Месропян А.

Нина

Нина

1

День и ночь Арам обещал жене, что никогда больше не обманет и не подведет ее, но уже на следующее утро в его мозгу что-то щелкает, и он вылезает из постели, одевается и выходит из квартиры. Он идет, пряча руки в карманах, нащупывая пальцами мятые купюры, и не поднимает головы, не замечает перемен вокруг. Пришла подлинная московская осень, капает беспрерывный мелкий дождь, уже опали пожелтевшие кленовые листья, деревья, которые еще не тронули, не пересадили и не срубили, мирно раздеваются; но Арам не замечает всего этого и проходит мимо противной ему осени. Его взгляд падает только на слякоть, грязь, изморось, которые вызывают у него раздражение, недовольство, тоску. Он проходит пешком почти три километра.

И вот он стоит у крыльца частного дома и ищет зажигалку, но не находит, и рядом никого нет. Он доходит до соседнего супермаркета «Фортуна» и старается не допускать, не подпускать к себе лишних мыслей, связанных с женою и с обещаниями ей. Эти мысли истребляются за ненадобностью и сложностью. В его мозгу с самого утра обжилась одна-единственная мысль: сегодня его день, сегодня ему повезет, сегодня все решится. Он покупает в супермаркете зажигалку и пачку LD, выкуривает на обратном пути сигарету и еще одну закуривает уже у входа в коттедж. Ему почему-то кажется, что спешить некуда, удача где-то рядом, главное, не отпугнуть ее.

Не отпугнуть, говорит он себе, и раздается звонок, мобильный звонок, одинокий, вопиющий, невыносимо громкий мобильный звонок посреди пустынной улицы. Сердце подпрыгивает, и сигаретный дым застревает в горле, но Арам проглатывает его, чувствуя горький привкус под языком. Он подавляет рвоту, вынимает из кармана вибрирующий телефон – Вика, жена его – и, раздумывая пару секунд, сбрасывает звонок. К мысли о везении подползает из темной глубины вторая, гремучая мысль, что она может все испортить, помешать; может отпугнуть удачу. Он нащупывает во внутреннем кармане куртки связку ключей, крепко сжимает и разжимает ее – и нажимает на дверной звонок.

За покерным столом знакомых лиц нет. Арам садится убить время за игровые автоматы. Уверенный в своем решении, он ровно, спокойно дышит. Затем осторожно, еле заметно движет рукой, словно проводит невидимой кистью по воздуху, как будто рисует крест, или, может, в самом деле перекрещивается, а затем непослушная рука застывает, что-то отпускает, словно роняет невидимую кисть, – и тянется к ручке автомата.

Вика хлопает ресницами, просыпается, а его нет. Она поднимает тяжелое туловище, опираясь рукой на кровать, окидывает взглядом комнату, а вещей тоже нет. Выходит на кухню – и там пусто. Ее лицо искажается, раздражается, багровеет. Ушел, опять ушел, но на этот раз ушел нагло, даже не стараясь перехитрить или обмануть ее, просто ушел.

Она не находит и рубля в кошельке. Звонит ему, а он сбрасывает. Она растерянно стоит с минуту посреди комнаты, в одном белье, с распущенными волосами, смотрит сквозь серые шторы на дождливую улицу. Затем натягивает на себя свитер, колготки, джинсы, сапоги, надевает пальто, обтягивает шарфом тонкую шею, ищет ключи – но не находит. Роется в сумке, расшвыривает бумаги и документы по столу, извлекает все содержимое из тумбочек – но ключей нет. Она звонит ему еще, уже седьмой или восьмой раз, но телефон отключен. Сдаюсь, разносится по комнате ее отвалившийся от тела голос, хватит. Прямо в пальто она падает на стул посреди гостиной их однокомнатной квартиры, обхватывает руками тяжелый округлый живот, опускает голову и отпускает слезы катиться по щекам.

Ее возвращает к жизни телефонный звонок. Она бросается к мобильнику, но видит не его имя, а ее. Хочет бросить телефон на диван, но собирается с силами и глубоко, мужественно вздыхает и проводит указательным пальцем по экрану. И во всем признается, все ей рассказывает.

Нина косо, с недоверием смотрит на своих будущих коллег: механически отвечают на звонки, сосредоточенно стучат по клавиатуре, что-то без конца печатают и подписывают. Когда коллеги проходят мимо нее, она прячет взгляд, опускает глаза на экран своего монитора. Просмотрено пять или шесть обучающих видео на тему ее будущей профессии, прочитано несколько текстов, а она все равно не понимает, что ей нужно делать.

Нина медленно, бесшумно поднимается, уходит в столовую. Встает у кофемашины, ожидая двойную порцию кофе. Пока ждет, еще раз звонит своему сыну, но ответа нет. Она прикусывает нижнюю губу, берет чашку с кофе, уже разворачивается, но кто-то что-то говорит ей. «Все в порядке?» – уточняет полный мужчина в костюме. Нина быстро кивает, тихо, шепотом подтверждает: «Да, да». Затем отворачивается, уже идет по коридору, гадая про себя, там ли я, тем ли занята, а затем возвращается в кабинет и снова опускается в кресло перед монитором и снова косо осматривает своих коллег. Никто, кажется, не видит, как она открывает окошечко браузера, а затем пускается смотреть страницы социальных сетей сына – но его нет в сети уже с неделю. Она пишет ему смс: «Арам, ответь…», но не отправляет – а смысл? Телефон отключен. Нина опускает веки, глубоко вздыхает. Зачем я здесь?

С самого утра ее преследует тяжелая головная боль. Из-за беспрерывной и непонятной работы перед компьютером боль обостряется. А еще под горлом застрял тошнотворный комок. Этот комок возвращается к ней каждый раз после тяжелых ссор или обид.

Еще недавно, еще три дня назад все было в порядке. Арам позвонил ей, рассказал свою неприятную историю про работу, про задержку с зарплатой, про долги. «Конечно, конечно, дорогой мой», – проговорила Нина, не вдаваясь в подробности долгов сына, не обращая внимание на то, что месяц назад он грозился, что «никогда, ни за что больше ни о чем ее не попросит». И весь этот месяц Нина обещала себе стать современной матерью, быть независимой, жить своей жизнью: съездить в Ереван, навестить старую подругу, устроиться на постоянную работу, записаться на интересные курсы, жить по-европейски, для себя. А чтобы жить для себя, надо в первую очередь научиться говорить родным и близким нет. Ведь главное ее несчастье – это безоговорочная любовь к ближним, тупая неспособность отказать им. И тут ее сын звонит ей и просит денег, и что она делает? Она переводит ему деньги. И что потом? А потом звонит Вика, невестка, и выплескивает свою боль, свою опустошенность, свою беспомощность: «Я вас очень, очень прошу: если не можете нам помочь, то не лезьте в нашу жизнь! Нам не нужны ваши деньги! Это так глупо!» Нина не успела ответить, как звонок оборвался. И – конец. Больше никто не отвечал на ее звонки. Они оставили ее одну.

После обеденного перерыва Нина накидывает на плечи пальто, выходит на улицу. Коллеги собрались у мусорного ведра и курят, дымят, смеются. Нина виновато улыбается им, когда отходит от них в сторону, к ограждению. У высокого забора, заслоняющего небо, она снова звонит сыну. Ответа нет. Нина не сдается, снова звонит, но на этот раз Вике. Вика берет трубку, но – молчит. Ненадежное молчание, предупреждающая о чем-то тишина.

Она не сразу расслышала плач – чужой плач. И тогда что-то случается с Ниной, словно что-то жалит ее: вдруг все проясняется, так знаком этот плач, но не тоном, по-другому: знаком, как памятное чувство, как отголосок из прошлого. Она с опаской, с животным страхом, инстинктивно предугадывая ответы, спрашивает: «Он нигде не работает? Он наврал? Он не ночует дома?» И Вика признается, что «да, не работает, но да, долги есть, и нет, он ночует, но иногда – не ночует». «Где он сейчас?» – спрашивает Нина. «Не знаю, – отвечает Вика, – только догадываюсь. Он забрал мои ключи, запер меня, я не могу выйти из дома. Он может, что угодно натворить, мне так…» – и снова плачет, и снова это знакомо Нине, снова какие-то перебои чувств. «Скоро буду», – говорит Нина и заканчивает разговор.

Через десять минут Нина уже идет в сторону метро, идет, словно с самого начала понимала, что иного пути у нее нет и не будет. Она вежливо объяснилась перед своей начальницей, что по «семейным обстоятельствам» вынуждена срочно уехать. И почему-то ей поверили, отпустили, словно понимали – Нина не вернется, у нее другой путь.

2

Шел 1987 год. Была весна, гарун, как говорят армяне. Ереванская весна по-своему прекрасна: немного потеплело и ереванские бульвары снова полны горожанами, которые не спеша гуляют по родному городу, держась за руки. Старики спускаются во дворы, играют в нарды или в блот, дети выбегают на проезжую дорогу за футбольным мячом, матери, свесившиеся с балконов, кричат на своих детей и на автомобилистов, а автомобилисты ругаются на них в ответ и недовольно машут руками, а старики молча наблюдает за ними всеми и дальше перебрасываются в карты или кидают кости. Жизнь как она есть, когда смотришь на нее со стороны.

