Коротков Александр Михайлович

Шмель

Черт его знает, когда я родился. Наверное, осенью. Потому что я люблю осень, а остальные не очень. В это время года постоянно идет дождь, а он заметно сокращает количество человеческих пустых голов на квадратный метр серого, мокрого асфальта. Это-то меня и радует, ведь, никто не мешает, не путается под ногами и не пересекает хаотически твою размеренную траекторию движения. Хотя, даже этих, редких прохожих, я украдкой разглядываю из-под козырька своей кепки, потому что мне интересно то, как они себя ведут, что же выкинут на этот раз, в этой ситуации.

Я не помню своих родителей. Они, наверняка, были, но кем являлись и как выглядели я, увы, теперь уже сказать не могу. Все как-то подзатерлось в непрерывном мельтешении и броуновском перемещении сознательной, взрослой жизни. Ведь, человек не может помнить всего, что с ним когда-либо происходило, верно?! А уж детство тем более. Наверное, запоминаются яркие впечатления или необычные ситуации, но я жил серой мышью, не имел ни друзей, ни врагов, был середнячком в школе и институте, боялся что-либо громко сказать на посиделках с одноклассниками, одногруппниками, коллегами. Чаще – слушал. Так и прослушал основную часть своей юности. Экстремальных выходок избегал: драться с кем-либо боялся, влюбляться ленился, напиваться стеснялся. Да и денег жалел. Знаете, говорят, что жизнь течет, так вот она и протекала, а я лишь беспомощно дергал конечностями в ее течении, с интересом и страхом оглядываясь по сторонам.

Мало что было мне интересно. Поэтому-то я, скорее всего, и не спорил никогда, ведь не было позиции, которую хотелось бы отстаивать. Кино лишь помогало убить время, книги редко вызывали интерес, поскольку мысли авторов не были мне близки. Живопись я просто не понимал. Театры нагоняли тоску своей надуманностью и наигранностью. Станиславский во мне на каждом спектакле кричал на сцену свою излюбленную фразу. Танцы были мне просто противны, поскольку напоминали механические, неосознанные и бессмысленные телодвижения, похожие на рефлексы животных, направленные на привлечение противоположного пола для спаривания. Спорт мне не удавался, поскольку я был не азартен. Мне, просто-напросто было плевать, что кто-то прибежит, приплывет или прыгнет быстрее, выше, лучше меня. То же самое и с игровыми видами: я никак не мог взять в толк, почему должен переживать, что кто-то другой поместил мяч в ворота моей команды. А музыка…Вот с музыкой дело обстояло по-другому. Когда я слушал ее, душа во мне, будто бы, колыхалась, раскачивалась из стороны в сторону. Аккорды песен и звуки голосов лучших исполнителей входили в резонанс со звуками моей внутренней вселенной и заставляли ее вибрировать. Я знал всех хороших музыкантов современности и прошлого, мог с первых нот, звуков и скрипов узнать песню, подпевал всему, что нравилось, моментально запоминая слова. Если быть честным, я считал, что музыка может заменить мне все: дом, еду, воздух, может помочь справиться с любыми трудностями, утихомирить всевозможные переживания. Часто, мне даже на свой организм было наплевать, я полностью заглушал внутренний голос, пустой звук материи, когда, например, на пробежке он начинал ныть и пресмыкаться перед такими ничтожными физиологическими факторами, как боль, нехватка кислорода, тошнота. В эти моменты я просто делал его звук потише и погромче включал плеер с одной из своих любимых песен, которая несла меня дальше на волнах своего пятилинейного нотного стана, меж диезов и бемолей, мимо скрипичного ключа, к нотам, четвертым, восьмым, шестнадцатым.

В школу меня, насколько я помню, устроили. По знакомству. Она считалась хорошей в районе и давала возможность поступить в престижный ВУЗ. В него меня тоже устроили. По знакомству. Один из самых уважаемых в городе, а все для того, чтобы после его окончания я смог устроиться на высокооплачиваемую ненавистную работу, чтобы иметь возможность тратить деньги на ненужные глупости в те моменты своего времени, которые оставались после прожигания недель рабочими буднями. Закончив ВУЗ, я не смог найти работу, и меня на нее устроили. По знакомству. Ее я, как и предыдущие этапы своей героической судьбы, тоже ненавидел. Школьная жизнь сделала меня самостоятельным. Теперь уже не бабушка водила и забирала меня, а я сам уходил с утра и приходил по ее окончанию к бабушке на обед. Школа – маленькие джунгли. В ней каждый борется за выживание, охотится и избегает охоты на себя, старается не быть съеденным. Классные парни и девчонки парят на своей крутости и популярности, а неудачники и уроды барахтаются в своей крови и блевотине. И все довольны, все делают вид, что не замечают других. А я не был ни классным, ни уродом, я смотрел и на тех, и на других с интересом и впитывал, как губка. Всему в жизни мы учимся: ходить, говорить, держать ложку, так и здесь мы учились не только историческим датам, суффиксам и мировым столицам. В первую очередь мы учились взаимодействовать с другими людьми, вести себя по-разному с разными окружающими для достижения поставленных себе целей. Мы начинаем вести дружбу с отличниками, чтобы не париться с учением неинтересных параграфов, а списывать. Мы подлизываемся к преподавателям и играем роль того, кто мог бы им понравиться, чтобы нас не вызывали лишний раз к доске. Мы надеваем широкие джинсы, чтобы одноклассники звали нас на дни рождения. Это был настолько странный период жизни, что я даже не могу его толком описать. Нечто похожее на процесс превращения шарика в Шарикова в собачьем сердце. Сначала я учился писать и разговаривать, потом изучал моменты общеобразовательной программы, и, вскоре, почти-что научился самостоятельно думать и размышлять, но тут уже школа и закончилась. Радиус моих передвижений в городе увеличился. Теперь, чтобы успеть к девяти, мне необходимо было ездить на общественном транспорте. По большому счету все то же самое, что и в школе, только уровень посложнее. Здесь все уже по-прошаристее. Но, мы ведь для этого и учились всем хитростям человеческого поведения в школе, чтобы применить навыки в дальнейшей жизни. Все, что я понял в ВУЗе, так это то, что я там никому не был нужен. Это удивительно, но там вообще никто никому был не нужен. Преподаватели сухо жевали лекции, студенты так же сухо записывали. Все зевали. Специальность я выбрал, прямо скажем, не конкретную и, соответственно, не редкую. Учился пять лет черт знает чему, чтобы после не знать где это черт знает что применить. Никогда у меня не было осознания того, что это – мое призвание. Что ж, им оно и не стало.

Течение жизни занесло меня своим мощным потоком на военную кафедру. Так не нужно было идти в армию или прятаться от нее и переживать. Выбор был очевиден. Раз уж я и так прожигал свои жизнь и время, тратя их на ненужные и не интересные мне вещи, так почему было не добавить еще одну. Не знаю, как другие, но я там ничему не научился, разве что пришивать подворотничок. Получил свое звание – и слава Богу. Ну, еще лес порубил на сборах.

В последние годы университета у меня появилось сознание, до тех пор сохранявшееся в зародышевом состоянии где-то глубоко внутри. Теперь же оно развернулось, как лист папоротника, заполнив меня изнутри, и, что самое обидное, досталось оно мне какое-то бракованное. Довольно пессимистичное, нигилистическое, неинициативное, без следов присутствия какого-либо энтузиазма. Наверное, оно и раньше проявлялось в моем характере, но отличие теперь было в том, что я все это осознавал и не пытался с этим бороться. Если в школе я придумывал предлоги, почему я не хочу куда-то идти, с кем-то общаться, виновато и дружелюбно улыбался, то сейчас я отвечал честно, прямо и без тени стеснения, за что должен был получить определенную негативную репутацию. Но нет, люди, кажется, стали даже больше ко мне тянуться.

Особенно явно это стало видно, когда я уже работал. Именно тогда я удивился тому, что тянулись ко мне, по большей части те, кого я сильнее от себя отталкивал. В прочем, секрета тут не было – я все еще, по детской привычке, не хотел быть говном и сторонился всех достаточно вежливо. Думаю, что именно такой типаж и вызывает наибольшее доверие у окружающих. Поначалу я просто чувствовал от своей работы дискомфорт, потом он стал нарастать, в результате чего, работу я, в какой-то момент, уже ненавидел. Причиной был тот факт, что я ни в чем не видел смысл. Это и убивало остатки моего разума. Я видел лишь заученные и зазубренные, привычные движения, знал, что это все не для меня, и я этого делать не хочу, но что хочу делать – не имел представления. В этой банке я и мариновался несколько лет.

Что ж, достаточно короткое описание большей части моей жизни, даже как-то обидно, но часть эта была, преимущественно, бессознательной, ведь так?

