживая боковым зрением окно. – Поехали. Началось.

Дверь

Улица. Сильный мороз, который, может быть, лишь кажется лютым от охватившего меня озноба. Обшарпанный белый когда-то купеческий дом. Разные конторы на первом этаже слева и справа от входа. Но сегодня они мне не интересны.

Третий раз за три дня иду по лестнице на второй этаж.

Опять дверь. Коридор. В нем еще одна дверь с золоченой ручкой. Эту дверь я и не могу открыть. Эту ручку я и не могу повернуть. Стою. Прислушиваюсь. За дверью спокойные женские голоса что-то обсуждают. Их обладательницы озадачены какими-то вполне житейскими вопросами.

– Поверни ручку, зайди! – приказывает мне тихий, никому, кроме меня, не слышный голос.

Но нет. Из соседней двери появляется рыжий мужик с рыжими любопытными глазами. Я отскакиваю от своей, вернее, не своей двери и поспешно иду через коридор. Я здесь случайно. А назавтра снова стою у двери с золоченой ручкой.

В какой-то момент мне кажется, что я решился. И я поворачиваю золоченую ручку! Я! Поворачиваю! Золоченую! Ручку! О чудо! Дверь открывается, но я вижу лишь письменный стол, за которым сидит какой-то всклокоченный парень и что-то неуверенно пишет то ли на бланке, то ли не страничке, вырванной из записной книжки. Он медленно поворачивает голову, и я – о ужас! – закрываю уже приоткрытую дверь и опрометью несусь оттуда прочь.

Сейчас я снова у этой двери. Сегодня я стою там долго и не прячусь от людей, потому что решился. Окончательно решился зайти. Я поворачиваю золоченую ручку и толкаю свое тело в дверной проем…

Страхи

Шарк-шарк. Шарк-шарк. Шарк-шарк…

Тяжелым февральским вечером Одинцов разметал от снега асфальт у подъезда, потому что на дверь его однокомнатной квартиры повесили дежурную табличку. Одинцов мел-мел снег и вспоминал то, что было раньше.

Шарк… Шарк-шарк… Шарк…

В детстве он боялся, что у него умрет мама. А еще – что умрет он сам. Когда стал подростком, боялся, что умрет отец. В тревожном юношестве боялся, что ему изменит любимая девушка. Когда стал зрелым мужчиной, боялся, что от него уйдет жена, а еще – что он потеряет работу и останется в нищете. В пожилом возрасте он испугался старости. К старости он ужаснулся одиночеству и снова, как в детстве, начал бояться смерти.

Шарк-шарк. Шарк… Шарк-шарк…

Когда его били, он давал сдачи. Когда хамили, огрызался в ответ. Бывало, проигрывал в карты много денег и пил неделями. Его уважали друзья, любили женщины. Но при этом он все время чего-то боялся…

Шарк-шарк. Шарк…

Мама у него умерла так давно, что уже перестала сниться своему сыну. Отец погиб еще раньше. Первая любовь наставила ему рога. И вторая. И третья. Жена ушла, устав жить с трусом, который вдобавок и работу сразу после ее ухода потерял. Потом Одинцов нашел новую работу, но трудился там без удовольствия и за гроши. А жениться так больше и не женился. Состарился он незаметно и рано.

Шарк…

Неожиданно Одинцов подумал, что успеет еще много раз напиться крепкого чаю, прочитать десяток книг, дождется лета и будет бродить по лесу; что в августе, когда белые ночи сменятся ночами темными, он разложит на подоконнике своей холостяцкой кухни грибы, будет чистить их и смотреть в темноту на редкие огоньки звезд; он понял, что больше в этой жизни не боится ничего, почувствовал, что любит жизнь и любим жизнью, домел мостки, улыбнулся и пошел к себе – спать.

Шарк-шарк. Шарк-шарк. Шарк…

Ведьма

Ведьма была одна, и поэтому ведьма была очень злая. Соседи напоминали ей о том, что она – ведьма и что она – одна, поэтому она жестоко мстила соседям.

Пару, жившую через дорогу, Алексея и Александру, она сглазила в ноябре. Тихо мела снег и улыбалась в платок, слыша ругань, доносившуюся из окна кухни. Когда Алексей повесился, она громко засмеялась во сне и не вышла за калитку, когда через три дня Алексея выносили из дома. На Александру ведьма навела порчу через десять лет. Ведьма часто навещала высыхающую заживо женщину, приторно ойкала и качала головой, а когда мела снег, все улыбалась и улыбалась в платок. И только когда к умирающей приходил священник, отчаянно кривилась.

Уходив родителей, она принялась за детей. Однажды ведьма придумала извести их одновременно. Как раз в тот день, когда старший приехал к младшему погостить. Оба парня были взрослыми и женатыми. Старший воспитывал сына. Через месяц от младшего ушла жена. И в тот самый момент, когда он позвонил женщине и сказал, что хочет развода, старший врезался на своей машине в другую машину. Он ехал из больницы и вез домой ребенка.

Но что-то помешало ведьме. Точно так же, как несколько лет назад, когда она уже пыталась сглазить младшего – он тогда начал сильно пить, но неожиданно женился и пить перестал. И сейчас младший не развелся с женой, а старший, разбив машину, остался цел и ребенка своего спас. Ведьма, лежа в своей тесной кровати, заворочалась и заскрипела зубами.

Она еще не единожды наводила порчу на старшего и младшего сыновей Алексея и Александры. У парней происходило много всего плохого, но они каждый раз почему-то выживали.

Ведьма постарела. Она чувствовала, что стареет, и уже подумывала, кому бы передать страшный дар, полученный еще в прошлом веке в наследство от бабки, такой же ведьмы. Но перед этим нужно было закончить дело всей ее жизни. Когда сильно заболела другая соседка, тоже старуха, ведьма поздно ночью пошла к ней.

– Хочешь пожить еще немного? – спросила, наверное, ведьма.

А потом в две иноверы ведьмы навалились на младшего. Между парнями пробежала черная кошка, и старший очень редко приезжал к нему, поэтому был для ведьм недоступен. Ведьмы развели младшего с женой. Накаркали ему жизнь в таких унизительных условиях, что даже горькие пьяницы, знавшие парня, заслышав о его делах, качали головами. После этого первая ведьма в тайне от второй, нет-нет и жалевшей парня, наслала на него тоску, что не дает спать по ночам.

– Следом за отцом пойдешь! – наверное, шептала ведьма.

А младший тем временем стал молиться. Он был грамотным и выучил то, что подобает знать христианину. Ведьма только посмеивалась.

– Ничто, ничто… – стонала она, наверное.

Заслышав о том, что заболела какая-то бабка, ведьма сразу шла к ней и вовлекала ее в колдовство. Вдобавок, к ней валом повалил народ – кто отчаялся наладить дела в семье, кто заболел… Мало ли мнимых причин у человека для того, чтобы пойти к ведьме? Чуть ли не весь город вольно или невольно колдовал вместе с ней, чтобы извести молодого парня, а парень все молился и молился Богу. Вот только в церковь ходил редко и с трудом, как будто каждый раз что-то ему мешало.

Однажды парень этот выбился из сил и отчаялся. Он уже задумал выпить что-то из склянки, которая стояла у него в шкафу на кухне, но вдруг заснул, поскольку задумал выпить яд, лежа в постели без сна. И привиделась ему мать, а вернее, услышал парень голос своей матери, произнесший:

– Накрывайте на стол. Буду через час.

Парень проснулся огромным зимним днем. Светило солнце. За окном мела снег злобная маленькая старушонка.

Пасха мертвых

Стою у оградки и жду, когда угрюмый великан, одетый в невообразимый серый плащ, черную шапку-пирожок и прочее, дожжет на могиле тоненькую свечку…

Почему-то в день, именуемый Пасхой мертвых, я не подготовился внутренне к походу на кладбище. Думал просто прибраться немного на могилах, постоять, свечку пожечь да и уйти восвояси. Но не тут-то было.

– Дай на бутылку, – говорит как бы между прочим великан по имени Гена Басов.

– На бутылку не дам. Ко мне зайдешь и выпьешь… – решаю я после некоторой паузы.

Сидим с Геной Басовым за столом на кухне. Бабка Анна хлопочет у плиты. Гена мрачновато и словно впервые разглядывает свои ноги, грязные ступни с торчащими когтями. Средний палец левой ноги перебит и за ненадобностью заплетен за палец указательный.

– Я не женюсь, потому что мне хорошей невесты в городе нет, – сообщает Гена после первой рюмки и устного поминовения усопших. – Лучше буду пить вино и трахать баб.

– Сиди, трахалыцик, – осаживает его бабка. – Выпьешь, так какое от тебя траханье…

– Баба Нюра… – мечтательно говорит Гена, – не брюзжи.

– Доживи до моих лет, – ворчит старуха. – Тебе вот сколько годов?

– Я еще маленький мальчонка. Сорок восемь. Теперь вот придется тянуть до восьмидесяти, – отвечает Гена, выпив вторую. – Жить и хоронить своих товарищей. Я закопал уже многих, я закопал уже человек двести.

Пьем чай.

– Да ты не расстраивайся, бабушка, я и тебя закопаю в лучшем виде, – добродушно бурчит Гена, по-своему поняв Аннушкину ворчливость, плавно перешедшую в задумчивость.

– Так она пока не собирается, – осторожно замечаю я.

– Че не помираешь, бабка? – интересуется Гена после третьей.

– Допивай да поди, – сдержанно роняет Анна.

Гена невозмутимо пожимает плечами и, не обжигаясь, залпом пьет из кружки крепкий горячущий чай.

– Ну, радуницу отметил.

Потом он переводит взгляд на меня.

– Что тебе сказать, Саня… Пусть земля тебе будет пухом.

Поняв, что сказал не то, Гена упрямо мотает головой и побеждает-таки сумбур в мозгах, найдя правильную фразу:

– Дай тебе Бог всего, Саня…

Сказав напоследок, что он священник, одинокий бродяга и монах, Гена, поборов еще и упрямые портянки, и грязные кирзовые сапоги, уходит куда-то трудиться.

Не хватает лета

1

Невысокий, с живыми глазами, белоголовый паренек лет девяти сидел на скамеечке у магазина «Книги» и ждал, когда же, наконец, он сможет купить глобус, на который мать дала ему денег и который он так хотел видеть на своем письменном столе к первому сентября. Глобус с обозначенной на нем шестой частью суши под названием СССР.

За этим глобусом Володя пришел из соседнего городка, находящегося за пять километров от магазина «Книги», в поселок, близ которого была расположена воинская часть и в котором, вследствие этого или чего-то другого, магазины могли предложить советскому покупателю чуть более широкий ассортимент товара. Впрочем, пять километров для этого мальчугана, из которого энергия даже не била ключом, а просто разлеталась феерверками, было не расстояние. Вот сидеть и ждать полтора часа – это уже сложнее. Но если бы с кем-нибудь поболтать…

Вот тут-то и приспели два собеседника. Они были повыше Вовки, хотя и не старше его по годам. На лицо Красновский (такую фамилию носил пришедший за глобусом) выглядел взрослее подошедших к нему пацанов.

Пареньки степенно присели рядом с Вовкой на скамеечку.

– Сколько еще? – спросил первый у второго.

– Пятнадцать минут, – подсказал Вовка.

Конечно, на мальчишку, который не местный, тут можно было бы и задраться, чего, дескать, лезешь, куда не просят, но фейерверки Вовкиной энергии окутывали его защитным полем, а еще точнее, вовлекали в поле Вовкиного дружелюбия всех, кто находился в радиусе лучистых глаз Красновского.

– У-у, долго, – отозвался второй, поддержав разговор, и неожиданно для самого себя спросил у Вовки: – Тебя как звать?

– Вовка.

– А меня Мишка. А это Славка.

– Будем знакомы, – степенно молвил Вовка и, словно взрослый, крепко пожал каждому из ребят руку.

Мимо мальчишек прошла продавщица, открыла замок, вошла в магазин, но тут же закрыла дверь уже изнутри на засов.

– Ты откуда будешь? – поинтересовался у Вовки Мишка.

– Из Сокола. А вы чего такие похожие?

– А мы… Как это… Родились вместе! – улыбнулся Славка.

– Близняки! – захохотал Вовка, но вдруг сделался серьезным и даже на какие-то пару секунд грустным. – А у меня тоже сестра… была. Только я ее не помню. Мать нас вместе родила, я вот выжил, а девка нет.

– У-у, – сочувственно протянул Мишка. – Это плохо, когда умирают.

– Хочешь семечек? – предложил Вовке Мишка.

– Давай.

Пару минут ребята грызли семечки, хохотали над шуточками, которые Вовка стал отпускать в адрес продавщицы, все не открывавшей и не открывавшей магазин, болтали ногами и вообще – всячески радовались жизни.

– Кто у тебя родители? – поинтересовался у Вовки Мишка.

– Мама на заводе работает.

– А папа? – выспрашивал у нового знакомого уже Славка.

– Нет папы.

Мишка и Славка осеклись, и Вовка, которому подобные паузы были явно в тягость, сам ответил на повисший в воздухе вопрос:

– Ушел от нас. Давно уже. А у вас-то есть родители?

– Да! – засмеялся Славка. – Мама.

–.. на заводе работает, – громче Славки захохотал Мишка.

Вовка только головой покачал:

– Тоже повезло. А отец?

Смех оборвался. И Вовка, почувствовав, что задел пацанов за живое, прищурил левый глаз.

– Тоже что ли ушел?

– Нет. Он умер недавно, – пробормотал Славка и стал перевязывать шнурок на левом ботинке.

– Ему сначала ногу отрезали… – вдруг зашептал Мишка, но Славка пихнул его в бок.

Вовка подмигнул новым знакомым.

– Щас магазин откроют.

И действительно, загрохотал засов, распахнулась дверь, и пареньки бойко вошли внутрь. Славка и Мишка купили себе по альбому для рисования и по набору акварельных красок, Вовка – глобус; заняло все это вкупе с рассматриванием других, пока не доступных радостей ровно десять минут – и ребятишки бойко выкатились из магазина.

– Здорово! – восхищались Славка и Мишка глобусом, пока Вовка разглядывал альбомы и карандаши. – Нам уж такого не видать. Учительница сказала мамке, что нам в художку надо, вот мы и покупаем все для художки.

– Год глобус выпрашивал, – признался Вовка. – Думал, самому придется шар земной клеить-колотить, ан нет, раздобрилась.

– А вам папа денег не высылает? – между делом поинтересовался Мишка и получил от брата второй за короткий промежуток времени предупреждающий тычок в бок.

– Не-а, – как-то легко ответил Вовка. – Он тоже умер. И ему тоже ногу отрезали. А потом вторую стали отрезать, он и…

– А кем был твой папа? – медленно поднимая голову от глобуса, выдавил Славка.

– Военным! – гордо ответил Вовка, но тут же махнул рукой. – Через это и ушел. Я родился. Мать, понятно, со мной дома сидеть стала. А ему все танцы, кино…

Здесь в голосе Вовки почувствовались чужие интонация, и то ли от этого, то ли от чего-то другого Славка поморщился.

– В этот поселок и ушел жить, – продолжал между делом Красновский. – Я потом к нему приходил, не домой, правда, у сапожника здешнего, знакомого нашего, кантовались. Отец пряников приносил. Он уж на костылях был и без ноги. Гангрена.

– А чего домой к себе не позвал? – настороженно поинтересовался Мишка и почему-то отодвинулся от нового знакомого.

– А у него еще пятеро народилось. Да и жена его новая меня там видеть как-то не хотела, – пожал плечами Вовка и вновь прищурил левый глаз. – А у вас-то папа кем был?

– Военным, – медленно произнес Славка.

Вовка прищурил левый глаз еще сильнее.

– А фамилия ваша как?

– Красновские мы, – выдохнул Мишка.

– А где вы живете, Красновские? – поинтересовался Вовка, встав со скамейки и взяв в руки глобус.

– У почты, – хором ответили Мишка и Славка…

Вовка уходил не оборачиваясь. Пройдя шагов десять, он вдруг рванул с места в карьер и через минуту скрылся за поворотом.

Славка и Мишка переглянулись.

– Мамке будем говорить? – спросил Мишка.

Славка покрутил пальцем у виска, подхватил со скамейки альбомы, карандаши – и пошел от магазина прочь. Мишка побрел следом за братом.

Мать встретила их руганью.

– Где шляетесь? За хлебом марш! Разберут, чем я потом эту ораву кормить буду? – и она кивнула на полуторагодовалую Анютку и трехлетнего Кольку.

На руках у матери, несмотря на весь ор, мирно спала Лизавета.

Битый час Славка и Мишка отстояли в очереди, за что дома получили очередной втык:

– Где опять бродите, заброды? Полы-то мыть кто – дядя будет? Праздник ведь послезавтра. Завтра матери стирать-гладить. Когда завтра уборку разводить?

– Дак чего ты, если праздник… – взъелся было Славка, но получил увесистый подзатыльник и, глотая горькие слезы, пошел в чулан за тряпками и ведром. Мишка не отставал от брата ни на шаг.

Пока мальчуганы приводили в порядок ветхое двухкомнатное жилище в двенадцатиквартирном доме из числа тех, про которые будут говорить позже: «гулаговское жилье развитого социализма», – мать отошла. Да и сами Славка с Мишкой, почуяв громыхание кадки с мукой, пришли в лучшее расположение духа. А уж когда с кухни потянуло вкуснятиной, и вовсе возликовали.

Но как только в семье Красновских воцарились мир и согласие, как только все семь человек, включая столетнюю бабку Дуню, втиснулись за кухонный стол, на который мать ухнула тарелку с блинами, в дверь сначала позвонили, а потом уже и постучали.

– Особо непонятливым объясняю, что я брат всей этой молодежи, – заявил Вовка, сняв у порога кеды, протопав на кухню и бухнув на пол объемистый рюкзак. В руках он держал еще и авоську.

Далее Вовка высыпал из рюкзака прямо на пол тюк с одеждой, несколько кукол, взвод оловянных солдатиков, фуфайку защитного цвета и кроличью зимнюю шапку с надорванным ухом.

– А это вам, художники, – буркнул он и водрузил на кухонный стол извлеченный из авоськи глобус.

На кухне воцарилось молчание..

– Чаевничать не останусь, и не просите, – покачал головой Вовка. – Через два часа должен быть на свадьбе. Народу тьма, а одного гармониста нет. Помыться надо еще успеть. Вспотел, как…

Он всплеснул руками, круто развернулся и, не прощаясь, направился к выходу, едва не забыв у порога кеды.

На пороге Вовка остановился и буркнул не оборачиваясь:

– Картошку выкопаем, в сарае разгребусь, там добра всякого…

Он махнул рукой и вышел, плотно прикрыв за собою дверь.

2

Шура, Володина мать, и Маруся, или Муся, тетка Володина, завтракали перед работой, пили чай и разговаривали шепотом.

– Ну и парень, ну и парень, – качала головой Муся. – Я в одиннадцать ушла, еле ноги унесла. Духотища, а я еще шесть рюмок красного выпила. Ухожу – Вовка сидит да наигрывает. Полный стол пряников да конфет перед ним, а он знай шпарит.

– Ладно, в люди гож, – устало улыбнулась Шура. – Как посмотрю на него с гармошкой, так отца евонного и вспомню.

– Но! – кивнула Муся, наливая себе третью чашку. – Вчера гляди-ка, чего выкинул.

Шура потянулась тоже налить себе чаю, но отчего-то раздумала, поставила чашку на место и пару раз всхлипнула:

– Добрый какой… Я-то с ихней доброты четыре года в две смены…

Муся молча кивнула.

– А давай, Муся, мы в сарайке на выходных разберем. Шут с ним, пускай несет. Одна кровь. Распашонки надо ей отдать, там дите грудное. Вот кобель! Без ноги, а изладил напоследок!

– Но! – осадила Муся Шуру. – Не надо о покойнике.

Порешив на выходных взяться за кладовку, сестры встали из-за стола и, сполоснув посуду, пошли трудиться. Работали они в одном цеху, стояли рядом у конвейера, но в жизни виделись не очень часто и все по случаям. Вчера, например, погостить в Сокол прикатила их деревенская родственница, тоже сестра, только двоюродная. В полночь Шура и Муся вместе встретили Аннушку на автостанции, Муся даже со свадьбы мужниного брата пораньше ушла. Засиделись за чаем. Потом Муся спохватилась было, что надо идти, но в Соколе ночью шалили, и поэтому Шура умолила Муську остаться ночевать. Дома Мусю никто не ждал. Муж ее, на свадьбе у брата которого она лихо отплясывала под гармошку племянника, пару лет назад помер, а детей не дал Бог. Уложив Аннушку, Шура и Муся только к двум часам ночи дождались Вовку, хотели было отругать, но Вовка ухнул на стол кулек с конфетами, кулек с пряниками, буркнул: «Я спать» – и ушел, не дожидаясь, пока мать с теткой возьмутся за его воспитание, а те воспитывать добытчика не решились. Выпили еще по чашечке грузинского, да и отправились коротать ночь на диван в залу.

Наутро, через минуту после того, как снаружи стукнула приставленная к дверному косяку метла, в эту самую залу выбрел заспанный Вовка. Эх, и не по-детски у него трещала голова. Уговорили благодарные молодожены перед самым уходом тяпнуть стакан сладкой наливки. Теперь же во рту у гармониста было совсем не сладко. Однако, попив из чайника воды, Вовка пришел в отличное расположение духа, взял со шкафа гармошку, уселся на лежанку и начал задумчиво перебирать клавиши, вспоминая недавно услышанный в парке напев:

Как нулей монете,

Не хватает лета:

Солнечной дороги

В чьих-то рваных кедах,

Городского пляжа

С загорелым брюхом,

И навозной кучи,

Где роятся мухи;

Колокольни старой,

Без креста стоящей;

Пьяниц, беспробудно

Под кустами спящих;

Цокающих нежно

Ножек по асфальту,

И лесной прохлады,

И людского гвалта;

Всех друзей старинных,

Заплутавших где-то.

И мычит корова:

«Не хвата-ает ле-ета!»

Постепенно гармонист разошелся, и последнюю строчку спел, так хорошо передразнив корову, что громко расхохотался от удовольствия.

В залу выбрела заспанная Анна.

– О, тетя Аня, здорово! – крикнул Вовка.

– А здравствуй, Володя, – сдержанно ответила Аннушка.

Родственница Красновских была из староверов и к появлению племянника утром в одних трусах, с гармоникой в руках и на холодной лежанке отнеслась без особенного восторга.

– Тетя Аня! Чего спишь долго! Крути давай котлеты! – не унимался Вовка, которому словно шлея под хвост попала.

– Каки-таки котлеты, Вова. Не умею я котлеты крутить! – пожала плечами Аннушка.

– А не умеешь крутить, так похер ли приехала? – захохотал Вовка.

Анна поправила на голове платок, перекрестилась на угол и только после этого посмотрела на расшалившегося племянника.

– Я вот матери скажу, так узнаешь.

Вовка уже ставил на газ чайник.

– Говори, – махнул он рукой, – чего там…

– И при матери ругаешься? – поинтересовалась Аннушка, присаживаясь за стол и отыскивая в сушилке свою посуду, без которой в гости не ходила и не ездила.

– А то! Я в семье главный добытчик. У кого свадьба или юбилей – все меня за стол зовут. Вот и живем. С пряниками, с конфетами и с мясом! – делился с родственницей секретами Вовка, собирая на стол.

– С малых лет да по свадьбам, – покачала головой Аннушка, словно заново присматриваясь к племяннику.

Вовка пожал плечами. Его, кажется, заботило что-то совсем другое.

– Слышь, Анна, – буркнул Вовка.

– Чего?

– Ты матери-то… Не говори. Угу?

И кухня осветилась Аннушкиной улыбкой, пробившейся на ее пятидесятилетнем лице сквозь овраги морщин.

3

– Так вот и сказал, – вспоминала Анна, сидя за тем же столом через шестнадцать лет. – А больше я его, почитай, и не видела. Раз приезжала, дак он в армии служил. Другой – тоже где-то был. Да и третий… Не видела почему-то.

– Ой, армия, – махнула рукой Шура. – Он ведь у меня надежа и опора. Закон есть, чтоб таких не призывать. Пошла я к военкому. Так, мол, и так. А он мужик хороший, сосед наш через два дома. Слушал меня, слушал, а потом и говорит: «Шура, не пиши ты этой бумаги. Пусть призовется. Хоть два года поживешь нормально».

– А когда ты другомя приезжала, – подхватила Муся, – мы его уж лечиться отправили. Ага. Через милицию. Эл-тэ-пэ такое было. Он через два месяца домой заявился. И десять бутылок белого с собой привез!

– А чего Аннушка его третий-то раз не видела? – пожала плечами Шура.