Нине едва исполнилось двадцать лет, она шла из университета, прижав к груди учебник по статистике и бухучету, и мечтала о большой любви. Два года назад бабушка отправила ее с братом в город: поступать, учиться, образовываться. В деревенской школе все повторяли: вот, они должны поступать в Ереван, особенно Нина, у нее есть не только сердце и голова, но и красота, грех удерживать ее в деревне… И не удержали, отпустили с братом искать счастья в городской жизни. Теперь Нина шла по солнечным ереванским улицам, пока не наткнулась на толчею людей у дороги и череду машин за людьми. Она приблизилась, встала на носочки и из-за мужских спин увидела посреди дороги буйволицу, из-за которой образовалась автомобильная пробка; никто не мог сдвинуть буйволицу с места, она упорно стояла на месте, вызывая шум и смех у толпы. Бедная, перепугалась, подумала Нина, оторвалась от стада, где они, а где она, потерялась, одна, бедная, в этом сумасшедшем месте. Посреди людского и сигнального шума кто-то окликнул Нину – это ее однокурсница Анаит, машет ей рукой. Они поздоровались, и Анаит познакомила Нину со своими друзьями, двумя молодыми людьми с философского факультета, Робертом и Вартаном, и Нина кивнула им. Они пошли в кафе, выпить турецкого кофе, послушать джаза. Молодые люди много курили, шутили, рассказывали анекдоты, делали все, чтобы понравиться девушкам. Но Нина, в отличие от подруги, особо не слушала их. Она вспоминала свою деревенскую жизнь, до переезда в город, до смерти бабушки: у них была своя коровка, Ануш, как называли ее домашние, и Нина нежно любила Ануш, часто прижималась к ней, гладила ее, что-нибудь нашептывала ей… А теперь задавалась вопросами, удивлялась, как все перевернулось, как я здесь оказалась, как меня унесло сюда?

Ее мысли оборвались вопросом Роберта. Анаит, легонько прижавшись к высокому и сильному Вартану, смеялась над ней, а Роберт, худой и низкий, смотрел Нине в глаза. «Все хорошо?» – переспросил он. И Нина извинилась, сказала, что «все хорошо», снова извинилась и уточнила, о чем они говорили. И Анаит сказала, что «Роберт задает всем дурацкие высокие вопросы», и Нина вопросительно посмотрела на Роберта. «Как думаешь, человек сам выбирает свою жизнь – или кто-то уже все за нас решил? – спросил Роберт. – Мы проболтали на эту тему весь семинар по этике». Нина, разинув рот, уставилась на Анаит и Вартана, а те засмеялись в ответ. «В общем, суть такова: мы свободны или нет? Что ты думаешь?» Нина посмотрела на них, а затем на Роберта, а затем на улицу: маленькая девочка лет трех-четырех одиноко пересекала проспект. Нина слегка нахмурилась, почти всерьез задумалась. И неуверенно заговорила: «Я никогда не думала об этом… Но сейчас мне кажется, что я сама все выбираю». «А если в будущем ты передумаешь?» – тут же спросил Роберт. «Значит, – ответила с улыбкой Нина, – я передумаю». «И не боишься этого – всю жизнь думать неправильно?» Нина, шире улыбаясь, пожала плечами. «Нет, не боюсь».

Роберт проводил ее до дома. Что-то его привлекло к ней, может, ее простота. Может быть. Всю дорогу до дома он философствовал, говорил о политике, о роли интеллигенции, много обещал ей, хотя она ничего не просила, но он обещал, громко обещал, что рано или поздно Армения снова возвысится, вернет свои земли, станет прежней Великой Арменией, и народ снова прислушается к интеллигенции, поверит в нее, нужно только вернуть независимость, воскресить церковь, родить детей, по возможности, избежать войны… Нина слушала его, снисходительно улыбаясь, иногда была внимательна и что-то уточняла, а иногда выпадала из потока его слов, погружаясь в бытовые мысли. Наконец они дошли до ее дома. Роберт, потупив взгляд, спросил, можно ли ему встретиться с ней еще, и Нина ответила, что можно. Роберт хотел узнать, когда они встретятся, но Нина лишь уклончиво обещала сказать ему через Анаит. Роберт посмотрел по сторонам, словно раздумывая, как правильнее всего ему сейчас поступить, и Нина прочитала его мысли и испугалась, глаза ее забегали. Но спустя пару секунд Роберт просто поблагодарил ее за хороший вечер и ушел.

Дома Нину ждал сюрприз – у брата были гости, его армейские друзья. И среди них был высокий, широкоплечий, с армейской осанкой парень, которого она никогда ранее не видела. Саркис, ее брат, сразу познакомил сестру с Эриком, его «большим другом», который рано утром приехал из Москвы, а «сам он из Карабаха». И затем на ухо, громким шепотом: «сила-а-ач, бога-а-ач…» Смеясь, мужчины вернулись за стол, и Нина селя рядом с братом и покорно слушалась его. Она присматривала за столом, уносила и приносила посуду, иногда вникала в их разговоры, во всем поддакивала им, но – молча, кивками. Когда вино кончалось, то Саркис шептал сестре: «Ниночка, принеси дедушкино… Ниночка, и сыра…» Когда брат и его друзья пили уже дедушкину шелковичную водку и дымили сигаретам, то громко, почти крича стали обсуждать карабахский вопрос, и Нина старалась согласно теме казаться серьезной. Она не сводила с них взгляда, но особенно тяжело ей было оторвать взгляд от Эрика, который, ей казалось, говорил для нее. «Саркис-джан, никакие разговоры не исправят того, что случилось с нами. Только силой мы вернем все, что у нас отняли. Если они хоть пальцем коснуться еще одного армянина, то не только я, но и ты, и Вардан, и Агас, и Месроп, все мы возьмем ружья и будем биться за нашу честь», – говорил Эрик, поглядывая на Нину, а Нине казалось, что она не слышала ничего разумнее и справедливее, и была тем более рада, когда мужчины дружно запели староармянские патриотические песни. Весь вечер они переглядывались, перемигивались и улыбались друг другу. Нина не проронила ни одного слова за это время, может, потому что не знала, о чем говорить, – зато ее горевшие глаза говорили больше, чем она могла выразить словами.

Ночью Нина постелила всем места для сна, а затем отправилась спать в комнату матери – матери, которую она не помнила. Нина лежала в постели под одеялом, разглядывала две ярко горевшие звезды за окном и перебирала в голове все, что с ней случилось за день: занятия в университете, работу в библиотеке, пробку на дороге, Анаит и ее друзей, странного Роберта, который задавал странные вопросы, а затем свой страх, а затем дом, брата, его друзей, Эрика, да, Эрик, и свое легкое поведение, за которое она не испытывала стыда, может, наоборот, счастье, да, подлинное счастье, а затем – затем Нина вдруг, словно по сигналу свыше, по знаменью судьбы поняла: влюбилась. Вот как, вот как оно случается, раз – и влюбилась. Вот как. Это была ее первая влюбленность, и она отдала ей все свое воображение в ту бессонную звездную ночь.

Через неделю Эрик сделал ей предложение, и уже в мае они сыграли свадьбу. Говорят, у жениха было столько денег, что купюры разбрасывались в никуда всю дорогу от дома невесты до ресторана. А летом того же года Нина забеременела и переехала с Эриком в Москву.

Нина стоит в подъезде, роется в сумке, ищет ключи от собственной квартиры – нашла наконец. Дома никого нет. Она проходит мимо гостиной, мимо детской, мимо рабочего кабинета мужа, проходит в спальню, открывает шкаф, вытаскивает тяжелую коробку, а из коробки – ключи. Затем звонит. Рубен выслушивает, уточняет («Какая сумма? Где он? Вика дома? Одна? Ее самочувствие?»), а затем приказывает искать его. Он поедет за ними, как освободится – может, через полтора-два часа, может, позже.

Нина не суетится. Она идет обычным шагом в сторону станции метро «Баррикадная», прикрывая часть лица шарфом. Она стоит на платформе, смотрит себе под ноги, ждет поезд и гадает, где может быть ее сын. В вагоне прямо перед Ниной садится молодая девушка, лет двадцати пяти, с коляской, и Нина рассматривает ее. Девушка одета бедно, рыночно, явно провинциально, но на лице ее нет и следа тревоги, напротив, ее лицо спокойно. Одна ее рука устало лежит на колене и что-то листает на старом телефоне, но другая ее рука крепко, чуть ли не намертво вцепилась в коляску, и от этого лицо Нины вдруг судорожно передергивается.

