Бушов Сергей

Раннее

Предисловие

В этом сборнике – те вещи, которые я писал в молодости. Я убрал только самые глупые или те, за которые мне стыдно. Даже их выбрасывать было жалко, потому что в них тоже были интересные идеи и смешные места, но при желании вы можете их найти в Интернете. То, что осталось – местами наивно, местами глупо, а где-то и коряво, но мне дорого, хотя сейчас бы я это уже не написал. И я знаю, что многим эти рассказы нравились, поэтому надеюсь, что они могут понравиться и вам. Сейчас я пишу уже совершенно другие тексты, чем-то они, наверно, лучше, но по моим ранним рассказам можно, по крайней мере, понять, что меня волновало в молодости и детстве и как я пришёл к тому, что сейчас.

Рассказы

Фламинго

Жил человек. Весёлый был, добрый. И даже звали его Степан Ованесович.

А над дверью у него висела верёвочка. Те, кто приходил к нему первый раз, за неё дёргали. Но дверь не открывалась. А потом спрашивали у хозяина: "Зачем у вас эта верёвочка?" А он говорил: "А просто так". И тот, кто второй раз приходил, уже ничего не дёргал, а просто в звонок звонил.

И цветы у него на окнах были. В горшках, разноцветные, много. И ещё холодильник на кухне стоял. Белый-белый.

Но вот почему-то Степан Ованесович вдруг сел и чай стал пить. Пьёт и смотрит в окно. А за окном – дом, пятиэтажка. А на крыше дома две птицы танцуют.

– Фламинго, – думает Степан Ованесович. – Розовые.

Очень они душевно танцевали. Ему их даже жалко стало – на улице ведь мороз, снег, а тут – поди-ка – фламинго.

– Непорядок, – решил Степан Ованесович. – Что ж хозяин за такой красотой-то не смотрит?

И пошёл выяснять, кто же является, так сказать, владельцем этой красоты.

А на улице шарики летают, самолёты и просто отдельные личности – праздник, наверно.

А на скамейке дед Ахрип сидит. Или Архип, точно не помню. И вздыхает он:

– Вот ведь оно как… Жизня-то пошла!

Подошёл к нему Степан Ованесович, спросил:

– А вы не знаете, Ахрип Баадурович, чьи это птички?

– Голуби-то?

– Нет, какие голуби… Вот те, розовые, что на крыше танцуют.

– Кхме, – сказал дед Ахрип. – Оно, конечно, любая тварь ничья, кроме как божья, но только сдаётся мне, Степан Ованесович, что птички вам мерещатся. Иллюзия какая-нибудь, а то и вовсе мираж.

– Как же? – удивляется Степан Ованесович. – Разве же вы не видите – две красивейших штучки с четырьмя в общей сложности ножками, розовенькие такие.

– Нет, – отвечает дед Ахрип, а сам тем временем валенок вяжет. – Ничего я там не вижу. Токмо снег.

– Да что ж это? – не понимает Степан Ованесович и уж по сторонам поддержки ищет.

И видит – сидит на антенне телевизионной Руфина Айвазовна и жарит арбуз.

– Руфина Айвазовна! – крикнул Степан Ованесович. – Вы там совсем поблизости. Не видите ли вы около себя какой живой материи?

Руфина Айвазовна в бинокль туда-сюда зыркнула и отрапортовала:

– Никак нет, гражданин подследственный. В радиусе двух гектолитров никаких биологических объектов, окромя человеческой цивилизации, не наблюдается.

Степан Ованесович уж и себе не верит. За руку ущипнул, глаза протёр – все равно танцуют проклятые птицы. И ведь здорово танцуют! Никакой Эйнштейн так бы не станцевал.

– Да я же их вижу! – крикнул он. – Граждане! Ну разве ж их нету? Вон, вон они – в натуральности!

Вышли из-за угла граждане. Посовещались.

– Незаметно что-то, – говорят. – Видимо, нет там никого. А вы бы, товарищ тоже гражданин, пошли бы вздремнуть годик-другой.

– Эх вы, – сказал Степан Ованесович, – такие розовенькие…

И спать пошёл.

А утром его человек разбудил с книжечкой.

– Вы, – говорит, – видели двух розовых птичек?

– Видел, – говорит Степан Ованесович. – И сейчас вижу – вон они, на пятиэтажке.

– Танцуют, стало быть?

– Танцуют.

– А я почему не вижу?

Степан Ованесович плечами пожал: не знаю, мол. Феномен тут какой-то.

А человек-то с книжечкой лыбится и вопрос коварный задаёт:

– А что это у вас там за верёвочка на двери?

– А просто так.

– А-а, понятно, – говорит человек с книжечкой и в книжечку "птичку" ставит.

Короче, увезли Степана Ованесовича на всестороннее психическое обследование. И новых жильцов в его квартиру вселили.

А самочка фламинго сказала своему кавалеру:

– Большое мерси за приятное времяпрепровождение, только у меня что-то в груди шкворчит, и вообще, я сегодня не в форме. Не проводите ли вы меня к месту моего проживания? И фламинго-самец обнял её крылышками и по лестнице вниз повёл, во двор. Зашли они в гардероб, он ей пальто помог надеть и фуражку. А потом они на автобус пошли.

А дед Ахрип съел стакан семечек и тоже домой пошёл. В недовязанном валенке.

Вот ведь оно как бывает-то. Жизня-то пошла, э-эх! А фламингочку молоденькую, между прочим, в больницу положили с воспалением лёгких. Так что, граждане, со здоровьем не шутят. И пёрышки чистить надо очень даже регулярно. И на морозе от танцев босиком воздерживаться.

Царапинка

Гжеш всегда был маленьким, хлипким и жалким. Но что он до такого докатится – этого никто не ожидал.

Как-то раз, открывая банку с кильками в томате, он умудрился палец порезать. Даже нет, не порезал, а поцарапал чуть-чуть. Но кровь выступила. Он взглянул на неё, охнул и в обморок упал.

Ну, привели мы его в чувство, палец пластырем заклеили, а он всё что-то хнычет и трясётся.

– Ты что? – спрашиваем. – Больной?

– Да, – говорит, – там у меня ранка… На пальце… Я не могу, когда течёт…

В общем, тряпка, а не человек. Да и устройство тела у него было наинежнейшее. Только тронешь – и уж кровь сочится. Причём не красная, а какая-то желтоватая, прозрачная – как шампунь, что ли.

А после этого случая совсем плохо стало. Чуть его кто заденет, обзовёт как-нибудь, поздороваться с ним забудет – у него сразу ранка на пальце снова раскрывалась, и это его желе омерзительное текло.

В автобусе он ездить не мог.

– Люди, – говорит, – там грубые. Да и толкаются – кожицу могут порвать.

И если уж действительно рвали, то беспокойства было уйма. Брызжет из него фонтаном, не остановишь. Да ещё и хныкать начнёт.

Плакал он вообще много. Ни с того, ни с сего сядет на кровать и станет ныть:

– Ну почему я такой урод?

– А кто тебя знает, – говорим ему. – Уж такой ублюдок уродился.

А он ещё сильнее ревёт. И царапинка опять кровоточить начинает.

В общем, такая жизнь нам всем надоела. Думали мы долго, как нам с ним быть. В конце концов, нашёлся умелец. Сказал:

– А я ему латы сделаю. Как у рыцарей. Будет ходить в такой железной одежде – и никто ему кожу не разорвёт.

И действительно, сковал латы. Гжеш, правда, сопротивлялся – но что он, такой хлипкий, может? Замуровали мы его в броню, все гайки закрутили, чтобы не снял, и сказали:

– Вот так-то. И чтоб больше не ныл.

И Гжеш вскоре перевоспитался. Даже голос у него изменился – низкий стал, гулкий, как из железной трубы.

А как смеяться начнёт – так по всей округе слышно:

– Га-га-га!

Это он смеялся так. Он вообще теперь никогда не плакал. Только ржал, как лошадь. И неуклюжим стал немного. В автобус пока залезет, половине народа носы расквасит своими железными локтями. В общем, нормальный оказался парень.

А когда один раз мы заметили, что из панциря у него кровь сочится, он только и сказал:

– А плевать. Га-га-га!

Классный он мужик, Гжеш. И сдачи мог дать, и просто так, ни за что, по морде. И банки с кильками на закуску открывал голыми руками.

И ещё помню – храпел он сильно. Как трактор. Я ночью даже хотел нос ему зажать, чтобы не храпел. Подкрался тихо. Шлем отвинтил. Щупаю – нет носа. И головы никакой нет. И вообще – нет ничего внутри лат.

Я быстренько шлем на место вернул, а Гжеш уж, оказывается, не спит.

– А где, – спрашиваю, – то, что внутри?

Он вначале не понял.

– А, – потом говорит, – эта размазня… Вытекла. Видишь, лужа на полу? Га-га-га!

И встал. И по коридору куда-то пошёл. Бом-бом-бом – железными сапогами. Его за версту было слышно. Все его теперь знали и за честь считали руку пожать. Издали орали:

– Привет, Гжеш! Придёшь в преф играть?

– Га-га-га! Я вас всех обчищу сегодня.

И обчищал. Гжеш всё умел. И в карты играл, как Бог.

О воспитании детей

Медленно, спокойно

здравствуйте дорогие товарищи в последнее время пошла мода называть людей господами так что пожалуйста кто хочет так могу и так итак сегодня я хотел рассказать вам о детях потише пожалуйста могу и не рассказывать мне иногда говорят что я очень непоследовательно излагаю материал возможно в этом есть доля правды но учитывайте что тема очень обширна и трудно за полтора часа сказать что-нибудь вразумительное поэтому сегодня я написал себе планчик и буду идти по пунктам и первым пунктом у меня записана каша согласно старым представлениям о воспитании детей кстати мне не очень нравится слово дети поскольку в единственном числе вроде ребёнок и не звучит логичнее было бы ребёнки или ещё как-нибудь ну впрочем могу и дети это как желаете манной кашей питали детей всегда но так ли это хорошо помните же наверняка из детства какая это гадость и сейчас многие учёные считают что манная каша способствует иссушению мозгов выпадению волос и вываливанию зубов кроме того густой манной кашей можно подавиться а горячей обжечься а холодная манная каша настолько отвратительна что может вызвать травму нежной детской психики вот к примеру известный детский собаковод павлов звенел в колокольчик чтобы покормить собаку а если бы он экспериментировал с человеческими детёнышами то вряд ли бы они к нему приползли если конечно они не умеют ползать а если кто и приползёт так если на него опрокинуть тарелку горячей манной каши так сами понимаете больше никакой охоты так мы плавно перешли и ко второму пункту в моём планчике о том как назвать ребёнка там так и написано как назвать ребёнка и это вопрос непростой вот сейчас модно называть по-русски это возможный вариант но тоже нужна осмотрительность вот скажем джон на русский лад будет ваня и сразу у ребёнка возникают ассоциации с детскими сказками если иван-царевич то он может у вас вырасти развратным ленивым и с неоправданным чувством удовлетворения а если иванушка-дурачок то и вовсе одна дорога сами понимаете куда поскольку начнутся депрессии по поводу некрасивых таких ассоциаций и сказки конечно можно не рассказывать но ведь ребёнок может увидеть сказку по радио или ещё откуда-нибудь и окончательно сломать голову кроме того представьте что его назовут вонюшей и сразу возникают параноидальные переживания по поводу собственного запаха я это знаю из жизненного опыта сам иван сергеевич так что я думаю всё ясно и можно к третьему пункту переходить третий пункт называется воспитание детей так что достаньте ручку и бумажку те у кого ещё могут быть дети воспитание ребёнка значит формирование его характера вот скажем станет он у вас известным футболистом и что вам потом с ним делать когда вы сами пару слов в футболе сказать не можете или к примеру некоторые из вас спят если я у них вопрос спрошу они могут и не ответить но это не означает их характера а просто они устали на работе и значит воспитали их правильно а те из вас кто сидит и посмеивается скорее всего просто весёлые люди и на работе они не устают в силу своей выносливости а всё потому что не надо ребёнку в детстве показывать слишком много мячиков а то того и гляди он и вообще не сможет в этом зале оказаться мне вот как-то говорили что так читать лекции как я все могут только надо написать какую-то чушь без точек и запятых и читать монотонным голосом это неправда я вчера вместо лекции начал читать вслух басни крылова и реакция была та же впрочем я вижу некоторые из вас не слушают да и я тоже тороплюсь так что кому это интересно я закончил до свидания

3.03.98

Анкета

Она грозно посмотрела на меня сквозь очки:

– Пришли? Ну проходите.

Это надо было понимать как приказ, и я прошёл.

– Вы кто?

– Человек.

Она что-то записала в анкету.

– Возраст?

– Непреклонный.

– Пол?

Я нагнулся и поскрёб по полу ногтем, счищая краску.

– Не знаю… Деревянный, наверно. Вам лучше знать.

Она насторожённо подняла взгляд, потом хмыкнула и снова опустила.

– Год рождения?

– Весёленький был год… Многое тогда случилось…

– Родители?

– Мужчина и женщина.

– Место жительства?

– Населённый пункт.

Она опять оторвалась от листа и впервые улыбнулась:

– А вы уверены, что пункт населённый?

– Ну, хоть один-то человек его населяет.

Она сняла очки и устало положила их на стол:

– Знаете, я не настроена шутить. Мне почему-то не нравятся ваши ответы. Это серьёзная организация…

– Я догадался.

– Тогда зачем вы издеваетесь?

– Я?

– Ну хорошо. Давайте начнём сначала. Имя?

– Бушов.

– Отчество?

– Сергей.

– Фамилия?

– Александрович.

– Год рождения?

– Семь тысяч шестьдесят второй.

– ?

– От сотворения мира.

– А в нормальном летоисчислении?

– А нормальное – это какое?

– Ну, есть же какие-то стандарты…

– Вы имеете в виду Интернациональную систему единиц? Но в секундах я слишком старый…

Она тяжело вздохнула.

– Вы ведёте себя так, будто это нам от вас что-то нужно.

– Разве нет?

– Но это вы сюда пришли.

– Пришёл.

– Это серьёзная организация…

– Вы уже об этом говорили.

Она отодвинула в сторону анкету.

– Если вам здесь ничего не нужно, почему вы здесь оказались?

– Я шёл мимо, заглянул в окно и… мне понравилось.

– Что именно?

– Многое. Вы, например.

– И что же дальше?

– Дальше? Я зашёл.

– А потом?

– А потом – прошёл.

– Ну, а потом-то?

– А потом вы стали задавать вопросы.

– С вами невозможно разговаривать!

– Но вы разговариваете со мной уже пять минут.

– Ладно… А как вы представляете себе дальнейшее развитие событий?

– Плохо.

– Что – плохо?

– Плохо представляю. Вы уж лучше приказывайте. У вас это здорово выходит.

– А если я прикажу вам уйти?

– Тогда я… постараюсь подчиниться.

– А если я позову охрану?

– Наверно, они вытолкают меня за дверь.

Она улыбнулась:

– А вы сами-то чего хотите?

– Хочу, чтобы не выталкивали.

– Но у меня рабочий день.

– А что вы должны делать?

– Задавать вопросы. Вы это уже на себе испытали.

– Я буду работать за вас. Давайте поменяемся местами.

Она соглашается. Раньше она была по ту сторону стола, а я – по эту. Теперь я – по эту, а она – по ту.

– Вы кто? – спрашиваю я.

– Человек, – отвечает она.

– Возраст?

– Непреклонный.

– Пол?

– Деревянный.

– Год рождения?

– Постойте, – вдруг говорит она. – Не надо…

– Чего не надо?

– Не надо больше вопросов. Я, кажется, понимаю…

– У меня ощущение, что у нас с вами вообще много общего. И если бы я спросил вас о месте жительства…

–… я бы ответила, что живу в населённом пункте.

– Разве это может быть простым совпадением?

– Думаю, что нет.

– Тогда едем дальше. Семейное положение?

– Замужем.

– Замужем? А перед-мужем?

– А перед мужем не замужем.

– Замечательно. Но мне не очень нравятся ваши ответы. Это ведь серьёзная организация.

– Мне кажется, я уже где-то это слышала.

– Зачем вы вообще сюда пришли?

– Я просто шла мимо и заглянула в окно.

– Да что вы говорите! Неужели я вам понравился?

Она пожимает плечами.

– Но вы же почему-то зашли?

– Почему-то зашла.

– И прошли?

– Прошла.

– И ответили на мои вопросы?

– Да.

– А как вы представляете дальнейшее развитие событий?

– Я даже не знаю… У вас ведь рабочий день.

Я сбрасываю листы анкеты со стола.

– А чёрт с ним, с рабочим днём. На улице такая прекрасная погода.

Я встаю, открываю дверь, и мы выходим на улицу. Хотя дальнейшего развития событий совершенно не представляем.

Машина

"В ответ на заявление товарища Чернобурко о непереводимости фольклорно-художественных единиц эксперт по лингвистике товарищ Мырин привёл прекрасный контрдовод: он на глазах у всех делегатов конференции перевёл на английский язык столь знакомую всем нам ещё с детства считалку:

Шла машина тёмным лесом

За каким-то интересом.

Инте-инте-интерес

Выбирай на букву "с".

Его перевод, вполне сохраняющий смысл оригинала и живость языка, звучал так:

A vehicle was crossing the twilight forest

And looking for Something amusing in it:

Something, Something, Something, Something,

Something beginning with the letter S.

Выступление товарища Мырина получило всеобщую поддержку и одобрение. Данный перевод занял подобающее место в материалах конференции".

"Вестник лингвофольклористики", 4, 1981.

"По всей видимости, мы не можем сомневаться во мнении столь авторитетного учёного, как академик Звалынский. Найденный им в архивах института стихотворный отрывок на английском языке действительно стоит считать принадлежащим перу самого Байрона. В переводе академика Звалынского обнаруженный шедевр звучит так:

Повозка сквозь сумрачный лес проезжала,

Искала Хоть что-то забавное в нем.

Хоть что-то, Хоть что-то, Хоть что-то, Хоть что-то,

Хоть что-то забавное на букву "ха".

Это стихотворение войдёт в новое полное собрание сочинений Дж. Байрона, которое готовится к выпуску в этом году в издательстве

"Московский рабочий".

"Литературные вопросы и загадки", 5, 1982.

"Сотрудники Московского института англоязычных источников приняли своевременное решение опубликовать на языке туманного Альбиона целый ряд стихотворений и поэм, вошедших в золотой фонд русской литературы. Так, к примеру, туда включено знаменитое четверостишие, которое, по несправедливому предположению ныне покойного акад. Звалынского длительное время приписывалось Джорджу Гордону Байрону, тогда как на самом деле, по мнению многих видных литературоведов, оно написано на русском языке и принадлежит перу нашего соотечественника К.Н. Батюшкова.

Это нерифмованное, пронизанное философским звучанием произведение будет с восхищением читаться во всём мире, говорящем по-английски, но испытывающем неослабевающий интерес к русской культуре.

Слушайте, как величавы и прекрасны эти строки:

There was a cab in cruel darkness.

It was thinking: "Where is the fun?

Here or there? There or here?

How can I find my forgotten "Ha-ha"?"

"Русский слог", 5, 1985.

"Стихотворение

«Ехал кэбмен в темноте,

Думал: "Где лежит веселье?

Может, кто-то там иль тут

Отыскал мой прежний смех?»,

которое использовано автором в качестве эпиграфа и подписано "Стихи неизвестного поэта о Лондоне", является, очевидно, вольным переводом знаменитого лимерика

There was a young man in the cab

Whose brain was too easy to trap

и т.д."

"Рецензент", 7, 1990.

…

– Включите динамик дальней связи, командир. Что-то интересное передают.

Да, это был он – гимн человеческой цивилизации, слово которой всегда служило символом твёрдости и незыблемости в веках, ясности и доходчивости, что подтверждено в многочисленных пословицах и поговорках: "Слово – не стрекоза, вылетит – не убьёшь", "Красна изба СВЧ-печами, а человек словами", "Что написано над двором – это не просто удар топором" и других.

Да, это была она – частичка глубинной народной мудрости, сохранившая свою первозданность в многочисленных переводах на языки земные и внеземные, а также обратно.

И командир вместе с оператором дальней связи услышали те самые, такие привычные, донёсшие до нас сокровенный смысл жизни всего человечества, слова:

Зен де Зен, гроза морей,

На своих воздушных крыльях

Прячет в соснах меж ветвей

Не веселье и не негу,

Не машину, не телегу,

А ловушку для людей.

Чёрный

Как-то вечером мы с женой сидели дома и смотрели телевизор. То есть я читал газету, жена вязала, а телевизор что-то показывал, надеясь на то, что мы на мгновение оторвёмся от своих занятий и обратим на него внимание.

Из-за монотонного бормотания диктора я никак не мог сосредоточиться на том, что читаю, и тихо вскипал.

Вдруг мне показалось, что кто-то в прихожей не то скребётся, не то топает. Я прислушался и понял, что это ключ проворачивается в замке.

"Странно, – подумал я, – кто это может быть?"

В прихожую зашёл маленький чумазый человечек в шляпе и с табуреткой в руках.

– Больсое спасибо за табуетку, – прошепелявил он и вышел, оставив табуретку возле трюмо.

Я отложил газету и вопросительно посмотрел на жену. Она не обратила на это внимания, продолжая мельтешить своими спицами.

– Что это было? – спросил я.

– Гром, наверно, – ответила жена.

– Я не об этом. Ты видела этого человека?

– Какого?

– Тебе не удастся мне запудрить мозги! – вскричал я. – Только что кто-то открыл нашу дверь и принёс табуретку.

– Ну и что? – не поняла жена. – Лишняя табуретка в хозяйстве не помешает.

– Но я никому не давал ключа! – возмутился я.

– Может, ты его потерял? – предположила жена.

– Я его не терял, – уверенно ответил я. – Но, может быть, ты объяснишь, зачем ты дала этому проходимцу наши ключи?

– Я никому ничего не давала, – ответила жена. – Может, тебе вообще всё померещилось.

– Да?! – вскочил я с кресла. – А это? – я постучал кулаком по табуретке.

– Кажется, кто-то стучит, – заметила жена. – Открой дверь.

Однако дверь открылась сама. Появившийся из-за неё чёрный человечек схватил табуретку и сказал:

– Извините. Это, казется, не для вас.

А потом проворно скрылся за дверью.

– Ну вот видишь, – сказала жена. – Он ошибся квартирой.

– Да, действительно, – согласился я. – Но как он сейчас вошёл?

– Ну, наверно, когда прошлый раз приходил, забыл дверь запереть, – объяснила жена.

– Может быть, – я снова сел в кресло и развернул газету.

Начиналась программа "Вести".

* * *

Однажды утром кто-то позвонил в дверь. Я открыл и увидел на пороге чёрного человечка.

– Извините, – заговорил он. – Для сего у вас на ушах банановые скурки?

Я потрогал свои уши и ответил, что у меня на ушах нет никаких банановых шкурок.

– Ну холосо, – поправился он. – А если бы у вас на ушах были банановые скурки, то как бы вы смогли объяснить, засем вы их туда повесили?

– Я не ношу на ушах банановых шкурок, – разозлился я и хотел захлопнуть дверь, но человечек придержал её рукой:

– А если бы вы их носили, то засем?

– Не знаю, – ответил я, – наверно, чтобы кого-нибудь рассмешить.

Чёрный человечек громко захохотал и, сказав: "Больсое спасибо", запрыгал по лестнице вниз.

– Странно, – подумал я и на всякий случай снял с ушей банановые шкурки.

* * *

За стеклом маячил маленький чёрный силуэт в примятой шляпе. Я открыл окно и впустил человечка в комнату.

– Замёлз, пока доздался! – обиженно проворчал он. – Одиннадцатый этаж – пока к вам добейёшься…

– М-да, – сказал я, – а вы по какому вопросу?

Человечек стряхнул на диван прилипшие к шляпе комочки грязи и вытер нос рукавом:

– Я хочу поздравить вас с Международным женским днём 8 марта и преподнести вот этот скромный подарок, – он протянул мне зубную щётку.

Я поблагодарил и даже не заметил, как мой гость куда-то исчез.

"Какое 8 марта? – подумал я. – Сейчас же сентябрь".

Однако щётка пришлась как раз кстати. Я прошёл в ванную и выдавил на щётку колбаску зубной пасты.

"Да ведь это расчёска!"– вдруг понял я и начал расчёсывать волосы, размазывая пасту по лысине.

– Что-то здесь не так, – подумал я и решил выйти на улицу.

Ко мне подбежал кто-то маленький и чумазый, попросив две копейки. Я отсчитал несколько монеток, высыпал ему в ладонь и пошёл дальше. Человечек торжественно зашагал рядом со мной, одну за другой глотая монетки.

– Послушайте, – сообразил я, – а я вас где-то видел.

– Вы очень наблюдательны, – подтвердил чёрный.

– Кстати, – я остановился, – а куда я иду?

– А вам это важно? – спросил человечек.

– Ну, должен же я это знать.

– Вы правда так считаете? – вздохнул он. – Тогда прощайте.

И он спрыгнул в канализационный люк.

Я почувствовал на своей голове зубную пасту и начал что-то понимать.

– Эй, Владимир Григорьевич! – крикнули мне с ближайшего балкона. – Что это с вами?

– А что? – не понял я.

– Какой-то вы сегодня чёрный, – ответила мне с балкона моя сослуживица.

– Ну, это бывает, – отозвался я, разжёвывая железный рубль, – а почему у вас на ушах банановые шкурки?

– И вы тоже… – вздохнула она. Её обхватили со всех сторон десятки маленьких, заляпанных чернилами рук и утащили с балкона.

А я вернулся в подъезд, поднялся на лифте и позвонил в дверь своей квартиры – авось этот обормот-хозяин когда-нибудь откроет.

CNN

При работе над рассказом использован

интеллектуальный потенциал В. К. Ясония

Так бессветно, почти черно

Было в дымном подземельном ущелье,

Что не видно и не внятно Астольду,

Кто над ним проносится в вышине.

Л. Ариосто. "Неистовый Роланд"

– Тоже мне Це-Нэ-Нэ, – говорит Константин. – Вот крутят по ящику что попало, а потом удивляются, что дети – дебилы.

– По-моему, не только дети, – замечает Агафья Феоктистовна.

"При всём богатстве выбора вокруг одни ёжики", – подтверждает телевизор.

– Ты куда? – спрашивает Агафья Феоктистовна.

– В институт, – отвечает Константин.

– Так сегодня же воскресенье.

– А я в счёт отпуска.

– А-а. Ну-ну.

Константин поспешно закрывает за собой дверь и, втыкая в уши наушники радиоприёмника, бежит вниз по лестнице.

"Над Москвой проплыли тучки", – сообщает Гидрометцентр. Константин задумывается и налетает на даму.

– Поосторожнее, придурок, – замечает дама и кутается в джинсовый мех. Константин мямлит что-то и, бледнея, забирается в троллейбус.

– Троллейбус дальше не идёт, – объявляет динамик. И толпа, вылезая, придавливает замешкавшегося Константина к поручню.

– Ну почему я такой дурак? – бормочет Константин.

Но его окружает непробиваемое и безжалостное молчание.

…

Он сидел на скамейке и жевал гнилое яблоко, которое на этой же скамейке и нашёл. Мимо ходили люди. Преимущественно девушки, которых Константин всей душой ненавидел. Тоска… Он вспомнил о радио и вытащил наушники из ушей.

– Простите, – сказали ему, – вы не знаете, где здесь туалет?

Это была девушка.

– Нашли у кого спросить, – обиделся Константин.

– Мне пописать, – объяснила девушка.

Константин покраснел и сжался в комок.

– Может, я чего не понимаю, – сказал он. – Но вам ведь нужен женский туалет?

– Да это неважно.

– Познакомиться хочет, – догадался Константин и бросился наутёк.

Девушка всхлипнула и отправилась в кустики.

Константин же бежал по крайней левой полосе, стараясь не пересекать разделительных линий и не создавать помех прочим участникам движения.

Становилось темновато. Он включил фары. Стало совсем темно. Он воспользовался прибором ночного видения. Остался позади город. Пригород. Россия. Земля. Вселенная.

А он всё бежал и бежал.

…

Навстречу, рассекая килем асфальт, медленно плыл моторный катер. Он причалил к измученному долгой дорогой Константину, который лежал на обочине. Из окна высунулся бородатый худощавый человечек и спросил:

– Вы кто?

– Я? – удивился Константин. – Я самый быстрый в мире автомобиль. А вы?

– А я – первый встречный. Садись ко мне в лодку. Хочешь – в рай отвезу, хочешь – в ад.

– Хочу, – сказал Константин.

И они поплыли.

…

Впереди, в окружении розовых порхающих ангелочков, возвышалась тень огромного двуглавого чудища.

– Цербер, – пояснил Встречный. – Не бойся. Он не кусается.

Цербер усиленно нюхал воздух, но действительно пока не кусался. Небо было абсолютно чёрным, без звёзд. Катер проплывал между половинками разведённых мостов, под натянутыми на всякий случай цепями.

В конце длинного канала виднелся чёрный обугленный сарай.

– Приплыли, – сказал Встречный.

…

Лодка причаливает к берегу. Из сарая выходит Смерть в кокошнике, украшенном жемчугами, телогрейке, колготках и с парой золотых зубов во рту. В руке она держит серп.

Из-за угла сарая появляется Гефест в аналогичном наряде, но с молотом в руках.

– А я памятник вам видел, – говорит Константин. – В Москве.

– То-то же, – замечает Гефест. – При жизни кому попало не ставят.

– Ты не очень-то о жизни, – ворчит Смерть. – Я тебя быстро моим серпом.

– А я тебя моим молоточиком.

Кто-то кладёт Константину голову на плечо. Это Цербер.

– Зачем ты здесь? – спрашивает он. – Сюда приходят по доброй воле либо дураки, либо несчастные люди.

– Я несчастный дурак, – говорит Константин. – А воли у меня вообще никакой нет – ни злой, ни доброй.

– Все лучшие люди здесь, – говорит Цербер. – Потому что все они несчастны, если не дураки.

– А я лучший? – спросил Константин.

– Нет, – ответил Цербер. – Ты – №%!@#$%^&*()_. Понял?

…

Константин понял. Он купил "Сникерс" и съел. Потом ещё "Сникерс" и опять съел. А потом у него деньги кончились, и он прыгнул в Москву-реку, чтобы плыть по течению. И камень на шею привязал.

"А может, она и правда хотела пописать?"– вспомнил Константин о девушке. И решил сразу две вещи:

1. Перестать тонуть.

2. Найти ту девушку и ей помочь.

Но ничего не вышло. Константин утонул.

Так и закончилась эта грустная история. Зато началась другая.

Девушка (а её звали Инна) решила подарить самой себе букет цветов, но так как дарить предполагалось человеку странноватому и довольно капризному (а её звали Инна), то она (то есть Инна) никак не могла выбрать конкретный размер, состав и цвет букета. Наконец она купила одну гвоздику. Подарила.

Сказала себе: "Спасибо". Понюхала. Выбросила в урну. И ей стало тоскливо-тоскливо. "Она меня не любит", – подумала Инна. – "Подарила один вшивенький цветочек. Ну вот и всё. Я даже сама себе не нужна".

И Инна сняла с себя туфли и тоже выбросила их в урну. А потом пошла по Ленинскому проспекту в сторону увеличения номеров домов. Но номера почему-то уменьшались. И в конце концов она дошла до -273 градусов Цельсия.

Рядом протекала река. Что наводило на грустные мысли.

Кто из нас в молодости не любил, надев белую сорочку и крылышки, ходить по кладбищу и успокаивать разбушевавшихся мертвецов!

Эх, молодо-зелено… Сколько воды утекло с тех пор… Сколько рыбы подохло…

На берегу реки сидел человек с удочкой и был, видимо, уверен, что ловит рыбу. Инна, с трудом сгибая деревенеющие ноги, направилась к нему.

Человек так самозабвенно глядел вдаль, на тот берег, что ей подумалось: "Наверно, его зовут Константином".

– Ненавижу, – тихо прошептала она.

Константин обернулся. Увидел Инну. И громко закричал. Его крику вторил заливистый лай правой головы Цербера…

…

Где-то в соседней комнате Агафья Феоктистовна постучала в стенку:

– Потише ты, там. Соседей разбудишь.

Костя пытался разобрать время на своих часах, но было слишком темно. Он дрожащими руками отвязал с шеи камень и перевернулся на другой бок. Теперь ему снились больные овечки, рваные платья и увядшие гладиолусы.

А на другом конце города Инна всерьёз думала о пластической операции. И о том, как бы избавиться от трупного запаха. И от холода, который пробирался в неё сквозь саван. И роптала.

1993

Таракан

Замучили меня тараканы. Я живу на первом этаже пятиэтажки. Все соседи – алкаши или старики полуголодные. Тараканов никто не морит.

Они все сбегаются ко мне, поскольку у меня ещё достаточно много денег, и часто бывает какая-то еда.

Ночью, когда встаёшь в туалет, при каждом шаге под тапочками что-то хрустит. Днём поспокойнее – все тараканы просто сидят на стенах и смотрят на меня, ожидая, когда я достану хлеб и можно будет подбежать за крошками.

Сначала я пытался бороться с ними примитивными методами – при помощи тех же тапочек. Однако вскоре понял, что таким образом произвожу искусственный отбор, убивая самых медленных и вялых. Заметил я это тогда, когда при моих очередных попытках убить таракана они стали проявлять акробатические способности. Ты его тапочком – а он уже на шкаф запрыгнул.

Мне это надоело. Я отправился на рынок купить какую-нибудь отраву. Купил для начала аэрозоль ядовитого оранжево-зелёного цвета, весь покрытый надписями типа "Киллер", "Уничтожитель" и "Жуткая гадость".

Побрызгал везде. Сел и стал ждать. Тараканы никакого внимания обработанным участкам стен и потолка не оказали, продолжая спокойненько по ним бегать.

Тогда я налил маленькую лужицу средства в блюдечко и, поймав какого-то замешкавшегося таракана, бросил его туда. Маленький морячок героически выплыл на край блюдца, отряхнулся и начал из него пить. Я некоторое время подождал, сохраняя слабую надежду, что средство действует какое-то время, но таракан, напившись до громких бульков в животе, весело поплёлся обратно на стену, к собратьям.

Я оглядел обои, покрытые странным узором из рыжих усатых пятнышек, и понял, что проблему недооценил. Отправившись снова на рынок, я купил 24 ловушки, которые по замыслу создателей должны были заражать тараканов болезнями и обеспечивать им быстрый, но мучительный конец. Расставив ловушки во всех углах квартиры, я обрадованно заметил, что тараканы ими заинтересовались – забегали внутрь, обнюхивали и выбегали. Через некоторое время стал проявляться некоторый положительный эффект – тараканы, ползающие вокруг меня, все сплошь стали инвалидами – у кого крылышко не так торчит, за кем нога волочится… Некоторые падали, обессиленные, с потолка прямо мне в тарелку с супом.

Так продолжалось несколько дней. Потом, видимо, подросло новое поколение тараканов, устойчивое ко всем возможным болезням. Сначала мне показалось, правда, что тараканов на стенах поубавилось. Потом я заметил, что некоторая их часть просто переселилась в уютные ловушки, где свет, видимо, не так бил в глаза и чувствовать себя можно было безопаснее.

Я решил посоветоваться с людьми. Зашёл в гости к старому знакомому, описал проблему. Тот, раздавив у себя на шее таракана, заявил, что раньше тоже они у него были, но он их извёл с помощью каких-то импортных средств.

– А вообще, – сказал он, – ты неправильно живёшь. Нельзя всё время покупать на рынке непонятно что. Пользуйся только фирменными, дорогими вещами – это надёжнее. Вот видишь – я музыкальный центр купил, "Панасоник", за пятьдесят баксов. Зато чуешь какой звук?

Я не стал с ним спорить, хотя звук был отвратительный – сплошное шипение и рокот электромотора. И потом, мне показалось странным, что музыкальный центр с кучей дополнительных функций типа эквалайзера, автореверса и "Долби Сарраунд" можно купить за 50 долларов. Да и буква "икс" в конце слова "Панасоник" смотрелась как-то странно…

Но, согласившись с самой идеей, что хорошая вещь дешёвой не бывает, я отправился в Москву и нашёл самый дорогой магазин, где торговали импортной бытовой химией. Вокруг гуляли длинноногие волосатые девушки в униформе, и во всех предметах были щели, куда пихать разные кредитные карточки.

Я обратился к одной из девушек с просьбой подобрать мне хорошее средство от тараканов. Она, не задумываясь, показала мне баллончик за 100 долларов, причём курс доллара у них был тоже какой-то дикий.

Я спросил, разглядывая баллончик, чем хорошо это средство и почему на нём инструкция написана по-китайски.

– Сделано для Китая в Штатах, – сказала девушка. – Но мы прилагаем инструкцию на русском языке.

Она достала бумажку и прочитала, что это средство безвредно для детей и домашних животных, имеет приятный запах, не разрушает озоновый слой атмосферы, поскольку не содержит фреонов, не вызывает аллергии и даже не содержит холестерина, чтобы не оказывать вредного воздействия на организм при случайном попадании в рот.

– Хм, – сказал я. – А тараканов-то оно убивает?

Девушка изучила инструкцию и сообщила, что об этом там ничего не написано.

– Наверно, должно действовать, – сказала она. – Иначе за что бы такие деньги платить?

Я, скрепя сердце, заплатил 100 баксов и принёс баллончик домой.

Побрызгав в разные углы, я был поражён цветочным благоуханием, распространившимся по квартире. Тараканы тоже высунули носы из ловушек и оживились. Заподозрив неладное, я вооружился китайско-русским словарём и стал изучать исходный вариант инструкции. После полуторачасовых мучений с иероглифами я понял, что это освежитель воздуха, произведённый в Китае по лицензии Турции.

На некоторое время это повергло меня в отчаяние, и я смирился с тараканами. Мы сидели за одним столом и ели одну пищу. Мы делили постель и вместе ходили попить водички по ночам. Тараканы росли в размерах и укрепляли своё здоровье.

Однако как-то утром я споткнулся о довольно крупную особь таракана, разбил нос и пришёл в бешенство.

Я вновь отправился на рынок, скупая все подряд. Наибольшую надежду во мне породило скромненькое порошкообразное средство в пакетике, на котором было указано, что оно обладает двойным действием, воздействуя на пищеварительную и нервную системы таракана, и таким образом гарантирует быстрое их вымирание.

Я залил всю квартиру жидкостями, засыпал всё порошком, обрисовал все стены антитараканьими карандашами. После этого мне стало плохо от вони, и я пару дней провёл в наркотическом опьянении, перемежаемом полными отключками и ломкой.

Наконец я пришёл в себя. Возле меня стояло несколько крупных тараканов.

Один из них, в кепке – видимо, главный – произнёс хриплым голосом:

– У тебя это… выпить есть?

– Нет, – ответил я.

– Может, сбегаешь? Выпьем, поболтаем…

Я послушно поплёлся в магазин. Купил бутылку кристалловской "Гжелки". Налил тараканам в блюдце, а себе в стакан. Выпили. Стали разговаривать о жизни.

– Нет, – говорил главный таракан, Юрик, – сейчас, после кризиса, совсем плохо стало. Бакс растёт, старушки все крошки подбирают. Вон, видишь, как живот подвело? У тебя, конечно, все получше. Но будет бакс 100 рублей штука, и у тебя, наверно, с деньгами будут кранты – придётся нам и отсюда двигать…

– Да ладно, – сказал я, уже прилично охмелев. – Живите пока. Всё вместе как-то легче. А откуда вы про кризис знаете? Тараканы же вроде так подолгу не живут.

– Э, темнота, – сказал Юрик. – У нас же, тараканов, массовое сознание. Мы думаем сообща. Знания передаются от одного к другому. Если я начинаю думать о чём-то, другие додумывают.

– Классно, – сказал я. – Жалко, что у нас не так. Сразу бы все подумали вместе – и вышли из кризиса.

– Согласен, – сказал Юрик. – Только когда одному плохо, то и другим сразу тоже. Боль тоже общая.

Мы говорили довольно долго, но в конце концов меня разморило, и я заснул. Наутро проснулся с тяжёлой головой и сразу побежал блевать в туалет.

Потом ещё и ещё. По дороге замечал трупы тараканов, разбросанные то здесь, то там. Ни одного живого. Меня посетила смутная догадка. Я нашёл вчерашнюю бутылку и помутневшим взором прочитал надписи на ней. Самым подозрительным оказался мягкий знак в слове "Гжелька".

Пару дней я приходил в себя, между делом хороня тараканов во дворе, под берёзой.

Теперь я живу один. Живу хорошо. Деньги перевожу в доллары – покупаю два-три с каждой зарплаты. Хлеб пока есть. Крошки есть. А вот тараканы почему-то не приходят. Жалко. Должно быть, их массовое сознание на меня обиделось. Поэтому я просто сижу дома, хожу из комнаты в комнату от скуки и, чтобы не свихнуться, периодически прошу Бога послать мне тараканов.

Бог милостив. Он услышит мои молитвы. Он пошлёт.

19.3.99

День!

(обыденная трагедия)

Он очень любил леденцы

и потому всегда ходил с огромным

куском льда за щекой. Его звали

Ледорубом и презирали за то,

что он отзывался на это прозвище.

А. Харитонов-Курский.

"Жизнь Ромашова".

1

Сегодня Володя весь день учится. Сидит за столом, уткнувшись битый час в одну и ту же страницу Ландафшица и что-то бормочет. Завтра у него экзамен. Сегодня ему ничего не лезет в голову. Значит, завтра, после экзамена, он будет злой, лохматый и противный. Он и сейчас уже внутренне бесится. Вот-вот. Сейчас скажет что-нибудь.

– Константин! – говорит Володя.

– Что? – отзываюсь я.

– Сколько букв "м" в слове "дилеммма"?

– Две.

– Неправильно. Это в "дилемма" две, а в "дилеммма" три.

Я хмыкаю. Не понимаю я его шуток.

– Кстати, – говорит он, – насчёт дилеммы… Мы отдали кастрюлю в комнату 203. Так?

– Ну, так… – я уже чую какой-то подвох.

– Ты отдавал?

– Я.

– Они не вернули.

– Ну, я схожу сейчас…

– Не сходишь. Они уехали в Серджинск на два дня.

– И что?

– Ищи кастрюлю. И картошку вари.

– Почему я?

– А кто?

Если я начну спорить, то Володя в конце концов надуется и не будет со мной разговаривать по меньшей мере неделю. В общем-то, это совпадает с моими желаниями, но мне не хочется его огорчать.

– Ладно, – говорю я. – Схожу за кастрюлей к кому-нибудь. Только солить ты будешь. Я не умею.

– А ты вообще что-нибудь умеешь? – с издёвкой замечает он.

Перед экзаменом у него всегда такое настроение. Иду в комнату 209, к Глотову.

– Кастрюля есть? – спрашиваю.

– Есть, – отвечает Глотов за всех.

– Не дадите до вечера?

– Дадим. Но до вечера.

– Так я ж и говорю: "До вечера".

– Ну, мало ли чего ты говоришь…

Кастрюля маленькая. Учитывая володины аппетиты, мне ничего не достанется. Возвращаюсь в комнату и начинаю чистить картошку.

– Не скрипи, – говорит Володя.

– Что? – не понимаю я.

– Ты ножом по картошке скрипишь, как ногтем по ванной.

– Ну и что?

– А у меня экзамен завтра.

Хочу заметить, что это его сложности, но сдерживаюсь. Проходит пара минут.

– Ты чего так долго её чистишь? – спрашивает Володя. – Я жрать хочу, а он издевается.

Я кладу нож на стол:

– Ну, чисть сам.

Володя некоторое время молчит. Потом говорит, переворачивая страницу:

– Если не будешь чистить, не будешь есть.

Это вопрос спорный. У меня ещё есть деньги, чтобы неделю ходить в столовую. А ещё недели через две, возможно, будет новая стипендия.

Однако в кастрюле уже лежит пять картофелин. Что с ними делать? Неужели они достанутся этому обжоре?

– Ты тоже не будешь, – отвечаю я, беру кастрюлю и, закручивая, вышвыриваю в окно. Она летит, оставляя внизу деревья, парки, дома, дворцы и фонтаны, после чего скрывается за горизонтом.

– Псих, – спокойно ставит диагноз Володя. – А кастрюля, кстати, чужая.

– Мне плевать.

– Мне тем более.

Полная идиллия: Володя качается на стуле и ручкой чертит между строчек Ландафшица замысловатые кривульки, а я начинаю кидать ножик в дверь. Дверь плотная, ножик в неё не втыкается, но я всё равно бросаю его снова и снова, надеясь на то, что Володю это когда-то выведет из себя.

Как раз в тот момент, когда я выпускаю нож из рук, дверь резко распахивается, и входит маленького роста девушка с той самой кастрюлей, которая все так же до краёв заполнена водой.

Нож, к сожалению, попадает в кастрюлю.

– Надо стучаться, – замечает Володя.

Девушка осматривает слегка забрызганные брюки и говорит:

– Здравствуйте. Кастрюля ваша?

– Нет, – отвечаю я. – Картошка наша. Кастрюля из комнаты 209.

– Если я правильно учла силу Кориолиса и боковой ветер, она вылетела из вашего окна.

– Вылетела, – отвечаю я.

Она ставит кастрюлю на стол.

– Что это вы кастрюлями кидаетесь?

Я пожимаю плечами:

– А что это вы их ловите?

– Ну вот захотела и поймала.

– Ну вот захотел и кинул.

Володя громко захлопывает Ландафшица со словами:

– Здесь не бордель.

В его устах "бордель" означает чересчур длительное пребывание в комнате лица женского пола. Я думаю, что лучше бы из комнаты смыться. Если я не уйду, он меня доконает.

– А как вас зовут? – спрашиваю я у девушки.

– Аня.

– А я Костя. Может, сходим куда-нибудь?

– Зачем?

– Надо же чем-то заняться.

– Ну давайте.

Я меняю тапочки на носки с ботинками, и мы выходим.

2

Не знаю, поймёте ли вы меня, если я скажу, что… Нет, не поймёте. Давайте уж лучше ехать дальше.

3

Всё дело в том, что мимо – неразрывный поток автомобилей. А сбоку от моего плеча – Аня, безразличная и к этой внеплановой прогулке, и ко мне, и, в общем-то, к автомобилям.

Если её разбить на отдельные кубики, может быть, удастся что-то понять? Глаз – один кубик. Нос – два. Ухо – три. Брюки – 127 кубиков. Или 126? Ну вот. Уже не получается.

– День, – говорю я.

– Что? – спрашивает она, едва поворачивая голову.

– День. Слышите, как он говорит – "день меня, день". Куда бы его деть?

– А что, вам нечего делать?

– Не помню, – я на ходу достаю еженедельник и читаю:

1. Поймать трёх чапель и одну снежную ящерицу.

2. Сказать Володе, что он дурак.

3. Устроить конец света.

– Кого поймать? – спрашивает Аня.

– Чапель. Давайте в кино сходим.

– Ну давайте.

– А у меня денег нет.

– И у меня нет. А у вас совсем-совсем нет?

– Нет, немного есть. Но не тратить же на всякие глупости вроде кино.

– Это правильно.

4

Кто такие чапли? А вы что, не знаете? Тем, кто не знает, и не объяснишь… Ну, те самые, о которых я каждый день пишу в еженедельнике: "Поймано чапель 0 штук, снежных ящериц 0 штук". Но иногда как зашуршит что-нибудь в кустах – и думаешь: "Вот она, чапля".

– А вам идёт эта шапочка.

– У меня нет шапочки.

– Э-эх… Не понимаете вы комплиментов.

Чапель нет. Володя остался в общежитии. Придётся исполнять третий пункт программы.

а) Описание окружающего пространства непосредственно перед концом света.

Машины на улице. Анна к северо-западу от меня. Я к юго-востоку от Анны. Прохожий дядечка приглаживает рукой лысину. Где-то скрипят тормоза.

б) НАСТУПАЕТ КОНЕЦ СВЕТА.

в) Описание окружающего пространства непосредственно после конца света.

Машины на улице. Анна к северо-западу от меня. Я к юго-востоку от Анны. Прохожий дядечка приглаживает рукой лысину. Где-то скрипят тормоза.

– Ну как вам конец света? – спрашиваю я.

– Ничего, – говорит она. – Только я не Света, а Аня.

– А вы любите детей?

– Нет. Как представлю, что у меня когда-то будут дети… Я, конечно, могу понять, что это долг…

– Ерунда. "Мать" – это не долг. Это просьба. Разве вы не знаете, что некоторые глаголы в повелительном наклонении оканчиваются на мягкий знак?

Примечание. День, ночь, мать, речь, ложь.

– Давайте хоть на метро покатаемся.

5

Вот как странно – когда едешь по кольцевой линии метро, всё время проезжаешь одни и те же станции. Над этим стоит подумать.

6

– Зайдёте?

– Я же к вам сегодня заходила уже.

– Так то с кастрюлей, а теперь со мной.

Заходим в комнату и видим Володю. Он стоит на стуле, просунув голову в петлю.

– Добрый вечер, – говорю я. – Я хотел тебе сказать, что ты дурак.

– Я знаю, – отвечает Володя. – А у меня завтра экзамен.

– А-а. Так это ты вешаешься?

– А что, я мешаю?

– Да нет. Продолжай.

– Сволочь, – говорит Володя и назло мне слезает со стула.

А теперь мы с Аней чистим картошку.

– Что это вы вдруг? – спрашивает Володя.

– Да ты не волнуйся, – говорю я. – Всё равно тебе не хватит.

Володя хмуро смотрит на меня, а потом возвращается за стол и снова раскрывает Ландафшица.

– У него завтра экзамен, – поясняю я.

– Я догадалась.

Тут дверь распахивается. Заходит Глотов.

– Ты кастрюлю обещал вернуть, – говорит он.

– А мы картошку варить хотели, – отвечает Аня.

– Ничего, – говорит Глотов, вытряхивая картошку вместе с водой на стол, – это вы как-нибудь в другой раз.

7

Анна ушла. Володя начал материться. Можно ложиться спать, что я и предлагаю сделать Володе.

– Я всего три билета из двадцати выучил, – говорит он.

– А я ни одного, – возражаю я.

– Так у меня экзамен завтра, а у тебя только послезавтра.

– Зато завтра я тоже лягу спать рано.

И через пару минут свет гаснет. Я лежу, закрыв глаза, и пытаюсь думать. И тут под кроватью кто-то начинает тихо и противно верещать. Я быстро запускаю под кровать руку и вытаскиваю снежную ящерицу. Она вертит глазками и обиженно шевелит носом.

– Всё равно никто не поверит, что я тебя поймал, – шепчу я. И опускаю её на пол. Она семенит к двери и проползает в щель под ней.

Ночь… Она тоже просит о чем-то своём: "Ночь меня, ночь". Но я не умею нокать. Поэтому по ночам просто сплю – до следующего дня.

Клаустрофобия

1

Мы жили в комнате 206. Мы пили в комнате 206. Мы блевали в комнате 206. А зубы чистить ходили в умывалку в конце коридора.

– Тюков, – сказал я. – Мы кретины.

– Почему? – спросил Тюков.

– К нам никто не ходит.

– Ну и что?

– Я и говорю – кретины.

Володя тем временем сидит в наушниках и учит свой английский. С ним разговаривать бесполезно. Он может сейчас только губами беззвучно шевелить. Но у него ничего не выйдет. У него не в губах дело. У него мозг чисто русский до самого копчика. Он не может переварить предложение I saw her crossing the street, слегка нерусское по структуре, или даже просто произнести первый звук в слове the.

А я кретин. Ко мне никто не ходит. Но ничего. Теперь я это осознал и буду с этим бороться.

– Тюков, – говорю я. – Я пошёл.

– Нет, Константин. Ты поехал.

– Неважно. Убери весь этот срач. Я хочу, чтобы у нас появлялись гости.

– Костя, зачем? Нам тут и втроём-то тесно.

– Мне тесно, когда я один.

И я вышел. Поднялся по лестнице и ткнулся в первую попавшуюся комнату. Успел заметить номер на двери: 309.

2

На кровати в позе лотоса сидел абсолютно голый мужчина. Его взгляд был устремлён в бесконечность, а в ухе висела золотая серёжка с подвеской в виде сердечка.

– Извините, – сказал я. – Я не постучавшись вошёл.

– Они светлые и чистые, как козлиный пух, – сказал человек на кровати. – Они тоже ходят и стучат. Их барабаны большие и звонкие, как гора Арарат. Да славятся они вовеки веков.

– Аминь, – сказал я на всякий случай. – А кто это – они?

Мой собеседник изрёк нечто, что я не собираюсь излагать на бумаге, поскольку в этой тираде каждое второе слово было нецензурным.

– Отойди, – добавил он. – Ты икону загораживаешь.

Я обернулся. За моей спиной на стене висело кривоватое изображение волосатых парней в кожаных куртках, вчетвером оседлавших один уродливый мотоцикл.

– Я это, – сказал я нерешительно, – в гости хочу кого-нибудь. Вы не знаете, где здесь кто-нибудь живёт?

– Меня Селивестром зовут, – сказал голый человек. – Хочешь – присоединяйся.

– К чему?

– Садись рядом, устремляй свой разум в шестнадцатую плоскость космической энергии и кайфуй.

– А мне серёжку выдадут? – с надеждой спросил я.

– Нет, – ответил Селивестр. – Некоторые просто мочку уха отрезают. Но это ведь не главное.

– А что главное?

– Главное – достичь абсолютного просветления. Чтобы любой раб космоса, насколько ли бы то нибудь безгрешен он ни не был, мог прозреть насквозь каждую клеточку твоей плоти и пресытиться. Присоединяйся.

Я сел рядом с Селивестром в позу лотоса и начал считать плоскости космической энергии. Очнулся я от того, что моего лица коснулось горячее дыхание Селивестра.

– Э… – сказал он, внимательно глядя мне в глаза. – Да ты ещё недостаточно просветлел. Надо, чтобы зрачки ушли внутрь и не реагировали на свет. Свет внутри нас, понимаешь?

– ППАННИММАЙУУ, – сказал я и снова впал в транс.

3

Это была, кажется, комната 313. На каждой из трёх кроватей сидело по одной девушке. Они читали три книги – красную, синюю и черную – синхронно переворачивая страницы ровно через 25 секунд.

– Здравствуйте, сёстры, – сказал я, осенив их священным манием своих пальцев, сплетённых в косичку, знаменующую собой блаженность великого просветления, да славится оно вовеки веков.

– Кажется, кто-то вошёл, – сказала девушка в красной юбке.

– И что будем делать? – спросила девушка в синей юбке.

– Как вошёл, так и выйдет, – ответила девушка в чёрной юбке.

Они со звонким шорохом перевернули страницы.

– Это… – сказал я. – Космос – он большой. Давайте друг к другу в гости ходить.

– Чего он хочет? – спросила девушка в красных туфельках.

– Он хочет в открытый космос, – ответила девушка в синих туфельках.

– Пожалуйста, – сказала девушка в чёрных туфельках. – Сколько угодно.

Они перевернули страницы и на всякий случай подтянули края юбок к коленям.

– Это… – сказал я, – вы меня не поняли. Может, вам нужно чего-нибудь. Так вы это… заходите чаю попить.

– Может, он чаю хочет? – предположила девушка с красными ногтями.

– Да вроде нет, – отозвалась девушка с синими ногтями.

– А столовая в другом здании, – заметила девушка с чёрными ногтями.

Они разом оторвали взгляды от книжек и крикнули:

– Чарли!

Из тумбочки в углу вылез двухметровый дог пегой масти с газовым баллончиком в зубах.

– Это… – сказал я.

– Пшик, – сказал дог.

4

Следующая дверь – если не ошибаюсь, 443 – открылась от звука моего очередного чиха.

– Это… – сказал я. – Только не надо собак…

Человек в очках с толстыми линзами вытянул губы трубочкой и немного подумал.

– У вас аллергия на шерсть? – спросил он.

– Нет, – ответил я. – Просто, оказывается, я плохо перевариваю некоторых людей.

– Вы каннибал?

– Нет. Но в предыдущей комнате сидело три разных девушки в этих юбочках…

– Вы фетишист?

– Простите, я что-то плохо понимаю. Космос – он большой. В смысле, аминь. А они меня собакой. Давайте друг к другу в гости ходить.

– Вы гомосексуалист?

– Нет, я это… в смысле, гетеро. Но эти с книжечками…

– Вы антисемит?

– Почему антисемит? Я вообще не против кого угодно. Лишь бы в гости кто зашёл – поболтать, в кино сходить. В общем, как-то время вместе провести.

– Вы хронофаг?

– Я? Да, может быть. Но некоторые девушки – они такие умные, конечно. Книжки читают. Им не нужно ничего.

– Вы феминистка?

– Да. Но я не об этом. Почему нельзя просто по-человечески? Ой, нет, вы опять меня неправильно поймёте… Я в том смысле, что все сидят в каморках, как кроты…

– Вы страдаете клаустрофобией?

– Да. Мне тут тесно у вас.

Я вышел, успев услышать за спиной:

– Какой патологический случай…

5

Она лежала на коврике перед входом и чесала что-то у себя под комбинацией.

– Простите, – сказал я. – Я что-то очень плохо сегодня соображаю. Я уже в двери перестал стучать.

– Давай трахнемся, – сказала она. – Ты такой сексуальный.

Я подумал, а потом предложил робко:

– Может быть, в кино сходим?