– А вот чего, – кивнула Муська. – Он тебя тогда взял моду из дому выгонять. Когда одну, когда и со мной. Выгонит… Потом пойдет на улицу. На него девки-то уж нормальные не смотрели, дак он зацепит шлюху да и тащит ее домой.

– Да! – горестно вздохнула Шура.

– Вот. Тут слышу: идет. А ты, Аннушка, отдыхать с дороги улеглась, в зале похрапывала. Я скорей на площадку выскочила. Он уж рот открыл, а я ему: «Ш-ш! Тетка Аня спит». Вовка: «А-а, тетя Аня спит…» Смолк сразу, прошел на цыпочках к себе да и проспал до утра. Так ведь, Шура?

– Так, так, – закивала Мусина сестра. – А только с раннего с ранья убежал куда-то – и ведь не показывался больше, пока ты, Аннушка не уехала. А потом чище прежнего!

– Да, – вздохнула Аннушка и поправила на голове черный платок. – Двадцать пять лет.

– Печень, говорят, вся разложилась, – вздохнула и Муська, а Шура пару раз протяжно всхлипнула.

– Вы уж простите мне Бога ради, что на похороны не приехала, – перекрестилась Анна. – Вены мне на ногах вырезали, в больнице лежала.

– Да что ты, – обняла Анну Шура. – Сороковины-то, сама ведь знаешь, тоже какой день.

– Спать ложитесь, – скомандовала Муся. – Завтра намаетесь. Посуду сама сполосну.

Анна, как всегда, осталась в зале, на диване. Шура убрела в свою комнату. Двери в комнату Вовки были плотно прикрыты.

– Эх, одна квартира от мужика и осталась теперь, – вздохнула Шура за стенкой и тихонько заплакала.

Муся сердито загремела посудой. Анна промолчала.

– А вот что, – сказала Муся сама себе минут через десять. – Оботру-ка я пол. Когда они завтра обтереть сподобятся. Пока кладбище, пока то да се.

К полуночи прихожая не блестела, конечно, но приобрела вполне даже товарный вид.

– Молодец, Мусенька, – похвалила Вовкина тетка сама себя. – Доброе дело сделала. Этим только, наверное, заснуть не дала.

Но из залы неслось ровное похрапывание. В спальне затихли всхлипы. И Муся успокоилась. В этот-то момент и раздался звонок в дверь.

Наученная горьким опытом «горгаза», Муся не спешила ее открывать и даже смотреть в щелочку.

– Кто? – спросила она, тщетно пытаясь разглядеть хоть что-то в замочную скважину.

– Муська! – раздался в ответ глухой голос, от которого Вовкина тетка в раз онемела и обезножела. – Я нашел свое место. Спите спокойно.

Циник

Звоня ему, раз через раз я задавал один и тот же вопрос:

– Ну как, сколько «никчемных жизней» ты спас за смену?

С неизменной иронией он отвечал, что, мол, две, или одну, или спокойно проспал всю ночь на диванчике в ординаторской.

Вообще двадцать лет дежурств в отделении реанимации отшлифовали его характер.

– Ты циник, – бросил я как-то в сердцах при встрече с ним.

Он пожал плечами.

– А у нас нециники помирают быстро. Почитай, на том свете работаем.

Словно в подтверждение своих слов, он рассказывал о том, что пальцы ног при сильном обморожении обламываются, как плитка шоколада, а сердце или печень бомжа можно безо всяких усилий проткнуть пальцем.

Впрочем, справедливости ради надо сказать, что в спальне на стене у него висел довольно неуклюжий рисунок, выполненный цветными карандашами. Подарок от благодарного пациента. Художнику тогда было года три от роду. Сейчас уже, наверное, в школу ходит.

Однажды я гостил у него неделю. Он холостяковал. Жена с сыном поехали навестить родню. Днем, пока он работал, я гулял по набережной, толкался в книжных магазинах, знакомился с красивыми девушками. Вечерами мы с ним смаковали пиво с креветками и шутили о жизни. Именно так. Шутили о жизни.

Накануне моего отъезда он заявился домой вдатый и какой-то слишком уж развеселый. За стол не сел. Шатался по квартире, щелкал лентяйкой в поисках неизвестно чего на телеэкране, протяжно зевал, потом с отвращением уткнулся в какой-то медицинский журнал. Читая, оттопыривал нижнюю губу и вообще кривлялся.

– Ложись давай, – буркнул я, чувствуя, что с ним творится неладное. – Выспись. Сам до вокзала доеду. Чай не десять лет.

– Не-ет, – дурашливо протянул он, – я с тобо-ой…

На перроне мы все-таки тяпнули по пиву.

– Чего такой? – осторожно поинтересовался я.

– А! – отмахнулся он.

– Колись давай.

Он так ничего и не рассказал бы, но поезд опаздывал на полчаса.

– Парня привезли два дня назад. Вылитый младший брат. Помнишь, я вас тогда знакомил? ДТП. Черепно-мозговая. Все: и откачали, и в сознание пришел вчера. Я как раз обход делал. «Как звать-то?» – спрашиваю. «Санек». И звать так же, как брата. Я ему сказал об этом. Он почему-то обрадовался. Про мотоцикл свой спросил. «Я на гитаре, – говорит, – играю. И альбом когда-нибудь запишу». Рокер, б… Такой же дурак, как мой младший. Пошел я сегодня на работу… Яблок ему взял. Прихожу – в палате дед лежит. «А где Сашка?» – спрашиваю. «В десять утра челюсть подвязали. Через час после вашего ухода». Так-то.

Кажется, он сразу пожалел о своей откровенности и, когда я садился в поезд, болтал о том, как выглядят люди при токсическом отравлении техническим спиртом, сравнивая их с персонажами итальянских сказок.

Битый

1

– А что, уважаемый, доводилось тебе когда-нибудь быть битым? Чтобы морда всмятку? Чтобы вместо носа – деревяха? Чтобы губы в заплатах? Чтобы в ушах звенело? Чтобы дышать больно? Нет? Тогда слушай. Ты ведь, кажется, трусоват?

Я, улыбнувшись, пожал плечами. Собеседник нравился мне все больше.

2

– …Пехоте за атаку х… в сраку, медсестре за п… красную звезду. Но это потом было. А тогда – кадр этот к летчику подскочил, РГД ему в харю – нна! «Если попытаешься взлететь без пацанов, взлетишь на тот свет!»

– Успели?

– Успе-ели! И ни одного двухсотого. Черти обдолбанные были, плохо стреляли.

– И того пацана, который всех спас, сослуживцы больше не трогали?

– Ну… пока летели, все ему «спасибо, братуха». А потом все равно зачморили.

3

– …Палач у жмура карманы проверил. Прикинь, яблоко нашел.

– Съел?

– Съел. Русский человек ваще не брезгливый.

4

Мой собеседник опрокинул в себя остатки водки из стакана и, поморщившись, наколол на алюминиевую вилку подозрительный какой-то огурчик с когда-то белой тарелки.

– Чего не пьешь? – с подозрением поинтересовался он у меня. – Пей! Живот у тебя большой, значит, тело свое любишь. Пить любишь, есть… Пей! Не стесняйся.

И он сделал широкий жест рукой, словно бы рюмочная, в которой мы стояли за одним столиком, была его вотчиной. Я отхлебнул из стакана мутноватый кофе.

– Или ты чего…

– Писатель, – честно признался я. – По делам здесь. Замерз, согреться зашел. А денег не то чтобы…

– А-а! – и стоящий напротив мужичок демонически засмеялся, откинув свою бородатую голову назад. – Дгаматугкг? Или про-заек? Тогда ладно еще. А то стихи я что-то не очень.

– Прозаик, – осторожно ответил я, поняв, что попадаю в сюжет.

– Школа с медалью, университет с красным дипломом, белый билет, все дела? – прищурившись, игриво процедил он.

Я опять кивнул, однако с некоторой опаской, потому что вехи моей социализации случайные знакомые и собеседники воспринимали по-разному.

– Ну и молодец. Не барское это дело топором махать! – неожиданно поддержал меня мой новый знакомый. – Погоди-ка… Раз пошла такая пьянка…

И он пошел к кассе за водкой.

– Я так думаю. Ты – хлипковатый и трусоватый интеллигентик, – продолжил он, быстро вернувшись, но не торопясь опорожнить стакан. – Даже не прочитав ни одного твоего романа…

– Я рассказы пишу, – осторожно поправил я.

– …рассказа, я могу сказать, что эти самые рассказы твои – говно. Они о твоих внутренних метаниях, терзаниях… Короче, внутренняя мастурбация, от которой хочется блевать.

Странно, однако обидные, да просто оскорбительные слова чужого человека в камуфляжной куртке и таких же штанах (так выглядит теперь не только военная, но и рабочая одежда) не задевали меня и даже были мне интересны. Он говорил не зло. Как ни странно, он думал, что я нуждаюсь в помощи, и озадачился, каким образом лучше мне помочь.

– Хм-хм, хрен с тобой, конечно, только парень ты вроде нормальный. Но у тебя мало опыта. Жизненного. Может, призовешься на годик в армию? Я тебе сейчас все расклады открою – не пропадешь!

Я уклончиво покачал головой.

– Ну да. Фигню сморозил. – Он разозлился то ли на меня, то ли на себя, но почти сразу вернулся к размышлениям вслух. – Тебе бы походить на рукопашный бой. Я секцию тут веду. Так ты из другого города… А то – фактуру бы пощупал, подрался бы, а?

Я развел руками.

– Грохнуть тебя? Так что толку. Тебе ведь до сих пор, наверно, только поджопники давали, а ты уворачивался?

Я засмеялся, причем абсолютно искренне.

– Э-эх, мудило! Ладно. Знаю я, как тебе помочь, – и мужичок дружески, однако крепко ткнул меня кулаком в плечо. – Слушай сюда. Сейчас я тебе кое-что покажу. Условие: я могу предположить, лишь как все начнется, но чем закончится – куй его знает, товарищ майор. Ты как? Можешь и отказаться, конечно. Можешь… Но только – сколько же можно дрочить?

И рукопашник развел руками так, что я понял: если откажусь, остатки моей жизни, и правда, пройдут напрасно.

– Да, конечно, я согласен.

– Ага-га, – опять несколько глумливо и на этот раз недобро рассмеялся человек в камуфляже.

Обитатели соседнего столика, трое мордоворотов в кожаных куртках, не очень дружелюбно посмотрели на нас. Но мой сосед не удостоил их ответным взглядом. То ли обидевшись, то ли по какой-то другой причине они почти тотчас же вышли из рюмочной.

– Эх, знал бы ты, под чем подписываешься. Ну, лады. Слушай сюда. Сейчас я бахну, – бородач показал мне на стакан. – Посидим, помолчим минутку. Потом сразу пойдем на улицу. Дальше действуй по своему усмотрению, на сколько сил хватит.

– Все?

Мужик кивнул, поднял стакан и даже произнес тост:

– Живы будем – не помрем, а помрем, и куй с ним. Далее в ход пошел последний огурчик. Бородач лукаво посмотрел на меня:

– Знаешь, что главное в танке?

– Что? – с искренним интересом осведомился я.

– Не бздеть.

5

– Пошли, – скомандовал он ровно через минуту.

И мы пошли.

Для начала странная пара – долговязый и сутулый и невысокий и кряжистый типы – покинула пределы рюмочной.

Мы остановились у входа, на оббитых ступеньках. Здесь было чуть чище и пахло чуть лучше, чем внутри. Метрах в двадцати от крыльца раздавалось лошадиное ржание. Там перекуривали наши давешние недоброжелательные соседи.

– Дальше не ходи, – приказал мой новый и все более таинственный знакомый.

Я обескураженно пожал плечами, но мужичок в камуфляже уже шел вразвалочку к курящей компании.

– Это что еще за х… в говне? – раздалось со стороны амбалов.

Они даже перестали смеяться. Двое из троих запулили хапчики в сторону крыльца (ну и в мою тоже). Третий сигарету не выбросил, а лишь вынул из губ, держа за фильтр большим и указательным пальцем левой полусогнутой руки. Затем прочистил горло, смачно харкнул прямо под ноги вплотную подошедшему к нему рукопашнику. Снова засунул сигарету в губы.

Мой знакомец остановился на краю мутноватой лужи в выбоине бетонных плит и в глубокой задумчивости уставился на желто-зеленый плевок под ногами.

– Сказать, мля, нечего? – поинтересовался курящий.

– Вот… Из-за этого-то все и происходит, – грустно пробормотал камуфляжный мужичок, удрученно качая головой.

– Че сказал? – хором рявкнули двое без сигарет.

– Я говорю: из-за таких, как вы, русских и называют свиньями! – громко и внятно произнес камуфляжный.

Возникла неловкая, но короткая пауза.

Мордоворот, стоящий по центру, выплюнул сигарету, которая, задев куртку возмутителя спокойствия, упала в лужу и зашипела, а потом так же легко опрокинул в лужу и самого возмутителя почти незримым ударом кулака.

– Че скажешь? – поинтересовались бугаи, стоящие по краям мордоворота, у камуфляжного, который лежал в воде, пуская кровавые пузыри.

– Вали отсюда, – приказал мне центровой.

Я заскочил обратно в рюмочную, подождал тридцать секунд, а потом снова приоткрыл дверь.

– …раз на раз, – тут же донеслось до меня.

Бородатый с трудом, но вставал на ноги.

– Ты че, не слышал про Жбана? – делая боксерскую стойку, орал центровой.

– Не слышал, – меланхолически и шепеляво ответил бородатый. – Мало ли чудаков…

Жбан взревел и вторично положил бородатого в лужу.

Крайние дернулись, но Жбан остановил их властным жестом.

– Ща я сам его отхерачу.

– Бить не умеешь, пидарас, – еще более шепеляво пробормотал бородатый из лужи.

Жбан взревел и всем своим немалым весом обрушился на моего знакомого.

Его спутники наклонились к луже, словно снимали происходящее на камеру.

После десятка ударов бородатый что-то промычал.

– Че сказал? – остановил в воздухе свою руку Жбан.

– Гвардейский восемьдесят первый полк! – едва внятно забулькал бородатый.

Жбан с тоненьким визгом обрушил на него свою пудовую руку.

Я ринулся к кассе и потребовал:

– Срочно вызовите милицию! Человека убивают!

Кассирша невозмутимо и не торопясь пошла в подсобку.

Я резко выдохнул и выбежал на улицу.

– О! – словно обрадовались мне двое, оттаскивавшие Жбана от моего бородатого знакомого. – Забирай его, и валите оба отсюда!

Я кивнул и стал поднимать тело в камуфляже из лужи, которая стала мутно-красной.

– Живой? – походя, спросил я.

Бородач с трудом разлепил глаза и пожал плечами:

– Живой. А что мне сделается? – скорее угадал я по его распухшим губам, чем услышал.

Жбан рванулся, но кореша крепко, уже по-настоящему держали его за плечи.

– Всё, валите-валите, – уже совсем миролюбиво сказал один из них.

А второй так и просто дружески хлопнул меня по плечу.

– Так! Никто никуда не валит, – раздалось у нас за спиной. – Лейтенант Бобриков. Ваши документы.

6

Появившиеся вслед за Бобриковым из простецкой, но с мигалкой буханки другие люди в форме несколько уравновесили ситуацию.

Мордовороты были выше бородатого, но одной с ним комплекции. Я был выше мордоворотов, но гораздо дохлее их и бородатого. Бойцы были выше меня и здоровее мордоворотов.

– Документы, – уже гораздо категоричнее потребовал Бобриков.

Мы потянулись к карманам.

Мой паспорт блюстители порядка пролистали невнимательно и недоуменно. Вообще на протяжении практически всего нашего знакомства они меня игнорировали, что, однако, нисколько не обидело рассказчика.

А вот на документ бородатого – мужчины в форме посмотрели куда как с большим интересом.

– Ого! – воскликнул Бобриков, листая книжечку в коричневой обложке. – Когда угораздило?

– В самом начале, – прохамкал кроваво-бородатый.

– Эх! – ностальгически воскликнул Бобриков, взяв в руки еще три коричневые книжечки. – Прямо праздник какой-то получается. А вы давно с юга?

– Вторая кампания, – пробубнил за всех Жбан, массируя при этом костяшки левой руки.

– Ну дак чего, парни, – пожал плечами Бобриков. – Может, тогда и всё? Встретились ветераны – разошлись ветераны.

– Да конечно всё, – промычал мой знакомец.

– Не будешь подавать? – дружелюбно спросил у него Бобриков.

– А на что тут подавать-то? – пожав плечами, уже более внятно удивился потерпевший. – До слез не натыкал, дрищ.

– Ты, ссссука! – Жбан, растолкав патруль, рванулся к нему и положил бородатого в лужу третий раз.

И снова возникла неловкая пауза. На этот раз совсем короткая.

– На хер пошли отсюда вы, оба, – зло прошипел Бобриков бородатому и мне, пока его подчиненные легко, словно большие мягкие игрушки, закидывали троицу наших давешних соседей в «буханку».

7

– Извини, братуха, – весело и заговорщицки шепелявил бородатый, пока мы скорым шагом выходили из злополучного закутка к рюмочной. – Не могу без встряски. Семья, дети, работа – но пару раз в год надо. Просто НАДО!

Выйдя на проспект, мы остановились. Я перевел дыхание, бородач размазал по лицу кровь, подтекавшую из рассеченной брови.

– Слушай, отведи душу. Вернись, глянь, что там, а?

Я нехотя поплелся назад.

Забегая вперед, скажу, что бородатый не дождался меня. Видимо, возвращение к рюмочной было нужнее мне, чем ему.

8

Смеркалось. Издали я увидел, что салон машины освещен изнутри. До меня донеслись звуки, напоминавшие о роли мужчины во время предпраздничной уборки. В окне мелькали руки с дубинками.

Димка Лебедь

– Димка Лебедь умер как герой. Он вытолкнул из-под колес автобуса своего ребенка и был убит страшным ударом железного механизма прямо в грудную клетку. Ребро Лебедя, сломавшееся от этого удара, пронзило ему сердце…

– Не знаю, не знаю, – качает головою мой сегодняшний собеседник. – Я слышал совсем другую интерпретацию этой истории. Лебедь был просто пьян. Очень пьян, как обычно. А его смерть раздули и, как это называется…

– Мифологизировали, – подсказал я.

– Во-во! – поднял мой собеседник указательный палец вверх. – А для меня он был просто Лебедушкой. Худеньким, беззащитным. Его били старшие ребята – и оттого он стал злым…

Димку Лебедя мы боялись и особенно не скрывали этого друг от друга. Бояться Лебедя было не стыдно. Он был большим. Позже я перерос его на несколько сантиметров, но все равно – для меня он остается большим.

Впервые я увидел его, когда он гнал по школьному коридору на скейте. Огромный парень размером с крепкого фактурного мужика-спортсмена. Такое тело досталось ему от природы. Насколько я помню, Лебедь никогда ничем физическим не занимался в системе. Но парень он был, повторюсь, здоровый и красивый. Девки просто вешались от него.

Лебедь первый раз обратил на меня внимание, когда мне было четырнадцать лет. Он сказал мне, что у меня дурацкий ремень, и стал сшибать у нашей компании мелочь на пиво:

– Давайте бабки ваши вонючие.

Мы дали ему деньги, но не все. Лебедь не стал заводиться:

– Остальное ссыпьте себе в жопу.

Но когда мы поступили в училище, всё несколько изменилось. На первой дискотеке Лебедь выспросил у меня, когда я вышел на крыльцо глотнуть свежего воздуха, как меня зовут, сколько мне лет, на какое отделение я поступил. Вообще странно, однако он выделил меня из толпы однокурсников. Он вообще не трогал перваков. Так, гонял за пивом. Но не меня. Вот старшим – тем от него доставалось, и доставалось хорошо.

Притом, что на Лебедя вешались девки, в любви ему почему-то не везло. У него были очень красивые подруги, рослые, фигуристые, под стать ему самому, однако что-то каждый раз не срасталось, и даже на девчонке, которая честно ждала его из армии, Лебедь не женился.

С армии начались его проблемы с законом. Серьезные проблемы. (Не буду тут говорить о мелочах вроде постановки на учет в детской комнате милиции и условки за юношескую драку с увечьями.) Лебедь не вернулся в свою в/ч из отпуска, куда-то свалил на два месяца, его искали, нашли, но дело замяли. Он дослужил пару месяцев в другой части и демобилизовался. На дворе стояли девяностые. Прятали Лебедя здоровые сельские парни, которые вступили на тропу войны с законом. Но называть их бандитами как-то не поворачивается язык. Да и погибли они все в течение двух пятилеток. Лебедь последним ушел. Но когда он вернулся из армии, то вернулся уже не водилой и не в БАТМ.

Потом мы встретились с ним на похоронах общего знакомого. Разговорились. Выяснилось, что отцы наши одинаково и примерно в одно время ушли из жизни. Выяснилось также, что Лебедь знал об этом и меня что-то вроде… Нет, не опекал, а просто не трогал именно по причине нашей биографической похожести. Хотя, что вроде бы может быть общего между сельским учителем и сельским парнем, вступившим на тропу войны с законом?

Впрочем, из числа сельских парней, вступивших на тропу войны с законом, Лебедь вышел. Образумился ли он, или так сложились обстоятельства – не знаю. Перед тем как завязать с криминалом, Лебедь снова куда-то пропал, потом вернулся и стал помогать матери. Но образ жизни трудового человека, пусть и частного предпринимателя, Лебедь примерял на себя с трудом и часто напивался.

Однажды мы с Лебедем напились вместе. Дело было летом, на берегу. Я заснул на только что просмоленной лодке и убил новый пиджак. Таким образом я отметил свое поступление в аспирантуру. Лебедя помню смутно. Помню, что он меня хвалил, потом метелил кого-то. Потом на что-то обиделся и ушел.

После этого мы выпивали еще пару раз. Потом я взялся за ум, а Лебедь – тоже взялся, но ненадолго. Однако просветления у него были – пить он прекращал. В этом я уверен. Я видел, как Лебедь развозил на семейном «каблучке» по городу продукты. Он сам мне рассказывал, что выходит из запоя, отъедаясь мороженым и зачитываясь Стивеном Кингом.

Но Лебедь слетал с катушек, и слетал часто. Последний раз я видел его в начале зимы 2006 года. Лебедь был датым. Я шел на уроки. Мы обнялись:

– Как я рад тебя видеть! Как же я рад тебя видеть! – сказал он, качая своей красивой статной мужской головой; в морозный день Лебедь был без шапки, и я увидел, что волосы его были такими же густыми, как раньше, но зубы поредели изрядно. – Деньги есть?

– Неа.

Димка Лебедь махнул рукой и еще раз обнял меня.

– Братишка, господи, как же я рад тебя видеть!

ТРОИЦА

Лев Львович

Стоял терпкий майский вечер. Легкий ветер, играя с густым табачным дымом, одновременно ласково обдувал лица стоявших на крыльце мужчин с сигаретами. Почему-то мы молчали. Действительно, говорить от полноты жизни просто не хотелось.

Физрук Володя завел было ленивый разговор про рыбалку, но вдруг осекся на полуслове, махнул рукой и вдохнул обновленный воздух всей своей широкой гимнастической грудью.

Львович неожиданно повернулся ко мне.

– Сань, а хочешь, я тебе песню одну сыграю?

Он был битый-перебитый жизнью – Львович. За пару лет до этого перекура у него погибла в аварии дочь. Еще раньше – умерла жена. Лет десять между этими событиями он беспробудно пил, а потом резко бросил. Жил бедно – вместе с сыном, невесткой и внуком. В свободное от уроков время мастерил из дерева мебель. Мы с ним и не общались-то особенно. Здоровались, перебрасывались парой слов. Помню, он рассказывал однажды, как во время службы в армии пошел в самоход и провалился в канализационный люк. Ругал последними словами двоечников, причем в глаза. И вообще – мог так припечатать словом, что с ним в принципиальных вопросах предпочитали не связываться.

Львович дорабатывал до пенсии последнюю неделю.

Пока мы шли к его маленькому музыкальному кабинету, я заново присматривался к своему спутнику. За десять лет нашего знакомства Львович как-то потускнел, поблек. Одевался в стиле то ли тридцатых, то ли сороковых. К мешковатому пиджаку и странным черным брюкам прилагались до блеска начищенные кирзовые сапоги. Говорили, что раньше он был красив, замечательно хорош собою.

– Максим Перепелица! – говорили пожилые преподавательницы и почему-то протяжно вздыхали при этом.

Мы зашли в кабинет. Львович довольно свойски кивнул мне на стул.

– Садись.

Потом он взял в руки старый, зеленый, местами оббитый и вытертый до белизны баян.

– Вот послушай. Эту песню я еще в музыкальном училище написал. Перед армией. Потом забыл про нее. А сейчас вот вспомнил почему-то. Слушай.