Общество в те дни было готово ко всяким передрягам, по типу терактов или черных пятниц, но поверить в то, что, после века войн может случиться еще одна, никто не мог. Все слишком уж углубились в потребительство и просмотр сериалов, чтобы быть морально готовыми к новой войне. Общая концепция мира на земле, внушаемая нам с детства полностью противоречила ей. А она началась. Ни с того, ни с сего, маленький вооруженный конфликт перерос в нечто большее, где образовались две абсолютно несогласные и принципиальные стороны, на каждую из которых встало по паре могучих держав, давно уже мешавших свободным движениям друг друга. Как мешают друг другу толстяки в одной мелкой лодке. Первое время все вокруг лишь «ахали», «охали» и смотрели новости. Следили за тем, как в бой вступают те, у кого это в крови. Потом смотрели за теми, кто вписался в эту историю из-за нужды в деньгах и смысле жизни. А позже, одним утром, я прочитал в новостях о всеобщей мобилизации офицеров запаса, выпускников военных кафедр. Тут я понял, что месяц полных умываний под рукомойниками, привязанными к сосне, был не самой большой ценой за получение погон.

Через неделю я уже ехал в старом автобусе, стриженый непривычно коротко, в зеленой, плотной одежде с заветными погонами на плечах. Провожать меня было некому, как и некому было со мной прощаться. Гордое одиночество играло здесь мне на руку, поскольку другим было явно тяжело расставаться с близкими. Я же сидел, качаясь, в автобусе, заблокировав слуховые проходы затычками наушников и впитывая элэсдэшные переливы клавишных Дорз. Внутри я улыбался, ведь, позади оставались: ненавистная работа, бесцельное существование, ненужное образование. А впереди была лишь неизвестность, а это, все же, шанс 50 на 50, что новая жизнь мне подойдет. Уходить от нелюбимых вещей всегда здорово, и не важно, в какую сторону: на клубничные поля или на войну.

Меня, в моем путешествии поддерживало две вещи: осознание того, что я ничего не оставляю за спиной и музыка. Я лишь могу представить, что выполняло эту роль для других. Возможно, то, что с экранов телевизоров называют «патриотизм». Я ехал и думал об этом понятии, и пришел к выводу, что мы – лишь большие куклы. Нет, питомцы. Взрослые, хорошо выдрессированные питомцы. Немного больно осознавать, что нам в голову внедряют даже то, как и что мы должны чувствовать. Говорят, нужно любить, и мы слоняемся по поверхности земного шара, ища что-либо подобное тому чувству, о котором нам рассказали и радостно бежим к маме, когда, кажется, почувствовали именно то. То, о чем мы слышали, то, о чем читали. Достаточно только одной мысли об этом, один только раз, и все остальные эмоции и переживания наложатся, как по программе, потому что мы бессознательно создадим их для себя. Или этот, как по мне, вопиющий обман общества: патриотизм. Патриотизм – это любовь к Родине, нравственный и политический принцип, социальное чувство, содержанием которого является любовь к Отечеству и готовность подчинить его интересам свои частные интересы. Так написано в словаре. Это ни что иное, как глобальное программирование. Только задумайтесь, по сути, ты должен любить место, в котором родился, и быть готовым пожертвовать ради него своими частными интересами. Но что, если не получается любить место, в котором родился, что, если больше по душе другое, за тысячи километров?!

– Что такое патриотизм? – спросите вы любого,

– Ну, это любовь к своей стране, – услышите вы в ответ.

– А за что ты любишь свою страну?

– Ну как же, я тут родился, вырос, здесь вся моя семья.

С таким же успехом можно развивать патриотизм к своей квартире и косо смотреть на всех, у кого его нет. Ты родился и прожил всю жизнь в этой квартире, так почему же нет? В чем разница? Ну, хорошо, а, скажем, родился ты в одной стране, а потом переехал с семьей в другую. Должен ли у тебя быть патриотизм? А к какой из них? И если не к первой, то с чего ко второй, если ты там не рождался и не жил? А через сколько лет жизни в ней он должен появиться? Это ужасно, но наше сознание с детства настроено на конфронтацию. Мы деремся с парнями из другого двора, деревни, позже, с ребятами из другой школы. Мы учимся верить в то, что НАШЕ – и есть ЛУЧШЕЕ, какое бы оно ни было. Позже, наш институт лучший, а если не он, то род войск в армии. Попросите морпеха с ВДВшником решить, какой род войск лучше. Будет драка. Вторые так вообще научены калечить себя «ЗА ВДВ». Еще и с гордостью кричат об этом. Кругом лишь конфронтация, столкновения. Мода, пришедшая к нам из Англии: лучшая футбольная команда – это команда из моего города, я ее поддерживаю. Если в городе несколько команд, то лучшая – та, за которую болеют в моем районе, в моем дворе. Если я переезжаю, то я пересматриваю свои взгляды. Или мне приходится. Абсолютно человеческая черта – приписывать себя к каким-либо кастам, организациям, клубам, сворам. В толпе нам уютнее, мы чувствуем себя более защищенными. Парадоксальная метаморфоза: принятие человека, основываясь только на том факте, что он жил в твоем дворе перерастает в остервенелую поддержку на соревнованиях тех спортсменов, которые выросли с тобой в одной стране. У вас, весьма вероятно, более схожий менталитет, чем с тем парнишкой из Зимбабве. Но что, если первый представляет, как насилует детишек, когда засыпает, а тот, из Зимбабве, примерный семьянин и обливается холодной водой по утрам?! Наш пловец лучше! А что, если он – гей?! А тот, другой – герой войны?! За кого болеть? Так вот, самое ужасное, что географически определенные границы разделяют людей на группы. А этими группами довольно умело управляют некоторые политики, когда необходимо повоевать. Тишина, тишина, и вдруг: «Слава нашему народу, героям слава!». Идите и умирайте за свою страну, потому что нам нужна нефть. Любое разделение народа планеты идет вразрез с любыми учениями, в том числе и христианскими, но как масло на хлеб ложится на наше чувство незащищенности и неуверенности, желание быть в стае. Потому что в диком мире без стаи не выжить. Что ж, меня окружала моя новая стая, да только смотреть на них всех было противно: кто хныкал, кто нервно качался взад-вперед, кто сидел, закрыв лицо руками и вздыхая. Вот каково это, когда есть, что терять. Наверное, непросто.

Нас привезли к обшарпанным воротам военной части, но она, как оказалось, не была конечным пунктом наших передвижений. Здесь мы по одному заходили в кабинет к начальнику, беседовали с ним, и, после этого определялась наша дальнейшая судьба. Я зашел в душный кабинет. Напряжение царило в воздухе, но на военного оно, казалось, не влияло. Он был таким и в мирное время, и на рынке, и дома на горшке: спокойный, сосредоточенный, целеустремленный. Его ничуть не смущала рация, стоявшая на столе, рядом с ним и, то и дело, начинавшая шипеть или говорить чужими неразборчивыми голосами. Полковник спросил:

– Какая специальность?

– Зенитно-ракетные войска, ПВО, – смущенно ответил я.

– Помнишь что-нибудь?

– Не много, – пришлось честно признаться.

– На аппаратуре работал?

– На сборах один раз показывали… – начал было я, но голос полковника прервал меня.

– Ясно, кто по профессии?

– Экономист.

– Молоток в руках умеешь держать?

– Умею

– Едешь в стройбат, нам казармы нужны, все ясно?

– Так точно, – по уставу ответил я и вышел.

– Что сказал? – спросил меня какой-то военный в коридоре.

– Стройбат, – промямлил я, и он взял меня за плечо, придал направление движения по коридору и махнул кому-то рукой, показывая на меня. В конце коридора меня встретили, и, через пару минут я уже снова трясся в автобусе. Потом последовало еще несколько пересадок, поезд, вертолёт, и вот я заправляю койку на втором ярусе двухэтажной кровати где-то в глубине мира. Здесь теплее, чем там, откуда я приехал, но постоянно слышны взрывы и выстрелы. Так я себе и представлял войну.

Дальше мало интересного: однообразные будни, отличающиеся только зданиями, где приходилось работать. Нужно сказать, вопрос полковника о моем умении управляться с молотком был лишним – мне так и не довелось его подержать: занят я был, в основном, работами по сбору мусора и подметанию полов. На интеллектуальном уровне – недалеко от моей работы на гражданке, на самом-то деле. Распорядок дня был строгим, но к нему можно было привыкнуть, что я и сделал. Несмотря на общую военную ситуацию и тесное общение с сослуживцами, друзей у меня не появилось. По моей инициативе, надо сказать. Мне были неинтересны их диалоги, которые я поддерживал постольку – поскольку, а, соответственно, и их личности. Спустя неделю пребывания, началась бытовуха. Оказывается, и на войне может быть скучно.

В один из дней, в часть приехал полковник с личным водителем, на УАЗике. Им срочно надо было бежать в штаб: полковнику – по заданию, а водитель-лейтенант бежал сзади и нес за ним его чемодан. Он спешно кинул мне ключи на бегу и буркнул: «припаркуй». Мои глаза загорелись, я не сидел за рулем уже несколько месяцев и соскучился. Всю эту картину наблюдал мой сослуживец, он быстро просек возможность покататься и скомандовал: «погнали». Сначала за руль сел он и принялся делать полицейские развороты на узкой дороге вдоль казармы. После, управлять стал я, накручивая пятаки на более-менее ровной площадке, а он только сидел рядом, вцепившись в ручку и задорно визжал. Веселье закончилось, когда полковник с водителем спешно вышли, забрали свой транспорт, обложив нас матом, и уехали восвояси. Этот инцидент так и остался бы в истории, если бы не одно «но».