– Я тебе не нравлюсь?

– Ну… Я не знаю пока.

– Ты только попробуй. Тебе понравится.

– Да нет, я не это… В смысле, я ещё не до такой степени просветлел.

– Может, у тебя с головой что-то не то?

– Ну да. Клаустрофобия и каннибализм.

– Так съешь меня в коридоре. Я очень сладкая…

– А как тебя зовут?

– Тьфу. Да что я, помню, что ли? Вчера звали Пупсиком, сегодня Колокольчиком. Какая разница?

– Никакой. Что пупсики, что колокольчики…

Я пожал плечами и пошёл к комнате 407.

6

Там меня внимательно выслушал человек в малиновом пиджаке и галстуке в сине-жёлтый горошек.

– Так… – сказал он. – Пиши.

– Что писать?

– Договор. Заключён между Константином и Гоги, именуемыми в дальнейшем сторонами. Стороны обязуются заходить друг к другу в комнаты NN 407 и 206 соответственно не реже двух раз в неделю. Ну и так далее. Пиши все, что нужно. Число и подпись. С тебя пятьдесят долларов плюс по десять каждую неделю.

– Ммм, – сказал я. – Да у меня и денег-то нет.

– О'кей, – сказал он. – Заходи, когда будут.

................................................................

761

Я, Володя и Тюков сидели у себя в комнате и медитировали. В ответ на раскрывшуюся дверь я поднял газовый баллончик, Володя закутал ноги в свою юбочку, а Тюков просветлел и зарычал.

Тот, кто вошёл, кашлянул и сказал что-то.

– Чего он хочет? – спросил я.

– Явно не чаю, – ответил Володя.

– Да все они тут жиды, – сказал Тюков.

– Вали отсюда, – сказал я.

– Педераст непросветлённый, – добавил Володя.

– И тысячу баксов на стол! – взревел Тюков.

– Я это, – сказал вошедший дог Чарли. – В смысле, вы произвели на меня неизгладимое впечатление. Извините за тогдашнее. Давайте в кино сходим или на охоту какую-нибудь.

– Сколько стоит сходить с ним в кино? – спросил Тюков.

– Он недостоин космоса, – сказал Володя.

– Да нет, постойте, – сказал я. – Чарли, я тебе нравлюсь?

Чарли немного подумал.

– Пока не знаю, – сказал он. – Но ты это… Заходи. Если что.

И уплыл куда-то в 21-ю плоскость энергии.

Мы разом почесали что-то под комбинациями и вознеслись. Было здорово. Где-то возле нас парили соседние общежития, дома и целые города. Всеобщее просветление приближалось. Я чувствовал его тёплое дыхание почти так же отчётливо, как аминь.

И от этого парить становилось все легче.

28.5.95

Хвостики

– Хвостики? Какие Хвостики?

А если я на вас Утюга спущу?

Хозяин усадьбы.

В г. Козлогонске каждые пять дней умирал один полноценный гражданин, не считая пенсионеров и интеллигентов. А каждые 20 дней рождался другой человек, который никогда не претендовал на звание выдающегося. И никто не хотел приезжать в город, стоящий вдалеке от транспортных артерий и прочей требухи, не говоря уж об отсутствии какого бы то ни было культурного времяпрепровождения. Но, несмотря на это, население неуклонно росло.

* * *

Пошёл Володя охотиться на мамонта. Одел шкуру, взял топор каменный, не брился три дня – всё честь по чести. Пришёл в лес – мамонтов нет. "Не судьба", – решил Володя и пошёл обратно. Но на обратном пути его забрали в милицию. Вот тебе и правовое государство.

* * *

Малообеспеченные – те, кто обеспечен хоть какой-то малостью. Нищие к этой категории не относятся.

* * *

Посреди холодной лужи пота в центре города Козлогонска очнулся ото сна уважаемый гражданин Покобатько. Одна мысль резала его мозги и жгла горло, как "Аэроантимоль": "Четверг сегодня или суббота?" Виктор Николаевич и допустить не мог, что сегодня пятница, поскольку день стоял просто поганый. Он поднялся, пролез сквозь колючие кусты и узнал знакомый угол винного магазина, где обычно лезло и ворочалось существо, похожее на очередь. Там было пусто. Сердце ухнуло в живот и загудело. "Воскресенье устроили, сволочи", – пробурчал Покобатько и сплюнул.

* * *

Лёд тронулся вместе с господами присяжными заседателями.

* * *

Читаешь газеты – мамочки! Посмотришь телевизор – батюшки! Все мы одна семья – советский народ.

* * *

1. Володя пришёл в столовую и взял салат из капусты со сметаной. Смотрит – а салат-то неоднородный. Решил перемешать. Долго мешал. Неоднородности не исчезли. "Патология", – понял Володя.

2. Володя пришёл в столовую и взял салат из капусты со сметаной. Смотрит – а салат-то неоднородный. Решил перемешать. Долго мешал. Капуста растворилась. "Патология", – понял Володя.

* * *

Революция – такой переворот, который приводит к смене одного строя другим. Если же допустить, что любой переворот – революция, то мировые революции происходят каждые 12 часов.

* * *

– Есть ли среди вас человек, который совсем не умеет думать?

– Есть. Это я.

– Как фамилия?

– Иванов.

– Что ж вы отвечаете, не подумавши?

* * *

Володя попробовал воткнуть ключ в замок. Не получилось. Наверно, это был не тот ключ. Чтобы убедиться в этом, Володя достал из кармана запасной ключ от этого замка и сравнил. Ключи были совершенно разные. "Как же я теперь домой попаду?"– задумался Володя.

* * *

Спасибо было такое огромное, что не смогло вылезти изо рта.

* * *

Выключатель – это то, что выключает. Включатель – это то, что включает. А то, что и включает, и выключает, должно называться универсальным коммутационным устройством.

* * *

Запахло жареным. Инквизиция сжигала учёных.

* * *

Володя пришёл в кинотеатр. Смотрит – а там люди сидят.

– Извините, – сказал Володя и вышел.

* * *

Человек едет в метро и слышит объявления:

– Осторожно, двери закрываются. Это была станция "Смоленская".

– Осторожно, двери закрываются. Это была станция "Арбатская".

– Осторожно, двери закрываются. Это была станция "Александровский сад", конечная. Поезд идёт в парк.

* * *

Табуретка отличается от таблетки главным образом размерами и выполняемыми функциями.

* * *

У Володи стал выпадать зубы. Хронически. Назад втыкает – выпадают. На клей сажает – все равно выпадают. Тогда он положил их на полку и перешёл на духовную пищу.

* * *

Стук в дверь. На пороге – молодой человек.

– Здравствуйте, – произносит он.

– Здравствуйте, – отвечает хозяин и закрывает дверь.

Снова стук в дверь.

– Простите… – говорит молодой человек.

– Прощаю, – отвечает хозяин о закрывает дверь.

Опять стучат.

– Я хотел бы занять у вас денег, – говорит молодой человек.

Хозяин в восторге:

– Ну хоть один пришёл по делу.

* * *

Володя выплыл на плоту из сарая, нащупал под водой крышку колодца, открыл её и опустил туда ведро. Зачерпнул полное и, довольный, поплыл обратно.

* * *

В небе над советско-японской границей японскими войсками ПВО был сбит советский танк Т-72, полностью разрушившийся при падении. В обращении к Президенту СССР Горбачёву, направленном из Японии, выражается: 1) надежда, что подобные инциденты впредь не повторятся; 2) возмущение правительства Японии актом нарушения основных принципов добрососедского сосуществования.

Аналогичное обращение к японскому правительству принято Верховным Советом СССР.

* * *

Володя нашёл баночку с белым сыпучим веществом и никак не мог понять, соль это или сахар. Тогда он взял щепотку в рот и начал жевать. Но так ничего и не понял. Видимо, это был стиральный порошок.

* * *

Он любил носить часы на цепочке и смотреть, как из них выпрыгивает кукушка.

* * *

Володя и Константин попали на необитаемый остров. Скука жуткая, а на двоих всего одна книга. Решили читать по очереди: Володя читает с первой страницы по пятидесятую, Константин – с пятьдесят первой по сотую и т.д.

Но спустя некоторое время Константин понял, что его надули. Ведь Володе достались последние страницы, и Константин так и не смог бы узнать, чем все кончилось. Тогда он потихоньку стащил книгу и прочитал конец. Однако Володя узнал об этом и после возвращения с острова подал на Константина в суд.

* * *

Можно стать великим в какой-то области, имея о ней лишь поверхностное представление. Так, например, Великий комбинатор практически не был знаком с комбинаторикой.

* * *

Володя пришёл в магазин, где Константин работал продавцом. И увидел на прилавке ботинок. Один. Левый. Чтоб не украли.

– Сколько стоит? – спросил он Константина.

– Две тысячи, – ответил тот.

Володя протянул ему две тысячи. Константин положил ботинок в коробку и пододвинул к Володе.

– Постой, – сказал Володя. – Но мне же нужно два ботинка.

– Два ботинка – четыре тысячи, – ответил Константин.

Володя заплатил ещё две тысячи, получил второй ботинок и отправился домой. По дороге он думал, не стоит ли ему вернуться, чтобы купить ещё и правые ботинки.

* * *

Он наложил на себя руки, чтобы убедиться в их конгруэнтности собственному телу.

* * *

– Тут уж выбирайте – либо терциум, либо нон датур.

* * *

Володя, Константин и Тюков стояли на пристани и ждали автобуса.

КОНСТАНТИН. Идёт какой-то.

ВОЛОДЯ. С табличкой "180".

ТЮКОВ. Значит, наш.

ВОЛОДЯ. Спросим на всякий случай у водителя.

ВСЕ ТРОЕ (орут дружно). Какой номер?

ВОДИТЕЛЬ. Сто восьмидесятый.

КОНСТАНТИН. Восемьсот десятый?

ТЮКОВ. Сто пятидесятый?

ВОЛОДЯ. Семьсот шестьдесят первый?

ТЮКОВ. Значит, не наш.

ВСЕ. Давай, отчаливай!

Они берут весла и отталкивают автобус от берега, а потом садятся на парапет и ждут очередного автобуса.

* * *

Виктор Николаевич Покобатько – человек семейный. И если что, так даже и в таком случае ни-ни, и ни одной ногой, и ни в одном глазу. Но на крайний и пожарный лежал у Виктора Николаевича в подкладке пиджака заветный четвертак. И в один, как всегда, прекрасный вечер, когда хозяин плохую собаку на улицу не выпустит, вышел он погулять под дождём, поскольку его благоверная отлучилась в Москву за колбасой. И купил Виктор Николаевич, решившись на отчаянный шаг, какую-то умную книжку на все свои двадцать пять, не считая трояка на хлеб и молоко. Пришёл товарищ Покобатько домой, полистал книжку и ничего не понял.

Тогда Виктор Николаевич почесал голову и сказал: "Тьфу!"

* * *

В соседней комнате зашумело мужское платье.

* * *

Володя стоит у окошечка кассы и заказывает себе обед:

– Салат из картофеля… Суп картофельный… Котлеты картофельные… с картошкой… А напиток картофельный у вас есть?

– Нет.

– А я думал – приличная столовая.

* * *

"Велосипед" – вроде бы от слова "сипеть". А не сипит. Вот это техника!

* * *

Соседка Володи заметила, что он часто водит к себе девушек. Причём не выводит обратно. Приходит вечером с девушкой, а утром уходит один.

Это соседку заинтересовало. Она ежедневно высовывала свой нос в замочную скважину и нюхала. Девушки обратно не выходили.

Чтобы увидеть кучку разлагающихся трупов или забитый головами холодильник, старушка проникла в володину квартиру. Но ничего криминального не нашла – Володя девушек измельчал и варил из них холодец.

Электросказка

1

Я – синяя настольная лампа. Если вы воткнёте мой шнур в электрическую розетку, я, может быть, зажгусь. Все зависит от моего желания, ведь я – капризная лампа. Впрочем, одного желания мало. Необходимо ещё ввинтить в мой патрон лампочку. Если же я зажглась, вы спокойно можете садиться за стол и читать свои лекции по экономике. Мой свет не дрогнет и не станет тусклее – если меня не злить. Я не люблю, когда меня обижают и могу даже пережечь спиральку в вашей драгоценной лампочке, которую вы только что установили в мою раскрытую пасть.

Терпеть не могу, когда меня двигают по столу. Я просто трясусь от злобы, а могу и ударить током. Но током бить некого, и некому воткнуть вилку в сеть. Я одна. Я хочу есть. Я слезаю со стола и становлюсь Алексеем – пожирателем трупов. В холодильнике – омертвевшие куски говядины. Ими я и займусь…

Дождь за окном. Неохота быть плащом или зонтиком-автоматом. Лучше – электрокамином и хранить в себе тепло электродров…

Звонят в дверь. Придётся временно исполнять роль швейцара. За дверью девушка с чемоданом и огромной кожаной сумкой. Мокрые волосы. Красная "дутая" куртка и синее, до колен, платье под ней.

– Здравствуйте. Извините, я тут приехала к вашему соседу напротив, а его нет… Можно, я занесу к вам вещи ненадолго?

– Конечно. Вообще-то у меня чай почти готов. Не хотите?

Она колеблется.

– На улице холодно, мокро и противно, – утверждаю я.

Она откидывает вбок напитанные влагой волосы и, наконец, улыбается:

– А может, и правда зайти? – и делает шаг внутрь.

Я вспыхиваю разноцветными огнями. Они бегут от верхушки по всем моим зелёным веткам. Я помогаю ей снять куртку и подхватываю внутрь своей кабины, поднимая вверх. Она нажимает кнопку третьего этажа. С её ног одна за другой слетают хрустальные туфельки.

Я останавливаюсь на третьем этаже, распахиваю свои двери; она выходит и нерешительно замирает у входа в огромный тёмный зал.

– Не бойтесь, – говорю я. – Когда я рядом, тьма вас не тронет. Зато в другом конце этого помещения – чашка горячего чая. Неужели вы не хотите попробовать?

Я взлетаю ввысь, не забыв воткнуть шнур в розетку. Я – электрический излучатель света, блестящий и дышащий теплом. На экране моего левого кинескопа – информация о дальнейшем пути.

Я стучу электронами по люминофору, выбивая на экране надпись:

– Идите вперёд.

Она делает неуверенный шаг. Над её головой вспыхиваю я, охватывая её светом и приглашая войти.

Она улыбается:

– И где же ваш чай?

Я наврал. Чая, ещё, собственно, нет. Есть только море воды, я и электрическая розетка. Но ради неё я готов вскипятить море за пару ничтожных секунд.

И вот уже клубится пар, поднимая её в безоблачную синюю высь, не обжигая, а всего лишь лаская своими тёплыми мягкими лапами. Я вынимаю кипятильник за длинный хвост провода и воспаряю к ней.

– Кажется, мы хотели пить чай, – напоминает она.

– Ах, чай… -я улыбаюсь и незаметно щелкаю тумблером. Из бункера высыпаются тонны чая, и его благоухание её, похоже, умиротворяет. Она берет свою чашку, кладёт в неё сахар и ВЗДЫХАЕТ.

Что такое? Я встревожен. Я вынимаю вилку из сети.

2

Оксана медленно помешивала ложкой чай, глядя в стол, покрытый сероватой клеёнкой.

– С чем будете пить? – спросил Алексей, отодвинув свою табуретку.

– А что есть?

– Сухари есть, – сказал он, раскрыв створки щкафа. – Можно бутерброд с маслом сделать. О! Колбаса есть.

– Давайте лучше с сухарями.

Алесей достал целлофановый пакет сухарей, развязал его и поставил на стол, под висящую на столе хлебницу.

– А зачем вам сосед? – спросил он, подсаживаясь снова за стол. – Вы его родственница?

– Племянница.

– А, ясно. Приехали навестить?

– Нет, я проездом. В институт.

– И где же такие симпатичные учатся? – в глазах Алексея пробежала яркая искорка, он отхлебнул из чашки и чуть не обжёгся.

– Какая разница? И вообще, я не люблю бесплодных разговоров, – она казалась недовольной, но тут же снова улыбнулась: -Хорошо. Мягкие сухари.

– А про сухари – не бесплодный разговор? – настаивал Алексей.

– Про сухари – это нейтрально, – ответила Оксана. Она умудрилась выпить уже полчашки!

Руки Алексея дрожали. "Пальцы – иссохшие и тощие, как у старика", – отметила про себя Оксана.

Долгое неловкое молчание.

– А вы любите смотреть телевизор? – спросил он наобум. И сразу понял, что вопрос глупый.

– Зависит от того, что показывают.

ОНА УЖЕ ВСТАЁТ!

– Спасибо за чай.

Алексей растерянно провожает её до двери. Она надевает куртку. Он опускает глаза и неожиданно замечает… электрическую розетку.

3

Она вскрикнула, увидев впереди вместо прихожей длинный коридор.

– Что это значит?

– Я не хочу, чтобы вы уходили.

– Уберите это!

– Хорошо, – я усмехаюсь и нажимаю все кнопки разом.

Схлопываются автоматические двери позади и впереди неё, а эскалатор с сумасшедшей скоростью едет вниз.

– Остановите! – кричит Оксана.

– Хотите ещё чаю?

Впереди – кипящее море коричневого напитка. Оно заливает уходящие вглубь ступени эскалатора и накатываются волной. Оксана роняет сумку, которая катится, рассыпая содержимое, и уползает в горячий ад.

Оксана бежит вверх, но ступени все едут и едут навстречу, и я чувствую, что скоро её силы иссякнут.

– Чего вы хотите от меня?

Я останавливаю эскалатор, и она тут же обессиленно падает на ступени.

– Уже ничего, – говорю я. – Вы мне надоели.

– А если я все же попью с вами чаю?

– Вы хотите попробовать ещё раз? Ну что ж, давайте. Но бесполезно – вы уже дотронулись пальцем до моей язвы. Вы разбередили моё воображение, Оксана.

– Отпустите меня.

– Ну уж нет! – произношу я электрическим голосом, и от моих зубов отлетают искры. – Попробуйте вынуть штепсель из розетки.

Вон он, манит её и зовёт к себе – совсем близко. Стоит только сделать пару шагов, легонько дёрнуть за провод. Но я знаю – она не сможет этого сделать. Она приближается к вилке, ещё не чувствуя подвоха. Но фотоэлемент отмечает её появление, и вся комната ухает вниз, а я хохочу:

– Где вы? Ау! Все ещё хотите выключить меня?

Оксана вскакивает с пола о осматривается. Кругом темно.

– Это всё потому, что меня нет рядом с вами! – кричу я.

Она не отвечает, а щупает стену рядом с собой – и отдёргивает руку. Это моё прикосновение – напряжение в 220 вольт.

Но такие игры неинтересны; я протягиваю ей руку помощи – тоненький лучик света через весь пол. Она идёт по нему, недоверчиво наступая на пол ногами, и вот уже снова видит впереди голубого цвета вилку – предмет её мечтаний. Она готова выдернуть её из розетки…

И тут сверху падает, разматываясь, огромный моток провода. Ничего не поймёшь в мелькании искр, шипении разрядов, дыме плавящейся изоляции. И Оксана уже не Оксана, а лишь электрический разряд, летающий в сплетении медных витков. Вот и всё.

Она утекла в провод и теперь я сделаю с ней всё, что захочу. Например, вот так… Я втыкаю провод в антенное гнездо телевизора. На экране – она, плоская, как фотография. Мне это кажется забавным. Она злится и стучит по экрану с обратной стороны.

Я довольно улыбаюсь:

– Сидите, сидите, гражданка. Подожду, пока вы одумаетесь и согласитесь-таки побыть со мной ещё немного.

Звонок в дверь. "Ну кто там ещё?"– думаю я. Электрические замки открываются, и я вижу человека в солидном костюме.

– Здравствуйте, гражданин Киндер, – говорит он. – Я – представитель Московской станции энергетических ресурсов. Рекомендую вам уменьшить потребление электроэнергии. Ознакомьтесь со счётом за последний месяц.

– Я оплачу, – говорю ему я и уже запускаю в действие печатный станок на кухне, благо это всего лишь несложный двоичный сигнал по кабелю. Ползут по столу новенькие тысячерублёвки. Он забирает деньги и удовлетворённо кивает:

– Хорошо. Но станция должна вас предупредить: из-за повышенного расхода вами энергии произошла небольшая авария, в результате чего в ближайшие пять минут в сети произойдёт скачок напряжения. Во избежание порчи электроприборов рекомендуем выключить их ненадолго.

Он исчезает. Я в панике. Может быть, временно поставить в цепь резистор? Прибор-нагрузку? Стабилизатор напряжения?

И тут я понимаю интересную вещь – моя пленница в телевизоре погибнет. А если я выдерну свой шнур, то останусь в живых. Замечательно. Голубая вилка послушно выпадает из розетки.

Я мёртв. Но лишь на время – чтобы переждать опасность.

4

Оксана оттолкнулась ногами от разгоняющего электрода и выставила вперёд руку с массивным браслетом. Изнутри кинескоп разбить легче, чем снаружи…

Осколки летят навстречу, и Оксана закрывается от них рукой. Пьянящий вакуум сменяется свежим воздухом. Оксана выбирается из корпуса телевизора, стряхивает с рук электрические разряды и приближается к телу Алексея. В её руках – голубая пластмассовая вилка. В розетке – напряжение, кратковременно поднявшееся до 380 вольт…

5

Мой мозг озарила вспышка. Я метаюсь по полу, сыплю осколками разлетающихся индикаторов и изрыгаю дым. Пара взрывов – и меня разносит в клочья. Электроны – сотня злых муравьёв, которые больно кусают мои останки, делая невыносимыми последние мгновения моего существования. Я умираю. Нити накала постепенно остывают.

Конец – и неужели навсегда?

6

– Ой! Племяшка! Ты приехала-таки. Ну, здравствуй.

– Здравствуйте, дядя Петя. Я только на денёк – завтра у меня поезд.

– Ну, проходи, проходи. Давно ждёшь-то?

Они входят в квартиру. Пётр Алексеевич вытирает ноги.

– Нет, только что. Ещё не решила, куда идти, пока вас нет.

– А что сумка у тебя мокрая?

– …Да я под дождь попала, – Оксана виновато улыбается.

– Ого! – восклицает Пётр Алексеевич и разводит руками: – Да тут такая была гроза! Ветер – даже столбы по дороге повалило.

– Скажете вы, дядя Петя… Так, лёгкий дождичек.

Он неожиданно принюхивается, брезгливо наморщив нос:

– Откуда это разит? Запах, будто жгут чего.

Дядя Петя выглядывает на лестницу.

– Наверно, у твоих соседей телевизор сгорел, – предполагает Оксана.

– Ну и Бог с ним, – говорит Пётр Алексеевич, наконец закрывая дверь. – Странный он человек. – Он на мгновение задумывается и поясняет: – Сосед то есть.

Он наливает в чайник воду и ставит его на плиту. За окном всё ещё моросит дождь, а вдали сверкают вспышки молний, похожие на длинные сухие пальцы.

Потом доносится гром, и Оксане ясно слышатся в нём слова:

"ЕЩЁ НЕ ВЕЧЕР".

Октябрь 1992, Москва.

Шиза

Он говорил, что если обогнуть трубу

и взять левее, то можно сквозь щель

выйти из нашего измерения и войти

в другое, но там тоже унитаз.

Виктор Шендерович.

"Из последней щели".

В последнее время у Володи явно едет крыша. Он стал подозрительно придирчив к мелочам. Ночью он постоянно что-то подсчитывает в уме. Он вообще перестал мыться, мало ест, а его взгляд напоминает пару медных монет с изображением ощипанного двуглавого орла. Вчера он заметил трещину на стене и тщательно измерял каждый её прямолинейный участок при помощи линейки, всё это складывал, перемножал, а результаты записывал красным маркером прямо тут же, на стене. Когда я спросил его, что он делает, он сразу забеспокоился, сунул маркер в карман и сел на угол кровати, невинно хлопая глазами.

– Может, ты переутомился? – спросил я. – Сходил бы, проветрился. Нельзя же всё время учиться. Сдашь ты свой экзамен. Это которая по счёту пересдача?

– Не помню, – сказал он.

– Ну, не последняя?

Он поднял на меня свои бессмысленные глаза и задумался. Минуты через две заговорил:

– Знаешь, эта трещина явно имеет какой-то смысл. Если длину самого длинного звена в миллиметрах умножить на 761 и сложить с длиной всех остальных звеньев, а потом умножить ещё раз на 761, получится расстояние от Земли до Солнца.

– Ну и что? – спросил я.

– А если сложить длину всех нечётных звеньев в сантиметрах и вычесть 761, получится 666.

– Ну?

– Здесь что-то нечисто, – Володя весь сжался, будто пронзённый сильной болью. – Близится конец света. И источник его – Солнце.

Я сел рядом с ним.

– Володя, успокойся. Эту трещину сделал Тюков. Когда ты ходил очищаться в фонтан у главного входа, он пришёл в стельку пьяный и стал биться об стенку головой. Тут в паре мест даже застряли его волосы.

– Да, – кивнул Володя. – Я хотел замерить расстояние между ними.

– Ну и как?

– Не измеряется. Представляешь? Здесь что-то нечисто.

– Как не измеряется?

– Линейки не хватает.

Я хотел было дать свою длинную линейку, которая лежала у меня в тумбочке, но понял, что это может плохо сказаться на психическом здоровье Володи, поэтому предложил ему прогуляться, питая слабую надежду, что он согласится попутно зайти к доктору.

Володя испуганно отшатнулся от меня:

– Я там уже был.

– Где?

– Внизу, в магазине.

– Ну и что?

– Там что-то нечисто.

– Почему?

– Там продают китайский сахарный песок в пенопластовых вёдрах.

Я невольно засмеялся.

– Не смейся, – сказал Володя. – Ты когда-нибудь видел пенопластовые ведра?

– Нет, – ответил я.

– Вот видишь. Это неспроста.

– Перестань, – сказал я. – Что за чушь? Ты что-то перепутал.

– Ты мне не веришь, – сокрушённо заметил Володя. – Пошли.

Он встал, схватил меня за руку и потащил по лестнице вниз. Лифтам он уже не доверял.

Мы зашли в небольшой магазинчик возле столовой, и Володя ткнул пальцем в витрину. На витрине стояло огромное пенопластовое ведро, заклеенное сверху синей бумажкой с иероглифами. На ценнике было написано: "Сахар-песок, 20кГ, 250 руб".

Я был сильно удивлён. Впрочем, чего только не придумаешь, чтобы сбыть свой товар. Однако Володя на этом не успокоился.

– Вот смотри, – сказал он. – С этой стороны край вроде как оплавлено. Видишь?

– Да.

– От чего?

– Ну мало ли. Может, у батареи стояло.

– А может быть, это влияние патологических изменений пространства?

Мне это надоело. Я собирался уже уйти, плюнув на ведро и Володю, но он меня удержал:

– Постой. У нас как раз песок кончился. Давай купим.

– Дорого же.

– Ну, за мой счёт. Ты только донеси.

– А ты сам не можешь?

– У меня ещё дела. В других магазинах.

Это все звучало чуть более здраво, чем предыдущие его реплики, поэтому я не стал возражать. Через мгновение Володя уже плюхнул на пол передо мной это злосчастное ведро и, бросив:

– Только не деформируй. Я хочу замерить параметры, – куда-то исчез.

Я вздохнул и попытался поднять ведро за ручку. Ручка, разумеется, сразу же оторвалась. В местах отрыва ушек я увидел, что пенопласт, из которого сделано ведро, был тоненький – сантиметра полтора. Благо я ещё был в магазине, я сказал продавщице пару тёплых слов по этому поводу.

– А я при чём? – сказала она. – В Китай жалуйтесь.

– Действительно, – ответил я. – Извините.

Я попытался взять ведро за края. Пенопласт рвался и ломался. Тогда я присел, обхватил ведро руками и понёс, как идиот, перед собой.

До лифта добрался без особых приключений. Правда, по тихому шуршанию догадался, что где-то в ведре дырочка.

Женщина в очках и с пакетом – скорее всего, комендантша – спросила, на какой мне этаж.

– Шестнадцатый, пожалуйста.

Она нажала кнопку.

– Из вас песок сыплется, – сказала она.

– Это из ведра, – сказал я.

– Вы как со мной разговариваете? – она развернулась ко мне, изобразив заинтересованность в дальнейшем разговоре.

– Простите, – сказал я.

– Вы ж весь пол уже изгадили своим сахаром! Свиньи.

– Я уберу, – сказал я. У меня от ведра уже начинали ныть руки. – Вернусь, и уберу.

– Как же! – воскликнула женщина. – Уберёт он. Вон второй день в углу нарыгано – хоть бы кто убрал.

– Это не я. Честное слово.

– Как же! Всё вы, студенты.

К счастью, это был её этаж. А следующий – мой.

Я выбрался из лифта, сделал пару шагов и почувствовал, что ведро сейчас выскользнет у меня из рук. Я чуть-чуть подбросил его, чтобы обхватить пониже, и тут выяснилось, что ведро склеено из двух половинок. Шов моментально разошёлся, и на пол высыпалось сразу килограмма два. Я с силой сжал половинки ведра, отчаянно надеясь, что последние метров тридцать как-нибудь дотащу. А песок все сыпался и сыпался.

Я шёл быстро как только мог. Однако меня хватило ненадолго. То ли половинка соскользнула, то ли сжал я слишком сильно, но ведро с хрустом рассыпалось у дверей комнаты 16-31.

Мои ноги оказались по щиколотку засыпанными блестящим сахаром. Дверь комнаты раскрылась, и вышла светловолосая девушка в тёмно-жёлтой водолазке и спортивных штанах.

– Это что? – спросила она.

– Что, что! – неожиданно для себя выкрикнул я. – Ведро пенопластовое!

– А что вы орёте? – она тоже повысила голос. – Сами вы ведро! Навалили тут у меня под дверью и орёте.

– Я в следующий раз вам не того навалю! – заорал я. – Нельзя мимо пройти, сразу облают. Это ж вам песок, а не говно.

– Я не лаю, а говорю! Я вам не кобель, чтобы лаять. И не нужно мне вашего говна, у меня своего хватает!

– Ещё бы вы были кобель! Ну и подавитесь своим говном!

Она возмущённо выдохнула всё, что у неё было в лёгких, запрыгнула в комнату и заперла дверь.

Я разбежался и всем телом прыгнул на дверь. Двери в МГУ прочные, а вот косячок у неё явно подкачал. Я с явным удовлетворением проследил, как щепки осыпают её спину.

Она взвизгнула и начала орать:

– Я щас милицию позову! Раз кобель, так всё можно! И срёшь-то сахаром! Щас твоя харя разлетится, как эта дверь!

Я тоже орал:

– Чем хочу, тем и сру! Сама сука! Ну, посмотрим, чья харя…

Я уже замахнулся, но лицо было портить жаль, да и руку мою она в воздухе перехватила.

– Стойте! – сказал я. – Давайте так: сначала выслушайте меня, пожалуйста.

Она раскрыла рот, но сдержалась и просто сказала:

– Ну-ну.

Мы опустили руки. Я приземлился на табуретку, почему-то оказавшуюся у неё в предбаннике, поджал под себя ноги и несколько возбуждённо заговорил:

– Мой сосед по комнате сошёл с ума. Он сказал, что скоро конец света, потому что в магазине продают пенопластовые ведра с сахарным песком. Я не поверил, и он меня потащил туда. Действительно, стоит ведро…

Она молча слушала, несколько приблизившись ко мне. Я сел на корточки.

– Китайцы, мать их… – продолжил я. – Двадцать килограммов. А у него скоро экзамен. Последняя пересдача. Так что я ведро домой понёс. Ручка, конечно, оторвалась. А в лифте какая-то дура вроде вас… простите… Короче, женщина какая-то ругается. Говорит, что я обрыгал весь лифт. А это неправда, потому что я блюю всегда в раковину.

Моё колено почему-то упёрлось в её лобок.

– Ну кто будет класть двадцать килограмм сыпучего продукта в пенопластовое ведро с бумажной крышечкой? Ну, нёс я, нёс…

Она обхватила мою нижнюю губу пухлыми своими.

– А оно раыклеилось… – промычал я, но понял, что вроде дальше рассказывать не нужно.

Через мгновение мы оказались в комнате, и я уже сдирал с неё водолазку, а она нашаривала левой рукой презерватив в щели между матрацем и спинкой. Замочек на бюстгальтере оторвался… ну и фиг с ним… Теперь время поцелуев и ласк…

Как я мог не заметить, что она такая красивая… Левая грудь… Правая грудь… Ложбинка между ними… Родинка… Пупок… Ну да, пупок ведь я тогда под водолазкой не видел…

Её кожа, белая, гладкая, податливая, как сгущённое молоко, трепетала под моими ладонями и пальцами… Её рука стаскивала с меня трусы, готовые лопнуть от напряжения. Вот так… Вот так… Благословен будь изобретатель латекса за то, что сквозь эти тонкие стенки можно так чувствовать… О Боже мой… Её глаза, и губы… О Боже мой… Вот ведь китайцы с этим их ведром… О Боже мой… С неё упало последнее, что на ней было – резинка для волос, и они распластались по какому-то учебнику, лежащему у неё под головой… Вот так… Вот так… Вот так… Всё… Ну, ещё… ещё…

…Она приподнялась на локте и отбросила в сторону книжку.

– Чуть шею не сломала, – сказала она.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Аня.

– А меня Костя, – при этих словах меня словно бы ударило током. – Чёрт! Да я же тебя знаю! Мы с тобой как-то в кино ходили.

– Хотели сходить, – поправила Аня. – Только у тебя денег не было.

– Так… Где мои штаны? Смотри – сейчас на кино хватит.

Пойдём?

– Пойдём, – сказала Аня. – Но сначала возьми совок и веник.

Совместными усилиями мы переместили весь сахар с первого и шестнадцатого этажа, а также из лифта, в канализацию. Пару раз нам по дороге попался Володя в ластах и маске для подводного плавания.

Короче говоря, часа в три мы наконец-то вышли на улицу. Я обнял Аню за талию и поцеловал в щёку возле розового наушника.

– А ты классно выглядишь зимой, – сказал я. – Куда пойдём?

– Не знаю, – сказала Аня. – Для начала к метро. Смотри, какое красное Солнце.

Солнце палило нещадно. Снег покрывался черными дырами и быстро утекал, куда только мог. Мы сбросили с себя шкуры искусственных животных и побрели в сторону метро. А за нами яркими факелами вспыхивали здания, автомобили и деревья…

– Что будем смотреть? – спросила Аня.

– "Армагеддон" смотрела? – спросил я.

– Нет.

– Давай посмотрим. Наверняка где-то идёт.

И мы спустились в полыхающее оранжевыми сполохами метро. И помчались вглубь бесконечного чёрного тоннеля. И сказал я, что это хорошо. Потому что знал, что Аня возле моего плеча тоже так думает.

15:09 09.01.1999

Звёздная дурь

– Ходжа, почему ты забрался на верблюда?

Ведь раньше ты ездил на ишаке.

– Я хочу возвыситься.

Из рассказов о Ходже Насреддине.

I

Тусклый светильник гудел и метал в потолок искры. В зале было душно. Белые стулья для почётных гостей мелко тряслись – вибрация успокаивала нервы.

Председательствующий попыхтел, испустил несколько клубов дыма и произнёс важно, процеживая каждое слово сквозь частокол прекрасных гнилых зубов:

– Клянусь всеми нашими собравшимися господами и господинками, что мы все-таки здесь собрались! Кто-нибудь хочет высказаться по поводу или сказать что-нибудь?

Зал захихикал и дважды простонал букву "з".

– Я разделяю ваше одобрение! – радостно вскричал председатель. – И хочу сказать, что знать не хочу, что тут можно хотеть сказать ещё. Повод для причины простой, как любое гениальное яйцо, и выеденной яйцы не стоит. Смею потому надеяться, что единодушие ваше станет всеобъемлющим и будет таковым на протяжении. Итак, я вопрошаю: "Доколе?" Собственно, вопрос в том, до каких пор. И состоит он тоже в этом. Итак, я вопрошаю второй раз: "Доколе же оно так?", подразумевая, что это так больше не может продолжаться, хотя и продолжается некоторый уже промежуток времени, большой довольно. Итак, я посмею вопросить раз и в третий, попытаясь вывести из себя и донести до вас сокровенный смысл вопроса: "Может ли более длиться эксперимент, заключающийся по созданию и изучению наших подобий и созданных с целью изучения созданий?" То бишь: создая центр по изучению, мы предполагаем изучать, а не изучая, и оное создание предвосхищено быть лишённым смысла. Мы ждали, пока планета Ёрз окрепнет. Что же? Ничего. Как вы относитесь к этому, господа и господинки? Прошу докладать.

Докладчик Сокровенного Форума Левых Знаний. Вы все, кто смотрите на меня так, абсолютно правы. Мы действительно производим пищу – для вас и для ваших кухонных комбайнов. Чем более мы потребляем, тем более потребно наше существование, неверно же обратное, ибо идя в лес за дровами, не забудьте взять спички, дабы согреть своё тело в случае экстремальной ситуации. Все в порядке у нас с лесами, уверяю вас – лесов у нас не было и нет, но если кто из вас захочет стать лесом, то не встретит возражений с моей стороны. Если же посмотреть с противного зрения, то и самоё оно представляется весьма противным. Например: пища она и есть пища, пока её не съешь. И, подводя итог моей долгой ретираде, я вынужден сказать: "вот".

Докладчик, Ответственный за Брожение Умов. Я не столь красноречив, чтоб состязаться. Скажу просто: нет. Я тоже ведь оно. И даже если, то ничего не скажешь. Пища, конечно, хорошо, но не человек хлебом единым. Какой же он единый, этот хлеб? И какой же я человек? У меня всё, милые господиночки. А господа и так знают, что всё.

Докладчик от Внешних Сношений. Я не помню, здоровался ли я уже с этим залом, и поэтому не нахожу этого делать. Вы говорите: скандалы и кандалы. Я в этого согласен до самой конечности. Ведь трамвай, как уверенно подметил первый докладчик, он и есть трамвай, пока он не ездит. Кандалы готовить надо летом, и только после телеги, а скандалы нам не нужны, но его не убегёшь, поелику он уже скандалит. Что же касаемо до и после приёма пищи, то это мы завсегда и справим всё по чину и без имени, и спросите у кого угодно: "Доколе?", любой вам прямо скажет: "Не знаю".

Председательствующий (стучит по тумбочке пальцем и громко шуршит пачками денег). Я прослушал столь различные гости и пришёл к выводу, что решение принять уже не поздно и, можно сказать, в самую тютельку нужно. Я решение принимаю: необходимо прибытие субъекта с Ёрза, потому что – как я заключил из ваших сообщений – положение дел весьма заставляет желать, и желания наши преступны. Не будем же впадать и возраптывать, а возьмём бразды и оценим плод свой.

2

Мы копали кольцевой тоннель для новой, третьей очереди Обнинского мезонно-нейтринного ускорителя. Вскоре после обеденного перерыва я обнаружил, что у моей лопаты сломался секундомер. Пришлось идти в инструментальный склад и просить новую.

Когда я уже вышел из инструменталки с новой лопатой в руках, мне встретился мой непосредственный начальник, Сергей Сергеевич Фролов.

– О! – сказал он. – Володя? Тебя-то я и ищу. Там по твою душу пришли два гражданина – не пойму, откуда. Может, просто знакомые твои, а может из министерства. Поди разберись.

Я ничего не понял, но покорно погасил запал в черенке лопаты и отправился разбираться.

Около будочки сторожа действительно топтались двое.

– Володя? – спросил один.

– Володимир? – уточнил второй.

Я окинул их оценивающим взглядом. Выглядели они совершенно не так, как должны были выглядеть люди из министерства: большие уши, рты с огромным, я бы сказал, нечеловеческим количеством зубов, и одежда из ткани, напоминающей многократно использованную наждачную бумагу.

– Я Володя, – ответил я. – А что вы хотите?

– Поихалы, – предложил один.

– Эх, прокачу, – спокойно, с утвердительной интонацией произнёс второй.

– Э, нет, – замахал я руками. – Никуда я не поеду. У меня там лопата во взведённом состоянии. ещё выстрелит ненароком, пока я с вами гуляю.

– Быстро, – сказал один.

– Одна нога тут, а здесь вторая, – согласился другой.

– Да кто вы вообще такие? – возмутился я их непреклонности.

– Поихалы, – сказал первый.

– Эх, прокачу, – упорно бубнил второй.

Вокруг меня закружился воздух. Я посмотрел в их лица и вдруг понял, что это не люди. Ну разве бывают люди с такими косыми глазами?

– Поихалы! – услышал я сквозь бесившийся вокруг смерч.

– Даю форсаж, – ответил второй.

Раздался звук громкого чиха. Нас с головы до ног окатило линейным пространством, и, когда я более или менее очухался, меня окружало огромное сборище странноватых существ…

Их голоса представляли из себя ровный гул, и я только спустя некоторое время стал понимать, что говорят-то они обо мне…

3

Господинка Гвендолини, представитель оценочно-развесочной комиссии. Мы видим тут субъекта. Субъект этот имеет некоторые параметры, изложить которые нижеследующим образом я предполагаю ниже. Очевидно и ухослышно, что означенный субъект не отнюдь символизирует новое поколение подобных нам существ. Взять хотя бы его ногу. Или руку. Или другую ногу. И все эти конечности у него тёплые, тогда как у нас они всего лишь имеют определенную температуру. Желающие могут пощупать данного субъекта и тщательно убедиться в моей его справедливости. Более того – рост данного субъекта в холке составляет около шестидесяти сантиметров в единицах планеты Ёрз. Наш же рост в выпрямленном положении гораздо больше, чем рост данного субъекта на четвереньках. Далее. У субъекта во рту находится 32 зуба, тогда как у нас – шестнадцать плюс шестнадцать. Итак, я делаю однозначный вывод: перед нами действительно субъект, и сомнений в этом может не быть.

Докладчик от Философско-Арматурного завода. Добро пожаловать, господа! В том смысле, что я не понял, к чему это я. Вопрос, если он поставлен правильно, заключается в сравнении стоящего перед нами существа с тем, что нам нужно. И вот оно стоит, и мы его сравниваем. Что же дальше? М-да. Я думаю, всякий со мной согласится, если я скажу: нет, нет и нет. Поясню на примере. Взять, скажем, два подобных треугольника. Вот вы их крутите-вертите, а всё без толку. Всё, понимаете ли, никак. А вы возьмите бумажку, ткните их туды-сюды, и всё станет ясно. "Вот, – скажете. – Действительно". Так и тут. А то стоит он, видите ли. Хоть десять минут стой, а более подобным не станешь. Это ведь гомотетия, господа!

Докладчик от Третьей Триады. Мы ведь достигли уже лечения заболеваний. А он? Тьфу! У нас – вона! – стулья летают. А это вы кого притащили? Мы – это самое… А он глазами моргает. Ну что тут поделаешь?

Председатель. Может, ему слово дать?

Голоса из зала. Дать! Дать!

Председатель. Ну, пусть берет.

4

Перед моим носом закачался микрофон. Я чихнул – почти так же громко, как форсажный клапан хронофора, на котором меня доставили сюда. Где-то в ушах пронёсся голос Председателя: "Ну что это такое… Перед высоким собранием – и чихать не пойми кого…"

Я ухватил микрофон за пимпочку и заговорил:

– Кхм… Если я правильно понял, вы сравнить меня с собой хотите. Что ж… Наша земная цивилизация шлёт вашу цивилизацию… Большой привет, так сказать.

Я вдруг понял, что не знаю, что говорить дальше, и испуганно оглядел зал.

– Это… ну как его… у вас четыре ноги, и у меня две руки и две ноги… У вас по одной голове на брата, и у меня дома брат один остался…

– Ваше время истекло! – взревел Председатель.

Микрофон рассыпался у меня в руках.

5

Председатель.Итак, я выношу. Все вы и сами видите всё, но должен же я немножко постоять и подытожить. Не похож этот Володимир на любого нашего Володимира? Не похож. Хотели, чтоб был похож? Хотели. Вот и всё. Что же делать… Пусть живут. Хе-хе. А про большой привет очень складно. Кто-нибудь понял, что он сказал? Я тоже – нет. Ну-ну, людишки с этой Ёрзы… В смысле, давайте-давайте… Ну, значит, решение:

1. На протяжении всего последующего времени, следующего за временем предыдущим, считать планету Ёрз действительным объектом.

2. Володимира считать действительно Володимиром, и потому эксперимент признать неудачным.

3. Приняв во внимание отсутствие какого-либо сходства между нами и ними, вернуть Володимира на Ёрзу и пусть его там.

4. Плюнуть на всё и объявить обеденный перерыв.

6

Хронофор нёсся над засеянными полями, ледяными торосами и львиными гривами… Подо мной мелькнул ярко-оранжевый цилиндр, уходящий вдаль, за горизонт… В этот момент меня сбросили.

– Поихалы! – крикнул на прощание первый.

– Варлодимммммир… – добавил второй.

Я упал в жидкую грязь возле инструменталки.

– Привет, – сказал подошедший Фролов. – Ты из министерства?

– Умгу, – ответил я, сплюнув попавшую в рот грязь. – А как там моя лопата?

– Ты б ещё полгода где-то шатался, – сказал Фролов. – Давным-давно к другому переметнулась. Видел новую очередь?

– Какую очередь?

– Ты что, с неба свалился? Мы четвёртую очередь ускорителя строим.

– А третья?

– Третья закончена давно. Надежд, можно сказать, не оправдала. Поускоряли десятка два мезонов, и скучно стало. Зато четвёртый ускоритель – это да!

– Что, большой?

– Он всю Землю опояшет. Длина – 39 тысяч километров. Уж там как разгоним какую нейтрину да как бабахнем…

Я включил телевизор в браслете своих часов. Транслировали какое-то заседание.

– Да, – сказал я. – Бабахнем…

А про себя подумал, что осматривавшие меня господа и господинки немного ошибались. Не так уж мы на них и непохожи.

Над моей головой летела стая металлических птиц.

Дом Дюймовочки

Нежней, чем смерть, обманчивей и горче.

Черубина де Габриак.

I

Горин выбирался из леса уже четыре часа. Ноги заплетались и постоянно цеплялись за какие-то корни. Горин чертыхался и был уже давно уверен, что трижды сдохнет, прежде чем вернётся домой.

То, что он заблудился в знакомом лесу, было просто непостижимо, и Горин видел в этом мистический знак – тут-то, мол, и конец тебе придёт. Он ходил по этим местам уже, наверно, в сотый раз, и знал все полянки, где можно было найти грибы. Впрочем, и те, где искать их не стоило.

И вот он, измотавшийся, потерявший веру в себя, с двумя сыроежками в корзине (ну что за издевательство!) – плетётся из последних сил по абсолютно ничего не напоминающему лесу и все отчётливее осознает, что этого не может быть.

С одной стороны – железная дорога. С другой – шоссе. С третьей – речка. Горин не мог выйти из этого треугольника, и обязан был, двигаясь более или менее прямолинейно, попасть к одной из его сторон. Этого не случалось. Значит, он либо ходил кругами, либо… Либо происходило вообще чёрт знает что.

Перед Гориным вырос пень. Глаза уже устали от мелькания веток, сухих листьев и мха, поэтому все предметы Горин замечал совершенно внезапно, когда они вдруг выплывали из этой сумятицы.

Пню Горин обрадовался. Можно было сесть и вытянуть задеревеневшие от изнеможения ноги.

– Ничего не понимаю, – бормотал он. – Вот муравейник… Вот дерево… Всё время иду на северо-запад… Ничего не понимаю.

А в вершинах деревьев гудел ветер, и по небу плыли драные серые облака.

II

Горину было жаль самого себя. Он один в этом кошмарном лесу, который норовит уколоть веткой, схватить своим щупальцем за ногу, заставить заблудиться в трёх соснах и заживо похоронить внутри себя.

Горин представил себе человека – ну, скажем, девушку, которая вдруг подошла бы к нему и сказала:

– Ну вот, Владимир Константинович. Я так и знала, что вы заблудитесь. Специально пришла вас найти и помочь.

Но вокруг только шумел лес. К тому же начинало холодать. Горину хотелось примёрзнуть к этому пню и умереть. Может быть, если бы он в понедельник не вышел на работу, о нём бы вспомнили, потом забеспокоились, потом отправились на поиски – знают ведь, что он заядлый грибник…

– Нет, – процедил Горин, – не вспомнят. Хоть месяц не появляйся – никто не заметит. Кому я там нужен?

Под словом "там" Горин подразумевал не только работу, но и весь мир за пределами этого фантастического леса. Мир, который теперь уже представлялся ему недостижимым.

Горину уже было всё равно. Он уже просто сидел на пне. Мёрз. И глядел в постепенно чернеющее небо.

III

Ночь окутала его своим ледяным, шуршащим и пугающим чёрным одеялом. Горину хотелось разорвать ночь – хотя бы криком или стоном, хотелось напомнить миру, что он ещё жив, хотя и почти превратился в сосульку…

Вокруг не было видно ничего, кроме смутных сероватых теней. Горин пристально вглядывался в них, ища какого-то тайного смысла. И вдруг ему показалось, что с одной из сторон доносится тихий протяжный звук. Нет, кажется, даже мелодия…

Горин уже не сказал: "Не может быть", потому что ничего из того, что с ним происходило, быть не могло. Он просто вскочил и зашагал туда, откуда была чуть слышна эта музыка. Зашагал, выставив вперёд руки, чтобы не наткнуться лбом на дерево.

Музыка вроде бы стихла. Горин в испуге замер и прислушался. Вот снова зазвучала, в той же стороне. Горин пошёл быстрей, обо что-то непрестанно спотыкаясь… Музыка стала громче.

И вдруг Горин понял, что стоит перед стеной.

Это был сруб бревенчатого дома. Горин вцепился в него пальцами, не в силах поверить. Это была соломинка, за которую хватается утопающий. Единственный ощутимый, реальный, настоящий объект в этом проклятом фантастическом мире.

Горин на ощупь побрёл вдоль стены и нашёл дверь. Постучался. Потом понял, что открыто, и ввалился внутрь.

IV

Роз-то, роз! Тюльпанов, лилий, гладиолусов! Шёлка, атласа, бархата! И свет, и музыка со всех сторон!

У Горина закружилась голова от благоухания и радости. А ещё больше – от контраста между цветочным раем, куда он попал, и оставленным позади лесом, полным чёрного холода.

Горин прикоснулся к розовой шёлковой занавеси. Это был не сон. Горин улыбнулся. Зал был огромным, и конец его терялся в каких-то ветках, усыпанных цветами и яблоками. А также другими, более экзотическими фруктами.

– Есть кто дома? – спросил Горин.

Никто не ответил. Горин разулся, оставшись в носках, снял куртку и повесил её на проходящую над головой причудливую ветвь. Прошёлся по мягкому ковру. Подивился на свет, пробивающийся со всех сторон словно бы сквозь стены. Огляделся. И, решив, что ничего страшного от этого не случится, сорвал с одного из небольших деревьев яблоко. Откусил. Вкус был божественный.

Горин опустился на край обитого синим бархатом дивана. И откинулся на спинку, упиваясь блаженством, проникающим в него сразу через все органы чувств…

Потом вдруг ощутил, что его кто-то легонько тронул за мизинец.

Возле Горина, поджав под себя ноги, сидела белокурая симпатичная девушка ростом сантиметров в пять.

V

На ней было платьице, сшитое из нескольких розовых лепестков. Она смотрела в глаза Горину и что-то шелестела губами. Горин улыбнулся и протянул к ней руку. Она вздрогнула и сжалась в комок.

– Надо же, – сказал он, – Дюймовочка. Как в сказке.

Она ответила улыбкой – видимо, поняла его слова. И показала пальцем на недоеденное яблоко, которое Горин держал в руке. Горин достал из кармана складной нож, вырезал из яблока маленький конусообразный кусочек и подал Дюймовочке. Та взяла его обеими руками и с кончика начала есть.

Горин смотрел на неё и любовался. Пышные золотистые волосы, тоненькие пальчики, белые босые ножки и живые, блестящие точки-глаза… Дюймовочка оторвалась от яблока и что-то снова сказала – так тихо, что Горин не смог ничего расслышать. Потом выставила большой палец вверх – яблоко ей понравилось.

– Бедняжка, – сказал Горин. – Как же ты тут такая живёшь?

Он подумал, что Дюймовочке яблоко достать ох как трудно, да и кожицу толстую прогрызть…

Горин осторожно коснулся её спины, погладил пальцем. Дюймовочка улыбалась, но чувствовалось, что она боится его – великана, который неожиданно пришёл из чёрного мира.

И Горин вдруг понял – ему не хочется отсюда уходить. Он останется здесь, чтобы кормить Дюймовочку, заботиться о ней, оберегать…

И тут Дюймовочка вскрикнула, выронив яблоко из рук. Она вскочила и побежала к подлокотнику дивана. Горин обернулся. Внизу, глядя на него огромными жёлтыми глазами, сидел зверёк, похожий на крысу и кошку одновременно.

Горин резким движением схватил его за длинное остренькое ухо. Зверёк попытался вырваться, потом рухнул на спину и начал быстро царапать когтями передних лап пальцы Горина. Горин почувствовал омерзение.

От зверька воняло чем-то вроде тухлой рыбы. Шерсть его была мокрой и спутанной.

Горин сжал левый кулак и с силой ударил зверька по голове. Голова хрустнула, и из неё потекла жёлтая жижа. Горин с содроганием вытер руки о кисейное покрывальце на спинке дивана и взглянул на Дюймовочку. Она, пошатываясь, приблизилась и, обхватив руками запястье Горина, прижалась к нему.

Горин обнял её ладонью и почувствовал, как дрожит её маленькое, тёпленькое тельце.

– Ничего, – сказал он, – ничего… Всё прошло, не бойся.

Он огляделся вокруг.

– Домик бы тебе построить…

VI

Горин уже давно потерял счёт времени. Ему было хорошо здесь.

Каждый день начинался с того, что Дюймовочка выходила из своего крохотного домика, который соорудил ей Горин из листьев, лиан и кусочков дерева, говорила Горину "Доброе утро" (а он уже научился разбирать её слова), и они шли гулять. Горин сажал её к себе на плечо, а иногда на голову, и шагал к ручью. Там он снимал Дюймовочку на землю, она раздевалась (при этом Горин неизменно краснел) и входила в воду. Потом начинала мыться и плескаться, в чём Горин тоже принимал живое участие. Потом давала ему малюсенькую мочалочку и мыльце, и Горин двумя пальцами тёр ей спину.

После всего этого Дюймовочка ела фрукты, пила воду, нюхала цветы, лазала по деревьям (с помощью огромных рук Горина, которые доставляли её на любую желаемую ветку), а потом они возвращались, и Горин, поместив Дюймовочку в домик и приказав не высовывать носа наружу, чтобы чего не случилось, отправлялся на рыбалку или на охоту.

Потом долго и мучительно разводил огонь при помощи трёх палочек и готовил обед.

Вечер был обычно временем всяческой болтовни.

Дюймовочка что-то рассказывала об эльфах, феях и волшебниках, но Горин мало что понимал, а когда спрашивал, как Дюймовочка попала сюда, не получал вразумительного ответа.

Иногда на неё нападала тоска. Дюймовочка долго и печально глядела на Горина, потом, если он её пытался как-то развеселить, вдруг просила оставить её в покое и уходила в домик.

Горин чувствовал за всем этим что-то недоброе, боялся таких периодов её плохого настроения, но никогда не выспрашивал у Дюймовочки об их причине, и она, похоже, была за это ему благодарна.

И вдруг, когда Горин уже привык ко всему этому и не желал ничего иного, случилось…

Утром одного дня, в тот час, когда Дюймовочка обычно вставала, Горин подошёл к её домику и стал ждать. Но ничего не происходило, и дверь домика оставалась закрытой. Горин подумал, что Дюймовочка просто заспалась, но прошёл час, другой…

И тогда он заметил возле окошечка маленький кусочек древесной коры, прислонённый к стене.

Он взял его в руку, повертел и разглядел вдруг процарапанные на нём маленькие буквы. Послание было коротким:

"Я ухожу. Это когда-то должно было случиться. Ты полюбил меня и положил конец заклятию, которым заколдовал меня злой маг Уррен Гой. Ты разрушил чары ценой собственных страданий – должно быть, ты ещё не понимаешь, о чём речь, но поймёшь, когда выглянешь, за дверь. Спасибо тебе за все и попытайся меня понять. Прощай.

Твоя Дюймовочка".

Горин ничего не понял. Он метнулся к двери. Она была приоткрыта ровно настолько, чтобы Дюймовочка могла выскользнуть через щель. Горин распахнул дверь. У него перехватило дыхание. Внизу, едва доходя ему до пояса, колыхалось зелёное море леса. В нескольких шагах впереди виднелся игрушечный город. Дом Дюймовочки вырос. Вырос вместе со всем, что было внутри.

Горин бросился вперёд, ломая палочки-деревья, и увидел, как испуганные люди на узенькой серой дороге бегут прочь. Машины сталкивались, раздавался чей-то тоненький визг…

Горин схватился рукой за лоб и кинулся в дом…

Он рыдал, сжав в руке кусочек коры с посланием Дюймовочки. Он вдруг вскакивал и начинал рвать занавеси, лианы, сокрушать ветви деревьев. Мир снова стал враждебным ему. Единственное существо, которое было ему дорого, его предало.