На меня накатила жестокая летняя полночь.

Кто-то смотрит в окно, кто-то разные песни поет.

Вот я снова один, и никто не придет мне на помощь…

На Сергеева, 10 сегодня никто не живет…

Две минуты назад вдаль умчался последний автобус.

Врут, что легче тому, кто на раз нити прошлого рвет.

На меня косо смотрит какой-то нетрезвый оболтус…

На Сергеева, 10 сегодня никто не живет.

Вновь иду по протоптанной милой дорожке,

Где гуляли вдвоем мы, и птицы нас звали в полет.

Ну вернись на чуть-чуть, ну вернись хоть еще на немножко…

На Сергеева, 10 сегодня никто не живет…

Я не самый тонкий знаток музыки. В мою душу, пока Львович играл, негромко напевая ничем не примечательные слова, залихватски встряхивая время от времени седой гривой, врезались две темы. Щемящая печаль, разрезающая душу напополам, и молодецкая удаль, которая отбрасывала грусть-тоску прочь. Но печаль возвращалась, густой вязкой волной покрывая разухабистую молодость. И так до бесконечности.

Устав, Львович оборвал мелодию.

– Вот. Не знаю, почему сейчас вспомнилось.

– Здорово, – развел я руками. – По-моему, это классика.

– Спасибо, – хлопнул меня по плечу Львович.

Через минуту я вышел из музыкальной кабинки. После этого я не видел Львовича несколько лет, а только слышал о нем. Говорили, что на пенсии он руководил хором, потом бросил самодеятельность, опять запил, шатался по городу, занимая полтинники и сотни.

Встретились мы только сегодня, через семь лет после премьеры той песни, которую, как выяснилось, никто, кроме меня, не слышал. Я вошел в здание своего колледжа и вздрогнул, столкнувшись с женщинами в черных платках. Нашу столовую во внеучебное время сдают в аренду, и, когда в спортзале девчонки и мальчишки режутся в волейбол, за стенкой, бывает, поздравляют юбиляров. А сегодня поминали усопшего. Льва Львовича. Но не того, о котором я рассказал, а его сына.

Когда я, отведя пару, сдавал ключи от кабинета, музыкант стоял у вахты, тяжело опершись о застекленную будку.

– Мои соболезнования, Лев Львович, – скупо обронил я, пожав ему руку, и придержал другой рукою локоть.

– Здравствуй, Саша, – приветливо кивнул мне Львович так, как будто мы не виделись всего пару дней.

На крыльце я закурил сигарету и, пока затягивался терпким дымом, отчетливо вспомнил окончание песни Льва Львовича. Странно, однако на этот раз пришли слова, тогда как мелодию песни я забыл напрочь:

На Сергеева, 10 сегодня задернуты шторы,

И забыт на шкафу незаконченный твой натюрморт,

И закрыто окно, что манило меня, словно вора…

На Сергеева, 10 сегодня никто не живет.

Эй, таксист, дам на лапу – ну сколько захочешь,

Ты лишь только домчи, на полкорпуса выйди вперед!

Но качает старик головой: «Не судьба, мой хороший»…

На Сергеева, 10 сегодня никто не живет.

А потом? А потом перекрасили стены

И сменили таблички. Был август. Светлел небосвод.

Начиналось другое кино, но как часто я слышу рефреном:

На Сергеева, 10 сегодня никто не живет.

Стоял май, но в этом мае над весенней землей разверзлись небесные хляби. Я докурил сигарету и, раскрыв зонт, спустился с крыльца, твердо зная, что назавтра пойду вверх по этим же ступенькам.

Смерть Милы Йовович

Страшный сон приснился алкоголику Тимофееву, который в сотый раз пытался завязать и не пил уже вторые сутки.

Он шел по улице карнавального города. Какого? Непонятно.

Была весна. То самое время, когда снег становится тяжелым, рыхлым и много опасных мест, где под тоненькими корочками темного непрозрачного льда бездны холодной и грязной воды.

Навстречу попадались самые разные ряженые: проститутки, братья-пьяницы, другие сомнительные личности, о роде занятий которых нетрудно было догадаться…

Из окон голые женщины с огромными налитыми грудями махали ему руками и кричали непристойности, вызывавшие у Тимофеева желания, в которых не было ничего человеческого…

– Ты кто? Почему так плохо одет?..

Он стоял в колодце двора каких-то девятиэтажных домов. На него с подозрением смотрел неприятный и неопрятный старик.

– Я? Я здесь случайно оказался. Это город…

– Это не твой город.

– Ну, не мой, так не мой…

И он полез вверх по сугробу от этого страшного старика. Сугроб оказался дутым, и Тимофеев провалился в воду по грудь.

Старик гнусно заблеял, показывая коричневатые пеньки зубов, тыча в него пальцем, крича:

– Смотрите! Скорее смотрите на этого идиота!

Он выбрался из воды и в ужасе бросился прочь, пытаясь вновь выбежать на веселую улицу с полуголыми девицами, но все глубже увязал в трущобах многоэтажек. И ряженые были другими: на смену потешным клоунам пришли карлики, уроды, лилипуты, визгливые голоса которых вселяли в Тимофеева ужас. Он упал на ближайшую скамейку и в страхе закрыл голову руками.

А когда Тимофеев открыл глаза, было уже утро. Противно светило солнце. Потом его закрыло лицо милиционера, нависшее над проснувшимся человеком. Тимофеев сел, потом встал и оглядел себя. На нем были драные фиолетовые спортивки, ботинки с отвалившимися каблуками и грязный, рваный на рукавах пиджак. Милиционер долго и внушительно смотрел на него, а потом сказал отрывисто:

– Убирайся откуда пришел.

…Тимофеев закричал и в ужасе проснулся.

Он находился в гостинице. Была глубокая ночь. Рядом спала жена, и он прижался к ней, стараясь раствориться в спокойном тепле, исходившем от ее тела. Но забытье не приходило. Чувствовался какой-то недовес, который надо было забить мощным и ложным. Он сел на постели, подобрал с пола пачку сигарет, вытянул одну, выкурил в три затяжки, так же прибил вторую и третью, а потом стремительно прижался к жене и снова провалился в кошмар…

…На этот раз он ехал домой, в поезде. Странно: в его родном городе не было железнодорожной станции, а между тем поезд следовал именно прямо в К…

И вот поезд дернулся, как в судороге, и замер. Тимофеев вышел из пустого вагона и сразу увидел вдали пятиэтажные дома.

– Это же не мой город… Это же не К… – громко сказал он.

Другие пассажиры, бесшумно двигавшиеся по перрону, не обращали на него никакого внимания.

И он пошел по улицам, пытаясь увидеть в них черты знакомого пространства. Но ничего не получалось.

Внезапно раздалась громкая музыка, и он понял, что вновь невольно приехал на карнавал.

Тимофеев в который раз оказался на той самой улице. Чья-то злая рука сорвала украшения с домов. И настолько грязными были люди, попадавшиеся навстречу, что складывалось впечатление, будто всех их эта же злая рука искупала в зловонной болотной жиже.

Он остановился у какого-то двухэтажного дома. Остановился, потому что почувствовал: здесь есть глубокий подвал, в котором скрывается нечто… Злой клоун с желтым лицом толкнул его в плечо:

– Чего тебе надо здесь?

– Я хочу пройти внутрь, но у меня нет денег на билет.

Клоун отвратительно захохотал:

– Это не проблема, если ты действительно хочешь попасть внутрь этого старого-старого дома.

А потом он мерзко завизжал, как пушинку, подхватил Тимофеева и с чудовищной силой швырнул в дверной проем. Тимофеев обо что-то ударился головой и на пару минут потерял сознание. А когда открыл, то обнаружил, что находится не то в каком-то цехе, не то на цирковой арене. Неожиданно он отметил, что стало тихо, абсолютно тихо. И в этой тишине раздался негромкий болезненный голос, полный страдания и печали:

– Так погибла югославская поэтесса Мила Йовович!..

А потом чудовищные механизмы цеха-арены заработали. Под потолком в клетке возник человек. Он душераздирающе кричал, клетка снижалась, и только когда она оказалась прямо напротив Тимофеева, тот увидел, что голого человека втягивает в основание клетки, причем вниз головой. Человек извивается как червь и уже не кричит, а с клетки на пол валится дерьмо.

Тимофеев в ужасе закричал и очнулся. На этот раз окончательно. Начинался новый день страданий…

– Ты чего?

Это жена. Проснулась, полная жизни и сил. Не понимала она тимофеевских проблем. Просто не понимала, как абсолютно нормальный в отношениях с алкоголем человек.

– Ничего. Приснилось.

– Такое может быть. Врач сказал. Это глюк алкогольный на выходе.

– Да. Пойду сигарет куплю.

– Смотри только.

– Нет. Все уже. Пора завязывать.

Он натянул футболку, джинсы, чмокнул жену и, не умываясь, вышел из гостиничного номера. В голове крутилось имя – Мила Йовович…

…Тимофеев вернулся в гостиницу, изрядно продрогнув. Стянул дубленку, чмокнул дочку Маша облегченно вздохнула:

– Я уж заволновалась…

Минуточку, какая Маша, какая дочка и какая дубленка?

Да ладно. Хватит уже про Милу Йовович, и про карнавальный город, и про огромный окровавленный топор, и про отрубленную ногу в красном носке, которую кудрявый мужик в вельветовой майке натирал на стиральной доске…

Седьмая тема

Отрывки из протокола педагогического совета

№… от 2 июня 2004 года

Директор.

Начнем.

Уважаемые коллеги! Мы собрались сегодня по поводу вопиющего нарушения дисциплины, морально-этических и законодательных норм сразу двумя людьми: учеником одиннадцатого класса… выпускником, так сказать, нашего учебного заведения Белозеровым Юрием Алексеевичем и преподавателем, тоже так сказать, литературы Дружниковым Кузьмой Прокопьевичем.

О сложившейся ситуации нам расскажет завуч, Ксения Феофановна Бондарчук.

Завуч.

Уважаемые коллеги!

За тридцать лет работы в школе я впервые столкнулась с подобным вопиющим фактом. Все было: голодные обмороки, голодовки преподавателей, эпилептические припадки, рукоприкладство, чего скрывать… В 1984-м году. Вы этот случай помните. Особенно вы, Владимир Игнатьевич. Но такой грязи, какая вылилась на наши головы вчера, такой мерзости…

И мы допустили это в стенах школы, учреждения, дающего детям путевку в жизнь, несущего уголовную ответственность за их безопасность.

Ближе к делу.

1 июня сего года в выпускных классах одиннадцать «а» и одиннадцать «бэ» проводилось традиционное экзаменационное сочинение. Уроки преподавателем Дружниковым в течение шести лет – ровно столько мы терпим этого… человека – в одном из этих двух классов – одиннадцать бэ – велись таким образом, что учащиеся не были в состоянии раскрыть шесть из предложенных семи тем и накинулись на последнюю. Позволю себе огласить весь список: 1. Роль А. С. Пушкина в русской литературе. 2. Женская судьба как русская песня. (По пьесе А. Н. Островского «Гроза».) 3. Диалектика души и диалектика характера в романе Л. Н. Толстого «Война и мир». 4. Максим Горький – буревестник революции? 5. Русский характер в изображении «военной прозы» 1941–1945 гг. (1 произведение по выбору). 6. «Тихая моя родина…» (Тема малой родины в лирике одного из поэтов 20 в.) 7. Человек, которого я уважаю. (По произведениям русской литературы или жизненным впечатлениям.)

Итак, как я уже сказала, все накинулись на последнюю тему. Ее раскрытие, на мой взгляд, хотя я и не литератор, требует большего жизненного опыта, чем тот, который «нажит» к 17 годам в наше мирное время. Естественно, сочинения получились плохими. В плане грамотности сейчас, к сожалению, можно пользоваться словарями и другими лишними на экзамене книгами. Но содержание-то не спишешь. Хотя лучше бы и списали.

Одна пятерка, три четверки, двадцать пять троек в одиннадцать бэ. И вот. Белозеров и его шедевр.

Для сравнения – шесть пятерок, тринадцать четверок, одиннадцать троек в одиннадцать а. И ни одной неудовлетворительной оценки.

Директор.

Спасибо, Ксения Феофановна.

Давайте объективно разберемся в сложившейся ситуации.

С вами, Кузьма Прокопьевич, мы поговорим в последнюю очередь. Как вы себя чувствуете? Что-то вы сегодня на себя не очень похожи, не в своей тарелке, что ли?

А пока слово предоставляется председателю секции русистов Изольде Карловне Ивановой.

Председатель секции русистов.

Шесть лет назад в наш коллектив пришел Кузьма Прокопьевич Дружников. Пришел, заочно окончив педагогический университет. Ну, что за птица такая – заочник – мы уже проходили и не раз. Класс им доверь, а сами пишут с ошибками, в элементарной фактографии путаются, работы проверить толком не могут… Короче, за одну ставку вкалываешь за двоих. Но на безрыбье и рак рыба. Взяли.

Уроки мне так специально ставили в первый год, что я на каждом его уроке присутствовала. Прямо по ходу занятия приходилось вставать, вмешиваться, поправлять… Словом, мука. Ну у меня же семья. Год, так сказать, корректировала, а потом отступилась. Имел место некоторый прогресс. Некоторый… И времена другие наступили – не так все стало строго. Да. И вот к чему это привело. Да еще и образ жизни.

Прения.

– Не будем переходить на личное.

– Не будем, но если человек кодированный, то у него начинаются некоторые изменения личности. Это давно уже известно. А если девять раз…

– Изольда Карловна!

– Все. Умолкаю.

Директор.

Интересно выяснить мнение учащихся. Галина Борисовна, пригласите, пожалуйста, ученицу одиннадцатого «а» класса Александру Попугаеву.

Сашенька, не волнуйтесь, пожалуйста, и присядьте. Мы собрались здесь все, чтобы обсудить некоторые проблемы. Поведайте нам о некоторых случаях на уроках преподавателя Дружникова, ну, о тех, что вы уже мне рассказывали. Ради… аллаха, ничего не бойтесь и не таите. Это для вашей же пользы.

Прения.

– На алгебре вам за это двоек ставить никто не будет.

– Ну, мне даже как-то неловко…

– Говорите, говорите… Чувствуйте себя как дома. Ха-ха!

Александра Попугаева.

Ну, нам сразу Кузьма Прокопьевич понравился. Потому что он не такой совсем, как все. Но от него, я помню, перегаром часто пахло, и его вообще выгнать хотели. А потом он стал снова нормальным. Ну вот.

Все началось с Толстого. Я тут тетрадочку взяла даже. Вот смотрите, я читаю:

«Писатель Толстой родился в 1798 году. Он не обладал от рождения какими-то изрядными способностями. Был трусом. Не любил своих братьев и сестер. Часто жаловался на них маме. Отцу было не до сына. Он пил запоями, приводил в дом женщин…» и так далее.

Ну, мне это показалось странным, и я показала это бабушке. Она тоже учителем русского и литературы работала. Ну, ей «скорую» потом вызывали.

Потом она мне в учебнике показала… и что он родился на самом деле в 1828-м, и что мама у него рано умерла, а отец был примерным семьянином, и про выдающиеся умственные способности…

Сказала, что жаловаться не будет, а чтобы я подошла к Кузьме Прокопьевичу и выяснила. «Всё, – говорит, – теперь по-другому в школе».

Я и показала. А он мне говорит: «Саша, мне надо с вами поговорить. Подойдите после уроков».

Я подошла. Все из класса вышли, а он говорит: «Ты веришь в спиритизм? Я неделю назад общался с духом графа Толстого, он мне рассказал…» И все такое прочее.

А еще он, если в неделю шесть уроков, по литературе говорит урока три, а три просто болтает или анекдоты рассказывает. И гитару часто приносил.

Аудитория.

Не припомните анекдота какого-нибудь?

– Ну, про суть. Ему к слову пришлось. «Суть романа „Отцы и дети“»… Потом засмеялся и рассказывает. «Приходит Петька к Василию Иванычу и спрашивает: что такое суть? А он и говорит, что есть в Австралии животные не животные, птицы не птицы, называются – страусы. Они яйца в песок прячут. „А при чем здесь суть?“ – „А суть они, Петька, тоже в песок“».

Прения.

– Ха-ха-ха!

– Владимир Игнатьевич! Вы, хоть и физкультуру преподаете, держите себя в руках!

Александра Попугаева.

– А еще он рассказывал, как ходил на охоту на зайца, и у него кончилися патроны, и он схватил зайца и загрыз его зубами. Потому что он на войне в Афганистане был разведчиком, и его духи боялись, потому что он их загрызал. И называли его «красный койот». И за него вознаграждение сто тысяч долларов, и поэтому он здесь скрывается.

Прения.

– Белобилетчик!

– Владимир Игнатьевич!

– Я-то два года в Афгане…

– Особистом…

– Семен Семеныч!

– Извините, Саша. Вы что-то еще можете нам сказать?

Александра Попугаева.

Да. Он на девочек с девятого класса мерзко смотрел. Вызовет к доске, сам к противоположной стене отойдет и пялится. Или весной, когда тепло и в блузках ходят, усадит на зачете за первую парту и заглядывает туда.

Прения.

– Ну, у тебя-то там смотреть особо не на что…

– Вы что-то сказали? Нет? Не перебивайте, пожалуйста.

– A y меня все. Только он еще рассказывал, что у него за годы учебы было триста женщин.

– Гарем Степана Гуслякова…

– Да кто все время бубнит?!

– Спасибо, Александра, можете идти. Вы дали нам очень ценную информацию.

– Тетрадочку оставить? У меня тут записано…

– Да, конечно. Всего наилучшего.

Директор.

Продолжим.

Таков, к сожалению, моральный облик нашего учителя.

Биографии трех Толстых, Салтыкова-Щедрина, Некрасова и Достоевского для него не различимы. Есенина у него убили, Маяковского тоже.

Но оставим пока Кузьму Прокопьевича.

Обратная сторона этой, так сказать, медали – Юрий Белозеров.

Слово классному руководителю. Пожалуйста, Элеонора Модестовна.

Классный руководитель.

Белозеров Юрий Алексеевич. Тысяча восемьсот… простите! Тысяча девятьсот восемьдесят пятого года рождения. Русский. Уроженец деревни Т… нашего района. Семья не благополучная. Там он и окончил начальную школу. Окончил, не научившись толком ни читать, ни писать, ни считать. Не один у нас такой Кузьма Прокопьевич.

В третьем классе городской психолог сделал по нему заключение – «олигофрения степени дебильности». Определили на индивидуальное обучение, но школа наша взяла его на поруки. В качестве эксперимента, плоды которого мы сейчас пожинаем.

Я тут собрала его «ранние литературные опыты». Вот изложение – «Люблю велики»: «Люблю велики, очень люблю. Кататься люблю, разбирать. Ездить на дальние расстояния…» Три привода в детскую комнату за кражу велосипедов. Подельник старших ребят в интернате. Воровали, разбирали и продавали.

Или об убитом котенке. Так: «приходит он ко мне под одеяло и греет», – нет, что-то не то. Ага, вот: «Мы играли с ним в цирк, и он случайно упал в туйялет. И больше я его не видел».

Дальше – больше. Появление на новогодней дискотеке в седьмом классе в нетрезвом состоянии. Подозрение в мужеложстве по отношению к младшекласснику в восьмом. Застали во время занятий групповым сексом с девочками в десятом. Причем снимали это на камеру. И драка во время футбольной игры в одиннадцатом. С нанесением тяжких телесных повреждений учителю физкультуры… Ну, понятно кому.

Прения.

– Бутылкой по голове, гад!

– Владимир Игнатьевич, я буду вынужден вас удалить…

– Молчу, молчу.

– Продолжайте, пожалуйста, Элеонора Модестовна.

– А этого мало? Это же патологическая личность! Могу добавить! Публичное оскорбление классного руководителя в словесной и физической форме. Но об этом я рассказывать не могу…

– Эмоции, слезы. Успокойтесь, пожалуйста, Элеонора Модестовна.

– Я с-спокойна. На педсовете присутствует мать… Белозерова. Дайте ей слово.

– Пожалуйста… э-э-э…

– Анна Ивановна.

– Анна Ивановна, пожалуйста!

Анна Ивановна Белозерова.

– Люди добрые!

– Немедленно встаньте! Этого еще не хватало! Девятнадцатый век! Крепостное право!

– Люди добрые! Простите вы меня, ради Христа! И его простите, Каина!

Я ко всему понятлива. Весь он тут у вас испаскудился. А ведь был! Ю-у-ра!

Да ведь он слова доброго не слыхал отроду! Язык поганый! Характер козлиный!

Да его дед за характер козлиный да за язык помело десять лет Беломорканал строил! Да ведь и отец-то его в эти десять лет рестантом изделался! Да и помер в тюрьме! А дед, старый хрыч, и до сих пор небо коптит да статейки в районку пописыват про воровство в колхозе. Как бельмо на глазу у всех! Ни пензии, ни здоровья, один гонор!

Да меня, дуру, черт дернул по бабьей глупости за вора выйти!

Уйду я сторожить сельсовет, а антихрист мой возьмет Юрку да меньшую Аленку да и заставляет их консервным ножом картошку чистить. Или спиртягу с ним пить. А отказываются – бьет смертным боем. Юрка как-то из дому убежал и три ночи в лесу жил. В четыре-то года.

А дед проходит как-то мимо дома, да и заглянул, а как увидел – шальным сделался. В избу заскочил, топор схватил. И осталась я снова вдовой. А он на старости лет еще пять годов дрова под Котласом пилил.

А Юрке как буквы учить было? Он коров пас и работал за мужика. А потом я его с дебильностью в район отправила. А больше я его, сердешного, только летом и видела, да и то изредка. Я отделилась, с новым мужиком живу, а он все у деда. Худой дед-то. Врачи сказали, помрет не сегодня завтра.

А что с дебильностью в район уехал, правильно и сделал. Аленке вон шестнадцать, а уж вся спилась и двух выблядков…

Директор.

Спасибо, достаточно.

Галина Борисовна, пригласите, пожалуйста, Белозерова.

– Ну здравствуй, Юра. И что ты нам скажешь по поводу всего случившегося? Что же ты молчишь перед всеми и голову опустил?

– Што молчишь, аспид? Подними свое лицико да посмотри в морды учителям! Али в штаны наложил?

Юрий Белозеров.

Кто, …, наложил?

Директор.

– Ш-ш-ш!.. Мамаша!..

Юра! Выйди с мамой в коридор и ждите решения педсовета!

Директор.

Как видите, Белозеров вряд ли может что-то объяснить нам внятно. Обратимся, так сказать, к каноническому тексту, ставшему, м-м-м, камнем преткноовения и яблоком раздора.

Изольда Карловна, огласите, пожалуйста!

– Я… прошу прощения, что…

– Аллах с вами, не оправдывайтесь и не смущайтесь. Читайте.

– Хорошо. Читаю. С купюрами.

(Сочинение прилагается.)

Аттестационное сочинение ученика одиннадцатого бэ класса… Белозерова Юрия Алексеевича. Тема: «Человек, которого я уважаю».

Изо всево пределоженного выбираю я тему седьмую как более мне близкую.

А чево не первую не вторую не третью спросите?

А не хочу. И не согласен.

В меня отчим в четыре года кружку спиртяги залил, так я этого г… тьфу. Кроме одного разу потом. А тут в кажный год чего-нибудь. Вон у меня дед заорал на отчима не быть тому, и топором… И у Шикспирова там мужик так орет. А если б его дед не умудохал дак его бы мамка отравила бы. Заместо спирту ацитону бы подсунула. Она уж раз пыталась. А снова бы не получилась, он бы ей придушил и девку бы. И все золотой мужик у простых людей выглядел. Все как у нас.

Про Катьку и говорить в приличном месте не надо. Прошмандовка она и есть прошмандовка. У меня вон сестра прошмандовка так я про нее и не говорю никому хоть и жалость имею. Умный человек один правда и тогда нашелся и сказал: дура. Не то что паралитик. Так его же дураком и выставили. Такая песня. А если там до случки не дошло извиняюсь вам виднее. Может просто пощупал или чего по мелочи так это не считается. У меня отчим так говорит. Я то не читал. Поди и пьюшка еще. У меня вон Аленка была как из сказки а теперь пьюшка и прошмандовка. Оно обычно друг за другом. Сначала пьет потом сучит.

А что утопилась обратно дура. Ну и что что ты запил? Вон Прокопич как запьет закадируется и топится не собирается потому не дурак. А она дура. И прошмандовка. И пьюшка наверно. Была.