О наших «покатушках» доложили начальнику части, и меня вызвали на разговор. Я спешно прибыл, уже под вечер, в кабинет к полковнику. Тот разговаривал со мной без доли раздражения, даже, скорее, с каким-то отчаянием в голосе. Не журил и не ругался. Спросил только про моих родных, и нет ли у меня жены и детей на гражданке. Когда услышал отрицательный ответ, вздохнул и изложил суть дела. Ну как изложил…это был приказ, но, прозвучавший не громким, уставным голосом, а мягким тоном, прикрытым человеческими интонациями. Нужно было отвезти паек и оборудование на точку, в другом конце леса, где базировалась мобильная разведгруппа и привезти от них несколько пакетов с данными о расположении и силах противника, с обозначениями на карте. Все звучало обычно до того момента, как не стала ясна одна деталь. Лесная дорога, по которой и проходил мой будущий маршрут, на некотором участке проходила через открытую местность, поле, проще говоря, которое было наилучшей зоной для препятствования моему проезду противником. Близлежащие территории находились под нашим контролем, но это не мешало врагу атаковать все двигающиеся по полю автомобили с боевых самолетов и вертолетов, а также из артиллерии, очень удачно расположившейся на возвышениях неподалеку, откуда поле смотрелось, как пустое блюдо, сразу с нескольких сторон. И все бы ничего, но уже две машины, двигавшиеся с подобным заданием по этому маршруту, не добрались до точки назначения и не вернулись обратно. Стал понятен вопрос про родных и близких, но ответ я уже дал и не поменял бы его даже сейчас. Отчего же нет?! А каков смысл? Если бы я стремился к важному научному открытию, способному перевернуть мировое представление об устройстве вселенной, и меня от него отделяла бы лишь пара опытов или недель – тогда беспокойство о его судьбе и стремление его закончить были бы объяснимы. То же самое, если бы на гражданке у меня осталось семеро детей, которых я обязан был прокормить, хоть порвавшись на части. Все, что было у меня – это гитара, паршивая работа и сомнительные жизненные перспективы. По мне, так, что здесь, в поле, что там, меж бетонных плит, разницы, где закончить свое существование не было. Поэтому я согласился и поехал на следующий день. Может, вы предчувствуете, что я напишу, как долго не мог уснуть в последнюю ночь перед выездом, вспоминая детство и дорогие мне вещи. Нет. Я быстро уснул, потому что вымотался за день и спал очень крепко, до тех пор, пока дневальный не рявкнул «рота подъёёёёёёём», характерно выдвигая нижнюю челюсть и искусственно удлинняя «ё» и превращая его в нечто среднее, между «о» и «е». Дальше все по обычному расписанию, разве что, около часа дня меня вызвали, посадили пассажиром в УАЗик и увезли для выполнения приказа начальника части в неизвестном мне направлении.

В том месте, куда я приехал, не было ничего, кроме двух штабных палаток и пятерых солдат, грузивших мешки в старую, болотного цвета, «буханку». На ней мне и предстояло совершить свое путешествие, и этот факт нисколько не подбодрил меня. Громоздкий и нелепо выглядящий автомобиль явно не обладал необходимыми для выполнения этого задания скоростными характеристиками, да и маневренность у него, предельно ясно, была лишь чуть лучше, чем у трамвая. Но что делать?! Либо так – либо пешком, навьюченным всем тем барахлом, которое уже дожидалось заветного часа внутри салона. Сначала нужно было научиться трогаться на этом аппарате и более-менее нормально переключать передачи. Сцепление было деревянным, педаль газа, вжатая до предела, лишь секунд через пять начинала сдвигать авто с места, а ручка КПП с хрустом вошла на первую позицию, потом на вторую точно также, а в третью никак не хотела влезать, издавая ужасающие звуки, напоминающие мешок болтов в миксере. Лишь с пятого раза мне удалось втолкнуть рычаг переключения в положение третьей скорости и продолжить движение. Мои сослуживцы наблюдали за моими успехами довольно скептически, держа гримасу печали и жалости на лице, какую обычно корчат парни, когда видят, как другая особь мужского пола с размаху ударяется пахом обо что-нибудь металлическое. Но каждый старался помочь советом, выкрикивая что-то вроде: «да ты посильнее ее туда, ё…ть, рывком протолкни, как только сцепуху выжмешь до конца». Мне советы эти не очень помогали, потому как пробовал я ее протолкнуть всеми возможными способами в разные мгновения выжимания сцепления. В общем, попрактиковался я минут пятнадцать и отправился в путь. Мне выдали карту, на которой красным фломастером был прочерчен мой маршрут и жирно обведена заветная полянка. Для пущей уверенности и помощи, на первый раз со мной поехал сержант, но, он заблаговременно предупредил, что его дома ждет невеста, и он выскочит где-нибудь перед поляной, а уж после нее заблудиться будет сложно: знай, едь себе прямо по дороге, никуда не сворачивая, а там уже встретят. Так мы ехали, сухо общаясь на отвлеченные темы, рассказывая о своей жизни на гражданке. В основном, конечно, он. Я, лишь, слушал и вставлял время от времени какой-нибудь очевидный и напрашивающийся комментарий. Мне рассказывать ничего не хотелось, да и нечем было, толком, его поразить или удивить. Он же считал, что меня, непременно, должно заинтересовать внутреннее устройство нового оппозитного двигателя ламборджини и то, как он всех уделывал в своей деревне на батькиных жигулях. Терпеть мне пришлось не очень долго: в скором времени мой попутчик стал пристально всматриваться в дорогу, сверяясь с картой, после чего заметил, что поле уже близко и попросил остановиться через метров двадцать, после поворота. Так я и сделал, выжав до предела педаль тормоза, что лишь замедлило мой экипаж и пришлось воспользоваться ручником для полной остановки. Перед моим взором открылась полянка…поляна…полянища невероятных размеров со свежими следами разрывов снарядов в разных ее частях. Лесная дорожка нежданно-негаданно переходила в полностью открытое поле, как узкое горлышко химической колбы переходит сразу в пузатое ее основание. Слева от поля можно было увидеть несколько холмов, значительно возвышающихся над кронами деревьев. С них, видимо, и должен был вестись прицельный обстрел открытой территории.

– Ну тут я сойду, – мягко уточнил мой временный попутчик, открывая дверь и высовывая одну ногу. На полпути из машины он обернулся и добавил, – удачи тебе, ты, главное на газ дави и обо всем забудь, – на этих словах он вылез и плотно захлопнул дверь, правда, только с третьего раза. Я махнул ему рукой на прощанье, на что он поднял вверх сжатый кулак, наподобие известного жеста Фредди Меркьюри.

Вот она, точка невозврата. Назад пути не было, а вперед он был возможен только с незначительными ограничениями. Можно сказать, из таких точек невозврата и состояла моя недолгая жизнь. Только я видел это немного по-своему: все время я двигался вперед по тропе из грязи, аккуратно ступая между лужами. Вокруг был туман: впереди не было видно ни зги из-за густой, серой массы, а сзади не оставалось ничего, пустота, некуда было возвращаться, проще говоря. Я медленно проходил мимо выходных, будней, между помятым металлом и раскуроченным пластиком, через знакомых и чужих людей. Я пропускал все мимо глаз и ушей, все кроме того, что выжигает мою память изнутри до сих пор. Я все еще жду, когда смогу ступить на твердый асфальт и солнце озарит мне путь, но это дурманящее неведение слишком привычно и удобно для меня.

Я посидел секунд десять с опущенными плечами, смотря вперед, в одну точку, на, кажется, палку, торчащую из грязи дороги. По всем канонам фильма с глубоким смыслом, я должен был задуматься о своей жизни, о прошлом, вспомнить дорогие мне вещи, людей, оставивших о себе наилучшее впечатление. Но, увы, я не думал ни о чем, как это обычно и бывает. Вернее, не совсем ни о чем: я думал о той самой торчащей из земли палке и о ее причудливой форме, о том, что она похожа на замерзшую змею, представил, что было на этом самом месте тысячи лет назад…и что-то еще в этом духе. Потом я опомнился, взглянул на сопровождавшего меня парнишку, стоящего в стороне, под высокой елью и грустно смотрящего в землю. Мне показалось, что он, лишь, хочет сделать вид, что его беспокоит моя судьба, а, на самом деле, в мыслях своих уже поглощает ужин за столом в части. Печально, но так оно и было. Правда жизни состоит в том, что, чаще всего, даже близким или давно знакомым людям бывает наплевать друг на друга, так чего же ждать от человека, с которым я познакомился максимум час назад?! Поэтому, я ни сколько не озлобился, лишь выдохнул, достал из нагрудного кармана свой плеер, вставил один наушник в ухо, а второй оставил болтаться в области груди. Сделал я это на тот случай, если мне будут передавать что-то важное по рации, а я, из-за играющей музыки, не услышу сообщение. Нажав на кнопку «плей», я выжал сцепление, мощно пихнул рычаг переключения передач в позицию первой скорости и покатился вперед, плавно отжимая педаль.