И он хотел бежать по миру, крушить города и топтать людей, разбрасывать камни и ломать мачты ЛЭП.

Но он этого не сделал. Он просто почувствовал себя жалким, никчёмным и непомерно большим для этого хрупкого мира.

Он лёг на диван и заснул.

И снилось ему, что к нему вернулась Дюймовочка, и что она теперь тоже любит его, и что они постепенно становятся одного роста, и что выходят на улицу, и что люди расступаются перед ними, удивляясь всемогуществу их любви, и…

VII

Что-то взорвалось возле самого уха Горина. Он вскочил. На ковре стояла пушечка, смотрящая стволом в его сторону. Возле неё суетились маленькие человечки.

Один, железный, вышел вперёд с мегафоном в руках, и сказал:

– Мы имеем лицензию на отстрел одного великана в квартал. Другие великаны есть?

– Нет, – ответил Горин, – но послушайте… Может быть, как-нибудь потом… Сами посудите – на кого вы будете охотиться в следующем квартале?

Железный человек громко захохотал.

– Га-га-га! Надо будет подумать. Мужики, пли!

Горин почувствовал резкую боль в животе. Он уже падал на спину, хороня под собой маленький домик, в котором недавно жила Дюймовочка. В его ушах навсегда застыл мерзкий железный смех:

– Га-га-га!

А где-то там, снаружи, гудел ветер, и по небу плыли драные серые облака.

Даун

Даун – большой город. В нём интересно спать. Особенно на верхних этажах, конечно. Вокруг и внизу на много миль – жёлтые и оранжевые огни, насквозь пропитанные теплом тех людей, которые их зажгли.

Ты покоишься над ними, зарывшись по самый нос в своё чёрное одеяло, и чувствуешь себя в сердце мира. Может быть, это было бы правдой, если бы у мира было сердце. Но миру не нужны никакие насосы. Его пёстрая кровь сама бежит по жилам, куда ей вздумается. Год за годом, месяц за месяцем…

Чарли, пожалуй, тоже бы с удовольствием заснул, но его беспокоила собака. Он жил на четвёртом этаже в маленькой квартирке, потому что не хотел ничего другого. Ему нравился этот город, и особенно нравилось в нём НЕ УЧАСТВОВАТЬ. Он сидел в кресле, курил сигарету за сигаретой и думал ни о чём, потому что, если начать думать о чём-то конкретном, мысли всё равно вернутся к собаке.

Он чувствовал, что хочет спать, и понимал, что всё равно заснёт, потому что сильно устал, но собака заставляла его тянуть время. Она была где-то рядом, это точно.

Чарли, почти не меняя позы, нажал кнопку на пульте и включил телевизор.

– Сегодня утром на площади Героев наверняка соберётся много людей. Знаменитый Соломон Малахай, известный как Резиновый Человек, совершит свой очередной прыжок с небоскрёба Даймонд Стик.

На экране появилось лицо худощавого мужчины лет тридцати в футболке с эмблемой "Пепси". Чарли брезгливо поморщился.

– Первый раз я прыгнул с небоскрёба в восемнадцать лет, после размолвки с любимой девушкой, – говорил Малахай. – Я остался жив и почти невредим, так что моё имя напечатали чуть ли не все газеты в мире. Однако прошло несколько недель, и обо мне снова забыли. Тогда я прыгнул во второй раз, и также не пострадал, если не считать парочки царапин. Это заставило говорить о феномене, и популярность продолжалась дольше.

Короче говоря, теперь я прыгаю с крыши Даймонд Стик дважды в год, и мне это нравится.

– Но как вам удаётся выживать, падая с высоты в двести метров на бетонную плиту?

– Трудно сказать. Я веду обычный образ жизни, разве что пью очень много "Пепси".

– А сколько платит вам за рекламу компания "Пепсико"?

– Признаться, не ожидал от вас такого неэтичного вопроса. Скажем, больше четырёхсот пятидесяти тысяч за прыжок, но меньше пятисот пятидесяти.

– Можно ли ваш ответ понимать как "Пятьсот тысяч долларов"?

– Без комментариев.

– Дегенерат, – процедил сквозь зубы Чарли и переключил канал. Шло что-то о животных. По пустыне скакало стадо диких лошадей. Снимали, похоже, с большого расстояния, потому что Чарли никак не мог разглядеть морды.

Лошади пронеслись куда-то вправо, и пейзаж опустел.

Солнце стало быстро сползать к горизонту. Откуда-то повеяло сухим, но прохладным воздухом. Чарли подошёл к выходу из каменной беседки и понюхал ветер. Пахло жареными орехами. Чарли понимал, что это значит. Значит, лошади не напрасно торопились за горизонт.

Чарли снял очки и протёр их мятым носовым платком. Пока его мысли не парализовало страхом, нужно было срочно что-то придумать. Местность открытая. Спрятаться негде. Чарли огляделся. В песке рядом с беседкой зияли глубокие чёрные дыры – что-то вроде могил.

– Слава Богу, – прошептал Чарли, и, подойдя к ближайшей яме, спрыгнул на дно. Под ногами хрустнули металлические консервные банки, укрытые брезентом. Чарли подошёл к краю и осторожно выглянул наружу.

Солнце перестало опускаться вниз, и над землёй зависли лёгкие сумерки. Где-то далеко, километра за полтора от горизонта, внезапно вырос лес. Деревья шевелились так сильно, что это было заметно даже отсюда. А сквозь деревья просвечивало небольшое белое пятно.

Чарли присел, пробрался в угол и забился под край брезента. Сердце стало колотиться всё чаще. Чарли начал считать его удары, чтобы успокоиться, но вскоре так разволновался от самого этого счета, что удары слились в один непрерывный гул.

Запах жареного арахиса проник в нос и уши, и голова стала влажной изнутри. Чарли пытался дышать ртом, но у него так стучали зубы, что он боялся откусить себе язык, и дышать у него совсем не получалось.

Снаружи было очень тихо. Даже шум моторных лодок, который Чарли обычно слышал за окном своей квартирки, куда-то исчез.

– Всё правильно, – подумал Чарли, – в пустыне не катаются на водных лыжах.

Он вдруг понял, что ему стало легче. Ведь это же не Даун. Он же просто заснул за телевизором, и теперь видит сон. В Дауне он бы обязательно услышал шум моторок, или гудки больших судов, или почуял бы бриз с океана…

Куда подевалась собака? Чарли приостановил на мгновение мысли и попытался прийти в себя. Если бы собака хотела его найти, она добралась бы до него несколько минут назад. Но её нет, а значит, она идёт совсем в другую сторону.

Ну да, за лошадьми. Почему какой-то несчастный Чарли Зайцман должен волновать собаку сильнее, чем стадо толстых, вкусных лошадей?

Чарли подполз к краю и встал. Собака стояла в двадцати метрах от него и смотрела в его сторону. Её грязно-белая шерсть свисала с брюха и морды неровными клочьями, а кое-где виднелась оголённая синюшная кожа. Собака стояла неподвижно, как зловещее изваяние, опираясь на толстые лапы, похожие на кривые волосатые столбы. Её голову, зависшую на высоте метров трёх, венчала серая облезлая грива, а в ушах блестели серьги с огромными бриллиантами. По её белым зубам медленно стекала жёлтая слюна, и от неё песок внизу стал влажным и дымящимся. Её глаза – два близко посаженных жёлтых овала – глядели на Чарли не мигая, и в их глубине он видел отражение своего лица. Собака пошевелила по очереди обеими ноздрями и раскрыла пасть. Зубы разного калибра и оттенка покрывали изнутри обе челюсти без всякого порядка. Похоже, она просто зевала.

Собака начала двигаться к нему. Это происходило медленно – она, видимо, путалась в своих четырёх лапах, и ей приходилось долго думать, какую переставлять. Чарли попятился и, споткнувшись о какой-то ящик, опрокинулся навзничь. Голова со звоном ударилась о консервную банку.

"В прошлый раз я от этого проснулся" – вспомнил Чарли и приготовился очутиться у себя дома, в комнате, с пультом в руке. Но, как это ни странно, он продолжал находиться в яме, а консервные банки никак не хотели превращаться в драное кресло.

Чарли попробовал приподняться. Раскатившиеся по банкам позвонки захрустели и испустили мощную волну боли по всему телу. Он встал, и, покачиваясь, повернулся в сторону собаки.

Их морды встретились лицом к лицу. И пока Чарли соображал, чьё лицо – морда, пасть собаки раскрылась и вцепилась зубами в его шею. Чарли почувствовал, как его ноги отрываются от земли, и он взмывает в воздух. Собака на мгновение ослабила челюсти, а затем снова стиснула их, и Чарли увидел, как его голова отрывается от тела и летит вниз, на песок.

Чарли тоже упал, но немного дальше от собаки. Он попытался руками остановить кровь, фонтаном брызнувшую из шеи, но куда там – она лилась из него струёй толщиной с бревно, и не хотела кончаться. Чарли увидел, как собака склонилась над его головой и стала флегматично жевать нос. Он понял, что это его шанс. Он вскочил на ноги и побежал на восток. Его ноги работали как шатуны паровоза, а кровь была паром, рвущимся из трубы. Он бежал до тех пор, пока не увидел впереди стадо скачущих прочь лошадей.

– Эй, – крикнул он. – Стойте! Не бросайте меня здесь!

Но что-то в горле захрипело. Чарли понял, что захлёбывается. Ноги подкосились, и он оказался на песке. Тут же сверху на него рухнула собака, и её лапа в два размаха разодрала ему грудь.

Чарли хотел что-то сказать, но вспомнил, что ему откусили голову, и начал биться в предсмертных конвульсиях, забрызгивая липким потом морду собаки, которая возвышалась над ним, повизгивая и хохоча.

Чарли открыл глаза. Телевизор уже выключился. За окном начиналось утро, пока ещё похожее на ночь. С океана донёсся пронзительный гудок корабля.

Чарли встал. Сегодня была суббота. Он не работает. Можно пойти развеяться.

Сегодня определенно был необычный день. Сон как рукой сняло, стоило только разлепить веки. Обычно же до обеда Чарли находился в бреду, и ему на всех углах чудился жареный арахис.

– Ничего, – подумал вслух Чарли. – Когда "Майкрософт" оплатит мне моральный ущерб и судебные издержки, схожу к хорошему психоаналитику.

Сейчас он работал в маленькой программистской шарашке, где писали компьютерные игры. Во всяком случае, на этой работе он чувствовал себя человеком, и кое-что из их продуктов пользовалось популярностью. Короче, всё было бы нормально, если бы не собака.

Чарли одел майку и штаны, зашёл в ванную и немного поводил щёткой по зубам. Бриться сегодня и вовсе было ни к чему, так что он зевнул и спустился на улицу.

Он долгое время брёл наугад, но потом задумался о конечной цели маршрута и нечаянно врезался в пьедестал. В Дауне, похоже, памятников и мемориальных досок было больше, чем живых людей. Хотя последних, конечно, тоже больше. А вообще, пожалуй, можно было отправиться к Борису Пушкину, который жил совсем неподалёку.

Путь Чарли лежал через огромный парк. Было как никогда безлюдно, но Чарли совершенно не обратил на это внимания, поскольку задумался о том, как пишется его имя по-русски. Когда-то Борис пытался его учить русскому языку, но единственное, что Чарли запомнил: "Чю, щю – пишются с буквой "ю"". Насчёт "чя, щя" его мнения разделились.

Размышления Чарли были прерваны смутным ощущением, что с ним что-то не так. Он явно ощутил себя в какой-то нереальной обстановке, словно ещё не проснулся.

Он ущипнул себя за руку. Потом за другую. Потом, озадаченный, спустился к пруду и посмотрел на своё отражение в воде. Голова была на месте. Он понял, что не спит. Но что-то неотвязное и вездесущее не давало ему покоя… И вдруг он понял, что это было – запах жареного арахиса.

Чарли поймал себя на том, что боится. Он ускорил шаг. Лодки, плавающие в пруду, тоже стали энергичнее работать вёслами.

– Что со мной происходит? – спросил он себя. – Я же в настоящем Дауне. Здесь нет никаких собак.

И вдруг он замер как вкопанный. С той стороны пруда стояла собака. Она смотрела на него немного исподлобья, и Чарли не смог выдержать этот тяжёлый жёлтый взгляд. Он помчался прочь, пересекая аллеи и перепрыгивая через пруды, сбивая людей и непрестанно извиняясь. Наконец он очутился на улице.

Чарли отдышался. Он с трудом соображал, где находится, но открыл первую попавшуюся дверь, и ввалился туда.

– Привет, Чарли, – сказал лысый мужчина, сидящий за стойкой. – Не выпьешь со мной?

Это был Борис.

– С удовольствием, – промямлил Чарли и сел рядом с ним. Борис заказал по бутылке водки, и они решили отойти за столик.

– По какому поводу банкет? – спросил Чарли.

– Национальность обязывает, – сказал Борис. – А если серьёзно – дела у меня неважные.

– Что так?

– Да нет, ничего. Сам справлюсь. Налей по маленькой.

Чарли налил. Борис выпил залпом и понюхал рукав.

– А как Наташа? – поинтересовался Чарли.

– Рожает, – ответил Борис.

– А почему ты не с ней?

– А-а, – отмахнулся Борис, – она всегда рожает. Да ладно обо мне-то. Как твоя собака?

– Разве я тебе рассказывал? – удивился Чарли.

– Ты всем о ней рассказываешь.

– Собака ничего. Я всё думаю сходить к психиатру.

– Ха! Да что могут эти психиатры? Налей по маленькой, и я тебе сам расскажу, в чём твоя проблема.

Чарли налил. Они выпили.

– Тебя в детстве собака кусала?

Чарли пожал плечами:

– Не припомню что-то.

– А боялся их когда-нибудь?

– Нет. У меня была собака.

– Какой породы?

– Боксёр.

– Терпеть не могу. М-да. А ты с ней, случаем, не трахался?

– Нет. Я вообще ни с кем не трахался.

– Ну, вот тебе и ответ, – красная рожа Бориса расплылась в широкой улыбке. – А то сидит мне тут, мозги полощет. Налей лучше по маленькой.

– Может, ты и прав… – пробормотал Чарли, наливая. Он всё думал, не сказать ли Борису о том, что собака уже в этом городе, что она уже не сон…

– Эх, – сказал Пушкин, вытирая слюну с подбородка. – А я опять на своей доброте попался. Помнишь, как я два года назад занялся производством часов?

– Не очень, – признался Чарли.

– Ну, в то время был у меня свой бизнес – собирал на свалках одежду и отправлял мешками в Восточную Европу. «Секонд Хэнд» называется. Деньги, в общем, у меня водились. И вдруг заваливает ко мне один волосатик – то ли панк, то ли хиппи. Я в них плохо разбираюсь. Говорит, есть стоящее дело. Рассказал мне о том, что люди ностальгируют по механическим часам.

– А чего там ностальгировать? – удивился Чарли. – Купи да носи.

– Нет, это уже несовременно. Все-таки, как ни крути – электроника возьмёт своё. Короче, он предложил сделать электронные часы, которые тикают. И чтобы их нужно было заводить. Честно говоря, он меня убедил. Я выделил на это дело деньги. И, надо сказать, парень не подкачал – действительно, выпустил небольшую партию часов. Неплохие часики, в стиле ретро – браслет позолоченный, корпус круглый. Даже кукушка выпрыгивала каждый час.

– Ну?

– Не покупали почему-то. Так что налей по маленькой.

Борис заглотил очередную рюмку и продолжил:

– И в семьдесят восьмом я прогорел по доброте душевной, и в восемьдесят третьем… В общем, не моя стихия бизнес, это факт. А вчера вообще по-дурацки вышло… Ты же знаешь, я открыл кинотеатр?

– Знаю.

– Показываю детские фильмы, мультики всякие. Народу не очень много – все же окраина. Ну и в качестве рекламы закупил всяких сувениров – маек, кепок с мультяшками. Объявил, что каждый может унести с собой из кинотеатра что угодно. Короче, ни стульев, ни штор, ни кинопроекторов. Налей ещё немножко.

– А больше же нет ничего.

– Сейчас, – Борис сходил к стойке и вернулся с ещё одной парой бутылок водки.

– Знаешь, – сказал он. – Я не жалею. Я ведь страдаю за то, что я человек хороший. А вот взять, скажем, конгрессмена какого-нибудь – и дурак, и совесть нечиста. Ты как думаешь?

– Не знаю. Я всё больше по ветеринарной части. У тебя есть ружье?

– Нет. Только "Калашников".

– Одолжи на пару дней.

– Ну, если ты нальёшь по маленькой… А у тебя нет денег? Я бы купил проектор.

– Совсем чуть-чуть. Я в прошлом месяце купил машину и разбил по ошибке. На, держи.

– Да, маловато. Ничего, жене конфет куплю. И ты держи.

– Что это?

– АКСУ – автомат Калашникова складной укороченный. Всегда с собой ношу, под штаниной.

– Спасибо, – сказал Чарли. – Я сейчас вернусь.

– О'кей. Я ещё посижу.

Чарли, как ему показалось, вполне твёрдой походкой покинул бар и отправился к парку. Проходя мимо Даймонд Стик, обратил внимание на толпу народа и несколько телевизионных вертолётов. На здании была натянута тряпочка с логотипом "Пепси". Неподалёку группа граждан под пение "Интернационала" сжигала американский флаг.

– Не понимаю, – проворчал Чарли. – Зачем нормальной фирме спонсировать идиотов? Ну ладно – Джексон или "Спайс Гёлз", ну, Кроуфорд ещё туда-сюда, но какой-то Малахай…

Он опять врезался головой в памятник. Да сколько их было, этих героев гражданской войны? Чарли вышел к пруду и увидел собаку. Она стояла на том же месте, в той же позе. Чарли даже на мгновение показалось, что и она – всего лишь памятник, но ветер снова донёс до него характерный запах… Собака сорвалась с места и помчалась к нему. Чарли дал длинную очередь и опрокинулся на спину – недооценил отдачу. Собака уже прыгнула на него, когда Чарли нажал на спусковой крючок ещё раз и подстрелил её в полёте.

Его осыпало грудой шестерёнок и микросхем.

Когда Чарли встал, его окружили люди в черных костюмах.

– Вы Чарли Зайцман?

– Я имею право молчать? – уточнил Чарли.

– Нет, – ответили ему. – Мы проводим месячник борьбы с преступностью. Но всё, что вы скажете, будет обращено против вас.

– Я Зайцман, – согласился Чарли.

– На вас подал иск о порче имущества господин Аристидис. Поскольку вы применили боевое оружие, вас будут судить по законам военного времени.

Тут же откуда-то понатаскали столов и стульев, расселись и организовали суд. Судьёй оказалась робкая светловолосая девушка в очках.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала она. – Суд идёт. Меня зовут Рейчел. Я заранее прошу принять мои извинения за возможные юридические ошибки, поскольку я не юрист, я только учусь. На филологическом.

– Очень приятно, – сказал Чарли.

– Подсудимый, я довожу до вашего сведения, что господин Самуил Аристидис подал на вас иск в суд в связи с уничтожением его механической собаки.

– А могу я попросить адвоката? – спросил Чарли.

– Я думаю, он не успеет подъехать до окончания суда.

– В таком случае, вопросов у меня больше нет, – сказал Чарли и сел на место.

– Суд вызывает свидетеля – Амина Аль-Мубака.

К столу судьи подошёл толстый араб с чёрной бородой и чемоданчиком.

– Итак, – сказала Рейчел. – Признаёте ли вы свою вину?

– Признаю, – сказал араб.

– Простите, я перепутала тексты. Расскажите, что вы видели.

– Мы с моими ребятами как раз устанавливали взрывное устройство вон в том большом универмаге. И тут появился этот психопат, в явном подпитии, и задушил бедную кошечку.

– Спасибо, вы свободны. Мистер Зайцман, что вы можете сказать в своё оправдание?

– Это была собака.

– Вокруг много собак, мистер Зайцман. Что-нибудь ещё?

– Она наводила страх на всю округу. А тут ведь ходят люди, и вообще много кто ходит…

– Минуточку. Вопрос к представителю мистера Аристидиса. Действительно ли собака являлась общественно опасной?

Один из людей в чёрном вышел вперёд и протянул судье бумагу.

– Вот справка от производителя собаки. Данное изделие является абсолютно безопасной детской игрушкой. Собака не содержит красителей и консервантов и подлежит многократной переработке с использованием экологически чистых технологий.

– Спасибо, мистер Дайвер. Мистер Зайцман, вы можете что-нибудь к этому добавить?

– Да, – сказал Чарли. – Это была очень большая собака, и она на меня набросилась.

– Мистер Дайвер?

Представитель Аристидиса подал судье ещё два документа.

– Это справка от производителя собаки о том, что в её программе не заложено никаких агрессивных действий. Она запрограммирована на то, чтобы играть. Видимо, это она и попыталась сделать. А это справка от ветеринара о том, что рост собаки в холке составляет двадцать пять сантиметров.

– Что вы можете сказать теперь, мистер Зайцман?

– Простите… – Чарли выглядел очень растерянным. – Я не знал, что она такая маленькая. Здесь что-то не так. Я выстрелил, потому что испугался. Мне кажется, это была не та собака.

Рейчел встала, произнесла: "Суд удаляется на совещание", и села обратно, обхватив руками голову. Через несколько минут она вышла из транса и сказала:

– Суд принял во внимание, что мистер Зайцман не имел личных претензий к господину Аристидису и каких-либо мотивов совершать происшедшее. Также учитывая, что собака напугала мистера Зайцмана, а собака мистера Аристидиса никого напугать не могла, суд постановляет считать мистера Зайцмана невиновным ныне и присно и вовеки веков. Аминь.

– Простите, мисс, – неуверенно произнес представитель Аристидиса. – Но ведь он убил собаку…

– Вы не поняли, – радостно произнесла Рейчел. – Это ведь была не та собака.

– А! – Дайвер хлопнул себя по лбу. – Действительно, не та собака.

Перед столом судьи внезапно возник Амин Аль-Мубак.

– Я хочу сделать заявление.

– Да, – сказала Рейчел. – Я слушаю вас.

– Наша организация решила взять на себя ответственность за совершение покушения на данную собаку и на всех американских собак и свиней. И пусть весь мир знает, что так будет продолжаться до тех пор, пока в ваших тюрьмах гниют наши братья и сестры.

– Спасибо, – сказала Рейчел. – Суд примет во внимание ваше заявление. Все свободны.

Чарли молча побрёл в сторону бара. Проходя мимо Даймонд Стик, он оказался затёрт в толпу, и никак не мог выбраться наружу.

– Черт побери, – бормотал он. – Да что здесь происходит?

Наконец он оказался прижат к металлическому ограждению, окружённому полицией. Чарли огляделся и понял, что все смотрят вверх. Где-то на самой верхушке небоскрёба виднелась маленькая белая точка.

– Неужто собака? – пробормотал Чарли. И тут точка отделилась от здания и полетела вниз. Чарли понял, что это Резиновый Соломон Малахай. Он стремительно падал до тех пор, пока не долетел до плиты и с громким шлепком разлетелся в брызги. Толпа ахнула. Чарли вытер с кончика носа каплю мозгов Малахая и пробормотал:

– Мало "Пепси" выпил, болезный.

А потом стал продираться сквозь толпу, которая начала двигаться причудливым образом – некоторые в азарте вперёд, некоторые с визгом назад.

Наконец Чарли вынесло к бару. Борис сидел на том же месте. Под столом стоял рядок пустых бутылок. Чарли подсел за столик.

– Что-то я протрезвел, – сказал он. – Налей-ка мне немного.

Борис налил.

– Так и сидишь? – спросил Чарли, выпив.

– Нет, – ответил Борис. – Купил жене конфет и цветов, понёс в роддом. По дороге встретил пацана с бобиной плёнки.

Дал ему конфетку, а плёнку взял. Иду мимо своего кинотеатра – стоит очередь. Меняют запчасти от кинотеатра на конфеты. Так что завтра приходи на сеанс.

– А что будешь показывать?

– Konyok Gorbunok. Не смотрел? Зашибательский фильм.

– А что такое Konyok Gorbunok?

– Ну как тебе сказать… Маленькая горбатая кобыла.

– Хорошо, приду. Я люблю лошадей. А как твоя жена?

– Не знаю. Не дошёл. Знаешь, что?

– Что?

– Я предлагаю выпить за женщин.

– Это правильно. Куда мы без них? – Чарли вспомнил судью Рейчел, и его душа заполнилась вселенским спокойствием за свою судьбу.

И они выпили.

Они долго ещё сидели так. За окнами воцарилась ночь. Но свет огней был ярким, и ночь совсем не казалась мрачной или страшной. Даун – большой город. Он никогда не спит весь, целиком.

А Чарли думал о том, что "Пепси" – упрямая штука. На том месте, где разбился Малахай, наверно, ещё долго будут пытаться удалить с бетона пятно. Будут покрывать сверху слоями бетона. Но оно всё равно проступит, бурое, сладкое и липкое. И Чарли не удивился бы, если бы на будущий год Соломон Малахай снова стал прыгать с небоскрёба.

…Чарли пришёл домой поздно. Сел в кресло. Включил телевизор. Транслировали 40-ю симфонию Моцарта в исполнении Даунского оркестра ветеранов гражданской войны. Чарли сначала пытался слушать, но потом почувствовал, что дремлет. Уже в полузабытьи он силился понять, чем пахнет. Неужто арахисом?

Нет, похоже, где-то жарили попкорн.

Всю ночь напролет за Чарли гонялся огромный и уродливый Konyok Gorbunok.

1997

Лесной доктор

Я – человек средний. Я часто задумывался, есть ли у меня исключительные способности, которые могут принести обществу пользу, а мне – средства к безбедному существованию. Долгое время единственным выводом из всех моих рассуждений было убеждение в том, что я вполне могу работать квалифицированным подметателем бетонизированно-уличных тротуаров или, в крайнем случае, преподавателем химии.

Но вчерашний день ознаменовал собой новый поворот в привычном течении мыслей. Всё получилось случайно: в комнате было душно; кроме того, я не знал, что делать; пришлось открыть окно и начать сосредоточенное разглядывание прохожих.

После двадцатипятичасовых наблюдений, прерываемых сном, приёмами пищи и тяготами бракоразводного процесса с моей женой (теперь, к счастью, уже бывшей) я понял – я вполне могу кое-что дать тем людям, что находятся внизу.

Короче говоря: в пятницу, 2-го апреля 1992 года по Гринвичу все рекламные газеты города со славным именем Москва опубликовали объявление:

"Человек с богатым жизненным опытом и высшим образованием (инженерно-строительный институт) даёт психологические консультации людям с различными неудобствами в повседневной жизни. Адрес:" – ну, а дальше шёл адрес квартиры, которая пользовала меня последние девятнадцать с четвертью лет.

Газеты появились в киосках утром, около девяти часов. В 10.15 в дверь моей квартиры позвонили.

Посетитель #1.

– Здравствуйте. Я не знаю, туда ли попал, – он выглядел солидно, даже очень: квадратная челюсть, чёрный костюм и широкий, во всю грудь, галстук.

– Вы пришли по объявлению? – уточнил я.

– Наверно, я пришёл зря, – сказал он, подошёл к столу и сел на левый стул.

Я переставил телефон с пола на край стола и придвинул к посетителю графин:

– Если нужно, пейте. По вашему измождённому лицу и изгрызенным ногтям я догадываюсь, что вас мучает какая-то непреодолимая трудность. Говорите – возможно, я смогу вам помочь.

– Я биолог, – сказал человек, внимательно меня выслушав, и стал ждать моей ответной реакции.

– Говорите-говорите, – сказал я. – Я постараюсь помочь представителю любой профессии. Даже биологу.

– Дайте мне книгу, – потребовал он. Я подсунул ему "Любовные похождения Бовы Королевича в Турции и других странах Мексики".

Он закрыл глаза и сосредоточился.

– Видите ли, – пробормотал он, – с некоторых пор я испытываю неудобства при чтении книг. Точнее, я вообще не могу их читать.

Он резко выдохнул и схватился за переплёт:

– Смотрите внимательно: я беру книгу. Я открываю книгу, – он надулся и покраснел, – а она… и не открывается. – Вот видите, – он отбросил книгу в сторону и открыл глаза, – не получилось.

– Повернитесь лицом к свету! – скомандовал я.

Он оскалил зубы и вывернул зрачки в сторону окна.

– Вы производите впечатление интеллигентного человека, – сказал я и помахал листочком бумаги перед его носом. Он чихнул, – но является ли чтение книг для вас жизненной необходимостью?

– Кхм! – возмущённо воскликнул Биолог. – Я не знаю, что вам сказать. Дело в том, что я читаю лекции для студентов, и по роду моих занятий мне нужно иногда заглядывать в книги. Неужели, доктор, все так безнадёжно?

– Нет, почему же, – сказал я. – Надежда есть. Понимаете ли, дело тут вовсе не в недостатке вашего интеллектуального развития или физиологических особенностях организма. Просто у вас немножко хуже, чем у других людей, моторная память. Я заметил, что вы, когда ходите, боитесь потерять равновесие и каждый раз, прежде чем наступить, щупаете пол носком ботинка. Так ведь?

– Да. Вы правы, доктор, – сказал Биолог. – Я не помню, как нужно передвигать ноги при ходьбе, чтобы не упасть. Что же мне делать?

– Ну-ка, давайте сделаем простое упражнение, – сказал я. – Выставьте вперёд указательный палец левой руки.

Он выставил.

– Повернитесь вправо.

Он повернулся.

– Достаньте этим пальцем вон до того гвоздя в полу.

Он достал.

– Отлично, – восхитился я, – а теперь вернитесь в исходное положение, закройте глаза и попытайтесь повторить свои действия.

– У меня не получится, – вздохнул он.

– А вы всё-таки попробуйте.

Он воздел зрачки к небу, мысленно прощаясь с подлунным миром, тщательно перекрестился и закрыл глаза. Я был абсолютно уверен, что в гвоздь пальцем он не попадёт. Этого действительно не произошло, но отсутствие моторной памяти у Биолога было, по-видимому, полным и безоговорочным.

Во-первых, он проделал все вышеописанные манипуляции не с левой рукой, а с правой. Во-вторых, он вообще забыл выставить вперёд какой-либо палец, и его рука осталась сжатой в кулак. И в-третьих: вместо тривиальной траектории "воздух-пол" его кулак описал нечто более замысловатое: "воздух-графин-моё левое ухо".

– М-да, – пробормотал я, прыгая на левой ножке и выливая из уха воду вместе с осколками графина, – в фантазии вам не откажешь. Что же, я согласен вам помочь. Возьмите снова в руки эту книгу.

Он выразил своё неудовольствие фразой типа "Рад стараться" или "А мощный мужик был Бова Королевич", но всё-таки повиновался.

– Раньше вы часто читали книги? – поинтересовался я.

– Да, разумеется, – он поправил пиджак. – Практически каждый год.

– И вы, конечно же, не помните, как вы прежде располагали перед собой книгу, чтобы её открыть?

– Конечно, не помню, – улыбнулся он, и я подумал, что он не такой уж весёлый человек, каким показался в начале.

– Должен заметить, что сейчас вы расположили книгу неправильно, – сказал я. – Корешок у вас справа, а нужно… Впрочем, вы всё равно ничего не запомните. В вашем случае может быть полезен "метод вторых ворот".

– В одни ворота входят, в другие выходят? – уточнил он и погладил себя по головке. – Это мы знаем.

– Нет, – ответил я. – Просто речь- это ваши "вторые ворота" после моторной памяти. Если вы хотите что-то запомнить, запоминайте не собственно действия, а слова, их обозначающие, и при этом произносите их вслух. Понятно?

Он два раза кивнул головой из стороны в сторону.

– А теперь поверните книгу первой страницей к себе и корешком влево.

Он повернул.

– Открывайте её за правый край крышки.

Он проделал и это и с удивлением обнаружил, что книга в его руках открывается.

– Доктор! – воскликнул он. – Это же чудо! Я думал, что мне более никогда не придётся лицезреть номера страниц в книге, а сейчас – смотрите: три, пять, семь…

На четвёртом десятке я его остановил:

– Попробуйте закрыть книгу и повторить то же самое.

Он настороженно посмотрел на меня – видимо, боялся обмана с моей стороны.

– А я смогу её ещё раз открыть?

– Да, конечно, – ответил я. – Только прежде, чем её открывать, произнесите вслух те команды, которые я вам давал.

– Так… – он наморщил лоб. – Надо взять книгу так, чтобы надписи были сверху, а корешок слева. То есть вот таким образом. Угу. А теперь потянуть за правый край переплёта. Угу. Ой! Она открывается!

– Вот видите, – сказал я. – Дома потренируетесь ещё. Только обязательно громко произносите, что собираетесь делать – это помогает.

– Конечно, – кивнул он, – я на всю аудиторию кричать буду – лишь бы не оставить себя без этого удовольствия… Вы мне так помогли, доктор! Сколько я вам должен?

Когда он ушёл, я взял с полки тетрадь и подумал, что неплохо бы записывать в неё что-то вроде истории болезни каждого из посетителей.

Я привычно попытался отвернуть обложку в сторону и вдруг заметил, что просто раздираю корешок.

– Чёрт побери, – сказал я, – у меня же это только что получалось!

Я повесил на дверь табличку "Закрыто" и двое суток пытался вспомнить алгоритм открывания книг. Безрезультатно.

"Что ж, – подумал я, – в конце концов, не такой уж полезный навык. Переживём".

Посетитель #2 / 5 апреля, 9.30 /.

Это было лёгкое и невинное создание с пронзительно синими глазами. Оно впорхнуло в кабинет, вдруг смутилось и робко подошло ко мне.

– Садитесь, – сказал я и заметил на её щеках нездоровый румянец – наверно, искусственный. Я послюнявил палец и провёл им по её лицу. Румяна размазались.

– Что это… вы? – удивлённо спросила она.

– Ничего, – ответил я. – Так, проверил одну свою догадку. Я слушаю. Какие у вас проблемы?

– Проблем-то никаких, – ответила девушка. – Я просто хочу кое-что узнать.

– Я готов ответить на любой ваш вопрос, – сказал я.

– У меня есть одна такая… привычка, – начала она, сделав грациозный жест рукой. – Мне кажется, это не совсем нормально. Моя подруга, студентка биофака, порекомендовала мне вас. Видите ли, я учусь на отделении математики и очень люблю оперировать с числами.

– Кого оперировать? – переспросил я.

– Да, – ответила Студентка. – И когда я иду или сижу или стою, а бывает, ещё и лежу, или, может быть, плыву – неважно, лицом вниз или вверх, главное, чтоб была вода, солнце, пальмы… А вы были когда-нибудь в Ялте?

– Не был, – ответил я. – И что же вы делаете во всех этих положениях?

– Ну, многое, – она задумалась. – Бывает, что я сплю… Бывает, что я читаю или на спицах вяжу. А вы не вяжете на спицах?

– Нет, – ответил я. – Но давайте перейдём к делу.

– Чего это вы? – удивлённо спросила она.

Я отдёрнул руку от её юбки и пробормотал:

– Так… ещё одна глупая мысль.

– Ну да, – сказала она, – я вспомнила. Так бы я, конечно, не пришла, но эта привычка очень раздражает мою подругу – она ведь с биофака.

– И что же это за привычка? – спросил я, попробовав на зуб её браслет.

– Я очень люблю считать, – медленно и тягуче заговорила она. – Иногда я считаю железнодорожные вагоны, если вижу, что идёт поезд, или лампы на потолке…

– Так, – я начал кое-что понимать. – И если вы попадаете в новую обстановку, вы пересчитываете в ней все заметные предметы?

– Ага, – сказала она. – Вот теперь я и вас сосчитала.

Я постучал пальцами по её груди:

– Я знаю, в чём дело. Вы слишком верите в математику. Это неправильно. Не делайте из неё абсолюта. Будьте более диалектичны. Вот, например, сколько в этой комнате углов?

– Четыре, – убеждённо сказала она и отняла у меня свою сумочку, которой я собирался прихлопнуть таракана.

– Не будьте так уверены, – сказал я. – Предположите, что их не четыре. Если вы допустите, что их больше или меньше, то их количество станет вам просто безразлично.

– Но как же? – спросила она. – Ведь я точно знаю, что их четыре. Разве нет?

– Вы ошибаетесь, – сказал я. – Возможно, их и больше. Давайте встанем.

Мы встали.

– Посмотрите вон на тот угол. Считайте – раз. Повернитесь на 90 градусов. ещё один угол, не правда ли?

– Да, – согласилась она, – два угла. Но там и ещё есть, я помню.

– Правильно, – я повернул её ещё. – Вот это угол номер три. Повернитесь. Это – четвёртый. Так. Если вы теперь повернётесь снова, то увидите угол, следующий после четвёртого – то есть пятый.

– Но их же было четыре, – припомнила Студентка.

– Как четыре? – удивился я. – Мы четыре уже пересчитали. Это – пятый.

– Ой, да, что это я? – пробормотала она и начала считать дальше:

– Шесть, семь… Ой, а восьмой какой красивый… Девять…

Я водил её по кругу, следя, чтобы она не спотыкалась, и помогал отыскивать следующий угол. Через пару тысяч углов мне это здорово надоело.

– Между прочим, – сказал я, – у этого дома снаружи углов ещё больше. Вы не хотите пересчитать?

– Да, – сказала она, – но ведь для этого надо выйти, а дверь осталась между первыми двумя углами.

– Вы думаете, что в этой комнате одна дверь? – улыбнулся я. – Вон, видите, после угла номер две тысячи сорок семь ещё один прекрасный выход.

– Вижу, – сказала она и вдруг вцепилась мне в руку: – Ой. А вдруг там тигры?

– Там нет никаких тигров, – ответил я.

Она вздохнула и направилась к двери.

Я постучал молоточком:

– Вы бюстгальтер на столе забыли!

– Спасибо, – сказала она, сунув его под каску, и ушла.

Потом я не раз её встречал около нашего дома с микрокалькулятором в руках. Взгляд её блуждал, а губы чуть шевелились, и, если подойти поближе, можно было разобрать:

– Девять миллиардов шестьсот сорок три миллиона двадцать тысяч семьсот шестьдесят один угол… Девять миллиардов … – и так далее.

Кстати, она мне очень понравилась, и когда мне совсем нечего делать, я начинаю считать крокодилов на потолке. Но обычно кончаю на первом же десятке, чтобы не стало слишком страшно.

…Посетитель #17 / 6 апреля, 20.43 /.

Он был так похож на бездомную собаку, что его хотелось укусить за нос. Я сразу его спросил, что ему от меня нужно, а он, сволочь, попытался вывернуться:

– Мне и моя жена говорит, что я очень доверчивый. Мне скажут – я и делаю. Как же я могу отказать человеку, когда знаю, что могу ему навредить, если не сделаю? Вот я и делаю, что просят.

– Ма-алчать! – крикнул я. – Режьте себе палец.

Он вздохнул и отрезал.

– Ну зачем вы это сделали?! – вскричал я. – Вы что, не понимаете, что без пальца вам будет хуже?

– Понимаю, – сказал он, – но вдруг вам очень нужен мой палец?

– Мне не нужны ваши пальцы! – сказал я. – Режьте следующий.

Он отрезал и обиженно заморгал глазами:

– Ну как же, доктор… Я же Скрипач, я же без пальцев никто… Ну как же вы, доктор…

– Так зачем же вы их режете? – не понял я.

– Ну вам же лучше знать, что мне делать, – оправдывался он. – Вы же доктор…

Короче, я смог его убедить только после того, как на столе была свалена кучка из пятидесяти одного окровавленного пальца.

Когда он ушёл, я приставил назад те пальцы, которые идентифицировал как свои, и подумал, что мне пора бы отдохнуть.

Те немногие пациенты, которых я уже принял, платили мне щедро, не жалея ничего из своего имущества. Бизнесмен с проблемами в желудке, например, подарил мне всё своё состояние, когда я убедил его уйти в монастырь. Я уже купил себе виллу, тройку лошадей, бричку, несколько кубиков Рубика и даже электрическую розетку для голубой двухштырьковой вилки.

…

Посетитель #760 / какое-то июня, 9.99 утра /.

Он вошёл и с улыбкой посмотрел на меня.

– Что-новый хозяин-надо? – спросил я, спустив ноги со стола.

– Как вам сказать… – он снова осклабился. – Я зашёл, чтобы просто обменяться опытом. Я – психиатр, и много слышал о ваших успехах в этой области. Больные валят к вам валом… Впрочем, я кое-что уже понял, взглянув на ваши ноги.

– А что ноги? – удивился я. – Я просто кроссовки наизнанку надел.

– Вот-вот, – сказал он. – Я дам вам хороший совет. Если работаете с больными – неважно, шизофрения это или просто неофашизм – надевайте хотя бы марлевую повязку. Всё это такая зараза…

И он растворился в воздухе.

Посетитель #761.

Когда она вошла, я испугался. Впрочем, я сообразил почти сразу, что она меня вряд ли узнает в защитном костюме, крагах и противогазе.

– Здесь раньше жил мой муж, – сказала она. – Вернее, бывший муж. Вы не знаете, куда он переехал?

У меня задрожали руки.

– Случайно знаю, – прошептал я. – Он купил виллу за городом.

– Интересно, на какие деньги, – горько усмехнулась она. – А вы – доктор? От чего вы лечите?

– Я лесной доктор, – сухо ответил я. – Мне кажется, вы чем-то расстроены. И кажется, я могу вам помочь.

– Вряд ли, – сказала она. – Мне теперь даже небо кажется чёрным. И дома качаются от ветра…

– Да посмотрите в окно! – закричал я. – Вдохните воздух!

– Он пахнет только дымом, – возразила она.

– Нет, – сказал я. – Он пахнет рекой и лесом. И небо на самом деле жёлтое. Ну кто вам сказал, что этот цвет – чёрный? Называйте, как хотите.

Она чуть улыбнулась.

– А дома… Почему они качаются?

– Они же растут, – сказал я. – Но скоро они станут большими и окрепнут. И всё вокруг станет яркого солнечного цвета – такого, как у крон деревьев, у этого неба, у воды, у сияния звёзд… Вы верите мне?

– Да, – сказала она. – Я вижу. И верю. Но всё же – дайте мне, пожалуйста, адрес моего мужа.

Я продиктовал ей адрес своей виллы.

…

Вечером, когда мы с женой уже поужинали и о многом поговорили, она вдруг спросила меня:

– А как ты думаешь, какого цвета небо за окном?

– Жёлтого, конечно, – улыбнулся я и почувствовал, как она прижалась щекой к моему плечу:

– Только ты меня понимаешь. Спасибо.

Мне показалось, что тигр в двери тихо ухмыльнулся.

– Не подсматривай, – сказал я ему. Он исчез.

– Ну вот, – сказал я жене, – он, наверно, обиделся.

– Не переживай, – сказала она, – тигры всегда возвращаются. Ведь теперь мы всегда будем вместе – ты, тигр и я?

– Конечно, – и я запустил руку в её густые чёрные волосы.

Зеркала

Впрочем – так и всегда на средине

Рокового земного пути:

От ничтожной причины – к причине,

А глядишь – заплутался в пустыне,

И своих же следов не найти.

В.Ф.Ходасевич, «Перед зеркалом», 1924

За окном пролетали огромные сосны, уходящие вершинами в серое, грустное небо. Лариса провожала их взглядом, почти приникнув к стеклу. Было скучно. Развлекали разве что колдобины, на которых машину слегка потряхивало, но благодаря подвеске «Тойоты» эта тряска размазывалась в унылую монотонную вибрацию.

– Рассказали бы анекдот, что ли, – проворчала Лариса, оторвавшись от окна.

Дмитрий никак не отреагировал, хмуро уставившись вперёд, в лобовое стекло, где серая лента дороги летела навстречу, убегая под днище.

– Что-то ни один анекдот не могу вспомнить, – отозвался Женя с переднего правого сиденья.

– Эх… – вздохнула Лариса. – Злые вы…

– Сама больно добрая, – буркнул Дмитрий, метнув на Ларису мрачный взгляд в зеркало. – Подняла ни свет ни заря, заставила ехать непонятно куда и зачем.

– Ну, интересно же, – возразила Лариса. Она взяла газету с полочки за головой и зачитала: – «Альберт Шкловский представляет Галерею Конвергентного Искусства. Скульптуры и инсталляции на тему бренности всего сущего и сущности всего бренного. Вход – 100 рублей. Инвалидам скидки. 88-й километр Кузнецовского шоссе, за деревней Вошки – налево, полтора километра, отдельно стоящий деревянный дом без номера».

– Ведь смешное же объявление, – добавила она. – Вдруг окажется что стоящее. Вон какая морда жуткая нарисована.

– Ну, смотри, – ответил Дмитрий, вписываясь в очередной поворот. – Если не найдём твой отдельный дом, сниму ремень – и по жопе.

– Ага, размечтался… – Лариса разозлилась. – Только про жопы и думаешь. Рули давай.

– Чего там ещё пишут? – вдруг спросил Женя и зевнул, прикрыв ладошкой рот.

Лариса повертела газету в руках, раскрыла на одной из страниц.

– Какая-то мамаша родила четверых детей… Машина сорвалась с обрыва, два женских трупа, оба не опознаны… С первого июля вступит в силу закон про бесплатные входящие… Чушь всякая.

Газета отправилась назад, на полочку.

– Эх…– произнесла Лариса, принявшись теребить тонкими пальцами свой каштановый локон, лежащий на плече. – А я сегодня утром зеркальце разбила…

– Плохая примета, – заметил Женя.

– Да нет, я не о том… Жалко… Старинное, от прабабки ещё осталось. В серебряной оправе, на длинной ручке, с камушком красным. Столько лет берегли, а я, дура, уронила.

– Дура, – подтвердил Дмитрий. Он явно был сегодня не в духе.

– Так ведь оправа же цела? – уточнил Женя. – Можно зеркальце новое вставить.

– Можно, – согласилась Лариса. – Но это уже другое совсем зеркало будет.

Наступило молчание. Лариса вдруг подумала, что и вправду зря она уговорила всех поехать в такую даль. Наверняка ведь ничего интересного в этой галерее нет. Как всегда – навалят груду досок, скажут, что это символ единства и борьбы противоположностей. Или поставят писсуар, испачканный кровью, чтобы шокировало. Или изобразят Жанну д’Арк столбом из кубиков, потому что скульптор «так видит». Надоело это всё… Нет, ста рублей, конечно, не жалко, но неужели же невозможно найти в мире что-то настоящее, чтобы позволило насладиться, утолить жажду новизны, убежать от скуки, которая пропитывает душу и тело, разъедая, делая мышцы дряблыми, а взгляд – тусклым…

А ещё она думала, что компания у них сложилась странная. Ну, в школе учились вместе, но ведь это когда было… Ну, иногда спят они с Димой, скорее для развлечения, чем из-за каких-то чувств. Дмитрий вообще Ларису раздражал всё больше и больше своей непробиваемостью, спокойствием и ленью. Казалось, что ему вообще ничего от жизни не хотелось, и на всё было наплевать. Женя – отдельный случай. Что-то в нём было такое, притягивающее Ларису, в чём она не хотела себе признаться. Довольно замкнутый, погружённый в книжки и собственные фантазии щупленький мальчик, которому ни за что не дашь двадцать пять. Тонкие пальцы, знакомые с работой разве что на клавиатуре, худое бледное лицо, мягкие шелковистые светлые волосы почти до плеч. Пугливый, застенчивый и беспомощный. Хотя – довольно умный, зарабатывает неплохо. Работает кем-то вроде программиста, но не совсем, в этом Лариса не разбиралась. Но даже не в этом было дело. Было и что-то ещё, заставлявшее Ларису неизменно приглашать Женю на все пьянки, во все поездки, вылазки и совместные с Димой авантюры. Если начистоту, то с ним было интереснее проводить время, чем с Дмитрием, хотя и трудно было объяснить, почему. Дмитрий относился к Жене снисходительно, как соперника не воспринимал, и они часто весело болтали – во всяком случае, когда Дима был в настроении.

Сейчас же он, сонный и небритый, сидел за рулём и молчал, изредка косясь то на Женю, то в зеркало, где встречался взглядом с Ларисой, и ей от этого взгляда становилось ещё тоскливее.

На самом-то деле ни о чём особенном Дмитрий не думал. Просто рассеянно вёл машину, хотел спать и немного злился на Ларису – даже не за то, что заставила тащиться хер знает куда из-за дурацкой галереи, а просто потому, что не понимал, зачем он её слушается, и вообще, продолжает с ней общаться. Дмитрий считал её недалёкой, капризной и взбалмошной. Никакой пользы он от неё не получал. Разве что секс, да и тот давно наскучил и превратился в одолжение друг другу.

Женьку же он считал другом. Хлюпик, конечно, и замашки у него слегка пидорские, но смешной и много всего знает – прямо ходячая энциклопедия. Кроме того, Дима чувствовал, что может положиться на него во всём. Была пара случаев, когда Женька практически спас Дмитрию жизнь. Оба раза это было связано с тем, что Дима выпил лишнего, и его потянуло на подвиги. Женя же почти не пьянел и всегда сохранял способность трезво мыслить. Один раз он уберёг Дмитрия от падения с моста, вытащив его, зацепившегося штаниной за ограждение и беспомощно повисшего головой вниз. Это стоило Жене нечеловеческих усилий – у Димы туша была здоровая, а Женькина мускулатура слабо годилась для подобных упражнений. Второй раз он спас Дмитрия от вооружённой шпаны, на которую тот по пьяной лавочке пытался наехать. Женька потом рассказывал, что и сам удивился, как его риторико-демагогические упражнения помогли уладить конфликт. Дмитрий не очень любил эти случаи вспоминать – гордиться нечем, но испытывал к Женьке искреннюю благодарность.

Женя тоже хотел спать. Он машинально считал проезжающие столбы и периодически позёвывал. Лариса ему нравилась. Но, во-первых, он считал её девушкой Дмитрия, а во-вторых, даже если бы это было не так, он бы никогда не решился ей признаться в своих чувствах, потому что считал её намного выше себя. Она была красивой – большие карие глаза, аккуратный тоненький нос, густые длинные волосы, обычно собранные в толстый хвост, тонкая талия и упругие бёдра… Впрочем, Женя об этом сейчас не думал. А думал о том, что Ходасевич – очень хороший поэт. Вот, к примеру:

По залам прохожу лениво.

Претит от истин и красот.

Ещё невиданные дива,

Признаться, знаю наперёд…

Внезапно машину тряхнуло, раздался громкий лязг и звон стекла. Женя отрывисто вскрикнул. Лариса зажмурилась, успев заметить, как сверкающие осколки разлетаются в стороны. Дмитрий чертыхнулся, дёрнулся, крутанул руль и нажал на тормоз. «Тойота» метнулась вправо и с визгом развернулась, выехав задними колёсами на обочину.

– Твою мать… – пробормотал Дмитрий, когда машина, наконец, замерла. – Что это было?

Они с Женей практически синхронно открыли двери и выбрались наружу. Дмитрий обошёл машину спереди, осмотрел фары и бампер. Повреждений не наблюдалось.

– Мне показалось, что мы въехали в стеклянную стену, – неуверенно сказал Женя.

– Точняк, – сказал Дмитрий. – Мне тоже. Я даже осколки видел.

– Но сейчас их нет, – заметил Женя.

Они с идиотским видом уставились на асфальт. Никаких осколков, и вообще никаких следов происшествия, кроме чёрного тормозного следа.

– Чудеса, – сказал Женя, помяв пальцами мочку уха.

– Чертовщина. Не могли же мы все разом сбрендить. Лара, а ты видела осколки?

Лариса приоткрыла дверь.

– Ну да, сыпались вроде… Да ладно, ребята. Поехали. Какая разница?

Дмитрий хмыкнул, снова придал своему лицу хмурое выражение и вернулся за руль. Хлопнули двери. Машина тронулась и, развернувшись, продолжила путь.

– Никогда такого не видел, – произнёс Дмитрий через пару минут молчания.

– Даже предположить не могу, что это могло быть, – поддакнул Женя.

– Может, зверь какой-нибудь? – предположила Лариса.

– Тьфу! – сказал Дмитрий. – Какой ещё зверь? Стеклянная летающая белка? Заткнись лучше.

Лариса смущённо затихла.

– Какой там километр? – спросил Дмитрий через минуту. – Восемьдесят восьмой?

– Ага, – ответила Лариса, – деревня Вошки, а за ней – поворот. Ой… Странно… Куда я газету дела? Вроде лежала здесь.

– Между прочим, – заметил Дмитрий, – восемьдесят восьмой километр мы уже проехали. Где твои Вошки? – Он вдруг осознал сказанное и неожиданно захохотал мерзким, железным смехом, потом, умолкнув, добавил: – Ну, где у тебя вошки, я догадываюсь. А вот деревни нет.

– А карту не смотрели? – спросил Женя.

– Кстати, да… – согласился Дмитрий и махнул в сторону правой рукой с огромными часами на запястье. – Там, в бардачке. Посмотри.

Женя аккуратно открыл перчаточный ящик и брезгливо извлёк из-под завалов разного мусора мятую карту. Развернул.

– Нет здесь никаких Вошек, – сказал он после короткого изучения карты. – Даже ничего похожего нет.

– Мля, – Дмитрий стукнул рукой по рулю. – Лара, ты помнишь насчёт ремня? Ты карту не могла заранее посмотреть?!

– А ты? – парировала Лариса.

– Идея твоя, – буркнул Дмитрий. – Ясно, что объявление – лажа. Назад надо ехать.

– Погоди, – сказала Лариса. – Видишь, впереди поворот? Может, туда? Там и домики какие-то.

– Ладно, – сказал Дмитрий. – Кого-нибудь встретим, спросим. Если не слышали о твоей галерее, поворачиваем. И жопу готовь.

– Мудак, – ответила Лариса. Настал её черед хмуриться.

Миниатюрная чёрная «Королла» замедлила движение и, совершив грациозный манёвр, плавненько съехала на просёлок.

– И день поганый, – заметил Дмитрий. – Вроде и жара, а небо всё в тучах.

Машина ползла по просёлку, поднимая клубы пыли в сухой тёплый воздух. Въезжали в деревню.

– Заброшенное место, – сказал Женя. – Все заборы покосились.

– И ни души, – согласилась Лариса, рассеяно глядя сквозь стекло.

Мимо ползли убогие деревянные домишки. Некоторые наполовину развалились, у каких-то разметало соломенную крышу, но даже и те, что устояли, являли собой жалкое зрелище. Окна выбиты, краски выцвели, крылечки и наличники прогнили.

– Смотрите, – сказал Женя. – Может, там кто-то есть?

Справа к ним приближался довольно большой дом, обшитый гладкими досками, крашенными в зелёный цвет. Над входом, где крыльцо венчалось острым коньком, висела надпись кривоватыми красными буквами: «ТАВЕРНА».

– Ишь ты, – проворчал Дмитрий. – Таверна, твою мать. В такой глуши посетителей, небось, полторы калеки, а поди ж ты – таверна! Ну, пошли, зайдём.

Он припарковал машину возле самого крыльца. Все вышли, Дмитрий пикнул сигнализацией. Поднялись по деревянным ступенькам, открыли дверь.

В таверне царил влажный холодный сумрак. Справа от входа размещался пустующий небольшой гардероб, отгороженный коричневым деревянным прилавком. Слева – большое тёмное помещение, заставленное тяжёлыми грубо вытесанными столами и скамейками. Вдали виднелась стойка бара.

– Есть кто-нибудь? – громко спросил Дмитрий, вступая в зал.

Занавеска возле стойки зашевелилась, и появился белобрысый лопоухий мальчик лет двенадцати, одетый в ярко-красную русскую косоворотку, подвязанную золотой верёвочкой с кистями, полосатые штаны и чёрные остроносые сапоги до колен. На руке висело белое полотенце.

– Добро пожаловать, – произнёс он неуверенно, приблизившись. Огромные выпученные белёсые глаза принялись обшаривать посетителей с головы до ног. Женя поёжился, почуяв на себе этот неприятный взгляд.

Мальчик вытер нос рукавом и спросил:

– Комнату вам или есть чего будете?

– Нет, – ответил Дмитрий. – Мы ищем Галерею… Ээээ… Как её там?

– Конвергентного Искусства, – подсказала Лариса. – Это где-то возле деревни Вошки.

– Это чего такое? – спросил мальчик. – Какая галерея?

– Ну, вроде как музей, – пояснил Женя. – Там скульптуры всякие, картины… Наверно.

– Не знаю, – ответил мальчик. – Есть деревня Плошки. Но это почитай сотня верст туда, – он махнул рукой в сторону двери. А музей… – Он задумался. – Ну да, есть тут Музей Зеркал. Совсем близко. Пешком полчаса. А вы-то, небось, на карете.

– Музей Зеркал? – переспросила Лариса.

– Да. Там Чёрная Госпожа хозяйка. По этой же дороге чуть больше двух вёрст. Хороший музей. Только я там не был.

– А откуда же ты знаешь, что он хороший? – спросил Дмитрий.

– Других тут нету, – пожал плечами мальчик.

– Ну ладно, – сказала Лариса. – Спасибо.

– Заезжайте откушать сёмги под икорным соусом, – сказал пацан, шмыгнув носом. – И водка у нас вкусная. Говорят. Сам не пробовал.

– Может, и заедем. На обратном пути, – сказала Лариса.

Выйдя на крыльцо, Женя облегчённо вдохнул целые лёгкие свежего воздуха.