Или про тюрьму. У меня дед вон отчима затюкал и я это видел. Ничего такого страшного. Сеструха испугалась а я молодцом. А дед тоже. Хряпнул и пошел рюкзак собирать. И вернулся через пять лет как из магазина пришел только охромел и руки дрожат. Могучий был человечище. Это щас с дивана в гроб шагнуть не может. А он и раньше сидел. На него одна гнида маляву накатала его друг с детства Синюшкин. Он ево можно сказать у соседей вынянчил а потом они бабку не поделили. Он деду: Гитлер. А дед ему не Гитлер а Шварцнегер… или кажись Шикльгрубер. Ну и шикнули в грубер за девичью фамилию. Десяти лет из-за войны не вышло. Дак там этих Родек туча сидела. Они в свое время в семнадцатом и молодых красивых баб хренакали не говоря про мужиков стариков и детей. И я так думаю все из-за того Родьона. Овца паршивая стадо портит.

А я и сам физруку бутылкой стукнул. Стекло разбил и шесть порезов сделал. Но про это в пятой теме.

Кому кому да не ему об русском характере писать. Сам свалил когда жареным запахло и писал в борделе о своих похождениях. Писал бы про Буратину и баста.

В этом рассказе про который Кузьма рассказывал ни слова правды. Вот взять моего деда. Каким он чудом в штрафбат в сорок первом нарисовался о том он один знает но не говорит. А я знаю. Он когото там задушил из урок и сам как урка шел. Вот и попал.

Дак я ему когда эту историю рассказал он смеялся до слез. Морда говорит згорела а глаза ни-ни. А уж когда про мамкину оплошность рассказал что сына не признала он конечно не смеялся но матюгался крепко.

У нас говорит случай был. Жена была медсестрой а мужик командиром в разведке. Ну и взяли фрицы их группу. И сожгли. Дак она из шести головешек сразу свою признала. А так врать настоящее баловство. А про верность дак бабка Наталья пока дед сидел с этим стукачом Синюшкиным снюхалась и ребенка с ним прижила. А его на войне убили. А дед когда по полной домой вернулся бабку отмудохал но стал с ней жить. И мамка моя на самом деле Синюшкина кровь а дедкино только воспитание. А у него своих детей изза чегото быть не могло. Но про такие случаи Прокопич не рассказывал.

За Горького горько. Какой талант! Про город диавола желтого мне пондравилось. Это я даже читал. Потому мы на уроке русского упражнение делали из этой книги. В аккурат как у нас в деревне через пару дней после Дня Победы только контейнеров нет. И про бомжей интересно. От бичуганы!

У одного галюны у другого трясуны мокрушник да Лука этот (небудем утачнять каков). Ято знаю чего они там с Анной шептались. Не бывает у бичуганов жалостливых а такие еще страшнее потому ненормальные. Одна правда мужик с бодуна вздернулся. Обычное дело.

А такто герои ево житковаты. Уж нашто Катька прошмандовка но ево эта Изегриль настоящая шалава стерьва и шлюха. Хоть и не пьющая. Дак это уже болезнь. Потому прошмандовка хоть место свое занает и без претензии а эта. Ой говорить нехоца!

Рубцова я неочень. Нам Кузьма и кассету включал с тихой этой родиной. А какая она тихая? Вон у нас в деревне. Поставил Фрол пилораму и пилит в три смены. Вся тишина. И топ да топ скоро по пустыне будет.

Вернемся к нашим баранам.

Кого я уважаю.

За мои шесть лет здесь меня все преследуют неудачи. Мне сразу здесь пондравилось потому кормят, тепло, печки топить не надо и за водой ходить весело и интересно, концерты опять же и КВН дак это вобще прикол.

Ноя же еще на людей гляжу. А люди что?

Директору про русский характер рассказы писать. Ксения эта тормозит а чтоб не заметили орет только но ко мне как к отстающему в разитии с уважением и за руку бы здоровалась если бы была мужиком. А была бы военным ходила бы в генералах. В карательных.

Ну, какая Изольда Иванова – это как я Белинзгаузен.

Ято знаю. У нее батюшкато был истинный ариец. Может они и с дедом пересекались под Сталинградом. Может дед его ивплен притаранил. Хотя врядли. Дед бы его поди в распыл пустил.

А вот физрук фашист современный. Я в Афгане, я в Афгане… Ага. Это как при деде загрядотряды были, так и тут. Оформлял солдатиков руководитель патриотического клуба. У нас в деревне Витя Камрад есть. Так его так дедушки замудохали что он к духам сбежал и за них год воевал пока его наши в плен не взяли. Рассказывал он про эти особых.

Ну так ты если руководитель то и играй в футбол нормально. Ведь ему гол пропустишь пять а не пропустишь два. А толкается как Тайсон. Он Тайсон я Кличко. Но яж приемами не владею. А битым быть немогу. Ну и…

А они меня мазурики пасут можно сказать с моего появления здесь. Они думают как: им надо меня на чемто повязать и на поводке держать. И на чем повязали твари?

Просыпаюсь я ночью. Слышу плачут. Кто? Валерка первоклассник. В их заж… ске даже начальной школы нету. Жалостно так. Мамка, мамка.

Одно дело когда парень по мамке тоскуя плачет и заснуть не может. Другое дело когда вобче не спит и под утро. Хреново это может кончиться.

Как парня успокоить? Валерка?

Чи-и-во?

Залезай ко мне под одеяло.

Парнень залез прижался и заснул как убитый.

Я почему так сделал. Нас когда меня или мамку отчим исмызгает мы таким макаром бывало душу личили.

Я вот краем глаза только заметил когда Валерка под одеяло залезал что кто то в спальне вроде на другой бок повернулся.

А с утреца вызывают меня к директору и давай. Полумужичье. Жалко я тогда на язык не такой был. Смолчал. И обвинений их иудских не принял канешно.

А к тому времени оне уже твердили что я алкаш. От не видели они алкашей. Кроме Прокопича.

Дело было так. Иду я на дицькотеку. В брюках и белой рубахи. А месные ханурики из гопы бухают у крыльца. Десантник наш туда не суеца когда дежурит а там много чего происходит. Вино жрут. Дерутся. Не по серьезному правда. Здесь никто и не видел как по настоящему дерутся. Я и то пару раз в деревне видал. Раз на ножах да раз на топорах. Уже после отчима.

Ну вот. Иду. Стоят. Пятеро. Чуйствую не просто так.

Э, фраерок, подойди.

А куда денешся с подводной лодки? Тут убежишь в интернат придут.

Вотьте полтинник. Вишь я сигарету закурил? Когда докурю стой здесь с бутылкой. Пшел. Чирк.

Нунеудивил прямо сказать. Домагазина рукой подать. А что нидадут дак я еще в четыре года продавщицу в сельпо уламывать научился. Но на душе неприятно. И чуйтвую што это еще не все. И задумал я комедию.

Он сигарету еще до половины докурил а яуш тут как тут.

Молодец говорит. А сам то фраер. Пахан в стороне стоит. А этот вроде экзамин здает. Положил он мне руку на плечо и спрашивает кто твой хозяин?

Ну мы иэто проходили и нираз. Скажешь ты. Он скажет громче и полным ответом. И доведут тебя датово што будешь ты в полный голос орать при людях что ты мой хозяин. И это будеть означать конец тебе как мужику. У нас фшколе человек пять таких опущиных было. А уже народ кругом собрался.

А я и говорю што тот мой хозяин кто зараз из горла и без закуси засосет этот фаныч. Он и стормози пару секунд. А иногда пара секунд может жизни стоить. Получил я раз по морди приготовился ко фтарому. Смотрю пахан иво заруку взял игаварит негромко. Своли. Потом мне. Ну чего раз ты такой идейный пей сам. Или заказывай сибе гроб. И не дай бог зблеванешь. Сожрать заставлю.

Эх пахан пахан. Напугал ты ежа голой ж… Не знал ты моего отчима. Даже дед на него удивлялся и только рукой махал когда выпивал он кряду восемь стаканов двестиграммовых вадяры и шел по деревне искать с кем помахаца.

Бутылку я ту засосал и даже рукавом не занюхал. Громко рыгнул и спросил а еще есть?

Пахан хлопнул меня по плечу и сказал свободен. Будеж жить спокойно. А потом сказал фраеру. Я водки хочу. А тот сказал. У меня бабла нема. А пахан на него посмотрел и он пошел в школу трясти кого либо. Потом я хреновато помню. Нарисовался физрук потом меня ктото вел потом я фсежи блевал пот забором потом заснул. А с утреца понятно что.

Или вот с девками. Они ж у нас все кроме трех прошмандовки. Хлебом не корми дай на тачке с хахалем поездить хоть на запорожце. А любишь кататься люби и валяца.

А в школе стали самоуправление налаживать. И назначили меня в пресклуб. Ну я сходил туда пару раз. Кому я там нужен? Там все умные. И сняли они без моиво участия на камеру новости про будни нашей школы. Потом на перемене в актовом зале всем показывали все хвалили и в облась отправили. А новости тьфу. Ни одного хорошего человека я там не видел. А и хороших людей то унас я да Кузьма. Да и тот в прошетшем времени.

А тут я фильм посмотрел по телевизору Калина красная. И мне Машка коия не прошмандовка а хорошая девочка только кривая на один глаз расказала что тот мужик который урку откинутого играет сам и придумал и снял это кино. И он простой из народа. Навроде меня. И задумал я новости снять которые на самом деле были. Про б… во. Камеру у Сереги Скворцов а выпросил он хоть и родители комерсанты но парень наредкость нормальный.

Дальше надо было шалав наших уломать. И я им навесил что будем снимать комедию навроде американского пирога. С элементами еротики. А элементами были они. Ято не еротика. Ято в трусах был они тоже в одних трусах но без ливчиков. А мне зачем ливчик?

Ну сняли. Проста подурачились. Я да четыре швабры. Минут пять всего и было.

А пресклубом обратно Изольда руководит. Я и вручил ее касету с важным видом. Но новостей моих не показали и все выставили на посмешище мое.

А выгнать они меня и не могли и не хотели. Взяли они меня в пятом классе на поруки и на истязание.

И вот заходит он в пятом классе на урок литературы Кузьма Прокопич мой учител. Под глазом у него бланж руки дрожат перегаром прет за версту. На душе както сразу стало тепло и подомашнему когда в детсве отчим пробухается с дедом помириться и мы сидим и чай пьем.

И гонит он пургу. Сашка потом говорила что в учебниках все было нетак написано. Но главное неэто. Он анекдоты рассказывал обостяться. И на гитаре играл не как наш Колька. Да как заорет. На хрена ж вы ботик потопили. Душа как гармошка развернется и свернется. И рассказывал все про жизнь. Если на первый взгляд врал безбожно. А он на самом деле про других рассказывал от своего лица.

И спрашивает он в седьмом классе. Кто на выходные свободен. Приглашаю ко мне хорошо потрудиться и хорошо отдохнуть. Ну все кто что. А я да.

И копали мы картошку. Он тогда просто один жил с мамкой а она болела. Всю жизнь переговорили. Я себя на сто лет старше его почуйтвовал потому он о жизни судил по книжкам а я о жизни сужу по жизни. Но я понял что мужик он хороший и бухает иногда потомучто чтото есть у него такое в душе больное от рождения. Ну может он начал исза этого а потом уже бухал как все.

Онто и вытащил меня насцену после того случая с новостями.

Сидели мы с ним у нево в гостях и смотрели по видику фильм с Дастином Хофмановым про комика. Как он про сэкс рассказывал со сцены а все ржали. Я и говорю жидко. Еслиб я там был они бы все померли. Кузьма и говорит. А ты придумай и напиши на листочке. Только никому не показывай. А прошто писать? Я тибе тему дам. Какую.

Тут он подумал и говорит. Моя деревня. Я ну ладно.

Вернулся в интернат. Всех выгнал из классной комнаты истал писать. А наутро ему показал. Он примне прочитал и говорит. А оставим все как есть. – Рискнем Юра? – А фиг ли нам почти красивым. – Кто не рискует тот не пьет шампанское. Тут я подумал что емуэто в любом случае не светит. Ну я ж знал что он читать будет илишний раз там не загибал вобче старался покультурному.

Было это двадцать девятого марта. А первого опреля коцерт. Ну юморина наша. И я втопил так втопил. Всю ночь не спал в классной комнате репетировал нянечку два раза чуть не послал чесно признаюсь иизвеняюсь потому зря.

И вот концерт. Ну там молодые учителя чето фукнули. Старшие классы. Потом КВН. Потом Кузьма песню спел про дырочку в левом боку у ежика. И вот выхожу я. И втопил. Про деревню там продицькатеки. Минуту все вобче молчали. Потом так стали хлопать и орать что я думал актовый зал разнесут.

Дальше больше. Стали меня на районные мероприятия приглашать. Раз воблась ездил. Мне сам Михаил Евдокимов руку пожал и грамоту вручил.

А недавно поцаполись мы с Кузьмой. Покрупному. Изза Рубцова этого пропойцы.

Читал я на концерте монолог про русскую литературу. Ну и проехался по букету.

И все. Ни здрасьте ни досвиданья. Ни здорово нипока. Ну и пошел ты в ж… хронь. Знаю я вас хроней. Хронь он и есть хронь. Как бухает дирмо дирмом а как прабухается иконы с него пиши. Вот вы спрашеваете кого я уважаю. Себя. Нескромно? А порабы уж исибя уважать, нидовать втаптывать в грязь.

Есть у меня одно призвание и отчизна – сцена. И буду я служить ей.

В культпросвет училище мне Евдокимов поможет поступить. Обещал. Подамся к нему в Сибирь. Может, не выгонит. Он сейчас человек большой. И все еще хороший. Если вы сочтете нужным снизить мне оценку до двух баллов буду искать училище культуры, куда можно поступить с девятью классами образования. Ваш аттестат и медали не относятся к числу моих смысложизненных ценностей.

Не ваш и без уважения – Юрий Белозеров

Выписка решения педагогического совета

Путем голосования – «за» – 25 человек, «против» – 24 человека с учетом общественной значимости работы ученика 11 «б» класса Ю. А. Белозерова поставить ему за экзаменационное сочинение оценки: содержание – «3» («удовлетворительно»), грамотность – «2» («неудовлетворительно») и предоставить возможность для исправления второй оценки в форме диктанта.

Багратион

1

Придурок из соседнего дома засветил в меня обломком кирпича. А все из-за чего? Из-за моего благого намерения. Ведь не знал же он, что сегодня, ровно в шестнадцать ноль-ноль у него в троллейбусе сопрут сотовый? Не знал. А я знал. И повторил ему об этом раз двадцать. Но если бы не моя природная ловкость и грация, валяться мне на помойке.

Зовут меня, кстати, Василий Тусий Александр Мария Елена Багратион-Иванов. И здесь нужно сделать некоторые пояснения для особо непонятливых.

Детство мое протекало в атмосфере любви и благополучия. Матушка моя, персидская кошка Муся, отличалась богобоязненным миролюбивым нравом, с детства привила мне чистоплотность и уважение к старшим. Папенька, сиамский кот Туся, нраву был не столь миролюбивого, имел приключения на стороне, за что был неоднократно бит и дран соседскими котами, и, окровавленный, пристыженный, жаждущий покоя, любви и уважения, возвращался в лоно семьи.

В отличие от своего бедового мужа, матушка хранила супружескую верность, хотя имела возможность по воле беспринципных хозяев скрестить свои гены сразу с несколькими породистыми особями. Но здесь миролюбие моей матушки заканчивалось, и начинались ее длинные острые когти. Папенька ее по-своему очень любил и был ей искренне благодарен за бесконечное ее всепрощение и блюдение семейного очага.

Забыл сказать. Жили мы с хозяевами на окраине железнодорожной станции Н… Мимо нашего дома часто, громыхая и противно гудя, проходили поезда, которых я панически боялся, и поэтому из дома дальше двора – ни-ни. Эта привычка сохранилась у меня до сих пор, именно благодаря ей я и не погиб во младенчестве.

Я, конечно, мог бы погибнуть и раньше, эдак на следующий день после рождения, но, в сравнении со своими пятью братиками и сестричками, оказался самым живучим и активным на уровне подсознания, конечно, по Фрейду. Так произошел мой естественный отбор на горе мамы, безразличие папы и хозяев.

И вот как-то днем, когда я мирно дремал на руках у соседской девочки, которая приходила со мной играть, пришли они. Звали их Ленка и Сашка, и суждено мне было стать их сыном, а им моими родителями. Вношу ясность. Те, кто родили – родители, те, кто воспитывали – тоже. На равных правах. Всех люблю, даже Сашку.

Вот. Я к тому времени проснулся, побежал на кухню, под присмотром мамы сходил в туалет и поел супика и уже самостоятельно уставился на гостей. А глаза у меня болыпи-и-е! Персидские. Сам же я черный, и если мыть меня хорошим шампунем для осветленных волос хотя бы раз в две недели, то черный до рыжеватости.

Гостями были опухший небритый мужик лет тридцати и молодая хорошенькая женщина, почти девочка, как та, которая приходила со мной играть и гладила по животику (моя маленькая слабость). Вот поэтому Лена – как я понял – мне очень понравилась, а Сашка – все называли его как-то по-другому – понравился, но не очень, почти что не понравился.

Потом мне надоело на них смотреть, и я стал бегать по кухне за бабочкой. Бегал и бегал, а они сидели за столом. А потом… Сердце мое обливается кровью при этом воспоминании.

Потом они засунули меня, маленького и суетливого в этом, как мне тогда показалось, вселенском переполохе, в сумку, умно и грустно посмотрела на меня маменька, а папаши дома, как всегда, не было, и покинул я навсегда отчий дом.

2

До шести месяцев Сашка и Ленка были уверены, что я – девочка, и брали они кошечку. Маме хотелось чистенького и влюбленного в хозяев существа, и она почему-то ошибочно полагала, что на такие чувства способны только представительницы противоположного мне пола.

А потом новые мои родители удивлялись сложностям моего характера. Руки Лены в течение первых трех месяцев нашей совместной жизни напоминали замысловатый графический рисунок, выполненный красным ластиком. Но вы меня-то поймите. Если мужчине благородного происхождения и правильной сексуальной ориентации ежедневно твердить: «Девочка моя!», от этого может развиться психоз.

До чего дошло: Сашка, придурок, звонил в ветлечебницу:

– Можно моей кошечке спиральку вставить?

Хорошо еще, что ему ответили:

– После первых родов.

Но этого-то мои благоверные от меня не дождутся!

Когда исполнилось мне четыре месяца и оформление моих, так сказать, органов приняло определенный характер, бабушка, как будто заново приглядываясь ко мне, вдруг задумчиво произнесла:

– Вот это яйца!

Семейный совет поставил на повестку дня вопрос о моем переименовании. Сашка настаивал на «Багратионе», бабушка на «Ваське», Ленка заняла нейтралитет. Сошлись на том, чтобы на испанский манер (учитывая мою благородную кровь) присвоить мне составное имя (для гостей), а в семейном кругу именовать меня Василием (по причине нашего давнего и близкого знакомства).

И вот теперь, глядя, как я гордо и задумчиво смотрю на него, Сашка часто говорит одно и то же:

– Васко да Гама! Василий Темный! Василий Блаженный! Василий Сталин! Василий Теркин! Васисуалий Лоханкин!

И бальзам льется мне на душу от этих (кроме последнего) имен.

3

Любите поэзию? Удивились! И не стыдно? Не стыдно думать о кошках, что они существа какого-то низшего порядка?

Я поэзию просто обожаю. В восприятии ее мне помогает мой опухший папа. Когда нежно любимая и люто терроризируемая мной мамочка сидит на диване долгими зимними вечерами и отгадывает свои дурацкие кроссворды, папа читает ей стихи.

Скажу вам, что мои приоритеты, к сожалению, находятся в стороне от отечественной поэзии. Попрошу не воспринимать слово «отечественная» с иронией. Торжественно заявляю, что я – Василий Тусий Александр Мария Елена Багратион-Иванов – гражданин Российской Федерации. И пусть вас не смущает отсутствие паспорта. Вот у многих моих, так сказать, человекоподобных земляков и паспорт есть, а русскими их назвать ну никак нельзя.

Так вот. Мало кто из русских поэтов (исключением является, пожалуй, автор стихотворения «Кот и лодыри») сказал о нашем племени доброе слово. Вот, например, Есенин.

Поэт, что сказать. И не зря за томик его стихов многих из племени человеческого как моих пятерых братиков и сестричек… или как меня во младенчестве – в сумку… Но чего же он на кошек-то напустился? Судите сами: «Из кота того сделали шапку, и ее износил мой дед», или «В кошачьем сердце нет следа…», или «Шапку из кошки на лоб нахлобучив…» Предпочитал классик писать хорошо про этих… лизоблюдов: «Дай, Джим, на счастье лапу мне!..» Тьфу!

Уважаю я Киплинга! Вот человечище был! Вдумайтесь: «Нет, – промурлыкала Багира, – этого нельзя. Если вы будете сыты, вы можете опять взбеситься. Недаром вы зоветесь Свободным Народом. Вы дрались за свободу, и она ваша. Ешьте ее, о волки!»

Если бы я родился девочкой, то откликался бы только на это великое имя – Багира!

И сам я не избежал поэтических опытов. Правда, талант мой находится, так сказать, в стадии становления. Позвольте процитировать начатое мной, но не законченное стихотворение:

ЧЕРНЫЕ КОШКИ

Черная кошка – знак добра,

Если кругом бледные люди.

Она приходит ко мне с утра,

Нового дня моего прелюдия.

Тихо мурлычет: «Пора вставать!

Времени у нас не очень-то много.

Сам же писал: „Успеть сказать!“ —

Так что пора, дорогой, в дорогу».

– Этого просто не может быть!

Муза! Зачем ты в обличье этом?

В час, когда волки не могут выть,

Ты снизошла навестить поэта.

Стой! Но к чему маскарад такой?

Та, кто должна быть моей отдушиной,

Является без десяти пять утра

В виде твари самой бездушной.

Кошки… «В их сердце нет следа…»

Это Есенин сказал про женщин.

Кошки любят большие дома.

Ну и себя, дорогих, не меньше…

– Глупый! – мурлыканье мне в ответ. —

Это был голос души отчаянной.

Кошки друг другу дают завет —

Не увлекаться никем нечаянно.

А если уж любят, то навсегда.

Что им рассеянные или жадные ласки?

Да, они любят большие дома

И, к сожалению, не верят в сказки…

Вот на этом месте я пока закончил. Жаль почитать некому. Хотя зачастила в последнее время к нам во двор одна прелюбопытная, надо сказать, особа. Но это уже отдельный разговор.

4

Особа эта была рыжая с белой грудкой. По словам Сашки, она является дочерью Мурзика, который жил здесь до меня (о нем в свою очередь) и проживает в доме напротив.

При первом ее робком и осторожном появлении на нашем дворе сердце мое трепетно дрогнуло. Сказать, что она была первой представительницей прекрасного пола, которую я здесь увидел, значило бы ничего не сказать. Не сочтите мои слова нескромными, но я пользуюсь бешеным успехом у женщин. И не столько по причине своей изысканной экзотической внешности (люди в таких случаях говорят: «мужчина кавказской национальности»), сколько благодаря интеллекту, который, в отличие от хромосом местных так называемых самцов: Петек, Васек, Мурзиков, Барсиков, Трофимов и прочей шушеры – усвоен моими восточными генами.

Дам, кои каждый вечер собирались у моего крыльца, я не обижал, вежливо играл с ними в догонялки, давал себя обнюхать (только не слишком сильно), но и не более. Все эти Мурки, Пушинки, Муськи и прочее, честно говоря, вызывают у меня легкую брезгливость. Ну, они походили-походили и перестали. Сочли, наверное, что я слишком молод или тяжко болен.

Да, я молод! Но это молодость гения! Я еще отрок! Но Гайдар же командовал полком в четырнадцать лет и беляков в прорубях топил!

Кстати, не могу умолчать, что с Мурзиками-Барсиками у меня имел место один очень неприятный инцидент. Пришлось мне как-то тут для отмазки пококетничать с… Муськой, что ли? Да. Ну я, признаюсь, слегка увлекся. Вдруг слышу: от калитки раздается громкая и внятная нецензурная брань, отборная донельзя. Поворачиваю голову – идет… Васька, кажется. Этакий ободранный помойный дегенерат. Идет и шипит мне: «…проклятый! Щас я тя мочить буду!» Но меня голыми руками не возьмешь! Я уже собрался было показать ему парочку Туськиных (родитель мой) приемов… Но он ни по каким не по правилам вдруг попытался съездить мне когтями по глазам. Замашки уголовника!

Голову я отвернул, но клок шерсти он, подлец, мне выдрал и ухо рассек. Пришлось изнурять противника бегом. А тут мамочка выскочила на крыльцо, и я решил не искушать судьбу. Игнорируя его подлые оскорбления, я прыгнул к маме на ручки и излил ей всю свою слезную скорбь непонятой и растоптанной толпой души поэта.