Лемми из моторхэд как-то сказал, что они пишут музыку, под которую можно было бы идти на войну. Это правда. Но мне было также удобно идти на войну и под радиохэд, и оазис, и даже кинкс. Главное, я считаю, чтобы эта музыка была хорошей. Меня всегда отталкивали слишком претенциозные и напыщенные команды с тяжелым звуком, явно направленным на большинство слушателей. Гипер коммерциализированная крутость отворачивала меня от многих известных команд. А вообще, тогда, сидя в машине, я уловил некоторое сходство исполнителей с моделями автомобилей. И одних, и других, слава Богу, огромное множество. Для примера, начнем с чего-то по-проще. Это будет молодежная поп-группа, вроде мьюз. Автомобиль, соответствующий ей – это что-то, что довольно состоятельные родители могут позволить своему тинейджеру, что-то доступное и популярное у молодежи. Скажем, это опель астра. В паре слов – отсутствие какой-либо индивидуальности, запоминающийся внешний вид и грамотная реклама сделали успех этой марке. Пойдем дальше и возьмем Раммштайн. Их аналог в машинном мире – это вычищенный и отполированный до блеска немец – бмв х6 или х5, а может и мерседес GL. Автомобиль белого или серебряного цвета, весь из себя большой, мускулистый и не имеющий ничего за душой. Каждый, у кого есть большая сумма денег, покупает именно его. На заднем стекле должна красоваться наклейка с изображением кабана-качка, типа «подумай, прежде чем спорить со мной». Среди вещей, которыми могут воспользоваться водители в драке – костет, монтировка или бита в багажнике. Далее – интереснее, представим Моторхед. Первое, с чем мы сталкиваемся в данном случае – это остро очерченная индивидуальность. Самое подходящее, наверное, старый, грязный и разбитый Гелентваген. Он совсем не стремится показать свою крутость, он нужен, чтобы добраться из А в Б по любой дороге побыстрее. Водитель никогда не начнет «быковать», но если он столкнется с агрессией в свою сторону, то наверняка достанет из-под сиденья мотоциклетную цепь и непременно ей воспользуется, потому что его безумие возникает внезапно, только в точке кипения, и не для показухи. Теперь, самое интересное – Оазис. Мне представляется заниженная, пыльная легковушка, типа Фольксваген Гольф IV, на классных дисках. Возможно, с треснутым стеклом или разбитой фарой. Когда бмв раммштайна, не церемонясь, по-хамски, влезает под напыщенные тяжелые рифы в ряд перед жалким рено с новичком за рулем, этот фольк оазиса на всей скорости под орущую какофонию из звуков гитар и барабанов случайно корежит металл бочины бэхи, из которой сразу выскакивает короткостриженый качок в темных очках и майке. Из фолька же, вылезает обдолбанный, худой, нестриженый молодой парень в белых кроссах и на все угрозы качка лишь крутит головой по сторонам, отсутствующим взглядом, безжизненно смотрит качку в глаза и говорит: «да пошел ты на х…» Садится за руль и устремляется в даль, поднимая столб пыли. Если же качок решит достать монтировку, то быстрая и натренированная рука хулигана опередит его, воткнув заточку ему в ребра, и быстренько смоется восвояси. Еще одна правда жизни: заточка полезнее мускул, в определенной ситуации. Что ж, ситуация, в которой я оказался была именно такой, и здесь были бы бесполезны показушные мускулы раммштайна. Мне была нужна заточка. Небольшое безумие всегда играет на руку.

Я полностью выжал газ, и моя ленивая, тяжелая буханка медленно покатилась вперед. К моменту, когда я должен был показаться на открытой поверхности, пришло время включать вторую передачу, что я и сделал. Как же медленно она разгонялась. Её создатели, явно, не думали о скорости, как о первоочередной характеристике, а для меня она была одной из таковых. Я пытался вытолкнуть педаль газа из салона, и мне это почти удавалось, только быстрее машина от этого не ехала. К моменту, когда пришло время врубать третью, я едва-едва набрал 30-40 километров. Выжав сцепление, я столкнулся с подлостью, которую не ожидал, но которую , в тайне, боялся. Рычаг ни в какую не хотел вставать в нужное положение, как я его ни вдавливал и не пихал. Музыка громыхала у меня в ухе, но я не мог разобрать ее, мой пульс участился, я чувствовал себя ребенком, играющим в прятки и стоящим в шкафу, к которому только что подошёл вода. Еще секунда, и он распахнет дверь и найдет меня. Я нервничаю и потею. Теперь рука еще и скользит по рычагу. В какой-то момент, я понимаю, что машина сильно снизила скорость до такой степени, что не потянет уже и вторая передача, а первую на ходу будет точно не воткнуть. Нужно остановиться. Не теряя много времени на раздумья, я выжимаю тормоз до отказа, но автомобиль продолжает катиться. Я слышу громкий хлопок. Изо всех сил дергаю ручник, и буханка со скрипом останавливается, шаркая заблокированными колесами по рыхлой земле. В этот самый момент, передо мной разрывается снаряд, поднимая в воздух пыль, грязь и рваные ошметки земли. Это поразительно, но, если бы я продолжил движение, в воздухе, скорее всего, витали бы уже мои рваные ошметки. Громоздкая и неповоротливая буханка дала мне шанс. Я снова воткнул первую и тронулся, поспешно разгоняясь, объезжая воронку от взрыва, и переходя на вторую. Еще немного разогнавшись, я беру левее и снова оттормаживаюсь. Снова хлопок, и взрыв слышен уже где-то справа. Примерная тактика и схема движения сформировалась в моей голове, я постарался сосредоточиться и даже запомнил мотив AC/DC, игравший у меня в ухе. Такими рывками и резкими остановками с поворотами я добрался до половины поля и уже не рассматривал возможность оставаться на нем навсегда. Поразительно, что делают с человеком уверенность и нажеда: мои конечности двигались слишком слаженно, как части немецкого, хорошо собранного механизма. И буханка уже не давала ни одного сбоя, тоже почувствовала эту уверенность. После четвертого взрыва поблизости я уже, практически, перестал их замечать, ехал себе по замысловатой, непредсказуемой даже для меня траектории. Через некоторое время, я сумел разглядеть въезд на лесную дорогу, продолжающуюся под надежным шатром из веток, покрытых листьями и хвоей. Заехав в безопасную зону, я не стал картинно останавливаться и глубоко вздыхать. Наверное, в основном потому, что действовал инстинкт самосохранения: я все еще боялся быть настигнутым одним из снарядов. Теперь, уже значительно медленнее, я продолжал движение по полу-разбитой лесной дороге на очумевшей от произошедшего буханке. Готов поспорить, она никогда до этого так не ездила. Бедная старенькая кобылка. Надеюсь, она была благодарна мне за то, что я раскрыл ее потенциал.

Часовой встретил меня с нескрываемым удивлением на лице.

– А мы уже и не ждали, – честно признался он – повезло тебе, никак, слабенько стреляли?

– По мне так достаточно, – ответил я без особого энтузиазма.

Пока разгружали автомобиль, я пил любезно предоставленный мне кофе из жестяной кружки и слушал указания командира развед батальона. Смысла их слушать не было: все, что он мне говорил, было написано в бумагах, загружаемых мне в машину, а если не доберется она, то я и подавно. Легкая эйфория сменилась свинцовым осознанием того, что предстоял точно такой же путь обратно. Удивительно: у меня, ни тогда, ни теперь не было и мысли отказаться. Может, это сказывалось чувство долга, осознание высшего предназначения, не знаю. Когда я ехал обратно, было в моей голове понимание какой-то, что-ли, правильности того, что я делаю. Все в первый раз в жизни стояло на своих местах: была ясная цель, абсолютно очевидные препятствия и сложно рассчитываемые шансы. Только временем и желанием проводить эти расчеты я не располагал, поэтому, только и делал все, что мог. Без длительных и душещипательных описаний своей поездки, скажу лишь, что снова преодолел весь путь, слыша еще больше взрывов по сторонам и вращая рулем, как капитан корабля вращает штурвал. В части меня встречали с радостью и ликованием. Все похлопывали меня по плечам и спине, кто-то даже обнимал. Я не был уверен, что именно радует всех меня окружающих: тот факт, что я добрался живым, то, что я доставил все необходимые данные или то, что мы, хоть каким-то способом показали врагу, что он не способен контролировать все то, на что рассчитывал. Скажем так, моя поездка перенесла несколько очков общей уверенности из корзины противника в нашу, полупустую корзинку.

Следующая неделя прошла по привычному распорядку, снова без каких-либо всплесков, одной, плавно текущей толщей мутной, прохладной воды. На следующей неделе командир снова вызвал меня, отметив, что у меня отлично получилось выполнить задание в прошлый раз, за что мне будет сделано небольшое поощрение. Он также аккуратно поинтересовался, как я отнесусь к предложению повторить этот триумф в ближайшие дни. Я был не против, отчего полковник сразу стал активнее и все больше упоминал про всяческие поощрения. Как будто, мне было до них дело.