– Гиблое место, – произнёс он. – Вам не кажется?

– Воняет в этой таверне тухлятиной, – согласился Дмитрий. – Ну что, поедем назад?

– А может, съездим в Музей Зеркал? – робко предложила Лариса. – Полчаса пешком. А мы на карете…

Все засмеялись, отчего напряжение немного спало.

– Ладно, – сказал Дмитрий. – Не зря же мы пёрлись в такую даль. Посмотрим, что за зеркала.

«Тойота» долго ползла по просёлку, переваливаясь с одного бока на другой. Дорога покинула заброшенную деревню и нырнула в лес, который становился всё плотнее, а сосны по большей части сменились ёлками.

– Не дай Бог дождь пойдёт, – пробурчал Дмитрий. – Мы отсюда не выберемся.

– Выберемся, – заверила Лариса. – Мы же недолго. Посмотрим зеркала – и всё.

Дорога спускалась под горку, и казалось, что они погружаются в глубокое тёмное ущелье, где всё меньше и меньше света, а лес, окружающий дорогу, представлялся скоплением таинственных мохнатых чудищ. Но вот впереди, преграждая путь, показался большой деревянный особняк. Он приближался, и скоро над входом стало возможно рассмотреть вязь кованой чугунной вывески:

МУ

ЗЕЙ

ЗЕР

КАЛ

– Странно всё это, – сказал Женя. – Музей в глубине леса. И почему именно зеркал?

– Да уж, – подтвердил Дмитрий. – Здесь бы лучше чучела зверей показывать.

Дом напоминал огромный кряжистый пень, расползшийся по земле. Стены были покрыты бесцветным лаком, а окон вовсе не было, кроме маленького слухового под самой крышей.

Оставив машину на небольшом поросшем травой пятачке возле стены, Лариса, Дмитрий и Женя приблизились к двери. Дмитрий потянул за кольцо. Тяжёлая дверь, сколоченная из досок и висящая на мощных воронёных петлях, скрипнула и подалась. Из помещения пахнуло гнилостным застоявшимся воздухом.

– Фу, – сказала Лариса. – И тут с вентиляцией проблемы.

Они оказались в небольшой каморке, обитой изнутри досками. В правой стене располагалась приоткрытая дверь с надписью «Начало осмотра». На стене напротив входа, высоко, висело чёрное стекло примерно в человеческий рост в массивной деревянной раме. Под ним стоял маленький столик с выдвижным ящиком, на котором стояла пустая фарфоровая ваза. На потолке висела грязная тусклая лампочка, слегка освещавшая обстановку.

– Так, – сказал Дмитрий. – И кому тут за вход платить? Или халява?

Вдруг стекло прояснилось, словно с обратной его стороны кто-то включил свет, и стало видно, что за ним – небольшая комната, а в ней – старинный резной стул, на котором восседает неподвижная дама в чёрном платье до пят. На её голове была надета чёрная шляпка с пером, а лицо прикрывала совершенно непроницаемая вуаль.

– Платить не нужно, – послышался голос из-за стекла. – Во всяком случае, за вход.

– Так вы и есть Чёрная Госпожа? – спросил Женя.

Дама тихо засмеялась, и подол её платья, покрытый линиями таинственных чёрных узоров, заколыхался.

– Не знаю. Должно быть, да, раз меня так назвали.

– Так мы можем войти? – спросила Лариса.

– Безусловно, можете, – ответила Чёрная Госпожа. – Здесь много зеркал. И все – разные…

Свет за стеклом померк, и даму скрыл мрак.

– Это типа чтобы страху навести, что ли? – спросил Дмитрий. – Ладно, пошли.

Он распахнул дверь, и они вошли в просторный зал. На потолке висело несколько матовых плафонов, излучавших неяркий желтоватый свет, поэтому в помещении было мрачновато. Экспонаты висели на стенах, стояли на тумбах, и у большинства из них стояли таблички с надписями.

– Центральная Америка, пятый век до нашей эры, – прочитала Лариса. – Это же просто камень…

– Обсидиан, – уточнил Женя. – Но ты отражаешься в нём – значит, это зеркало. Первые зеркала были просто отполированными камнями. Или бронзовыми дисками типа вот этого, – он показал на соседний экспонат, под которым было написано: «Китай. 3 век до нашей эры».

– А почему не делали из стекла, как сейчас? – спросила Лариса.

– Ты ещё спроси, почему они компьютеры не делали, – встрял Дмитрий. – Не умели.

– Это правда, – согласился Женя. – Считается, что первые стеклянные зеркала начали изготавливать в Древнем Риме. Но потом, в Средние века, прекратили. Потому что с той стороны зеркала на нас смотрит дьявол.

– Фигня, – сказал Дмитрий. – Зеркало просто отражает свет. Мы видим то, что отражается, и больше ничего. При чем тут дьявол?

– И да, и нет, – ответил Женя. – Зеркало меняет наше представление о мире, потому что мы видим себя со стороны. Или, вернее, того, кто в зеркале, потому что наше отражение – это не совсем мы. Мы даже не знаем, о чём наше отражение думает.

– Отражение не может ни о чем думать, – возразил Дмитрий.

– Это зависит от того, во что мы верим, – сказал Женя. – В Японии и сейчас верят, что зеркало хранит в себе часть души хозяина. Ещё во многих странах в древности считали, что зеркало – дверь в мир мёртвых. А в России, например, в 1666 году – красивое число, правда? – церковь официально запретила держать в домах большие настенные зеркала.

– А это что? – спросила Лариса, рассматривая осколок стеклянной сферы, обращённый к ней внутренней стороной.

– Тоже зеркало, – ответил Женя. – Такие делали в Европе веке этак в тринадцатом.

– А чего оно впуклое?

– Не впуклое, а вогнутое, – поправил Женя. – Не умели тогда соединить олово с плоским стеклом. Заливали олово в стеклянный шар, а потом разбивали.

– Так оно же это… Ну, неправильно показывает.

– Искажает, конечно. А куда деваться?

Они прошли мимо плоского венецианского зеркала, которое уже совсем было похоже на современное, потом мимо пары французских, и оказались возле двери, у которой стояла табличка со стрелкой «Продолжение осмотра». Открыв дверь, Лариса ахнула.

Они стояли посреди огромной шестиугольной зеркальной комнаты. Зеркала отражали их много-много раз, и казалось, что они находятся в бесконечном зале, заполненном огромным количеством людей, которые как две капли воды похожи на них. Женя на мгновение растерялся, пытаясь понять, кто из этих многочисленных отражений – он сам. У него было ощущение, что его душа словно бы размазалась по пространству, оказавшись своими частичками во всех его зеркальных копиях, но потом он сосредоточился и понял – вот он, я, тот, что стоит прямо здесь и видит под собой свои ноги.

– Впечатляет. Мне здесь начинает нравиться, – произнёс Дмитрий.

– От этого с ума можно сойти, – сказала Лариса. – Пойдёмте дальше.

На одном из зеркал Женя давно уже заметил металлическую дверную ручку. Он повернул её, и зеркало открылось. Они вошли в следующий зал, небольшой и мрачный. И тут же поняли, что находятся в нем не одни.

В противоположном конце помещения стояли, рассматривая один из экспонатов, три человека. Сам по себе факт удивить сильно не мог – музей на то и музей, чтобы там были посетители. Но Дмитрий, Лариса и Женя разом насторожились и оторопело направились к незнакомцам. Те тоже заметили их, и в их движениях чувствовалась не меньшая растерянность. Когда расстояние сократилось настолько, что можно стало уверенно рассмотреть лица, Дмитрий выдохнул:

– Офигеть…

Перед ними стояли их собственные двойники. То есть это не были их точные копии, во всяком случае, мелочи отличались. Например, сам Дмитрий был одет в чёрные джинсы и футболку с надписью «ПРЕВЕД!», на запястье его правой руки красовались огромные механические часы, а на предплечье – татуировка в виде змеи, которая кусает себя за хвост, с числом «761» в центре образовавшегося круга. Его двойник же был одет в светло-синие джинсы, футболку с надписью «ЗДАРОФФ!», часы были надеты на левую руку, а татуировка на ней же изображала двух дельфинов – чёрного и белого – стилизованных под символы Инь и Янь. Лариса и её двойник выглядели практически одинаково – светлые джинсы, волосы, заколотые сзади, только вот топики на бретельках были разного цвета: у Ларисы – красный, а у её копии – синий. Что же касается Жени, то тут различий нашлось столько, что сам Женя, увидев своего двойника, от удивления выпучил глаза и приоткрыл рот и находился в таком состоянии никак не меньше минуты.

Женя был одет в черные брюки и полосатую рубашку с короткими рукавами, а его копия – в лёгкую сине-голубую блузку с завязочками на груди и чуть выше локтей, серую короткую юбку и тоненькие чулки телесного цвета. Под блузкой угадывалась небольшая аккуратная грудь, да и все остальные параметры фигуры недвусмысленно давали понять, что двойник Жени – симпатичная девушка.

– Вы кто? – спросили одновременно Лариса и её копия.

– Мы-то понятно, – ответил двойник Дмитрия. – Вы кто?

– Чего там понятно? – спросил Дмитрий. – Вас как зовут?

– Дмитрий, – ответил двойник Дмитрия. – А это Лариса и Женя.

– Лариса – это я! – возмутилась Лариса. – А вот Женя и Дмитрий.

– Стойте! – сказал Женя, протягивая руку к своей тёзке и дотрагиваясь до ее плеча. Та заметно напряглась. – Этого не может быть. Может быть, это какой-то оптический обман? Может быть, виноваты зеркала?

– Какие, на фиг, зеркала? – воскликнул Дмитрий. – Они же настоящие! Надо разобраться. Как вы сюда попали? Мы на машине приехали, потому что искали галерею какого-то там искусства. А вы?

– Ну, и мы так же, – ответила Лариса, которая не Лариса; то есть, конечно, Лариса, но не та. – Ехали в Галерею Конвергентного Искусства, а мальчик в таверне сюда послал.

– А вы где в Москве живете? – спросил Женя, наконец опустив руку. – Если окажется, что мы живём в одних и тех же местах, то тут точно что-то нечисто. Я – в Крылатском.

– Я – на Пионерской, – ответила Женя. – Та же ветка. Странно, что мы не встречались никогда.

– Я на Хорошёвке, – сказал двойник Дмитрия.

– Я в Строгино, – сказал Дмитрий. – А почему у тебя часы такие же, как у меня?

– А что это мы сразу на ты? – насупился двойник.

– Ребята, ладно, – сказала Лариса. – Не ругайтесь. Давайте и правда на ты. Как-то странно саму себя на вы называть.

– Я – это не ты, – возразила вторая Лариса.

– Ну, хорошо, – первая Лариса немного смутилась. – Но всё равно – это же здорово, что мы встретились!

– Согласен, – сказал двойник Дмитрия. – Хотя не верится что-то.

– Вероятность такого события – меньше нуля, – пробормотала Женя. – Что-то здесь не так.

– Предлагаю следующее, – сказал Дмитрий. – Досмотрим этот музей, а потом махнём ко мне и там отметим как следует.

– Может, лучше ко мне? – предложила Лариса в синей маечке. – Я из Молдавии канистру вина привезла.

– И я привезла… – сказала Лариса в красной маечке. – А когда это ты была в Молдавии?

– Неделю назад вернулась.

– И я. А ты-то где живёшь? Ты не сказала.

– На Ярославском шоссе.

– И я на Ярославском шоссе, – Лариса вытащила из сумочки свой паспорт и раскрыла на странице с пропиской. Вторая Лариса последовала её примеру.

– Ничего себе, – сказали синхронно обе.

– Что там? – спросил Женя.

– Мы живём в соседних подъездах, – сказала Лариса. – Как могло случиться, что мы никогда не пересекались?

– И почему ты девушка, а я – нет? – спросил вдруг Женя у своей тёзки.

– Ну, родилась я такой, – Женя улыбнулась. – Но вообще это всё очень странно, вам не кажется? Сегодня вообще творится что-то необычное.

– Точно! – вспомнил Дмитрий. – Мы проехали сквозь невидимое стекло!

– И мы, – согласилась Женя. – И вообще, этот музей, и таверна, и тем более наша встреча – это подозрительно.

– Может, нам всё это снится? – спросил Женя.

– Ай! – вскрикнула Лариса. – Ты чего меня ущипнул?

– Думал, может, ты проснёшься, – загоготал Дмитрий.

– Дурак.

– Давайте досмотрим, что тут ещё есть, – предложил Женя. – Может, будет какое-то объяснение.

По молчаливому согласию продолжили осмотр экспонатов. В этом зале их оказалось немного.

Первым они увидели стеклянный куб, в котором прямо из воздуха возникала струя воды, падала вниз и исчезала в никуда. Объяснялось это сложной конструкцией из зеркал, которые скрывали за собой шланги и насос – в этом можно было легко убедиться, обойдя экспонат сзади. Затем был аналогичный куб, куда следовало просунуть руку и увидеть, что она исчезла – принцип действия тот же, что и со струей. После этого они постояли минуту у зеркала, которое меняло свою прозрачность.

– А ты кем работаешь? – спросил Женя у своей тёзки.

– Офис-менеджером в большой IT-компании, – ответила Женя. – А ты?

– А я системным архитектором. А фамилия твоя как?

– Смирнова.

– И я Смирнов. Слушай, а может, мы родственники? Может, просто близнецы? Разлучённые?

– Да нет, вряд ли, – усомнилась Женя. – У тебя же есть родители?

– Есть.

– И у меня есть.

– Ну, может, в роддоме что-то перепутали. Случается же такое.

– Может… Ой, смотри!

Следующим экспонатом оказалось жидкое зеркало. Тонкий слой зеркальной жидкости, похожей на ртуть, лился вниз из подвешенного под потолком параллелепипеда с тонкой щелью в ванночку снизу, соединённую с ним шлангом. В этом зеркале, как и в обычном, отражались, слегка подрагивая на поверхности жидкости, их лица. Табличка перед зеркалом гласила: «Можно дотронуться рукой».

Женя дотронулась. Пальцы вошли в зеркальную поверхность, оставив под собой разрывы в поверхности зеркала, но в целом это впечатляло – рука могла пройти сквозь собственное отражение.

– Хорошо, что рукава до локтя, – сказала Женя, – а то бы промокли.

– У тебя красивые волосы, – сказал Женя.

– Они точно такие же, как у тебя, – улыбнулась Женя.

– Можно, я тебе как-нибудь позвоню?

– Конечно.

Их разговор прервался голосом одного из Дмитриев:

– Не понял. Это шутка или как?

Женя повернулся к Дмитрию, стоящему в конце зала. В конце линии экспонатов стоял указатель с табличкой «Продолжение осмотра», указывающий прямо на огромное зеркало в резной деревянной раме, висящее на стене.

– Получается, это всё? – спросила Лариса. – И весь музей?

– Там же написано – «продолжение», – возразила вторая Лариса.

– Но двери-то нет.

– Может, зеркало открывается, как дверь?

Женя приблизился и осмотрел раму, пощупал, подёргал.

– Нет, не похоже.

– Может, его разбить надо? – спросил Дмитрий с «ПРЕВЕДом».

– Ага. Тебе потом Чёрная Госпожа башку разобьёт, – возразил Дмитрий с диагнозом «ЗДАРОФФ».

– А может… – пробормотал Женя, но не стал заканчивать фразы, а просто протянул руку к зеркалу и погрузил пальцы в него. Рука свободно прошла сквозь зеркальную поверхность, затем вышла назад.

– Через него можно пройти, – сказал Женя. – Не знаю, что это за технология, но это поинтереснее жидкого зеркала, которое мы только что видели.

– Супер! – восхитилась Лариса. – Пошли.

Они один за другим шагнули в зеркало и оказались с другой его стороны, в огромном зале, на стенах которого висело множество разнокалиберных зеркал.

На раме каждого зеркала внизу размещалась небольшая табличка с названием. Первое называлось «Зеркало тьмы».

– И что в нём особен… – начала Лариса, но осеклась. Всем сразу стало ясно, что в этом зеркале особенного. Зеркало отражало противоположную стену и пол, но не отражало никого из посетителей.

– Прямо как в кино, – сказал Лариса. – Может, мы – призраки? Или вампиры?

– Жуть, – сказала вторая Лариса и направилась к следующему зеркалу. Табличка на его раме сообщала: «Зеркало света».

– Смотрите, а здесь всё наоборот, – сказала она. – Я отражаюсь, а комната – нет.

– Слушайте, – сказал Женя, занервничав. – Мне это совсем не нравится. Не могут зеркала так себя вести. Никакие зеркала. Это колдовство. Мне кажется, нам стоит отсюда уйти.

– Да ну, ерунда, – сказала Лариса. – Компьютеры чего только не могут. Скорее всего, это какая-то техническая хитрость.

Она вдруг повернулась к Жене Смирновой:

– Слушай, я всё на тебя кошусь… Так здорово… Вроде точь-в-точь Женька, но девушка, и такая прикольная. Я от тебя с ума схожу…

Женя покраснела:

– Да, я тоже необычно себя чувствую с тех пор, как вас увидела.

– А это ещё что такое? – перебил Дмитрий. – Кажется, просто стекло.

Следующий экспонат и правда напоминал стекло, подвешенное за два отверстия в верхней части к потолку. Оно почти касалось пола и располагалось не так, как предыдущие зеркала – перпендикулярно к стене. Табличка была прикреплена прямо к стеклу, справа. На ней было написано: «Зеркало баланса. Подходить одновременно с разных сторон».

Дмитрий приблизился к зеркалу, постучал по нему ногтем.

– Стекло стеклом, даже не отражает, – констатировал он. – В чём фишка?

Дмитрий номер два приблизился к стеклу с обратной стороны.

– Ты типа моё отражение изображаешь? – ухмыльнулся Дмитрий. – Ну да, похоже. А вы на какой машине приехали?

– «Королла», чёрная.

– Сдуреть. И у меня такая же. Лампочки часто дохнут?

– Да еле успеваю менять. Смотри, я двигаю рукой – и ты двигаешь. Смешно.

Они разом дотронулись ладонями до стекла точно друг напротив друга, и тут что–то случилось. Их руки провалились внутрь, в стекло, и теперь они словно срослись вместе в районе запястья.

– Что за херь… – испуганно пробормотал Дмитрий и дёрнулся. Рука погрузилась глубже, и у его отражения тоже.

– Я не могу вытащить! – забеспокоился второй.

– Давай попробуем одновременно, – оба Дмитрия напряглись и потянули руки наружу.

– Я помогу! – крикнули Ларисы и, ухватив каждая своего Дмитрия за пояс, принялись тащить их от стекла.

– Не получается, – сказал Дмитрий, и на его лице отразился страх.

– Что же делать? – спросил второй.

Женя, до этого с широко раскрытыми глазами наблюдавший за тем, что происходит, вдруг произнёс:

– Стойте. Так вы руки себе оторвёте, и никакого толку. Попробуйте пошевелить той частью руки, которая уже за стеклом. Вы её чувствуете?

Дмитрий сосредоточенно нахмурился:

– Да, чувствую. Вот пальцами пошевелил. Вот фигу показал.

– Я тоже, – сказал второй.

– Значит, по ту сторону стекла что-то есть, там можно находиться. Я бы на вашем месте прошёл навстречу друг другу.

– Ты что?! – набросилась Лариса на Женю. – Его же ещё больше засосёт!

– Они просто уйдут, – объяснил Женя.

– Куда? – спросил Дмитрий.

– Не знаю. Куда-то.

– Не лезь со своими дурацкими советами! – воскликнула вторая Лариса. – Давайте тянуть.

– Женька прав, – сказал Дмитрий. – Надо пройти туда. Иначе останусь без руки. Войду, а потом буду искать дорогу назад.

– Нет! – закричали Ларисы одновременно.

Дмитрий и его отражение шагнули навстречу друг другу, исчезнув в стекле. Наступила тишина. Но лишь на секунду.

Ларисы синхронно опустились на пол и заревели.

– Теперь его нет! – сквозь слёзы, с повизгиваниями, причитала одна. – Где он теперь, где?

– Мы его убили! – закричала вторая, размазывая тушь по лицу, и, подняв глаза на Женю, злобно прошипела. – Зачем ты заставил его туда пройти? Ты что, не понимал, чем это кончится?

Женя-девушка присела на корточки между Ларисами и обняла их за талии.

– Не надо, – сказала она. – Они где-то здесь. Они живы, мы их найдём. Не плачьте.

– Нет, – сказала Лариса. – Я чувствую, что никогда Диму не увижу.

– Даже если так, – сказала Женя. – Считай, что он где-то, где ему хорошо.

– Откуда ты знаешь? – всхлипнула другая Лариса.

– Если в это верить, так и будет, – ответила Женя.

Они ещё немного повсхлипывали, прижавшись к Жене, а она погладила их по волосам.

– Ну ладно, не надо больше, – сказала она. – Пойдём.

Они встали и, пока не вполне понимающие, что происходит, пошли дальше.

«Просто зеркало» – говорила следующая табличка, и Ларисы, увидев, что творится у них на лицах, принялись поправлять макияж.

– Спасибо, – сказал Женя Жене. – Я бы с ними не справился.

– Не за что. А ты уверен, что с Дмитрием и… Дмитрием всё в порядке?

– Нет, – Женя опустил глаза. – Но ведь выхода не было.

– А что это за статуя?

Следующим экспонатом было белое мраморное изваяние, изображающее женщину без рук и всего, что должно было находиться ниже линии бёдер. На табличке значилось «Зеркало души».

– И где здесь зеркало? – спросила Женя, рассматривая статую.

В то же мгновение глаза статуи открылись. Если быть точнее, невидимый механизм внутри неё повернулся, и мраморные веки убрались внутрь, открыв на месте глаз два маленьких овальных зеркальца. Женя взглянула в них, вздрогнула и зажмурилась, а потом молча отошла.

Тогда в глаза статуи посмотрел Женя. Его лицо побледнело, но в целом он остался спокоен.

Лариса, одетая в синий топик, взглянула в зеркало, поморщилась и пробормотала что-то, чего никто не разобрал.

Лариса в красном топике подняла глаза на статую, и её взгляд словно прилип к зеркалам. Она смотрела в зеркала пристально, зрачки шевелились, веки дрожали, и из глаз побежала тонкая струйка слёз. Через мгновение она обмякла и, качнувшись, громко шлёпнулась на спину, заставив дощатый пол содрогнуться и загудеть.

– Лариса! – кинулась к ней Женя. – Что с тобой?

Лариса лежала на спине, раскинув в стороны руки и закатив глаза.

– Дай мне, – сказал Женя и, нагнувшись, размашисто дал Ларисе пощёчину.

Лариса вздрогнула, приподнялась на локте и закашлялась.

– Боже мой, – прошептала она. – Зачем мы сюда пришли? Что мы здесь надеялись увидеть?

Она встала на ноги.

– Чего нам не хватало? – продолжила она. – Чем нас не устраивало то, как мы жили?

Лариса схватилась за лоб рукой и склонила голову, зажмурившись.

– Что случилось? – спросила вторая Лариса, сделав сочувственное лицо.

– Уйди от меня! – внезапно заорала Лариса, распрямляясь и сверкая глазами. – Урод! Биоробот! Сука искусственная!

Она развернулась на каблуках и направилась к зеркалу, через которое они вошли в помещение.

– Что ты собираешься делать? – робко поинтересовалась Женя.

– Я хочу назад! – закричала Лариса. – Это понятно? Мне здесь не нравится!

Она попыталась войти в зеркало, но пальцы её руки наткнулись на гладкую стеклянную поверхность и заскользили по ней, не в силах проникнуть сквозь неё.

– Почему оно не работает в обратную сторону? – спросила она, непонятно к кому обращаясь. Лариса обернулась к остальным. Заколка расстегнулась и, звякнув, упала на пол. Волосы разметались по плечам, и одна из прядей упала на левый глаз, отчего выражение лица стало казаться ещё более злым, чем было на самом деле.

– Что стоите? – произнесла она, процеживая каждое слово сквозь зубы. – Это вы меня сюда затащили. Где теперь Дима? Кто вы все такие? Мутанты! Роботы! Подонки! Я хочу назад!

Она чуть отошла от зеркала, приготовившись, и прыгнула в него. Зеркало покрыла сетка трещин, и в тот же миг вокруг стало абсолютно темно.

Мгновение или, может, два, все молчали. Затем из темноты, оттуда, где стояла вторая Лариса, раздался её голос:

– Я боюсь. Что происходит?

Свет зажёгся снова. Они находились в совершенно другом помещении, причудливо треугольном, но всё так же увешанном разными зеркалами. Женя-мужчина стоял около выключателя. Посреди комнаты держались за руки Лариса и Женя. Больше никого не было.

– Что ты на это скажешь? – спросила Женя.

– Не знаю, – ответил Женя. – Мне почему-то кажется, что мы не в нашем мире. Что здесь другие законы. Когда мы проходим сквозь зеркало, что-то меняется – может, мы попадаем в другой мир или в другую его часть, а когда разбиваем – даже не знаю. Возможно, мы закрываем или открываем какую-то дверь. А может, два мира просто схлопываются…

– Но что нам делать? – спросила Лариса.

– Видимо, искать выход, – ответил Женя. – Видишь, сколько здесь зеркал? Должно быть, одно из них – проход дальше. Кстати, здесь уже нет таблички «Продолжение осмотра».

– Потому что нас уже заманили куда-то, откуда выхода нет, – произнесла Лариса. – Это уже не музей.

– А я думаю, что музей, – возразила Женя. – Запах. Вы чувствуете? Запах гниения всё тот же, даже усилился.

– В прошлой комнате я его не чувствовал, – заметил Женя. – Давайте проверять зеркала. Какое-то должно нас выпустить. По крайне мере, из этой комнаты.

– Хорошо, – сказала Женя. – Я пойду по этой стене.

– А я по этой, – отозвалась Лариса.

– Тогда я – по той, – согласился Женя.

Он дотронулся до одного из зеркал. Оно оказалось твёрдым, и на поверхности остались отпечатки его пальцев. Он перешёл к следующему, потом к другому. Все оказались обычными зеркалами – во всяком случае, на ощупь.

– Нашла! – крикнула Лариса из дальнего конца комнаты. – Я вхожу!

Она шагнула в зеркало и исчезла.

Женя и Женя направились к этому зеркалу.

– Ну что? – спросил Женя. – Пойдём за ней?

– Да, – ответила Женя, – Что ещё делать?

Но в ту же секунду зеркало просветлело, и вместо их отражения в нём проявилась Лариса. Она находилась с обратной стороны стекла и широко раскрывала рот, словно кричала, но ничего не было слышно. Её окружала темнота. Ладони Ларисы стучали о стекло, словно пытались пробиться наружу.

– Что происходит? – вскрикнула Женя.

– Не знаю.

– Надо разбить!

– Если мы дотронемся до стекла, то сами пройдём в него.

В эту секунду поверхности зеркала с его обратной стороны коснулась большая зелёная перепончатая лапа с тонкими пальцами. Она заскользила когтями по стеклу, приближаясь к ноге Ларисы. Обладателя лапы не было видно, но легко можно было понять, что он огромен, и от него не нужно ждать ничего хорошего.

– Скорее! – Женя схватился за раму. – Помоги!

Они приподняли зеркало, заставив его сорваться с гвоздей, вбитых в стену, и упасть плашмя на пол, произведя зловещий, душераздирающий стеклянный звон.

После короткой паузы Женя приподнял раму за край и перевернул.

Это было просто разбитое зеркало. Картонный задник внутри рамы, сверкающие осколки и никаких следов Ларисы.

– Что мы наделали… – прошептала Женя.

Женя приблизился к ней и обнял за плечи.

– Ничего. Мы выберемся отсюда. И её найдём.

– Ты… Ты видел эти когти?

– Да.

– Что это было?

– Не знаю. Мы в чужом мире. Я не знаю о нём ничего.

– И что же мы будем делать дальше? – Женя подняла на него влажные глаза.

– Будем пытаться искать выход.

Женя прижалась щекой к его плечу.

– Мы не погибнем?

– Не знаю, – сказал Женя. – Но мы постараемся. Знаешь… Я очень рад, что тебя нашёл. У меня такое чувство, что ты моя сестра. И терять тебя я не хочу.

– Да, – сказала Женя. – И ты мне кажешься родным. Хотя обычно я очень долго схожусь с людьми.

– Ладно, – Женя отстранился от неё и посмотрел в глаза. – Надо продолжать. Но будет лучше, если мы будем ощупывать зеркала не руками – это слишком опасно. У тебя есть какая-нибудь палка?

– Есть карандаш для губ.

– Подойдёт. Эти зеркала мы уже проверили…

Женя ткнул карандашом в одно из зеркал. Грифель упёрся в твёрдую поверхность. Они направились к следующему зеркалу. Тот же эффект. Через несколько минут стало ясно, что все зеркала непроницаемы.

– И что это значит? – спросила Женя. – Может быть, разбитое зеркало было единственным выходом?

– Не думаю, – ответил Женя. – Мы ведь находимся в помещении внутри дома. Что-то наверняка должно быть за стенами, а значит, туда можно проникнуть. В худшем случае – сломать стену.

– Ага… – с сомнением произнесла Женя. – Чем мы её сломаем? Если под этими досками – брёвна, год будем зубами грызть.

– Может быть, за одним из зеркал – проход? – предположил Женя.

– Будем бить зеркала?

– Кхм, – Женя задумался. – Нет, бить страшновато после того, что случилось с Ларисой. Давай попробуем повнимательнее осмотреть.

Они пошли вдоль ряда зеркал. Женя трогал у каждого раму, пытаясь отклонить её от стены. Все зеркала оказывались подвешенными на двух гвоздях. Но вдруг одно из них отказалось поддаваться, словно было приклеено к стене.

– Похоже на то, что нужно, – сказал Женя. Постучал по зеркалу согнутым пальцем. Звук оказался звонким, словно за стеклом скрывалась пустота.

– Отойди, – попросил он Женю. Потом снял с ноги тяжелый ботинок и с расстояния метра в два с силой метнул в зеркало.

Осколки посыпались на пол, а из проёма дохнуло свежим прохладным воздухом.

– Ура! – закричала Женя. – Выход!

Они выбрались наружу и оказались по колено в густой траве, окружавшей дом. Стояла ночь, и небо было усыпано мерцающими звёздами.

– Где мы? – спросила Женя.

– Похоже, с обратной стороны дома. Пошли, – Женя взял её за руку, и они зашагали вдоль стены. В нескольких метрах от них вставал лес, густой, тёмный и недружелюбный. Наконец, стена привела ко входу в музей, где их ожидала удивительная картина. На площадке перед крыльцом передом друг к другу стояли две одинаковые чёрные «Тойоты». Стояли вплотную. Настолько вплотную, что срослись между собой, и капот одной начинался раньше, чем заканчивался капот другой. Две машины составляли теперь единое целое, и никакой силой их было не расцепить.

– А где же дорога? – прошептала Женя.

Лес окружал дом со всех сторон, без просветов. Всё, что им оставалось – это небольшой пятачок травы с музеем в центре.

– Значит, придётся идти через лес… – пробормотала Женя.

– Нет, – покачал головой Женя. – В этом нет смысла. Мы не в нашем мире. Здесь ночь, а у нас день. Здесь две машины соединились вместе, а у нас такого не может быть. В нашем мире есть дорога домой, а здесь – нет. Так нам домой не добраться. Даже если доберёмся, то это будет уже не наш дом. И потом, в лесу может быть опасно. Видела ту лапу за зеркалом? У меня до сих пор по коже мурашки.

– И что же ты предлагаешь?

– Снова войти в музей. Найти зеркало, которое приведёт нас обратно в наш мир.

– Ты думаешь, это возможно? – спросила Женя.

– Не знаю. Но разве есть другой выход?

Женя кивнула.

– Только не бросай меня. Одна я тут не выдержу.

– Не брошу.

Они вошли в музей. На стене напротив входа по-прежнему висело чёрное зеркало, где они раньше видели Чёрную Госпожу. На столике под зеркалом стояла фарфоровая ваза с одинокой красной розой. Женя подошёл к зеркалу и вгляделся в него. Потрогал карандашом. Твёрдое. Постучал. Звук был глухим.

– Странно, – сказал он. – Там же должна быть комната. Как думаешь, стоит его разбить?

– Не знаю, – ответила Женя. Как начинаю чувствовать этот запах, перестаю соображать.

– Ладно, пока не будем. Пойдём внутрь.

Женя открыл дверь справа. Они оказались в маленьком квадратном помещении с единственным зеркалом на стене – огромным, метра два в ширину и чуть больше в высоту.

– Здесь же был первый зал, – удивилась Женя. – Со старинными зеркалами.

– Это было совсем не здесь, – ответил Женя и потрогал зеркало карандашом. Тот погрузился в зеркальную поверхность, словно в воду.

– Здесь можно пройти, – сказал Женя.

– Я боюсь.

– Я тоже. Держи меня за руку. Прыгнем на счёт «три».

– Хорошо, – Женя вцепилась в его ладонь, да так, что от её ногтей должны были остаться глубокие следы.

– Раз, – произнёс Женя. – Два. Три!

Они прыгнули. Женя летела сквозь зеркало, зажмурившись, ощущая в своей руке руку Жени, и ей казалось, что они проваливаются в глубокий чёрный колодец. И она внезапно почувствовала, как ладонь в её руке словно бы тает. Постаралась ухватить ещё крепче, но поймала пустоту.

Под ногами вдруг оказался твёрдый пол, а вокруг – абсолютная тьма.

– Женя… – робко позвала она, и, не услышав ответа, поняла, что оказалась одна.

Её сердце сжалось, и всё существо разом наполнилось страхом. Она находилась в полном одиночестве, в темноте, в неизвестном месте, которое таило множество загадок, неподвластных её уму, а потому внушавших ужас. К тому же она не могла даже приблизительно сказать, что это за место – просто колдовской Музей Зеркал глубоко в лесу, параллельный мир или вовсе другая планета.

Она прижалась спиной к стене и стояла так долго-долго, опасаясь пошевелиться. Потом сообразила, что у неё с собой есть мобильный телефон, экран которого светится. Нашарила в сумочке, достала, нажала на кнопку. Свет был неярким, хотя, приблизив телефон к стене, Женя увидела шершавую поверхность досок.

Её вдруг осенило, что можно попробовать позвонить. Однако телефон тут же охладил этот пыл – индикатор показывал, что сеть отсутствовала. «Конечно, не во всех же параллельных мирах есть сеть GSM» – подумалось ей. С другой стороны – она могла просто находиться в подвале. Пройдя вдоль стены, Женя вновь наткнулась на зеркало, блеснувшее под светом голубого экранчика. Потрогала пальцем. Палец погрузился вглубь стекла. Она уже привычно прошла в зеркало и оказалась с другой его стороны, в конце длинного слабо освещённого коридора. Люминесцентные лампы на потолке искрили и мерцали, придавая и без того мрачной обстановке ощущение тревоги.

Женя устало брела вдоль коридора, касаясь рукой левой стены. Через несколько десятков метров она пришла к перекрёстку, разделявшему коридор на три таких же. Можно было повернуть влево, вправо, или продолжить движение вперёд. Она выбрала левое направление. Здесь было темнее, поскольку горела всего одна лампа вдалеке.

Она медленно шла вперёд, пока под ногой что-то тихо не звякнуло. Женя нагнулась и подобрала небольшой предмет. Рассмотрев поближе, она узнала ключи от машины с брелоком сигнализации, которые Дмитрий носил в кармане. Подняв глаза, она увидела и его самого. Вернее, их. Жене захотелось закричать, но дыхание перехватило, и она издала только сдавленный стон.

Перед ней, в тупике, на высоте около метра от пола, горизонтально располагалось большое металлическое зеркало. На нем, привалившись боками друг к другу, стояли верхние части двух тел в белых футболках. Нижние части, отрезанные зеркалом, лежали на полу в пятне бурой запёкшейся крови. Женя, словно загипнотизированная, смотрела мёртвым Дмитриям в остекленевшие глаза, и её сознание, отказывавшееся воспринимать увиденное как реальность, начало проваливаться в чёрный туман.

Она развернулась и пошла прочь. Ключи сами собой переместились в сумочку.

– Сущность всего бренного… – бормотала она. – Бренность всего сущего…

Она снова прошла перекрёсток, на этот раз двигаясь прямо. Не потому, что за этим стояла некая логика, просто проще было не повернуть, чем повернуть. Здесь пахло ещё более отвратительно, чем во всех остальных уголках зеркального лабиринта. Жене хотелось побыстрее отсюда выбраться, и она ускорила шаг, хотя ноги уже ныли от долгой ходьбы на каблуках.

Внезапно она увидела впереди два огня. В первый миг обрадовавшись, она вдруг подумала, что это вроде бы не совсем огни. Или даже точно – не огни, а скорее глаза.

Существо приближалось к Жене, всё более прорисовываясь во мраке. Она уже понимала, что оно раза в полтора выше неё ростом, что его кожа имеет бледно-зеленоватый оттенок, а его руки и ноги – костлявые, тонкопалые, когтистые…

Она попятилась, затем развернулась и помчалась по коридору прочь – настолько быстро, насколько позволяли каблуки. За спиной раздавался неторопливый стук когтей по паркету, и она поняла, что тварь движется за ней… Повернув на перекрёстке направо, она сорвала с ног туфли и, взяв их в руку, побежала босиком. Здесь было светлее, но лампы на потолке то гасли, то загорались вновь, сбивая с толку. В одну из таких вспышек Женя вдруг увидела, как навстречу ей шагает крупная человеческая фигура. Это был высокий мужчина, одетый только в некое подобие чёрных плавок. Женя испуганно прижалась к стене, и человек, даже не взглянув в её сторону, проследовал мимо. Женя успела разглядеть бритый наголо череп и тяжёлую лопату, которую он нёс на плече.

Она хотела было бежать дальше, но услышала громкий лязг слева, оттуда, куда прошёл незнакомец. Посмотрев в ту сторону, она увидела, как он яростно машет лопатой, нанося удары зелёному существу, которое постепенно оседало на пол, словно набитый навозом мешок.

Женя решила подождать. Ведь этот человек мог оказаться тем, кто способен показать ей дорогу назад. По крайне мере, это внушало надежду.

Покончив со зверем, человек присел воле него и склонился над телом. Жене не было видно, что он делает, из-за его спины. Затем он встал, распрямился, вновь водрузил лопату на плечо. Развернувшись, он зашагал в направлении Жени.

Она встала на его пути и, растерявшись, попыталась заговорить с ним, но не знала, как обратиться:

– Молодой человек… Сударь… Товарищ…

До него оставалось чуть больше метра. Женя смогла, наконец, рассмотреть незнакомца. Молодым человеком его можно было назвать лишь с натяжкой. Несмотря на сильное, мускулистое тело, лицо было всё покрыто глубокими дряблыми морщинами, а глаза… Женя похолодела, заглянув ему в глаза.

В глазницах вместо обычных человеческих глаз переливалась тягучая неоднородная зеленоватая жидкость, заключённая в выпуклые блестящие пузыри.

Мужчина остановился и улыбнулся, обнажив бесчисленное множество длинных тонких зубов, расположенных в два ряда. По зубам на губы и подбородок закапала кровь. Он замахнулся лопатой.

Женя едва успела пригнуться. Ещё когда лопата свистела над её головой, она развернулась и ринулась от этого ужасного создания дальше в полумрак. Сердце билось в груди, как отбойный молоток, и ноги сами несли её вперёд, к приближающемуся зеркалу в конце коридора.

Не раздумывая, Женя прыгнула в него. Удар был сильным. Осыпанная осколками, она вдруг почувствовала, что влетает в стену пламени, которое тут же набросилось на её тело и принялось жечь со всех сторон. Она закричала. Зажмурившись, метнулась к стене. Лицо обдало жаром, и всю кожу на нём пронзила горячая боль. Где-то вдалеке раздался звон тяжёлого колокола. По коже на спине пробежала волна огня, подхлестнувшего Женю, и она бросилась в другую сторону. Колокол прозвонил ещё раз. Пальцы провалились сквозь тонкую, но ощутимую преграду, и она поняла, что на её пути – очередное зеркало. Сделав шаг сквозь него, она упала на влажный холодный пол и принялась кататься по нему, сбивая остатки пламени. Затем отключилась.

…Она не знала, сколько времени пролежала на полу. Но, когда пришла в себя, поняла, что сильно замёрзла. Болело горло. Сильно, просто нестерпимо жгло кожу на спине, а ещё больше – на лице. Приподнявшись, обнаружила, что одежда сваливается с неё обгорелыми лохмотьями. Стало очень жаль блузку – Женя её любила. Поднявшись на ноги, Женя поняла, что осталась в одних трусиках и обрывках чулок. Туфель нигде не было видно – скорее всего, потерялись в огне. Зато сумочка, чуть оплавленная, валялась рядом. Было удивительно, как Женя её не потеряла во всей этой беготне. Дрожа и обхватив себя руками, она осмотрелась. Это была совершенно нормальная, человеческая комната.

В углу стояла деревянная кровать, застеленная красным шёлковым покрывалом. Рядом разместился внушительный неуклюжий гардероб, ещё левее – маленький пуфик и трюмо с множеством пузырьков и тюбиков на нем. А на левой стене висело огромное чёрное зеркало. Если бы не сумрак, здесь было бы вполне уютно.

Женя подошла к трюмо. Первым впечатлением был шок. Брови выгорели совсем, волосы на голове, слава Богу, всего лишь подпалились на кончиках. Правая сторона лица вся покраснела, на скуле налился огромный пузырь с мутной жидкостью. На мочке уха отслоилась кожа. Осмотрев себе спину, Женя поняла, что там всё не так страшно – просто обширное покраснение. «Наверно, когда усохнет и начнёт стягивать, будет очень неприятно», – подумала она.

Приблизилась к гардеробу, открыла дверцы. На дне валялись целые залежи старых разноцветных тряпок. Женя разгребла их и обнаружила чёрные туфли-лодочки с бантиками на носке. Примерила. Впору. Единственная вешалка была занята длинным чёрным платьем с рукавами-фонариками. Женя приложила его к себе и убедилась, что размер подходит. Принялась натягивать, что вызвало болезненные ощущения при соприкосновении ткани с обгоревшей кожей. Посмотрела на себя в зеркало. Не так уж и плохо. Нашла в одной из баночек питательный крем. Смазала лицо. Стало немного полегче. Слегка подкрасила губы. Вдруг заметила, что на краю трюмо лежит шляпка с вуалью. Надела, опустила вуаль на лицо. Вообще блеск. Она выглядела, как собственная бабушка.

Женя вдруг поймала себя на мысли, что не понимает, зачем всё это. Всё происходило само собой, машинально, словно кто-то невидимый водил её за руку, подсказывал, куда посмотреть, что сделать. От этой мысли ей стало хорошо и беззаботно, и она отдалась течению. Захотелось сесть на старинный стул с гнутыми ножками. Женя села и услышала вдали неясные голоса. Она разобрала только «Кому тут за вход платить?»

– Не нужно платить, – сказала она. – За вход уж точно.

Внезапно что-то щёлкнуло, и в помещении стало очень светло, будто его в мгновение ока залили жидким светом.

– Так вы и есть Чёрная Госпожа? – послышался голос из-за зеркала.

Женя засмеялась, представив, что она сейчас и вправду похожа на Чёрную Госпожу.

– Не знаю. Это самое… Ну, наверно…

– Так мы можем войти? – спросил женский голос.

– Конечно, можете, – ответила Женя. – Здесь много всяких зеркал.

Свет погас, и комната вновь оказалась в полумраке. Женя сидела на стуле, глядя в тёмное стекло сквозь ячейки вуали, и ей казалось, что там, в стекле, рождаются таинственные чёрные узоры – переливающиеся, причудливые, прекрасные, зовущие её в сон…

Она очнулась, едва не свалившись со стула. Вдруг вспомнила всё, что произошло. В голове прояснилось, и захотелось найти дорогу домой.

Двери в комнате не было, и это показалось Жене странным. Как-то ведь она сюда попала. Сквозь зеркало. А это означало, что, входя в зеркало, совсем необязательно выходишь тоже из зеркала. Можно выйти и просто так, из пустоты. Возможно, и войти в пустоту можно тоже?

Впрочем, это было не так уж важно. Если она только что слышала голоса своих друзей, значит, по ту сторону зеркала находился мир, в котором она недавно была сама.

Женя схватила стул за спинку и ударила по чёрному зеркалу. Осколки полетели вниз, осыпая пустую вазу, стоящую внизу на столике. Прихватив сумочку, Женя шагнула в проём, спрыгнула со столика на пол и уверенным шагом направилась к двери.

Чистый воздух опьянял. Весёлое солнышко дарило бодрость. Женя на мгновение задержалась у чёрной «Короллы», думая, не попробовать ли уехать на ней, но решила, что лучше не рисковать – водить машину она пробовала раз в жизни, и тогда съехала в кювет, вызвав большое неудовольствие отца. Она воодушевлённо направилась по просёлку прочь от музея. Захотелось напеть песенку, но, как назло, она не могла вспомнить ни одной мелодии, а тем более слов.

Туфли-лодочки были ужасно удобны, да и платье, несмотря на всю старомодность, ей начинало нравиться. Оно так приятно обтекало ноги при ходьбе, освежая после долгого пребывания в затхлом мирке музея.

Она шла и шла, и, чем ближе было к деревне, тем ей становилось грустнее. Она вспомнила Дмитрия, внезапно приобретённого брата-близнеца Женю и особенно Ларису, и оттого, что их не было рядом, она ощущала внутри пустоту, которую совсем нечем было заполнить. Вот появились первые покосившиеся дома, значит, до таверны оставалось недалеко.

Раньше она видела эти домики только из окна машины. Теперь же было время рассмотреть их как следует, и Женя поймала себя на мысли, что с ними что-то не так. Всё больше и больше убеждаясь в этом, она решила подойти поближе и разобраться. Распахнула калитку в почти упавшем заборчике, направилась к двери. В том домике ставни были заколочены. Постучала в дверь. Толкнула рукой. Дверь распахнулась. Женя вошла внутрь. Или, вернее, вышла наружу, поскольку за дверью ничего не было. Дом представлял собой одиноко стоящую переднюю стену, подпёртую парой брёвен. Осмотревшись по сторонам, Женя увидела, что и остальные дома – всего лишь декорации. Единственным исключением являлась таверна, куда озадаченная Женя и зашагала.

Раскрыв дверь, она вошла внутрь, миновала гардероб и оказалась в знакомом зале. Уселась за столик на корявую деревянную скамейку.

– Гарсон! – крикнула она и засмеялась.

Через мгновение возле стола появился всё тот же мальчик, и она даже не успела заметить, откуда он взялся. Он положил на стол перед ней коробок спичек, зеркало в серебряной оправе с длинной ручкой и поставил графинчик с прозрачной жидкостью, а также изящную стопочку.

– Что это? – спросила Женя.

– Вы же Чёрная Госпожа? – уточнил мальчик.

– Да, – подтвердила Женя, тихо улыбнувшись под вуалью.

– Я знал, что вы придёте. Мне говорили, что вы закажете водку и купите спички. И просили передать зеркало.

– Кто просил? – спросила Женя, насторожившись.

– Только насчёт закуски я не знаю, – продолжил мальчик, проигнорировав её вопрос. – Что предпочитаете?

– Салатик какой-нибудь сооруди, – она пошарила в сумочке, ища кошелёк.

– Не беспокойтесь, – ответил мальчик. – За счёт заведения. Кто-нибудь всё равно заплатит.

– Замечательно, – сказала Женя.

Через пару минут гарсон поднёс большую миску салата, в котором угадывались кальмары, грибы, яйца, лук и что-то ещё, что трудно было распознать на вид… Положил рядом вилку и нож.

– Что-нибудь ещё? – спросил он.

– А нет ли у тебя какого транспорта? – спросила Женя.

– К сожалению, нет. Раньше была бричка с кучером, да в речку свалилась. Одну ногу только и достали.

– Тогда ладно, ступай себе. Да гляди, не подсматривай. Я сегодня не очень хорошо выгляжу.

– Слушаюсь, госпожа, – мальчик поклонился, попятившись назад, и улетучился, словно его и не было.

Она подняла вуаль, налила себе водки, выпила и начала жадно есть.

Её снова потянуло бормотать.

– Странно, – говорила она. – Нога есть, а человека нет. И кто-то же должен свет включать? Да и выключать тоже…

После трёх рюмок Женя поняла, что уже опьянела. Оторвав взгляд от стола, она принялась разглядывать помещение. Тяжёлые, грубые столы. На стене – огромные лосиные рога. Неказистая деревянная барная стойка. Приоткрытая ширма рядом, за которой видна другая комнатка. А в той комнатке двигалась огромная чёрная тень, волоча за собой толстый чешуйчатый хвост.

Женя выпила ещё, зажевала остатками салата. Забрала зеркало и спички, убрав в сумочку. Встала из-за стола и направилась к выходу.

– Ничего, – сказала она вслух. – Дойду до шоссе, машину поймаю.

И побрела по просёлку дальше, мимо фальшивых заброшенных домиков.

Солнце начинало клониться к закату. Где-то застрекотали цикады. Тучек на небе совсем уже не стало, и воздух окружал Женю такой невероятной свежестью, что хотелось летать… Впереди уже виднелось шоссе, и Женя, несмотря на все трудности и переживания сегодняшнего дня, уже живо представляла себе, как доберётся домой, уляжется в ванну и расслабится. Ожоги, правда, будут заживать долго, и Бог знает – может, придётся пластику на лице делать, но это все-таки мелочи по сравнению с тем, что она – выбралась!

Внезапно она врезалась лбом в невидимую стену. Врезалась больно, шишка будет гарантированно. Ощупала преграду. Твёрдое стекло. Оно преграждало просёлок и было абсолютно прозрачно. Женя сошла с дороги влево, подобрала подол и перепрыгнула канаву. Попробовала обойти. Преграда не кончалась. Она застучала по невидимому стеклу кулаками, ударила ногой, затем напрыгнула всем телом. Стекло не подавалось.

– Боже мой… – прошептала она. – Ну за что? Почему я не могу просто вернуться домой?

Из её глаз – впервые за этот день – брызнули слёзы. Она рыдала, подвывая, и чувствовала, как ветер, проникая через прозрачную стену, шевелит её мягкие послушные волосы. Ей от этого стало ещё грустнее. Ветер может пройти, а она – нет…

Она вернулась на дорогу и задумчиво зашагала назад, в сторону музея. Где-то вдали, за лесом начал звонить колокол. Женя даже не заметила, как миновала таверну и цепочку домов. В её голове плясала куча вопросов о том, что, как, когда и почему, собственно, в этом безумном мире происходит, но внятных ответов она не находила. Кроме, разве что, одного – что-то крылось в Музее Зеркал. Дорога снова вела её вглубь леса, и она всё яснее осознавала, что хочет сделать.

Вот и полянка. На ней стояла чёрная блестящая машина. Женя уверенно достала из сумочки ключи. Отключила сигнализацию и открыла багажник. В багажнике лежала большая металлическая канистра. Женя отчего-то была уверена, что она там должна лежать. Иначе и быть не могло, иначе для чего мальчик из таверны передал ей спички?

Она вытащила канистру и поволокла её к крыльцу. Повозилась с крышкой. Плеснула немного на дверь. В воздухе распространился приятный бензиновый аромат. Женя побрела вокруг дома, выплёскивая содержимое канистры на деревянные стены. Вернулась к крыльцу, совершив полный круг, и вылила остатки бензина на ступеньки крыльца.

Спичка всё не хотела зажигаться о коробок. Вторая загорелась, но тут же потухла. Женя чиркнула третьей и поднесла к ступеньке. Бензин вспыхнул синхронно с очередным ударом колокола. Огненная змейка побежала к двери. Пахнуло жаром, и Женя отступила на несколько шагов. Огонь распространялся быстро, разбегаясь по пятнам бензина на стенах. Скоро факел пламени взметнулся над крышей, и всё здание оказалось охваченным огнём. Жене почудилось, что внутри кто-то жалобно вскрикнул. Она восторженно глядела на яркое пламя, и знала, что отражения его языков весело пляшут сейчас в её глазах.

Внезапно покосилась тяжёлая надпись над крыльцом. Чугунные слоги «ЗЕР» и «ЗЕЙ» с грохотом упали на горящую траву возле ступенек, так что от вывески остались только «МУ» и «КАЛ».

Женя посмотрела ещё с минуту, убедилась, что огонь не собирается потухать, и, развернувшись, зашагала прочь от музея. Она улыбалась. Позади неё раздался скрежет – скорее всего, перекрытия начали рушиться, хороня под собой зеркала. В тот же миг произошло нечто странное.

Женя, до этого медленно бредущая вдоль по просёлочной дороге, вдруг увидела, как всё вокруг резко сменилось на огромный город, обступивший её с четырёх сторон. Гигантские здания, устремляющиеся вершинами ввысь, заслоняли собой горизонт и большую часть неба. Люди и машины суетливо проносились мимо, размазываясь в неясные образы. Женя не успела даже как следует осмотреться, как город вдруг исчез, и вместо него возникла пустыня – жаркая, бескрайняя, заполненная ровными извилистыми волнами песка. И тут она поняла, что происходит – это в горящем Музее лопались зеркала.

Ещё одно лопнуло, и Женя оказалась среди причудливого каменистого пейзажа, где всё было красным – и скалы, и небо, и оба Солнца над головой. Впрочем, пейзаж моментально сменился изображением гор, и Женя полетела вниз с высоты полутора метров. Упав, она успела разглядеть величественный голубой водопад, брызги которого касались её лица.

Женя зажмурилась. Эта бесконечная смена миров утомляла глаза, и Женя взмолилась, чтобы всё поскорее закончилось.

Через некоторое время она поняла, что всё и вправду стихло. Открыла глаза. Стоял солнечный день. Вдаль убегала асфальтовая лента шоссе. Лес по обеим сторонам выглядел светло и дружелюбно. Но самое удивительное было не это. Женя вдруг осознала, что она одета в серую юбку и свою любимую блузку с сине-голубым узором, под мышкой у неё сумочка, а лицо и спина перестали болеть. Она достала из сумочки зеркальце на длинной ручке и всмотрелась в своё отражение. Лицо было молодым, красивым и свежим, без малейшего следа ожогов. Женя вернула зеркало на место и принялась, приплясывая, хлопать в ладоши и смеяться. Затем успокоилась и увидела на шоссе красную точку, постепенно увеличивающуюся в размерах.

Наконец стало ясно, что это красный «Гетц» без номеров, который едет в её сторону. Поравнявшись с Женей, машина остановилась, и из неё выскочила Лариса, такая же, как и была прежде – в светлых джинсах и красной маечке на бретельках.

– Женька! – заорала она. – Наконец-то я тебя нашла!

Она обняла Женю за талию, крепко прижала к себе, и их груди соприкоснулись и сжались вместе. Лариса расцеловала её в щёки, в лоб, а затем, неожиданно для Жени, в губы, да так страстно, что у Жени закружилась голова.

Женя отшатнулась:

– Ты что?

– Прости, – сказала Лариса, опустив глаза. – Просто… Ты мне нравишься.

Она снова подняла на Женю взгляд, словно спрашивающий, что ей делать дальше.

Женя секунду медлила, затем тихо улыбнулась и робко прильнула к губам Ларисы. Поцелуй длился долго, очень долго и нежно. Когда их губы разъединились, Женя прошептала:

– Это так странно…

– Слушай… – сказала Лариса, не расцепляя объятий. – Я так искала тебя… Именно тебя. Я долго не могла понять, почему мне нравится Женька. Теперь поняла. Потому что он похож на тебя, а я тебя всю жизнь ждала. Когда мы расстались, я внезапно…Что с тобой?

– Нет, ничего, – сказала Женя. – Просто мне надо привыкнуть… Не торопись, ладно? Всё очень неожиданно.

Лариса отпустила её талию.

– Тогда поехали? Может, ко мне?

– Хорошо, – согласилась Женя.

Они уселись в машину – Лариса за руль, Женя рядом.

– Извини, – сказала Женя, – а откуда у тебя эта машина? И вообще, куда ты делась из музея?

– Я и сама точно не знаю, – ответила Лариса, поправляя заколку в волосах и параллельно заводя мотор. – В музее я в истерике разбила зеркало. Следующее, что помню – очнулась на заднем сиденье этой машины, совершенно голая, одежда раскидана по салону, а на мне сверху роза. И запах в машине поганый такой, гнилой. Но ничего, вроде выветрился.

– А дальше?

Лариса переключила передачу. «Гетц» тронулся и поехал в сторону города.

– Оделась. Сориентировалась немного. Поняла, что я на этом шоссе. Вспомнила тебя. Вдруг поняла, что очень хочу тебя найти, и отправилась к музею. Там никого не увидела. Оставила цветок в вазе. Вышла и помчалась снова к шоссе.

– А машин сколько было у Музея? – спросила внезапно Женя. Что-то не складывалось в её голове.

– Ни одной. Поэтому я и решила, что вы уехали. Что случилось с остальными?

– Точно не знаю. Все исчезли в зеркалах… Кстати, – вспомнила Женя, – мне дали зеркало. Кажется, это твоё, – она достала из сумочки зеркальце и протянула Ларисе.

Та, на мгновение оторвавшись от дороги, бросила взгляд на него.

– Нет, не моё, – сказала она. – На моём был красный камень, а здесь синий.

– Ясно… – тихо сказала Женя.