А потом и появилась она. Роман наш проходил очень лирично. Она не донимала меня знойными устремлениями, а подолгу сидела напротив крыльца, на заборном столбике, слушала мои стихи, мечты, мечтала вместе со мной. Мамочка выносила нам какие-то лакомства, мы ели их и пьянели без валерьяны и мяты.

Но… Нашей любви не суждено было жить вечно. Во время одних наших посиделок через двор, якобы случайно и даже извинившись, пробежала эта самая гнусная Муська. Я и не обратил на это обстоятельство внимания, и через полчаса мы разошлись. А на следующий вечер во время ужина я услышал чудовищный вопль. Когда мы с мамой вышли на крыльцо, то увидели чудовищную картину: мостки у дома были заляпаны кровью, и в одной из лужиц виднелся клок рыжей шерсти.

Больше я никогда не видел свою возлюбленную.

5

Сашку надо было приводить в чувство. Где это видано? Каждый день за обедом, за ужином, за сараем и за баней он поглощает в огромных количествах какую-то вонючую жидкость. И сам потом воняет. В прямом и переносном смысле. Мамочка тоже, все хи-хи – ха-ха! А он, когда выпьет, добрый такой, все меня на руки берет и тискает. А я ору и вырываюсь. Воняет от него этой дрянью. А когда пара часов пройдет, он сам начинает вонять и нудеть: то не так, это не так!.. Меня и засранцем обзывает. Ну, было пару раз в период адаптации к новой среде обитания. Ну, может, чуть-чуть почаще.

А еще от него пахнет смертью. И никто, кроме меня, не чувствует этого запаха. Сегодня утром он встал, небритый, опухший (как всегда), пошарил под кроватью, достал бутылку, пару глотков отпил и потянулся ко мне: «Багрик мой ненаглядный!» И тут я взвыл и опрометью бросился из комнаты. От него так пахнуло замогильным холодом!

И вечером я обличил его. Когда задумчивая и чем-то расстроенная мамочка села на кровать, я торжествующе выкатил оттуда бутылку. Был скандал. Мамочка кричала и плакала, а потом ходила по дому и вытаскивала еще и еще бутылки, початые, полные и пустые. Сашка сидел на стуле, угрюмо глядя в пол.

6

Сашка лежит на диване. В руку у него воткнута иголка, из иголки идет трубка, трубка уходит в банку, подвешенную к карнизу, из банки по трубке в иголку и дальше в руку что-то бежит. Я с молчаливым укором лежу на животе несчастного. От него ничем не пахнет. Исходит от него чувство глубокого уныния. Стихов не читает. Так его пытают уже неделю, но пытка хорошая, толковая.

Мамочка напевает на кухне. Слезаю с Сашки. Поправили мужика. Завтра вроде на пытку в другое место поведут и пытать будут по-другому. Пропал бы ты без меня, батько.

Так, что там мама? Все тип-топ. К вечеру будут блины. Времени четыре. Пора встречать бабушку. Она приедет на машине через пять минут.

Не встретить бабушку для меня хуже, чем маршалу пропустить парад на Красной площади. Выхожу на крыльцо, прыгаю на столбик. Ага. Вот уже скрипят тормоза. Бабушка выходит из машины, которую все называют: «служебная». Заметила. Так. Смертельный номер. Прыжок из-под купола цирка без парашюта. Со столбика на столбик…

Бум.

Не получилось. Не знаком с Куклачевым и его питомцами.

– Васенька, мой ангел!

Идет! Идет моя королева! Посмотри, как я умею!

– Молодец!

Знаю, знаю моя прелесть! А что ты мне вкусненького принесла?

– Так… Это тебе…

Спа-си-бо!

– А это Мухтарчику соседскому…

Хрена.

– Мя-а-а-а-у-а-у-а-у!

– Васенька, это же булка черствая!

– У-а-а-у-а-а-у!

– Ешь, ешь, жадненький ты мой!

Уф, какая гадость. Давлюсь, но ем. А кто там смотрит такими голодными глазами? Пес смердячий! Вот, диктатор, палач, предатель и лизоблюд, вот, смотри, как новое и прогрессивное ест кусок, который раньше принадлежал тебе. Смотри! Дальше это будет происходить все чаще!

А сейчас полакомимся вкусненьким.

7

По ночам этот дом наполняется другими людьми. Под светом луны сидит за кухонным столом и смотрит в окно какой-то добрый полный старикан, хлопочет у печи маленькая бабуля, возле которой трется рыжий кот. Поначалу я кричал на них и даже пытался драться с котом, но они не обращали на меня никакого внимания.

Потом приходит невысокий красивый мужчина с грустными глазами, и они втроем пьют чай, а рыжий кот спит на лежанке, которой с шести утра до двенадцати вечера почему-то нет в нашем доме. Они разговаривают, но я не могу понять их языка, о чем-то вспоминают, но вспоминают с улыбкой.

А Сашка с Ленкой, ничего не подозревая, спят крепко-крепко, и ничто не тревожит их сон.

8

Вчера рыжий кот подмигнул мне.

Дело было так.

Компания сидела за столом и вела неспешную беседу. Фразы были короткими, но на этот раз внятными и чуть более громкими. Говорящие роняли их в строго определенном порядке: сначала – дед, потом – бабулька, затем – мужчина с грустными глазами, точку в каждом маленьком полилоге ставила неприятная старушенция.

* * *

– Вера молодец.

– Да.

– Вера у меня молодец.

– Молодец, нечего сказать.

* * *

– Сашка непутевый вырос.

– Непутевый.

– Беспутный Сашка.

* * *

– Лене дай Бог добра-здоровья. Поставила его на ноги.

– Хорошая девка.

– Молодец.

Посмотрим, что дальше будет.

* * *

– Скучаю я… по людям. Скучно мне здесь. Поговорить бы с робятами.

– У Ленки когда маленький будет?

– Мне внук, вам правнук.

* * *

– Время им выпало трудное. Наше трудное было, а их еще труднее.

– Недоброе время.

– Очень даже недоброе.

* * *

– Я прожил всю жизнь в смирении к Богу и людям, много работал, воевал, а умер в бедности. Но государство дало моей дочери образование. Где еще дочь мельника смогла бы стать врачом?

– Вот я домохозяйка, всю жизнь пироги пекла.

– Зато мы ели твои пироги. Вот я выпить любил, алкоголики у нас в роду были. Но никогда не пил запоями и не жрал табак. Вместо того чтобы выпить, я съедал три твоих пирога за чаем, потом мы шли домой и ложились спать.

* * *

– Больше всего меня угнетает то, что Вера плачет по ночам в своей холодной квартире и жалуется мне, спрашивает, почему я ей не помогаю? Если бы она знала, сколько раз я, старый мельник, отводил беду от этого дома… есть один очень простой способ помочь тем, кто остался здесь: нужно любить их, а для этого чаще вспоминать, по-новому и на расстоянии осмысляя каждый их поступок, видя в нем добро, свершившееся или зарождающееся. Чаще всего я вспоминаю Веру.

– А я думаю о старшем.

– А я о Сашке.

* * *

– Но мы, к сожалению, не всесильны.

– Да.

– Всему есть предел.

* * *

– Пойдемте, наше время ушло.

– Пойдем.

– Завтра мы войдем сюда в новом составе.

И вот на этом месте рыжий кот повернул ко мне голову и подмигнул.

9

Весь следующий день я находился в глубоком раздумье. Почему он подмигнул мне, этот рыжий кот? Почему именно на этих словах – «Завтра мы войдем сюда в другом составе».

На душе было как-то муторно. Какое-то жуткое пророчество мерещилось мне в этой фразе.

А Сашка тем делом куда-то собирался. В его разговоре с мамой все чаще звучали слова «Москва», «издательство», «Рубцов». Тоже, кстати, о кошках ничего не написал: все о козах да о воробьях, про зайца еще.

Потом мы обедали, смотрели телевизор, а к вечеру Сашка взял сумку, чмокнул Лену и стал зашнуровывать ботинки. Естественно, я пошел его немного проводить. Маме он этого почему-то не доверяет. А я вот провожаю.

И когда мы с ним остановились на тротуаре метрах в сотне от дома: он – прикуриться, я – сказать «пока», мне было видение.

Как будто что-то огромное, сминая все живое в себе и на своем пути, летит с каких-то железных полос в жуткую бездну, при одном представлении о которой моя короткая шерсть встала дыбом.

Безумие овладело мной, и я метнулся в сторону. А в сторону – это на дорогу, по которой с сумасшедшей скоростью что-то неслось. В последнюю секунду, издав крик прозрения, я понял и смысл зловещей фразы, и подмигивание рыжего кота. Сегодня ночью с ними в этот дом войду я.

Но в этот момент что-то схватило меня из-под железной громады и отшвырнуло в сторону, а само подлетело вверх и назад.

И только когда я встал, потирая ушибленный бок, то понял, что это был Сашка, и завыл уже по-настоящему, в голос.

10

Лежу я с Сашкой на диване. Оба забинтованные. У меня – бок ободран, заживает уже, у него обе ноги в гипсе. Ничего, весело. Мамочка рядом щебечет чего-то.

А ровно месяц назад она целый день новости смотрела и плакала. Все время повторяла: «метро», «тот самый вагон», «все погибли». Бабушка, чего за ней раньше не водилось, сидела нога на ногу на табурете, держала в зубах сигарету и пускала в потолок вонючий дым. Сашки чего-то долго не было, а мама с бабушкой все куда-то бродили, бродили… Раздражать уже начало, но тут Сашку привезли, и стал я за ним ухаживать. Эх, и навязался ты на мою голову, батько.

Но скажу вам, что отношение ко мне изменилось, и даже очень. Даже бабушка зовет меня не иначе, как «Багратион». А я-то рад. А кто месяц назад орал: «Я убью эту мерзкую тварь?» Кто? Все орали. Сутки в огороде прятался. Да уж, «минуй нас пуще всех печалей…» Сволочи вы все хорошие, хоть и люблю я вас безмерно. Сашка вот молодец, но кто кого спас – это еще разобраться надо.

Времени свободного у меня сейчас – вагон (плохая, кстати, метафора), и стихотворение то я все же дописал. Вот послушайте:

…Поэтому, узнав у дороги,

Что чье-то горе хочет взять альт,

Они, не смотря на колеса и ноги,

Молнией пересекают асфальт.

Забыть обо всем. Сердце отдать,

Не уповая на holiday.

В этом есть что-то – предупреждать

Неблагодарных и суеверных людей.

Добро пожаловать к письменному столу!

Рутину оставь «лет до ста».

Горизонты черных строк на белой вертикали

Создают некоторое подобие креста.

Поспи еще немного. Впереди трудный день…

…Душе, молвою изрешеченной,

Дремлется сладко от добрых людей

Под нежное мурканье кошки черной.

А сегодня ночью опять приходили они. У них было хорошее настроение, очень хорошее. В их слова я не вслушивался, вот только последний кусок разговора врезался мне в память.

– Мы по-прежнему одни.

– А мне сегодня даже как будто весело.

– Да, это одиночество, которое не тяготит. В нем нет эгоизма радости, которую мы испытали бы от встречи с ним. Сиюминутной радости перед бесконечной тоской общего страдания. Радости отца, встретившего сына, которого не видел десять лет, перед пылающей топкой крематория.

А рыжий кот все возвышался на лежанке, которой на самом деле не было, делал вид, что не замечает меня, и посмеивался в пушистые седые усы.

Троица

1

Скажу вам так: Троица для всех одна. Но у Алекса Троица была особенная.

И началась она наутро после Дня Великой Победы 10 мая 2002 года.

Утро это было очень тяжелым. К привычной головной боли добавилось странное ощущение ирреальности происходящего. Словно по воле амбициозного режиссера, его холостяцкий дом в течение последней недели преображался, подобно сцене, то в гарем, то в притон, то в обитель.

А это утро можно было назвать, например, «Действие пятое явление третье. Сцена „Отцы и дети“, а лучше „Матери и дочери“ или „Дочки-матери“». Ровно в девять утра появилась его почтенная и уважаемая мама (ударение на последнем слоге) и не дала закончить то, что он с Оксаной по причине собственного плохого самочувствия накануне был вынужден отложить на это утро. Вдобавок повсюду раздраженно загремели кастрюли, захлопали дверцы шкафов. Ну итак далее.

«Действие пятое явление четвертое. Блудный сын уже навсегда уходит из отчего дома». Он оглушительно хлопает дверью, бросив в ответ на испуганное «Когда придешь, сволочь?» – «Уже никогда». Хватает в охапку перепуганную Оксану и идет ее провожать. По дороге угрюмо молчит. В нем кипит неудовлетворенная страсть.

«Действие пятое явление пятое. Прощание славянки». «Прощай!» – «Алекс…» – «Прощай!» – «Иди, ради бога, домой!» (вымарать, излишне трагично).

«Действие пятое явление шестое (пора закругляться). „Он подходит к винному магазину“». Жизнь окончена. После бала. Пробуждение девочки, задушившей ребенка. Разочарование Ваньки Жукова.

Порог. Дверь.

На этом месте надо закончить. Ведь не отметили же мы, как по пути он зашел в рюмочную и выпил два раза по сто, закусив бутербродом с селедкой и томатным соком! Пусть проницательный читатель сам догадается о душераздирающей концовке этой трагедии непонятого интеллекта… Тормоза скрипят. Это уже лишнее. Хорошо писать – уметь вычеркивать…

Но тут появляется Лис, и оказывается, что вся эта пьеса была прелюдией к одной маленькой прелюбопытной истории, которая на самом деле не имела ни начала, ни конца, существовала вечно и вряд ли когда-нибудь имела место быть.

2

Лис внимательно посмотрел на Алекса своими большими красными глазами.

– Куда собрался?

Алекс нехотя (а кому какое дело?) ответил:

– К Барину.

– Нажраться, что ли, хочешь? Поехали лучше со мной, у меня тачка новая.

Алекс не смог удержаться от заманчивого предложения. Вот так девчонки и становятся парашютистками. Лис купил по джин-тонику. У Алекса была бутылка водки и гаванская сигара (подарок!).

Ну и понеслась.

Сначала – в кафе на берегу. Там встретили Кореша, Который Недавно Откинулся. С Корешем завязалась беседа о творчестве Стивена Кинга и вылилась бутылка водки. Лис пил джин-тоник, вернее, выпил залпом. От более крепких напитков отказался – кодированный, понятно. Потом поехали кататься, выкурили на троих сигару. Вот тогда и поступило предложение – поехать в Архангельскую.

И поехали. Из своей новой тачки-красавицы Лис не глядя выжимал сто шестьдесят в час. Кореш был в восторге. Алекс занимал нейтральную позицию. Когда табличка с названием его родного маленького городка мелькнула сквозь стекло и осталась позади, что-то кольнуло в его груди. Лис почувствовал это и быстро затормозил:

– Слушай, посидели, покатались. А дальше ты с нами не езди. С нами постоянно какие-то приключения происходят, ты к ним, видать, не очень привычный.

Ну что скажешь?

Он сказал: «Поехали!», и машина рванула с места в карьер. В смысле темпа.

3

Какой же русский не любит быстрой езды! Здравствуй, покойницкая, в смысле Архангельская.

Лис зарулил в какой-то двор, быстро вышел, и так же быстро в машину заскочила бойкая Молодуха.

– Куда дальше?

– В магазин.

В магазине джин-тоник, бананы, яблоки, йогурты.

– Поехали.

Выскочили из деревни и поехали. И столько там было разворотов, что только через час (пора бы на такой скорости и проехать пятьдесят километров) Алекс обратил внимание на ландшафт, абсолютно нехарактерный для его родного города. И задал потрясающий по своей наивности вопрос:

– А куда мы едем?

И услышал гениальный по простоте ответ:

– Как договорились. В Архангельск.

Буквально по-детски:

– Так вроде хотели только в Архангельскую.

Ну что тут говорить? Если только?

– Тебе послышалось.

И шутка в сторону:

– Слышь, Кореш, в Архангельской за дрянью!

– A-aaa-a-aaa-a-aaa…

Алекс погрузился в черную меланхолию.

4

Меланхолия закончилась, когда автомобиль въехал в город на полдороги к пункту назначения.

Лис и Кореш переглянулись.

– Надо заправиться.

И поехали к рынку.

«За джином», – подумал Алекс. Но ошибся.

Рынок (время близилось к четырем часам пополудни) был пуст. Но Лис ничего там и не искал. Он уверенно повел машину в глубину ларьков, к тупику, где стояли какие-то люди. Их лица выдавали азиатское происхождение своих владельцев и нездоровый образ жизни.

Лис вышел из машины, бросив: «Не высовываться!». И направился в направлении троих мужчин, стоявших поодаль. Один из них отделился и пошел за Лисом в машину.

Втиснувшись на заднее сиденье, придирчиво оглядел присутствующих.

– Свои, – бросил Лис.

Незнакомый кивнул и перешел к делу.

– Короче, дряни нет. Трава есть, надо?

Лис разочарованно выдохнул, а вот Кореш оживился. Лис задумался – последнее слово, как и бабки, за ним.

– Давай.

– Поехали.

И они поехали.

Приехали к какой-то пятиэтажке. Лис и Незнакомый вышли. Вернулись через десять минут. Лис был не то чтобы очень доволен, но веселее, чем на рынке.

– Дунем? – гостеприимно предложил он Незнакомому.

– Давай.

Они отъехали к площади. По нахалке встали там, плотно задраили окна и минут пять по очереди вдыхали дым чего-то, забитого в «Беломорину».

– Пока…

Это ушел Незнакомый.

Посидели, помолчали, призадумались.

– Поехали, давай, домой, – робко предложил Алекс.

Лис рассвирепел:

– Тебя предупреждали? Предупреждали. А ты чего?.. Вот тебе бабки – вот вокзал – через полчаса придет поезд. Через шесть часов будешь дома. Держи…

Помогла Молодуха. Она, кстати, с самого начала прилипла к Лису, не отрываясь от него ни на минуту, кроме его вынужденных отлучек. Молча курила, молча пила из бутылки, молча ела йогурт, лишь изредка неожиданно взрываясь потоком птичьего щебета и так же неожиданно замолкая.

– Лисонька, поехали домой, меня мать убьет, я ведь и так только две недели назад нарисовалась. Выгонят – где я жить буду? У тебя, что ли?

– Поехали, – сказал и Кореш.

Лиза снова взорвался:

– …, уходите все из машины, езжайте все домой, бросайте меня одного, покупайте марафет в детском отделении…

Сгладил обстановку, восстановил мир и порядок Кореш:

– Чего завелся-то? Давай, в Архангельской зависнем. Лис неожиданно потух и согласился.

5

Алекс обрадовался. От Архангельской было всего пятьдесят километров до дому. Если бы он знал наперед о продолжении своего путешествия, то… Нет, пожалуй, не испугался бы и не расстроился, а глубоко задумался бы. О чем? А о чем надо, о том и задумался бы.

Но насчет «задумался» было сложно. За городом они снова пыхнули. Постояли двадцать минут, ожидая, когда окумаренный ас-водитель придет в чувство, и полетели дальше.

Попутчики ржали, и Алекс был раздражен. Алкоголь, принятый с утра в довольно большом количестве, выветривался. Анаша не прошибала. Он курил травку уже раз пятый, и все безрезультатно. Раньше Алекс гордился высокой толерантностью к данному дурману, теперь глубоко сожалел об этой особенности своего организма. А организм вовсю вырабатывал нервные импульсы типа «уколы совести» и «беспокойство». Но общая апатия и меланхолия в конце концов все разрушили.

6

Приехали затемно. Было уже часов десять вечера. Архангельская встретила их огнями гостеприимно открытого для запоздалого путника бара. В остальных окнах свет не горел. Люди долго и трудно отходили от празднования Дня Великой Победы. Но не все.

В баре было всего-то человек десять. Пара-тройка местных алкоголиков да две веселые пьющие пиво молодежных компании. Лис, Кореш, Алекс и Молодуха забурились за крайний столик. Заказали водку, и пили ее все, включая Лиса и его верную спутницу. Сказывался избыток адреналина в крови, накопившийся за день. Кроме того, проходило действие анаши, а кураж терять не хотелось. Даже и от водки кураж этот был не тем, дурашливо веселым или угрюмо задумчивым.

Алекс с удивлением отметил, что Кореш громко рыгнул и сказал повернувшимся к нему посетителям бара непристойную присказку по этому поводу. Потом громко рассмеялся. Один во всем помещении. Лис с красоткой прилюдно поцеловались взасос во время медленного танца.

Усталость и тревога в душе Алекса уступили место полному безразличию. Его ждут. Может быть, ищут. Может, не ищут. Ну и что? Пусть. Он один: в этом баре, в этой деревне, в своем городе, на этой земле. Алекс вышел на улицу. Темнота коварно навалилась на его привычные к фонарям ночных улиц города глаза, пролилась в них, в горло, в душу, заполнила ушные раковины, стерла черным ластиком его лицо, плечи, руки. Он вернулся, подошел к Лису, потряс за плечо, сказав: «Поехали домой!». Но тот не заметил его. Когда часы на барной стойке показали двенадцать, Алекс встал из-за стола, выпил полный стакан водки, вышел на улицу и слился с темнотой. Никто не вспомнил о нем в этот славный вечер в маленьком барчике, никто не видел его в родном городе.

7

Алекс проснулся оттого, что шел по лесу. Понял это, испугался и побежал. Потом упал. Сел на пенек, нащупал в кармане пачку, достал сигарету и прикурил последней спичкой из коробка, о происхождении которого в заднем кармане джинсов даже не догадывался.

Надо было выбираться, и он пошел сначала на солнце, потом на просвет. Шел долго, очень долго, как ему показалось. На самом деле около получаса. Показалась заброшенная ферма, дорога, потом дома. По дороге на мотоцикле проехал подросток, и Алекс еле сдержал себя, чтобы не помахать ему обрадованно рукой. Нужно было сориентироваться и хотя бы узнать, куда его, беднягу, занесло. Алекс направился к ближайшему дому. Толстозадая женщина средних лет мыла пол.

– Здравствуйте! – издалека начал Алекс и испугался от звука собственного голоса. – Скажите, пожалуйста, а где я нахожусь?

Женщина с ненавистью посмотрела на него. «Глухонемая!» – подумал Алекс.

– А можно от вас позвонить? – с надеждой и униженно попросил он.

– Пошел на…! – внятно выговорила глухонемая.

– Извините…

И он пошел… Дальше. В следующем доме дверь открыл молодой парень с наглым смазливым лицом. Татуировка на плече и «афганка» выдавали в нем дембеля.

– Здравствуйте.

– Зда-а-арово!

– Можно позвонить?

В глубине дома звякнул телефон. Парень ухмыльнулся:

– Телефона нет.

Дверь захлопнулась. Он опустился на крыльцо. Дверь снова открылась:

– Пошел на… отсюда.

Он поспешно встал и пошел… дальше. В другие дома Алекс не заходил. Он прошел деревню насквозь, но, видимо, было еще рано. На улице кое-где бегали ребятишки; так же, как и «глухонемая», другие бабы мыли крыльцо в паре-тройке домов. И не видно было ни одного мужика.

Потому что все они сидели на берегу. По крайней мере, так подумал он, когда, спустившись в отчаянии по пологому спуску в конце деревни, неожиданно вышел к реке.

На самом деле мужиков с пацанами там было человек десять, но орали они на все сто. Алекс сразу почувствовал: драка. И неприятный холодок прокатился по спине. Дрались молодой, тоже, видимо, недавний дембель, парень и паренек помладше. Первый, с молодым, не смазливым, а красивым, как у героев в фильмах, лицом, явно превосходил своего незадачливого соперника, свалил, наконец, увесистым ударом на землю и принялся топтать ногами. Присутствующие дали ему попинать поверженного всласть пару минут, потом оттащили. Сели. Угрюмо разлили из полуторалитровой лимонадной бутылки остатки чего-то в два треснувших с боков пластмассовых стаканчика и выпили по очереди. Пустая тара полетела в реку. А потом все обратили внимание на Алекса, и на берегу воцарилась очень недобрая тишина.

– Мужики, скажите, ради бога, где я нахожусь?

– Ты че, допил? В деревне Троица.

– До города далеко?

Многозначительное молчание.

Тут встрял подросток. Алекс узнал его – это был тот, который ехал на мотоцикле.

– Бабки есть?

Алекс пошарил по карманам и нащупал три бумажки. О их происхождении он даже не догадывался, но, помедлив, решил схитрить и предъявил компании только одну.

– Полтинник.

– Давай.

Подросток взял деньги, вскочил на мотоцикл. С шестого раза завел и с треском поехал по деревне. Все угрюмо молчали. Проснулся парень, который все это время спал на берегу беспробудно. Он выдал фразу, о существовании которой вряд ли догадывался Владимир Иванович Даль, сел на траве и задал до боли простой вопрос:

– Есть бухнуть?