Через день я снова сидел за рулем знакомой буханки и смотрел стеклянными глазами перед собой, на открывающееся после узкой лесной дороги поле. Музыка снова играла в ухе, и я ее не подбирал специально. Любая вещь из тех, что мне нравятся, была к месту и положительно воздействовала на мой настрой. Мотивирующе, если можно так сказать. Я думал о людях, прыгающих с парашютом. Ведь, они сами едут к черту на рога, на аэродром, платят большие деньги за возможность подняться на самолете и прыгнуть из него с необходимым оборудованием и… в самый последний момент им нужна мотивация, для того чтобы выйти из самолета и сделать то, к чему они стремились. Это как, если бы вы шли по пустыне, изнемогая от жары, мучаясь жаждой. Увидели бы оазис вдалеке, произвели бы усилие над собой, пройдя еще пару добрых километров по раскаленному песку и… в последний момент, стоя у маленького озера, вам нужна была бы мотивация, чтобы сделать глоток. Все прошло хорошо и в этот раз. Я удачно добрался, как туда, так и обратно, доставив все необходимое и чувствуя себя еще увереннее. А вот машина явно требовала ухода. Она скрипела сильнее обычного при повседневной езде, а педали теряли даже остающуюся чувствительность. В части меня снова встречали, как героя, даже накрыли стол, и к чаю дали шоколадку и пряники. Не могу сказать, что они стоили моей жизни, но были весьма приятным к ней бонусом.

Я удивлялся сам себе, но, несмотря на факт присутствия опасности, я ждал следующего раза с нетерпением. Думаю, что этому поспособствовало то, что меня не стали отстранять от обычных обязанностей. Я все также мёл полы и улицы, что невозможно надоедало, и единственным спасением от этой наскучивающей рутины я видел поездку по тому полю. Только подумайте, риск потерять жизнь ради каких-то данных, был для меня более приемлем, нежели обыденность и сомнительная полезность обычной, физической работы. Возможно, имей я хоть какое-то количество радостей жизни, вопрос о целесообразности рисковать этой жизнью вставал бы часто и остро. Но, имея лишь тягости и лишения военной службы, не особенно переживаешь и боишься их потерять.

Гайки на моей буханке слегка подкрутили, и она, со слов мастеров, была готова к новым подвигам и путешествиям. Я доверился знающим людям, и, практически весь маршрут в ту сторону, мое средство передвижения преодолело стойко, лишь, в самом конце, заезжая крутым поворотом на лесную дорогу издав жуткий, скрежещащий звук. Я о нем почти сразу забыл, спокойно добираясь до пункта назначения, но, с волнением, вспомнил о нем, когда, на обратном пути, спустя какую-то сотню метров после выезда на поле, свободный ход руля заметно увеличился, да и ответные действия машины на мои импульсивные вращения стали заметно менее острыми. Кое-как я добрался до середины, а после рулевое колесо почти совсем отказало. Я ехал, можно сказать, по непредсказуемому маршруту, на удачу, и, перед самым заездом обратно на лесную дорогу меня резко крутануло и почти совсем развернуло. После того, как мне удалось все-таки направить свой аппарат к желанному заезду, взрыв раздался слишком близко, слишком громко и стекла разбежались вон из своих рамок, предварительно попрощавшись со мной звонким дребезгом. Кое-как автомобиль заехал-таки в лес, на дорогу и, проехав еще несколько метров остановился. Я качнулся в сторону того места, где должна была быть дверь и выпал плашмя на землю. Больше я не помню ничего до дня, когда мне в госпиталь командир, в белом халате, принес сетку апельсинов. Я провалялся на койке около месяца. Из травм у меня были лишь контузия и пара ссадин. Буханке досталось сильнее: теперь у нее отсутствовали дверь и стекла, три колеса стояли под разными углами к корпусу, а одно было идеально перпендикулярно, но находилось возле сарая, метрах в двадцати от машины.

Когда я вернулся в распоряжение части, меня вызвали к командиру, который рассказал мне, что два офицера, назначенные на выполнения моего задания вместо меня, совершали свои вылазки на стоящих на балансе части «козликах» и, к сожалению, не справились. Результаты этих неудач можно было обнаружить на том самом поле. Они представляли собой две кучки искорёженного металла, засыпанные землей и покрытые пылью с грязью. Логичным завершением этого повествования был вопрос, готов ли я снова оказать ему, части и родине неоценимую услугу. Подумав, я согласился, но с одним условием.

Это условие было доставлено в часть на следующий день. Практически новый, темного цвета автомобиль надежной марки «форд» в кузове «универсал». Таким образом, скоростные и маневренные показатели были гораздо лучше, чем у буханки, а места для транспортировки всех необходимых вещей было лишь немногим меньше. Я, а следом за мной и десяток моих сослуживцев, обходили авто кругом, прикасаясь к его кузову, зеркалам и колесам, пробуя новинку на ощупь. На номерных знаках красовались буквы ОСА, что свидетельствовало о причастности данного автомобиля к ближайшему отделению ГИБДД. Мы смотрели поочередно, то на номера, то на сам автомобиль, то снова на номера и дружно решили, что, никакая это не оса, а, скорее, целый шмель, грузный, объемный, с пухлым задом. Это прозвище быстро приклеилось к машине, а, следовательно, и ко мне, как ее водителю и единственному пассажиру. Вскоре, даже позывной по рации у меня был «шмель».

С этих пор и началась славная история шмеля: военного курьера, следующего каждую неделю по одному и тому же маршруту, по изрытой земле, сквозь град снарядов, высыпающихся с неба. Через некоторое время, я знал свой путь наизусть, мог с точностью сказать, на каком участке поля почва более или менее зыбкая, куда не стоит заезжать в дождь, а где лучше проехать, не опасаясь коряг и замаскированных мхом валунов. Мой новый автомобиль радовал меня все больше, с каждым днем: наверное, мое впечатление было улучшено тем контрастом, который я обнаружил после буханки. Педали реагировали теперь резко, машина хорошо набирала скорость и быстро останавливалась, руль слушался меня великолепно. Единственное, за что я переживал, был дорожный просвет: буханка стояла значительно выше, а, следовательно, имела лучшую проходимость. Но, уже после первых поездок я понял, что переживал зря: машина не уступала по проходимости ни одному полноприводному внедорожнику. Все из-за грамотного распределения веса, как я могу предположить. Думаю, я изрядно поднадоел вражеским артиллеристам, поскольку каждый последующий день они обстреливали меня больше и сильнее, чем в предыдущие. Пару раз подключали даже авиацию, но она успевала подлететь лишь в самый последний момент, когда уже я снова скрывался в лесном массиве и оказывался вне зоны видимости пилотов. Моя тактика была проста: я ездил так, что никто, и я в том числе, не мог сказать, куда направится мой автомобиль в следующую секунду. Я выписывал круги на сырой траве поляны, рывками стартовал и сразу останавливался, иногда, я разворачивался и на полном ходу мчался в обратную сторону. Моим ноу-хау было хаотичное движение автомобиля под музыку, играющую теперь не из моего наушника, а из динамиков, причем, на полную мощность. Меня подначивали и раззадоривали яркие, гаражные напевы, например, Соникс или Белых Полос. Меня заставляли двигаться резче и острее ритмичные гитары Франц Фердинанд. Я вальяжно плавал на своей темной лодке по зеленому озеру под Йэна Брауна. Чего никогда не позволял я себе делать – так это оставаться на одном месте более 2х-3х секунд, потому что знал, что такое промедление может быть губительно. Это знали и мои враги, и я чувствовал, как они ждут того момента, когда я останусь на месте и дам, наконец, им возможность хорошенько прицелиться и разнести меня на куски. Это забавно, но, иногда, в условиях плохой видимости: когда стоял густой туман или шел проливной дождь, в сумерки или в полумраке раннего утра меня не обстреливали вовсе. Давали один контрольный, первый залп, показывая, что они всегда следят за мной и прекращали обстрел с целью экономии снарядов, я так понимаю. Мой форд стал легендарным, а позывной «шмель» бил все рекорды по популярности. В разных частях складывали всяческие небылицы, якобы, машина снабжена огромным жидкокристаллическим дисплеем с одной стороны и камерами с другой так, что, когда она едет, этого не видно, ведь, монитор отображает вид поля за ней. Кто-то говорил о последней системе стелс, некоторые фантазировали о фантастических глушилках электроники, установленных в моем авто и действующих на пушки и ракеты, находящиеся за много километров. В этом случае, никого не волновало, что обстреливали меня из проверенных, механических орудий. Командир прочил мне все больше наград и поощрений, а для меня уже бесценным был этот азартный момент, когда я выезжал, под любимую музыку, порезвиться на поле в хорошем авто. Сослуживцы уважали и не понимали моего хладнокровия, хотя причина ему была – проще не придумаешь: то, что я делал, было банально интереснее, чем моя обычная жизнь.

Около двух-трех месяцев я отъездил подобным образом, не позволив ни одному снаряду более-менее серьезно задеть себя.