– Жень, ты прости, если что не так, – заговорила Лариса. – Ты не думай, у меня никогда ничего такого не было с женщинами. Просто я так сильно ощутила вдруг, что мы с тобой должны быть вместе…

Женя молчала, кивая, и смотрела на зеркальце в руках. И представляла себе постепенно остывающие угли на пожарище Музея Зеркал. Они все были усеяны осколками. А каждый осколок зеркала – это тоже зеркало, не так ли? И вот один из осколков лопается на мелкие кусочки, остывая…

Внезапно изображение за лобовым стеклом сменилось, и вместо шоссе впереди оказался резкий обрыв к реке, а вокруг – синяя даль, заполненная кричащими птицами.

– Чёрт! – вырвалось у Ларисы, и машина полетела вниз. Тяжело ударившись капотом о корягу, «Гетц» перевернулся, и Женя почувствовала, как вылетает в распахнувшуюся от удара дверь. Затем последовал ещё один удар – теперь уже виском о булыжник, и последнее, что Женя увидела мутнеющим взглядом – зеркальце в оправе с синим камнем, разлетающееся в сверкающие осколки.

Где-то полыхнул взрыв, и на этом всё кончилось.

* * *

– Рассказали бы анекдот, что ли, – проворчала Лариса, оторвавшись от окна.

– Что-то ни один анекдот не могу вспомнить, – отозвался Женя с переднего правого сиденья. – Разве что старые и пошлые.

– Эх… – вздохнула Лариса. – Злые вы…

– Сама больно добрая, – буркнул Дмитрий, метнув на Ларису мрачный взгляд в зеркало. – Подняла ни свет ни заря, заставила ехать непонятно куда и зачем.

– Ну, интересно же, – возразила Лариса. Она взяла газету с полочки за головой и зачитала: – Галерея Конвергентного Искусства. Это звучит!

– А что там ещё пишут? – поинтересовался Женя, зевнув.

– Машина сорвалась с обрыва. Два трупа, оба не опознаны. Тут и фотки есть. Ну, эта вся обожжена, а вторая… О! – вдруг воскликнула Лариса. – Женька, да это же вылитый ты!

– Дай глянуть, – попросил Женя. Через мгновение, хмыкнув, вернул газету. – Да ну, ни капельки не похоже.

– Вошки, – заметил Дмитрий, увидев указатель за окном. – После неё поворачивать?

– Да, – ответила Лариса, бросая газету назад, на полочку. Она достала из сумки зеркальце в серебряной оправе с длинной ручкой. На верхней части оправы сверкал красный камень.

– Представляете, – заговорила она, разглядывая в зеркале свои губы и глаза, – это зеркало ещё моей прабабки. Все берегли его, берегли. А я вот подумала – чего все с ним носятся, буду пользоваться. Сегодня чуть не разбила, кстати. Ну, разобью – и что?

Женя, обернувшись, посмотрел на зеркало.

– Оно же серебряное, – сказал он. – Что ему будет? Разобьёшь – новое стекло вставишь.

– И я так думаю, – согласилась Лариса.

Машина подъезжала к одиноко стоящему деревянному дому с огромной надписью из крашеных металлических труб: «Галерея Конвергентного Искусства».

На коньке крыши стояла уродливая статуя зелёного монстра с выпученными глазами.

Февраль-март 2006

Душа не вынесла поэта

Всегда помни, что я взял

от алкоголя больше,

чем он забрал у меня.

Уинстон Черчилль

1

Семейная жизнь моя не ладилась. Прошёл уже почти год, как мы с Аней поженились, но только сейчас я впервые почувствовал в нашем браке то ли неискренность, то ли трещинку. Нет, мы, конечно, ссорились неоднократно, но я всегда считал мелкие перебранки неотъемлемой частью брака, необходимой хотя бы для того, чтобы узнать супруга получше, со всех сторон, да ещё для того, чтобы выплеснуть на него накопившееся недовольство и оставить в себе только хорошее к нему отношение. Я вполне был доволен своим выбором – Аня могла составить счастье любому мужчине. Она была довольно умна, красива лицом и фигурой, могла проявить и нежность, и строгость, умела экономить деньги, готовить и шить, делая всё это не в ущерб общественно полезным занятиям, в частности, работе.

Ей вроде бы тоже не на что было пожаловаться. Я почти не пил, носил домой не маленькую зарплату, оставляя себе только на карманные расходы, уважал её и оказывал те маленькие, необходимые знаки внимания, которые нужны любой нормальной женщине для поддержания боевого духа и хорошего настроения. Иногда мы ходили в кино или театр, делали друг другу скромные подарки и говорили ласковые слова. В интимном плане всё было умеренно, но, на мой взгляд, вполне достойно.

Собственно, я и сейчас ещё не мог сформулировать точно, что меня перестало устраивать. Это чувство, зудящее, тонкое, как пчелиное жало, воткнувшееся в мозг, мешало мне сосредоточиться на чем-либо другом и сделало меня раздражительным. Как раз в это время наступил наш очередной отпуск, и я считал его очень своевременным, поскольку, кроме всего прочего, жутко уставал на работе. С Аней было договорено, что мы проведём его дома, никуда не поедем и будем предаваться вялой праздности, чтобы сэкономить деньги и собственные силы. Сначала она порывалась меня соблазнить какой-нибудь заграницей, но после покупки телевизора денег осталось немного, и вопрос отпал сам собой.

Короче говоря, я проснулся в своей постели рано утром, в конце июля, и обнаружил, что Ани со мной рядом нет. Встал, натянул штаны, отправился в ванную, где и застал Аню, в чрезвычайно дурном расположении духа.

– Что, встал? – язвительным тоном спросила она.

– Ну?

– Не нукай, я не лошадь. Ты обещал в ванной зеркало повесить.

– Обещал.

– Вешай, – она вытерла лицо полотенцем и вышла в коридор, задев меня локтем.

Я постоял немного в нерешительности. Представил себе, как достаю инструменты, подбираю свёрла, сверлю девять дырок под зеркало и всякие полочки, слушая пронзительное визжание дрели, как обстругиваю палочки для деревянных пробок, режу, забиваю их в дырки, высверливаю в них тоненькие отверстия для шурупов, вкручиваю девять шурупов, надеваю на шурупы полочки, а они вдруг не подходят, потому что я ошибся, замеряя между ними расстояние…

Я отправился вслед за Аней в комнату. Она сидела на диване, глядя на меня исподлобья. Я сел рядом. Положил руку ей на джинсы возле колена.

– Аня, – сказал я ласково, – давай завтра.

– Завтра будет то же самое.

– Завтра я буду морально готов. Мы же договаривались с тобой, что я ничего не буду делать в отпуске. Я не ожидал сегодня.

– А глаз у тебя нет? Сам не видишь, чего в доме не хватает? Мы уже три месяца тут живём! Тебе самому удобно таскать своё зеркало в ванную, чтобы побриться? Там его даже поставить некуда!

– Аня, ты права. Я обещаю, что завтра всё сделаю.

– Ты очень много всего обещаешь, – при этом она резко встала и отправилась на кухню.

Я вздохнул. Непонятно, что она хотела этим сказать. Никогда я ничего ей не обещал. Ни разу. Но, в общем-то, она права. Я обленился. А значит, надо повесить это проклятое зеркало сегодня.

Я встал, подошёл к двери кладовки, открыл её и еле успел отскочить. На пол с грохотом посыпались железки, банки, старые ботинки…

– А я тебя просила – приберись в кладовке, – донеслось с кухни.

Я скрипнул зубами и стал молча запихивать всё назад, попутно выискивая в этом хламе сверла и какую-нибудь деревяшку. Сверла нашёл. Задумался. Похоже, пробки вырезать не из чего. Да и потом, намного проще купить готовые пластмассовые дюбели.

Я порылся в кармане и понял, что денег у меня нет. Попытался вспомнить, куда потратил. Не вспомнил. Отправился на кухню. Аня хмуро, резкими движениями чистила картошку.

– Ань, – сказал я. – Дай десять рублей.

– Зачем?

– У меня дюбелей нет. Купить надо.

– У тебя вечно ничего нет. Мужик в доме, называется… – она вздохнула и вытерла кончик носа тыльной стороной запястья, не выпуская нож из руки. – Ну, возьми.

– Где?

– Блин… Ну ты что, не знаешь, где в доме деньги?

– Нет… – я понимал, что выгляжу полным идиотом, но я действительно очень замотался после переезда на новую квартиру и не мог следить, что у нас происходит.

– В чёрной шкатулке, в баре. На дне.

– Э… угу, – я прошёл в комнату, открыл бар. Порылся в шкатулке. Там лежали только пятисотки. Я взял одну. Оделся. Вышел на улицу.

Воздух был влажным – ночью прошёл дождь, да и сейчас ещё тучи заполняли всё небо, грозя снова обрушить на Москву потоки воды. Я задумался о том, что же у нас с Аней не так. Может быть, дело действительно во мне. Я уделяю ей мало внимания. Но я зарабатываю довольно большие деньги, мне приходится с утра до вечера торчать на работе, и не просто находиться там, а заниматься делом, нервничать, переживать и всё время быть в курсе всего. Я не могу даже просто отвлечься и подумать о ней. И никакой благодарности. Просто раздражение с её стороны, и только. Её можно понять, конечно. Но ведь выходные я практически полностью посвящаю ей. Вот, к примеру, две недели назад ходили в театр на этот, как его… ну, в общем, фигня, а не спектакль, но её рука лежала в моей, мы хорошо говорили в антракте, ехали домой совершенно счастливые, и я даже подарил ей букет слегка подвявших гвоздик, потому что хризантем, которые она любит, нигде не продавали…

Мы друг друга не понимаем. Вот в чём всё дело. Мы разные люди. Настоящей любви между нами никогда не было, а дружба оказалась непрочной. Мы ни о чём не можем договориться, а уж о том, чтобы понять, что чувствует другой, и речи нет. Печально… Надо с этим что-то делать.

Я зашёл в магазин, купил два десятка дюбелей, повздорив сначала с кассиршей из-за того, что у меня нет мелких денег, а потом с продавщицей, которая никак не могла понять, что для четырёхмиллиметровых шурупов нужны дюбеля, у которых наружный диаметр отнюдь не четыре миллиметра. В конце концов проблемы разрешились, и я зашагал домой.

Дома меня встретила Аня, ещё более взвинченная, чем прежде.

– Я из-за тебя ногу уколола, – бросила она мне. – Набросал на полу всякого мусора.

– Не ходи босиком, – парировал я, возвращая сдачу в шкатулку.

Она хмыкнула и снова скрылась на кухне. Я извлёк дрель, вставил сверло. Нашёл острый карандаш. Отправился в ванную размечать дырки. Приложил большую полку к стене, начал рисовать первую отметину.

– Завтракать иди, – донеслось с кухни.

Я выронил карандаш, сломал его, чертыхнулся, потом уронил полку. Выдохнул воздух, успокаиваясь, и вошёл на кухню.

На завтрак Аня приготовила пшённую кашу. Видимо, картошка, которую она чистила утром, предназначалась для очередного противного жирного супа, и Аня собиралась потчевать меня им в обед. А сейчас – эта омерзительная пшённая каша, которую я терпеть не могу. Аня это знала. Похоже, она просто пыталась меня достать. Но я не хотел конфликта и честно всё съел. Аня всё так же хмуро поглядывала на меня и смачно чавкала.

Оставив её на кухне мыть посуду, я вернулся к своей работе. Заточил карандаш, разметил дырки. Нашёл удлинитель. Подключил дрель к сети. Приложил её к одной из отметин. Нажал на кнопку. Дрель заверещала и стала разбрасывать в стороны мелкую цементную пыль. В дверях ванной появилась Аня.

– Ты тише не можешь? – прокричала она.

– А что? – спросил я, отпустив кнопку.

– У меня голова болит.

– Вообще-то не могу. Можно дверь закрыть.

– Блин… Лучше бы вообще не сверлил.

Я опустил руку с дрелью. Анна скрылась в комнате. Меня это всё начинало уже бесить. Я прикрыл дверь. Продолжил сверлить. Через полчаса от гудения, мелкой тряски и стресса у меня тоже начала болеть голова. К счастью, все дырки уже были готовы. Я пошёл к кладовке за молотком. Аня сидела на диване с ушами, заткнутыми ватой.

– Ты кончил сверлить? – спросила она.

– Пока да.

– Не слышу!

Я подошёл к ней и рявкнул прямо в ухо:

– Да!!!

Она отшатнулась от меня и заплакала, вынимая вату из ушей. Я снова сел рядом.

– Уйди, – сказала Аня.

– Не плачь.

– Хочу – и плачу.

– Что случилось?

– Ничего не случилось. Урод ты.

– Ну, прости. Я не хотел, – я попытался дотронуться до её лица, чтобы подтереть слезы, но она резко отбила мою руку и выплеснула:

– Уйди от меня. Видеть тебя не хочу.

Я встал. Взял дюбеля и молоток. Вернулся в ванную. Начал забивать дюбеля в отверстия. Аня, уже переставшая плакать, прошла в находящийся рядом туалет, прошипев:

– А говорил, что кончил…

Я вкрутил в дюбеля шурупы. Повесил зеркало, большую полку, две маленькие и вешалку для полотенец. Разложил по полочкам мыльно-рыльные принадлежности.

– Криво, – сказала Аня.

Я обернулся. Она стояла, прислонившись к косяку возле моего плеча.

– Что криво?

– А ты сам не видишь? Разуй глаза! – она повысила голос. – Тот конец выше!

Я присмотрелся. Если и выше, то на миллиметр или два. Я даже не был уверен.

– Можно немного шуруп подогнуть… – пробормотал я.

Аня демонстративно развернулась и пошла в комнату. Я не понимал, что с ней творится. Я снял большую полку, пару раз стукнул молотком по шурупу для очистки совести. Надел полку назад. Сходил в кладовку за уровнем.

Аня тем временем уже проскользнула в ванную и придирчиво осматривала мою работу.

– Всё равно криво, – сказал она.

Я молча положил на полку уровень. Пузырёк застыл ровно посередине, показывая, что полка абсолютно горизонтальна.

– Сволочь, – сказала Аня.

– Аня… – произнёс я осторожно. – Что с тобой происходит?

– Ничего.

– Ну успокойся… – я попробовал взять её за плечи и поцеловать.

Она вырвалась, и из её глаз снова брызнули слезы.

– Что ты лапаешь? Почему нельзя просто словами говорить, а надо сразу лапать? Рожа ненасытная! Кобель!

– Да прости ты… Я же успокоить тебя хотел.

– А ты думаешь, я как кошка – погладил, и всё?! И я сразу успокоюсь?

– Да чего ты хочешь, я никак не пойму?!

– И не поймёшь! Катись отсюда!

Я вышел в коридор, надел ботинки и открыл дверь. Аня рыдала в ванной. Мне ничего не оставалось кроме как просто уйти. Через несколько минут я шёл по улице под начавшимся дождём и думал о том, как всё-таки несправедлива бывает жизнь.

2

Я бродил долго. Дождь, слава Богу, прекратился. Я сходил в центр, на Кузнецкий мост, дошл до Котельнической набережной, потом мимо Курского вокзала до "Октябрьской" и по Ленинскому проспекту до МКАДа. Я устал, хотел есть, денег у меня не было, и талонов на автобус тоже.

Я не торопясь шагал по Ленинскому проспекту назад, к центру, глядя на постепенно темнеющее вечернее небо. Я не мог возвращаться домой, но не знал, куда деваться. Дома ждала Аня, которая не любила меня и, возможно, даже ненавидела. Я находил странным, что эта ненависть проявилась так неожиданно и в такой идиотской форме. Не видел в своём поведении за последнее время ничего такого, что могло бы обидеть Аню. Не понимал.

И всё же я действительно был не в силах снова показаться ей на глаза. Физически не мог ощутить её рядом.

Я осмотрелся. Это уже снова была "Октябрьская". Совсем стемнело. Стало холодать. Поскольку ничего разумного по поводу своего предстоящего ночлега я не придумал, мой путь автоматически пролёг в Кунцево, то есть в сторону дома, хотя я сознавал ясно, что домой не пойду. Но в таком случае куда? Я припомнил пару друзей, но уже поздновато было заявляться к ним, потому что они были женаты и не настолько близки мне, чтобы обрадоваться моему приходу в полдвенадцатого ночи. Тогда я подумал о Ляле.

Ляля жила рядом с нами, в доме напротив, и была, без сомнения, самой известной женщиной нашего двора. К ней мог зайти любой мужчина и остаться на ночь. Ляля не считала себя проституткой и таковой не являлась, поскольку не брала денег, а оказывала свои услуги бесплатно, из сострадания к несчастным мужичкам, обделённым лаской своих благоверных. Участковый, разумеется, также не имел к ней никаких претензий, тем более что был не женат и захаживал довольно часто.

Дело было не только в сексе. Ляля была довольно интеллигентной, умной женщиной, и могла поддержать разговор почти на любую тему. Она могла посочувствовать, если вам плохо, дать поплакаться в жилетку, помочь дельным советом. Ей ещё не исполнилось тридцати пяти, но особой красотой она не обладала, хотя и некрасивой её назвать язык бы не повернулся – все у неё было на своём месте, как положено, просто не хватало во внешности той необходимой, тонкой гармонии, которая ощущалась в её душе.

К ней приходили просто поговорить, попить чаю, поздравить с праздником. Старички занимали у неё денег и старались отдать в срок. Подростки просили обучить их искусству любви, и она оказывала им эту услугу, если считала, что они достаточно взрослые, чтобы знать всё, что знает она. К ней приходили переночевать, если некуда было пойти, и переспать, если было куда пойти, но идти не хотелось.

Женщины относились к Ляле по-разному. Некоторые ненавидели, но мирились как с неизбежным злом. Иногда какая-нибудь разъярённая жена закатывала Ляле скандал, но наталкивалась на полное лялино непонимание – как же так, ведь он просил, разве я могла ему не помочь? – и уходила ни с чем, выпустив пар из свистка. Другие женщины считали, что её послал сам Бог – если мужчины нет дома, то ясно, где он, и можно надеяться, что с ним ничего не случится.

Такое спокойное отношение объяснялось ещё и тем, что Ляля для себя ничего не хотела. Она не хотела создавать семью, заводить детей, хотя ей предлагали это неоднократно.

– Как же я могу? – удивлялась она. – А другие мальчики? Я не могу их бросить.

Ляля работала медсестрой в больнице, но настоящей сестрой милосердия была здесь, у себя дома, и отдавалась своему делу с нескончаемым и горячим энтузиазмом. И я иногда даже не понимал, как могут жить другие дворы, те, где нет Ляли или кого-то, похожего на неё.

Я тоже заходил к ней пару раз, просто поговорить. В третий раз наткнулся на другого мужчину и ушёл, чтобы не мешать, а потом уже стеснялся. Теперь же я не видел другого выхода. Тем более что я чувствовал себя вправе пойти к Ляле после того, как меня обидела и выгнала жена. И всё же я присел на скамейку возле Лялиного подъезда и задумался о том, не совершаю ли я какой-то ошибки. Кроме того, я увидел, что у Ляли уже не горит свет, а значит, наверняка у неё уже кто-то был. Сама она ложилась очень поздно, надеясь, что к ней ещё могут прийти и в час ночи, и в два.

Я сидел на скамейке, мёрз, и думал, что, может быть, стоит всё же пойти домой, потихоньку лечь спать на кухне, а потом так же тихо утром уйти… А может быть, Аня уже успокоилась… Но я всё равно не хотел её видеть. Что-то сломалось между нами. Может быть, навсегда.

Внезапно из-за угла дома появилась тёмная массивная фигура. Я обратил на этого человека внимание только потому, что вокруг не было ни души, стояла мёртвая ночная тишина, и его шаги по хлюпающей грязи заставили меня вздрогнуть.

Он вразвалочку прошёл мимо подъезда, мельком глянув в мою сторону, потом вдруг остановился, резко развернулся и, подойдя, сел на скамейку прямо напротив. Он удобно устроился на скамейке, разложив по ней свой толстый зад, разместив в ямке между ног грузный живот, опустив на колени жирные руки, и уставился прямо в моё лицо.

Та основательность, с которой он его разглядывал, меня разозлила и привела в недоумение. Сначала я просто отвернулся и подумал, а не уйти ли отсюда в другое место, где мне не мешали бы побыть одному и принять правильное решение. Потом меня заинтересовало, а что, собственно, нужно незнакомцу, и я осторожно, краем глаза, стал осматривать его.

Одет он был в чёрный однобортный костюм, некогда вполне приличный, но сейчас поистрепавшийся, потерявший форму. Внизу штанин налипла серая грязь, а от нижней пуговицы на пиджаке остались только обрывки ниток. Под пиджаком была надета рубашка неопределённого цвета, явно пропитанная многодневным потом.

Сам он был слегка небрит, лицо лоснилось, зубы во рту казались словно подобранными один к другому, желтоватые, но явно крепкие. Он глядел на меня чёрными глазами-щёлочками, заплывшими жиром, и улыбался всё шире и шире.

Я уже решился было спросить, чего он от меня хочет, но он заговорил первым:

– Здравия желаю!

– Простите? – переспросил я.

– Да не за что, – он, не меняя позы и не убирая улыбки, замолчал и продолжал смотреть на меня. Прошло около минуты.

– Как ваше звание-то? – заговорил он, снова нарушив тишину. – То есть прозвище… То есть зовут-то вас как?

– Володя… – пробормотал я. – А в чём, собственно…

– А по матери?

– Простите?

– То есть, отчество, я хотел сказать… – Незнакомец улыбнулся, и его улыбка подползла к самым ушам.

– Сергеевич, – выговорил я.

– И я тоже Виктор, – обрадовался толстяк. – То есть, тоже Сергеевич. Весёлая история… Вы выпить не хотите ли?

Это был интересный поворот событий, и я даже не знал, что ему ответить. Он ответил сам:

– Настоящий мужчина всегда должен хотеть. То есть, хотеть выпить. И только его крепкая сила воли может быть преградой. Но нам-то с вами что мешает?

Он говорил это бархатным басом, так соблазнительно, что я испугался.

– Да я не пью… – пробормотал я.

– Я тоже не пью, – сказал он. – Только когда жажда пучит. А вы кого предпочитаете?

– В каком смысле?

– Пиво, воду? То есть водку, я хотел сказать…

– Не знаю… Пиво я почти и не пил. Водку, по праздникам…

Виктор Сергеевич скорчил такую гримасу, что я понял – он не одобряет трезвого образа жизни.

– Вот что, – произнёс он, выставив вверх палец, похожий на сардельку, – я вам устрою небольшую экспроприацию… эксгумацию…

Он начинал меня пугать.

– Не надо… – попросил я. – Я просто здесь сижу… Я с женой…

– То есть, я хотел сказать, экскурсию, – закончил он свою мысль, не обращая на мои слова никакого внимания. – Я покажу вам, какое бывает пиво.

Он заметил, что я сомневаюсь.

– Да ладно вам, – он тяжело приподнялся со своего места и подал мне руку. – Чего вы боитесь-то? Чему быть, тому и не бывать. То есть, я хотел сказать, насильно жив не будешь.

Я посмотрел в его маленькие живые глаза, обтянутые со всех сторон жиром, поплавал в его наивной улыбке, напоминающей студень, и понял, что действительно хочу выпить.

– Ну ладно, – сказал я, пожимая руку. – Давайте выпьем. Только у меня денег нет…

Он подмигнул и достал из кармана толстенькую пачку сторублёвок.

– Малява, – сказал он.

– Халява, – поправил я.

– Как приятно поговорить с интернациональным человеком, – он буквально расцвёл, и даже в темноте я увидел, как его щеки налились багровым румянцем, выдававшем в нём натуру здоровую и добродушную.

Я поднялся со скамейки, и мы отправились в сторону ближайшего киоска.

3

Виктор Сергеевич откупорил обе бутылки и подал одну из них мне. Мы чокнулись и побрели по дорожке парка прочь от киоска.

– Ну, – сказал он. – За знакомство, – и отхлебнул первый глоток.

Я тоже отпил немного. Посмотрел на этикетку.

– Это "Жигулёвское", – пояснил Виктор Сергеевич. – Самое слабое пиво, что я знаю, не считая безалаберного. Три целых семь десятых градуса. Когда-то, в застольные времена, только одно оно и было. Ну, ещё был "Ячменный Колос", подороже, а ещё продавали "Рижское" и "Чешское". Или наоборот? Сейчас делают пиво с названием "Жигулёвское" разные мелкие заводи и заводики, в том числе этот – Слуцкий. Как вам вкус?

Я пожал плечами.

– Гадость, – сказал Виктор Сергеевич.

– Тогда зачем его пить? – удивился я.

– Ну, во-первых, надо попробовать плохое, чтобы понять прелесть хорошего. Во-вторых, плохого пива не бывает. Бывает происходящее… непреходящее… То есть, я хотел сказать, неподходящее настроение. Мне иногда хочется выпить именно такого "Жигулёвского". Хотя бы потому, что оно слабенькое, как моча годовалого телёнка.

Я поморщился.

– А вы чем вообще занимаетесь? – поинтересовался я. – Пиво варите?

– Нет. Я пью. То есть, пою. Певец я. От слова "пенсия", а не "пиво".

– Простите? – не понял я.

– Фу, какой вы неподатливый… Ну, голос у меня. Понимаете?

– И какой же голос? – я всё ещё не вполне понимал.

– Уникальный, – сказал он. – Мощный, и тембр хорош. Восемь октав беру. Никто так не может. Что, не верите? Вот вам "ля".

Он раскрыл рот и практически не набирая воздуха издал из глубины своей утробы мощный, чистый звук, похожий на гудение одной из труб органа. Затем эта нота взвилась вверх, и Виктор Сергеевич начал играть голосом, выдавая трели разной высоты, от басовых, до самых тоненьких, пискляво-женских.

– Ну, хватит, – внезапно сказал он, прервавшись. – А то весь район разбудим.

Действительно, мне показалось, что в девятиэтажке, расположенной по ту сторону пруда, загорелось несколько окон.

– Здорово, – сказал я. – А вы что же, и на сцене выступаете?

– Выступал. Бросил.

– Почему?

– Долгая история. Но я вам расскажу. У нас впереди ещё много пива. Вы знаете, почему я с этой бурды начал? Надо идти по повышению градуса. Главный закон употребления.

Мы с ним спускались к пруду. Присели на скамеечку. Я отхлебнул ещё немного и понял, что слегка начал пьянеть. Жидкость в бутылке напоминала мне бензин, только темнее и с горьковатым неприятным привкусом.

– А вы сами-то как оказались ночью на улице? С женой неполадки? То есть, я хотел сказать…

– Да.

– А. Ну, это дело хорошее. Я имею в виду пиво.

Мы помолчали немного. Вода колыхалась от лёгкого ветерка, приятно обдувающего наши рожи. Поблёскивала луна, то разбиваясь на множество мелких осколков, то сплетаясь в длинную дорожку на поверхности пруда.

– Началось всё очень давно, – заговорил Виктор Сергеевич. – В детстве. Это был год… тридцать седьмой… нет, семьдесят третий. Ну, или что-то вроде того. У нас была преподавательница музыки, Констанция Георгиевна. Или Георгия Константиновна? Ну, отчества не помню, но что Елизаветой звали – это точно. Она меня сразу заприметила. У меня ещё в то время голосок прорезался. И поставила меня в хор солировать. Только ничего не вышло.

– Почему?

– Меня помять… То есть, память у меня… странная. Как заклинит что-нибудь, и всё, не помню. Или помню, да не так. Особенно со слонами такое у меня. Со словами, то есть. Впрочем, у нас уже почти пустые бутылки. Давайте двигаться дальше.

Мы встали и побрели по аллейке, огибающей пруд. Город окружал нас оранжевыми, жёлтыми и красными огнями, не приближаясь слишком, чтобы не мешать разговору.

Но мы молчали. Я допил своё пиво и действительно почувствовал, что хочу ещё. Опьянения было недостаточно. Моя ссора с Аней стала казаться далёкой, туманной, и совершенно перестала меня волновать, как будто случилась не со мной, а с кем-то, похожим на меня, кого я видел со стороны…

Он, этот парень, был странным худощавым субъектом с длинными хилыми руками и угловатой головой. Он нёс в руке пустую бутылку. Он поставил её на асфальт, чтобы освободить место для новой и ещё больше удалиться от себя в тот туман, что начинал окружать нас с Виктором Сергеевичем.

4

– Это пиво называется "Золотая бочка", светлое. Ровно четыре градуса. Хорошее пиво. В смысле, обыкновенное светлое, без глупостей. Правда, иногда хочется какой-то козявочки… то есть, изюминки, а здесь её нет… Да и слабенькое всё-таки. Кроме того, не понимаю, почему оно стоит дороже многих других. К барьеру, первую бутылку "Жигулёвского" мы покупали за шесть рублей, а "Золотую кочку" – за тринадцать.

О пиве Виктор Сергеевич говорил вдохновенно и почти не путал слова. Его лицо светлело, он размахивал свободной рукой, и казался не таким толстым, каким был на самом деле. Впрочем, может быть, он и действительно немного худел, когда начинал говорить… Или мне это казалось?

Я втянул в себя пару глотков из бутылки с жёлтой этикеткой и почувствовал разницу по сравнению с предыдущим пивом, понимая, какая же то была мерзость.

– А вы что-то начали рассказывать про ваше детство… – напомнил я.

Мимо нас с рёвом пронеслись два чёрных "Мерседеса".

– Да? Не помню. А что я рассказывал?

– Ну, как вы начали петь в хоре, но у вас не вышло…

– А. Ну, так вот. Моя, значит, учительница, Маргарита Сергеевна, учила меня пить. Она аккредити… аккузати… играла на пьянице… пианине… о Господи… а я пил. Как сейчас помню, пел я:

Взвейтесь кострами,

Синие ночи,

Нам, пионерам,

Хочется очень.

Она думала, что я издеваюсь, ругала меня, била по голове указкой, но ничего не дебила… то есть, не добила… сь, – он прервал свой рассказ на мгновение, чтобы приложиться к горлышку бутылки и взглянуть на шпиль университета, поднимающийся впереди и немного слева от нас. – Я её до слез доводил, а это, скажу я вам, совсем непросто… Два раза у неё случалась мистерия… то есть, истерика. В первый раз, когда в "Интернационале" я спел "Мутит наш разум вскипячённый". Во второй, когда у меня стало получаться… Вернее, я спел несколько песен без ошибок, и меня взяли участвовать в постановке для высоких гостей. Я отлично справился с песней про Орленка, даже нигде его не спутал ни с козлёнком, ни с ослёнком, но вот чуть дальше по ходу действия там почему-то шёл кусок про Мальчиша-Кибальчиша, и я должен был сказать фразу "Гудят пароходы – привет Мальчишу, идут пионеры – салют Мальчишу", но сказал: "Гудят пионеры – конец Мальчишу". Бедная Настасья Филипповна разревелась, выпрыгнула на сцену и стала бить меня бутафорским молотом, символизирующим победу рабочих над крестьянством… То есть, над капитализмом…

Однако на этом же вечере мой голос заметил один замечательный человек, Эльдорад Ангелинович, кажется, из этой, как её… – Виктор Сергеевич интенсивно защёлкал пальцами, – Как дисгармония, только на "Ф"…

– Фисгармония, – подсказал я.

– Ну да, из областной фисгармонии. Позвал меня на прослушивание. Я поехал в область, выступил перед жюри, они все признали меня ужасно талантливым, и моя спокойная жизнь закончилась… Меня возили по стране, я пел песни, но, конечно, часто ошибался. И самое страшное, что моя память всё ухудшалась, хотя я старался её тренировать. Учил наизусть Пушкина, Лентормор… Лермонтова целыми страницами. Давилось тяжело. Все время получалось типа

Мой дядя очень честно правил,

А дела выправить не мог.

Но мой педиатр… педагог, я хотел сказать, Анальгин Эдуардович, мне очень здорово помог. Он говорил, что я просто должен чувствовать себя умеренно… уверенно, то есть, и тогда ошибок никто не заметит. И ещё он говорил, что с моим голосом можно петь полную бессмыслицу, и всё равно будет красиво. Советовал глотать согласные буквы, чтобы никто не мог расслышать слов, или просто мычать что-то в музыку, когда забыл слова. Иногда помогало, но всё равно, было очень трудно… Однако нет хрена без бобра, я объездил всю страну, увидел, где как живут, передушил свежего воздуха. Кончилось все это в один день. Тогда я пел в городе… Пёсик… Бобик… Бобрик…

– Бобруйск? – предположил я.

– Э… нет, Псков. Народу было много, в том числе областное начальство, я сильно волновался и совершенно не понимал, что пел. Мне потом уже рассказали, что я вывез:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть и пьянство, и позор,

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А в эти руки – каменный топор.

Всё выше, и выше, и выше

Стремим мы полет наших крыш,

И в каждом пропеллере дышит

Какой-то Мальчиш-Кибальчиш.

Короче говоря, вызвали меня на ковёр в облистолком вместе с Эдуардом Андрогиновичем, и пришлось нам краснеть вдвоём, после чего я в слезах выкрикнул, что больше никогда не буду петь, собрал вещи и уехал домой.

Думал, что уж вовек не придётся выступать. Однако человек предполагает, а Бог спохватывается… Впрочем, у нас и пиво как раз кончилось.

Мы синхронно перешагнули через пьяного бомжа и свернули к киоскам у метро. Пока Виктор Сергеевич расплачивался за новые бутылки, я огляделся вокруг. Людей было мало. Всё сплошь огни, от которых моё зрение расплывалось, и я никак не мог рассмотреть, сколько крыльев было у кукурузника, летящего над шпилем МГУ – четыре или шесть.

5

Виктор Сергеевич подал мне новую бутылку, и я заметил в его глазах грусть.

– "Бадаевское светлое", – произнёс он. – Четыре целых одна десятая градуса. Одно из самых дешёвых. Настоящая кислятина, хотя иногда под настроение идёт ничего. Особенно если веник… денег мало. Давайте пройдёмся в ту сторону.

Мы пересекли проезжую часть и зашагали вдоль чёрного чугунного забора с толстыми бетонными столбами, кое-где потрескавшимися возле основания. Справа от нас, за жидким рядком деревьев, шныряли машины со включёнными фарами и габаритными огнями, и каждый такой огонь пробегал красной искоркой в глазах Виктора Сергеевича.

– Я очень люблю петь, – сказал он тихо. – Но боюсь. Этот страх пришёл постепенно, не сразу… Впрочем, вы ещё поймёте меня… Итак, я жил дома. Окончил школу. Было мне тогда семьдесят…

– Сколько? – удивился я.

– Семнадцать, простите…

– А сколько сейчас, если не секрет?

– Женщине столько лет, на сколько она выглядит, а мужчине – столько, на сколько его зачухали… А если честно, не помню. Я сейчас не помню точно даже посредственность событий, которые со мной происходили. То мне кажется, что какая-то гадость случилась раньше, то – что позже… А вот вы, Серёжа, если тоже не секрет, из-за чего с женой поссорились?

– Да я и сам не знаю… – пробормотал я, неожиданно вспоминая, что да, действительно, у меня есть жена, и я с ней поссорился. – Из-за ерунды какой-то.

– Это вы зря. Семя… То есть семья, я хотел сказать – это важно. Может быть, это лучшее, что есть на свете. Я был женат, но не долго. Не получилось. И всё из-за этих песен…

– Как это?

– Одним словом не скажешь. На чём я остановился?

– Вы кончили школу.

– А, да, – Виктор Сергеевич оперся рукой о бетонный парапет и встал, глядя на раскинувшийся пред нами ночной город. – К тому времени голос у меня поломался окончательно, и я смог петь так, как сейчас. Детские обиды прошли, и я думал, как бы мне поступить во что-то вроде грустного… гнусного… Ну, училище в Москве. Не помню фамилии. Но жили мы бедно, и я решил подзаработать, чтобы хотя бы купить билет до Москвы и как-то здесь укрепиться. У нас в городе был парк, а в нём – летняя экстракта… эстрада, где выступали местные артисты, в основном народное творчество. Им платили небольшие деньги за выступление. И я тоже пристроился туда. Пел песни исполинских попустителей… то есть, популярных исполнителей. В то время раскрутился Магомаев, Сусли… Мюсли… не помню… Да, вы знаете. Я много пел, много ошибался, но за голос мне прощали. Тем более что прорицательная публика не взыскательна. Но вот однажды я пел "Королеву красоты" и загляделся на одну девушку среди слушателей. Она стояла, прислонившись к берёзе, хорошенькая, стройная, бродилка… блондинка, то есть, я хотел сказать. Не то чтобы она мне так понравилась, а просто приковала взгляд. Я часто выбираю себе в толпе жратву, чтобы было на кого смотреть, вроде как песней к нему обращаешься… Я волновался и почему-то начал со слов:

Блестят какие-то журналы,

На них с обложек смотришь ты…

Ну, дальше я совсем разнервничался, несколько строчек пробубнил невнятно,

а потом спел, глядя на неё:

По переулкам бродит лето,

Солнце льётся прямо с крыш,

В потоке солнечного света

На берёзе ты висишь.

А кто тебя туда повесил,

Уже навряд ли скажешь ты,

Ты теперь одна на свете

Королева высоты…

К концу этого шедевра я стал красный, как рак, чуть не плакал и не знал, куда себя деть. Следующую песню петь не стал, а ушёл со сцены…

Вечером того же дня ко мне приехала милиция и забрала в отделывание внутренних органов. Оказалось, что ту самую девушку нашли в парке повешенной на берёзе. Была куча свидетелей, что я спел эту мерзость, что смотрел на девушку во время концерта… Короче, в тот раз мне повезло. Случайно нашли настоящего убийцу, против него были непогрешимые улитки, вроде его кровь под ногтями убитой, и меня скоро отпустили. Могло быть, что моя песня просто подтолкнула его на этот поступок. Но вот что странно – он утверждал, что на концерте его не было, и песню слышать он не мог. Милиция сочла это прободением… то есть, провидением… фу ты… совпадением… Устал я что-то… Давайте помолчим.

Мы стояли возле мраморного парапета, глядя на Лужники, на блестящие в темноте купола Новодевичьего монастыря, освещённые разноцветными прожекторами высотки, и я чувствовал, как земля качается у меня под ногами, как смотровая площадка плывёт вперёд, в Москву-реку, словно гигантский корабль, раздвигающий носом пространство…

– У меня это… – пробормотал я. – Пиво опять кончилось…

– Пива в море много, – задумчиво сказал Виктор Сергеевич. – То есть, в мире, я хотел сказать. Я даже иногда думаю, что всё я выпить не смогу…

Мы двинулись вдоль берега реки, не торопясь, и я с сожалением ощущал, как с каждым шагом из меня улетучивается небольшая часть опьянения, выдуваемая из головы прохладным ветерком. Начинало рассветать…

6

Следующий работающий киоск мы нашли, если не ошибаюсь, на Ленинском. Виктор Сергеевич подал мне новую вожделенную бутылку с зелёной этикеткой и произнёс:

– "Балтика" номер один. Очень хорошее светлое пиво. Четыре целых четыре десятых. К сожалению, редко продают. Все больше "тройка" да "девятка"… У этого, конечно, недостатки тоже есть. Оно немного жутковато… жидковато, я хотел сказать. Водянистое, если прислушаться. С другой стороны, имеет интересный эффект, который я не замечал у других сортов пива. Оно как бы согревает изнутри, причём постепенно, начиная с живота… Впрочем, может, это моё субъективное воспаря… вопрося… ну, вы поняли.

Мы шли с ним бок о бок. Он с каждым шагом покачивался из стороны в сторону, и казалось, что он наслаждается не пивом, а самим процессом ходьбы, собственным существованием и растворением в окружающей реальности.

– Солнышко, – он ткнул пальцем в воздух, и я увидел над зданиями справа край солнечного диска, похожего на огненную дырку в светлеющем небе. – Я люблю Солнце. Знаете, я в стольких песнях спутал Солнце и сердце, что перестаю понимать, где одно, где другое…И мне кажется, что если моё Солнце остановится, то и сердце потухнет… Или наоборот… Ну, не знаю, что наступит первым…

Он казался счастливым. Улыбка ползала по его лицу, то касаясь глаз, то спускаясь на самый подбородок, то размазываясь по губам и заставляя их вытягиваться в длинную ровную дугу. А я, признаться, уже устал. Ноги гудели. Кроме того…

– Э… – сказал я. – Виктор Сергеевич… Вы не подержите мою бутылку? Я быстро…

– В кусты, что ли? Так я тоже пойду. Здесь как раз есть классное местечко, за ракетами… то есть, за "ракушками", я хотел сказать.

Мы свернули во двор, обогнули рядок гаражей-времянок, и Виктор Сергеевич указал на железный буртик на одной из них:

– Отличное место для бутылок. Я здесь не первый раз уже это самое…

Мы расстегнули ширинки и начали своё черное дело. Меня охватило ощущение лёгкости и почти что счастья…

– Ну так вот, – сказал Виктор Сергеевич, застёгиваясь. – Я всё-таки поехал в училище и поступил. С первого раза, под апартаменты комиссии. Аплодисменты, я хотел сказать. Такой голос – редкость. Мягко говоря. Но сколько волка ни корми, всё равно подохнет. Очень скоро преподаватели поняли, что со мной всё не так просто… Я продолжал делать ошибки, забывать и путать. И ошибки мои были всё страшнее с точки зрения идиото… идеологии, то есть. Примеров было много… Какой бы вспомнить поярче? Ну, вот, к примеру, Гимн РССС я как только не перевирал… То "Союз порешили республик голодных", то "Партия Ленина сильно дородная". Жуть, в общем. Или даже то, что вроде безобидно, но тогда так не казалось. Я, даже, пожалуй, целиком спою…

Виктор Сергеевич отпил немного пива, остановился у берёзы и, отбивая такт ногой, громогласно и с непередаваемой душещипательной интонацией запел:

Нас извлекут из-под обломков,

Поднимут на руки каркас,

И удивятся генералы,

Как изуродовало нас.

И полетят тут телеграммы

Родных, знакомых известить,

Что сын их, в общем-то, вернётся,

И даже в целом будет жить.

В углу заплачет мать-старушка,

Слезу рукой смахнёт отец,

И дорогая не узнает,

Какой у парня был конец.

И будет дальше он учиться

Над кипой пожелтевших книг,

С красивым орденом в петлице,

Да только больше не мужик.

– Скандал, в общем, – подвёл он итог. – Вот так я и доказывал все годы учёбы, что всё это делаю не порочно и что такой у меня сплав ума…

Он умолк. У него кончилось пиво. Мы вывернули из двора и зашагали по тротуару в сторону центра. Слева покачивалось здание Президиума Академии Наук с золочёной верхушкой, а я всё не мог понять, почему оно не удаляется, а парит вместе с нами, словно провожая… Видимо, я просто пьянел и мне мерещилось Бог знает что… Ленинский проспект затягивало лёгкой дымкой, и я всё время старался двигаться за широкой черной спиной моего спутника, чтобы не отстать, чтобы не остаться одному в этом густеющем тумане, начинающем казаться нереальным, мистическим, наполненным волшебным сиянием, казалось, исходящим от Виктора Сергеевича…

7

– А сейчас, Саша, – Виктор Сергеевич сделал загадочное лицо, – я вам покажу самое плохое бутылочное пиво, что я пробовал в жизни. Он подошёл к коричневой палатке, приютившейся возле Дворца Молодёжи, а я стоял, прислонившись к столбу, и натужно силился вспомнить, как мы сюда попали, если всё время шли не в ту сторону.

Виктор Сергеевич вернулся ко мне с двумя бутылками пива, на каждой из которых было крупными буквами написано "ТП". Он извлёк из кармана брюк открывашку, и я впервые заметил, какая это очаровательная конструкция.

Открывашка представляла собой штампованную железяку в виде буквы "Г", которая накидывалась на пробку сверху, зацеплялась за её противоположный край, и делала лёгкий "чпок".

– Пиво "Тульское", классическое, – объявил Виктор Сергеевич. – Попробуйте, не побрызгайте. Четыре с половиной градуса, а вкус… Закачаешься. Хочется выпить тогда, когда сам на себя злишься и желаешь себе смерти…

Я принял предложенную бутылку и отпил немного. Вкусовые рецепторы у меня к этому времени работали уже не вполне уверенно, но мне показалось, что я пью жидкую грязь вперемежку с блевотиной. Пиво представляло из себя коричневую жижу, покрытую сверху тонким налётом белёсой пены…

– Да, я с вами согласен, – произнёс Виктор Сергевич, поддержав меня за локоть. – Пить невозможно. Но если вы хотите ознакомиться со всем аккомпанементом русского пива, то попробуйте и это. Конечно, и пена должна быть не такой. Она должна сползать по стенкам, оставляя сверху ячку…то есть, большие ячейки, наполненные воздухом…

Нас обступили зелёные деревья, и я почувствовал под собой жёсткую крашеную скамейку. Отхлебнул ещё. Меня стало подташнивать. Я на всякий случай откинулся назад и прикрыл глаза. А Виктор Сергеевич тем временем продолжал говорить.

– … и я с ней познакомился. Она училась на моем курсе, тоже неплохо пела. Волевая, энергетическая девушка, тёмные припущенные волосы почти до пояса. Звали Катей, если я ни с кем не путаю. У неё было много слоников…

– Фарфоровых? – пробормотал я, проваливаясь сквозь скамейку в чёрную бездну…

– Ой… Я хотел сказать, поклонников. Сначала она относилась ко мне обворожительно… то есть, пренебрежительно, но моё упорство взяло верх, и мы даже стали ходить вместе в кино, гулять, держась за ручку… Однако как раз в то время один хмырь предложил мне работу. Выступления в ресторанах, барах… Левые деньги, часть из которых обещалась мне. Он сперва произвёл на меня нормальное впечатление – одет с ниточки до иголочки, курит дорогие суррогаты… Внешность оказалась обидчива. Я впервые думал, что смогу как следует заработать на своём таланте. Стал строить планы. Мне казалось, я становлюсь известным. Однако не всё золото, что хрустит. Я всё время боялся, что нас арестует милиция. Кроме того, большая часть отвара шла в карман этого хмыря и его сподручных. М-да… Чистейшей подлости чистейший образец. А главное, что мне приходилось петь. И как-то раз я спел "Зачем вы, девушки, дебилов любите…"

– Ну и что?

– Через несколько дней моя Катя влюбилась в боксёра. В смысле, который на ринге, с початками, а не в собаку… И я остался один.

– Что-то я ничего не понимаю… А песня при чём?

– Да я тоже тогда думал, что ни при чём. Однако ко мне забрались самомнения… И я ушёл от хмыря, тем более что к тому времени кончал чистилище, и передо мной открывалась вся совместная эстрада. Я подумал – лучше синица в руке, чем типун на языке…

Я плыл. Скамейка покачивалась подо мной, готовая вынести меня в бурное море, и голос моего спутника постепенно растворялся вдали, в темноте, оставшись на берегу…

8

Возле самого моего носа стояла огромная сисястая корова пегой масти. Я лежал у одной из её задних ног, испачканный в навозе и грязи. Голова трещала. Горло просило какой-нибудь жидкости. Сквозь мозг медленно протекла пьяная мысль о том, что корова – источник молока, и я потянулся к ней… Внезапно голова коровы повернулась ко мне, и выражение её заплывших жиром глаз напомнило мне Виктора Сергеевича. Корова улыбнулась и с выражением продекламировала:

Что в вымени тебе моем?

Оно помрёт со мною вместе,

И на божественном насесте

Повесят наши вымена!

На этом месте я и проснулся. Исчезла корова, навоз и стишки. А вот ощущение тяжести в голове и сушняк, как назло, остались. Однако прямо предо мной висела зажатая в чужих жирных пальцах бутылка с золотистым пенным напитком. Я приподнялся и понял, что лежу на скамейке, но почему-то не там, где сидел в прошлый раз, а возле огромной высотки на Котлетнической… фу ты, Котельнической набережной. Вечерело. Я взял бутылку.

– "Бочкарёв", светлое, – произнёс Виктор Сергеевич.

– Правильное пиво, – машинально пробормотал я, вспомнив рекламу по телевизору.

– Я бы так не сказал, – отреагировал Виктор Сергеевич. – Пиво очень неплохое, но неправильное. В смысле, не совсем такое, каким должно быть трапеци… традиционное светлое пиво. Во-первых, оно имеет привкус, который я называю "таблеточным". Он присутствует во многих сортах, но в "Бочкареве", на мой взгляд, выражен слишком сильно… Во-вторых, я от него потею. В-третьих, дороговато оно для обычного светлого пива. Кстати, тоже четыре с половиной градуса. Хотя, конечно, с "Тульским" не сравнить… Делает его фирма "Браво". Если вы пили их джин-тоник, то согласитесь, что он также весьма неплох. Как и "Очаковский", впрочем.

Я тем временем сделал несколько глотков, и голова начала проясняться.

– Эх, – сказал Виктор Сергеевич. – Жаль, вы такой похожий денёк проспали… Он широко раскрыл рот, распластав губы для пения, и набрав воздуха, стал петь глубоким голосом, из живота:

Только бы

Над миром небо было ясное,

И по-над миром тоже ясное,

И над Памиром тоже бы…

– А я вот знаете что хотел спросить, – вдруг вспомнил я, перебив его песню. – Вот вы говорите, что у вас плохая память… Но вы так точно цитируете свои прошлые ошибки в песнях. Как это может быть?

– Не знаю, как это объяснить понятнее… Понимаете, когда я сделал в какой-то песне ошибку, то в мире уже совершилось изменение, и песня уже не нужна… Такую песню я уже помню… Это уже не пустой звук…

– Не понимаю, – сказал я, делая очередной глоток. – О чём вы?

– Так я же вам и пытаюсь объяснить… Вот, к примеру, я кончил училище, стал выступать на эстраде. Кстати, вы не слышали мою фамилию – Кутепов?

– Не припоминаю что-то…

– А она гремела тогда… Ну так вот, я снова познакомился с девушкой. Она производила впечатление невинного ребёнка… Это была первая женщина, с которой я довёл дело до конца… Как говорится, кончил смело, а потом гуляй… Какая у неё была беленькая, нежная кожа… Как она трепетала подо мной… Как маленькая горячая птичка… Я уже представлял её своей женой, но тут опять бес меня потупил… Я к тому времени ошибался довольно редко – уж не знаю, может быть, память немного натренировалась или ответственность на большой сцене была больше… Но вот пел песню про отраву в терему и родил следующее:

Я знаю – у красотки

Сто рож есть у крыльца,

Одна другой страшнее,

И рожам нет конца.

– И что же?

Виктор Сергеевич вздохнул:

– Через несколько дней я узнал, что она встречается ещё с несколькими парнями, и не просто встречается, а затаскивает их в постель. Сейчас бы я отнёсся к этому спокойнее, а тогда пережил шок. Начал пить. И вот до сих пор не кончу никак.

Похоже, я начал понимать, к чему он ведёт. Осознание его мысли пришло внезапно, как озарение, и я выпучил глаза:

– Так вы хотите сказать, что ваши песни… влияют на то, что с вами происходит?

– Ну не то чтобы песни… Да если бы только на меня… – он вдруг встал и направился прочь.

Я тоже вскочил.

– Вы куда?

– Искать следующий киоск. Что-то у меня от воспоминаний о своей любви прободилась жажда…

– А как её звали?

– Кого?

– Ну, эту… девушку…

Виктор Сергеевич встал как вкопанный и долго смотрел на меня не мигая. Потом двинулся дальше, на ходу произнося:

– Каждая марка пива имеет свою особенность. К примеру, у всех "Бочкарёвых" этот лекарственный привкус, всё "Бадаевское" – кислое, а "Останкинское" – с неприятной горечью. Особенности технологии, сырья, знаете ли…

Я его не очень слушал. Я вытряс себе в рот остатки пива, поставил бутылку возле урны и, слегка пошатываясь, пошёл дальше. Меня одолевало ощущение полной нереальности происходящего. Может быть, потому, что я перестал верить правдивости рассказа Кутепова, а может быть, потому, что вокруг нас как-то внезапно сгустилась темнота, и кроме толстой фигуры в черном костюме, движущейся слева и чуть впереди меня, я ничего не видел. А, нет…

Мне почудился трамвай, выпорхнувший из мрака, заскрипевший о рельсы на повороте и также внезапно уплывший во тьму.

– А звали её Настей, – произнёс Кутепов. – Знаете, почему я запомнил? Есть такая песня:

Настя и Маргарита

Жили в Москве былой…

Похоже, мы переходили проезжую часть, поскольку я еле успел увернуться от налетевшего справа ЗИСа, покрашенного чёрной, блестящей, свеженькой краской. Я пытался проследить его путь, но он почти моментально растворился в пространстве, поскольку, похоже, и сам являлся частью чёрной ночи, окружавшей нас со всех сторон.

9

Мы брели по узенькой улочке, и я терпеливо ждал, как Виктор Сергеевич откупорит и передаст мне следующую бутылку. Наконец это произошло.

– "Старый Мельник", светлое. Четыре целых шесть десятых. Одно время мне нравилось это пиво. Потом стало казаться немного водянистым как, к примеру, "Балтика"-единичка. Наверно, я придираюсь слишком. А так вообще оно освежает. Опять же, однако, не могу понять, почему оно стоит тринадцать-четырнадцать рублей, в отличие от той же "Балтики" или "Клинского", до которого, я надеюсь, мы скоро дойдём…

Дошли мы, похоже, до площади трёх вокзалов. Я не любил это место. Бомжи, запах туалета, подозрительные типы все время ошиваются. Слава Богу, мы проходили мимо и двигались вроде бы в сторону "Красносельской", хотя с ориентирами у меня становилось всё хуже и хуже.

Редкие ночные машины, почему-то преимущественно "Волги", рвали тишину шорохом шин и свистом обтекающего их воздуха.

– А я догадываюсь, Костя, почему вы мою фамилию не слышали. Я же недолго был известен. А виной всему мой склеп. То есть, склероз, я хотел сказать. Никуда я от него не убежал. Как говорится, каждой прорухе – свою старуху. Я делал в песнях непослабительные ошибки и очень часто оказывался на ковре у начальства разного ранга. Всё время вылезали фразы политически бредные. К примеру, "Я другой такой страны не знаю, где так больно душат человек".

– Как-то неправильно звучит, – заметил я.

– Ну, из песни стула не выкинешь… то есть, стали не выкуешь… Короче, не пущали меня в известные артисты. Может, и правильно делали. Но в конце концов у них лопнуло пердение. На записи "Голубого огонька", на телевидении, я исполнял песню про хвосты… ну, то есть, я хотел сказать, "Хвастать, милая, не стану". И получилось вот что:

Я тоскую по соседству

И на расстоянии,

Ах, без вас я, как без секса,

Жить не в состоянии.

Это сейчас кажется детской шалостью. А тогда… Затаскали по кабинетам, вспомнили старые горшки… И поехал я лес валить.

– Так вы сидели?

– Да уж, сиживал. Как репа на грядке. Никогда не думал, что придётся. Но, как сказано, не говори гоп, пока не спотыкнешься. Нет, колония – это, конечно, не райский ад, но жить там можно. Зэки меня уважали. Я для них весь блатной резервуар перебрал… Правда, и там были свои закуси… казусы, то есть. Как-то на смотре тюремной самодельности я спел:

Сквозь снег и ветер,

И холод ночной порой,

Меня моё сердце

Зовёт убежать с тобой.

Мне казалось, никто и внимания не обратил. Но на следующий день несколько зэков совершили побег, и меня вызвали к начальнику тюрьмы. Допрашивали с подобострастием. До сих пор не пойму, как у меня все зубы целы остались…

– А вы сами бежать не пробовали? – спросил я, наслаждаясь лёгким, прозрачным пивком, словно бальзам, растекавшимся по горлу.

– Нет. От бобра добра… от добра бугра… не дождёшься, в общем. Досидел до конца, и вышел, как частный человек. Да вот вышел уже в другую страну. В это время как раз перенастройка началась… Гласность, аккредитивы… Кооперативы, то есть. И знаете что…

Он замолк.

– Что? – спросил я.

– Я снова хочу отлить.

И мы завернули в ближайший дворик. Совершая этот манёвр, я на короткое мгновение представил себе, что я самолёт, что я лечу низко над Землёй, кренюсь влево, и деревья царапают меня по брюху.

– Куда же вы в крапиву-то полезли? – удивился Кутепов. – Обожжётесь…

И я плавно приземлился возле трансформаторной будки.

10

– А сейчас, – объявил Виктор Сергеевич, – я вас угощу, пожалуй, самым популярным в России пивом. Или, во всяком случае, одним из. "Балтика" номер три, или, более ласково, "троечка". Четыре и восемь десятых. Замечательное пиво. Оно не считается светлым, поскольку светлым называется "единичка". Хотя по сути светлое, только гуще, насыщеннее, и немного крепче. А это, значит, "классическое". Ничего пиво. Мне нравится. Единственное замечание – у некоторых заводов, и у "Балтики" в том числе, вкус зависит от конкурентного разлива. Так что заранее не знаешь, что покупаешь. То есть, от конкретного, я имел в виду.

Мы шли вдоль бетонных гаражей и ограды какого-то жуткого завода, своими трубами напоминающего пароход. Я чувствовал, как пьянею все сильнее и сильнее. Ноги заплетались, и мне все время приходилось сосредотачиваться на ходьбе, чтобы не упасть.

– Ну так вот… На чём я остановился?