Ему не ответили. Подростка не было полчаса, час. Судя по солнцу, времени было уже часов десять-одиннадцать утра. Недобро заговорили о том, что с ним…, будет, если сам выпьет или разольет спирт. Наконец подросток появился. Заглушил мотоцикл и выдал предложение, которое не уступало по объему классическому периоду. Оно было повествовательным: одновременно рассказывало о том, как надоела незадачливая и непослушная техника ее владельцу, как жаден и коварен поставщик и продавец убойного зелья, как обрыдло ему скучное однообразие подобных поручений и как он возмущен барственными замашками старших товарищей.

Спирт бережно развели в той же полторашке, которую по такому случаю пришлось доставать из воды. Выпили по две… Тут начался разговор, который проходил в форме перекрестного допроса Алекса. В роли следователей выступили Подросток (на самом деле ему оказалось шестнадцать); Удачливый Боец и Проснувшийся Недавно.

– Ты как здесь нарисовался?

– Долго рассказывать.

– Че, не помнишь?

– Нет.

– Че, пьяный был?

– В сиську.

– А сам откуда?

– Из города.

– Как фамилия?

– Не стоит.

«На зека вроде не похож». – «Не, лоховатый больно». – «Но вроде и не бич, и не цыган».

– Чего темнишь?

– Да я не темню.

– А как сюда попал?

– Не помню, пьяный был.

– А откуда?

– Из Архангельской.

– Че хочешь?

– В город увезите на мотоцикле.

– Че дашь?

– Денег.

– Сколько?

– Пятьсот.

– Так у тебя же нет.

– Дома есть.

– А не врешь?

– Нет.

– Гарантии?

– Слово мужика.

– А ты хоть мужик? А-ха-ха-ха.

Засмеялся Подросток, но смеялся он один. Боец строго посмотрел на него:

– Ты, дрищ, не ржи раньше времени!

– Кто дрищ?

Короткий удар в челюсть свалил Подростка на землю. Он встал, сел, зло сплюнул красное и что-то для себя запомнил. Боец вынес вердикт:

– Короче, я ему верю. Серьезный человек, только в штопоре.

Проспавшийся кивнул. Подросток тоже не высказал неодобрения.

Потом Боец обратился к Алексу:

– Если что – достану из-под земли.

– Обижаешь.

Боец протянул руку подростку. Тот нехотя пожал ее. Помирились.

– Поезжайте, – приказал Боец.

Чувствовалось, что главный здесь он. Подросток пошел заводить мотоцикл.

Тыр, тыр-тыр, тыр-тыр-тыр, тыр-тыр-тыр-тыр-тыр.

– Не заводится…

Подросток включил передачу и стал заводить свою технику «с толкача». Стальной конек-горбунок победно взревел.

Подросток прокричал:

– Щас я, домой только заеду!

Алекс повеселел. То ли от выпитого палева, то ли от пока удачно складывающихся обстоятельств мир снова приобретал радужные цвета и оттенки. Он пытался балагурить с парнями-мужиками. Все равно они не обращали на него никакого внимания. После выпивки он потерял свою цену…

8

Алекс проснулся от дикой, нечеловеческой головной боли. Он спал на берегу той же самой реки. Вот только никого рядом уже не было. Он стал смутно припоминать обстоятельства, по которым оказался здесь.

Долго ждал Подростка. Тот пришел пешком и сказал, что порвался какой-то «дроссель» и «конец машине». Поэтому он сразу заложил заднее колесо и карбюратор и принес канистру спирта. Все пили с радостью, Алекс с горя. А потом он снова утратил контакт с реальностью. Припекало солнце. Было часа два пополудни.

Окончательно к реальности его вернул участливый голос:

– Чего приуныл?

Он проглядел, как на берег спустился один из утренних, пропитой Мужик лет сорока. Мужик хлопнул его по плечу, присел рядом.

– Не горюй. В шесть вечера автобус. У тебя деньги-то еще, наверное, остались?

Алекс ринулся рукой в карман и облегченно вздохнул. Деньги были на месте, и на них через четыре часа можно было купить билет. Облегчение вновь сменилось унынием. Эти четыре часа предстояло провести здесь.

Мужик деликатно покашлял.

– У тебя как, в обрез или… Может, по пиву?

Алекс вздохнул.

– Ну, по пиву так по пиву.

Они пошли к сельпо. Мужик по пути становился нагловатым и развязным:

– Слышь, а чего нам пиво без водки? Купи еще пузырь, а то от этого палева крыша едет.

– Ладно.

– Слышь, а купи еще по мороженому. Я мороженое до смерти люблю.

И он купил. По два пива, крепкого, как «ерш», одну водки, которая, судя по этикетке, мало чем превосходила по качеству «шило», а может быть, и была тождественна ему, и по мороженому (надо же чем-то закусывать). Сели на скамеечке у магазина. Проходившие мимо женщины с авоськами пронзали их ненавидящими взглядами.

По мере количества выпитого Мужик становился молчалив и угрюм. Когда стеклотара опустела, он встал и пошел прочь. Алекс только рот открыл.

9

Пот градом катил по его лицу. Он тоже встал и пошел бродить по деревне. Надо было узнать точное время и спросить, где здесь находится автостанция.

Метров через сто его окликнули. Давешний Боец шел к нему от единственного в деревне деревянного двухэтажного дома.

– Здоров! Ты куда потерялся? Пойдем, пообедаешь, а то ведь с утра голодный.

Они прошли на второй этаж. Алекс поздоровался с двумя женщинами, вопросительно и недобро посмотревшими на него из глубины квартиры, прошел на кухню, молча сидел и ел суп. Ел без аппетита, который заглушил и испортил мороженым и пивом.

А Боец что-то говорил ему, рассказывал что-то, но Алекс не слышал его. Когда он уходил, Боец положил руку ему на плечо:

– Я видел, с кем ты сидел у магазина. Это на самом деле Гнилой Человек. Держись от него подальше. Мелкий, он и еще один, который спиртом торгует, братья. И они сели тебе на хвост. Плотно. Уезжай отсюда скорее. Попадешь в кабалу. Я с ними связываться не буду.

10

Алекс пошел по деревне дальше. Он прошел ее туда и обратно, ничего не нашел, ни у кого ничего не спросил и пошел на берег. У самого спуска он встретился с Гнилым Любителем Пива и Мороженого. Тот шел к Алексу с распростертыми объятиями:

– Куда пропал-то? Я ведь отлить только отошел. Бабки еще есть?

У Алекса была еще сотня. Но он твердо знал, что трогать ее нельзя.

Гнилой Человек понял его молчание по-своему.

– Пойдем ко мне. До автобуса еще часа три с лишним. Че ты, как бомж, по деревне шляешься.

В какой-то двухквартирной халупе они вошли в половину, где из мебели был только фанерный диван с грязным матрасом без простыни, прожженным в нескольких местах окурками…

11

Чувств не было. Было только отупение. Мозга, глаз, ушей, сознания. Вата, которая забила в нем все. Он вышел на улицу, подошел к Людям, Которые Сидели На скамейке И Что-то Пили, и выдавил из себя сипящим хриплым голосом:

– Сколько времени?

Ему ответили:

– Десять вечера, давай свои бабки.

Бомж грязной дрожащей рукой полез в карман…

12

Огромная фура затормозила на деревенской улице. Вовчик выпрыгнул из кабины и энергично зашагал к ближайшему дому. Деликатно постучался в окошко. Выглянула бабка.

– Чего?

– Здравствуйте, бабушка! Как живете-можете?

– Спасибо.

– Я по деревням езжу тару собираю.

– Бутылки, что ли?

– Их.

– Так и не по адресу. Мой-то Андрюха полгода как закодированный.

– А не подскажете, кто тут любитель это самое и кого можно дома застать?

– Отчего не подсказать. Видишь там дом на две квартиры? В крайнюю ступай, полтелеги наберешь.

– Спасибо, бабушка.

– А что за дело тебе бутылки-то собирать?

– Бабушка, видишь эту фуру?

– Ну.

– На пустые бутылки куплена.

Вовчик пошел к указанному бабкой дому. Постучался. Дверь открылась, и на пороге показался человек неопределенного возраста и пола, худой как жердь, заросший с головы до ног грязными полуседыми волосами. Вовчик открыл рот, чтобы задать привычный вопрос, но вдруг ахнул и присел.

– Саня, это ты?

Бомж заплакал.

13

– Здравствуй, мама.

– Не называйте меня так, пожалуйста, мне это очень больно.

– Мама, я твой сын Саша.

– Вы жестокий и коварный человек.

– Мама, почему ты так говоришь уже неделю после того, как я вернулся? Меня не было чуть больше года, но сейчас я здесь.

– Мой сын Саша трагически погиб в ночь с 10 на 11 мая 2002 года. Он был, наверное, неплохим человеком, но очень много пил. Вместе с двумя ребятами разбился на иномарке на Московском шоссе в пяти километрах от города. Они врезались в «КамАЗ» на огромной скорости. Машина слетела в кювет и там взорвалась. Их было трое. Сгорели заживо, а может быть, когда горели, уже были мертвы. Дай то Бог. Милиция нашла на месте происшествия Сашины часы.

– Мама, где Оксана?

– Она переживала, она очень переживала, искала Сашу везде и очень долго не верила… Не могла поверить. Потом закончила учебу и уехала туда… к себе. Пока училась, все время заходила. Говорят, к ней многие потом здесь сватались. И друзья Сашины тоже. Но всех отшивала. Она на похоронах очень плакала… Скажите, а вы не журналист? А может быть, литературный критик? Саша стихи писал такие хорошие, только очень уж очень романтичные, несовременные, или, наоборот, мрачные, но это уже когда пил. Вы сходите к нему на кладбище. Напишите о нем, а? Ну пожалуйста! Ну куда вы уходите? Почему вы все всегда от меня уходите? Почему вы меня боитесь?

14

Человек сидел на скамеечке подле ухоженной могилы. С памятника на него смотрело до боли знакомое лицо, которое он уже никогда не увидит в этой жизни.

Человек вспоминал. Что? А вот это уже только его дело. Есть в душе каждого, даже нежадного, небольшая область, путь в которую закрыт для других. Что это: страшная тайна, нежное воспоминание юности, тихая радость зрелых лет? Все вместе. И что-то еще.

Он долго сидел у этой могилы. Посидел-посидел, встал и пошел.

Митина ноша

1

Солнце палило дико, не по-божески. Пот катился градом по полным Митиным щекам. Рубаха на спине побурела. Волосы слиплись. Два неподъемных чемодана вывернули руки, а спину тянул назад гигантский сидор чудовищной формы.

Даже во время затяжного марш-броска под Кенигсбергом двадцать лет назад он ничего подобного не испытывал. А ведь был в пути какой-то час и от города отошел километра на два. Годы. В этом году пятьдесят стукнуло.

2

Все это наваждение началось неделю назад, когда, громко постучавшись, хрустя новой кожанкой, вошел в избу высоченный мужик. Вообще-то назвать его «мужиком» даже у самого простого деревенского паренька язык не повернулся бы. Кроме высокого роста гость отличался некоторым благородством лица, надменностью улыбки, которая, казалось, не сходила с его лица.

– Здесь живет Дмитрий Семенович Иванов?

– Здесь. Здравствуйте, проходите.

– Присядьте с дороги, чайку выпейте.

– Спасибо. Я тороплюсь. Чаю же не люблю. Со станции еду. Вам Макаров билет купил.

И гость полез во внутренний карман новой куртки.

Шура всплеснула руками и заплакала.

3

Жили они в деревне Березник, в десяти километрах от районного центра. Всю жизнь, безвылазно. Исключением были два года в жизни Мити, когда он был на войне. Про два года эти Митя никогда не вспоминал, никому про войну ничего не рассказывал, но только один раз в году – 9 мая – был в стельку пьян. И плакал раз в году – 9 мая.

Жили без выходных, без паспортов, без зарплаты, без прав, без льгот. И без детей. Бог не сподобил. И без слез, кроме Дня Победы.

Была мельница – работал мельником. Закрыли – работал в совхозе, обихаживал скотину. Плотничать Митя не умел, зато получше любого ветеринара принимал у коров отел, трогательно заботился о телятах, называя их «робятами». Этим и жил.

И лишь одна была у него мечта: съездить в город к брату.

Брат старший жил в Москве, был большим человеком. Его еще до войны призвали в армию, и больше он в деревню не возвращался. Пару раз в отпуск только приезжал. Да еще на похороны к матери. Выучился, продвинулся… И вот уже лет десять не бывал, присылал только открытки к именинам Мити и жены его Шуры.

По поводу брата Митя редко, но роптал: вот не был бы младшим, не было бы опеки над родителями, призвали бы в армию. Глядишь, и тоже бы… А так только в войну прошлепал за два года пол-Европы, а потом на поезде обратно за две недели привтыкал.

Цели своей поездки Митя никому объяснить не мог, наверное, и себе тоже. Хотелось пожаловаться на бестолковый колхозный быт, на неустроенную жизнь, на то, что, глядишь, в город не сегодня-завтра переселят, а там? И просто поговорить, глядя в умные братовы глаза. Но уехать было не так-то просто. Часто сельчане, на попутках и пешкодралом добиравшиеся до станции (восемьдесят километров от райцентра, да до него десять), так же возвращались обратно или неделю голодали и вшивели на вокзале, смешные, деревенские, недоверчивые и робкие, всеми ругаемые, выталкиваемые изо всех очередей, в ожидании билета на заветный мистический поезд. Поэтому как-то (полгода назад) Митя с городской почтовой машиной (бывшего мельника в райцентре знали и уважали) послал весточку сослуживцу Макарову, который жил на станции. Весила эта памятка основательно. Самым легким в ней предметом была записка: «Вася купи мне билет пожалуста до Москвы столицы нашей Родины. Извини за беспокойство. Спаси Господи».

И билет приспел. К поездке надо было готовиться, и Митя написал брату письмо, поставил мужикам бутылку-другую самогону, чтобы забили и оприходовали поросенка, съездил с торговкой Павловной на городской рынок, набрал кое-какого деревенского скрабу – неудобно же ехать с пустыми руками – набил сидор… Бабка собрала ему чемодан.

Вроде можно ехать. И тут началось.

4

Ведь сказал же он Шуре по-хорошему: «Никому не говори, что еду!» Сказал. Она и не проболталась, только словом обмолвилась с троюродной сестрой. Жалко стало: непутевая, муж бросил, двое детей на шее. Вот и сказала: может надо чего? Надо оказалось, и слишком много чего надо… передать на станцию. В Москву заказы делать – денег нет, а вот кобелю своему (на станцию уехал работать) и того и этого… Может, вернется. А потом пошли гости.

Была у Мити одна слабость. Слабость характера. Никогда никому и ни в чем он не мог отказать. Одно время даже попивать стал на мельнице, но тут Шура заявила: «Будешь приходить домой пьяный, уйду!» Он не то чтобы поверил, но пить перестал.

Первой пожаловала золовка Аннушка с большим свертком и с порога кинулась в ноги:

– Митя, сто раз выручал, сто первый выручи! Опять не убереглась! В райцентре в больнице сестра работает! Замолви словечко, я вон пирогов напекла!

Потом Трофим. Отказать нельзя – крышу перекрывал:

– Митя, мне тоже билет нужен. Отдай своему товарищу патефон.

После него прискакал одноногий Илья (ногу под Москвой оставил):

– Митя, протез стерся. Помоги Христа ради! Пусть на станции в больнице отремонтируют!

Илья еще не вышел, а в избу прется парторг с чемоданом:

– Слушай, Иванов. Для дела надо. Я тут на бумажке адрес написал: зайдешь на станции и передашь. Там письмо еще личного характера. Так ты не читай.

Приподнял Митя чемодан, вздохнул и кивнул.

До райцентра на подводе его довез Семянников. Довез до самого моста.

– Ну, Митрий, поезжай. Там на вокзале в камере хранения мужик одноглазый работает. Передай ему вон…

Он достал из сена чекушку. Митя со вздохом втиснул ее в сидор.

5

Сзади послышалось урчание мотора. Митю догнал грузовик. Машина притормозила, водительская дверца приоткрылась. Оттуда выглянул молодой, но седой мужик.

– Здорово, дядя Митя!

– Здравствуй, Саня.

– На станцию?

– Туда.

– Садись. Я до Рябово только.

– Спаси тебя Господи.

Митя запихнул чемоданы и рюкзак в кузов и полез в кабину. Жить стало и лучше и веселее. Рябово было в тридцати километрах от райцентра, а это почти полдороги. Санек был трезв и в духе.

– Куда полетел-то?

– К брату, в Москву.

Митя вдруг оживился.

– Саня, я у тебя хочу спросить: ты чего молодой, а седой весь?

Шофер довольно расхохотался.

– Да жена у меня, Верка, на парикмахера выучилась. Таблеток каких-то купила – «Гид-ро-пе-рит». Решила для эффекту еще белил добавить. А на ком пробовать?

Митя тоже посмеялся, потом продолжил разговор (он чувствовал, что это его моральный долг перед шофером):

– Дети-то когда пойдут?

Саня враз сделался серьезным:

– Проблемы у меня, дядя Митя. Вернее, у Верки. Хочу тебя попросить: замолви словечко в Москве, а я Верку свожу. Только мне дать тебе нечего.

Митя засуетился:

– Ничего-ничего, Саня. У меня много своего набрано. Скажу – от тебя.

– Ну и добро.

Вскоре приехали в Рябово.

Саня довез Митю до околицы.

– Ну давай, дядя Митя!

И Митя пошел дальше. Сорок километров остались за плечами, и ноша показалось ему куда более легкой.

6

Унылое и раздраженное солнце перевалило за полдень. Дорога вилась вперед бесконечной полосой. Но оттого, что шел по этой дороге Митя пешком, полоса для него расползалась вширь.

Знакомое ощущение пути, который не одолеть. Сейчас казалось, что тогда было легче. Наверное, и в самом деле. Во-первых, он шел тогда в обозе, и, если сильно уставал, всегда мог подвинуть кого-нибудь на телегах. Во-вторых, был моложе и сильнее, смелее, чем сейчас. Но тогда могли убить. Тогда вжимались в землю при налетах, хватались за оружие, видя впереди, сзади, сбоку чужих людей. Вот однажды так же, как сейчас он плетется, восходили-восходили на пригорочек. Забрались – а там их встретили. Ох, встретили! Как вспомнишь, мороз по коже продирает. А сойдет мороз, слезы горькие в душе кипят. Половина взвода Митиного немецких гостинцев после того восхождения отведала. Лейтенант Емельянов да старшина Лукьянов первыми пробу сняли.

– Ма-ши-нен-ги-вер-со-рок-два… – с ненавистью пробормотал идущий, одолевая подъем.

Когда Митя поднялся на пик холмистой дороги и увидел с него бесконечный серпантин, то понял, что сил вообще не осталось. Но он продолжал идти по привычке.

И вновь сзади послышался громкий, только на этот раз трескучий звук. Митю догонял мотоцикл. Он поставил чемоданы на землю и принялся отчаянно махать руками. Сидор от нарушившегося баланса потянуло назад, и Митя попросту с размаху сел на задницу и крякнул от боли. Мотоцикл остановился и заглох. Пожилой мужик, сидящий за рулем от души хохотал. Митя улыбнулся тоже.

– Подвезешь?

– А подтолкнешь, так подвезу. Только я недалеко, до Антоновской.

Митя мигом прикинул: от Рябово он протопал километров десять, до Антоновской тоже десять… И от нее десять. На душе запели райские птицы!

А вот мотоцикл заводиться «с толкача» не хотел. А может, «стартовал» Митя плохо. В конце концов мужик слез с сиденья и стал на пару с будущим пассажиром толкать стального конька-горбунка. На этот раз им сопутствовал успех.

– Поехали! – проорал мужик.

Митя запихал пожитки в люльку, уселся за мужиком. Тот оглянулся на заднее колесо и поморщился. Митя что-то спросил, но мужик махнул рукой, и мотоцикл неспешно запрыгал по пыльной дороге.

7

Антоновская встретила лающими собаками, которые гнались за мотоциклом по всей деревне. Мужик остановился у одного из подорожных домов.

– Ну все, мил человек, приехали.

– Уж не знаю, как вас и благодарить!

– Молчи, пехота!

– А ты как узнал?

– Да так, может, видел тебя где, а может, похож ты на кого. Где воевал-то?

– Под Дрезденом Победу встретил.

– Не, я в Берлине был. Коня вон на обратном пути подобрал. Ну давай. Может, чайку или покрепче чего?

– Спасибо, мне к поезду надо.

– А успеешь к своему поезду?

– Теперь успею.

Так они распрощались. Митя двинул дальше.

8

Никакого подъема душевного больше не было. Через километр после деревни Митя захватал ртом воздух, заперехватывал чемоданы с земляческой поклажей, задергал спиной. Но все эти дорожные хитрости уже не действовали. Плечи, спина, руки, голова налились неизживаемым грузом.

Митя немного оживился, когда увидел вдалеке дома. Но как же долго они не приближались!

Подобие человека, пыльный, грязный, вонючий, с проступившей жесткой неопрятной щетиной, он приковылял к табличке «Лагерь труда и отдыха». Первым домом был магазин. Митя ухнул весь груз на крыльцо. Ухнулся сам. Через пять минут достал из кармана часы, посмотрел на них, вяло встал и пошел.

За прилавком скучала безвозрастная и бесформенная продавщица.

Митя достал из кармана мятую цветную бумажку:

– Бутылку мне. Красненького.

Продавщица неприязненно уставилась на него, заставив съежиться под пираньим взглядом. Потом пошла в подсобку, буркнув:

– Своей пьяни мало.

Митя попытался что-то возразить, но потом махнул рукой. Взял бутылку, вышел на крыльцо, открыл и жадно хлебнул из горлышка. Раз, другой, третий. Захорошело. Появились силы.

Не желая упустить этот момент, Митя взял свою ношу и двинулся через деревню и дальше. У околицы он встретился с участковым, как назло за какой-то надобностью оказавшегося именно в этой деревне, именно у этого магазина. Тот остановился и долго смотрел Мите вслед, а Митя ежился и еще больше потел под этим взглядом, который чувствовал спиной.

9

Несколько раз он останавливался и откупоривал бутылку. Глотки старался делать маленькие. Красное давало некоторое тупое забытье от неимоверной усталости, которую он чувствовал. Даже веселило. В какой-то момент он выдумал себе, что поднимется вон на тот пригорок и увидит там голую бабу с большими грудями.

Но веселье быстро прошло. С пригорка виднелась такая же дорога, и в его затуманенной голове мелькнула мысль, что подобное ощущение он сегодня уже испытывал. В бутылке оставалась еще половина, и он приготовился в очередной раз приложиться к ней, как вдруг услышал блаженный звук – шум мотора. Через минуту с ним поравнялся грузовик и притормозил. Митя с молчаливым упорством схватил чемоданы и полез с ними в кузов.

– Куда прешься, деревня? – раздался злой голос из кабины.

– Так… это… подвезли бы…

– А слово «здравствуйте» ты знаешь?

– Здравствуйте… Извините…

– Смотри-ка, и «извините» знаешь?

– Подъехать бы… На станцию…

Водитель вышел из машины, неспешно помочился на заднее колесо.

– Деньги есть?

– Откуда?

– Ну и пошел ты…

Мотор взревел, и грузовик, осыпав Митю пылью, улетел прочь.

Митя ткнулся в багаж и заплакал. Что плохого сделал он людям? Чем досадил? Почему обречен был на эту дорогу? Почему те, кто уважал его и здоровался с ним, добавляли в его чемоданы несносный и нелепый груз: белье, пироги, патефон, протез и чекушку?

На секунду возникла злая решимость бросить опостылевшую ношу, развернуться и пойти обратно. Но Митя сразу представил себе изумленное лицо Шуры, разочарование в глазах сельчан, досаду и праведный гнев брата, который зря проторчит на Ярославском вокзале в ожидании поезда… Представил, взял чемоданы и, шатаясь, двинулся по пыльной дороге.

10

Когда пропала и сама привычка передвигать ноги, Митя сел посреди дороги на свою ношу. Поэтому когда вдалеке показалась модная «Победа», он не делал дополнительных усилий, чтобы вставать и униженно махать руками. Автомобиль затормозил.

– Притомился? Садись, дед. Тебя как звать-то? Меня Михаилом величают.

Митя снова заплакал. Тогда новый знакомый Митин, Михаил, вышел из машины, подошел к Мите, руку ему протянул.

Митя выдавил:

– На стан-ци-ю…

– На станцию, на станцию. До самого перрона тебя доставлю. В лучшем виде. Ты, кстати, знаешь, что уже месяц как из райцентра до нас автобус ходит? А надо было узнать. Не восемнадцатый век на дворе, да и ты не Ломоносов. Чего молчишь?