После, произошло кое-что малоприятное для меня – война закончилась. Конечно, это было хорошо в том смысле, что жертв и случаев внезапно оконченных жизней стало гораздо меньше. Сестры не теряли братьев, жены мужей, матери сыновей. Но, что самое важное, никто толком не задумывался, а почему вообще нужно было кого-то терять? Ведь, война – это конфликт интересов. Всегда. И интересов, отнюдь, не простого народа. Всегда. Так вот, заставить отправиться на войну людей, которые не имеют никакого к ней отношения – это высший пилотаж манипуляционного мастерства. Предоставление информации под правильным углом, закладывание с рождения в человеческое сознание необходимых принципов, не базирующихся на логике – вот неполный список умений и инструментов в портфеле среднего политика. Так вот, главный парадокс состоял в том, что окончание войны было веянием положительным для всех тех, кто не размышляет над ее сутью и, безусловно, не утешающим для меня, человека, который нашел в этой бесполезной мясорубке какой-никакой смысл своего существования. Мне нравилось то, что я делал и, что было одним из важнейших факторов по моей жизненной философии, я не причинял никому вреда, а только лишь избегал чужого. Более того, проезжая то поле каждый раз, я выполнял что-то маловозможное для других и, поэтому, никогда не страдал от чрезмерных ожиданий: я мог подорваться завтра, и никто бы не посмел осудить меня. Я, скорее, удивлял всех каждый раз, когда не попадал под снаряд. А это самое приятное в работе, когда ее выполнение не является твоей обязанностью, а невыполнение не делает тебя негодяем. Война закончилась, в какой-то степени и благодаря мне, но необходимость в моих услугах отпала. И вот, я помню, как сейчас, что иду через плац, сквозь поднимающиеся вверх гейзеры фуражек, пилоток и кепи, протискиваюсь через ликующие и орущие во все направления лица сослуживцев, и ни следа улыбки или радости нет на моем лице. Это, явно, не мой праздник. Не моя война, не моя победа и не моя радость. Я только что потерял любимую работу, какая тут радость?! Только обреченность на обыденность.

Командир, в финальном разговоре, снова упоминал все те привилегии и поощрения, которые я заработал, предлагал остаться на сверхсрочную службу, учиться по своей специальности, неплохо зарабатывать. Я отказался, было неинтересно. Тогда, при мне он набрал по телефону уже свое начальство, объяснил ситуацию в самых ярких красках, надо отдать ему должное, и выторговал для меня весьма неплохие условия: теперь я считался героем войны, имел соответствующую пенсию и отчисления из сопутствующих фондов, льготы, а также плохенькую квартирку на краю своего города. Всего этого должно было хватать на крайне скудную жизнь. Я согласился. Вернее, кивнул, когда это все было мне озвучено. И уехал. Машину мою вернули в ГИБДД, поскольку она была у них на балансе. Это меня, конечно, тоже расстроило, но, с другой стороны, я осознавал, что ее место было тоже только там, на том поле, и нигде больше. Спустя месяц, когда я уже сидел в своей норке, раздался телефонный звонок. Это был командир, он говорил весело, бодро, просил спуститься и выйти к подъезду. Говорил что-то про подарок штаба. Я вышел под дождь и увидел военного, который строевым шагом подошел ко мне, поздравил и вручил ключи. На мой вопрос от чего они, он кивнул в сторону кармана дома. Там стояла новенькая шевроле камаро желтого цвета, с двумя черными полосками через весь кузов, от капота до багажника. Служивый подмигнул мне, сказал, что документы в бардачке, затем сел пассажиром в военный УАЗик и уехал прочь. Вот так. Шевроле камаро. Новый. Эти идиоты посчитали, что мое прозвище возникло из-за восхищения фильмом «трансформеры» и его героем с таким же именем. Я терпеть не мог этот фильм, бездарный и безыдейный, не несущий никакой смысловой нагрузки, ориентированный на зрителей, воспринимающих только визуальную картинку. Нужно ли говорить, что машину я на следующий день продал без малейшего сожаления. Тут же пошел и купил подержанный форд в кузове «универсал», отдал его в мастерскую для полной проверки и необходимого ремонта, а потом рассчитал, что на оставшиеся деньги можно неплохо пошиковать месяца два-три.

В квартире было пустовато, и одному обжить ее у меня долго не получалось. Поэтому, для помощи в этом деле, да и просто, чтобы иногда отвлекаться от одиночества, которое, надо сказать, меня никогда особенно не напрягало, я взял кошку. Она была еще маленькой, но уже сильно пушистой. Я назвал ее Лялей. У Ляли оказался непростой, но положительный, своенравный характер. Она не часто, но подходила ко мне, заставляя себя гладить, после чего внезапно уходила восвояси. Еще, бывало, спала рядом, когда было холодно. Все, что мне было нужно.

Все-таки, отдыхать постоянно, ничем не занимаясь – это большой труд, от которого быстро портится настроение, и в голову лезут не лучшие мысли. Поэтому, я начал искать себе хобби. Ничего, вроде собирательства монет или марок, а также склеивания моделей самолетиков или машин я не принимал по одной причине – у меня все еще были мужские гениталии. От компьютера я быстро уставал. Честно признаться, я презирал всех людей по причине их моральной недоразвитости, но мне необходимо было, хоть мини-мальское, общение, поэтому я не нашел другого выхода, кроме как начать «бомбить» днем, по вечерам и, иногда, ночью, когда не спалось. Плюс, это были и дополнительные деньги, которых никогда не бывает достаточно. Уже довольно скоро я изучил почти все улицы города, секретные проезды, время и места появления пробок. Хорошенько разобравшись в правилах дорожного движения, я понял, что не верю в них. Теперь я еще больше стал удивляться поведению людей вокруг. Я пришел к выводу, что человечество изжило себя. Смысл сохранения лучших ветвей развития утерян в бездне бесполезных, одинаковых, серых и ущербных дней. Естественный отбор не работает, кто-то постарался сделать так, чтобы самые неприспособленные могли подольше потоптать землю и усложнять жизнь остальным. Из-за многих изобретений, призванных, якобы, обезопасить нас, бездарные и никчемные индивиды могут спокойно продолжать существование и дальше портить генофонд. Простой пример – светофоры. Без них было бы очень тяжело. Приходилось бы лишний раз пользоваться глазами, оглядываясь по сторонам, оценивать возможные угрозы, рассчитывать скорость приближающихся машин. Так гораздо мудренее, нежели, чем, как собака Павлова, ориентироваться на лампочку, и доверять ей свою жизнь. Подумайте сами, множество индивидов бы закончила свой жизненный путь на каких-нибудь перекрестках. Но, ведь, это здорово. Ценой всего лишь нескольких тысяч жизней мы избавились бы от тупиковых ветвей развития и ущербных пустышек, сопровождающих нас на каждой улице, на каждом переулке. Вдобавок ко всему, из-за этих бездарщин светофорами были снабжены даже нисколько не затруднительные и не опасные участки дорог. Вы не чувствуете себя, как минимум, глупо когда вынуждены стоять в три часа ночи на абсолютно безлюдной дороге, когда ни одной бодрствующей души нет и за километр вокруг, перед, по непонятным причинам, горящим красным светом?! Вы не считаете, что таким образом просто выбрасываете в помойку драгоценные секунды и минуты своей жизни только из-за того, что какой-нибудь безмозглый алкаш может не принять во внимание свет надвигающихся фар, или пустая девушка с ярким макияжем закроет глаза, заслушиваясь популярной музыкой в танце за рулем и не заметит мать с двенадцатью детьми, переходящую дорогу на удачу?! Возможно, лучше было бы подогнать всех подобных ошибок эволюции к обрыву и скомандовать шагнуть на счет три, избавив себя и множество других от страданий, связанных с присутствием этих тупиц. Единственным оправданием большинства систем безопасности может быть вопиющая несправедливость: из-за действий большинства убогих мыслителей могут пострадать вполне полезные и развитые люди. Так в какой же момент времени мы решили дать природе отпуск и решать самим, за нее, кто способен отвечать за себя и контролировать свои действия?! Мы сами обрекли себя на муки, позволив один раз неполноценному днк проскользнуть в нормальный, и теперь дефектные клетки повсюду. Мир не способен избавиться от них обычными методами, потому что мы не только дали им проникнуть к нам, но и всячески обезопасили их от возможных неприятностей. Мир подумал и сказал: «ну хорошо, я выжгу эту саранчу огнем дорожного движения». Но мы подумали и создали суперкрепкие материалы, корпуса, дополнительные рамы прочности, ремни, подушки и шторки безопасности, световые приборы, сигнализирующие о том, что мы едем, стоим, поворачиваем, разворачиваемся, открываем дверь и багажник. Где же интерес в поездках теперь, когда все возможные опасности учтены, и ты, даже если ты самый отъявленный кретин, въехавший в двери заправки с пистолетом от колонки в бензобаке, останешься цел и невредим?!

О, сколько же личностей я повидал. Вам и не снилось. Тысячи разношерстных людей садились в мой автомобиль, ехали со мной, вяло поддерживали беседу, с интересом общались или не затыкались вовсе. Все разные, и каждый со своим набором неврозов, страхов и глупостей.

Поздним вечером на дороге голосует мужчина, лет 40-45. Я останавливаюсь рядом, он открывает дверь

– До удельной, 150.