– На освобождении.

– Ага. Ну, из зоны я поехал к себе на родину. Моя мать ещё жива была, но совсем уже постарела. И у неё родилась индейка познакомить меня с дочерью соседки. В моём тогдашнем возрасте уже непривычно… неприлично, то есть, было оставаться неженатым. Ну, стала ко мне захаживать эта девушка. Она была простовата, да и рыхлая чересчур, но, впрочем, и я не худенький… Зато готовила хорошо, и влюбилась в меня по уши, аж в рот смотрела, когда я говорил. А я что-то сомневался. Не ложилась у меня к ней душа. Браки заключаются на тормозах, вот видимо, и чувствовал я, что не моя она половина… С другой стороны, видел, что любит, и позволял к себе заходить. Теперь жалею. Конечно, дура она была страшная… Говорить с ней было не о чем совершенно. Но о мёртвых либо хорошо, либо не о них.

– Что же, снова спели что не то? – догадался я.

– Да. Я опять стал выступать в местном парке. Пел, в основном, старые песни. Ну, которые теперь о главном… И вышло

Скоро ли я увижу

Тебя, любимую мою, в раю…

Так что Дуся умудрилась свалиться в колодец и шею себе свернуть. Он умолк. Из его левого глаза вытекла огромная розовая слеза и замерла в середине щеки. Он шмыгнул носом и одним глотком выпил полбутылки. Остановился.

– Не ругайтесь вы с женой, Василий, – сказал он. – Неправильное это дело.

И мы пошли дальше. Гаражи скрипели и шатались от ветра, а завод курил потихоньку, испуская колечки дыма.

– Понимаете, – заговорил снова Кутепов, – в этом мире есть единственный способ стать счастливым – принести счастье другому. Не помню кто сказал одну умную фразу: "Питайся, чтобы доставить удовольствие себе, но отдавайся, чтобы доставить удовольствие другим". Я очень жалею, что не смог полюбить эту Дусю. Может быть, и стал бы счастлив. И песни мои стали бы светлее. У меня ведь, как правило, из-за моего склероза в строчки проникает какая-то мерзость. А откуда проникает? Из той же головы. Значит, очень там много грязи… – он вздохнул и посмотрел на меня. – После смерти Дуси поехал я снова в Москву…

Я поставил пустую бутылку в центр огромной красивой клумбы, завершив композицию.

– Это… – промямлил я. – Виктор Сергеевич, а я вот что-то не врублюсь… Сейчас день или ночь… И где мы вообще?

Кутепов пожал плечами:

– Наверное, лучше об этом не думать. Я уже несколько месяцев как не контролирую…

Я напряг глаза, пытаясь навести резкость, и увидел впереди силуэт Останкинской башни на фоне здания СЭВ… ну, того, где сейчас мэрия, похожего на раскрытую книгу… С какой точки могла быть такая перспектива? Мозг отказывался работать, тихо урча… Окончательно сбил меня с толку Кремль, оказавшийся справа, за Крымским мостом.

Я махнул рукой и побрёл за Кутеповым, надеясь, что пиво в этом мире где-то ещё есть.

11

И действительно, очередной киоск оказался совсем неподалёку. Он подкатился к нам, зазывно качнулся и подставил Виктору Сергеевичу окошечко. Тот, справляясь с нарушенной координацией движений, извлёк из кармана новую сторублёвку и сунул продавцу, невидимому за рядами бутылок пива, которыми были заставлены изнутри все стекла киоска.

– Благодарствуйте… – произнёс Кутепов продавцу, принял две бутылки и подошёл ко мне, на ходу работая открывашкой.

– "Клинское светлое", – пояснил он. – Тоже четыре и восемь. Вот это я называю настоящим светлым пивом. Правда, тоже от разлива зависит. Ещё, кстати, бывает непростительное… непастеризованное, то есть, с красным уголком на задней наклейке. Хранится меньше, но заметно вкуснее…

Я отхлебнул. Мы снова побрели, как мне казалось, в первом попавшемся направлении, и я уже даже не пытался опознавать местность, сосредоточившись только на том, как бы случайно не получить асфальтом по морде.

– А Москву я тогда не узнал… – продолжал свой рассказ Виктор Сергеевич. – Барыги какие-то, дефициты, матюки на всех углах… то есть, митинги, я хотел сказать. Я тут первое время всё по пивным ошивался. Потом случайно встретил того самого хмыря, с которым мы в своё время стандур… осторожно, там яма… сотрудничали. Он предложил мне снова работать с ним. Поначалу я отказывался. Сказал, что хотел бы выступать на большой эстраде… Но он мне втолкнул… втолковал, что теперь все эти хмыри и есть эстрада. Что они теперь маньчжуры и просердю… продюсеры. Я говорил, что не смогу, что у меня с памятью непорядок, но он придумал вот что – объявить меня королём экспорта, мастером импорти… фу ты, импровизации. Короче, сказал, пей, что хошь, лишь бы хорошим голосом, а мы уж найдём, под каким соусом поддать. И я запел. В конце концов, надо есть, чтобы жрать, а не жрать, чтобы есть… Бабки мы стали собирать не хилые. Я уж и не сдерживался в своих этих… импровизациях. Как поётся, так и пел. Людям нравилось, как я песни перевираю… Но начиная с некоторых пор меня стала мучить мысль, что от моих песен страда страннеет…

– Обль… простите? – булькнул я, забыв отнять бутылку от губ.

– Страна страдает, я хотел сказать. Бардак я генерирую своими вариациями… К примеру, спел я

И вновь продолжается бой,

И сердце тревожит в груди,

И Ельцин такой молодой,

И юный Гайдар впереди…

Ну и что вышло? Понимаете? Ельцин стал президентом, постарел и сердце у него, сами знаете… А ещё хуже было в тридцать девятом, когда я пел про Хас-Булата:

Хас-Булат удалой,

Что ж ты бросил коня…

Фу ты, блин… – Виктор Сергеевич потёр лоб, взглянул на меня осоловевшими глазами, снова набрал воздуха и запел:

Хас-Булат молодой,

Где же цапля твоя…

Да ёлки же палки! – Виктор Сергеевич отпил немного пива и сосредоточился:

– Сейчас, сейчас…

Хас-Булат удалой,

Бела сакля твоя,

Но с казной золотой

Я застукал тебя.

Вот мой конь, вот кинжал,

Вот винтовка моя,

А теперь я тебя

Пристрелю из ружья.

Хас-Булат удалой,

Чёрна сакля твоя…

Под чинарой густой

Мы схороним тебя.

Он допел. Мы опустились на бетонный бордюр.

– И к чему это? – спросил я, стараясь не закрыть глаза, веки которых вот-вот должны были слипнуться.

– Насчёт чинары и казны – не знаю, – ответил Кутепов, – а то что после этого Бедный Лом обстреляли, и он почернел – это точно. Странно, однако, что сам Хасбулатов жив остался… От всех этих вещей я стал пить ещё сильнее. Но выступать не бросил – уж больно денежное дело было, по меркам тех лет. Как говорится, куй железо, пока ни при чём…

Он умолк. Я перестал сопротивляться вялой неге, обнимавшей моё тело, закрыл глаза, откинулся назад, на траву, и расслабился. Я понял, что сейчас засну, и ничто мне не помешает – ни тяжёлое дыхание Виктора Сергеевича, ни скрежет гусениц по асфальту, доносившийся откуда-то сбоку, ни грохот взрывов, прилетающий вместе с ветром издалека.

– А дальше случилось то, о чем я больше всего в жизни жалею… – покачивался совсем неподалёку от моего уха мягкий бас Кутепова, – Можно было предположить… Двум смертям не бывать, а третьей не миновать… В то время я сильно задумался над своей способностью менять есвес… естев… естественный… А, Женя, вы спите… Ну, ладно…

Он ещё побормотал немного и упорхнул вверх, за пределы моего сознания.

12

Оно стучало громко, отрывисто, словно большой дракон щёлкал по асфальту своим тяжёлым кожистым хвостом. Стук был ритмичным, он не замедлялся и не убыстрялся, просто становился то яснее и отчётливее, то слегка приглушался, удаляясь в темноту.

Впрочем, уже было не так темно – веки пропускали снаружи свет, и я начал понимать, что стучит вовсе не дракон, а Солнце внутри меня. Оно гнало кровь по моему телу и отдавалось в ушах напряженным пульсом.

Я очнулся. Меня окружали высокие берёзы, шелестящие о чем-то своём в струях приятного прохладного ветра. От лежания на траве болело горло и ныл радикулит в спине. Я привстал и попытался найти глазами Кутепова.

Он исчез. Я встал и потряс головой. Немного тяжеловато, но не так, как можно было бы ожидать… Где я? Солнце висело высоко, и я никак не мог взять в толк, когда оно успело выпрыгнуть из моей груди и занять такое клёвое место на небе… Сквозь редкие берёзы просвечивала дорога, по которой ехали автомобили. Присмотревшись, я узнал МКАД. Выбираться отсюда долго… Не хотелось идти пешком много километров. К тому же Кутепов не рассказал мне конца своей истории, да и пиво мы выпили ещё не всё…

И вдруг я увидел его. Он приближался ко мне снизу, от дороги. В его правой руке блестели бутылки. Он шагал бодро, размашисто, и снова на его лице сияла улыбка, похожая на облицовку автомобильного радиатора.

– Фу… – выдохнул он, добравшись до меня. – А я за пивом ходил. Здесь неблизко. Вы тут не умерли? В смысле, я хотел спросить, не замёрзли?

– Да нет, ничего.

– Вот… "Клинское специальное". Четыре целых восемь десятых градуса. Приятное пиво. Оригинальный вкус. Никакой таблеточности или водянистости. Правда, с добавлением сахара. То есть это уже не совсем пиво. Ну, когда в крепкое сахар добавляют, я понимаю – чтобы градус повысить. А в это – черт их знает, зачем…

Я попробовал. Пиво как пиво. Мы двинулись вниз, к дороге.

– В то время я находился в полной кастрации. Хватался за книжки про религию, философов всяких. Вот Бебель мне понравился, то есть Гоголь, то есть Гегель. Как у него весь мир строится за одно диалектическое мгновение. И я ходил в библиотеку, ближайшую к моему дому, читал там все подряд. Жаль, с пивом не пускали. Я в то время пил много пива. Даже в песни это просачивалось, – Виктор Сергеевич полузакрыл глаза и развернул свою глотку в пространство, сотрясая воздух:

Я приду домой

На закате дня,

Напою жену,

Обниму коня…

Он споткнулся и чуть не пролил пиво, от чего у меня захолонуло сердце.

– М-да, – сказал он. – А в этой библиотеке работала одна замечательная девушка. Маргаритой звали. Длинная, худая, с жилистыми руками. Волосы короткие, всё время непричёсанные и торчали во все стороны. Кольцо носила в носу в знак солидности с африканским народом, борющимся за свою невесомость. Как я потом узнал, у неё и справка от психиатра была. Сначала я не обратил на неё внимания. Сижу, читаю книжку. На интересном месте уголок странички загнул. Тут подбегает она, хватает меня за грудки и бьёт по морде своими кулачищами… Она не выносила, когда с книгами плохо обращаются. М-да… Так я влюбился. Надо было мне тогда своё пение и бросить… Да нет – деньги же… За двумя зайцами погонишься, а они тебя заломают… Я стал ходить в библиотеку чаще. Разговаривал. Воздух рядом с ней нюхал. Она так замечательно пахла… Не мылась, наверное… А через месяц сделал предложение. Она не поняла с первого раза. Я объяснил. Сводил в Зевс… ЗАГС, то есть… Показал, как всё это выглядит. Мы расписались, а спустя пару дней она сказала, что согласна. Это было… самое прекрасное время в моей жизни. Мы с ней целыми сутками пили пиво, трахались, и она… читала мне книжки вслух. С работы она увлеклась… Вернее, бросила. Просто забыла, что туда… надо ходить…

Я взглянул в лицо Кутепова. Он плакал. Натурально, чуть ли не всхлипывал. Я не знал, как ему сказать, но я допил свою бутылку, и мне нужно было ещё…

– Ничего, – произнёс я. – Вы же ещё не старый. У вас всё впереди.

– Да нет, – сказал он. – Такой я больше не найду.

– Всё равно, не плачьте, – сказал я. – Не отчаивайтесь.

– Да, вы правы… Будет и на нашей улице пасмурно…

Мы наконец добрались до причудливого прозрачного перехода через дорогу. Он возвышался над нами, похожий на прозрачную кишку мёртвого монстра. Я с некоторым содроганием шагнул внутрь, и через минуту мы снова оказались в черте Москвы.

13

Светило тёплое июльское солнышко, мы шагали вдоль узенькой улочки в районе Ховрина, по которой ходили люди с приветливыми лицами, автомобили притормаживали возле луж, чтобы не обрызгать прохожих, а в киосках – и это самое главное! – продавали пиво.

– Пиво "Сокол", светлое, – произнёс Кутепов, также немного пришедший в себя и раскрасневшийся от жары. Из его ушей струйками тёк пот. – Пять градусов ровно. Пьётся легко, голова от него не дуреет. Правда, светлым можно назвать только уголовно. Оно даже на вид не очень-то светлое. Кроме того, дороговато.

– Это… – пробормотал я. – А может, ещё орешков каких-нибудь купим…Что-то я есть уже хочу…

Кутепов поморщился.

– Потерпите, а… Не так уж много осталось. Наша задача – пить пиво, а не есть. Как говорится, не складывай все яйца в одну мошонку.

– Это вы к чему? – не понял я.

– Не знаю… Ну, вернётесь к жене, наедете. То есть, наедитесь, я хотел сказать… М-да… У меня в то время карманы рвались от долларов…

Я понял, что он продолжает свой рассказ, и вздохнул, за неимением другой еды отхлебнув ещё немного пива.

– И вот представьте – я стою в роскошном концертном костюме, передо мной приличная публика с золотыми зубами, а вокруг нищающая страна… Я чувствовал себя чуть ли не гением. Я хотел петь все больше и больше… И пел.

Пусть пропахли руки дерьмом и вонилью,

Пусть я перепил с голодухи вина,

Как-нибудь дотянет последние мили

Мой надёжный друг и товарищ жена…

На последних словах голос Кутепова дрогнул, и я почувствовал, как он старается снова не заплакать. Впрочем, спустя мгновение он стал таким же, как и прежде, словно ничего не случилось.

– Маргарита стала угасать, – сказал он. – Начались головные боли. Истерики, провалы в памяти. Голова у неё все время кружилась. И только пару бутылочек выпьет – начинает рвать. Она думала, что беременна. Сходила в больницу. Оказалось, опухоль головного мозга. Скоро её не стало.

Он произнёс это спокойно, отчётливо, без ошибок, словно приговор. Видимо, для него это и было приговором. Помолчав секунд десять и отпив немного, он продолжил:

– И тогда я перестал петь. Не мог больше. Мой хмырь-менеджер меня не хотел отпускать. Даже грозил пристрелить, если уйду. Я ушёл. Его скоро самого пристрелили. Не знаю, может, должен остался кому. Чёрт его знает… А я, свойственно, и не жалею. Денег у меня целая курица. Так что на пиво до конца жизни хватит. В крайнем случае квартиру свою сдам. Все равно там не бываю. Ещё бы только вспомнить, где она…

Я приложился к своей бутылке и высосал остатки пены.

– Я даже хотел, – произнёс Виктор Сергеевич, – с собой покончить. Чтобы уж точно никакой гадости в мире не случилось. Но боюсь. Так хоть немного за порядком следишь. А умрёшь – кто будет? Знаете же – кот из дома, мыши в блядство. Как я выступать перестал, бардак в стране ещё хуже, по-моему.

– А вы бы это… – предложил я. – Что-нибудь хорошее пели…

– Дело не только в песне. Дело в голове. И потом – я же не специально эти ошибки делаю. Они сами, понимаете? А!..

Он махнул рукой и отправился к очередному киоску. Я опустил на асфальт бутылку, потерял равновесие и шлёпнулся на бок. Прохожие всё так же шли мимо с приветливыми лицами, в красивых блузках и платьях, и я вдруг начал понимать, что и они нереальны, точно так же, как Солнце, ЗИС и Виктор Сергеевич. Иначе бы они обратили на меня внимание, подали руку, помогли встать…

Мир кружился вокруг меня колесом, размазываясь в цветные полосы.

14

От киоска Виктор Сергеевич вернулся уже в совершенно другом настроении. Печаль ушла куда-то внутрь жирной туши, а на лице осталась только его фирменная улыбка и глаза-щёлочки. Впрочем, и они тоже улыбались.

– М-да. Вот, отвяньте моего любимого. "Клинское старое ямское". Отличное пиво, когда удачный разлив. 5 целых две десятых градуса. Причём это действительно пиво, а не ёрш, как часто бывает.

Я попробовал. А ничего. Насыщенное, не горькое, не отдаёт водой. Ничего особенного, но приятно. Тем более что жарко и очень хочется не прерывать праздник вкуса.

– У него есть ещё одно достоинство, – продолжил Виктор Сергеевич. – У него название длинное – "Старое Ямское", но его можно укоротить на одну букву – "Староямское". Продавцы понимают. Когда язык заплетается, одна буква – это существенно…

С помощью бутылок и божественного провидения мы отправились дальше. Кутепов вёл меня одному ему известной дорогой. Мы повернули влево, прошли метров двести, затем уткнулись в железнодорожные пути и повернули вправо. Я снова начал терять ориентацию, тем более что пиво придавало окружающему пейзажу фантастические черты. Впрочем, нет…

Я впервые почувствовал, что дело тут вовсе не в пиве… Или не только в нём. Что-то я раньше не видел, чтобы туман покрывал землю густым белым слоем толщиной сантиметров пятнадцать, сквозь который ничего нельзя было разглядеть… Я задумался и тут же влетел в широкую спину Кутепова, который внезапно остановился как вкопанный.

– Давайте-ка присядем, – предложил он.

Вначале я не понял. Ведь мы стояли посреди голого пустыря, утыканного кустиками, и сесть было абсолютно некуда. А, нет же… Как я сразу не заметил? Ведь это же детская площадка, а вокруг обычный двор. Пятиэтажные дома. И огромный Виктор Сергеевич, тяжело опускающийся на бортик песочницы. Я присел рядом.

– Знаете, Роберт, – сказал он. – А я вдруг иногда думаю – может быть, я пережёвываю зря? Может быть, и вправду всё это – просто одно большое неверное попадание… то есть, невероятное совпадение, я хотел сказать… Ну, пою я песни… Вернее, пел… Ну, люди умирают… Где же тут связь? В чём логика? Вот вы сами, Юля, как думаете?

Я поперхнулся.

– Не знаю. Я думаю, вы правы. Наверняка вам просто кажется, что ваши песни как-то на что-то влияют… Только, пожалуйста, женскими именами меня не называйте… А то я за своё мужское начало побаиваюсь…

– Простите… – вздохнул Кутепов.

– А вы сами-то пробовали как-то все объяснить? – спросил я, отпив из горлышка миллилитров сорок.

– Конечно. Есть у меня теория. Я вот думаю, что дело тут не в песнях. Просто мои оговорки хранятся в каком-то отдалённом… то есть, определённом, месте головы. В том самом месте, где записано что-то о нашем будущем. То есть, я хочу сказать, что все мы как-то воздаём…воздействуем… на события, которые происходят. Просто я об этом ещё и пою, потому что отдельные обрывки будущего проникают в мои песни.

– То есть вы хотите сказать, – уточнил я, – что наше подсознание каким-то образом влияет на мир?

– Ну да. А в этом познании… то есть, подсознании… хранятся и разные связи между словами, ассоциации, которые заставляют меня путать слова.

– Но ведь если так, – произнёс я, пытаясь напрячь расслабленный от опьянения мозг, – то выходит, что вы совершенно напрасно перестали петь… Пой или не пой – слова в подсознании останутся.

Виктор Сергеевич, до этого пристально смотревший вдаль, резко повернулся ко мне и захлопал глазами.

– Чёрт побери… А вы правы… Какой же я тупой… Впрочем, может, вся эта теория и неверна…

Он встал, помог подняться мне, и мы снова зашагали по пустырю, укутанному саваном из белого тумана. Я вспомнил, что оставил в песочнице пустую бутылку и решил, что это нехорошо – приучать детей к алкоголизму.

Обернулся. Но песочницы позади не оказалось. На её месте росло огромное дерево, по стволу которого ползла толстая змея.

15

– Фу, какой плохой киоск… – сокрушённо заметил Виктор Сергеевич. – Здесь только то пиво, которое мы уже пробовали… – он с сожалением покачал головой. – Хотя вот можно купить бутылочку ноль тридцать три. Я обычно такие не беру…

Через мгновение он протягивал мне изящную тоненькую бутылку с густым светло-коричневым пивом.

– "Невское оригинальное", – пояснил он. – Пять целых семь сисятых. Хорошее пиво. Правда, таблеточный привкус присутствует, а ещё, когда допьёшь до конца, остаётся ощущение, что жевал что-то наподобие горелого хлеба.

– Я бы сейчас пожевал, – вздохнул я.

– Ну вот, я и говорю – пейте. Будет полная идиллия… иллюзия, то есть.

Я отпил. Виктор Сергеевич тоже. Ему хлестнуло по лицу мокрой веткой.

– Бррр, – сказал он. – Зато взбодрился. Ох, как хорошо! – он повернулся ко мне, и я увидел, что его нос и щека покрыты капельками грязи. Он казался совершенно счастливым.

– А знаете, Витя, – произнёс он воодушевлённо. – Не петь нельзя. Неправильно это. Давно я от души не пел… А можно ведь петь что-то невразумительное, к примеру. От этого ничего не будет… Вот, я знаю, сейчас у шкаликов… школьников… есть такая забава – петь песню про Стеньку Разина до бесконечности… Ну, "Стеньку острого на стержень…" или как там… Ну, давайте я начну, а вы подхватывайте…

Он набрал воздуха, взмахнул бутылкой и запел громогласно, густым басом:

Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны,

Выплывали расписные

Стеньки Разина челны.

На переднем – Стенька Разин,

Стенька Разин на втором,

И на третьем – Стенька Разин,

На четвёртом – тоже он.

– Ну же, продолжайте! – возмущённо прикрикнул Кутепов, глядя как я стою в полной растерянности, раскинув уши по воздуху.

Я неуверенно подхватил:

И на пятом – Стенька Разин,

Стенька Разин – на шестом…

Виктор Сергеевич улыбнулся и продолжил:

На седьмом – товарищ Разин,

На восьмом стоит Степан.

Я было задумался, почему Разин – товарищ. Ну да, коммунисты – мятежники, и он тоже… Но тут уж надо было снова брать инициативу, и я заорал:

На девятом – Стенька Разин!

На десятом – тоже он!

Кутепов не сдавался:

На одиннадцатом – Стенька,

На двенадцатом – Степан…

И я в полном буйстве восторга кричал крутящемуся вокруг меня городу:

На тринадцатый уселся

Стенька Разин молодой!

Кутепов, расхохотавшись по-Мефистофелевски:

На четырнадцатом – Стенька,

На пятнадцатом – опять.

Это продолжалось долго, челны множились. Мы старались переорать друг друга, Кутепов – успешнее, я – азартнее, и почти что бежали вприпрыжку по улице, и прохожие выпучивали глаза от удивления, но я вдруг заметил, что каждый из них стоит в своём челне и движется навстречу плавно, как лебедь…

Кутепов прервал наши вокальные упражнения следующим куплетом:

Тот же самый Стенька Разин

Оказался в сто восьмом.

Это ж надо так напиться,

Чтоб стоять во всех челнах!

Я захохотал и чуть не свалился с лодки. Виктор Сергеевич улыбнулся, сел на вёсла и направил нос к берегу, приговаривая:

– Хватит, хватит… А то ещё и вправду будет бунт от нашего горлопанства…

16

Мы находились во власти железной логики сельской местности. Если стоит дом, то деревянный, а значит, он сгнил, врос в землю и скособочился, словно ребёнок, больной церебральным параличом. Если нет автобуса, значит, он сломался, и нечего зря ошиваться на остановке. Если хочешь выпить – иди к бабке за самогонкой или в магазин. Если не хочешь – не иди.

Мы с Кутеповым хотели. Более того, нам было жизненно необходимо выпить. Выпить пива, которое крепче пяти целых семи десятых градуса. Иначе – всё, конец. Я вдруг всем телом почувствовал эту неизбежность. Видимо, Виктор Сергеевич ощущал нечто подобное, поэтому с несколько озабоченным видом, молча, вёл меня к магазину, указанному нам узловатым пальцем старушки на остановке автобуса.

Мы вошли в магазин. Полноватая продавщица, она же кассир, сидела на стуле в углу, в душегрейке поверх белого халата, и скучала, глядя в окно. Посмотрев на неё, я почувствовал в помещении сырость и холод, проникающие сюда из-под земли.

– Девушка, – сказал Кутепов. – Вот у вас там "Ярпиво" стоит, "Элитное"…

– А? – переспросила она, словно очнувшись.

– У вас две бутылки такого пива есть? – вздохнул Кутепов, ткнув жирным пальцем в бутылку с коричневатой этикеткой.

– Да вроде… – она встала, прошлась вдоль полки, глядя на ряды бутылок и, видимо, соображая, чем все они отличаются. Скорее всего, поняла, что ценой. Или не поняла. Во всяком случае, отклячив зад, полезла под прилавок, выставила перед нами по очереди штук пятнадцать разных бутылок. Я отметил про себя, что некоторых сортов на витрине не было.

– Вот – смотрите, какое… – она зевнула.

Виктор Сергеевич отставил в сторону две бутылки "Ярпива Элитного" и протянул сотню.

– Ой, – сказала продавщица. – Где вы такие деньги берете-то…

Она несколько минут копалась в кассе, перекладывая мелочь, бормоча и прикидывая что-то в уме. В конце концов насыпала Кутепову огромную кучу сдачи, он сунул её в карман, поклонился, произнёс: "Спасибо", и мы вышли на улицу – конечно, взяв бутылки!

Зайдя за магазинчик и разместив пиво на деревянной колоде, валявшейся рядом, мы в очередной раз вылили из себя отработанное топливо, затем Виктор Сергеевич вытер свои руки мятым платком, сорвал с горлышек пробки, и всё продолжилось.

– Вот, – сказал он, когда мы вышли на дорогу и зашагали в сторону райцентра, – "Ярпиво Элитное". Пять целых восемь десятых градуса. Все остальные сортиры… то есть, сорта, "Ярпива", немного водянисты. А это довольно крепкое – в него сахар добавляют – поэтому вполне неплохо. У меня, знаете, одно время было чувство вины за то, что я пою, поэтому я ограничивал себя шестью градусами. В конце концов пришлось всё время вот эту штуковину пить.

Он отхлебнул немного, чтобы смочить горло.

– Как хорошо, что я с вами познакомился, Коля… Я вот вам жизнь свою рассказал и что-то в мозгу прохудилось… прояснилось, я хотел сказать. Действительно, зря я бросил петь. Ни к чему это. А когда оказываешься в таком месте, как это, где лесок вокруг и ни души, так и хочется эту… тишину порвать на кусочки.

– А я вот это… – сказал я. – Я всё вас спросить хотел. Только забыл, что… А! Вот вы почему-то все песни поёте одинаковые… То есть, не то… Почему всё время старые песни поёте? Вот что я хотел узнааать…

Он в очередной раз поймал меня в падении, видимо, спасая пиво.

– Ну так ведь больше и петь нечего. Упёртые… то есть, оперные арии я не люблю. А в старых песнях есть где голосу развернуться. И потом, на переправе коней не упоминают. Привык я к тем песням.

– Неужели в теперешних ничего для себя не найдёте? – удивился я.

– Да сейчас все больше не песни, а комбинации… то есть, композиции, я хотел сказать. Их пишут для людей, у которых голоса нет. Нет, ну иногда я и их пою для разнообразия. Мелодии-то привязчивые:

Кукла ваша – стала наша.

Вот такая вот параша…

Я нечаянно. Не хотел наехать. В принципе, нормальная песня в своей посевной категории. Хотя вообще, много и дурацких песен. А иногда просто танцевальные, без смысла особого. Из цикла "Крыша моя, я по тебе скучаю…"

– Ну а иностранные песни не поёте?

– Да нет, как-то не ложится на душу. Русский я слишком… Хотя тоже иногда привяжутся какие-нибудь Бредни Спирс:

I was burnt to make you happy

или

Fuck me baby one more time…

– Ой, – сказал я, – вы так точно её голос изобразили. Вам бы пародистом работать… с вашими способностями. Мне даже показалось, что вы – это она. Я даже её эти косички дурацкие увидел.

– Да не, – усмехнулся Кутепов. – Она, конечно, тоже хороша корова, но до меня ей далеко.

– А вы, простите мою эту… как её, – я потёр бутылкой лоб. – Вы сколько весите?

– Да по-разному… Когда хорошее построение… настроение, то килограммов сто двадцать. А когда плохое, то за двести… Ну, да я не страдаю. Своя ноша не тонет. И потом, был бы я худой, было бы петь нечем. А сейчас – смотрите:

Степь да степь кругом,

Пусть далёк лежит.

В той степи глухой

Замерзал ямщик…

– Ой, не надо! – закричал я, перекрикивая сразу и Виктора Сергеевича, и метель. – Я же замёрзну…

– М-да, – вздохнул снова Кутепов, прекратив петь. – А я люблю эту песню. Есть где распеться, погрустить. Я её почти без ошибок пою. Только в одном месте вместо "схорони меня" пою "схорони козла". Потому что иначе получается не в рифму. И я вот знаете что не пойму – для чего в этой песне ямщик глухой? Вы мне можете объяснить?

– Э… Так не ямщик же… Степь глухая…

– Нет, вы ошибаетесь. Если бы степь, то и пелось бы "глухая". А поётся "глухой". Значит, ямщик. Это же согласование времён… имён… Ну, не помню.

Я хотел ему возразить, но голова соображала туго, и логика у него была. В конце концов, может, и правда ямщик глухой…

– А если он глухой, – продолжил Кутепов, – тогда для чего ему эта песня? Всё равно не услышит.

– Так он это… – сообразил я. – По губам читает.

– Э, нет, батенька. По губам – это не то… Песня должна воздух сотрясать. Должно чувствоваться напряжение, эмансипация…

– Так он же видит, как вы поёте, мучаетесь, рот разеваете. Он чувствует ваше напряжение. Разве не так?

Кутепов задумался.

– Пожалуй, вы правы. Вокруг меня не только колышутся звуки. Вокруг меня как бы ещё одна песня, виртуальная… Я правильно слово сказал? Вот эту-то песню он вполне может слышать…

Оставшуюся часть бутылки он допивал молча. Мы брели по сугробам ещё долго, и за нами вились две цепочки следов – одна толстая, глубокая, другая помельче, всё время вертящаяся вокруг первой. А на горизонте уже вставали белокаменные стены Москвы… Или это снова был МКАД, только сквозь падающий снег он принимал новые формы? Какая разница? Гораздо важнее мне показалось то, что пустая бутылка скрылась в сугробе, и срочно нужна была новая.

17

Я пришёл в себя на белой скамейке, имеющей странную полукруглую форму, между бюстами Павлова и Мичурина, которые стояли на высоких гранитных параллелепипедах. Туман скрывал от меня всё, что находилось дальше них, но меня это не очень волновало. В руке я держал только что открытую бутылку пива, а рядом, откинувшись на спинку скамейки, сидел Виктор Сергеевич.

– Мы переходим к исключительному этапу нашей дегустации, – произнёс он. – Дело в том, что при традиционной регистратуре приготовления пива невозможно добиться крепости более шести градусов. Идут на всякие ухищрения, типа добавления спирта, что хуже, или сахара, или сахарного сиропа, что лучше. Получается, в общем, ёрш. М-да. Ну, вот первый президент на звание ерша – "Балтика" номер шесть. Ровно семь градусов. Пиво тёмное. Называется "портер". Я, к стыду своему, не знаю, что такое портер, но думаю, что это и есть тёмное крепкое пиво.

Я попробовал. Густое. Вкус ни капельки не похож на то, что мы пили до этого, но пиво пенное, явно с хорошим градусом и… почему бы не выпить?

– Знаете, Петя, – заговорил снова Кутепов. – Я часто думал о том, что происходит, и давно уже стал приходить к поводу… выводу, что моей вины во всем этом нет. Или почти нет. Песни сами напрашиваются на то, чтобы их ковыряли, то есть коверкали. И даже без изображения… искажения… они уже много значат. Взять, к примеру, песню, которая называется "Красная армия всех сильней". Вдумайтесь в название. А в самой песне такие строки: "И ВСЕ должны мы неудержимо идти в последний СМЕРТНЫЙ бой". После таких слов я понимаю, что ничего хорошего эту армию уже не ждёт. Во всяком случае, Красную. Или ещё – "В Коммунистической бригаде с нами Ленин впереди". Мы что, на тот свет идём? Ну ладно, коммунизм – это, предположим, насосное. Наносное, я хотел сказать. Но посмотрите на корни. Хотя бы на литературу. Достоевский – "Идиот", Горький – "На дне", Маяковский и вовсе застрелился. Нет, вы задумайтесь – наше подсознание прямо влияет на нашу судьбу, а само подсознание формируется людьми, которые покончили с собой, свихнулись или остались нечистыми… несчастными на всю жизнь. Есенин повесился, Высоцкий пил, Толстой – особый разговор, но и он в старости впал в маразм. Пушкин разве что… Но кончить жизнь от выстрела какого-то, простите, педераста – тоже ведь не лучший выход. Цветаева? Повесилась. Мандельштам? Если бы его не пристрелили на зоне, ещё бы неизвестно, чем кончил. Ходасевич умер сам, но в страшных муках. С Блоком вообще творилось что-то непонятное. Батенькин… то есть, Батюшков, с катушек съехал…

– Это… – сказал я. – Но ведь не их жизнь важна, а то, что в их книгах…

– Книги – отражение жизни, – возразил Кутепов. – И ведь если вчитаться, то вы там безысходность увидите, иногда замаскированную. Если там даже хэппи-энд, все равно в него не верится – обречённый в душе человек не может сам поверить в хороший конец, а других убедить тем более. Вы можете назвать какое-нибудь крупное классическое провидение, русское, конечно, где всё бы кончалось хорошо, и этот конец не выглядел бы притянутым за души?

Я попытался припомнить, но пиво мешало…

– Вот видите, – сказал Кутепов. – Мне начинает казаться, что мы сами – народ с плохим концом.

– Но ещё не поздно, – возразил я. – Могут появиться новые люди, новые песни, надежды…

– Вы правы, – согласился Кутепов. – Но вот взять меня – у меня в голове одна чернота. И в мои песни проникают только слова страшные, противные. Во всяком случае, имущественно… пре… И поколение, воспитанное на моих песнях, будет таким же.

Я выпил ещё немного. И ещё. Справа приблизилось здание университета, слегка разбросав в стороны клочки тумана. Слева падал самолёт. Земля покачивалась и думала, что плывёт. Но куда же ей было плыть?

18

Мы двигались в таком густом тумане, что я уже перестал понимать, где верх, где низ, где я сам, а где Виктор Сергеевич. Впрочем, руку, протягивающую мне бутылку пива, я разглядеть смог.

– "Ярпиво крепкое", – объяснил Кутепов. – Семь целых две десятых градуса. Так ничего, только вкус кажется ненасыщенным… А я вот, значит, с тех пор, как бросил петь, все больше пью…

Я попробовал пиво. Холодненькое. Туман качался, и мне всё время казалось, что я падаю. Я восстанавливал устойчивое положение, но, всё равно, ощущения, что я стою на твёрдой земле, не возникало…

– Гуляю, значит… – продолжал Виктор Сергеевич. – Иногда забредаю к людям, которые оказываются моими законными… знакомыми, то есть, а то вдруг к себе домой. И всё время пью пиво.

– А почему… именно пиво?

– Да чёрт знает… Привык. Нравится… Вот всё время говорят, что пиво – это как лужа из сказки про сестрицу Козлёнушку и брата Иванушку. Это неправда. Если человек козёл, то ему уже ничто не поможет. И потом, у меня есть упущение, что пиво – это вроде как сок земли… Солод – из земли, хмель – тем более… Из нашей земли. Вода тоже протыкает в земле. Вот когда сахар добавляют, уже непонятно – местный он, или завезли откуда. От этого и тяжесть в голове… А вообще ведь у каждого порода… народа – своё пиво. Мы все вытекаем из земли, вместе с пивом… Даже возьмите разные заводы… Ведь совсем разное пиво варят… А, ну да… Я говорил уже… Но мы не всё проворовали… То есть, я хотел сказать, попробовали… Есть ещё "Очаковское", к примеру. Не знаю… Чего-то особенного в нем не хватает… Или "Красный восток" – этот типа "Бочкарева", с таблетками… Но вот одну вещь точно могу сказать – лицо Кутепова внезапно выплыло передо мной из тумана, перевёрнутое, и я не смог понять, это он висит вверх ногами или я, – не бывает плохого пива. Каждое подходит для своего случая. Хочешь уржаться до поросячьего визга – пей крепкое. Хочешь пописать… то есть, попить… и слегка захмелеть – пей светлое. Хочешь просто немного выпить и вкусом насладиться – пей классическое или особое… Иногда хочется тёмного, иногда с привкусом горечи, иногда просто противного, под стать тому, что в душе творится… Так же и женщины…

– Не… понял…

– Не бывает плохих женщин. Каждая хороша по-своему. Да и наш брат, наверно, тоже – в этом я не очень разгребаюсь… И стран плохих не бывает, и погоды, и песен…

Он набрал воздуха, моментально перевернулся в нормальное положение и пропел:

Парня полюбила на свою беду,

Не могу отдаться – места не найду…

– М-да… – пробормотал он. – К чему это я? А, я про женщин говорил… Так вот – знаете, почему я пью?

– Ннет… – я лёг на туман, проминая его телом, и приложился к бутылке.

– Дело в том, что пиво, когда его много… внутри… Оно даёт совершенно особое состязание мозга… И мне кажется, что я совсем по-другому начинаю вливать на мир… Кажется, ещё чуть-чуть – и я дойду до самой сути, смогу не просто вываливать наружу всякие гадости из подсознания, а отбирать их по своему желанию. Наверно, это просто иллюзия, но очень уступчивая… Устойчивая, я хотел сказать… Но я ни разу не проходил весь семнадцатибутылочный цикл целиком… Я впервые так близко…

Пиво действительно было крепким. Я с трудом понимал, что он говорит. Я попытался привстать. В этот момент туман подо мной слегка рассеялся, и я увидел далеко внизу крохотные деревянные домишки, речку толщиной меньше моего мизинца и малюсеньких блох, каждая из которых чем-то напоминала человека.

19

Постепенно моё зрение обрело способность фокусироваться, и я понял, что вместе с Виктором Сергеевичем сижу на небольшом облачке посередине ослепительно голубого неба.

– Вот мы и подошли к последнему пункту нашей программы, – произнёс Виктор Сергеевич, засунул руку в свой живот и извлёк оттуда две бутылки с золотистой фольгой вокруг горлышка. – Это самое крепкое российское пиво, которое я знаю. Есть ещё "Бочкарев" такой же крепости, но это – более народное, и я выбрал его для завершения того свершения… Фу-ты ну-ты… Короче, – он улыбнулся, открывая бутылки и предоставляя мне одну из них, – "Балтика" номер девять, или "девятка". Восемь с половиной градусов. Его надо пить, если вы хотите, чтобы на следующий день у вас болела голова. Ёрш высшей породы… то есть, пробы, я хотел сказать. Вкус ничего, учитывая крепость, горьковат только слегка. Впрочем, мне нравится.

Я отпил немного. Почувствовал, как по горлу внутрь меня спускается капля едкой, термоядерной смеси, сразу же приступившей к обработке моего и так не вполне отчётливого восприятия.

– Хорошо… – произнёс Виктор Сергеевич. – Никогда я не чувствовал себя таким свободным, сильным, уверенным, как сейчас.

Его тело колыхалось от ветра, живот надувался, как парус, и фигура, по-турецки сидящая на облаке, казалась невесомой, как нарисованная. Он закрыл глаза, и мне показалось, что облако залетело в тень. Небо исчезло, и то, что под ним – тоже, да и само облако стало словно бы прозрачным…

– А знаете… – пробормотал Кутепов, не открывая глаз. – Мне сейчас так здорово, что я представляю себя на берегу…

В этот момент в пространстве раздался хлопок, и невдалеке от нас постепенно вырисовалась узенькая речушка, которая вилась и уходила в бесконечную пустоту.

– Я сижу, птички поют, – продолжал Виктор Сергеевич, – солнышко светит…

Над нами, почти в зените, возникло Солнце, под нами – покрытый травой берег, небо снова окрасилось в прозрачно-голубой цвет, и где-то в ветвях мгновенно выросших деревьев защебетали вороны… или нет, какие вороны… Впрочем, Кутепову видней.

– И так приятно дует ветерок, – произнёс он, – и так всё здорово, что хочется петь… И ни о чем не думать…

Он открыл глаза и улыбнулся так, что уши поднялись наверх, к макушке.

– Здорово, – он повернулся ко мне. – Получилось… И знаете, я, пожалуй, действительно спою… Какой-нибудь полный экспромт, не задумываясь о словах…

Он приготовился и выплеснул в пространство новую странную песню:

Имел бы я златые горы

И реки, полные морей -

Я б всё отдал без разговора

За счастье Родины моей.

Всегда скромна, всегда послушна,

Всегда как утро весела,

Желаю я тебе, подружка,

Чтоб ты скорее родила.

И родила не что попало,

А то, чего давно мы ждём -

Товара всякого навалом

И кучу счастья в каждый дом.

Желаю я тебе, родная,

Чтоб ты окрепла, подросла,

И непрестанно процветая,

Была сильна и весела…

Воодушевление Кутепова передалось и мне. Я тоже хотел петь, но слов, само собой, не знал, и просто подвывал, как собака, в конце каждой строки. Мы таким образом ещё раз спели первый куплет:

Имел бы я златые горы

И реки, полные морей -

Я б все отдал без разговора

За счастье Родины моей.

После этого Кутепов откинулся на спину, на траву, и произнёс, совершенно опьянённый счастьем:

– Это уже совсем другая коленка… коленкор, я хотел сказать…

Знаете, я очень рад, что вас встретил. Не знаю, придётся ли ещё светиться… свидеться. Имя я ваше всё равно забуду, а вот отчество – нет.

Я помню, что оно у вас как у меня – Петрович… И ещё вы помогли мне понять одну вещь… Даже не одну, а много, но одну – самую главную…

– Это какую?

– Надо жить… Петь… И стараться, чтобы другим было хорошо, и себе самому… И верить в то, что так оно и будет…

Он вдруг внезапно встал на ноги.

– Ну что же… – произнёс он. – Пожалуй, мне пора…

– Как… – пробормотал я. – А пить больше не будем?

– Достаточно, Володь. Уж лучше петь. Песня остаётся человеком… М-да… Я вот ещё хотел вам кое-что дать…

И он, вынув из кармана стопку сторублёвок, передал одну из них мне.

– Зачем? – не понял я, вставая.

– Не думайте, что я делаю вам одолжение. Вот смотрите, – он развернул сторублёвки в своей руке веером. – Сколько их?

Я, сосредоточившись и покачиваясь, пересчитал.

– Семнадцать…

– Возьмите ещё одну.

Я выдернул одну сотню из веера. Кутепов сложил их в аккуратную стопку и снова развернул. В веере было по-прежнему семнадцать сторублёвок.

– Как это? – удивился я.

– Да чёрт его знает, – отмахнулся Кутепов. – У меня вот дома так же семьсот шестьдесят один доллар… Я стараюсь об этом не задумываться… А эти двести рублей вам пригодятся. Вот увидите.

Я кивнул:

– Спасибо.

Он пожал мне руку:

– Ну, не поминайте лохом.

– До свидания.

Его толстые пальцы выскользнули из моих, Виктор Петрович.. или Сергеевич… или не Виктор… развернулся, и его тёмная полная фигура вразвалочку зашагала от меня по тропинке вдоль берега. Я сунул деньги в карман и долго стоял в полной растерянности, не зная, что мне делать дальше.

20

Шаги Кутепова по тропинке постепенно остыли, начал накрапывать дождь, и я немного пришёл в себя. Странно – несмотря на выпитые литры пива, я не чувствовал себя таким уж безнадёжно пьяным. Ну, координация, конечно, не та, и мысли заторможенные, но, в общем и целом, я сух как лист… Хотя, если ещё немного постоять под дождём, то стану мокрым.

Я огляделся. Ну, да, речка. Кажется, Сетунь. Белый домик, похожий на школу. Я примерно сообразил, где нахожусь. Совсем рядом от дома. Дом… И тут я вспомнил все. "Не нукай, я не лошадь… глаз у тебя нет… урод ты… катись отсюда…" Вот так я сюда и попал. И нахожусь на улице уже… сколько времени? День? Два? Боже мой… Как же там Аня?!

Я почти побежал наверх по берегу, потом дворами к дому. Но по пути постепенно осознавал, что очень виноват. Если Аня тогда, без видимой причины, была сердита на меня, то теперь и подавно. Но я люблю её…я не смогу без неё жить. Люблю? Это слово резануло мой мозг и заставило остановиться под дождём, который полил ещё сильнее.

Я её люблю. Это так. Я понял это впервые. И если я сейчас приду, услышу от неё злые слова и вынужден буду снова уйти, это будет конец. Я не смогу остаться без неё, без её ласковых глаз и слабеньких, худеньких рук, навсегда. Это выше моих сил. Пусть она меня ненавидит, я действительно виноват. Пусть. Но я должен быть рядом с ней. Мне это очень, очень нужно…

Я долго шёл к метро, промокнув до нитки. Мужик в плащ-палатке посмотрел на меня удивлённо, принял двести рублей, дал сдачи и подал букет из трёх белых хризантем. Я, стараясь прикрыть их от дождя собственным телом и краешком прозрачной плёнки, побежал по шоссе обратно. Капли ползли по моему лицу, словно слёзы, и я думал только об одном – пусть Аня меня простит… Господи, пожалуйста…

Я взбежал по лестнице вверх и в нерешительности замер перед дверью. Я вновь, ещё сильнее, осознал чудовищность своего поступка. Ну, человек погорячился. Мало ли что. Бывает. Я ведь даже причины не знаю. Но я бросил её на несколько дней, полностью забыв, не испытывая угрызений совести. Она страдала без меня, кляла себя за грубые слова, и даже, может быть… О Господи…

Я сунул ключ в замок и стремительно отпёр дверь. Вошёл. В то же мгновение из комнаты выбежала Аня в халате – она почти никогда не надевала его, и я понял, что все эти дни она находилась в таком полном отчаянии, что даже не могла привести себя в порядок. Она буквально напрыгнула на меня, обнимая и бормоча:

– Вовка, миленький… бедненький… Прости… Где же ты был…

Я еле успел отодвинуть в сторону руку с букетом. Аня целовала меня в губы, в лоб, прислонялась щекой к моей груди и крепко обнимала руками за пояс, а по её лицу текли слезы… Слёзы радости.

– Это ты меня прости, Аня… – ответил я, поглаживая её по спине и целуя в шею. Я почувствовал, как по моей щеке тоже бежит капелька, и никак не мог понять, слеза это или дождинка…

Я закрыл свободной рукой дверь. Аня увидела в моей руке цветы, взяла их и понюхала.

– Спасибо. Слушай… Ты переоденься… Простудишься.

Она взяла вазу и понесла букет в ванную, а я тем временем начал переодеваться – надел сухие джинсы, рубашку и чистые носки, ощущая при этом непередаваемое блаженство.

Аня вернулась с вазой, поставила её на столик, и мы сели рядом…

– Ты пил, да? – пробормотала она. – Я понимаю… Я очень тебя обидела. Ни за что. Я обзвонила знакомых, морги, больницы. Ходила к Ляле. Она меня немного успокоила. Замечательная женщина.

– Да, – согласился я. – Знаешь, я встретил одного человека. Мы долго ходили с ним по улицам, пили пиво. Но я обещаю тебе – что бы ни случилось, я больше так не сделаю. Не сделаю тебе больно. Прости.

– Да нет, это я виновата… – Аня откинула назад свои густые тёмные волосы. – Набросилась на тебя. Наверно, кто угодно бы сбежал.

– Извини, что спрашиваю… – произнёс я. – Но что тогда случилось? Из-за чего ты завелась?

Она посмотрела мне прямо в глаза своими, синими-синими, как небо в ясную погоду.

– А ты не понял?

– Нет. Я думал, но никак не мог понять.

– Да… – она усмехнулась, но тут же посерьёзнела снова. – Понимаешь, я хочу завести детей. Уже давно. А ты как будто не замечаешь.

– Боже мой, Аня… – я обнял её за плечи. – Так я ведь тоже очень хочу… Я думал, что ты… Но ты никогда мне об этом не говорила!

– Да. Я не знаю… Боялась, что ли… Видимо, это дурацкая женская привычка – думать, что мужчина обо всём должен догадываться сам.

– Аня… – заговорил я. – Давай с этого дня стараться ничего не держать в себе. Если чего-то хочешь – говори вслух. Ладно?

– Хорошо. Конечно, так лучше.

– Мы обязательно заведём ребёнка, – сказал я. – И не одного. Правда, не сегодня – надо, чтобы из меня выветрился весь алкоголь. Да и грязный я.

– Так помойся.

Она улыбнулась, и мы хорошо, сладко поцеловались.

– Ты, наверно, есть хочешь, – вспомнила Аня. – Я пойду приготовлю ужин.

– Я помогу.

– Да нет. Ты же пьяный. Ещё разобьёшь что-нибудь.

Она направилась к выходу из комнаты, но вдруг остановилась, повернулась ко мне и рассмеялась:

– Я забыла тебе сказать…

– Что?

– Спасибо за полку.

Аня ушла на кухню, а я откинулся на спинку дивана и расслабил все мышцы. Взял в руку пульт от нового телевизора. Включил. Шли новости. Говорилось об укреплении сотрудничества, неуклонном росте внутреннего валового продукта и грядущем процветании. Я подумал, что, может быть, это всё правда, и они на этот раз не врут… Переключил на другой канал и увидел Винни-Пуха. Толстенький, симпатичный медвежонок, ужасно похожий на Виктора Сергеевича, шёл по нарисованной дорожке и пел:

В голове моей опилки,

Но сопелки и вопилки

Сочиняю я неплохо и-ног-да!

Он так здорово махал при этом своими ручками-пятнышками, был так бодр и весел, что я вдруг со всей ясностью и неотвратимостью осознал – всё теперь будет хорошо. И значит, надо жить. И значит… Короче, надо пойти помыться.

июль 2000

Лапидус

Эта поездка была заранее обречена на провал. Не думаю, что возможен отдых в компании пятерых абсолютно разных людей, которые к тому же неоднозначно друг к другу относятся. Наверно, мне надо было отказаться, но язык не повернулся вовремя в нужную сторону, и я поехал.

Константин Егошин, день рождения которого мы собирались праздновать, был человеком неординарным. Все дельные мысли в конторе высказывал он. Все дурацкие идеи, впрочем, тоже. Он мог часами рыться в книгах или в сети, чтобы отыскать какой-то факт, всем, кроме него, давным-давно известный, и потом сообщить: вот, мол, нашёл. Поскольку изыскание фактов вошло у него в привычку, мало-помалу он наполнялся знаниями, но они по большей части носили характер абстрактный, и эти знания зачастую совершенно некуда было применить. Реальность же его мало занимала. Стригся он раз в полгода, а очки протирал и того реже, поэтому казалось, что они у него постоянно облиты не то вареньем, не то молоком. А может, так оно и было.

Вместе со своей подругой, Люсей Дьяконовой, они составляли весьма необычную парочку. Люся была высокой, светловолосой, не лишённой некоторого обаяния, но чересчур простой, прямолинейной и даже несколько наивной. Несмотря на это, а может, и благодаря этому, Константин в ней души не чаял, когда она находилась в зоне его прямой видимости. Он оказывал ей разнообразные, порой неуклюжие, но настойчивые знаки внимания, она хихикала и говорила ему приятные глупости, а когда уходила, он преспокойно садился за компьютер и погружался в сеть.

Не подумайте чего плохого. Константин любил Люсю. Любил страстно, и его нежность по отношению к ней была искренней, неподдельной. Просто такой он был человек – он любил Люсю, которая жила здесь, а сам он жил там – в мире исчезнувших цивилизаций и индексов Доу Джонса. Впрочем, иногда он вылезал наружу. В один из таких моментов Константин подошёл ко мне и сказал:

– Ты не хочешь поехать с нами на шашлык? У меня день рождения.

– Когда?

– В пятницу выедем, в воскресенье вернёмся. Обещаю хорошую погоду и огонь.

Мне почему-то захотелось засмеяться, но я сдержался:

– А кто ещё едет?

– Пока не знаю. Тебя первого зову. Поедешь?

– Э… Ну ладно.

Это самое "пока не знаю" сбило меня с толку. Совершенно не представлял себе, кого именно Константин может пригласить на свой день рождения. А это таило для меня один небольшой сюрприз.

Я пришёл на платформу, ещё ни о чем не подозревая. Солнце припекало. У меня было мало вещей – небольшая сумка на плече, поскольку я предполагал, что надо будет что-то нести. Пришёл я рано, поэтому слонялся по платформе взад-вперёд, раздумывая, не купить ли чего-нибудь прохладительного. Мой взгляд блуждал из стороны в сторону, и вдруг ухватился за что-то, что показалось знакомым.

По узкой петляющей тропинке к станции приближались два человека. Я сразу понял, кто это, и первым моим порывом было уйти.

Анна шла быстро, почти летела. Развевающиеся темно-каштановые волосы и непрозрачные солнечные очки придавали её облику нечто демоническое. Она улыбалась и тащила за собой высокого черноволосого Владислава.

Через минуту они были рядом со мной. Я поздоровался.

– Привет, – сказала Анна. – Ты тоже едешь?

– Ем, – сказал я. – В смысле, еду.

– Подарок какой-нибудь купил?

– Да.

– Жалко. А то мы с Владом купили магнитолку и думаем, не слишком ли это круто. Хотели с кем-то объединиться.

– Почему круто? – спросил я. – Человеку двадцать пять стукнуло. Почти юбилей.

– А. Тогда да, – Анна сняла очки, сунула в карман и стала, щурясь, смотреть на солнце.

Она была в чёрных джинсах и лёгкой белой кофточке на молнии. За плечами висел небольшой кожаный рюкзак.

Владислав стоял и смотрел на меня.

– А куда мы, собственно, едем? – спросил он.

– На какие-то острова, – ответил я. – Наверно, на водохранилище.

– И чего там хорошего, на этих островах?

Я пожал плечами.

– Егошину лучше знать.

– Скорее всего, ничего там хорошего. Ну да ладно. Главное, чтобы Люська гитару не взяла.

Владислава я не любил. И дело было не только в Анне. Я не любил его ещё до того, как с ней познакомился, хотя, возможно, и не так отчётливо это осознавал.

– Ты что, Ёжик, такой хмурый? – спросил он. – Не хочешь ехать?

– Не знаю. Шашлык хочу. Выпить хочу. А ехать, наверно, нет.

– Ну, Ёжик, тут уж выбирай, – и он сделал весёлое лицо.

Ёжиком, кстати, меня больше никто не называл. Дело в том, что у меня вообще нет волос – ни на голове, ни на теле. Нигде. С рождения не растут. В школе меня дразнили Лысым, а потом кто-то придумал кличку Ёжик. Я, конечно, ценю остроумие, но повторять одну шутку десять раз в день, кажется, глупо. Кроме того, это было в детстве. Владислав же – взрослый человек, должен соображать, что людям нравится, а что нет. А вообще, я привык, и комплексов у меня нет, и на Владислава плевать. Тем более что я не считаю отсутствие волос таким уж недостатком – шампунь не нужен, мыться проще, бриться и вовсе не надо, и не так обидно, как, скажем, недостаток мозгов.

Однако то ли присутствие Анны меня подтолкнуло, то ли Владислав начал раздражать, но я вдруг сказал:

– Между прочим, чем меньше волос, тем меньше похоже на обезьяну.

– Не поняла, – сказала Анна удивлённо. – Это на меня наезд? У меня здесь вроде больше всего волос.

– Ну, с этим можно поспорить, – Владислав приподнял штанину, продемонстрировав жирную волосатую ногу.

В этот момент подошли Константин и Люся с кучей всяческого багажа и гитарой.

– Привет, – сказал Константин. – Я вижу, все в сборе.

– Все? – переспросил я.

– Ну да. Я больше никого не приглашал. А вы почему на этой платформе стоите? Электричка же на второй путь подходит.

– Ну, ты простой, – сказал Владислав. – Мы ж ещё не знаем, куда едем.

– Как куда? – удивился Константин. – На водохранилище. Остров Белый. Там дом моего деда. Кстати… Пошли на мост. Электричка сейчас подойдёт. Помогите кто-нибудь нести.

Я взял ведро – похоже, с шашлыком – и мы по мосту перешли на соседнюю платформу. Я окидывал взглядом эту странную компанию и понимал, что я тут совершенно лишний. Две парочки и я – ни к селу, ни к городу. Кроме того, не люблю я такие мероприятия, и вести себя на них не могу. Не в том смысле, что я алкоголик и дебошир – совсем нет, просто веселиться я не умею…

– Вот она, – сказал Константин.