Ничего не предвещало, что жизнь Нины вскоре сломается пополам. В марте 1988 года Нина родила ребенка, мальчишку, которого назвали Арамом, в честь дедушки Эрика. Обычно, когда Эрик уходил по делам, Нина укладывала сына в коляску, брала какую-нибудь книжку, Чехова или Туманяна, и уходила гулять по укромным переулкам Якиманки и Полянки, или в парки. Особенно она любила ближайший от дома парк, будущий «Музеон», в который еще не успели свезти памятники. Нина садилась на скамейку под сенью лип, качала коляску, читала книгу и рассматривала прохожих, или попросту мечтала. По вечерам Нина возвращалась в коммунальную квартиру, кормила сына, готовила ужин и ждала Эрика. Если Эрик задерживался, то Нина встречалась в кухне с соседками по квартире, которые по вечерам собирались или пьянствовать, или греться чаем с вареньями, или пить чай, а затем пьянствовать. Нина обычно не участвовала в их разговорах и спорах насчет Горбачева и перестройки, она лишь молча подливала всем чаю, смотрела за столом, делала все, чтобы людям вокруг было хорошо, уютно и тепло. Если Эрик находил Нину в кухне, то он садился за стол, выпивал за компанию рюмку, ненавязчиво шутил, а затем с Ниной уходил в их комнату, и Нина понимала, что ей завидуют, и зависть делала ее счастливой. Затем Эрик ужинал, брал на колени сына и смотрел с Ниной телевизор. По ночам, уже в постели, она целовала его губы, его лицо, и поворачивалась к нему спиной, и он твердо обхватывал руками ее узкие бедра, прижимался к ней, целовал ее шею, ее плечи, и они любили друг друга под музыку ее мягких, приглушенных стонов. А затем Эрик по-стариковски пыхтел, утыкался лицом ей в плечо или в грудь и засыпал, а Нина нежно гладила ему голову и удивлялась своему везению и счастью.

Зимой, в феврале, случился Сумгаитский погром, но они еще не знали об этом. Армяне бежали из Азербайджана, Азербайджанцы бежали из Армении. Семья Эрика, бакинские армяне, не имели средств, чтобы обратиться к сыну за помощью, найти выход оттуда, может, убежать в Ереван или в Москву. Разгоралась будущая карабахская война, и жизнь на Кавказе превращалась в хаос. Не было ни телефонной связи, ни почтовой: начиналась десятилетняя разруха. До их дома доходили слабые слухи, и Нина делала все возможное, чтобы удержать Эрика дома. За окном происходило что-то непонятное, мутное и страшное для Нины, что-то, что казалось ей беспокойным, когда она вдумывалась в происходящее, и потому она не вдумывалась. Она всего лишь хотела оставить все как есть.

Но с января 1990 года в их дом стали приходить уже плохие новости, и удержать Эрика было невозможно. Эрик дозвонился до Баку, узнал подробности Сумгаита, узнал про Черный январь (советские войска подавили азербайджанскую оппозицию, заодно поубивав десятки мирных жителей); уже в посольстве Эрик узнал, что накануне Черного января разгневанная и обезумевшая толпа разгромила армянский квартал: сожгли дома, избили стариков, тронули женщин, убили людей. Эрик бросил дела, приехал домой, нашел Нину на кухне вместе с соседками. Сел за стол, выпил с ними по привычке рюмку водки, запил кисельным компотом, поднялся и взглядом показал Нине на дверь, и они вышли. Он все рассказал ей. «Мне надо уехать. Тебе опасно ехать со мной. Либо останешься здесь, либо поедешь к брату. Но лучше остаться здесь». Нина ушла в ванную комнату, расплакалась, а когда вернулась, то обнаружила, что Эрик извлек из чемодана униформу. Нина покорно собрала его вещи.

Это было против ее желаний, против ее чувств, против всех ее надежд. Но что-то необъяснимое, твердое, волевое вынудило Нину если не понять, то примириться с происходящим, и потому Нина исполнила свой противоречивый, бессмысленный и жестокий нравственный долг: быть верной своему мужу, даже когда он хочет оставить ее с сыном одних. Он обещал вернуться за ними, когда они провожали его в аэропорту, когда он оставил их, отправившись искать своих родителей. Он обещал Нине вернуться за ними, но пропал из их жизни навсегда.

Нина подходит к разноцветным новостройкам, часть из которых еще строилась, а часть была уже готова. На недостроенном здании висит огромный плакат с рекламным слоганом: «Счастливую жизнь выбираешь ты! Низкие процентные ставки на ипотеку» Нина проходит рядом с шлагбаумом, мимо будки спящего охранника, прямо на территорию нового радужного жилого комплекса. Территория комплекса делится на две части: внешнюю, с парковочными местами и магазинами, и внутреннюю, с уютным двором, напоминающим современный городской сквер: узкие серые плиточные дорожки, изгибающиеся вокруг худых лип, баскетбольная и детские площадки, футуристские скамейки и мусорные контейнеры отдельно для пластика и стекла. Нина проходит мимо мужчины с ребенком, мимо пожилой семейной пары, мимо молодых людей, державшихся за руки, мимо всех этих людей с другой планеты, уже обретших счастливую жизнь. Она уже набирает код подъезда, когда получает сообщение от Рубена, что он будет через пару часов.

Нина отворяет дверь квартиры, снимает пальто, но не сразу находит Вику. Она стоит на балконе, что-то пьет из большой кружки и не обращает на свекровь внимания. Нина уходит в гостиную; вокруг кавардак. Она собирает постельное белье, складывает его, прячет. Затем складывает разбросанную одежду, а грязное белье относит в ванную. Затем собирает какие-то документы на столе – ломбардные займы. Еще морщина, проносится в сознании Нины, а затем доносятся шаги Вики. «Я боюсь за ключи. Он может натворить глупости, такие глупости, даже вообразить не можете, что он может натворить». Нина оглядывается, кивает ей и продолжает складывать бумаги в одну стопку. Затем проходит мимо Вики, на кухню. Моет посуду, включает чайник. Вика ходит за ней следом, смотрит на нее, как на пришельца.

Чайник закипел, и Нина заваривает себе зеленого чаю с лимоном и опускается на стул. Она изучает внешний вид Вики: ее дорогую одежду, но детские руки, ее строгое, красивое лицо, но потерянный взгляд. И, чувствуя, что внутри нее самой прямо сейчас что-то снова задыхается, сжимается, опять перебои, она с легким надрывом говорит: «Я сталкивалась и не с таким, но никогда не опускала руки. Все поправимо». Нина кивает на стул, Вика садится. «А теперь расскажи мне, где по-твоему может быть мой сын».

Нина не выдержала одинокой жизни с двухгодичным ребенком, ослушалась мужа и уехала в Ереван, к брату, но не нашла его: Саркис тоже ушел на фронт – и тоже оставил свою жену. Седа, его жена, филолог и преподаватель, активистка и журналистка, была гордой девушкой двадцати семи лет с хрупким сердцем, но свободными политическими взглядами. Она мечтала уехать к родственникам во Францию, выучиться, набраться профессионального опыта и вернуться домой, в Армению. Зачем она тогда вышла замуж за Саркиса, Нина никогда не уточняла у нее; Нине было достаточно, что Седа приняла ее и ее сына и согласилась вместе жить. Уже вскоре они стали воспринимать друг друга даже не как подруг, а как сестер, и вместе переживали блеклые годы одиночества, развала и разрухи.

Нина держала Седу за локоть и умоляла подругу вернуться домой, когда они стояли в самой гуще многотысячной толпы на центральной ереванской площади. За их спинами стоял музей армянской истории, и Нина иногда с надеждой оглядывалась на него, словно желала укрыться в нем. Шел август 1990 года, и разгневанная толпа армян жаждала наконец-то демонтировать статую Ленина, которая возвышалась над их головами. Каждый раз, когда кто-то что-нибудь выкрикивал, Нина съеживалась и сжимала руку Седы. Нина, никогда не имевшая близких подруг, привязалась к Седе и прислушивалась ко всем ее советам. Но Седа, в отличие от Нины, была самоуверенной и взбалмошной и не пропускала ни одного митинга или собрания толпы, и к тому же уговаривала послушную Нину участвовать с ней в протестах. «Седа, вокруг одни мужчины… Седа, прошу тебя…» – бубнила Нина подруге, пока та вежливо объясняла пожилому мужчине, что «Ленин – это не наша история, и ему нет места в этом городе», на что дедушка ей отвечал, что она «слишком молода, чтобы понять, что для истории Ленин незначителен, он насекомое, муравей, и снос памятника ничего не изменит…»

А Нину не покидало удушающее чувство вины, что она находится на подобии публичной казни, и это чувство тем более укрепилось и удушило ее, когда кто-то указал пальцем на подъемный кран и вскрикнул: полая голова Ленина неожиданно отделилась от туловища, и из нее вылилась жидкость – дождевая вода. Стояла мертвецкая тишина, словно люди только осознали, что творят. Нина еще раз дернула руку Седы, но Седа только окинула ее недовольным взглядом и злым шепотом приказала вести себя достойно. Нина почувствовала резкий подступ тошноты, когда подъемные краны зацепились за туловище статуи: она была уверена, что туловище Ленина свалится на толпу, как безжизненное тело падает на землю после отсечения головы. Но статуя не упала, подъемные краны высоко подняли ее, и с того места, откуда Нина и Седа смотрели, вдруг открылась надпись «Армения» – название одноименной гостиницы. И тогда многотысячная толпа радостно и восхищенно взревела и поднялся чуть ли не истеричный шум. Когда памятник уложили на лафет у постамента, его начали забрасывать камнями, а когда памятник повезли, и он рассек толпу, как корабль волны, толпа осыпала Ленина монетами и ругательствами.