Я соглашаюсь. Я всегда соглашался. Он плюхается в авто, не пристегивает ремень. Тут важно заметить, что он пьян, не в стельку, но все-таки.

– Пристегнитесь пожалуйста, – прошу я.

– Меня не оштрафуют – отвечает он, глядя мне в глаза и улыбаясь.

– Зато меня могут, – парирую я.

– Там по пути ни одного патруля не будет, – уверяет он.

– Откуда вы знаете?

– А я много чего знаю. Вон видишь того мужика, – он указывает пальцем на какого-то алкаша, плетущегося вдоль дороги. Он живет на комендантском 35, квартира 147. Сейчас идет к другу на Авиаконструкторов 68.

– Ваш знакомый? – спрашиваю я.

– А вот эту барышню видишь? – игнорирует мужчина мой вопрос – она живет на Энергетиков, сюда приехала к сестре. Я все знаю.

– Откуда же?

– Секретно, тебе знать не положено, – серьезно ответил он, но сразу расплылся в пьяной улыбке и уставился в окно.

– И много чего вы знаете?

– Много, побольше тебя.

– А доллар вырастет или упадет?

– Конечно упадет, ты что, дурак?

Дальше ехали молча, только изредка мужчина хмельно вздыхал. Я чувствовал, как беспорядочно он машет ресницами, как всегда это бывает у пьяных. На удельной я высадил его, он сунул мне сто семьдесят рублей, сказав при этом:

– спасибо, хорошо довез.

Доллар тогда вырос.

На другой день, я подвозил кого-то в район Коммуны. Надоело сидеть в машине, ноги затекли, я вышел. Стою на улице и вижу ужасную картину: с рекламного щита на меня смотрит девушка и вроде-бы улыбается, уголки рта растянуты в разные стороны, щеки, похоже, даже приподняты, но глаза стеклянные. То есть, рот улыбается, а глаза не улыбаются. Смотрят не на тебя, а сквозь тебя в какую-то бесконечную пустоту. Еще ветер намазывает на меня дождь ровным и тонким слоем. Свет в этом промышленном районе какой-то приглушенный, небо – одно сплошное и ровное облако без темных и светлых пятен. На улице лето, по идее, должны бросаться в глаза хоть какие-то краски: зеленые деревья, желтые одуванчики или, на крайний случай, яркие наряды. Но нет. В этом углу город монохромен и постоянен. И с плаката мертвецки лыбится незнакомая женщина. Чего она хочет, что ей понравилось, что развеселило или наоборот, заставило задуматься о серьезном в минуту радости?!

Мимо щита проходит пожилая женщина. У нее нет зонта, обе руки заняты тяжелыми сумками, в одной из них, вроде бы, пустые, стеклянные бутылки. На плечах косо висит старый, выцветший и изрядно потертый плащик. На голове мокнет, по всей видимости, собственноручно связанная панамка. Ноги у нее кривые, напоминают подкову. Они, похоже, еще больше изгибаются под тяжестью ее ноши. На них надеты старые потоптанные башмачки коричневого цвета, и походка целиком говорит об усталости женщины и ее безразличной небрежности. Так она идет дальше, мимо серых бетонных стен какого-то завода, пропитанных пасмурными буднями, а за ними медленно ездит из стороны в сторону желтый, поржавевший подъемный кран, перетаскивая их серых, бетонных собратьев.

Я с детства слышал одну и ту же фразу от разных людей: «все к лучшему» или другие ее формы, подразумевающие, что, что бы ни происходило в жизни, человек будет непременно доволен итогом, тем как все сложилось. «Все к лучшему» повторял и я, когда ничего кроме этой фразы не приходило больше мне в голову. Я говорил это всю жизнь, и сейчас понял, как сильно был неправ. Вы можете спорить со мной, но у этой старой женщины все явно сложилось не «к лучшему». Где-то на жизненном пути тропинка «к лучшему» вильнула в сторону, прошла мимо «лучшего» и затерялась между стеклянных пивных бутылок на этой серой улице.

Опять же вечером я замечаю на остановке женщину, лет пятидесяти, которая поднимает руку, когда я приближаюсь. Я останавливаюсь. Она открывает дверь, спрашивает: «до озерков довезете?». Я киваю, она садится внутрь, мгновенно наполняя воздух в машине едким и кислым запахом перегара. Я приоткрываю свое окно немного и трогаюсь. Во время движения она рассказывает заплетающимся языком о своей нелегкой судьбе, о том, что у нее сегодня День Рождения, а завтра ей выходить на работу. Устроена она санитаркой в какой-то больнице. Сказала, что ее уже не однажды выгоняли за пьянство. А денег нет. И дочь ее забыла, бросила и не помогает. Я думаю о другом: Как у деталей, произведенных на машинном станке, бывают дефекты, так и у человека может существовать набор «изъянов». Некоторые из них мы дружно договорились порицать и судить, на остальные же закрываем глаза, отворачиваемся, покачивая головой и, лишь понимающе цокаем языком. Светлый ум, в конце рабочей недели, был замечен спящим на скамейке в парке, источающим зловоние алкогольных паров. Или мадмуазель жадно запихивает в рот последнюю шоколадную конфету из упаковки, смачно причмокивая и чавкая. Молодой студент идет под ручку со своей девушкой по парку и постоянно вертит головой, засматриваясь на проходящих мимо барышень. Мы называем это «слабости». Что-то вроде, «это моя слабость…» Такая, своего рода, поблажка, данная самому себе с легким налетом укора. А иногда подобные вещи становятся камнем преткновения и мешают жить. От этих «слабостей», оказывается, невозможно отказаться, как бы мы ни старались. Они – проекция прямой нашей жизни, они – несколько кирпичиков, составляющих стену нашего существа. Нет способа безболезненно выкинуть их, так же, как и заменить. По иронии судьбы, эти «слабости» невозможно сильны. Тем временем, мы подъезжаем к озеркам, еще метров пятьдесят и на месте. Ехать было совсем недалеко. Женщина начинает давиться и издавать звуки рвотных порывов, открывает дверь на ходу. Я быстро сдаю вправо, останавливаюсь у поребрика. Она вылезает из машины, делает несколько шагов в сторону, на газон, сгибается пополам. Но ее не рвет. Через пару секунд она выпрямляется и начинает быстро двигаться в сторону толпы, к метро, не оборачиваясь. Это странно, ведь, мы и не договаривались об оплате. Наверное, она так привыкла. Я не окрикиваю и не останавливаю ее, ведь, мое кредо по жизни – не мешать другим и плевать, когда мешают мне. Плюйте и вы на тех, кто вам мешает, кто сознательно делает вам гадости. Улыбайтесь. Смотрите в глаза своим врагам и тем, кто просто вам не нравится и улыбайтесь. Не пытайтесь сделать что-то против них, не вздумайте пытаться наказать их. Они сами допустят ошибку, споткнутся на ровном месте, сами пострадают от своей желчи и худшим, что они смогут увидеть перед своими глазами будет ваша улыбка и это удручающее осознание, что они сами испортили себе жизнь, без вашей помощи.

Я включаю поворотник и двигаюсь на полметра влево, на дорогу, показывая свое намерение вклиниться между двумя автомобилями, стоящими в пробке, скопившейся к тому моменту. Из задней машины раздается нервный гудок, но я не обращаю внимания. Вообще, никогда не понимал, зачем люди «бибикают» на дороге другим?! Или мигают фарами. Я не говорю о ситуациях, когда необходимо обратить внимание другого участника дорожного движения, чтобы не произошло дтп. Я о случаях, когда гудят от отчаяния в пробках или мигают от досады тем, кто перестраивается и «лезет» в открывшееся пространство перед ними. Чего могут добиться эти люди?! Покажут свое недовольство?! Не думаю, что оно кому-то нужно или сможет повлиять на чье-либо дальнейшее поведение. Хотя, кто я такой, чтобы осуждать остальных?! Я ничем не отличаюсь от них. Я современный человек. Я презираю всех, кто беднее меня и завидую тем, кто богаче. Я высмеиваю как плохо, так и слишком хорошо одетых людей. Если я не добиваюсь чего-то, то мне не повезло, если не добиваются другие – то по заслугам. Я не пускаю никого из тех, кто лезет в мой ряд передо мной, когда еду на машине и матерю каждого, кто не пускает меня. Причем промежуток между этими событиями может составлять меньше минуты. Я говорю, что меня не волнует чужое мнение, но во всем только на него и опираюсь. Я хочу похудеть и ем бургеры с картошкой фри. Я имею право осмеивать каждого встречного, но меня должны уважать. Я всегда придумываю факты из-за которых именно я прав. Вы должны хорошо выполнять свою работу, если работаете в сфере услуг. Я никому и ничего не должен. Если спотыкается другой, то он неуклюж, если я – то упрекаю тех, кто делал поребрик. Я современный человек, и я мудак.