Я машинально взглянул на Люсю. Она стояла спокойно, держа на плече гитару, и смотрела куда-то вдаль. На ней было жёлтое короткое платье в мелкий белый цветочек. Я про себя подумал, что она, должно быть, смотрит на горизонт просто так, от скуки. И вдруг до меня дошло, что она смотрит на подходящую электричку.

Действительно, вот она. Ползёт, скрежеща колёсами по рельсам, причудливая груда уставшего от времени металла. Ползёт до тех пор, пока не издохнет на какой-нибудь тупиковой ветке или не развалится, врезавшись в самосвал, застрявший на переезде. Глупости какие-то. Сам придумываешь всякую чушь и сам содрогаешься. Фу.

Мы вошли в вагон и заняли две лавочки.

– Сколько ехать-то? – спросил Владислав.

– Три часа, – ответил Егошин.

– Ни фига себе. Это хоть того стоит?

– Ты же не отдыхать едешь, – сказала Анна, – а человека поздравлять.

– Одно другому не мешает, – сказал Егошин. – И вообще, это того стоит. Не пожалеешь. Места классные.

Электричка тронулась. Платформа поползла назад. Вам, может быть, кажется странным, что я называю Владислава Владиславом. Действительно, звучит по-дурацки. Дело в том, что сам он любит отзываться на кличку Влад, а мне из принципа не нравится всё то, что нравится ему. Кроме Анны, конечно. Вот она сидит с ним, по диагонали от меня. Я могу её видеть, сказать ей что-нибудь, даже слегка дотронуться ногой до её ноги, но это совершенно не имеет смысла. Я ей не нужен.

Владислав – мой начальник. Даже официально он получает в два раза больше меня. Он высок, мускулист. Он всегда шутит или, по крайней мере, пытается. У него волосы есть. Много волос. У, обезьяна. Так бы и дал по башке гантелей.

Но гантели остались дома, и я начинаю смотреть в окно. Все писатели в один голос пишут, как красивы российские просторы. Красивы? Да, пожалуй. Но они пусты, дики и безжалостны.

Представьте себя среди огромного моря шепчущей травы. Что там, в траве? Что вас ждёт, притаившись, и бормочет заклинания, насылая на вас тёмные силы? Дикая и вольная страна. Человек здесь – ничто, он беззащитен перед волчьим оскалом природы и судьбы… Раньше здесь монотонно звучал колокольчик, а теперь стучат колеса – ещё монотоннее.

– Может, сыграем во что-нибудь? – предложила Люся. – Можно в города.

– Астрахань, – сказал Егошин.

– Нальчик, – сказала Люся.

– Караганда, – сказал я.

– Ашхабад, – сказала Анна.

– Да пошли вы, – сказал Владислав, прислонившись к косяку окна и закрыв глаза. – Я спать буду. Три часа ехать – это ж с ума можно сойти.

А за окном все так же молчаливо бегут поля и отдельные случайные деревья. Теперь, когда Владислав спит, я имею некоторое право свободно рассматривать Анну.

Её талия – такая тонкая, что, кажется, её можно обхватить пальцами двух рук. Рюкзак лежит на коленях, которые я угадываю внутри черных жёстких джинсов. Глаза… Глаза смотрят на меня.

– Брось на полку, если нетрудно, – сказала Анна.

– Нетрудно, – отозвался я и, схватив рюкзак с её колен, поднялся и положил на полку над Владиславом.

– Спасибо.

У неё серые глаза. Я это давно заметил. А за окном деревья стали встречаться всё чаще. Если их количество на единицу времени будет расти дальше в том же темпе, то через двадцать минут мы окажемся в тёмном лесу.

– Что-то мы скучно едем, – сказал Константин где-то справа от меня, за Люсей.

– М-да, – сказал я.

И мы скучно едем дальше.

Вообще-то я удивляюсь людям. Рядом с Егошиным – Люся, которую он обнимает левой рукой, а её голова покоится на его плече. И ему, видите ли, скучно. Владислав – тот и вовсе дрыхнет рядом с Анной, не понимая, какое счастье сидит на скамейке возле него.

Кстати, сегодня праздник – день независимости. Именно этот факт предоставил нам замечательную возможность выехать в пятницу. Нерабочий день. Завтра, 13-го июня, день рождения Егошина. Лишний повод думать, что эта поездка добром не кончится. Я поёжился. Стал считать, не является ли 13-е июня 1973 года, когда родился Константин, пятницей или понедельником. После долгих путаных подсчётов понял – нет, это среда.

Мои мысли вернулись к Анне. А вместе с ними и взгляд. У неё очень изящные, хрупкие руки, и тонкие белые пальцы. Руки расслабленно лежат на коленях. На шее болтается какой-то кулончик с красным камушком. Анна покосилась на меня, и я почувствовал в теле животный трепет. Наверно, я всё-таки тоже обезьяна. Только лысая совсем.

Поезд всё идёт и идёт. В вагоне жарко. Я чувствую запах пота сидящей рядом Люси. В ухе у Анны – золотая серёжка, тоже с красным камнем. У Анны есть губы. А за губами – зубы. Белые. От этого свихнуться можно.

И тут Анна привстала, наклонилась к моему уху и сказала шёпотом:

– Пойдём, покурим, – а потом вышла в проход и направилась к тамбуру.

Я, несколько озадаченный, последовал за ней. Мы вошли в тамбур. Анна встала спиной к стене и посмотрела на меня.

– Одолжи сигаретку. Что там у тебя?

– "Ява".

– Сойдёт.

Я дал ей прикурить и закурил сам. Она курила изящно, но не наиграно, как это часто бывает.

– Знаешь, – сказал я. – У меня такое впечатление, что ты пытаешься меня соблазнить.

Она улыбнулась с выражением лица, недвусмысленно говорящим "ну уж нет".

– С чего это ты взял? Стою, курю, никого не трогаю, а ты какие-то выводы делаешь. Лучше мне таких вещей не говори, а то подумаю, что ты сексуально озабочен.

– Это правда, – сказал я. – Очень озабочен.

Она развела руками:

– Ничем не могу помочь. Я не психиатр. Если честно, я пытаюсь понять, чего ты хочешь.

– В каком смысле?

– Сидишь, пялишься на меня. Извини, иначе не скажешь.

– Это тебе мешает?

– В принципе, нет. Я не против. Только это смысла не имеет. А впрочем, как хочешь. Твои проблемы. Я тебе повода не давала и не дам.

– Знаешь, – сказал я. – Ничего я не хочу. И не нужны мне эти… откровенные разговоры. Как-то всё это пошло выходит.

– Ты прав.

Она посмотрела в мутное стекло в двери тамбура:

– Ты когда-нибудь был там, куда мы едем?

– Не совсем там. На берегу водохранилища был, но с другой стороны.

– И что там?

Я пожал плечами. Анна бросила бычок в щель у двери.

– Я всё смотрю в окно, и даже страшно становится, – сказала она. – Дикие места. Лес и лес без конца. И лес-то какой-то необычный. Берендеев лес.

– Какой?

– Берендеев. Картина такая есть, не помню чья – "Берендеев лес".

– А кто такой Берендей?

– Точно не знаю. Что-то вроде лешего. Ладно, пошли.

Мы вернулись на свои места. Я взглянул на часы. Почти час уже прошёл. Люся, Егошин и Влад спали.

– У меня шахматы есть, – сказал я. – Не хочешь сыграть?

– Давай, – согласилась Анна.

Я достал из сумки маленькие магнитные шахматы, и мы начали играть. Я вообще играю не очень хорошо – внимания не хватает, а сейчас мысли у меня и вовсе путались, так что Анна обыграла меня три раза подряд. Представляю себе её удовлетворение. Я хотел было расставить фигуры снова, но Анна сказала:

– Не надо. Скоро подъедем.

– Мне же нужно тебя хоть раз обыграть.

– Всё равно ты не в ударе. Зеваешь на ровном месте. У тебя ещё будет возможность.

– Обещаешь?

– Обещаю. Скорее всего, делать там больше будет нечего.

Она помолчала немного, а потом предложила:

– Может, Костика разбудить?

– Зачем?

– А вдруг нам не до конца?

Я протянул руку к Егошину и подёргал его за ухо. Он открыл глаза:

– Что, подъезжаем?

– Не знаю. Три часа прошло.

Егошин взглянул в окно:

– Да, похоже, подъезжаем.

– Как ты определил? – удивился я. – Сплошной лес кругом.

– Видишь, вдоль дороги заборчик бетонный? Он только здесь начинается.

Анна растолкала Владислава, Егошин – Люсю. Все то время, пока я доставал с полки Аннин рюкзак, мы пробирались к выходу и ждали остановку, я думал о том, что я почти счастлив. Ведь я почти два часа провёл с Анной. Она играла со мной в шахматы и даже, возможно, получала удовольствие от игры. Мог ли я об этом мечтать ещё пару дней назад? Я даже исполнился какой-то странной благодарности Владиславу за то, что он всю дорогу спал. И вообще, эта поездка уже чего-то стоит. Что бы ни случилось дальше, я не буду жалеть о том, что поехал к Егошину на день рождения.

И тут я поймал себя на ощущении, что я чего-то боюсь. Что-то должно было случиться. Я почувствовал и понял это с такой ясностью, что на несколько минут мой мозг оказался просто парализован этой догадкой. Всё это неспроста.

Я пришёл в себя от того, что перед моими глазами кто-то водил рукой. Конечно, Владислав.

– Ёжик! – сказал он. – Ты чего такой стеклянный? Смотришь на столб, как осёл.

– Да так, – ответил я. – Отключился малость.

Я огляделся. Мы стояли на остановке автобуса.

– Нам ещё куда-то ехать? – удивился я.

– Тут недалеко, – ответил Егошин. – Минут двадцать.

– Ты мне про это ничего не говорил, – заметила Люся.

– Может быть, – сказал Егошин. – Сначала на автобусе, потом немного пешком, а потом совсем чуть-чуть на лодке.

– Слушай, – сказал Владислав, почесав себя за ухом. – А в городе отпраздновать нельзя было?

– В городе не так красиво, – возразил Егошин.

– Когда хорошо выпьешь, – сказал Владислав, – это уже всё равно.

– Мы же не напиваться едем, – сказала Анна.

– Это кто как, – сказал Владислав.

Что-то с ним было не в порядке. А может быть, мне показалось. Во всяком случае, как следует провести мысленный психоанализ мне помешал подошедший автобус.

Мы впихнулись внутрь вместе с кучей другого народа, по пути отдав водителю деньги за проезд, и разместили свои тела в промежутках между другими телами.

– Выходим через четыре остановки, – объявил Егошин.

Остановки оказались длинными. Из автобуса мы выползли вялыми, как варёные сосиски, липкими и вонючими от пота.

– Садист, – буркнул Владислав Егошину.

– Нам сюда, – Егошин словно бы не услышал последнюю реплику, направившись к деревянному мосту через канаву. За мостом начиналась просёлочная дорога, заросшая травой.

– Тут-то нас комары и сожрут, – проворчал Владислав.

– Здесь нет комаров, – сказал Егошин.

– Почему? – спросил я.

– Дохнут, – ответил Егошин.

– От чего?

– Место такое.

Ответ меня не удовлетворил, но язык от жары с трудом шевелился, поэтому я решил больше ничего не спрашивать, и просто побрёл по дороге вслед за остальными. Передо мной шли почему-то Люся с Анной, перед ними Владислав, а Егошин – самым первым, с некоторым отрывом. Владислав был единственным, кто ничего не нёс. Егошин тащил здоровый рюкзак, Люся – пакет, Анна – второй, не считая своего рюкзака, я – ведро и сумку на плече.

Мне было отчего-то не по себе, и я начал говорить сам с собой.

– Это плохо, что нет комаров, – говорил я. – Комары должны быть. Они пот любят, и кровь. И лес как раз для комаров. Ёлки вот – у них тоже иголки острые.

Ёлки вокруг сгущались все больше, и я постепенно перешёл на полную чушь:

– Не люблю я ёлки, – говорил я. – В сосняке веселиться, в березняке жениться, в ельнике – повеситься. Не могли хоть одну берёзку воткнуть.

– Володя, – бросила Анна спереди. – Прекрати бормотать. Тоску навеваешь.

Я замолчал. Долго потом шли молча, и это тоже было странно. И совсем не похоже на канун дня рождения.

Потом вдруг заговорил Егошин.

– Там, на острове, мой дед жил. Долго жил. Пока не помер. Раньше и острова-то не было. Была Белая гора, а потом водохранилище всё вокруг затопило.

– Лучше бы оно и этот лес затопило, – мрачно заметил Владислав.

– Дольше бы пришлось плыть, – спокойно ответил Егошин.

– А долго ещё идти? – спросила Люся.

– Километров семь, – ответил Егошин.

– Ты об этом не говорил, – вздохнула Люся, потерев насквозь пропотевшую подмышку.

– Не всё же говорить, – как-то странно ответил Егошин.

Ещё минут пять тишины, не считая периодического звяканья крышки на моем ведре.

– А мне нравится тут, – неуверенно сказала наконец Люся. – Темно и сыро. Только воздух какой-то затхлый. Отчего это, Кость?

– От ёлок, наверно, – сказал Егошин. – Больше здесь, кажется, ничего нет. Даже людей нет.

– И что твой дед делал в таком месте? – спросил Владислав.

– Жил. А до него жили помещики. Потом усадьба сгорела, много лет никто не восстанавливал. Деду за его заслуги дали землю, и он дом заново отстроил.

– За какие заслуги? – уточнила Анна.

– Он историк был. Опровергал варяжскую теорию. В Африку ездил, доказывал на примере негров, что человеку не свойственна частная собственность. Были заслуги, в общем.

– И что, большой дом? – спросил я.

– Приличный. Он усадьбу по старым чертежам пытался восстановить. Считал, что у зданий есть душа. Хотел, чтобы она вернулась.

– Ну и как?

Егошин пожал плечами:

– Место вообще-то легендарное. Чего тут только не было. И крестьянский бунт, и пожары, и явление какой-то иконы. Говорят, в конце прошлого века там жила молодая помещица – стерва стервой, измывалась над крестьянами как хотела. К ней постоянно заезжали богатые мужчины. Она считалась красивой и.… ну, в общем, лёгкого поведения. Якобы один граф чи князь плыл по водохранилищу на лодке, вёз ей в подарок огромный алмаз, и уронил в воду.

– Так ведь тогда водохранилища не было, – сказал я.

– Знаю, – ответил Егошин. – Выдумки всё это. Только были случаи – люди пытались найти на дне алмаз и тонули. Темнота, короче.

– А помещица куда делась? – спросил я.

– Кажется, повесилась перед революцией.

– Фу, – сказала Люся. – Что вы заладили – утопились, повесились. Ещё и в таком месте.

Лес и вправду стал совсем тёмным и отчего-то душным. Хотелось подняться к верхушкам деревьев и подышать чем-нибудь. А над верхушками небо постепенно серело – похоже, надвигалась туча.

Анна попросила у меня сигарету и закурила. Я с удовлетворением подумал, что взял с собой несколько пачек.

– Кто это воздух портит? – спросил Владислав, обернувшись. – А, ты…

– Нервничаю, – сказала Анна.

– От чего?

– Не знаю. Скоро мы дойдём? Уже ноги гудят.

– Что-то вы непривычные к пешему ходу, – сокрушённо произнёс Егошин.

– Ну и что? – парировала Анна. – Я, слава Богу, головой работаю.

Все опять замолчали. Дорога постепенно становилась похожа на что-то вроде канавы – видимо, здесь бывало сыро, и машины тонули в грязи. Хотя, судя по всему, здесь давно никто не ездил.

Я смотрел на Анну и мне отчего-то было её жалко. Она такая маленькая, хрупкая, тащит рюкзак и тяжёлый пакет. Много курит. Скоро лёгкие станут ни к чёрту, потом пожелтеет кожа, потом, может быть, рак. И замуж выйдет за Владислава. Кошмар.

За деревьями – ещё деревья. За ними – ещё. Только деревья и чернота. Ёлки, палки. За ёлками скользит тень. Она движется параллельно нам, то касаясь земли, то поднимаясь чуть выше. У неё нет глаз, она движется наугад. Чутьё не подводит её – она всё ближе и ближе к нам.

– Стойте! – крикнула Анна. – Володя упал.

Я приподнялся с земли. Голова кружилась.

– Что с тобой? – спросил подошедший Константин.

– Не знаю, – ответил я. – Может, от жары.

– Да вроде уже и не жарко, – сказал Владислав. – Даже дождь собирается.

– Да, – кивнул я. – Сейчас пойдёт и будет идти несколько дней.

– Пророк нашёлся, – сказала Анна. – Пошли. Держись за меня.

Владислав бросил на неё слегка удивлённый взгляд.

– Не надо, – сказал я. – У меня всё в порядке.

И тут с неба рухнула стена воды.

– Давайте в лес зайдём, – сказал Егошин.

Мы свернули за ёлки, двигаясь вдоль дороги, но это мало помогло – вода лилась с неба сплошным потоком.

– Ты это серьёзно, Володь? – спросил Егошин.

– Насчёт чего?

– Насчёт дождя.

– Я ошибся. По крайней мере, сегодня ещё прояснится.

– Может, вернуться, пока не поздно? – спросила Люся.

– Поздно, – сказал Егошин. – Автобус ходит два раза в неделю. Лучше пошли быстрей.

Я был рад дождю. Голова понемногу прояснялась, и пот с тела смывало освежающими ручьями воды. Мы шли быстро, хотя и спотыкались о корни, и месили ногами размокающую грязь.

Я думал о том, что со мной произошло. В общем-то, обмороки у меня бывали – давление скачет. А тут ещё жара. Но что-то в моей голове не так. Встают перед глазами какие-то неясные образы.

Я вдруг понял, что меня подхватили. Анна.

– Ёжик, – грозно сказала она. – Что ты на ногах не стоишь?

Она впервые назвала меня Ёжиком. Странно – это прозвище всегда казалось мне обидным, но в устах Анны оно превратилось в забавное и даже нежное.

– Спасибо, – сказал я. – Нет, нет… Я сам пойду. Спасибо.

Это место странно на меня действовало. Слава Богу, что рядом Анна. Так хочется взять её за талию и идти дальше вместе. Если бы не она, я бы остался валяться здесь в грязи, а остальные даже не заметили бы…

– Дай лучше ведро, – сказала она. – Жалко будет, если опрокинешь.

– Ты и так много несёшь, – возразил я.

– Ты хотя бы себя неси.

И всё же ведро я не отдал.

– Похоже, пришли, – сказал Егошин.

Где-то впереди маячил просвет между деревьями. Дождь тоже немного поредел.

Нам навстречу двигалась фигура в плащ-палатке. Первым с ней поравнялся Егошин.

– Здравствуй, дед Василий, – сказал он, пожимая старику руку.

Вторая рука деда сжимала старое ружье.

– Здравствуй, Костя, – ответил он. – Зря вы без оружия.

– А что случилось?

– Здесь всё время что-то да не так, – лицо старика было небритым и высохшим. – Здесь медведь бешеный бродит. Двоих уже задрал. Мою собаку убил, когда я её выпустил побегать. Он, больше некому. Ну да ладно, вам повезло, прошли.

– Перевезёшь?

– Чего же не перевезти? Пойдёмте.

Дед Василий повёл нас по дороге к просвету, который всё расширялся, постепенно открывая покрытую рябью поверхность воды.

– Ну как у тебя дела, дед?

– Плохо. Никто ни на какие острова не ездит. Денег нет.

Лесопилку в конце прошлого года закрыли – ну да, ты же знаешь уже. Так что я теперь не сторож. Только лодкой и зарабатываю.

Мы спускались к берегу. Водохранилище казалось огромным. Где-то вдали, на самом горизонте, виднелся остров, сливающийся в пелене дождя с противоположным берегом.

– Знала бы – куртку взяла, – неожиданно сказала Люся. – И зажарилась бы.

У берега покачивалась большая лодка, привязанная верёвкой к корням дерева.

– Слава Богу, дождик вроде кончается, – сказал дед Василий. – Прыгайте, ребята.

Егошин протянул деду деньги:

– В воскресенье, часа в два, обратно нас привезёшь. Ещё заплатим.

– Спасибо, Костя, – сказал дед Василий. – Сейчас почти никого нет. Слава Богу, вас послал. Садитесь, – дед отвязал лодку.

Он с Егошиным сели на весла, я – на нос, Анна, Владислав и Люся – ближе к корме. Лодка плавно двинулась от берега. Дождь, похоже, действительно кончался. Я смотрел в рябую поверхность воды и чувствовал себя неуютно. Я очень плохо плаваю. Мне казалось, что подо мной – огромная пропасть, дно которой – всё дальше и дальше.

– Я, может, немного позже подплыву, – сказал дед Василий. – Мне в воскресенье в село надо.

– Ладно, дед, – ответил Егошин. – Нам главное – на автобус успеть.

– Успеете. Автобус почти в пять.

– Раньше вроде полчетвёртого проходил.

– Перенесли.

Мерный плеск весел немного успокаивал меня. Я перестал смотреть в воду и поднял глаза на удаляющийся берег.

– А я во-он там живу, – кивнул дед в сторону едва заметного домика вдалеке, окружённого забором. – Как медведь объявился, совсем жутко стало одному. Всё дома сижу, ловушек вокруг понаделал. Только сегодня решил выйти с ружьём. В село плавал, на другой берег, потом, сам не знаю зачем, в лес пошёл. А тут вы. Слава Богу.

Выглянуло солнце. Оно было неярким, тусклым, но всё же стало чуть легче на душе. Я обернулся и посмотрел вперёд. Остров приближался медленно, но неуклонно.

– Что-то не вижу дома, – сказал я.

– Отсюда не видно, – отозвался Егошин. – Он с левой стороны. Туда и подплывём.

В воздухе над нами пролетела птица. Она парила, не махая крыльями, неслышно, чёрная, как ворон, но больше и изящнее.

– А что это за птица, дед Василий? – спросил я.

– Где?

– А вон… А, нет. Уже улетела.

– Нет никакой птицы, – сказал дед. – Не вижу.

– Показалось, наверно, – пробормотал я.

– Когда кажется, креститься надо, – не преминул прокомментировать Владислав.

Я на всякий случай перекрестился.

– А вы зачем на остров едете? – спросил дед Василий.

– Отдохнуть, – ответил Егошин. – Шашлык сделать. День рождения у меня завтра.

– Дело хорошее. Поздравляю. Только с шашлыком промашка выйдет. Завтра дождь будет весь день с утра до вечера. Так что лучше сегодня, пока распогодилось.

– А откуда вы знаете, что будет дождь? – спросила Анна.

– Знаю, – ответил дед Василий. – Пожили бы здесь с моё, тоже знали бы.

– Да, – сказал я. – Завтра будет дождь. И послезавтра тоже.

– А ты-то, Ёжик, что взялся погоду предсказывать?

– Чувствую.

– Ты всё, что чувствуешь, говоришь?

– Почти, – ответил я. Мне не хотелось говорить с Владиславом, потому что сидел он далеко, а у меня першило в горле.

Остров уже поворачивался к нам нужной стороной. Медленно подплывали небольшие деревянные мостки. А на берегу, метрах в ста от воды, поднимался дом. Как только я осознал, что вижу, я не смог выдохнуть.

Это, в общем-то, трудно было назвать домом. Это было существо. По крайней мере, растение. Нечто причудливое, деревянное, вырастающее из земли подобно кряжистому, могучему пню. Десятки узких вертикальных окон-бойниц были рассыпаны по стенам беспорядочно, как черные пятна по берёзе. Невозможно было сказать, сколько в доме этажей. Я не мог даже понять, какого он размера. Крыша, состоящая из огромного числа граней, расположенных самым фантастическим образом, была крыта листами блестящего оцинкованного железа. Дом смотрел на нас настороженно и хотел что-то сказать, но не успел.

– Ёжик! – сказал Владислав. – Ты собираешься вылезать?

Я выпрыгнул из лодки на причал. За мной последовали остальные.

– Ладно, дед Василий, – сказал Егошин. – Счастливо. Не забудь – в воскресенье, в два. Ну, можно чуть позже.

– Само собой, ребята. Спасибо. С Богом.

Он начал грести, разворачивая лодку, и поплыл за изгиб берега, поросшего плотным, высоким кустарником. А мы поднимались по тропинке, выложенной красным кирпичом.

– А тут ухожено, – удивилась Анна.

– Слежу, – отозвался Егошин. – Крышу покрыл, доски гнилые заменил, дорожку сделал. На прошлой неделе тоже приезжал – всё привёз, приготовил.

– Молодец, – сказал Владислав. – Купи медальку.

– Не понимаю, – сказала Анна. – Кто мог придумать такой проект?

Егошин пожал плечами.

– Сам точно не знаю. Конечно, это необычно, тем более в России.

Он вставил в скважину ключ, дважды повернул и открыл двустворчатую дверь, потом ещё одну. Мы оказались в огромном помещении, по стенам которого шла восходящей спиралью галерея, начинающаяся с лестницы в дальнем углу зала.

Внутри не было никакой специальной отделки – только лакированное дерево и медные подсвечники на четырёх бронзовых тумбах по углам. Слева, справа и впереди – проходы в соседние комнаты. Ещё несколько дверей на галерее.

– А душ здесь есть? – спросила Анна.

– Есть, – сказал Егошин. – Правда, холодный. Справа по коридору. Сначала крутите ручку минуты три, чтобы воду из скважины поднять, а потом всё, как обычно. Комнаты можете занимать какие хотите. Я, пожалуй, буду внизу. Постельное бельё там есть, на кроватях сложено. Можете пока отдыхать. Через пару часов займёмся костром.

– Сегодня? – удивился Владислав.

– Завтра дождь. Дед Василий не ошибается.

– Вроде нехорошо заранее праздновать, – сказала Анна.

– Ерунда это всё. Начнём сегодня, продолжим завтра. Пить-есть хватит.

Призыв отдохнуть был воспринят с полным пониманием, поэтому все решили для начала разбрестись по комнатам. Я пошёл вслед за Анной и Владиславом на галерею. Владислав остановился у первой же двери, Анна – у следующей, а я решил подняться повыше. Сделав виток вокруг зала, я оказался на высоте метров пяти, как раз над комнатой Анны. Открыл дверь и вошёл.

Комната была небольшой. Стены обиты рейками, покрыты лаком. В углу – деревянная кровать. В другом углу – ведро с песком. Рядом – то ли тумбочка, то ли комод с двустворчатой дверкой и выдвижным ящиком. На нём – подсвечник с тремя свечами. И всё, если не считать узкого высокого окна.

На кровати лежало стопкой постельное бельё, одеяла и полотенце. Я тут же занялся заправкой постели. Когда процесс был окончен, я разулся и лёг сверху, на покрывало. Я хотел просто немного поваляться, но скоро понял, что засыпаю.

Проснулся я от лёгкого стука в дверь. Вошла Анна.

– Ты что, спишь? – удивилась она.

– Уже нет.

– Извини. Курить до смерти хочется. Дай сигаретку, пожалуйста. Или две.

Я протянул ей новую пачку.

– Бери. У меня много.

– Значит, до завтрашнего утра к тебе не пристану.

Я сел на кровати. Анна была в белых шортах и футболке.

– Ты так много куришь? – спросил я.

– Пачки две в день.

Я покачал головой:

– Это плохо. Бросить не хочешь?

– Хочу. Поэтому и сигареты с собой не взяла. Терпения не хватает. Ну ладно. Спасибо, – она собиралась уйти.

– Постой, – сказал я. – Я хотел у тебя спросить…

– Что? Спрашивай.

– Это очень плохо, что у меня нет волос?

– Да нет. Мне, например, как-то всё равно. Конечно, без бровей лицо странно выглядит, но, в общем, дело привычки. Это всё, что ты хотел спросить?

– В шахматы не хочешь сыграть?

– Сейчас нет. Потом как-нибудь. А что ты тут валяешься? Сходил бы в душ.

– А, понятно. А то я смотрю – у тебя волосы мокрые.

– А ты что подумал?

– Не знаю. Я что-то здесь совсем плохо соображать стал.

– Это зря, – Анна вышла и закрыла дверь.

Я встал, подошёл к окну и открыл его. на улице было солнечно и тепло. Метрах в тридцати от дома горел костёр, около которого стояли Люся и Егошин.

– Обстановка ясна, – сказал я себе и решил, по совету Анны, пойти в душ. Взяв полотенце, мыло и сменную одежду, вышел из комнаты, спустился по лестнице вниз.

Слева от лестницы был вход в ещё одну комнату, где стоял стол, ещё несколько тумб с подсвечниками и ведро с песком. В углу находилась дверь в кладовку, которая была приоткрыта. Я пересёк комнату, прошёл небольшой Г-образный коридорчик и оказался у входа в душевую. Деревянная дверь, за ней – небольшая комната, из стены которой торчал металлический рычаг, похожий на ручку колодца, а рядом на стене – вешалка для одежды. Напротив – обычная кабинка душа, в потолке которой – большое матовое стекло.

Я зажёг свечу, покрутил рычаг – он вращался без особых усилий, разделся и вошёл в кабинку. Открыл кран.

Из душа потекла ледяная вода. Я выдержал под ней секунд десять, потом отпрыгнул, намылился и вошёл под душ ещё раз.

Несколько таких прыжков – и я оказался чистым и бодрым. Я оделся, потушил свечку и вернулся в свою комнату. Убрал старую одежду, полотенце повесил на спинку кровати и отправился гулять по дому.

Выше моей по галерее была только одна комната – такая же, как моя, но никем не занятая. Галерея заканчивалась небольшим балкончиком, нависавшим над холлом. Постояв на нем и не найдя ничего интересного, я спустился вниз. В зале справа оказалось всё то же самое, что и слева – то есть почти ничего, не считая прохода в кухню с большой печью. Поэтому я направился в центральный проход напротив входной двери. За ним оказалась лестница наверх. Она привела в зал, похожий на первые два – стол и четыре тумбы со свечами. За ним, однако, оказалась ещё одна комната – со стулом и письменным столом. Я выдвинул верхний ящик, но нашёл только несколько листов старой пожелтевшей бумаги. Справа от стола – дубовая дверь, в замке которой торчал ключ. Я отпёр замок и вошёл в комнату, заполненную от пола до потолка стеллажами книг. Я снял с полки одну из них – молитвенник. Другую – Библия. Странновато для защитника идей диалектического материализма. Вернув книги на место, я вышел из библиотеки в кабинет. Осталась всего одна дверь – по другую сторону стола. Я открыл её и оказался на балконе. Здесь, снаружи, дул приятный ветерок. Внизу раскинулась лужайка зелёной травы, за ней – группа деревьев, а чуть правее – вода. "Если зайти по воде за угол, – подумалось мне, – то можно увидеть домик деда Василия". В этот момент я услышал внизу голоса.

– Так-так, – говорила Анна. – И чем же ты это объяснишь?

– Ха-ха, – отвечал Владислав, – погодными условиями.

Где-то я уже встречал эту реплику. Скорее всего, Владислав книжек начитался.

– А теперь ты намного внимательнее и заботливее, – говорила Анна.

– А что, незаметно?

– Ой, Влад… – сказала Анна. – Как ты меня достал…

– В каком смысле?

– В каком хочешь.

Я вдруг безумно захотел туда, вниз. Сам не знаю, зачем. Я перебрался через точёные перила и, уцепившись за них, повис. А потом спрыгнул.

Анна и Владислав резко обернулись. Анна схватилась за сердце.

– Ой… Как ты меня напугал. Откуда ты взялся?

– Я это… упал, – соврал я.

– Откуда?

– Из би…блиотеки.

– Зачем?

– Не знаю.

– Все понятно. Влад, пошли.

И они двинулись вдоль стены дома, а я сел на корточки и смотрел им вслед. Я чувствовал себя полным идиотом. Посидев так минут пять, я немного пришёл в себя и отправился к костру. Около костра стоял стол, на котором лежали тарелки, помидоры и ещё что-то. Люся сидела у стола и нанизывала шашлык на шампуры. Егошин с лопатой выгребал угли из костра и ссыпал в мангал.

– Помощь нужна? – спросил я.

– Порежь помидоры. И хлеб тоже.

– Как?

– Ножом.

– Нет, я в смысле… кубиками или соломкой?

Егошин посмотрел на меня озадаченно.

– Нет, этими… ломтиками.

Я послушно взял ножик, присел на чурбачок возле стола и стал резать помидоры. Запах костра и вид спелых, сочных помидоров возбудил у меня аппетит. Я вспомнил, что не ел ничего с самого утра – как, впрочем, и остальные, так что пару долек я отправил себе в рот.

– Люсь, – сказал Егошин. – Ты крупные куски лучше разрезай. Не прожарится.

– Ага, – отозвалась Люся. – Я догадалась. Бери первые, – и она подала Егошину первую партию шампуров.

От домика в нашу сторону шли Анна и Владислав.

– Ну что? – спросил Владислав. – Жрать подано?

– Если хочешь, можешь брать сырой, – ответил Егошин. – Но лучше подождать минут двадцать. Принеси лучше из дома вино. Оно на комоде в моей комнате.

– Почему я? – спросил Владислав.

– Я принесу, – сказала Анна. – Что ещё надо?

– Рюмки.

– Хорошо, – она пошла к дому.

Владислав же присел возле мангала и стал нюхать дым:

– Ух… Пахнет-то как. А что, водки не будет?

– Почему? – удивился Егошин. – Будет.

– Эй! – крикнул Владислав вдогонку Анне. – И водку неси.

– Она в ведре с водой, – добавил Егошин. – У кровати.

Кусочки мяса, розовые и душистые от дыма и уксуса, постепенно сушились и подрумянивались на мангале. Я всё порезал и пересел поближе к шашлыку. Анна принесла три бутылки вина и две – водки, а также пять огромных рюмок, похожих скорее на стаканы. Егошин пошёл в дом за скамеечками, попросив меня махать, брызгать и переворачивать. Анна хлопнула себя по лбу и тоже направилась к дому.

– Ты куда? – спросил Владислав.

– Подарок надо принести.

– А, да.

– Аня, – сказал я, махая фанеркой над шашлыком и жмурясь от дыма, – ты не могла бы и мой принести?

– А где он?

– В моей комнате, в сумке. Сверху лежит.

– О'кей.

Вернувшись, Егошин взглянул на шашлыки и сделал вывод, что их можно употреблять в пищу.

– Ну так давайте начинать, – сказал Владислав.

– Сейчас, – ответил Егошин. – Анна подойдёт, и начнём.

Он расставил скамеечки вокруг стола, поменял шампуры на мангале на новые, а меня попросил открыть по одной бутылке вина и водки. Тем временем появилась Анна с большим пакетом, в контурах которого угадывались магнитола и что-то ещё.

– Ну что? – спросила Анна. – Кто будет речь держать?

– Вовка, – ответил Владислав.

– Почему?

– Как самый маленький.

С моей стороны возразить было нечего – я действительно был ниже всех присутствующих, включая даже Анну – у неё метр шестьдесят пять, а я на пару сантиметров ниже. Зато, правда, я весил сорок пять килограммов, а она, по её словам, сорок.

– Ну что же, – я кашлянул. – Мы все очень хотим тебя поздравить. Мы доказали это хотя бы тем, что терпеливо вынесли долгую дорогу сюда в соответствующих погодных условиях. Ты, Константин, очень хороший человек. Поэтому мы тебе желаем счастья, долгих лет жизни, достойного продолжения рода и.... чего ещё? Короче, с днём рождения! Вот тебе от Анны с Владиславом, – Анна достала из пакета магнитолу, – от меня, – я достал из того же пакета толстый альбом с картинами Сальвадора Дали, – и от Люси, – Люся вручила Константину кожаный бумажник. – Ну и, конечно, за это надо выпить.

– То есть за тебя, Константин, – уточнила Анна.

Разлили по первой. Чокнулись и выпили, а потом принялись за шашлык. Константин и Люся пили вино, Анна и я – водку, Владислав – тоже водку, но запивал водой, что, по моему мнению, было пижонством.

– А ничего шашлычок, – сказала Анна, вгрызаясь ослепительными зубами в поджаристое, сочное мясо.

– Берите то, что на столе, – сказал Константин. – Не стесняйтесь. Вот вилки.

На столе было много чего – красная рыба, бекон, помидоры, яблоки, лук. Впрочем, кроме помидоров, лука и шашлыка никто ничего не брал. Я обильно полил свой шампур кетчупом и больше ничего не хотел. Анна закусывала луком. Люся налегла на помидоры.

– Между первой и второй, – сказал я.

– Промежуток небольшой, – закончила Анна и пододвинула ко мне свою рюмку.

Я разлил и провозгласил традиционный тост за здоровье именинника. Все выпили и начали молча есть. Егошин вздохнул и попросил:

– Люся! Спой что-нибудь.

Люся вытащила откуда-то позади себя гитару и спросила:

– Что спеть?

– Что-нибудь романтическое, – сказал Егошин.

– И погромче, – сказал Владислав.

Анна пхнула его локтем в живот. Он закашлялся. Люся начала петь что-то про вечные снега. Владислав от скуки полез к Анне целоваться. Та вежливо отстранила его вилкой. Люся закончила первую песню и начала вторую – про геологов или что-то в этом роде. Я подумал и налил себе водки. Егошин смотрел Люсе в рот томными глазами. А может, так сквозь очки казалось. Люся допела. Егошин засуетился по поводу шампуров, лежащих на мангале. Анна посмотрела в небо и сказала:

– Странное место. Дом тоже странный. И тишина.

– Почему странное? – спросил Егошин. – По-моему, красивое.

– Да, – сказала Анна. – Хотя я в этом не очень разбираюсь. Но странное – точно. Видишь, как вода блестит?

– Нормально блестит, – сказал Егошин. – Как везде.

– Ну да, – сказала Анна. – Везде так не блестит.

Я взглянул сквозь ветви ближайшего куста на воду. Блеск был слегка матовым, как у алюминия. Никогда такого не видел.

– Чего тормозишь? – спросил Владислав. – Разливай.

Я разлил. Егошин взял свою рюмку и встал.

– Я хочу сказать. Люся! Я уже говорил тебе, что ты – самое ценное, что есть у меня в жизни, – Люся стала медленно, но верно краснеть. – Может быть, тебе покажется это слишком… ну…

– Не томи, – сказал Владислав. – Давай быстрей.

– Ну, то есть, может неожиданно и резко как-то, и не очень удобно при всех, но, если честно, я ради этого всё и затеял. Вот, – и он протянул Люсе небольшую красную коробочку.

Люся открыла крышку. Там лежали два золотых кольца.

– Ой, – сказала она почему-то, – и правда.

– Люся, – сказал Егошин дрожащим голосом. – Выходи за меня замуж.

– Ладно, – просто сказала Люся.

Это её "ладно" всех рассмешило, даже Константина.

– Ты согласна? – спросил он.

– Ну да.

Мы выпили.

– Горько! – заорал Владислав.

– Ты что кричишь? – отшатнулась от него Анна. – Не свадьба ведь.

– А мне горько, – сказал Владислав. – Горько!

Нам с Анной пришлось присоединиться. Люся и Егошин встали и от души поцеловались. Я жадно следил за их губами и ловил себя на мысли, что тоже хочу. Я тоже хочу предложить кому-то выйти замуж. Я тоже хочу кольца подарить. Я тоже хочу целоваться. Когда я вообще целовался последний раз? Не помню. Наверно, года четыре прошло…

– Что-то наш разливальщик уснул, – слегка недовольно сказала Анна. – За такое дело один раз мало выпить.

Я привычно взял в руки бутылку, но она оказалась пустой. Открыл вторую и разлил по рюмкам. Константин выложил на стол новые шампуры.

– Ну, – сказала Анна, – за вас с Люсей.

Произнося это, она почему-то покосилась на меня, и я, поскольку уже немного опьянел, стал думать, почему она пьёт за нас с Люсей. Потом до меня дошло, что имеется в виду Константин.

– А ты что всё молчишь? – спросил он. – Сидишь какой-то хмурый.

Тут меня понесло.

– А что? – спросил я. – Чего это мне быть весёлым? Вот у тебя, Костя, есть Люся. А у тебя, Люся, есть Костя. А у тебя, Анна, есть Владислав, а у Владислава – ты. Только у меня никого нет.

– Даже собаки, – добавил Владислав. – Ты выпей за Люсю-то.

Я выпил.

– А, – сказал я, – хоть пей, хоть не пей…

Вдруг до меня дошло, что это день рождения Константина.

– Извините, – сказал я. – Я не хотел. Просто вдруг накатило.

– Слушай, Вовка, – сказал Владислав. – А может, ты девушка?

– В каком смысле?

– Замаскированная. И волосы у тебя на ногах не растут, и вес… Чем докажешь, что ты не девушка?

– Влад, прекрати, – сказала Анна.

– Чем? – я задумался. – Голосом. Не бывает у девушек такого голоса.

– Голос, – сказал Владислав. – Это да. Это у тебя совсем. Скрипучий, как телега.

– Влад! – возмутилась Анна. – Иди спать.

– Не, – сказал Владислав. – Спать ещё рано. Мы ещё не все с тобой сделали.

– Что? – переспросила Анна. – Что ты хочешь сказать?

– Я к тебе приду вечером. Увидишь, что.

– Ой… – сказала Анна. – Только попробуй. Ну надо же так ужраться с пары рюмок…

Владислав и правда выглядел жутко пьяным.

– Извините, – сказал я. – Я на минутку. Сейчас вернусь.

Мне захотелось чуть-чуть размяться. Видимо, чтобы не стать таким, как Владислав. Я встал и пошёл по дорожке вдоль берега. Вода блестела странно. Как воробушек. Я подойду и посмотрю на своё отражение… Я вошёл в воду по колено, забыв, что я в одежде и в ботинках. Ругнулся по этому поводу, но не вышел. Отражалась в воде совершенно красная лысая рожа с большими ушами.

– Нет, ну какая же я девушка? – бормотал я. – Вы что, с ума сошли?

Я не удержался и упал в воду, лицом вниз. Вокруг меня опускался на дно встревоженный песок. Мне стало хорошо. "Вот, – думал я. – Не зря рыбы плавают в реке. Сверху свет падает мягче, нежнее, чем снаружи. Всё колышется, и вода обнимает, как родная…"

Меня схватили сзади за шею и воротник рубашки, а потом дёрнули вверх. Я встал на ноги, потряс головой и обернулся. Это была Анна.

– Блин, – сказала она. – Из-за тебя тоже вся вымокла. Ты что, топишься?

– Нет, – ответил я. – Я лежал просто. Там хорошо.

– Тьфу, – только и сказала Анна, а потом, махнув рукой, побрела к столу.

Я вышел из воды, стащил с себя рубашку и выжал.

– Володь! – позвал Константин. – Давай выпьем по последней и пойдём спать.

– Я не хочу спать, – отозвался я, надевая рубашку. – Я спал недавно.

– Ну, как хочешь.

Я взял ещё одну рюмку водки, залпом выпил и вдруг спросил:

– А почему это у тебя книжки все какие-то церковные? Больше нет ничего?

– Почему? – удивился Константин. – Не только церковные. Всякие есть.

Я сел на скамейку.

– Фу! – сказала Анна. С тебя же течёт всё.

– Ничего, – сказал Владислав. – Главное, чтоб песок не сыпался.

– Там исторического много есть, – продолжал Константин. – Дед всякие легенды собирал, предания. А под конец жизни, да, похоже, немного съехал и стал Библию читать. Собственно, только таким я его и помню. Придёт, говорит, час зверя. и свернётся небо, как свиток, и железная саранча разверзнется… Или не разверзнется? Не помню, как он говорил.

– Сейчас всё разверзнется, – сказал Владислав. – Водка кончилась.

– Почему кончилась? – удивился Константин. – ещё три бутылки. Сейчас принесу.

– Ему хватит, – показала Анна на Владислава.

– Ну, мы с Володей ещё выпьем, – сказал Егошин.

– И я, – добавила Анна.

Владислав попёрся с Люсей и Егошиным в дом, что-то доказывая по поводу своей трезвости.

– Спасибо, – сказал я Анне. – Я сегодня плохо соображаю. Мог бы и утонуть.

– Перепил, что ли? – спросила Анна.

– Вроде нет. Я только начал пьянеть, а тут ещё вода… Не знаю. На меня плохо действует это место.

– Здесь красиво.

– Да, ты говорила.

– Нет, это Костя. Я говорила – странно.

– Ты не сердишься?

– За что?

– Что я такой… беспомощный.

– Это твои проблемы. В принципе, со стороны это даже забавно.

Я вздохнул.

– Не обижайся, – сказала Анна. – Я люблю говорить всё, что думаю. Не придавай значения.

Она была совсем рядом. Я дотронулся до её спины ладонью.

– Не надо, – сказала она. – Мне сейчас хорошо. Я не хочу ощущение терять.

Я отнял руку.

– Что, интересно, завтра будем делать? – спросил я.

– Возможно, в шахматы играть, – ответила Анна. – Ты же говорил, завтра будет дождь.

Я кивнул. Подошли остальные. Егошин открыл принесённую бутылку водки и разлил себе, мне, Люсе, Анне и чуть-чуть Владиславу в ответ на его настойчивое "я трезвый".

– Ладно, – сказал Константин. – Давайте за нашу работу. За всех нас: за программистов, – он чокнулся со мной, – художников, – с Люсей, – сетевых администраторов, – он чокнулся с Анной, – и трезвое начальство, – Владислав, чокаясь, половину пролил, и издал нечто неприличное.

Анна вздохнула и залпом выпила. Она, бесспорно, оказалась самой стойкой. Она подумала и налила себе ещё… Люся сосредоточенно, медленно жевала жилистый кусок шашлыка, невидящими глазами глядя в стол. Егошин залил из кружки остатки костра. Анна закурила.

– Небо и правда серое, – сказала она. – Завтра, похоже, дождь. – Эй, ты, – она толкнула Владислава, который начал дремать, уронив голову на колени. – Тебя довести до койки или сам дойдёшь?

– Угу, – сказал Владислав.

– Значит, дойдёшь. Ну ладно, – она встала. – Спасибо, Костя. Я пойду спать. Всё было классно.

Она направилась к дому. Я помог Егошину с Люсей убрать со стола остатки еды и посуду, а потом тоже пошёл спать. Опьянение тянуло в постель. Я лёг, натянул одеяло, но понял, что не засну. Куча впечатлений плюс дневной сон плюс непривычная кровать. Лежал, глядя в темнеющий потолок. Лежал долго и почти ни о чём не думал. Представлялась Анна. Иногда мелькала ленивая мысль, что я и мечтать никогда не мог о том, чтобы вот так, как сегодня, сидеть с ней рядом и даже тонуть перед ней… Мысль была вялой, и заканчивать её было лень. По крыше, похоже, застучал дождь. Да, точно, теперь уже сильней. Хорошо, что я не открыл окно. По стеклу бегут косые следы капель. Темнеет.

Где-то внизу слышны шаги. Скрипнула дверь. Слышу голоса. Анна и Владислав. Слов разобрать не могу, но Анна говорит громче и резче… И вдруг – сильный хлопок. Я вскочил с кровати и выбежал в коридор. Перегнувшись через перила галереи, увидел, как Владислав быстрым шагом идёт из комнаты Анны к себе. Анна в ночной рубашке и с пистолетом в руке стоит на пороге.

– Что случилось? – крикнул снизу Егошин.

Он тоже вышел из комнаты и, стоя посреди холла, смотрел вверх.

– Приставал, – сказала Анна. – Я защищалась.

– Он цел? – спросил Егошин.

– Я в воздух стреляла. Для первого раза.

– Брось мне пистолет, – сказал Егошин.

– А если он ещё придёт?

– Крикни погромче, и мы с Вовкой дадим ему по морде. Дадим, Вовка?

– С удовольствием, – ответил я.

– Ладно, крикну, – сказала Анна. – А пистолет не дам. Он мне дорог. Мне его подарили.

– Ладно. Только не стреляй.

– Это от него зависит, – Анна зевнула. – Ну, спокойной ночи. Извините.

– Спокойной ночи.

И мы пошли спать. Остаток ночи прошёл без происшествий. Во всяком случае, я заснул и не просыпался до самого утра. А утром, едва я открыл глаза, я увидел в окне серое, почти чёрное, небо и беспросветную завесу дождя. Вода лилась по земле даже не ручьями, а сплошным потоком. Я встал, взглянул на часы, и, увидев, что уже около одиннадцати, решил зайти к Анне. Я постучался. Она сказала: "Да". Я вошёл и увидел её сидящей на стуле у раскрытого окна. Она курила.

– Доброе утро, – сказал я.

– Уже почти день, – сказала она. – Ты только встал?

– Да.

– Можешь позавтракать – там Егошин в печке сварил какую-то непотребную лапшу.

– Что-то не хочется, – сказал я. – Подожду обеда.

– Твоё дело.

Она снова была в джинсах и белой кофте.

– Ну как ты после вчерашнего? – спросил я.

– Сегодняшнего, – сказала Анна. – Он сейчас приходил извиняться.

– А ты?

– Хотела извинить. Но он начал хамить и договорился до того, что у него на меня есть какие-то права.

– Почему?

– Потому что он вроде как мужчина.

Я сел на край кровати:

– И что ты собираешься делать?

– Попросить у тебя ещё сигаретку. Что же ещё?

Я отдал ей почти полную пачку, которая у меня была с собой.

– Давай сыграем в шахматы, – предложил я.

– Нет настроения.

– Ты обещала.

– Я и сейчас обещаю – завтра обязательно сыграем.

Наступило молчание. Анна смотрела куда-то за окно, в дождь, сидя ко мне в пол-оборота, и курила. Наконец произнесла:

– Хотела поплакать, но не смогла. То ли разучилась совсем, то ли не из-за чего. Понятно, что с ним всё кончено. Хочется чем-то заменить то, что было.

Меня немного удивил поворот её речи, и я даже не нашёлся, что сказать.

– Честно говоря, Володя, ты мне нравишься, – сказала она. – Только я не советую тебе придавать этому значение. Я слишком практична. Мне нужен кто-то более надёжный. Слишком ты какой-то непутёвый. Надо же… чуть не утонул вчера.

– Понимаю, – сказал я.

– Ни черта ты не понимаешь, – сказала Анна.

– Я другое не понимаю, – я вздохнул. – Что вообще женщинам нужно от мужчин? Ну, наоборот – понятно…

В её глазах промелькнула озорная усмешка:

– И что же понятно?

– Ну, женщина – существо лёгкое, свободное, прекрасное. Хочется рядом с собой иметь что-то для души.

Анна рассмеялась.

– У нас, в общем, то же самое. Мужчина – тварь мерзкая, тупая и жестокая. Хочется немножко гадости в жизни, – она резко закончила фразу и наступила тягучая пауза. – Извини. Если ты не уйдёшь, я наговорю тебе ещё какой-нибудь ерунды. Лучше не надо.

– Ладно, – сказал я, вставая. – Только успокойся.

Я вышел и хотел пойти к себе, но почему-то свернул не в ту сторону и спустился вниз. Подумал, куда бы пойти дальше, но услышал голоса из центрального прохода, и направился туда. Поднялся по лестнице и уже понял, что разговаривают в кабинете. Действительно, за столом сидели Егошин с Люсей, вдвоём читающие огромную старую не то книгу, не то тетрадь.

– Привет, – сказал я. – Что это вы тут делаете?

– Привет, – отозвался Егошин. – Да вот, нашли одну интересную вещь.

– Что это?

– Это, в общем, тетрадь, куда мой дед записывал разные необычные легенды и поверья.

– Ну и что же интересного?

– А тут написано, как духов вызывать, – ответила Люся.

– Правда? – спросил я. – Где?

И мы вместе долго листали тетрадь и читали всякий бред, споря о том, имеет ли написанное в ней хоть каплю смысла.

– Чушь, – говорил я. – Зачем эти свечи, бормотания какие-то? И слово-то само дурацкое – Лапидус.

– Слушай, – говорил уже начинающий нервничать Егошин, – если мой дед записал, значит, был какой-то смысл.

– Он записал, потому что в жизни не слышал такой белиберды, – возразил я. – И хотел донести до потомков.

Егошин резко захлопнул тетрадь.

– Ладно, – сказал он. – Хватит. Я хочу это попробовать.

– Тогда я Анну позову, – сказал я. – А вы соберите подсвечники.

Через пару минут мы оказались в комнате справа от входа, перед коридором в душевую. Егошин расставил по полу полукругом тринадцать подсвечников, собранных по всему дому, и зажёг в них все свечи. Одну свечу поставил на стол. Затем мы расселись вокруг стола. Я напротив Анны, Егошин напротив Люси. Люся открыла тетрадь и начала читать:

– Как вызвать Лапидуса. Сначала расставляют свечи полукругом вокруг стола так, чтобы полукруг был обращён к глухой стене, и ближайшие к стене свечи были не далее, чем на пядь от неё.

– Так и есть, – сказал Егошин.

– Одну свечу ставят на стол. После этого выбирают одного человека, которого нужно запереть в отдельной комнате, где нет ни окон, ни дверей.

– Вот как раз кладовка, – кивнул Егошин. – Там пусто. Кто пойдёт? Может, ты, Вовка?

– Да ну, – сказал я. – Что мне там сидеть, в кладовке? Не верю я в эту ерунду.

В этот момент в дверях показался Владислав.

– Что это с вами? – спросил он. – Заговор, что ли, готовите?

– Нет, – ответила Люся. – Хотим Лапидуса вызвать.

– Кого?

– Пока непонятно, – сказал Егошин. – Хочешь помочь?

– Как?

– Надо посидеть немного в кладовке.

– Зачем?

– Ему бесполезно объяснять, – сказала Анна. – Он тупой.

– Я не тупой, – обиделся Владислав. – Ну, посижу, чего такого. И всё?

– Не знаю, – ответил Егошин. – Люсь, читай дальше.

– Этот человек должен оставить на столе какую-либо свою вещь, желательно для него ценную, – прочитала Люся.

– Что у тебя есть ценного, Влад? – спросил Егошин.

Владислав почесал в затылке.

– Не знаю. Часы вот есть швейцарские. Пожалуй, самое ценное.

– Давай их сюда.

– А вы что с ними делать будете?

– Пока не знаю.

Владислав снял часы и положил их на стол.

– Ну?

Люся продолжила:

– Этого человека запирают в комнате так, чтобы он не мог выйти из неё самостоятельно. Желательно, чтобы в комнате была полная темнота. Выбранный человек должен медленно, с расстановкой, не сбиваясь, считать от семисот шестидесяти одного до единицы. Тем временем…

– Ну, это уже не про меня, – сказал Владислав. – Запирайте.

Владислав вошёл в кладовку.

– Фу! – сказал он. – Воняет здесь чем-то. Крыса, что ли, сдохла? Ладно, давайте.

Мы закрыли дверь, заперли на шпингалет и придвинули к двери тумбу.

– Когда крикну, начинай считать, – сказал Егошин.

– Ага, – отозвался Владислав из-за двери.

А мы вернулись за стол. Атмосфера была слегка романтической – в комнате царил полумрак из-за мрачного серого неба и дождя за окном. Свечи освещали всё неровным, мерцающим красноватым светом. Мы сидели вокруг стола и, похоже, все слегка усмехались сами себе.

– Тем временем, – продолжила Люся, – нужно над свечой подержать кусочек мяса так, чтобы все сидящие за столом почувствовали запах.

– Блин, – сказал Егошин. – Забыл. Надо кусок шашлыка принести, – он встал из-за стола и вышел. Через некоторое время он вернулся с кусочком мяса и "Поляроидом".

– У тебя фотоаппарат есть? – удивилась Анна.

– Да, – ответил Егошин.

– А почему вчера не снимал?

– Я кассету забыл дома. А здесь всего один кадр.

– А сейчас чего притащил?

– Если будет что интересное, сниму.

– Не будет, – сказал я.

– Тогда наши глупые рожи сниму.

– Ну что, скоро там? – послышался голос Владислава.

– Сейчас, – ответил Егошин. – Люся, что там ещё?

– Всё, – сказала Люся. – Там дальше сказано, что все должны повторять заклинание семнадцать раз, постукивая по столу, а потом появится Лапидус.

– Эй! – крикнул Егошин. – Начинай считать.

– Начинаю, – отозвался Владислав.

– Слушайте, – сказал вдруг я. – Мне кажется, что-то мы не то делаем. Это же языческий обряд. Духов вызывать грех.

Анна рассмеялась. Егошин воткнул ножик в мясо и поднёс его к пламени свечи.

– Ты что, боишься? – спросил он.

– Нет, – ответил я. – Но как-то не по себе.

– Ты только что ни во что не верил.

– Я и сейчас не верю. Просто чувствую, что не надо всего этого делать.

– Странно, – сказал Егошин. – Не пойму я тебя. Читай заклинание, Люся. А все остальные повторяйте за ней и стучите.

– Судипал, Судипал, отпусти Лапидуса. Йендопсиерп, итсалв, то, юом, ушуд, тивабзи, гоб.

– Да это выговорить невозможно, – сказала Анна.

– Возможно, – сказал Егошин, – повторяйте.

– Судипал, Судипал, отпусти Лапидуса, – произнес я. – Как там дальше?

Люся повторила.

– Йендопсиерп, итсалв, то, юом, ушуд, тивабзи, гоб.

И все вместе со мной стали бубнить заклинание. Мясо стало обугливаться и темнеть снизу. Егошин поворачивал нож над пламенем, и я видел, как на поверхности мяса закипел сок. Слабый запах горелой плоти коснулся моего носа.