Седа хотела повести Нину на театральную площадь – толпа хлынула к зданию «Оперы», снова кто-то будет митинговать, кричать в громкоговорители, просить власти, – но Нина отказалась и устремилась домой. По пути она забрала сына от тетки, согласившейся присмотреть за ним, а затем Нина с сыном свернули под старую, потрескавшуюся столетиями арку и встали посреди двора, глядя на окно их квартиры: горел свет, а из окна струился тонкий сигаретный дым. Она отворила дверь, шагнула за порог и прислушалась: взрослый мужской голос. Это Саркис. Нина уронила куртку на пол, бросилась на кухню – в самом деле, Саркис, сидит за столом у окна и курит. «Сако, родной, что же ты не встанешь, не обнимешь меня?» – проговорила Нина, идя к нему и плача, и только тогда увидела, что у него не хватает правой ноги. Саркис оперся руками на стол и подоконник, хотел уже выпрямиться, но Нина усадила его на место и осыпала его поцелуями, приобняв за голову. И только тогда увидела, что Саркис не один, что рядом с ним сидит незнакомый ей мужчина, представившийся Рубеном. Саркис и Рубен сидели за кухонным столом, пили, курили и разговаривали, а Нина стояла в уголке и безмолвно смотрела за ними и слушала их истории. Седа поздно вернулась домой. Когда она вошла и увидела мужа и то, как его изуродовали, то невольно упала в обморок. А когда очнулась и снова увидела его свисающую ополовиненную ногу, то ее стошнило. Наконец она пришла в себя, и Нина помогла ей и Саркису уединиться в гостиной. Рубен уже ушел, и Нина, оставшись одна, ушла в свою комнату, к сыну, который уже спал, поцеловала его в лоб, а затем прилегла на свою кровать и уснула прямо в одежде.

Шел уже февраль 1994 года, а от Эрика новостей не было. Год за годом Нина повторяла своему сыну, что «папа в командировке», а если сын хочет увидеть отца как можно скорее, то следует быть умным, сильным и послушным. Нина, в свою очередь, надеялась, что ее покорность и послушность по отношению к людям вокруг будет замечена кем-то свыше, и ее Эрик вернется домой. Уже шли слухи, что война катится к своему концу, хотя ни о каком мире говорить не приходилось. Улицы Еревана оголились и истаскались, кто-кто уже добровольно уехал из страны, а кто-то все еще стоял в очередях во французское и американское посольства. Саркис по старым связям устроился работать архитектором, хотя бывало, что он не получал зарплаты по полгода, но выбирать не приходилось, особенно в его изувеченном положении. Седа преподавала в университете, была такой же активной, гордой и сильной; но после возвращения Саркиса у нее изменился взгляд, волосы поседели, и, может быть, в сумме это даже положительно сказалось на ее образе, и поэтому в университете к ней чаще прислушивались. Она часто критиковала уже настоящую власть: что Карабах уже перестал восприниматься патриотическим долгом, а стал проклятием страны и источником наживы военных.

В промозглое февральское утро Седа стояла у входа в университет рядом с профессором медиевистики Тер-Матевосяном и спорила с ним о формах политического устройства в феодальной Армении, когда к ним неожиданно подошел Саркис, поздоровался с ними, а затем попросил прощения у профессора Тер-Матевосян, во-первых, что его жена – доктор наук по всем научным вопросам, а во-вторых, что прерывает их. Саркис взял свободной рукой жену за талию, отвел от неработающего фонтана к ряду плакучих ив и вполголоса произнес: «Седа, мне позвонил его отец, Эрика отец… У него низкий голос, точь-в-точь как у Эрика, удивительно, да? Он позвонил… Просто сказать… Дело в том, что Эрика убили. Осколок прилетел в голову, когда они пересекали границу». Седа опустила веки, слегка покачнулась, тяжело вздохнула; она с усилием сдержала надвигающиеся слезы.

Вечером, кое-как проведя занятия, Седа вышла из университета, нашла Саркиса в близлежащей цирюльне. Он ждал ее, сидя на диване, глядел, как работают цирюльники и болтал с одним из них, мужчиной лет тридцати с лениво-хитроватым взглядом. Болтал про Москву, про работу, про возможности работы. Седа подошла к мужу, помогла ему встать на костыли. На улице она спросила его, кто это был и, не дождавшись ответа, подметила свое недоверию к этому человеку. Она нервничала. Они поймали такси, Саркис сел впереди, а Седа, забрав у него костыли, села сзади.

Из окна автомобиля Седа проводила взглядом улицу Давида Анахта, Зейтунский парк, издалека промелькнула мать-Армения, вкладывающая меч в ножны. Сердце подсказывало Седе, что ей повезло: Саркис вернулся домой в конце концов, и она должна благодарить судьбу за это, она должна быть благодарна, что он попросту жив, что он может работать, что она не осталась одна. Сейчас они приедут к бедной, слабой Нине – и что ей скажут? Что тот, к кому она столько обращалась, отнял у нее последнюю надежду. И какой смысл тогда жить? Но ведь должен быть смысл в жизни и у тех, кто теряет любимых. Должен быть. Они остановились у детского сада на проспекте Комитаса. Нина работала здесь помощницей воспитательницы: помогли связи Седы. Они с Саркисом стояли у входа в детский сад, пока Саркис курил. «Знаешь, пока тебя не было, я чуть не привыкла к сигаретам. Помнишь, ты оставил мне пачку? Вовремя прекратила», – сказала Нина. «Я когда-нибудь услышу от тебя нормальные новости?» – спросил, почти улыбаясь, Саркис. «Я бы и сейчас закурила, если бы не Нина. Не хочу, чтобы от меня пахло. Однажды она почуяла запах табака от моей одежды – и разревелась, испугалась, что ты оставишь меня из-за этого, и она останется совсем одна». Саркис выдавил из себя горький смешок. «В машине я осознала, как мне повезло, – продолжила Седа, невольно бросив взгляд на отсутствующую ногу, пустоту, ничто, а затем, упершись взглядом в землю, с несвойственной ей робостью спросила: – Мы же поможем ей, Сако?»

Они нашли Нину на первом этаже, в общем административном кабинете, где преподаватели и воспитатели отдыхали, пили кофе и сплетничали. Родители забирали детей, старшая воспитательница провожала их, а Нина, усталая, лежала на диване в кабинете и читала книжку, которую ей посоветовала Седа, – «Чочару». Нина часто плакала, пока читала эту книжку, и она, показалось Седе, собралась снова всплакнуть, но они окликнули ее, и Нина с удивлением взглянула на них, растерянно улыбнулась, оставила книжку на диване и подошла к ним. «Нина, зачем ты читаешь книги, из-за которых плачешь? На свете так мало книг, из-за которых не надо плакать? – Саркис повернулся к Седе: – Сколько раз я тебя просил не давать ей эти книги!» – «Ребята, что случилось? Я всегда так рада вам!» – забормотала Нина, поправляя воротник пальто у брата, стряхивая рукой мелкую грязь с плеч Седы. «Ниночка, выйдем на улицу», – проговорила Седа.

Араму, сыну Нины и Эрика, шел шестой год. Он сидел на подоконнике широкого немытого окна и смотрел, как оставшиеся в помещении двое детей, мальчик и девочка, которых еще не забрали, играют друг с другом. Арам уходил последним из детского сада, вместе с матерью. Он повернул голову и внезапно увидел за окном свою маму, которая вышла на улицу вместе с дядей и тетей. Они стояли у крыльца здания, и дядя что-то сказал матери, и мать резко, отчаянно замотала головой и упала дяде на грудь, и дядя чуть не уронил маму вместе с костылями, но тетя Седа удержала их на ногах. Затем тетя чуть ли не дотащила маму на руках до голого сада и посадила ее на скамейку под крепким и высоким деревом. Мама плакала, тетя успокаивала ее, гладила ей голову и что-то шептала, а дядя в сторонке курил.

Тот день Арам запомнил, как самый плохой день в своей жизни; день, который будет преследовать его всю жизнь – от детства, отрочества и до последнего вздоха. Когда они пришли домой, то мама проплакала весь вечер на кровати; какие-то люди, знакомые и незнакомые, весь день заходили и выходили. Тетя Седа нашла его в ванной: он сидел один на полу, и в глазах читался страх от непонимания происходящего. Тетя Седа села на корточки и, очень стараясь, ласково произнесла: «Милый, родной мой, папы больше нет. Он не приедет, не вернется никогда».