11

Вокзал встретил его руганью, вонью и духотой. Казалось, все жители какого-то большого города набились сюда, как в бомбоубежище, боясь высунуть нос на улицу, чтобы не быть разорванными шальной бомбой.

Митя безнадежно посмотрел на сиденья, на которых граждане сидели по одному, по двое и даже по трое, и поперся в самый дальний и грязный заплеванный закуток. Поставил чемоданы – получилась небольшая скамейка, плюхнулся на нее, приставил к стене рюкзак и оперся на него спиной. Потом спохватился, достал из кармана часы, посмотрел на время. До поезда оставалось немного, шестнадцать часов тридцать минут. Митя вышел с запасом. Тогда он в изнеможении закрыл глаза и провалился в сон без сновидений, успев подумать: «Как же душно здесь!»

12

– Граждане! Пассажирский поезд номер… – торжественно возвестил репродуктор. – В связи с опозданием стоянка поезда будет сокращена…

«Бомбежка» закончилась, и пассажиры из вонючей душегубки ринулись на чистый воздух, к рельсам. Митя вздохнул:

– Наконец-то.

Подхватил чемоданы, ощущая привычную тяжесть. К ней добавилась еще одна: очень сильно хотелось в нужник. Но Митя терпел. Он шел и шел через здание вокзала к выходу и все никак не мог добраться до открытой двери. Митя посмотрел под ноги и с удивлением видел, что стоит на месте. Он словно увидел себя со стороны: неопрятный толстый небритый мужчина с опухшим лицом стоит на месте и ловит ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

– Митя! – раздалось от дверей. – Рядовой Иванов! Здорово, деревня!

Он посмотрел туда и удивился:

– Емельянов! Товарищ лейтенант! А как вы здесь…

Потом прищурился:

– Мама! Мамочка!

И он потянулся к ней, как в младенчестве, просясь на ручки.

13

На пыльной дороге лежал человек. Пожилой мужчина. Дмитрий Семенович Иванов. Встать он уже не мог. Умер Митя. Сердце встало.

Последний из миннезингеров

К осени, вероятно, он вовсе забудет, что он такое, и, видя вокруг действие мира, не станет больше иметь о нем представления; пусть всем людям кажется, что этот человек живет себе на свете, а на самом деле он будет только находиться здесь и существовать в беспамятстве, в бедности ума, в бесчувствии, как в домашнем тепле, как в укрытии от смертного горя…

А. Платонов. «Река Потудань»

АВТОГРАФ

«Наступила, думается пора подвести итоги своего бесславного и бессмысленного жизненного пути.

Ни в одном из своих начинаний – ни в спорте, ни в учении, ни в службе, ни в творчестве – я не преуспел и, следовательно, являюсь человеком пустым, никчемным, пустолайным, коих и без того множество на свете белом.

Засим, как ни странно, и заканчиваю, потому как сказать мне более – нечего».

ПСИХОЛОГ

– Давно он был у вас?

– С неделю назад. За пять дней до тех событий, которые вас, наверное, интересуют.

– И как он выглядел?

– Подавленным.

– В смысле…

– Поникшим, грустным, с пустыми остановившимися глазами.

– Это было его обычным состоянием?

– Нет. По своей природе он был другим, хотя сложно утверждать наверняка, ведь он был…

– Кем?

– Шутником, но не злым. Его шутки не были жестокими. Он не был неприятным человеком.

– Но шутил часто.

– Да, для него это было стилем общения с окружающим миром, средством самозащиты.

– Шутки его были ироничны?

– Да, скорее всего так.

– А пример какой-нибудь можете привести?

– Пример… Ну вот около месяца назад. Сижу я в кабинете у себя. До этого с двумя «трудными» пообщалась, негатива наслушалась… Ладно. В общем, сижу, и вдруг звонок. «Алло!» – говорю. – «Это я, здравствуйте!» – «Чем могу…» – «Вам грустно?» – это он мне-то, психологу. – «Да». – «У вас радио включено?» – «Нет». – «А вы включите, там песня хорошая». – «Так», – включаю радио, а там что-то лирическое. – «Пойдемте потанцуем».

– Забавно.

– Да уж… Сейчас не по себе как-то, а тогда засмеялась, и настроение лучше стало.

– А листочек этого, ну который вы в начале зачитали…

– Самый известный и простой способ психологической разгрузки. Его потом нужно разорвать и выбросить или сжечь.

– Не разорвал?

– Нет. Он сидел, писал, пока я в бумагах рылась, а потом сложил пополам, мне протягивает и говорит с улыбкой такой странной: «Вы это положите в стол и не читайте, а я в следующий раз приду и порву все в клочья».

– И не пришел?

– Кто его знает? Может быть, собирался и не успел, может, и заходил, да меня на месте не было. Приходится ведь по кабинетам ходить. Теперь до конца жизни себе этого не прощу.

– Не стоит, наверное. Это бывает. У всех. Давно работаете психологом?

– Двадцать лет. Но таких людей не встречала. Похожих – да. Но отдаленно похожих. Такого – нет.

– А… в чем дело-то?

– Он донором был.

– В плане…

– Положительной энергии.

– Ну-у-у…

– А вы подождите, я вам лекцию о жизни после смерти читать не намерена.

– Извините.

– Да ладно. Вы тоже не обижайтесь. Нервы. Так вот. Около него постоянно вертелись всякие… И стар и млад. В общем, нехорошо так психологу говорить, но – хитрецы, захребетники, коросты, стоноты, нытики, одинокие, кому пойти некуда. Они его изводили буквально.

– Это он вам говорил?

– Да, чуть не дословно. Но он никого не мог… отшить. Никого.

– Слабость?

– А вот слабость или сила – вопрос философский. Извините, мне на совещание идти нужно.

– Последний вопрос. Когда и по какому случаю он начал к вам ходить на… сеансы.

– Три года назад был совместный вечер литературного кружка…

– У меня записано, что он руководил студией.

– Это он так считал. А по сути – это был кружок. Так вот. Был совместный вечер литературного кружка и психологического общества. Очень удачный. На тему «Психология творчества». Потом он пригласил меня в кафе – отметить. Вечер-то я и организовала и провела, он был больше для украшения. Впрочем, отметить – громко сказано. Он был непьющий… с некоторых пор. Моя сверхдоза – сто пятьдесят граммов сухого вина. Но за столиком он разговорился, разошелся, стал говорить о своих проблемах… Потом извинился, спохватился, проводил меня домой. А я пригласила его еще раз поговорить в кабинете у себя.

Здесь. Потом он редко и нерегулярно заходил. Все. Мне пора…

НЕКТО

– Давай начистоту. Хочешь на мое место?

– Ну что вы…

– Не дурак, не дурак. Знаю-знаю, что не дурак. Внимание: угадываю мысли: «Шеф страдает известным недугом, и от него попахивает. Связываться с ним в такие моменты опасно. И слушать его тоже. Разойдется – потом жалеть будет о сказанном и тебя сожрет. Постепенно. Умеет это сделать, матерщинник, частушечник и балалаечник. И я это понимаю, его соратник, заместитель и товарищ. И понимаю также, что вопрос рокировки или просто отстранения – это вопрос времени. Честно говоря, я думал, через годик или через два. Не готовы мы еще. Сожрать нас может определенный социум, в котором сам кум то как рыба в воде, то как рыба в ухе. Но не скажешь ведь ему это все прямо. Тогда точно сожрет. Сил еще хватит». Итак, дубль второй: хочешь на мое место?

– Ну что вы…

– Да ладно, блин. Не тушуйся, умник. Что естественно, то не постыдно.

– А что случилось-то?

– А вот это уже совсем другой разговор. Скажу просто: случилось. Случилось, что мне три пути-дороги на картах выпали. Первая – на пенсию. Она для тебя самая интересная. Но тут тебе надо суетиться. Вторая – на твое место. Чего напрягся? А третья…

– Думаю, до этого дело не дойдет. Выкрутимся сообща.

– Вот я всегда знал, что ты толковый парень…

ЖЕНА

– Он проснулся от звонка будильника. Было 6 часов утра. Я тоже проснулась. Встал, пошел на кухню, включил чайник, плюхнулся за стол и потянулся к пачке с сигаретами. Через пять минут пил кофе. Съел печенье, пробормотав: «Не надо бы сыпучего…» После завтрака гладил брюки, примерил по очереди три рубашки и остановился на второй, не новой, но достаточно уютной и привычной для тела. Оделся. Некоторое время стоял у зеркала в прихожей, без любования и любви смотрел на свою высокую сутуловатую фигуру, бритое лицо, коротко стриженные волосы. Потом начал негромко читать стихи. Читал несколько минут. Пару раз сбился, болезненно морщась при этом. Еще раз повторил текст…

Через час мы уже шли под руку к центральной площади. Там было полно народу, уже играла музыка. У памятника я пожелала ему удачи и отправилась к знакомым, увидев их в толпе. Он зашагал к белому зданию…

– Ничего в его поведении не показалось вам непривычным, особенным?

– Когда у него в пачке оставалась последняя сигарета, а это часто бывало утром, перед работой, он вынимал ее, выбрасывал пачку, а сигарету вкладывал в старый портсигар, который ему когда-то давно подарил родственник – фронтовик, что ли? – в общем, какая-то мужская романтическая история с этой дешевой плоской железной коробкой была связана. При этом говорил: «Вернусь – добью».

– А в это утро?

– Когда мы выходили из дому, он прикурил и выбросил пачку с крыльца. И не оставил ничего в той черной штуке на комоде…

ВЕДУЩИЙ

– Стоим мы все – глава, замы, ведущие и я сам. Тут он появился. Не то чтобы в последнюю минуту, но ведь главный сказал – за пятнадцать минут приходить, а он пришел за пять. Но шеф заводиться не стал. Так – зыркнул просто для порядка, а ему что? Я подскочил, тыры-пыры, вы десятый, наберитесь терпения. Он кивнул и в сторонку отошел. Потом пробормотал пару слов…

– А вы не могли бы припомнить, что именно он произнес. Или хотя бы как он это говорил, с какой интонацией?

– Помню что, а вот как… Нейтрально так сказал: «И здесь я чувствую себя посторонним».

– Кто-нибудь еще это слышал, кроме вас?

– Может и слышал кто, а может и нет. Виду никто не подал.

– Дальше…

– Главный пиджак поправил. А все равно брюшко-то видать. Всех обвел глазами и… это… пошли мы на трибуну.

ИЗ МЕСТНОЙ ПРЕССЫ

«Что запомнилось вам из торжественной части митинга?» – «То, что в речи ведущих и каждого выступающего по нескольку раз звучало словосочетание „день независимости“. Всего – пятьдесят один раз. Правда, я так и не понял, какой и от кого…»

ВЕДУЩИЙ

– Расскажите, пожалуйста, про его выступление на митинге.

– Мы предоставили ему слово десятым. Он – тра-ра-ра – поздравил, но как-то… не очень четко. Неопределенно – вот! Потом читал стихи.

– Как общественность реагировала?

– Эти… с телевидения засуетились, защелкали. Ну понимаете, молодое лицо… Мужик с камерой перед трибуной появился. Бородатый такой…

– Ага. Мне при мужика уже все сказали.

– Вот… и всё.

– А остальные, народ то есть…

– А чего народ… Слушайте, давайте запись посмотрим, мне телевизионщики кассету оставили, копию то есть. Там, правда, последнее стихотворение записано. Клип! – хе-хе! А до этого читал как читал. Да никто его и не слушал, честно сказать. У нас так всегда. И техника не на высоте… А потом втопил это, последнее. Даже комментарии чьи-то слышно. Ладно, давайте смотреть.

– Давайте.

ВИДЕОЗАПИСЬ

– …и последнее стихотворение.

«Он все-таки всколыхнул это болото!»

Перед началом действия

Гамлет сказал Офелии:

«Мы с тобой первое следствие!»

Но быстро увяли камелии.

«Как геморрой?» – «Да вроде обошлось!» – «Слышь, дай глонуть!» – «А-ах! Хаар-р-р-ашо!»

Грустные русские женщины,

Мужчины русские – пьяные,

Мужчины русские – мертвые,

Счастье у нас – в изгнании!

«Во-о! Молоток, братуха-а!»

Счастье у нас в изгнании,

Счастье у нас – одиночество,

Счастье у нас – это мания.

Маньяки мы, ваше высочество!

«Ниче так, да?» – «Ишь ты!»

Маньяки мы, ваше высочество.

Маньяки с глазами горящими,

Маньяки с губами голодными,

Маньяки, о счастье молящие!

«У-у-у-у!» – «Кхе-кхе, опус!»

Маньяки, о счастье молящие

Жрецов с глазами холодными.

Маньяки, пули свистящие

Мы ловим сердцами бездонными.

«Каки-таки пули?» – «Непонятненько!»

Мы ловим сердцами бездонными

Надежды на счастье туманные.

Мы шепчем губами голодными

Молитвы какие-то странные.

«Во-во!» – «Шепчем-шепчем – не нашепчем, а тока шептуна пустим!»

Молитвы какие-то странные

Не объясню вам, леди, я.

Ведь в каждом маленьком городе

Здесь своя большая трагедия…

«У-у-у-у!»

«А-а-а-а!»

«А-А-А-А-А-А-А-А-А!»

– Так-то все и началось.

ЖЕНА

– Банальный вопрос: в каких отношениях вы были с вашим мужем?

– Банальный ответ: в хороших.

– Он был старше вас?

– Да. На пять лет.

– И каков секрет семейного успеха?

– А мы в принципе жили порознь.

– То есть…

– То есть у него была своя жизнь, у меня своя. Иногда они пересекались.

– Вы откровенны.

– Стараюсь. Я даже могу сказать, где, как правило, пересекались наши жизни.

– Да нет. Не нужно.

– Не нужно так не нужно.

– И давно такой либерализм?

– Вы неточно выразились – это демократия. Года три или четыре. Мы поженились при обстоятельствах… не совсем благоприятных для него. И вот в его бредовом сознании возникла мысль, что я спасла ему жизнь и он теперь должен посвятить ее мне…

– Стоп-стоп, простите. Давайте по порядку. От чего вы его спасли?

– От самоубийства. Нервная система у него всегда была расшатанной, да пил он еще вдобавок… И тут мы познакомились, в период «духовного кризиса» то есть. Как я сейчас понимаю, для мужчины в такой момент спасительно любое чувство к женщине, даже простое увлечение. Просто этим увлечением оказалась я.

– И что потом?

– Потом, как говорится, суп с котом. Чуть не в прямом смысле. Я готовить не умею. Интересы у нас оказались разными…

– Это он вам говорил?

– Нет, что вы.

– Он вам не изменял?

– Нет. Это было частью его пунктика, «нравственным долгом», что ли.

– Вас это как будто даже злит.

– Нет, сейчас просто разозлилась, а вообще мне это раньше льстило.

– А как вы к его творчеству относились?

– К стихам-рассказам? Никак. Читала что-то… Не помню. Да я вообще… не знаток. Не Маргарита я, да и он не Мастер.

– То есть вы его считаете слабым автором?

– А я не знаю. Только вот одно скажу. Его многие терпеть не могли. Поэтому мне кажется, что он все-таки был талантливым.

– Интересная логика.

– Женская.

– А что он собой представлял как человек?

– Не знаю. Это у матери его спросить надо. А я что. После свадьбы все хорошие. И он… А потом в себе замкнулся. Все печатал что-то…

– У него были враги?

– Не знаю. Во всяком случае, я к их числу не относилась.

– Почему?

– Подозреваете, что ли?

– Ой, нет-нет-нет. Просто интересно.

– А он меня слишком устраивал…

МАМА

– Он был сложным человеком. И я даже затрудняюсь сказать, хорошим или плохим. Он был разным.

– Студенты его любили.

– Не все. Он по этому поводу любил повторять: «Я не поп-звезда».

– А как вы разделяете: любили – не любили?

– А которые любили, в гостях бывали. Он когда холостым был, у него бывали романы со старшекурсницами, а с ребятами постарше он и выпивал; бывало, что и чересчур. А когда женился, просто… находили повод заскочить на полчасика. Супруга-то его не больно жаловала таких гостей.

– Ревновала?

– Нет. Просто… Аура… Мир двоих… Я это понимаю.

– Ваши отношения с ней каковы?

– Не идеальны. И нечего здесь больше сказать.

– Понятно.

– Эх, да что вам понятно…

– Как вы к его творчеству относились?

– Не знаю. Непонятно мне все было. Заумно как-то. Мы же воспитаны на другой литературе: Горький, Фадеев, Вишневский. Рассказы сына я терпеть не могу. Жестокие какие-то, с матом. Стихи мне ближе, но и здесь… Я считаю, что хорошая литература – это которую читаешь и не испытываешь комплексов, что глупая или в гуманитарной сфере чего-то не добрала.

– О, у вас целая концепция читателя!

– Да что вы, ладно! Кофе хотите?

– С удовольствием.

– А расскажите что-нибудь о сыне…

– Что?

– Что хотите, что запомнилось…

– Запоминаются обычно мелочи, а вам это вряд ли интересно.

– Отчего же.

– В середине восьмидесятых он очень боялся ядерной войны. Тогда деятели наши переборщили малость с пропагандой. Потом мы, дураки, дали ему посмотреть с нами фильм «На следующий день» и еще – «Письма мертвого человека». Дальше – больше. Он где-то прочитал, что при взрыве атомной бомбы вспышка такого же цвета, как если смотреть на настольную лампу сквозь пальцы. Гляжу за ним, а он вечером за столом сидит и все потихоньку на бра поглядывает. Я не выдержала, спрашиваю: «В чем дело?» А он мне: «Откуда я знаю, может, уже летит, а я ничего и рассмотреть-то не успею». И вздыхает так тяжко. Ему тогда шесть лет было.

До депрессии дело дошло. Замкнулся. Проснется, в комок сожмется под одеялом, лежит и плачет. Еле потом расшевелили.

А потом постарше стал… У него было рассеянное внимание. Помните, у Казакова: «Странно, но ты в это лето не любил играть обыкновенными игрушками, а любил заниматься предметами мельчайшими. Без конца ты мог передвигать по ладошке какую-нибудь песчинку, хвоинку, крошечную травинку. Миллиметровый кусочек краски, отколупнутый тобою от стены дома, надолго повергал тебя в созерцательное наслаждение…»

Вот и он. В школе беда. Учить (если учиться) надо много. А он зацепится за деталь какую-нибудь и нудит. Представьте, с таким типом выучить параграф по истории средних веков!

Но все случилось, когда мы дошли до Энгельса. Читаем в учебнике: «Одним из любимых поэтов Фридриха Энгельса был миннезингер Вольфрам фон Эшенбах (родился около 1170 – умер около 1220 года)» и дальше – цитата: «Вот сквозь облака сверкнули на востоке пронзительные когти дня. На вид они в рассветном сумраке жестоки, напоминанье для меня о том, что путнику пора». Вот и началось: «Кто такие миннезингеры?», «А какие они были?», «А когда они жили?», «А он был последний из миннезингеров, да, ведь последний?» И так далее. Эшенбах меня доконал. Я уж проконсультировалась, литературы набрала. И оказалось, что не последний этот Эшенбах, последний, скорее, Вальтер фон Фогельвейде, или Конрад Вюрцбургский, или Марнер, или Тангейзер… А вообще точно и не сказать. Это было, когда он в шестом классе учился. А я-то, дура, том из «Библиотеки всемирной литературы» взяла, «Поэзия средних веков», стихи с ним учить стала… И доучили. Просыпаюсь ночью, слышу – бормочет за стеной. Прихожу в спальню, а это он стихи читает во сне и плачет. Что-то вроде: «Этот сокол ясный был мною приручен. Больше года у меня воспитывался он. И взмыл мой сокол в небо, взлетел под облака, Когда же возвратится он ко мне издалека? Был красив мой сокол в небесном раздолье, В шелковых путах лапы сокольи, Перья засверкали – в золоте они. Всех любящих, Господи, ты соедини!» Дальше – больше. Стал разговаривать только на эту тему. Ребята от него все – в сторону. Дразниться давай! Я его в охапку – и к детскому психиатру. Он нас выслушал. Потом говорит (умный такой дядька, старый, тоже вроде с прибабахом): «Да-да. Я тоже этим увлекался. Они еще биографии себе сочиняли. Мне, правда, про трубадуров больше понравилось. Там одного трубадура ревнивый муж зажарил, да и скормил неверной жене».

Ну, у моего глаза загорелись, рот нараспашку… Он вообще в минуты вдохновения и заинтересованности на полоумного становится… становился похожим. Врач говорит ему: «Поди погуляй. Нам с мамой поговорить нужно». Остались вдвоем. Он мне примерно следующее: «Не удивляйтесь. У вашего мальчика что-то такое в подсознании сидит… Пусть он попробует что-нибудь написать и таким образом, может быть, избавится от призраков, которые пробудила в нем литература и которые буквально требуют материального воплощения».

– И что же?

– Неделю писал! Это в десять-то лет! Общую тетрадь исписал от корки до корки! «Я, – говорит, – роман написал!» Прочитала. И без серьезных познаний в литературе поняла, что это какая-то странная сказка. Неуклюжая, детская. Тетрадь ту, жаль, при переезде потеряли. Он сам потом искал, расстраивался. Там были Эшенбах, принцесса, злой король, дракон, сарацины какие-то… Короче, белиберда. Но вот заканчивалось там все неожиданно.

– Как?

– Примерно следующим образом: «Так умер Вольфрам фон Эшенбах, последний из миннезингеров. А сразу после него пришли мейстерзингеры, жирные, продажные, тщеславные, льстивые и тупые. И быстро нашли себя в новом времени…»

КОЛЛЕГА

– Как бы вы оценили его в качестве писателя, поэта и человека?

– А? Не расслышал?

– Я говорю: какие воспоминания остались у вас от этого человека?

– Ну, это был тип с ярко выраженной манией величия. Я сам родом из провинции, да поскромнее был. А эту породу людей изучил будьте нате. Маменькин сынок, выскочка. Привык быть в центре внимания. Капризный. Своенравный.

– Да, вы его неплохо изучили.

– А?

– Вы, говорю. Его неплохо изучили.

– Да, глаз наметан. Журналистом десять лет работал.

– А как поэт…

– Извините, тороплюсь. Совещание в писательской организации. А знаете что, пойдемте со мной. Там как раз вопрос в повестке дня есть – разное. Так я всех за этого вашего и вздрючу. Прохлопали… ушами. А после совещания можно продолжить.

– Идет. А вы дрючить любите?

– А?

– Я говорю, идет.

СОВЕЩАНИЕ

– Ну-с, начнем. Огласи, мать, повестку дня. Давай-давай, и покороче. Стара стала, а все от бюрократии не отстанешь.

– Уважаемые коллеги. На повестке сегодняшнего заседания три вопроса. Первое – итоги литературного фестиваля, второе – о городском конкурсе молодых авторов. Третье – разное. По просьбе нашего… уважаемого председателя, начнем с последнего вопроса… Я вас умоляю, милочка, давайте без демагогии, и так просидим не знаю сколько… Слово имеет председатель. Пожалуйста.

– Ну, мать, навела ты шороху. «Демагогия» – слово нехорошее, нерусское, непонятное и потому враждебное. Есть русский аналог – словоблудие. Это как неразрешенная похоть, только на словах.

Что я хочу сказать. Сегодня, в канун столетия великой русской революции, на нашем заседании присутствует товарищ из органов. Арестует он кого-нибудь или нет, мы узнаем через два часа. Шутка! А? Все равно не слышу. По поводу кого, сами догадайтесь… И из каких органов. Вот и давайте на примере нашего уездного сочинителя… давайте обсудим, как мы относимся к собратьям по перу.

В общественном мнении есть небесспорный стереотип: между писателями добрые человеческие отношения не прививаются. Так. Брехня! Это! Все! Говорю я вам. Брехня!

Если верить этим сплетням, то по аналогии можно сказать: в Москве живет одно быдло. И то же самое про любой город русский. За Москву я бы ругаться не стал. А вот за подобное высказывание о Ленинграде… А? Да. О Санкт-Петербурге… Врезал бы говорящему по носу. Это что получается? Скобари, люмпены вырезали и затерли цвет интеллигенции, а потом и слово это наполнили ругательным смыслом? А Пушкин, а Сахаров, а Григорьев Аполлон? А что вы, малоуважаемые, сделали в противовес?

Вот возьмем вас. Молодой автор просит у вас позволения привести на семинар своего ученика. Слепого, кстати. И что вы? «Я вас умоляю. Это же мастер-классы…» Ой!