Знаете, если вглядываться в прохожих, то невозможно не заметить яркие туфли, босоножки или балетки на ногах девушек и женщин. Миллионы различных моделей в бесконечном количестве расцветок. Похоже, что повторяющихся не существует. Они притягивают взгляд, обращают на себя внимание. Но вот одна деталь: часто из-под обуви нахально торчит и рвется на свободу практически незаметный кусочек пластыря, прилепленного к ступне. Лично я, какими бы красивыми ни были туфли, не могу оторвать взгляд от этой заплатки телесного цвета. Она гипнотизирует, примагничивает взгляд. Теперь, если я вижу человека в яркой, экстравагантной шляпе, в темных очках ночью или в куртке невообразимо яркого цвета, я, в первую очередь, вспоминаю пластырь. Он лепится на натертое место, туда, где больно, неприятно. Также и все вычурные детали гардероба – крики и огромные транспаранты о внутреннем дискомфорте, непонимании и боли. Все это – пластыри, заклеивающие неуверенность в себе, недостаток внимания со стороны общества и скудность существования.

На следующем перекрестке я останавливаюсь возле трех девушек с очень ярким макияжем. Сегодня пятница, и они одеты как раз для проведения ее вечера. Каждая из них – типичная жительница злачного района. После того, как они залезли и уселись, началась череда грошовых шуток, которые я без энтузиазма поддерживал и последующего за ними хихиканья и ржания. Мы не успели даже познакомиться, проехали лишь километр, но, когда остановились, одна из них протянула мне визитку салона красоты с написанным на ней номером телефона и именем и сказала: «Если будет время, звони». До какой же степени отчаяния необходимо довести девушку, чтобы она вела себя вот так?! Она не имела понятия, кто я, что из себя представляю, но сунула мне эту визитку. Я сразу вообразил себе ее, идущую возле метро и разбрасывающую свои визитки в разные стороны, на подобии сеятеля. Она непременно должна была бы кричать: «Если будет время, звонитеееее!» и бежать вприпрыжку сквозь грязную, шершавую толпу.

Прошла ночь. Сегодня туман, хоть ножом режь. Все ежатся, кутаются в куртки и плащи, а мне не холодно. Жировой слой не позволяет мерзнуть. Люди идут и едут в разных направлениях, суетятся, торопятся или передвигаются крайне вальяжно. Но все целенаправленно двигаются куда-то. А у меня нет цели. Я стою на парковке и рассматриваю их. Чувствуется, что все вокруг ожидают появления солнца, соскучились по нему, и я в том числе. Но солнце показывается…и оно безжизненно. Когда я был маленьким, оно радовало меня и, казалось, наполняло не только светом, но и душой все вокруг. Сейчас же этого ощущения как не бывало. Душой теперь, наоборот, наполняет дождь. Или туман. А солнце, как старая лампа в давно знакомой комнате, окатывает желтым светом накаленной нити все предметы вокруг. Хотя, может это лишь побочный эффект моего настроения. Безразличия. Мы привыкли верить в то, что у каждого из нас есть цель, смысл существования. Я часто думал об этом в последнее время. Жизнь всегда проходила, будто, мимо меня, не касаясь даже рукавов моей куртки. Все осуществлялось на автомате, по давно забитой в память программе, поэтому мне так сложно вспомнить хоть что-то дельное. Лишь редкие, рваные эмоции. А что если моя цель и мой смысл жизни были в одном моменте, в оставшемся в прошлом времени. Что, если я рожден был для одного периода жизни, того, который, единственный, я прожил с интересом, не зная, чего ждать в следующую секунду. Что если я был рожден стать шмелем на поле войны?! Душа, все время скомканная, как грязный носок внутри моей костяной рамки, знаете, разворачивалась, распускалась бутоном цветка, когда я крутил руль и дергал рычаг переключения передач между падающими с неба снарядами. Мне кажется, до сих пор, что тогда мне дышалось легко. Да вообще, мне кажется, что тогда я дышал, не задумываясь об этом процессе, когда как в остальное время, напротив, мне приходилось постоянно держать под контролем действия своих легких: так, сейчас вдох, подожди немного…и выдох. Теперь снова. И так 27 лет. Сегодня пошел 28-й.

Вот уже снова вечер, и я неосознанно двигаюсь по полупустой дороге. Я замечаю молодую пару. Им, явно, прохладно в этот ноябрьский вечер. Они смотрят на машину, потом заглядывают в окно, которое я успел приоткрыть, и парень говорит:

– До менделеевской, 300.

– Садитесь, – отвечаю я, понимая, что это как-то слишком много. Но это уже не мое дело. Они забираются вдвоем на заднее сидение и прижимаются друг к другу, греясь. Мы не разговариваем, пока едем, что непривычно для меня, но я все понимаю: они шепчутся, смеются, парень изредка начинает щекотать девчонку, а та принимается визжать и звонко смеяться. Я украдкой поглядываю на них в зеркало заднего вида и умиляюсь этой картине. Как-то тепло становится на душе. Мы подъезжаем к пункту назначения, парень просит остановить на левой стороне дороги, у забора бывшего завода. Это странное место, жилых домов тут нет, но мне плевать, я не задумываюсь об этом, только сдаю влево и медленно останавливаюсь, по старой привычке дергаю ручник, когда машина встала. Парень наклоняется и начинает копошиться в сумке, а я, в это время, поглядываю то на девушку, то на улицу. Она тоже спокойно смотрит в окно. Парень поднимается, одной рукой протягивает мне деньги, а другой быстро тянется к моей шее и перерезает мне горло чем-то холодным. Я не могу дышать, начинаю хрипеть и пускать пузыри. Они быстро выскакивают из машины, открывают передние двери, выталкивают меня наружу, забирают куртку с кошельком, садятся в машину и мгновенно уезжают в сторону чугунной улицы, а потом направо. Я лежу с глазами на выкате, наблюдаю за тем, как один пакет гонится по этому холоду за другим и думаю: «а кто же теперь будет кормить кошку?»

*******

Некоторые говорят, что невозможное возможно. Я верю. Я – шмель. И я кучу раз слышал, что есть теория, по которой соотношение моей массы и размера моих крыльев не достаточно для того, чтобы поднять меня в воздух. Мне удобнее размышлять об этом в полете.

Я слышал, что вселенная, в которой мы живем, существует приблизительно четырнадцать миллиардов лет. Четырнадцать. В этом миллиардолетии она, наверное, должна получить свой межвселенский паспорт. Неудачно получится на фотографии, скорее всего. Кругом считают, что существовать столько времени – это невообразимо долго. Что ж, я – шмель. И я проживу от силы пару месяцев. Человеческая жизнь для меня также невозможно длинна, а вам ее не хватает. Причем всегда, сколько бы лет вы ни проживали. Хотя, появился мой вид около двадцати восьми миллионов лет назад. Честно говоря, я не знаю существенный это период времени или нет, поскольку никто, и вы сами, не знает, когда и как появились вы.

Бывает, малыши задают про меня вопрос: «а он летает, потому что жужжит или жужжит, потому что летает?». Я – шмель. В моем мире эти действия неразрывно связаны, поэтому правдивы оба высказывания. Вы пьете, потому что живете и живете, потому что пьете. Кто знает, от какого же на самом деле количества действий зависит ваше существование. Ведь, если задуматься, вы делаете только то, без чего не сможете жить. Ну, или не захотите, в конце то концов. Жить – это сложное понятие. Жить – это выполнять любой набор действий в течение определенного времени. Вот, только, определенного не вами.

Сколько же разговоров слышно вокруг про душу. Нужно сказать, вы всерьез печетесь о ней. На словах. Я – шмель. У меня нет души. Хотя, кто знает, все считают по-разному. Одни – что это привилегия лишь людей, другие же чувствуют ее в своих домашних питомцах, собаках. Создаются консилиумы по согласованию и всемирному определению данного аспекта. Я слышал, что кузнечики сильно переживали по этому поводу и хаотично стрекотали в разных частях света, в некоторые дни до и после консилиума, чтобы объявить о своей позиции относительно выше обозначенной проблемы.

Ходят слухи, что мир прекрасен. Я – шмель. И я не знаю, потому что не видел другого. Я вообще вижу все совсем иначе, нежели вы. И воспринимаю, соответственно. Вот вы, например, видите какие-то «хорошо» и «плохо», постоянно говорите друг другу о них. А я сотней своих глаз не способен разглядеть эти вещи. Я, можно сказать, дальтоник на хорошо/плохо спектр.

Не подумайте, что мы глупы. Я знаю, что существую не для того, чтобы построить свой дом и сделать все для продолжения рода. Я подозреваю, что ценюсь людьми, поскольку переношу на лапах пыльцу с одного растения на другое, когда обжираюсь нектаром в цветках и стараюсь как можно больше принести его в дом. Но мне невдомек, отчего же вы гоните меня, когда я нахожусь рядом. Почему машете на меня руками, а иногда даже пытаетесь убить?! Все мы выполняем действия, на которые запрограммированы: я тащу нектар, вы монотонно убиваете сами себя, но, раз уж так вышло, что, подспудно, я полезен для вашего существования, зачем мне мешать? Я же не заставляю вас жить дольше. Я – шмель. Я только лишь помогаю всевозможной флоре немного скрасить процесс вашего вырождения.

Content

Коротков Александр Михайлович Шмель