3

Араму везет – у него почти Фулл Хаус. Дилер выложил предпоследнюю карту, и Арам не повел бровью, не тронул карты, остался неподвижен. Он держится. Кажется спокойным. У него уже три валета и один король. Это хорошие карты, не лучшие карты в его жизни, но лучшие из тех, что могут попасться такому невезучему существу, как он. Ему уже повезло в автоматах. Он может отыграться. Уже отыграл двести тысяч.

Арам краем глаза смотрит на Макса, который проводит здесь чуть ли не каждый свой вечер. Они познакомились год назад, и ничего не предвещало, что Макс искалечит Араму жизнь. Арам с Викой праздновали день рождения одного из друзей в большой компании в одном из баров на Маросейке, когда к ним вдруг присоединилась еще одна компания, в которой был высокий парень, одетый весь в черное, бледный и нелюдимый. Парня звали Макс, и он делал все возможное, чтобы произвести на людей впечатление сильного и властного человека, и Арам именно это увидел в нем и потянулся к нему, и они сразу нашли общий язык: они пропили и прокурили до самого утра, пока Макс не сел за руль своего «бумера» и не укатил «по делам». Оказалось, они живут неподалеку друг от друга, и спустя месяц они вдвоем встретились еще раз у Макса, в недавно отремонтированной студии; они нюхали кокаин и болтали обо всем и ни о чем до самого утра. Вика не знала об этом, как и не знала, что уже беременна. В те же дни, после разговора с Максом, Арам снова сел писать роман – свой первый роман, над которым он мучился уже более пяти лет. Иногда он отвлекался на журналистику, которая у него получалась, правда получалась, просто получалась, потому что форма документального, фактологического повествования была наиболее подвластна его мозгам, или таланту, и именно в журналистских расследованиях он высвечивал все стороны и оттенки – и яркие, и блеклые – обыденной жизни, маски бытия. Но ему казалось, что только роман принесет ему славы и денег, а после встречи с Максом ему особенно захотелось и славы, и денег, и поэтому он работал лишь на пол ставки автором в либеральной медиа-журнале, а остальное время он работал, как ему казалось, над делом своей жизни – над своим романом; но в действительности он был с Максом. Просто он еще не сталкивался с такими людьми, как Макс. Арам только вылупился из скорлупы – маминой опеки, – как сразу женился, не рассказав о своем намерении ни матери, ни отчиму. А теперь, не рассказывая ничего своей жене, завел себе нового лучшего друга, нашел новую звезду. И правда, все как у настоящих друзей: и поговорить, и напиться, и вспомнить былое. И они встречались, говорили, напивались, вспоминали – и ездили в места. Макс так и говорил ему: нужно съездить «в место». Местом оказался игровой клуб для мужчин: салон эротического массажа на втором этаже, бар на первом, а на нулевом – покерный стол. Арам если и спускался на нулевой этаж, то не играл. Ему хватило семейных историй, говорил он.

И настал день, когда Макс рассказал Араму про свое дело: давать людям деньги, когда у них нет денег. Он не главный в этом деле, но он в доверии. Он не любит свое дело: оно мешает ему сближаться с людьми. Арам был плохим писателем и еще недостаточно талантливым журналистом, потому что не понял тайного, скрытого умысла этих слов. Когда Арам рассорился с матерью и уволился с работы, решив, что ему нужно еще больше времени на писательство, он обратился к Максу за помощью: дать ему денег (а то ипотека сама за себя не заплатит). И Макс молча дал ему денег. Арам сказал Вике, что получил деньги от матери. А затем, когда прошло полгода, а Арам все еще не закрывал долг, Макс позвал Арама к себе домой, налил ему виски и спросил, почему Арам не возвращает деньги. Арам, удивленный, что отношения с другими людьми могут складываться иначе, чем отношения с матерью и отчимом, сказал, что у него нет денег, но он найдет их. Макс прыснул желчным смешком, сказал, что слышал это столько раз, Арам не представляет себе, сколько раз он это слышал, не может вообразить себе, как часто люди ему обещают – и как, обычно, обещания не выполняют. Макс предложил ему иной вариант. «Ты мне друг, – сказал ему Макс, – трогать тебя не хочу, но давай так: отыграйся. По дружбе предлагаю тебе отыграться в карты». И Арам согласился. В первую ночь он проиграл полмиллиона рублей, во вторую ночь проиграл машину, подаренную отчимом на свадьбу, а сегодня пришел с ключами жены в кармане.

Макс закуривает, когда к нему подходит девушка в одном нижнем белье и на каблуках и кладет рядом с его картами стакан с джин-тоником. Они с Арамом остались вдвоем в игре; остальные двое пьют хайнекен и наблюдают за их игрой. Девушка смотрит на Арама, смотрит надменно, криво ухмыляясь, но он лишь отрицательно качает головой, и она уходит самоуверенной походкой человека, у которого есть все, что ему нужно. Арам не смотрит на ее бедра, он смотрит на свои карты, которые лежат на столе обратной стороной. Сколько ты должен, проносится в сознании ее слова, но Арам отгоняет их, как и все, что связано с прошлым. Он весь в будущем, он обещает себе, что последний раз сел за стол.

Он обещает себе это, когда слышит женский скандалящий голос наверху. Что-то захлопывается, может, надежда, и Арам чувствует, как что-то стучится, бьется, просится на свободу из его грудной клетки, может, сердце. Все отвлекаются от карт, поднимают глаза на потолок, слушают, как кто-то спускается, а затем молотит кулаком по деревянной двери. Самоуверенная девушка отворяет дверь, и Арам еще не оборачивается, но уже почему-то ловит свой ум на том, что наступает конец, удача отвергнута обстоятельствами, он пойман и будет наказан, наказан, заслуженно наказан, и тогда поворачиваются его плечи, голова, и глаза видят эту фигуру, это строгое, студеное, знакомое лицо, и только тогда до мозга Арама поступает сигнал, что это позор; тело подключается к событию, и лицо Арама краснеет. Он прячет глаза от стыда.

Жизнь без надежды, что Эрик вернется, тоже оказалась жизнью. Спустя полгода после известия о его гибели Нина неожиданно для себя поняла, что ее мысли все чаще заняты другим человеком – Рубеном, университетским товарищем Саркиса, который стал все чаще наведываться к ним в гости по вечерам.

Первое время она избегала его. К тому же у нее были дела. Каждый вечер Нина делала одно и то же. Нужно было приручить действительность, сделать ее выносимой, понятной, однообразной. Смерть порождает ритуалы. Память – главный враг человека. Каждый вечер Нина уходила с сыном из детского сада, заходила в ближайшую пекарню, где с ней здоровались по имени, покупала себе, сыну и домашним булочек с изюмом и шла домой. Дома она готовила ужин на всех, а затем, когда Седа возвращалась домой, уходила с сыном на улицу. Они шли в сквер, внутри которого недавно появилось кафе с итальянским мороженым и капучино, а рядом со сквером построили новую спортивную площадку, где дети играли в мяч (все построено на деньги диаспоры, не правительства). Нина отпускала Арама играть с детьми, брала в кафе шарик фруктового мороженого и уходила в дальний угол сквера, пряталась там под кипой плакучих ив, ела мороженое и вместе с этим вышивала или читала, или попросту глядела новым взглядом на мир вокруг себя. Люди стали узнавать ее; они глядели на нее и гадали: кого, чего она так покорно ждет? Иногда к ней подсаживался кто-нибудь из старых знакомых или соседей; но чаще всего Нина оставалась одна, пока не наплывали мягкие ереванские сумерки, пока не приплывала теплая ереванская ночь, и пора было домой.

А дома, как правило, был посторонний мужчина. Само присутствие другого мужчины смущало, пугало ее. А Рубен заглядывал в гости если не ежедневно, то через день точно. И как-то она не хотела привыкать к этому, хотя всем в доме, даже маленькому Араму, было ясно, почему Рубен коротает вечера у них дома, выкуривая по полпачки «Ахтамара» и выпивая по три-четыре чашки кофе, пока Нина не вернется домой, не заглянет краем глаза на кухню, не испугается незваного гостя и не спрячется в своей спальне. Первой устала от этого спектакля, конечно, Седа. В один день она, к удивлению Нины, оставила свои университетские книги и сочинения студентов и отправилась с ней и Арамом в сквер. Пока ребенок бесился на спортивной площадке с остальными детьми, Седа пошла в наступление и стала говорить с Ниной на «неудобные темы». «Нина, ты можешь остаться одна, никто не будет против, если ты в самом деле считаешь, что так тебе лучше. Мы всегда на твоей стороне. Но любой человек вокруг признается тебе, что вдвоем лучше и банально проще, чем одному, чем одной. И я тебе прямо скажу, в глаза скажу, что я думаю: отбрось свое целомудрие и эти финты и удели ему чуть больше внимания, чем те идиотские пары секунд, когда ты заглядываешь за дверь, видишь нас, прождавших тебя два часа, и сразу убегаешь к себе. Что за клоунада? Сколько тебе лет?» Седа, боясь, что ее слова замкнут Нину в себе, накрыла ее холодную ладонь своими теплыми ладонями. «Дорогая, а если всерьез, то дело не только в тебе. Как тебе нужен друг, партнер, так твоему ребенку нужен отец. Подумай о нем тоже». Нина смутилась, потупила взор, уставилась на асфальт, извинилась перед Седой и как-то по-детски, не глядя на нее, пробубнила в ответ, что попробует, но не обещает.