Матерь ты человеческая! Критик наш тонкий! Как тебе вопрос: «Зачем вы пишете?» С какой целью то есть. Во-первых, подобная постановка вопроса изначально подвергает сомнению умственные способности того, к кому он обращен. Во-вторых, если бы великие поэты (себя-то, сирых, не будем в эту гильдию зачислять) каждый раз, пиша или собираясь написать, думали «а зачем?», не было бы у нас литературы. А как же Пушкин, который среди ночи просыпался и творил интуитивно? Я больше скажу. И вас бы не было, если бы родители ваши обо всем сильно задумывались и совета у старших спрашивали. И меня…

И что вы заскучали, душа моя? И чего она сегодня не крестится? Вы всуе имя Господне и Его молитвы упоминали бы пореже, глядишь, Он бы вас и вдохновил на создание чего-нибудь существенного. А то крестится, а сама гадости болтает и ничего не пишет. А? Я, душа моя, в отличие от вас, пишу каждый день, и не по вдохновению, которого нет, а по принципу «ни дня без строчки». От стихов и эссе перешел на прозу еще двадцать лет назад. Я тогда, как и все, сильно верил, что мои книги могут практически в жизни что-то изменить, и думал вот тоже, что знаю, в какую сторону чего менять. А сейчас я пишу, чтобы, когда ухари наши все окончательно развалят, было из чего потом возрождать массовую культуру и духовность. Оставляю один из альтернативных путей, помимо многих прочих. И не называю его единственно умным, хорошим и правильным…

– Слушайте, э-эй, потихонечку… А сам-то он… Сам-то он как орал на него…

– Я не орал, а выражал свое мнение. И, кстати, давал конструктивные советы…

СТАТЬЯ

– Чу! Слышу неясное раздраженное: «Ж-ж-ж-ж-ж-ж…» Из него выделяются отдельные слова: «Бред!», «Чушь!», «Ложь!», «Постмодернизм!». Они соединяются в целые фразы: «Это черт знает, что такое!», «Кого-то шокировало!», «Пиши лучше детективы!» И набирают силу движения в суждениях: «Зря. Зря ты этим занялся. Зря. Богу Богово – кесарю кесарево. Кесарю кесарево – слесарю слесарево. Зря. Так не пишут…», или «Нечетко. Неясно. Нехарактерно для нашей школы. Чужое..», или «Я НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЮ…» От которых брызгами отлетают вопросы: «Ты объясни, что к чему…», «Это про тебя или не про тебя…», «А это вообще про что…»

Все это время я мучаюсь одной и той же мыслью: <…>? Говорят: берясь за перо, ты должен отчетливо понимать, что ты делаешь, зачем ты это делаешь, к чему это может привести читателя. Так ли это? Или писание все же выходит из «бури» неясной во «всех морях»? Почему в таком случае все великие рано или поздно приходили к нравственным первоисточникам: «И когда мой голос похабно ухает – от часа к часу, целые сутки, может быть, Иисус Христос нюхает моей души незабудки…»

Может быть, важно понять, готов ли ты к этому нравственно. А если готов, то не задавать себе лишних вопросов, а работать, не особенно оглядываясь по сторонам. И есть только одна смертельная опасность: ошибиться. Ибо решать и оценивать тебе и никому другому, а оценивать, точнее судить – себя самого. Решаясь, решайся, задумав, делай, начав путь, иди до конца.

А если ты изначально ошибался и делал все неправильно?.. Может быть, тогда твое позорище – урок другим. Тогда, как и любой твой соотечественник, ты в очередной раз оказал миру неоценимую услугу, подобно сифилитику, который согласился быть живым примером для студентов, изучающих венерические заболевания. И на том спасибо.

А если при этом у тебя есть харизма и над твоими словами серьезно задумываются, а кто-то выбирает их принципом, руководствуется ими в жизни? Тогда остается лишь уповать на то, что есть Бог и что Он не дал бы тебе повести по ложному следу тех, кто тебе дорог. В случае ошибки – вызываю огонь на себя. Испепели меня, Отче Наш.

Итак, не знаю, есть ли у меня это, дано ли мне это, принесет ли оно какие-то плоды, достойные и полезные, но если есть сотая доля шанса, что это родится из моей души… Буду писать. И не слушать гул, слова, фразы и суждения, если они того не стоят.

Героя нет. Его нужно создать. Возможно, это сделаю я. Это маловероятно, но возможно. И значит, не зря…

…говорят: интеллигенция. Крупнейшей ошибкой не знаю уж какого там века было отождествлять это слово с определенным уровнем образования. Интеллигенция – это не потребление готового, а созидание нового знания. И в этой сфере нужна глубочайшая дифференциация. А сейчас и уже давно – ошибка. Восточное чванство и самолюбие отечественной интеллигенции! В ущерб другому (это кажется, что другому) – брать все на себя. Вплоть до сферы материального производства. Маргиналы! Все разбрелись по своим норам и занимаются самодеятельностью. Именно самодеятельностью! Как ненавижу это слово! Еще Блок писал: «Русской интеллигенции – точно медведь на ухо наступил: мелкие страхи, мелкие словечки…» Так это когда еще было… Музыку надо слушать. Только и тут ошибиться можно…

С чего все началось? Не знаю, не застал. Когда созидать определенные идеи запретили и пара миллионов «утонченных эстетов» осталась не у дел, тогда все и началось. Тогда и началась сублимация… подмена культурного строения культурным блеянием и… прочее.

Мастера, которые церкви строили в шестнадцатом веке – интеллигенция. Их души в белом камне до сих пор помогают нам, вразумляют нас, да все без толку. Вот откуда: «Ведь земля – это наша душа. Сапогами не вытопчешь душу».

И что же в ответ? Беспредельное самолюбие и нежелание оглядываться назад.

Купцы, которые за церквями стоят – не интеллигенция. Хоть убейся – нет. НЕТ. И неспроста они их строили. Архитектурные проекты – архитектурными проектами. Не считаю, кстати, чтобы в средневековье об этом серьезно задумывались. А Ренессанса в России, как известно, не было. Это сейчас пишут. Тоже… сублимация.

И сейчас такие вот купцы (вы главное поймите, что «купец» – это не род занятий, а образ мышления) не дают совести потенциально интеллигентных людей, занимающихся не своим делом, проснуться. Как будто спаивают. Он еще очухаться не успел, а ему стакан граненый… зла. Холодненького. С огурчиком и речитативчиком каким-нибудь. И он снова вопит и бьется головой о стенку. Потом забывается тревожным сном, под утро его начинают мучить совесть и головная боль, а утром купчина опять, глядишь, полового со стаканом засылает.

А те купцы? Почему церквей столько? Неспроста. Неспроста. Это мастера мудрецами были. Самолюбие перегоняли в культуру. А сейчас самолюбие культивируют. И купцы другие, и мастера перевелись. Вовсе ли?

Мастера церкви строят. Купцы мастеров поят. Мастера топоры швыряют. Народ те топоры подбирает. Топорами купцов зарубает. Церкви взрывает. Сам вымирает. Пара церквей остаются. Стоят и… с укором смотрят.

И все это вписывает «в культурную тенденцию» так называемая интеллигенция.

…ас народом все точно то же самое. Каждый в отдельности стесняется быть самим собой. Это у нас в генах. Природная стыдливость тоже в генах. Путать не надо. Стыд, род – это… не берусь сказать, когда возникло и когда уйдет. А вот унифицированность – плод сравнительно недавнего прошлого.

Для народа хорошо – не всегда благо. Если разобраться, простому человеку обезличенным быть и легче, и проще, и комфортнее. А если начать всех и каждого призывать к ответственности за прошлое и настоящее – это ничего, кроме раздражения и озлобления, не вызовет. А ведь есть за что. Есть. Ненавижу социализм. Главное – за обманутых нравственно и сбитых с толку людей ненавижу. А вот героев революции – уважаю. Они – народ. Только их всех убили. В прямом смысле и физически.

Вот. Собрался о народе писать, а понесло не в ту степь. Или в ту? Народ – не то, что он есть, а та идея, которую он несет. Идея эта воплощается в управителях государством нашим. И можно сколько угодно говорить о нравственности родителей, но если у их ребенка врожденный сифилис – это говорит само за себя.

Говорить о том, что правители эти народ не любят – опять неправильно. Это сам себя народ не любит. Сам себя народ изживает. Если хотите, декадентства в простом современном мужике (любом!) больше, чем в Мережковском и Гиппиус вместе взятых и помноженных на брюсовских гуннов. И это «возвращение к древнему, вечному, никогда не умиравшему…» Каждый спит и видит, как героически сражается за правое дело. А проснувшись, создает для этого поступка все большую и большую мотивацию.

Все то же самое говорю про себя. Значит, я – часть народная? Нет. Никогда у меня не было этого чувства и не будет. И не будет ни у кого. Нет народа. Есть типы духовные. Есть типы душевные. Есть типы психические. И есть типы психологические. И есть точки их пересечения – исторические моменты, заранее спланированные или спонтанно возникающие. Все остальное – «тенденция».

Общая культура и общее творчество, важность образования и неважность образованности, интеллигенция и народ, интеллигенция из народа, декадентство и матерщина, сублимация и творение, рукотворное и высшей природы…

Самый здравомыслящий человек – тот, кто, понимая все это, так или иначе, не опускает руку. Дальше – я – здравомыслящий?

ВЕДУЩИЙ

– Так что произошло потом?

– Да там много чего произошло после стихотворения этого. Какая-то метафизика просто. Я вам про бабку расскажу.

– Про пожилую женщину лучше.

– Да-да. Так вот: у этой женщины шизофрения и обострение. У нее это с молодости, но раньше как-то не на виду было. А годов с пятидесяти – того, концерты. Тема выступлений одна: какие хорошие были вожди прошлого и как всё теперь плохо. Вот и в тот раз. Он дочитал… Бабка… пожилая женщина воздух в легкие набрала и запела: «Вставай, проклятьем заклейменный…» Эх, этот мотив сейчас не нов в мире голодных и рабов. А потом – соло: «Рабы! Рабы! Ибо нет того, кому действительно нужно кланяться – великого человека! Великий человек! Великий человек! Где ты? Или прошло время настоящих партий и некнижных героев. За Родину! Я ведь за Родину говорю вам, люди! Люди! Или не видите вы, как шатается этот дряхлый век, как странно и страшно началось это тысячелетие, какие страшные беды оно сулит нам! Нам – рабам до мозга своих иссохших костей…»

– Вот так дословно…

– Нет, конечно. Но стиль и композицию, как говорится, сохраняю. Журналист все-таки в прошлом.

– А она?

– Ой, спросили. Пенсионерка.

– Складно у нас пенсионеры говорят.

– Да. А потом она закричала что-то и вовсе нечленораздельное, грохнулась на асфальт и забилась в припадке.

– А очки не разбила?

– Какие очки?

– Минуточку-минуточку. Мне сказали, что женщина была в темных очках…

– Другая женщина. Одновременно с этой. Я не видела – рассказывали. Это в другом конце площади происходило. Та бабушка – бывший медработник. Она сама по себе очень любопытная и слышит плохо. А его с детства знает. Он вот когда стихи читать начал, бабушка эта все расслышать и рассмотреть не могла, что на трибуне происходит. И все к этой трибуне приближалась так тихонечко, приближалась…

– И упала.

– Да. Сердечный приступ. У самых ступенек упала.

– Померла?

– Нет. Откачали – откололи.

– Ив тот момент, когда она упала на асфальт…

– Раздался выстрел в сквере у скамейки.

– Как он себя вел после выступления?

– Как? Обычно. Отошел от микрофона… Который, кстати, и не работал, по-моему. Встал в общую шеренгу выступающих. А потом… Я как-то упустил из виду. Думаю, вместе со всеми спустился с трибуны, когда началась эта катавасия. Сошел вниз по ступенькам и смешался с толпой…

АНДЕГРАУНД

– Здравствуйте, ребята.

– Здар-рова…

– А где можно найти такого-то?

– А вона на скамейке, с другими волосатиками.

– Чего делают?

– А ПЕСТНИ свои па-ают дурацике. А ты хто, мент?

– Я тебе сейчас такого мента втюхаю…

– Ай-ай-ай-а!..

Сегодня на помойке так пусто —

Ушли все коты.

Сегодня на помойке так пусто,

Потому что уехала ты,

НА-ТА-ША…

НА-ТА-ША…

– Простите, но придется прервать самодеятельность.

– Ты слов плохое сказал. Козел.

– Я сделал вид, что не заметил, но в первый и последний раз…

– О! Я с тобой буду разговаривать!

– Из пистолета на митинге ты стрелял?

– Да. Меня уже водили, и спрашивали, и закрывали.

– Почему стрелял-то?

– Объясняю. Я с 78-го, он тоже. Мы натюрлих придурки. Дэ-би-лы. Я все еще, а он уже не-а…

– А кто с 77-го?

– Те отморозки.

– А… А с 79?

– Задрочки.

– А с 76?

– Деревянные солдаты Урфина Джюса.

– А с 89-го?

– А это вообще не люди. Похожи только.

– А он, значит…

– Был. А потом смотрю – на трибуне. Ну я и салютнул. В память о НАСТОЯЩЕМ ЧЕЛОВЕКЕ.

– Ты песню мурлыкал… Ее автор кто? Придурок?

– Нет. Это Батя. Наши Бати себя нашли только с придурками, потому что для других вшивых папиков оне были тоже ДЕБИЛЫ.

– Выходит, кто сейчас дебил, потом будет…

– Дяденька, мы же не виноватые. Нас по-старому недовоспитали, а по-новому недоучили…

– Ой, лучше спой еще чего-нибудь…

– Мы, процентов семь человеческой расы, ПЕДЕ…

– Будьте здоровы…

– А нас в школе учили, что надо помогать больным людям… и стареньким… и книжки…

П-Е-С-Е-Н-К-И-М-О-И-Н-И-К-Т-О-Н-Е-С-Л-У-Ш-А-Е-Т…

АДМИНИСТРАТОР

– Давно работаете здесь?

– Тридцать лет.

– Стаж солидный.

– Да, особенно если учитывать, сколько всего было именно за последние тридцать лет. Как много всякой мишуры, политиков и музыкантов… У нас ведь целый комплекс, разные номера есть. На все вкусы. Капризные люксы и непрезентабельные одноместки с писсуаром-раковиной… Маленькое государство. Империя нетерпения и тоски. И как бы ни было хорошо у нас человеку, кто бы ни звонил и ни приходил к нему в номер, он все равно вольно или невольно хочет скорее отсюда уехать. А уехав, иногда ищет подобной остановки всю жизнь. Иногда даже возвращается, бегает, ищет и… не находит. Да.

– А вы философ.

– Хозяин постоялого двора так часто плут, или мудрец, или повеса… Или все вместе.

– Скажите, а в вашей практике часто попадались люди, которые останавливались у вас не по делу, а просто так?

– Просто так в гостинице никто не останавливается, поверьте мне на слово.

– Хорошо-хорошо. Без определенной цели…

– И бесцельных здесь не бывает.

– Ну вы меня поняли. Я почему-то не могу сосредоточиться и неточно выражаюсь…

– Значит, сегодня произойдет что-то важное и ваша душа это чувствует.

– Мистика…

– О, вы бы посмотрели эдак с годик на различные совпадения: естественные и искусственные, приятные и неприятные, объяснимые и парадоксальные, – и стали бы, уверяю вас, и мистиком, и фаталистом. А я тридцать лет смотрю…

– …не налюбуюсь.

– Нет, надоело. Так вот. К вашему вопросу. Иногда в гостиницах (смею несколько обобщить) действительно останавливаются люди без определенной цели… Нет… Так тоже нельзя сказать… У них есть… интонация: ностальгия… поиск… порок… Оно принимает очертание цели, а уже на цель накладываются поступки. Так вот… с интонацией неопределенности… Я за такими всегда прошу присматривать. Они непременно бросаются в глаза. Иногда не знают, что писать в графе «Цель приезда», или делают это слишком поспешно и с усмешкой. Иногда… смотрят как-то тускло. Вот видите, и объяснить толком не могу.

– А почему присматривать-то за ними нужно?

– Эх, мил человек. А что у них на уме? Если человеку девочку на ночь или ящик коньяка на неделю – это проще. А если ему смысл жизни обрести надо, в себе разобраться – сие иногда заканчивается… утренним полетом или ванной с красным.

– Затаскают потом?

– А просто… работа такая.

– Молодец вы, не очерствели, так сказать…

– Ой, ну при чем тут это… Вы чего хотите-то?

– А сейчас такой человек живет в гостинице?

– Да. Нумер триста двадцать пять. И давненько уж оттуда никаких вестей…

АВТОР

– Здравствуй, последний из миннезингеров! Я так давно искал тебя в этом мире лицемерия и лжи. Я продирался сквозь тернистые дебри и болота чужого сознания долгие-долгие километры пути. И сейчас я нашел тебя. Ты – мой герой. Именно ты, а не жалкий в своем скудоумии атлет, хитрый делец, развязный паяц…

Но что с тобой? Почему ты лежишь с закрытыми глазами на этом утлом ложе, от которого веет унынием и одиночеством?

Ты умер? Глубоко-глубоко вздохнул, а потом перестал дышать, и от этого разорвалось, разлетелось, разбилось твое сердце?

Ты пьян: влил, втянул или вколол в себя горько-сладкий дурман, чтобы расширить пределы ощущений, теряя в этом частичку себя?

Ты принял губительный яд, чтобы развеять все сомнения и отказаться от несбыточных надежд?

Ты устал и собираешься с мыслями – и уже через скорое время обрадуешь мир новым созиданием?

Ты отчаялся и превратился в растение, как миллиарды твоих современников, из которых ты, может быть, один противишься этому по-настоящему и осознанно?

Ты просто спишь, устав от схватки со вчерашним днем или еще не будучи готовым к битве с днем сегодняшним?

Это будет действительно самый трудный поединок в твоей жизни, ведь твой соперник сегодня – ты сам.

МИННЕЗИНГЕР

– Здравствуйте, кажется, я вас нашел.

– Здравствуйте. Это, наверное, было не так сложно сделать… Вам. Единственный город, где я часто бываю, самая ближняя гостиница к вокзалу.

– Какой простой адрес!

– Да. Вы страж правопорядка или частным сыском занимаетесь?

– Самый широкий профиль…

– Угу.

– У меня к вам один вопрос. Последний в этой истории.

– Я вас очень внимательно слушаю.

– Какой сон вам особенно запомнился?

– Хм! В моем старом доме, которого уже нет, был длинный узкий коридор. Помнится, в детстве я называл его тоннелем. Усмехаетесь? А он и вправду был похож на тоннель. Коридор этот шел от входной двери к летним комнатам. В нем не было окон. И даже в светлые июньские ночи для того, чтобы пройти его от начала до конца, требовалось включить свет, иначе… можно было всего лишь споткнуться или вместо одной летней комнаты зайти в другую, но ведь все это в темноте… Я еще не надоел вам?

– Нет.

– Но если двери летних комнат были приоткрыты и сквозь узкие щели пробивался свет, тоннель становился особенным. В нем угадывался общий контур и отвороты летних комнат, а вот начало и конец этого тоннеля размывал мрак. М-да. Полумрак размывал мрак, и наоборот. Когда я оставался дома один, то приоткрывал двери и бродил в этом лабиринте. Не поверите, но когда я смотрел на границу мрака и обозримого пространства, то видел там что-то…

– Нормальное явление…

– Да?

– С точки зрения физики.

– Странные вообще игры были у меня в детстве. Знаете, я к ним сейчас возвращаюсь подспудно – ив мыслях, и в жизни.

– И это тоже нормальное явление.

– А это с какой точки зрения?

– Психологии.

– А-а… На все свои точки зрения, точки зрения…

– Вы отвлеклись.

– Игры… Да. Игры. Странные игры мои. Бродить в полумраке и смотреть на тени… А еще была игра. У дома были набиты мостки. Метров сорок. Но только в одной точке – у теплицы – затлевал клубок воображения. Это случалось… В определенное время. После десяти вечера. На этой стартовой площадке фантазии удивительно полно воспринимался закат. Как будто ты стоишь один-одинешенек в небесной пустыне, а облака проплывают сквозь тебя и догорающий солнечный свет растворяется в уставшем сознании…

Или вот эта. В темное время, осенью ли, зимой ли, курить на веранде, а луна раз за разом (сигарета за сигаретой) переваливается через воображаемую ось, проходящую через тополь и желтый деревянный двухэтажный дом, мой космический ориентир. И забавно было, отметив очередной этап в экваториальном восхождении луны, уставиться потом на груду окурков в пепельнице и подумать, что это испепелившая себя идея: амбициозной претензии на успех, нервной бытовой отстраненности, неясного эротического желания…

– И это можно истолковать…

– Идите вы к черту с вашими объяснениями, мне договорить нужно, а не выговориться…

– Простите…

– Нет вам прощения, тонкие критики… Шучу.

И вот сон, про который вы спрашивали и про который я начал вспоминать.

Иду я по коридору. Иду-иду. Это тоннель полутемный, туманный… И он не кончается все, не кончается… Вдруг (не смейтесь!) – свет в конце тоннеля. Я бегу. Сколько лет ведь не мог разглядеть, что там. А свет такой… Мягкий, лунный. Мой любимый. Я ведь солнечного света терпеть не могу, в зеркале, правда, отражаюсь. Добегаю до конца – вижу поле вспаханное, как осенью, звезды, луну… Луну в той самой равновесной точке над домом и тополем. Стена разобрана, и я знаю, что это сделали плотники из самых лучших побуждений. Точнее не помню. Стою на краю коридора, выходящего в обозримый мир, на самой последней доске. Под ногами – трап деревянный. Схожу по этому трапу на землю и оказываюсь на той самой площадке, где ты в небе, как в пустыне. Только вижу – закат уже вроде как давно прошел и все небо в звездах. И я между ними…

– И…

– Так я проснулся. Стало мне зябко, тоскливо. Будто все тайны узнал, и за это никто никогда впредь не коснется меня.

– И с тех пор, как вам приснилось все это, вас не покидает ощущение вашей избранности, но вы боитесь поверить себе и…

– Прожить зря. В самую точку. Так вот – сегодня ночью этот сон виделся мне в последний раз. Не знаю почему, но я уверен в этом. Мука закончилась, теперь знаю: я – такой как все. Мои тексты бездарны.

– Тогда я вас разочарую. Вы проспали дольше, чем планировали. За это время ваша цивилизация погибла. Не буду уточнять подробности. У нас еще будет время для разговоров. Вы – последний человек этого мира, и нам предстоит разобраться, почему и как из миллиардов сердец у нас осталось только одно, только одно… Я шел к этому разговору очень долго, по кускам собирая обрывки мыслей и разговоров, витающих в космосе. У меня еще очень много сомнений, но одно я могу сказать вам точно уже сейчас.

– Я – последний из миннезингеров…

– Иронизируете… Нет, не это. Впрочем, если отталкиваться от вашей фразы, то давайте уточним формулировку.

– …?

– Вы не последний из миннезингеров.

– А кто же я тогда, черт вас подери?

– Первый после пустоты.

Примечания

1

Если вы в ожидании музыки извлечете из глубин памяти ударно-певучее: «Уржум», или хрупко-колкое: «Костриков», – не смущайтесь: не случайно паспортная фамилия становится у писателя литературным именем.

2

Ф. Г. Лорка. Касыда о недосягаемой руке. Пер. А. Гелескула.

Content

Александр Киров
Последний из миннезингеров

ДИАГНОЗЫ Д-РА КИРОВА Лев Аннинский

ЛЮБОВЬ, СМЕРТЬ И ПАРА БОРДОВЫХ ШЕРСТЯНЫХ НОСКОВ

Троянос Деллас

Ай лав ю, Дмитрич!

Швейная машинка Гретхен Крюгер

Облучение

Жора-десантник и Сашка Бес

По мужской линии

Лай собачий

Два ножа

Младенец

Любовь, смерть и пара бордовых шерстяных носков

Де-во-чка!

БИТЫЙ

Деваха с косой

Петька

Старые письма

Ремень

Не возвращаться

Ласточка

То, что станет танго

Дверь

Страхи

Ведьма

Пасха мертвых

Не хватает лета

Циник

Битый

Димка Лебедь

ТРОИЦА

Лев Львович

Смерть Милы Йовович

Седьмая тема

Багратион

Троица

Митина ноша

Последний из миннезингеров

АВТОГРАФ

ПСИХОЛОГ

НЕКТО

ЖЕНА

ВЕДУЩИЙ

ИЗ МЕСТНОЙ ПРЕССЫ

ВЕДУЩИЙ

ВИДЕОЗАПИСЬ

ЖЕНА

МАМА

КОЛЛЕГА

СОВЕЩАНИЕ

СТАТЬЯ

ВЕДУЩИЙ

АНДЕГРАУНД

АДМИНИСТРАТОР

АВТОР

МИННЕЗИНГЕР

Примечания