Она стала приходить домой пораньше, до темноты, и так же заставала Рубена у них дома, находила его и брата с Седой на кухне, за нардами, в сигаретном дыму, с кофе или вином, и стала присоединяться к ним, хотя чаще всего она молчала. Но втянулась. Она неожиданно узнала, что отвлечь от воспоминаний или мыслей о том, кого уже нет, могут не только привычки, но и, банально, другие люди. Новые люди. С другими людьми легче отвлечься, уйти от прошлого, чем в одиночестве, – и как она не понимала этого? Она не смело разрешила своим мыслям проникнуть в образ нового для нее человека, стала спрашивать этот образ, как, зачем и ради чего этот человек существует, и, в конце концов, спустя месяцы, ее интересовал один вопрос: насколько она может быть интересна этому человеку? Вскоре Нина отпускала Арама одного на площадку, а сама оставалась дома, ожидая Рубена. Никому ничего не говорила, но всем все было понятно. И Рубен приходил к ней, и иногда их оставляли вдвоем, поговорить, и почти всю зиму они проговорили, чувствуя, как они медленно, неуверенно сближаются, принимают друг друга.

Но в один из последних февральских вечеров Рубен не пришел. И на следующий день не пришел, и еще через день, и целую неделю не приходил. Нина не знала, в чем дело, и как-то боялась, стыдилась говорить об этом с домашними. Нина всего разок проплакала в своей спальне, ранним желтым туманным утром, когда снова нашла себя брошенной и обманутой, и винила в этом только себя, и с ужасом думала, что никогда не выберется из проклятого круга одинаковых несчастий. В тот же вечер она вернулась к своей скамейке в углу сквера под оголенными беззащитными ивами. И в один из таких вечеров, первых мартовских вечеров, Рубен нашел Нину на скамейке. Он подсел к ней и поздоровался, спросил, что она читает. Она ничего не ответила ему и не спеша закрыла книгу. Они промолчали с минуту. Рубен вздохнул, точнее, выдохнул, выпустил из себя что-то тяжелое, каменное, упрямое и попросил у Нины прощения. Она еле заметно кивнула ему, непроизвольно, словно не хотела этого кивка. Он попросил ее что-нибудь сказать, не молчать, просил ее поговорить с ним. «Мне было больно», – произнесла она, и по ее щеке, словно наперекор ее воле, прокатилась слеза. «Я был в Тегеране, в отъезде, в командировке. Пришлось срочно уехать. Разве ваши не передали тебе это? Я же давно еще рассказал Сако об этом». «В следующий раз скажи мне, а не им, хорошо?» – в ее голосе были укор, досада, обида, она на мгновение взглянула ему в лицо и снова отвела взгляд. «Да, извини. Надо было сразу тебе сказать. Я сглупил. Испугался, как мальчишка, что расстрою тебя этим. Не знаю, почему». Рубен проводил Нину до дома и перед тем, как отпустить ее, взял ее за руку. «Придешь завтра?» – спросила она, зная заранее ответ. «Приду», – ответил он и почувствовал, как она благодарно сжала его ладонь.

Через месяц сыграли скромную, но веселую домашнюю свадьбу. Пришли родители Рубена и его большая родня, и некоторые из деревенских родственников, недавно перебравшихся в Ереван и сколотивших состояньице на черном рынке: они смотрели на Нину косо, с подозрением, но Рубен вел себя так, словно этих взглядов не было, и это независимое и смелое настроение передалось Нине. Седа занималась гостями, присматривала за всеми, Саркис исполнял роль тамады (и, к неудовольствию жены и сестры, к концу праздника был мертвецки пьян), а Нина с Рубеном с удовольствием принимали поздравления и благодарили всех за теплые слова.

Прошло всего полгода со свадьбы, когда Рубен пришел домой – они с Ниной и Арамом жили теперь отдельно – и сказал, что есть возможность, точнее, нет возможности, а есть шанс, если она даст согласие, переехать в Москву. Ему предлагают вложиться в стройку крупного рынка на окраине Москвы, и это шанс обеспечить себя до конца жизни, добавил он, когда увидел растерянность в ее взгляде. Но она согласилась. Через год к ним переехал Саркис, у которого вконец разладились дела в Ереване и который все больше пил и все чаще пропадал в подвальных казино, а то и вовсе не ночевал дома, и не без влияния Рубена его устроили архитектором на уже текущую стройку рынка. Седа, к безмолвному сожалению Нины, переезжать отказалась, сославшись на старую мать, за которой ей надо приглядывать, и на преподавание, которая она не вправе оставить ни за какие деньги. Нина постыдилась возразить Седе, что от ее преподавания ничего толком не осталось, все уже разъехались, а кто не уехал, того выкинули эти новые камуфляжные чиновники, занявшиеся культурой и образованием, точнее, занявшиеся деньгами министерства культуры и образования. Нина не могла понять природу гордости Седы, когда та, не без тщеславного удовольствия, заявила, что она будет бороться с властью, что она «не сбежит».

Это были тревожные, переломные годы для Армении. Двадцать восьмого октября 1999 года, в самое обыкновенное осеннее утро Нина собирала вещи сына в школу, когда Арам подошел к ней и сказал, что по телевизору показывают, как «банда боевиков захватила плавительство». «Они ласстлеляли людей», – пролепетал он, когда Нина бросила его тетради, ушла на кухню и увидела, как по телевизору показывали мужчину с обезумевшими темными глазами, с пистолетом в руках. Мужчина говорил, что хочет видеть президента, хочет поговорить с ним, и закадровый голос передавал, что убито восемь человек, что боевики все еще в здании парламента. Тот же голос передал, что боевики ворвались в зал во время обыкновенного собрания депутатов и открыли по ним автоматный огонь. Лидер боевиков сразу подошел к премьер-министру страны, который находился на трибуне, и в истерике взревел: «Хватит пить нашу кровь!» – на что премьер-министр спокойно, не поколебавшись, ответил: «Все делается ради тебя и будущего твоих детей». Но лидера боевиков не устроил такой ответ и он тут же открыл огонь по премьеру, и тело премьера грохнулось за трибуной. Но больше всего душа Нины перевернулась из-за знакомого лица мужчины, стоявшего за спиной лидера боевиков, – в плаще и с автоматом в руках, с растерянным, поехавшим от безумия взглядом. Она узнала в нем Роберта. Она вспомнила его лицо сразу, без промедления, словно по удару молнии, и от этого ее собственное лицо перекосилось – она сжалилась над ним, над воспоминанием, как он обещал ей исправить Армению и как он спустя считанные минуты стоял в темноте и пугался ее поцеловать. Теперь он стоял с ружьем в руках и исправлял Армению кровью. Нина обернулась к Араму, приказала ему одеваться – без десяти восемь, а он не одет, опять опоздают в школу и будут бежать за автобусом, как ненормальные.

Вечером Рубен сказал, что это «самый позорный эпизод в истории Армении», который ему пришлось пережить, но Саркис, к дурному предчувствию Нины, его взгляды не разделил. Он сбивчиво, путанно, но агрессивно говорил, что подонки, вне зависимости от нации, заслуживают смерти, а эти парни, образованные ребята – они все историки, филологи, гуманитарии, эти парни, которые хотели Армении только добра, у этих парней все отняли – и они ввязались в ответный бой, они показали себя мужчинами. «Они убийцы! – взревел Рубен. – Они убивали людей! Эти люди были отцами!» Словно только спор ему и нужен был, Саркис съязвил в ответ: «Да разве люди – эти ожиревшие твари в костюмах? Их гасить надо было, это раз, и они вообще-то поубивали своей жадностью, наплевательством и презрением куда большее число людей – и это два. Народ дохнет от голода, пока они заседают, делают деньги – и это три». Нина бросила настороженный взгляд на Рубена, но тот ни слова не проронил в ответ – лишь холодно наблюдал за губами, за ртом Саркиса, который не успокаивался, а ехидно кривился, выпуская из себя полные взрывоопасного пороха слова: «Только трус будет оправдывать чиновника. Это должна быть очень подлая и давно прогнившая душа, если она умудряется оправдывать чиновника, депутата, власть имущего…» Рубен снова смолчал, хоть и багровел, а Нина все собиралась что-то сказать, все набирала воздуха в грудь для смелости, но Саркис, уже изрядно подвыпивший, опустил на пол опустевшую банку пива и с отвращением, с ненавистью уставился Рубену в глаза и негромко, но отчетливо произнес: «Нечего добавить, да? Как же, конечно… Помочь? Ведь мы так любим друг другу помогать, мы такие правильные, нормальные… Не хватает, наверное, смелости? А, Рубо? Ведь кто-то воевал, а кто-то в это время зарабатывал деньги, да? Ведь целыми и невредимыми остались лишь те, кто избежал войны, так, Рубо? Кто-то остался мужчиной, да, Рубо?..». Но Рубен снова промолчал. Потом он жалел об этом, говорил Нине, что «следовало вышвырнуть его из дома тогда же, в ту же секунду, не думая… хотя куда я его одноногого, беспомощного выкину?..» Не встретив ответа Рубена, Саркис повернулся к Нине и произнес: «Что осталось от Армении? Ни черта. Кто такие армяне? Трусы и самовлюбленные, эгоистичные, бессердечной мрази, разукрашенные шлюх…» – но не успел он договорить, как получил затрещину от Рубена. Он ударил его еще два раза – отвесил две хлестких, словно рубил саблей, молниеносных пощечины; на линолеум брызнула кровь изо рта Саркиса. Он упал на пол, Рубен откинул дверь и хотел уже выволочить его в подъезд, но Нина встала между ним и братом. «Хватит». И Саркис, протрезвевшим голосом: «Да, достаточно, я получил свое…» – и потянулся рукой к костылям, попробовал подняться, но нога неудачно скользнула по полу, и он ударился лицом о край кресла и снова упал. Он был пьян. Затем он снова попытался подняться, и на этот раз у него получилось, и он оперся на костыли и вышел из дома под взгляды Нины и Рубена. Никому не нужен, отвергнут. Саркис вышел в безразличную московскую ночь, на которой ни одной звезды не разглядеть. Стыдно. Он понимал, что не вернется домой, когда шагал неизвестно куда, понимал, что теперь он один, один, совсем один, но что я мог поделать, спросил он себя, что я должен был сделать, как поступить? Ноги и мысли согласно несли его в самую тьму. Признаться, что я один? Что она забыла меня? Что я не смог дать ей детей? Из-за войны, ненавижу войну, все отняла, мужественность отняла, лишила, всю мужественность, ненавижу. Седу отняла, отвернулась от меня, отвернулась, забыла меня, значит, может, не любила? Посреди пустой улицы он расслышал лишь собачий гул да отдаленный людской пьяный шум. Не звонит, не ждет, она не ждет меня. Саркис уже шел в сторону пьяного шума, я всего лишь тело, никому не нужен, кусок тела, он уже различал издалека фигуры людей, бесцельно слоняюсь по свету, они передают друг другу бутылку, все забуду, забыть, забуду.

Уже катился к концу август, когда Седа, державшаяся до последнего в стороне от московской жизни, была вынуждена приехать в Москву. Саркис лежал под одеялом, облокотившись у изголовья кровати, и пустыми, темными, безжизненными и утомившимися от существования глазами следил за ветвями, которые покачивал тревожный августовский ветер. Нина пряталась в кресле, опустив руки на колени, а каменноликая Седа стояла посреди комнаты, скрестив руки, смотрела на грязный костыль мужа и казалось, вот-вот разобьет его или выкинет в окно. Рубен отвез Арама в бассейн; он избегал присутствия Саркиса.

Нина искала брата день и ночь на протяжении десяти месяцев, пока не узнала от бездомных в закоулках бывшей шоколадной фабрики, что Саркис обычно околачивается у кинотеатра «Октябрь». Она нашла его в дешевом казино на Новом Арбате. Он сидел за одноруким бандитом, тупо и слепо уставившись на экран; мятая рубашка, сальные волосы, небритое лицо, костыль под ногой. Саркис не обратил на нее внимания, когда она подошла к нему. Она положила руку ему на плечо, спокойно окликнула его. Он застыл. «Уходи, – тихо сказал он, не поворачиваясь к ней, – уходи, Нина, все равно уже ничего не поделаешь». Нина взяла его за руку, отдернула ее от автомата и сказала, что они уходят вместе, сейчас же вместе уходят отсюда. К ее удивлению, он поднялся. Поднялся, не подняв на нее своих покрасневших от напряжения, усталости и отупения глаз. Он вышел вслед за сестрой на улицу. На улице был один из последних августовских вечеров: лето бессловесно, мирно кончалось, растворяясь в приближающейся осени. Днем бывало еще тепло, но к вечеру воздух холодал, и когда брат и сестра вышли на улицу, то Саркиса зазнобило, он застучал зубами, его выбросило в реальный мир, и он залихорадил. Дома Саркис от бессилия упал на диван и проспал пятнадцать часов подряд. Нина сначала накрыла его одеялом, а затем опустилась в кресло и тоже уснула.

Когда Саркис проснулся, то понял, что лежит под одеялом, а еще через пару секунд увидел женщину, которую не сразу узнал из-за новой прически, нового платья, новых туфель. Седа с неприятием взглянула на него, спросила: «И где ты был?» – а Саркис, вглядываясь в ее скулы, в ее лицо, по которому он так изголодался, истосковался, прохрипел в ответ: «А где была ты?»

Сыновья не имеют права стыдиться матерей, но Арам отворачивает свое покрасневшее лицо, когда Нина находит его за картами в присутствии неизвестных ей людей. «Я никуда не уйду, пока ты не встанешь и не выйдешь отсюда со мной», – заявляет она, не сводя с него обиженно-недовольный взгляд. «Мне только начало везти! Мне наконец везет, а ты все портишь, испортила уже! Как всегда, все испортила!» – цедит он, глядя в стол. Нина стоит у двери, глядит на склонившийся затылок сына. «Арам, я не уйду отсюда одна». Он резко и молча встает, чуть не вскакивает, и идет к выходу, рассекая воздух недовольством. Дергает ручку двери, но не в ту сторону, мнется, толкает дверь против себя, выходит. Нина идет вслед за ним. Не их и не ее, а его провожают похабным, низким, недостойным человека животным смешком.

Они выходят на улицу, а на улице вовсю льет дождь. Она отстает от него, предлагает ему спрятаться под зонтом, но он отказывается, еле выдавливает из себя злобное, недовольное происходящим «нет». Ничего больше не говоря, идут поодаль, но всем со стороны ясно, что это не чужие друг другу люди, что между ними что-то случилось. Она намеренно больше не говорит с ним. Еще не время, понимает она, рано. Он иногда оборачивается, краем глаза замечает ее, собирается что-то сказать, но молчит, трусит, удерживает в себе свою беспомощность. Взрослые игры, решил, что взрослый, говорит Нина про себя, глядя на сыновью скорченную фигуру впереди, думал взрослый, а еще ребенок. «Остановись, – говорит она ему, – на автобусе поедем». Они ждут автобус, она – под козырьком, он – под проливным дождем. Мужчины дети, они не растут, и он думает, что сможет, а я знаю, что не сможет, я знаю, что это не изменить. Автобус. Подъезжает автобус, Нина платит за проезд обоих. Они садятся в хвосте автобуса, смотрят на улицу за окном. Дождь барабанит по окну, а она думает, она ждет его или нет, а если ждет, то надолго это, я не знаю, я не уверена. Она еще не знает, что они дети, и останутся детьми навсегда, мы выпускаем их на свет, а они лишь бегут от нас всю жизнь, мы выпускаем, они растут, а потом уходят, бегут от нас, стараются забыть нас, а мы забываемся в них, а они затем сдаются, спешат обратно, потому что не могут без нас, без любви, не знаю, может, любовь, не знаю, но они не могут без нас, они не выживут без нас. А она не знает этого еще, а пока не узнает этого, будет мучиться, как они мучаются, будет бегать по кругу, как они бегают, а когда узнает, станет легче, когда узнает, не оставит его, пожалеет, ведь он не вырос, он ребенок еще совсем. Приехали, проносится в ее голове, когда автобус лениво тормозит и выпускает их обратно на улицу. Она поднимает над его головой зонт, и он, озябший, на этот раз соглашается и идет с ней под зонтом, но все еще ничего не говорит. Они стоят уже в подъезде, Нина нажимает на звонок, но ни звука не доносится из квартиры, и Нина спокойно произносит: «Она не слышит, уснула», – а Арам чуть ли не с отчаянием смотрит на дверь, не понимая, чего хочет: оказалась она дома или нет. Но вдруг доносится шум шагов, и дверь отворяется, и это Вика, она дождалась его. Спасибо тебе.

4

Пройдет восемь лет, и Нина вернется в Ереван – конечно, не навсегда, да и ненадолго, на пару дней, не более. В Глендейле, штат Калифорния, где она теперь живет, ее останутся ждать Рубен и их пятилетняя дочь Манэ.

В поздний майский день с утра поморосил дождь вперемежку с теплым предлетним ветром, а днем выглянуло солнце из-за гор. В сквере на улице Бейрута Нина находит взглядом Арама: сидит на скамейке, закинув ногу за ногу, с сигаретой в руках. Она находит его с расстроенным лицом, видно, после телефонной ссоры и, похоже, с бывшей женой. Арам живет в Ереване, уже пару лет, как живет в Ереване, работает местным корреспондентом от русской службы BBC в Армении. Раз в месяц он говорит по cкайпу со своим сыном Артемом, раз в полгода говорит со своей бывшей женой Викой. Иногда они говорят нормально, почти тепло, как старые приятели, как люди, которые давно привыкли дарить друг другу ложные надежды на близкие отношения; но чаще они говорят, как бывшие муж и жена, горячо ссорясь и без меры обвиняя. Арам снова просит у матери прощения, снова оправдывается перед ней, что только накануне узнал от бывшей жены, что она отказывается отпустить их сына в Армению, не даст ему повидаться с бабушкой, которую он не видел вживую почти восемь лет. Нина успокаивает его и не расстраивается: она предвидела это еще дома.

Не только с внуком Нина не видится уже много лет, но и с братом. Саркис живет в России, в Томске, со второй женой, молодой русской девушкой Еленой, которая подобрала его, как сироту, и полюбила, как мать, и они живут вместе уже четыре года. У Нины теплые отношения с ними, и Рубен наконец помирился с Саркисом, и они надеются, что летом Саркис с женой и ее двумя детьми навестят их. Нина греет себя надеждой на эту встречу, хотя предвидит ее неисполнение, тревожно предчувствует пустоту желания, подлость очередной надежды.

Нина и Арам идут ленивым прогулочным шагом в сторону Ереванского государственного университета. Она соглашается под давлением сына навестить старую подругу, несмотря на страх и сомнения. Она идет, взявшись руками за локоть сына, и разглядывает хорошо одетых ереванцев, чистые центральные улицы, американские банки, европейские рестораны, восточные базары, – и все равно узнает родной Ереван, несмотря на туристическую маску, узнает его благодаря мраморным зданиям, потрескавшимся аркам, улыбчиво-ленивым горожанам, – узнает благодаря звукам, цветам и запахам, ветру, воздуху и солнцу. Она внимательно слушает истории сына с работы, журналистские сплетни, городские новости и идет, подчеркнуто высоко задрав голову, вытянув шею, словно каждый шаг, каждый вздох, каждое слово доказывают ей, что город меняется, но они все еще связаны друг с другом, что она уехала, но не чувствует за это вину и не должна чувствовать. Сейчас она просто мать, которая гуляет по родному городу вместе со своим сыном.

Они садятся в конце просторной аудитории Ереванского государственного университета, и Арам указывает матери на женщину с седыми волосами и шепчет ей на ухо: «Вон, смотри, тетя Седа». Нина робко подымает голову, но смотрит сосредоточенно, сузив глаза, и сразу вперяется глазами в женщину с твердой, горделивой осанкой, женщину, которая своей природной самостью, с рождения выделяется роковой независимостью от остальных людей. Она сидит, скрестив руки, и смотрит на окружающих с милым пренебрежением, словно люди вокруг – дети, а она – их наставница. Но Нина сразу улавливает самую важную перемену в старой подруге: глаза не горят больше, потухли, блеск ушел насовсем. После конференции, посвященной очередному разоблачению какого-то мыслителя, которому еще недавно все поклонялись (и которого столько читали, переводили, обсуждали, но теперь наконец разоблачили), они подходят к Седе – несмотря на то, что Нина снова неуверенно предложила сыну не тревожить человека, которого она «не видала столько лет». «Но вы же старые друзья!» – вырывается у сына в ответ, и он берет мать за локоть и толкает ее к Седе, которая в это время стоит с бокалом вина и спокойно, уверенно доказывает молодому коллеге его неправоту в вопросе разоблачения очередного мыслителя прошлого. Седа слегка вздрагивает, когда чувствует чье-то нежное прикосновение к ее плечу; она оборачивается, скука на ее лице обращается в радостное удивление, и она широко улыбается, с удовольствием обнимается и целуется с Ниной, наплевав на внимание окружающих. Седа забывает про молодого аспиранта, залпом допивает бокал вина и выходит из аудитории вместе с Ниной и Арамом.

Седа ведет машину в сторону своего дома, узнавая частицы, фрагменты, подробности из американской жизни Нины. Она рассказывает и о дочери, и о новом американском бизнес-проекте Рубена, и о жизни в армянском Глейндейле, и даже выясняется, что у них есть там общие знакомые, потому что у всех армян есть знакомые в Глейндейле. По пути они заезжают в современный, западного образца супермаркет, где покупают дорогих продуктов, пару бутылок вина (для застолья), бутылку коньяка и блок сигарет «Ахтамар» (Рубену от Седы). В своем новом доме, в который Седа переехала почти сразу после развода с Саркисом, они проводят весь вечер. Седа разогревает долму, и они садятся за стол посреди гостиной, обставленной картинами с натюрмортами Седы, пейзажными фотографиями, сделанными ею самой, и забитыми книжными полками, в том числе с ее собственными книгами, две из которых она дарит своим гостям. Во время застолья Седа выпивает с Арамом бутылку вина, пока Нина не спеша пьет по глоточку свой бокал («как пила медленно, так и пьешь, бесстыжая», – качает головой Седа), и вспоминают старые времена. Ближе к вечеру Арам ненадолго оставляет их наедине, и Седа с Ниной спустя столько лет остаются вдвоем. Они остаются вдвоем, и Седа наконец ненамного и ненадолго приотворяет дверь в свой внутренний мир, в котором очень мало света. В полумраке Нина разглядывает перед собой одинокую женщину, которая признается ей, что больше всего она жалеет, что «развелась, не перетерпела, не вынесла. В те дни я убила, похоронила свое сердце. Я просто не думала, не могла вообразить, что это так… так отразится на моей жизни». Седа унимает трясущиеся руки, молчит с секунду, делает глоток вина, ухмыляется. «Второй развод дался мне куда легче, я почти не нервничала». Седа допивает вино, кладет пустой бокала на край стола, и смотрит на подругу ясными, но отрешенными глазами, глазами человека, который так часто и подолгу мучился из-за мыслей о своем прошлом, что это ему надоело вконец. Нина выслушивает все молча, как подобает старому другу, и смотрит на Седу с любовью, с преданностью, с прощением; чувствует себя виноватой, что не была рядом. Возвращается Арам, и дверь Седы тут же захлопывается, она снова становится невозмутимой, стойкой, сильной – такой, какой внешний мир ее сделал. Провожая своих гостей, она обещает Нине, что они еще встретятся, что она очень хочет снова встретиться и рассказать ей, может, и что-нибудь хорошее; они долго прощаются.

Следующий день мать и сын проводят вместе, путешествуя по стране: едут в Гехардский пещерный монастырь восьмого века, удивляются красоте наскальных рисунков, наблюдают за поведением французских туристов; затем едут в языческий храм первого века в Гарни и сами растворяются в море туристов, фотографируясь на фоне храма и зигзагообразных горных плеч; а вечером они возвращаются в Ереван, ужинают в лучшем ереванском ресторане и не спеша возвращаются домой.

На третий день по дороге в аэропорт (это неминуемо случается перед расставанием, по дороге) Арам опять просит прощения у матери, что не смог привезти сюда ее внука, своего сына. Он просит у нее также прощения, что так часто подводит ее. Просит наконец прощения, что не смог стать сыном, которым она гордилась бы. Нина гладит его по руке и говорит привычным заботливым голосом, что он ни в чем не виноват: она любит его именно таким, какой он есть, и другого сына ей не нужно. Арам хмурится, словно сомневается, но наконец признается ей: он до сих пор ищет в толпе отца, он до сих иногда надеется, что он просто скрылся от них, что он жив; у Арама вздрагивает нижняя губа, когда он произносит слово «отец». Нина молча выслушивает его, не отнимая своей руки. Это его судьба, проносится голос в сознании, это судьба моего сына. Они уже подъезжают к аэропорту. Но есть судьба, и у него есть судьба, неотвратимая судьба.

Нина уже в самолете, провожает взглядом Ереван, удаляется от родной земли в небо, а мысль неумолимо развертывается в ее уме. Живу не сама, а по чужой воле. Самолет растворяется в больших белых облаках. Что-то иное, неизвестное, но властное надо мной толкает меня, мое сердце с одной земли на другую, из одного дома в другой, от одного человека к другому, а я лишь послушно иду, куда мне прикажут, иду туда, где мне можно любить. Нина устало откидывается на спинку кресла, когда земля окончательно исчезает из виду. А кто приказывает сердцу, поди угадай, кто ему приказывает, откуда я знаю, и если не знаю, то хоть и догадываюсь, как всякий человек догадывается. Затем взгляд Нины становится сосредоточенным, на лбу появляются складки, лицо делается серьезным, задумчивым. Но нет, это не несвобода. Это и есть свобода. Я прислушиваюсь к своему сердцу, а сердце прислушивается к нему, а он… он и только он и есть наивысшая свобода. Лицо Нины проясняется. Со стороны кажется, что она только что узнала хорошую новость.

После плотного обеда Нина попробует прочитать книгу Седы, но в итоге проспит почти все девять часов полета.

Content

Месропян А. Нина