– Ушуд, тивабзи, гоб, – повторял я, стуча по крышке стола.

– Ушуд, тивабзи, гоб, – повторяла Анна.

Я смотрел на её губы. Они шевелились так изящно и сладостно, что в моих висках застучала кровь.

– Судипал, Судипал, отпусти Лапидуса, – говорила Люся.

Кусочек мяса подрумянился и слегка подсох.

– Йендопсиерп, итсалв, то, – повторял я.

Маленький, бледный кулачок Анны выстукивал ритм заклинания синхронно с моим. Она тоже смотрела на меня, и этот взгляд был необычен. Она проговаривала слова с нескрываемым азартом. В этот момент она была похожа на колдунью.

– Юом, ушуд, тивабзи, гоб, – эти слова упруго выскакивали из её губ и терялись в воздухе.

– Всё, – сказал вдруг Егошин. – Хватит. Уже семнадцать раз.

Наступила тишина. Все огляделись. Ничего особенного. Только яркое пламя свечей, полумрак за окном и запах горелого мяса.

– Я же говорил, что всё это ерунда, – сказал я немного неуверенно.

– Тихо, – Анна подняла вверх палец и прислушалась. – Что-то происходит.

Это был скрип. Похоже было, что дом ожил и решил немного размять половицы. Должно быть, на улице поднялся ветер и где-то слегка поскрипывает доска… Но тут к ритмичному скрипу добавился ещё один звук – неясный, напоминающий то ли храп, то ли рычание.

– Мама, – сказала Люся. – Мне страшно.

– Спокойно, – прошептала Анна. – Это где-то там.

Она показала на стену за спиной Егошина – ту, к которой был обращён своей внутренней стороной полукруг огней.

В тот же миг из центра этой стены стало выползать нечто похожее на дым. Нет, это был не дым. Постепенно сгусток проступал в воздухе всё яснее и увеличивался, превращаясь в тёмную, полупрозрачную фигуру.

Я чувствовал, как рядом со мной дрожит рука Люси. Я схватил её за запястье – просто потому, что сам нервничал. Фигура сделала шаг вперёд. Она была не вполне отчётливой, словно и вправду состояла из клубов дыма или чёрной пыли, но её рост был огромным – метра два или больше. Это был зверь, вставший на задние лапы. Тело и морду покрывала густая шерсть, скрывавшая даже глаза, если они у него были. Со своего места я ясно видел только выпуклый чёрный нос, на котором шевелились ноздри… Я чувствовал, что надо что-то делать, н не знал, что.

– Может, убежим? – прошептал я.

Лапидус, похоже, услышал шум и обратил морду ко мне.

– Лучше не шевелитесь, – прошипела Анна.

Она, пожалуй, была права. Если бы мы попробовали убежать, он настиг бы нас в два счёта. Кто-то, возможно, смог бы остаться цел, но что было у Лапидуса на уме? И был ли у него ум?

Лапидус раскрыл пасть и издал рычание. Он сделал ещё один шаг и стал шарить в воздухе лапой, точно искал что-то на ощупь.

Я заметил, что Егошин держит в руках фотоаппарат. Надо было остановить его, но оказалось поздно. Щелчок и яркая вспышка. Лапидус отшатнулся и взревел. После этого стал яростно махать левой лапой, правой прикрывая морду. Он приблизился и, внезапно наклонившись, вцепился Егошину в ногу. Константин вскрикнул и вскочил со стула. Опрокинулся один из подсвечников. Лапидус отпустил Егошина и опёрся правой лапой на стол, тяжело сопя.

– Что тебе надо?! – вдруг выкрикнула Люся. – Это? Это?! На, бери! Убирайся!

Она подтолкнула к Лапидусу обгоревшее мясо и тетрадь. Лапидус повернул к ней морду и прорычал, словно пытаясь ответить. Затем левой лапой провёл по столу и нащупал часы. Его когти сжались, стиснув браслет.

В ту же секунду Лапидус издал громкий рёв и стал медленно подниматься вверх, покачиваясь в воздухе. Он, словно дым, начал деформироваться и утекать сквозь щели потолка. Через пару секунд от него не осталось никакого следа.

– Теперь веришь? – спросил Егошин.

Я молчал.

– Чтоб я ещё согласилась духов вызывать… – пробормотала Анна. – Ни за что, – она повернулась к Егошину. – Ты зачем вылез со своим фотоаппаратом?

– Зато у нас снимок духа есть, – сказал он. – Сейчас проявится. А, чёрт, – он сел на стул и приподнял правую штанину. Нога ниже колена была изодрана когтями и словно обожжена. Чуть-чуть сочилась кровь.

– Надо перевязать, – сказала Люся. – Больно?

– Немножко, – ответил Егошин.

В это момент я взглянул на Анну. Она сидела спокойно, но вдруг лицо её вытянулось, изобразив испуг. Я не сразу понял причину. Анна вскочила и быстро пошла к кладовке. Действительно, было странно, что Владислав не подавал звука.

Мы поспешили за ней. Егошин схватил и взял с собой упавший подсвечник. Анна отпихнула в сторону тумбу, я открыл шпингалет и распахнул дверь.

Владислава внутри не было. На стенах поблёскивала разбрызганная кровь. На полу валялся побагровевший обрывок рубашки. До меня начал доходить смысл происшедшего. Владислав стал приманкой. Мы просто принесли его в жертву. Похоже, это понял не только я. Анна обернулась. В её глазах блестела ярость.

– Ну? – спросила она. – Кто из вас это придумал?

Она презрительно оглядела всех и пошла прочь, в центральный зал. Люся зарыдала. Егошин обнял её и повёл к столу. Я закрыл дверь кладовки и прислонился к стене. Я чувствовал, как кровь отливает от головы, и понял, что могу упасть в обморок. Поэтому я опустился на пол и задышал чаще. Происшедшее казалось настолько нереальным, что я никак не мог до конца осознать – Владислава больше нет. Нет больше его дурацких шуточек, нет его похоти, нет моей ненависти к нему и его громадной зарплаты. Меня пронзила тоска по всему этому, и я мог бы, пожалуй, заплакать, как это делала Люся, но услышал голос Егошина:

– Володь! Принеси, пожалуйста, бинт. И… водки, что ли. Где-то у меня.

Я, пошатываясь, встал и пошёл в зал. Завернул в комнату Егошина, порылся в ящике и нашёл бинт. Водка стояла возле кровати. Выйдя из комнаты, почувствовал, что хочу зайти к Анне, но не решился – знал, что она набросится на меня, упрекая в смерти Влада. Пусть лучше побудет одна.

По пути мне навстречу попалась все ещё всхлипывающая Люся. Я подошёл к Егошину и отдал ему бинт. Он закатал штанину:

– Полей.

Я открыл бутылку и плеснул немного водки на рану. Егошин стиснул зубы и потряс ногой, а потом начал забинтовывать её.

– Ну кто мог знать? – пробормотал он. – Кто?

– Успокойся, – сказал я. – Никто тебя ни в чём не обвиняет.

– Дай бутылку.

Он взял у меня водку и сделал несколько глотков из горлышка, потом вернул мне. Я тоже немного выпил. Обжигало рот и хотелось закусить. Он затянул узел на повязке и опустил штанину.

– Что же теперь делать? – спросил он.

– Что ты имеешь в виду?

– Не пришьют ли нам убийство?

– Да нет… – усомнился я. – Тела же нет. Да и столько свидетелей.

– Да кто нам поверит про этого Лапидуса?

– А фотография? – вспомнил я.

Егошин взял со стола небольшой снимок, уже окончательно проявившийся. Лапидус был виден на нём, но, в общем-то, это могло быть что угодно – он выглядел как тёмное пятно.

– Очень похоже на дефект бумаги, – сказал Егошин.

Мне пришлось согласиться. Он отхлебнул из бутылки ещё.

– Слушай, – сказал он. – А что если нам его поймать?

– Кого?

– Лапидуса, – Егошин смотрел на меня в упор и молчал.

– Как?

– Вызвать ещё раз, а потом запереть где-нибудь или сетью накрыть…

– Какая сеть? – его наивность меня возмутила. – Он же дух. Он же сквозь стены проходит. Ты сам видел.

– Да, правда… – Егошин немного расстроился. – А с другой стороны – какой же он дух, если он меня поцарапал? Может быть, его можно убить?

– Убить духа? Да ты что, с ума сошёл?

– А что? Может быть, его можно пристрелить. Ну, хотя бы серебряной пулей. Или сжечь.

– Не думаю, – я выпил ещё. – Брось это. Ничего не выйдет. Он же дух. Нечистая сила. У него тела нет.

– Стоп. Ты говоришь – нечистая сила. Может быть, он боится креста, или святой воды, или молитв каких-нибудь?

С моей точки зрения, это была более здравая мысль.

– Ну… может быть, – сказал я. – Но где взять святую воду?

– У меня есть распятие. Вообще, крест можно из чего угодно сделать. Да хотя бы просто его перекрестить – а вдруг получится?

– А вдруг нет?

– Вовка, – примирительно сказал Егошин. – Ну давай попробуем.

Я согласился. Егошин в ту же секунду сбегал за распятием. Мы зажгли пару потухших свечей.

– А кто пойдёт в кладовку? – спросил я.

– Может, это не обязательно? – предположил Егошин. – Мы увидим, что он там появится. Просто откроем дверь.

– Ну давай, – это было для меня облегчением. После того, что случилось, я не хотел идти в тёмную кладовку. Тем более что она была залита ещё совсем свежей кровью Влада. Егошин снова поднёс мясо к пламени свечи, и мы начали читать заклинание.

– Судипал, Судипал, отпусти Лапидуса, – говорил я, постукивая по столу.

– Йендопсиерп, итсалв, то, – говорил Егошин.

– Юом, ушуд, тивабзи, гоб, – говорил я.

И так семнадцать раз.

– Не выходит, – подвёл итог Егошин. – Что-то не так. Наверно, нужна жертва.

– Я не пойду, – сказал я.

– Я и не предлагаю, – вздохнул Егошин.

– И что будем делать?

– Наверно, я пойду полежу. Нога болит.

И он ушёл. Я некоторое время сидел за столом, потом заглянул в кладовку. С удивлением обнаружил, что кровь со стен исчезла – штукатурка была чистой. То ли улетучилась, то ли впиталась. Странно.

Потушив свечи и прихватив остаток водки, я направился к себе. По дороге остановился у двери Анны. Немного помедлил, раздумывая. Потом постучал.

– Да, – ответила она.

Я вошёл и увидел её в той же позе, что и утром. Она, как всегда, курила.

– Ну как ты? – спросил я.

Она не ответила.

– Ты что, пил? – спросила она после некоторого молчания.

– Да.

– Дай мне.

Я дал бутылку. Она секунд на десять приложилась к горлышку.

– Спасибо.

Она помолчала ещё. Я сел на кровать. Анна отвернулась от окна, и её колени оказались рядом с моими.

– Представь себе такую ситуация, – сказала она. – Мужчина любит женщину, а она его – нет. Он из-за этого вешается. Разве это правильно?

– Неправильно, – ответил я. – Зачем вешаться?

– Да я не об этом. А если кого-то казнили за изнасилование, то это как?

– За изнасилование не казнят. Насколько я помню, в худшем случае 15 лет. Статья 131.

– Ну, чёрт с ним, пусть не казнят, я же не о том…

– А о чём? Я не понимаю.

– Ну как тебе сказать… если для мужчины это так важно, что дороже жизни, то имеет ли право женщина ему отказать?

– А почему нет? Она же не обязана делать то, что не хочет.

– При чём тут обязанность? Что не обязана, ясно. Правильно это или нет – из-за своего желания или нежелания у кого-то жизнь отнимать. Ну, или хотя бы сильно портить…

– Знаешь, – сказал я. – Я не большой специалист по этой части, но, по-моему, ты перегибаешь палку. Если кто-то повесился из-за женщины, это его личное дело. Конечно, пожалеть можно или ещё как-то помочь, но не замуж же за него выходить, если он такой псих.

– Нет, – сказала Анна. – Это всё как-то не совсем так. Видно, словами этого не объяснить. Мне кажется, у женщины есть сила, которой она не имеет права так жестоко пользоваться…

– Ерунда какая-то, – сказал я. – С чего ты вообще стала об этом думать?

Анна вздохнула.

– Как тебе сказать… Мне кажется, если бы я не поссорилась с Владом, он бы не погиб.

– Ты что? Никто не знал, что так выйдет. При чём тут ты?

– Я желала ему зла. Это как-то материализуется. Я не имела права желать ему зла.

– Успокойся, – сказал я.

– Нет, как всё раньше было просто, – продолжала Анна. – Мужчина брал женщину, и её не спрашивал. Или замуж выдавали по воле родителей. А из-за этой свободы выбора мужчины дохнут…

– Анна! – не выдержал я. – Ты что несёшь? Нет, ты себя со стороны послушай – это же чёрт знает что!

– Извини. Давай не будем на эту тему. Просто плакать не могу, и хоть словами хочется всё излить.

– Это понятно.

Мы долго молчали. Я смотрел на неё, а она – на меня.

– Анна, – сказал я вдруг. – Давай поженимся.

Она слабо улыбнулась:

– Хочешь воспользоваться случаем? Думаешь, я посчитаю, что тебе нельзя отказать?

– Нет. Просто захотелось сказать, и я сказал.

– Знаешь, я не хочу сейчас об этом думать. Слишком близко его смерть. А если б я сказала "нет", ты бы повесился?

– Нет. Я бы отравился.

– Серьёзно? – она нахмурилась.

– Шучу. Извини. Нет, не повесился бы. Я бы не оставил надежду. В конце концов, люди меняются. Я могу измениться, ты тоже. Сегодня "нет", а завтра, может быть, "да".

– Не сердишься? – спросила она.

– Нет. За что?

Она пожала плечами. Потом посмотрела за окно.

– Всё дождь, дождь. Вечный дождь. Кстати, вода поднимается. Заметил?

– Нет.

– Вон, уже мостки затопило.

– Странно, – сказал я. – Это же водохранилище. Обычно воду на плотине спускают.

– Может, не успели ещё. Ладно, Володь. Я побуду немного одна, о'кей?

– О'кей.

– Оставь, пожалуйста, бутылку. Может, всё-таки удастся немного поплакать.

– Желаю успехов.

Я вышел. Сходил на кухню. Нашёл в печке кастрюльку с остатками лапши и поел. Потом вышел на крыльцо. Сел на ступеньку под козырьком и долго смотрел на дождь. Я никогда не видел столько дождя. С неба лились непрерывные струи, и так густо, что сквозь них почти не было видно другого берега. Вода буквально бурлила. Всё вокруг превратилось в жидкую грязь. Всё выглядело промокшим, жалким и беспомощным перед этим дождём.

Я вошёл в дом и направился к Егошину. Они с Люсей сидели и снова изучали старую тетрадь.

– Мы поняли, что значит заклинание, – сказала Люся. – Это надо читать задом наперёд: "Бог избавит душу мою от преисподней".

– Только это неважно, – сказал Егошин. – Потому что больше тут про Лапидуса ничего нет. Как с ним справиться, неясно. Даже непонятно, кто он такой вообще.

– Да Бог с ним, – сказал я. – Оставьте его в покое. Главное, что это прошло. Влада жалко, конечно, но слава Богу, что все остальные целы.

– Не то чтобы целы… – сказал Егошин и снова обнажил свою правую ногу.

Рана увеличивалась – она теперь простиралась от колена до середины голени – и почернела, словно обуглившись. Собственно, это даже была не рана – скорее засохший шрам. Но он рос, углублялся и жил своей собственной жизнью.

– Болит? – спросил я.

– А то нет. С каждой минутой всё сильнее.

– Ходить можешь?

– Пока могу. Кто знает, что случится до завтра?

– А бинт зачем снял?

– А какой с него толк?

Люся глядела на него сострадающим взглядом. Я вздохнул и ушёл. Остаток дня я провёл в своей комнате, лёжа на кровати. Сначала думал о чём-то, потом ни о чём, а потом и вовсе заснул.

Ночью мне снился долгий и нудный сон, из которого я запомнил только одну картину – Влад целует Анну, а потом показывает мне язык. Проснувшись, я не мог понять, утро или вечер. Ничего не изменилось. За окном лил дождь. Тучи стали ещё гуще. И вода поднялась выше, уже подбираясь к месту нашего прошедшего шашлыка.

Сразу пошёл к Егошину. Люся была у него. Константин лежал в постели с закрытыми глазами, бледный, как подушка.

– Как он? – спросил я.

– Температура большая, – прошептала Люся.

Я осторожно потрогал его лоб. Горячий, как чайник.

– А нога?

Люся махнула рукой:

– Смотреть страшно.

Константин открыл глаза и пошевелился.

– Ты, Вовка? Сколько времени?

– Почти двенадцать.

– Скоро дед Василий приплывёт. Там дождь.

– Да.

– Плохо. Но ничего. Должен приплыть. Обещал. Вы это… – он перевёл дух, – посматривайте в окно.

– Конечно.

Он снова закрыл глаза и, казалось, отключился. Я взглянул на Люсю. Её глаза были красными.

– Не плачь, – сказал я. – Всё будет нормально. Скоро доберёмся до больницы.

Она кивнула, прикусив губу. Я направился к Анне. Анна стояла посреди комнаты и, едва увидев меня, выплеснула:

– Ну слава Богу, ты пришёл! Я курить хочу – умираю. Дай сигарету.

Я распечатал последнюю пачку и протянул ей, оставив себе две сигареты.

– Спасибо, – она закурила, выпустив огромное кольцо дыма. – Ты у Егошина был?

– Да.

– Я только сегодня узнала. Кошмар.

– Ты ела что-нибудь?

– Нет. Всем как-то не до этого. Кстати, у меня печенье есть. Совсем забыла. На.

Она вынула из рюкзака длинную пачку печенья, открыла и положила на кровать. Я взял одну штучку.

– Почти не спала, – сказала Анна. – Снилась всякая мерзость.

– О чём?

– О Лапидусе. Он за мной гонялся и хотел съесть. До сих пор в себя прийти не могу.

– Это понятно. Не каждому приходиться такое увидеть.

– Да, – сказала Анна. – В каком-то смысле, нам повезло. Ну, где твои шахматы? Тащи.

– Будешь играть?

– Я же обещала. И потом, отвлечься надо.

– Хорошо. Сейчас.

Я сходил за шахматами. Тем временем Анна собрала волосы в пушистый хвост.

– Кто белыми? – спросил я.

– Ты. В прошлый раз я была.

И мы начали играть, параллельно пожирая печенье. Со стороны можно было подумать, что у нас всё в порядке и ничего не произошло. Но это было не так.

– Тебе не приходила в голову мысль убить Лапидуса? – спросила Анна, съев мою пешку.

– Приходила. Но не мне, – ответил я, съев её пешку.

– А кому?

– Егошину. Мы пробовали вызвать его ещё раз. Не получилось.

– Почему?

– Нужна жертва.

Она подняла голову и посмотрела на меня холодным взглядом.

– Извини, – сказал я.

– За что?

– Мне показалось, я напомнил тебе о Владе.

– Тебе показалось. Я думала совсем не об этом.

– А о чём?

– Теперь уже не важно. Не тормози, твой ход.

– А, да.

Шло время. Печенье кончилось. Рядом с Анной я чувствовал себя хорошо. Я обычно очень долго схожусь с людьми, но сейчас Анна была для меня своей, как сестра или мать. Я мог сказать ей что угодно, и выслушать от неё любые слова. Я не стеснялся её, как стеснялся практически всех женщин. Я чувствовал, что она – мой друг. Это произошло как-то слишком быстро для меня.

– Мат, – сказал я.

– Ты делаешь успехи, – рассмеялась Анна. – Сколько времени?

– Полвторого.

– Тогда пора собираться.

– Ты говоришь так, будто есть что собирать.

– И то правда.

Мы сложили шахматы в коробочку, и я зашёл к себе. Побросал всё в сумку и выглянул в окно. Лодки пока не видно, по крайней мере с этой точки. Правда, дождь немного приутих. Не знаю, правда, уместно ли здесь это слово. Был ливень из ряда вон выходящий, а теперь просто ливень. Я взял сумку и вернулся в комнату Анны.

– Ты готова?

– Да. Кажется, весь этот кошмар скоро кончится.

– Анна, – сказал я. – Я хочу задать тебе один важный вопрос. Что мы скажем потом?

– Кому? О чём?

– О том, что случилось. С Владом.

– Может, не надо сейчас…

– Надо.

Она села, положила свой рюкзак рядом и долго смотрела на свои руки.

– Здесь следы какие-то остались?

– От него?

– Да.

– Только какие-то вещи в комнате.

– Их надо забрать. И никто ничего не узнает.

– Почему?

– Иначе у нас жизни не станет. Или запутаемся в показаниях, или в психушку попадём. Никто ведь не знает, что он был с нами. Даже пригласил его Егошин через меня. Скажу, что не позвала.

– Не жестоко ли это?

– Мне так не кажется. Пропал – какая разница, как? У него даже родственников близких нет. И потом – разве ты знаешь, что с ним случилось?

– Знаю. Лапидус его убил.

– Знаешь? А тело ты видел? Слушай, извини, я начинаю нервничать. Давай больше не будем. Если хочешь, посоветуйся с остальными.

– Это само собой. Может, пойдём к ним?

– Пошли. Наверно, уже почти два.

Мы спустились по лестнице и зашли к Егошину. Он полулежал на кровати одетый, но был по-прежнему бледен и явно плохо себя чувствовал. Рядом, как и прежде, сидела Люся. Мы поставили в угол свои сумки с вещами.

– Мы готовы, – сказала Анна.

– Мы тоже, – сказал Егошин. – Скорей бы он приплыл. Говорил, что может задержаться.

– Ты как? – спросил я.

– Лучше. Кажется, температура спала. Нога только ноет очень.

– Ладно. Мы тут говорили с Анной насчёт Влада.

– И что решили?

– Она предлагает сделать вид, что его с нами не было.

Егошин немного помолчал.

– Не выйдет. Дед его видел. Ну, ничего, что-нибудь придумаем. Сейчас мне всё равно.

Он откинулся на спину и закрыл глаза. Чувствовалось, что он тяжело переносит боль. "Ничего, ничего, – думали все. – Ещё немного, и всё это кончится". Я ощущал эту мысль во всех взглядах, лицах, словах. Лапидус всё ещё держал нас всех в страхе, который мы не хотели показать. У меня на руке пикнули часы – два.

– Может, пойдём опять ко мне? – предложила Анна. – Сыграем ещё.

– Сейчас лодка приплывёт. Не успеем.

– Ну хоть начнём. Тут-то что сидеть?

Я вытащил шахматы, и мы пошли к Анне. Расставили и стали играть. Анна сделала ход. Я сделал ход. Снова Анна. Опять я…

– Так конь не ходит, – усмехнулся я.

– Извини, – сказала Анна. – Я нервничаю.

Она закурила очередную сигарету. Я тоже. Мы продолжили игру. На этот раз играли рассеянно и по очереди зевали фигуры. В конце концов получилось, что у Анны король и ладья, а у меня только король.

– Ладно, – сказала Анна. – не хочу доигрывать. И так понятно, что тебе мат.

– Что значит "понятно"? Поставь.

– Ты что, не знаешь, как я играю?

– Знаю. Поставь.

Анна недовольно хмыкнула:

– Ну ладно.

Через три хода она поставила мне мат и показала язык. Точь-в-точь как Влад в моем сне, только язык другой.

– Сколько времени? – спросила Анна.

– Три двадцать, – ответил я и сам ужаснулся этому ответу. – Похоже, что-то случилось.

– Похоже, мы не успеем на автобус, – сказала Анна. – По меньшей мере.

Мы направились к Егошину. Он лежал на спине так же, как и полтора часа назад.

– Покажи ногу, – сказал я.

Он приподнялся и, морщась, закатал штанину. Всё от колена до щиколотки почернело. Шрам стал глубоким, сантиметров пять – до самой кости. Из него сочилась серая мутная слизь.

– Ждать нельзя, – сказал я. – Кто-нибудь умеет хорошо плавать? Просто я сам, пожалуй, и ста метров не проплыву.

– Я умею, – сказал Егошин и громко захохотал.

– Я не умею, – сказала Анна. – Совсем.

– Я была чемпионкой Молдавии среди юниоров, – сказала Люся.

Егошин прекратил смеяться:

– Ты не поплывёшь.

– Константин, – сказал я. – У нас нет времени.

– А я сказал, она не поплывёт! – закричал Егошин, после чего простонал и снова лёг на спину. – Вода… холодная… – пробормотал он. – Я её не пущу.

– Я смогу, – сказал Люся. – Здесь не очень далеко. И с судорогами я знаю, как бороться. Если что.

– Я тебя не пущу, -повторил Егошин. – Дед должен приплыть. Он обещал.

– Костя, – сказал я. – Уже полчетвёртого. Автобус в пять. Мы на него уже опоздали. Значит, что-то случилось. Люсе надо доплыть только в ту сторону, найти деда или хотя бы лодку и приплыть на ней сюда.

– Если ты такой умный, – сказал Егошин, – то сам и плыви.

– Костя, – сказала Анна, – Володя прав. Нужно что-то делать. Больше ничего не придумаешь.

Егошин закрыл глаза и, кажется, задумался. Потом сказал:

– Хорошо. Если до четырёх лодки не будет, я согласен. Он должен приплыть!

Наступило долгое молчание. Егошин тяжело дышал и почти не шевелился. Анна стояла, прислонившись к комоду, я – около окна. Люся сидела на стуле. Потом взяла свою сумку и вышла. Через пару минут вернулась в закрытом купальнике, босая. Поставила сумку у кровати.

– Костя, – сказала она. – Я поплыву. Уже почти четыре. Чего ждать?

Он открыл глаза.

– Наклонись ко мне.

Он поцеловал её в губы. Его глаза были влажными.

– Будь осторожна. Пожалуйста.

– Всё будет нормально, – Люся провела рукой по его волосам и вышла.

Я последовал за ней. Мы спустились. Вышли на улицу.

– Дождик вроде не сильный, – сказала она. – Я быстро доплыву. Часа не пройдёт, как вернусь.

– Ты молодец. Держись.

Мы вышли под дождь. Люся ступала по грязи опасливо и немного брезгливо. Она вошла по пояс в воду, обернулась и улыбнулась мне:

– Я быстро.

– Счастливого пути.

Она оттолкнулась ногами и быстро поплыла вперёд кролем. "Она действительно хорошо плавает", – подумал я. – "Всё будет в порядке". И всё-таки смотрел ей вслед до тех пор, пока среди волн и ряби можно было разглядеть красный купальник…

Я вернулся в дом. Егошин лежал на спине, глядя в потолок и стучал себя по лбу тыльной стороной запястья. Анна сидела на стуле.

– Может, ещё сыграем? – предложил я.

– Нет. Я больше не хочу, – Анна встала и подошла к окну.

– Дождь всё реже, – сказала она. – Похоже, завтра будет ясно. Что скажешь, Володя? Ты вроде это чувствуешь.

– Не могу сказать, – ответил я. – Пока не пойму.

Шло время. Ожидание было невыносимым. Я стал ходить взад-вперёд по комнате.

– Перестань, – сказала Анна. – Раздражаешь.

Тогда я вышел и отправился к себе. Лёг на кровать, сбросив ботинки. Хотелось есть. Я закрыл глаза и стал читать про себя стихи. Довольно быстро я впал в полусон, и мне стали мерещиться причудливые образы. Горящие дома, голые женщины с отвратительными лицами, лодки и Лапидус. Он шёл ко мне. Подходил всё ближе, протягивал ко мне лапу и рассыпался в воздухе. Проснулся я от того, что начал мёрзнуть. Окно было открыто. За окном тучи, но дождя нет. Я встал. На часах – семь! Я метнулся к Егошину. Тот лежал и не шевелился.

– Люся не вернулась? – испуганно спросил я.

Он открыл глаза и посмотрел на меня со злобой.

– Это ты! – крикнул он. – Это ты послал её туда! Ты убил её, понимаешь?

Он схватил с комода свои очки и швырнул в меня. Я поймал их. Тогда он метнул в мою сторону нож. Я отпрыгнул. Положил очки назад, на комод, и быстро вышел, стараясь не смотреть на Егошина.

– Боже мой, Боже мой, – бормотал я. – Что же это? Что творится?

В боковой комнате, где вызывали Лапидуса, я увидел Анну. Рядом с ней стояла последняя бутылка водки. Полупустая. Анна оторвала голову от стола:

– У тебя сигаретки нет?

– Нет. Кончились.

– Чёрт. Всё кончилось. И мы тоже скоро кончимся.

– О чём ты?

– Влад кончился, – она загнула палец. – Люся кончилась, – она загнула второй. – Егошин кончается, – она загнула третий. – А это, – она показала два оставшихся пальца, – мы с тобой. Тоже люди конченые.

– Ты много выпила, – сказал я. – Не надо больше.

– Я больше и не хочу. Какой смысл? Даже наоборот, протрезветь хочу. Я пойду в душ, а? Можно?

– Иди. Только осторожнее.

– Не боись. Я кончусь последней, – она засмеялась, и мне стало немного страшно.

Анна встала и, покачиваясь, пошла по коридору в душевую. Я отхлебнул глоток водки и вышел на улицу. Снова сел на крыльцо и стал смотреть на воду. Поверхность была гладкой, как зеркало, и блестела своим странным металлическим блеском.

Мне захотелось снова войти в воду, упасть лицом вниз и смотреть, как опускается на дно песок вокруг меня… Но я этого не сделал. Мне стало всё равно. Я зашёл в дом, поднялся к себе, разделся и лёг спать.

Внезапный стук заставил меня проснуться и вздрогнуть. Похоже, закрылась дверь.

– Кто здесь? – спросил я.

Мне не ответили. Было темно. Я приподнялся и вгляделся во мрак. Кто-то двигался по комнате в мою сторону. Я нащупал зажигалку и зажёг свечу возле изголовья. Это была Анна, совершенно обнажённая. Она часто дышала, и груди поднимались и опускались, подрагивая. Кожа в свете свечи казалась немного оранжевой, восковой.

– Я тебе нравлюсь? – спросила Анна.

– Да, – ответил я.

Она подсела ко мне на кровать. Я почувствовал пробежавшее по телу возбуждение.

– Хочешь меня? – спросила Анна.

– Да.

Я обхватил рукой её плечи и попытался наклонить к себе, чтобы поцеловать. В ту же секунду я почувствовал меж рёбер что-то твёрдое.

– Извини, пока нельзя, – сказала она. – Мне от тебя нужна одна услуга.

Я отодвинул рукой дуло револьвера.

– Не пугай, – сказал я. – Этого я не боюсь. Чего ты хочешь?

– Вызвать Лапидуса ещё раз. Мне нужно, чтобы кто-нибудь был в кладовке.

Я засмеялся:

– Анна! Это глупо? Ты хоть сама понимаешь?

– Понимаю.

– Ты что-то говорила о том, что я тебе нравлюсь.

– Нравишься. Я надеюсь, что с тобой ничего не случится.

– Ты действуешь, как продажная женщина.

– Уж какая есть.

– Нет, это просто глупость, – повторил я. – Если бы мне действительно так хотелось тебя поиметь, какая разница, если я погибну?

– А может, нет.

– Почему нельзя было просто прийти и попросить?

– А ты бы согласился?

– Да. Я тебя люблю.

– О Господи… Надо же – всё это зря. Откуда я знала, что ты такой лопух?

Она встала и направилась к двери:

– Я буду ждать внизу.

Я оделся. Сбегал в библиотеку, взяв на всякий случай Библию, и спустился вниз. Анна, в чёрных джинсах и футболке, сидела за столом. Свечи стояли полукругом и горели.

– Что это у тебя? – спросила она.

– Библия.

– Зачем?

– Может, прочитаю из неё что-нибудь, чтобы отпугнуть его.

– Нет.

– Почему?

– Мне нужно его увидеть. Я хочу уговорить его вернуть Влада.

– Что? – я взмахнул рукой, не в силах выразить возмущение. – Да это бред! Влад мёртв. А Лапидус – просто зверь, он слов не понимает.

– Если так, мы его убьём.

– Как?

– Из пистолета.

– Чушь какая-то, – я знал, что ничего не выйдет, но у меня уже не было сил возражать. – По-моему, ты просто хочешь меня убить.

– Какая разница? – сказала она. – Мы все умрём.

– Что за глупости? – сказал я. – У Егошина ещё есть консервы. Мы, даже если не сможем уплыть, можем протянуть месяц. А мы сможем. Есть тысяча способов. На худой конец, можно плот построить. Да и кто знает, что там с дедом Василием и с Люсей? Может, с лодкой что-то случилось.

– Нет, – сказала Анна. – Это место проклято. Он нас не отпускает. Мы все умрём.

Я махнул рукой:

– Делай, что хочешь.

– Злишься?

– Нет. Просто я не думал, что ты такая.

– Какая? Ты же сам говорил, что надо что-то делать! Сам говорил, что без жертвы не получается!

– То, что ты собираешься делать, не имеет смысла. Но я всё исполню, хотя ты и будешь потом жалеть.

– Ты думаешь, мне легко? – я вдруг заметил, что Анна плачет. – Я просто не знаю, что делать. Я… я не могу больше.

– Вижу, – я сел на стул рядом с ней и немного подумал. – Ну, хорошо. Давай сделаем так – закроешь дверь на шпингалет. Я её всё равно не смогу выбить, так что всё по правилам. Когда услышишь шум, сразу открывай. И дай мне пистолет. Если Лапидуса можно убить, я это сделаю.

Она кивнула и положила пистолет на стол.

– А где тетрадь? – спросил я.

– Я помню заклинание.

Я провёл рукой по её щеке, вытирая слезу.

– Прости меня, – сказала она.

– Ничего. Всё нормально.

Я взял пистолет и встал.

– Ты должен оставить какую-то вещь, – напомнила Анна. – Ценную.

Я на мгновение остановился. Потом достал из кармана ключ от своей квартиры и положил на стол.

– Всё?

– Всё.

Мы подошли к кладовке.

– Может быть, не надо этого делать? – сказала Анна. – ещё не поздно.

– Всё будет хорошо. Как только застучу, открывай.

Она мягко поцеловала меня в щёку:

– Спасибо.

– Закрывай.

Она закрыла дверь. Я оказался в полной темноте. Грохнул тяжёлый шпингалет.

– Я скажу, когда начать считать, – донеслось из-за двери.

Время тянулось медленно. Я присел на корточки. Из-под двери пробивался слабый свет. Я зажёг зажигалку и взглянул на часы. Полвторого ночи.

– Начинай, – крикнула Анна.

И я начал считать.

Семьсот шестьдесят один. Семьсот шестьдесят. Семьсот пятьдесят девять. За дверью слегка слышно постукивание Анны по столу и её бормотание… Семьсот сорок два. Семьсот сорок один. Почему-то резко заныла спина. Должно быть, здесь сыро. Я встал, не останавливая счета. Семьсот двадцать. Семьсот девятнадцать. Семьсот восемнадцать. Откуда-то доносится слабый запах, приятный, но не настолько чёткий, чтобы понять, что это… Темнота, которая вначале резала мне глаза, стала помягче – кажется, я привык. Шестьсот девяносто девять. Шестьсот девяносто восемь. Главное – вовремя почуять Лапидуса. Я встал спиной к двери и всмотрелся во тьму. Ничего не видно. На то она и тьма. Шестьсот пятьдесят три. Шестьсот пятьдесят два. Шестьсот пятьдесят один. Спина ныла нестерпимо. Кровь билась в венах всё сильнее и сильнее. Я понюхал воздух и почуял запах жжёной плоти.

Кровь буквально вскипела. Я стал дышать глубже и пристальнее вглядываться во тьму. Наверно, он здесь… Шестьсот двадцать четыре… Шестьсот двадцать три… Я почувствовал на своей руке что-то горячее, густое – похоже, кровь. Хотел зажечь зажигалку, но рука не слушалась, и что-то словно мешало. Зажигалку я выронил. Ничего – главное не потерять пистолет. Там, во тьме, что-то есть. Я знаю. Я чую. Достаточно втянуть воздух – и всё сразу становится ясно. Резкая боль пронзила всё моё тело, но я не выпустил пистолет и не остановил счета. Пятьсот сорок четыре! Пятьсот сорок три! Меня наполняла ярость, и я уже не понимал, к чему она относится. Я чувствовал себя странно. Мне чего-то не хватало. Чего-то. Ну да, я куда-то дел ключ. Мне нужен ключ.

Пятьсот пятнадцать. Во мраке что-то качнулось, я протянул вперёд руку, и мой коготь уткнулся в стену. Но там явно что-то было. Я чувствовал запах. Ключ должен быть там. Я шагнул туда. Стена протекла сквозь меня, больно впиваясь в кожу и срывая одежду. Где ключ? Где? Я шёл вперёд в полном мраке, принюхиваясь к запаху плоти. Ключ – там. Я был уверен в этом. Четыреста тридцать. Или четыреста сорок? Я сбился. Хватит считать. Досчитаю потом. Похоже, ещё одна стена. Мне не хочется туда идти. Это больно. Но другого пути нет. Я взревел и шагнул вперёд, продираясь сквозь стену. В глаза бросился свет. Он прыгал вокруг меня рыжими пятнами и не давал пройти вперёд. Но ключ, ключ был там – я чувствовал его. И чувствовал ещё что-то, что шевелилось и издавало звуки. Оно было светлого цвета, и я с трудом мог смотреть на него. Светлое пятно приблизилось ко мне и зарычало. Я прорычал в ответ, чтобы оно убралось с моей дороги. Я шагнул прямо на него и уронил пистолет, но мне было всё равно.

Я чуял, что ключ близко. Мне надо было схватить его как можно быстрее, я чувствовал, что скоро будет поздно, и боль наполняла меня. Я двинулся вперёд и стал искать впереди себя, нащупывая лапой. Но светлое пятно, тоже переместившееся вперёд, мешало мне. Я ничего из-за него не видел. И огонь, который был тут же, перед глазами, слепил. Я зарычал в отчаянии и вдруг понял, что ключ перемещается. Его тонкий запах двигался вместе со светлым пятном в сторону. Я пошёл за ним, прикрывая лапой глаза, но скоро на моем пути встали огни. Я не мог идти туда. меня душил страх. Я закрыл глаза и протянул вперёд лапу. Огонь коснулся её, и я взревел от боли. Я упал на пол. Ключ… Должен быть ключ. Я больше не мог обходиться без него… Я умирал… Я простонал в последний раз и стал терять сознание, погружаясь в пучину боли…

Я очнулся на полу. Моя голова лежала на коленях Анны, которая сидела, поджав под себя ноги, и гладила меня по голове.

– Что… случилось? – выдавил я. Говорить было трудно – в горле першило и покалывало.

– Всё в порядке, – сказала она. – Ты жив.

Я понемногу осознавал, что произошло.

– Как ты догадалась, что Лапидус – это я?

– Это было легко. Тот, прежний, выглядел так, словно был покрыт шерстью, а этот – костлявый и лысый.

Я улыбнулся.

– И что же ты сделала?

– Выбросила ключ за свечи. Ты боялся света и не мог туда идти.

– Но почему ты решила, что это поможет?

– В прошлый раз Лапидус исчез, когда взял часы. Я не хотела, чтобы ты исчезал. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – я приподнялся.

На мне почти не было одежды – какие-то обрывки штанов, и всё. Всё тело покрыто мелкими капельками крови, но ран не видно. Кажется, всё в порядке. Я преодолел слабость и сел. Сильно кружилась голова.

– Жалко, – сказал я. – Это, похоже, нам ничем не помогло.

– Ничего. Завтра что-нибудь придумаем. Главное – ты жив. Я так боялась… Я сто раз успела пожалеть, что уговорила тебя. Что ты чувствовал, когда был им?

– Трудно объяснить. Что это?

– Где?

– Я слышал звуки.

Я встал и бросил взгляд в окно. В нем двигались неясные серые силуэты.

– Боже мой, – сказала Анна. – Да их там сотни!

Я пригляделся. За окном медленно двигались, то опускаясь, то поднимаясь, то улетая куда-то вдаль, полупрозрачные тени.

– Они пришли за мной, – сказал я. – А меня нет. Что же они будут делать?

Я не успел это произнести, как стекло вылетело, и в комнату вплыла одна из теней.

– Они могут и через стену, – сказал я. – Только это очень больно.

– Что же делать?

– Быстрее внутрь круга!

Мы обошли подсвечники. Я стал быстро переставлять их, чтобы замкнуть круг. Тень двигалась мимо. Тем временем в окно залетала другая. Эти тени были совсем не похожи на Лапидуса. У них были руки, ноги, как у людей, но не было лиц, и они были словно размазаны по воздуху. На сером фоне темных стен их было трудно разглядеть.

В тенях не было ничего звериного, и они не издавали никаких звуков. От их медленных движений пробегал мороз по коже, и тишина навевала ужас. Их становилось больше. Они двигались по комнате беспорядочно, но пролетали все ближе и ближе от нас.

– Что делать? – бормотала Анна. – Что делать?

– Они боятся света, – сказал я.

– Ну и что? Лампочку зажечь? – с отчаянием спросила Анна.

– Надо зажечь что-то крупное. Но что?

– Водка! – воскликнула Анна. – Вон, под столом! Слава Богу, что я не допила!

Я схватил бутылку и вылил немного на стол. Вынул свечу из подсвечника и поджёг лужицу. Она вспыхнула.

– Стол должен загореться, – сказал я.

Одна из теней поднялась выше и перелетела через свечи внутрь круга, но не решалась опуститься. Я плеснул ещё водки в пламя, она стекла с края стола, и огонь переместился на ножку. Огонь был синеватым и немного коптил. Тени явно забеспокоились. Они метались вдоль стен и боялись приближаться. Та, верхняя – видимо, самая смелая – попыталась спуститься ниже. В это время слегка повеяло ветерком, и пламя колыхнулось. Тень замерла. Она висела в пространстве вниз головой, и её рука была сантиметрах в десяти от пламени. Казалось, что пламя занимало тень больше, чем мы. Но я боялся, что это впечатление обманчиво – ведь прилетели они из-за меня. Анна стояла рядом и, словно зачарованная, глядела на ближайшую тень. Позади нас что-то стукнуло. Я обернулся. Упал подсвечник. Одна из теней подкрадывалась к нам сзади. Она протягивала вперёд руку. Анна, увидев тень, слегка попятилась. Я остался стоять на месте, и её рука коснулась моего голого плеча. По плечу пробежала судорога, и я ощутил чудовищный холод, истекавший из тени. Это было настолько неожиданно, что я чуть не выронил бутылку. Тень осмелела и стала подплывать ближе. Я тоже отодвинулся назад. Но та тень, что висела над столом, опустилась ещё – пламя слегка уменьшилось. Путь назад был отрезан.

– А что будет, если они нас поймают? – прошептала Анна.

– Думаю, мы умрём.

Я размахнулся и плеснул оставшуюся водку на стол. Пламя взметнулось вверх. В тот момент случилось такое, чего я и сам никак не ожидал. Тень вспыхнула. Вспыхнула вся, разом, как клуб горючего газа, как сухая стружка! Она метнулась куда-то в сторону. Другие тени бросились врассыпную, но было поздно – они стали вспыхивать одна за другой.

Комната быстро заполнялась метающимися из угла в угол факелами огня. Мы в любое мгновение могли оказаться на их пути.

– Бежим! – крикнула Анна, и повлекла меня за собой в зал.

Мы проскочили.

– Куда дальше? – спросила она.

– На улицу.

– А Егошин?

– У него закрыта дверь.

– А если всё загорится?

Мы кинулись вправо. Одна из горящих теней вылетела из комнаты и врезалась в стену, рассыпавшись в фонтан искр. Стена загорелась. Я распахнул дверь. Егошин спал. Анна принялась расталкивать его. Он открыл глаза:

– Что случилось?

– Дом горит. Надо бежать.

– Что? – Егошин нацепил очки и потряс головой. – Надо тушить!

– Нет! – сказала Анна. – Не сейчас. Там призраки. Они горят.

– Призраки горят? – на лице Егошина отразилось такое сонное непонимание, что я просто схватил его и поволок из комнаты без разговоров. Опираясь на меня, Егошин прыгал на левой ноге. Анна догадалась захватить все наши сумки.

Выйдя из комнаты, мы неожиданно увидели, что огнём охвачены все стены и даже потолок зала. Видимо, лак, которым все здесь было покрыто, легко воспламенялся. Мы выбрались на улицу и отошли метров на тридцать. В окнах всей правой части уже колыхалось пламя. Пожар рос очень быстро.

У Егошина был жалкий вид. Он уже понял, что тушить нет смысла. Он просто был убит.

– Что произошло? – спросил он.

– Прилетели друзья Лапидуса, – коротко сказала Анна. – Светлячки.

– Как твоя нога? – спросил я Егошина.

– Вроде ничего, – сказал он. – Отпусти меня, попробую встать.

Он осторожно встал на обе ноги. Чувствовалось, что ему тяжело, но, в общем-то, стоять он мог.

– Что же теперь будем делать? – спросила Анна.

– Переночуем в сарае, – сказал Егошин. – Там есть сарай, – он махнул рукой влево.

– Так пошли туда, – сказала Анна. – Холодно.

– Нет, – сказал Егошин, – я хочу посмотреть.

– Хотя бы оденьтесь. Стоите, как синие птицы.

Пока мы натягивали на себя одежду, огонь выбрался на верхние этажи и поднялся над домом зловещим заревом, обрамлённым клубами чёрного дыма. Правое крыло начало рушиться. Оттуда выпорхнул клубок огня, поднялся метров на десять вверх и превратился в мелкие искры, которые ещё минуту таяли в воздухе.

– Кто они? – спросила Анна. – Что им нужно, что они чувствуют? Наверно, мы никогда не узнаем.

– Я мог узнать, – сказал я. – Наверно, Лапидус должен был стать одной из них. Может быть, я тоже кончил бы как она – сгорел по глупости.

– Может быть, мы все ими станем, когда умрём? – спросила Анна.

– Не знаю, – ответил я. – Но сомневаюсь. Ни в каких легендах не слышал, чтобы призраки горели и били стекла.

Внезапно центральная, выступающая вверх часть накренилась влево. С неё сорвались несколько горящих обломков, и огонь перетёк на левое крыло.

– Ладно, – сказал Егошин. – Пошли. Не хочу больше смотреть.

Я повесил на одно плечо пару сумок, на другое Егошина, и мы двинулись по тропинке к сараю.

– Вода сейчас выше стоит, чем обычно, – сказал Егошин. – Сарай почти у самой кромки. Никогда такого не было.

– Ну, сегодня и завтра здесь дождя не будет, – сказал я.

– Откуда ты знаешь? – спросила Анна.

– Знаю.

Мы добрались до сарая, открыли дверь. На полу валялись доски, железная тачка, носилки, лопаты и ещё куча всякого хлама.

– Надо всё это раскидать, – сказал Егошин, – и постелить матрац – вон он, в углу. Он, правда, старый, но по бедности сойдёт.

Мы с Анной стали разгребать завал. Егошин стоял, прислонившись к косяку, и смотрел в сторону пожарища.

– Я всё отстрою заново, – сказал он. – Но это долго и дорого. И не знаю, всё ли получится так, как было.

В этот момент с той стороны донёсся глухой протяжный стон.

– Что это? – спросила Анна.

– Перекрытия рушатся, – сказал Егошин. – Похоже, это дом.

Мы улеглись на матрац, закрыли дверь. Я оказался рядом с Анной, ближе всех ко входу. Она лежала на боку, ко мне лицом, подложив под голову руку. Я смотрел ей в глаза и молчал.

– Ты что-то хочешь сказать? – спросила она.

– Нет. Просто мне никогда не было так хорошо.

– Странно, – сказала она. – Мы не пойми где, не знаем, что будет завтра, двое из нас погибли, мы видели такое, от чего поседеть можно, а тебе хорошо?

– Может, это и странно, – согласился я. – Но у меня никогда не было человека, с которым можно вот так лежать рядом и смотреть в глаза. Я об этом мечтал всю жизнь.

– И тебе не важно, кто этот человек?

– Ну, если бы это был, скажем, Костя, мне было бы совсем не так хорошо.

Она улыбнулась и произнесла:

– Мне очень хочется проснуться утром не здесь, а у себя дома. Ты, в общем-то, прав, и мне тоже приятно лежать на гнилом матраце в мокром сарае, но я устала. Слишком много всего. Всё время чего-то боишься, чего-то ждёшь, о чём-то переживаешь.

– Как и всегда, – сказал я. – Это жизнь.

– Слушайте, – донёсся из-за Анны голос Егошина. – Давайте спать. И так нога болит – мочи нет, и мысли всякие лезут, а вы ещё: бу-бу-бу. Достали.

– Спокойной ночи, – сказала мне Анна.

– Спокойной ночи, – сказал я ей.

Она устроилась поудобнее и закрыла глаза. Я некоторое время смотрел на неё, потом почувствовал, что засыпаю.

Мне снился необычный сон. Чёрный блестящий куб лежал на моей ладони. Ничего не происходило и не менялось. Всю ночь я видел перед собой одну и ту же картину. И как-то вдруг настало утро. Проснувшись, я нашёл себя плотно прижавшимся к Анне – видимо, ночью было холодно. Её рука лежала на моей шее. Со стороны двери тянуло сыростью.

Я осторожно отодвинулся от Анны и выбрался из сарая. Над водой висела лёгкая дымка. Дом, похоже, окончательно догорел. Я пошёл по тропинке в ту сторону и увидел только угли, которые ещё тлели. Обломки были нагромождены беспорядочно, меж ними были разбросаны подсвечники, бронзовые тумбы, ещё какие-то вещи.

Я спустился к воде. Здесь дул лёгкий свежий ветерок, от которого голова постепенно приходила в порядок после сна и многодневного пьянства. Я чувствовал себя прекрасно. Я закрыл глаза и стал слушать себя. Я ощущал, как бьётся кровь в венах и колотится сердце. Чувствовал каждую клеточку своих мышц. Аккуратно раскладывал по мозгу мысли и образы. Я ощущал в себе огромную силу, как никогда прежде. Это была мощь Лапидуса. Он – порождение ночи и тёмных сил, заброшенное сюда случайно. Он подарил мне свою часть, а сам обратился в прах. Но даже сотую долю его древней мощи я ощущал ясно. Она была здесь, во мне.

Я открыл глаза. До противоположного берега было далеко – он терялся в дымке, проступая едва заметными контурами. Но теперь я смогу. Должен суметь. Я напрягся и мысленно оторвался от земли. Тело, повинуясь командам невидимых мышц, начало подниматься в воздух. Я сделал ещё одно усилие. Наклонившись вперёд, я начал медленное движение над водой.

Это было трудно. Может быть, потом, когда я лучше освоюсь со своими новыми возможностями, я смогу экономнее расходовать силы, но сейчас каждый метр моего движения давался нелегко. Нет, я не буду подниматься выше – к чему напрасно напрягаться? Я буду просто плыть по воздуху вперёд, оказываясь все дальше от острова.

Меня охватывал лёгкий, свежий, пьянящий воздух. Мне хотелось поиграть с ветром, покачаться на его волнах, покувыркаться в вышине, но я не мог. Я боялся, что у меня не хватит сил дотянуть до берега.

Подо мной скользила вода, серая, сумрачная. Я чувствовал, что могу не выдержать и упасть туда, и она сцапает меня, и сожрёт, и больше некому будет спасть Анну и Егошина. Впрочем, они могут построить плот, или переплыть на каком-нибудь бревне, или…

У меня больше не было сил. Я рухнул вниз, в воду, и начал погружаться. Пытался грести вверх, но мышцы так ослабли от усталости, что вода затягивала всё глубже. И всё же я сумел сделать пару сильных гребков, вынырнуть и набрать воздуха. Потом я расслабил тело и несколько секунд лежал на воде лицом вверх. Потом собрался с духом и поднялся в воздух снова. Ещё немного… Уже мелькают впереди какие-то ёлки, но у меня темнеет в глазах… Я зацепил ногами за воду. Упал. Захлебнулся.

Поднялся из воды снова, собрав последние силы. Я осознал, что осталось всего несколько десятков метров. Я устремился вперёд. Ещё раз рухнул в воду, потом грёб, грёб, пока не почувствовал под ногами дно…

Не знаю, сколько времени я лежал на песке. На моих часах погас индикатор – они отсырели. Я перевернулся на спину и ещё долго смотрел в небо, пытаясь восстановить силы. Потом сел и осмотрелся. Я оказался чуть левее дома лодочника – мне был виден отсюда высокий забор. Я встал и побрёл к нему. У меня темнело в глазах, но я старался не терять сознания. Очень хотелось дойти. Вот и забор, окружённый зарослями зелёной травы. Я никогда раньше не видел таких заборов. Он весь состоял из брёвен, вбитых в землю плотно друг к другу и заточенных сверху, как карандаши.

Я осмотрелся – лодка покачивалась на воде, привязанная цепью к причалу, который немного затопило. Я подошёл к нему и увидел на цепи замок. Калитка, очевидно, тоже была заперта.

Я осторожно поднялся вверх и перелетел через забор. Опустившись на той стороне, оказался на огороде перед домом. Нечаянно наступил в клубнику. Прошёл к двери. Заперто. Постучал. Тишина.

Я обошёл дом. Одно окно приоткрыто. Я подтянулся и ввалился внутрь. Дед Василий лежал на койке поверх одеяла, на спине, и не шевелился. На нем была клетчатая рубаха и старые штаны защитного цвета. Взгляд был уставлен в потолок и неподвижен. Я на всякий случай дотронулся рукой до его шеи. Потом закрыл ему глаза.

В комнате стоял небольшой шкаф с посудой и стол. На столе – грязные тарелки, ружье, нож, пепельница с окурками и связка ключей.

Ключи я взял. Выбрался тем же путём, через окно. Перелетел через ограду наружу. Направился к причалу. Но услышал рядом какие-то звуки. Остановился. Потом пошёл на них.

Вдоль забора были накиданы какие-то палки, трава, листья. В одном месте в зелени зияла чёрная дыра. Из дыры доносился чей-то охрипший голос. Это была Люся. Ей, если можно так сказать, повезло. Волчья яма, устроенная стариком, была вся утыкана кольями. Она упала всего на один, прошедший сквозь спину в левую часть живота.

Остальные её миновали. Тело Люси до самой шеи было покрыто запёкшейся кровью. Она смотрела на меня и пыталась что-то сказать, но издавала лишь невнятные хрипы. Она пыталась улыбаться.

Яма, слава Богу, была неглубокой – метра полтора или чуть больше. Я лёг на край и, схватившись руками за её запястья, попытался её вытащить. Она сморщилась от боли и, похоже, отключилась. Но ничего другого я придумать не смог. Я тащил до тех пор, пока тело Люси не соскользнуло с деревянного острия, а потом поднял её наверх за купальник.

Разодрав ткань, я увидел огромную дыру, заполненную застывшей кровью. Я закрыл глаза, сосредоточился, потом открыл их и начал медленно вылизывать рану языком. Кровь задымилась и начала медленно испаряться. Внутренности затягивались в живот, на своё место.

Люся, кажется, очнулась.

– Володя, – прошептала она, – Володя…

Я оторвался от своего дела и склонился над её лицом.

– Передай Косте, что я очень… его люблю. Я держалась так долго, чтобы сказать это… Я надеялась, что дождусь… Дождалась…

– Сама передашь, – грубо сказал я. – Я вам не телефон.

Я провёл рукой по ране, направляя всю свою силу в кончики пальцев и дальше, в тело Люси. Края раны начали стягиваться друг с другом, и кровь перестала сочиться.

– Володя, – сказала Люся. – Что ты делаешь?

Она приподнялась и с удивлением смотрела на меня.

– Не мешай, – сказал я. – Потерпи немного.

Я довершил начатое несколькими движениями языка. На месте раны была упругая розовая кожа, нежная и невредимая.

– Полежи, – сказал я. – Отдохни немного.

Я тоже лёг на спину и закрыл глаза. Все теперь было хорошо. Всё. Теперь нам уже ничто не страшно. Люся села, осматривая себя и порванный, пропитанный кровью купальник.

– Костя тебе другой купит, – сказал я, смеясь.

– Как ты это сделал?

– Какая разница? Надо плыть к своим. Они, наверно, уже проснулись.

Мы встали и направились к причалу. Я отпёр замок, отвязал лодку, и мы отчалили. Я грёб вперёд, глядя на смущённую, ошарашенную и счастливую Люсю.

– А как там Костя? – спросила она.

– Более или менее. Но с ногой, похоже, плохо. Начиная от колена до самой пятки всё почернело и вздулось, и рана такая же глубокая.

– Но это же можно вылечить?

– Будем надеяться.

– А ты не можешь… так же, как меня?

– Его рана – не человеческая. Это колдовство. Против него у меня нет силы.

Дальше мы плыли под тихий плеск весел и поскрипывание уключин. Я смотрел в воду и не переставал удивляться необычному блеску её поверхности. И вдруг я перестал грести.

– Что случилось? – спросила Люся. – Совсем же немного осталось.

– Что? А, да. Отвлёкся. Вспомнил кое-что.

– А что с домом? – удивилась Люся. – Где он?

– Был пожар. Не бойся, никто не пострадал. Даже вещи вынесли. Хотя, конечно, жалко.

Мы подплыли к самому сараю. На пороге стояла Анна.

– Ой, как ты меня испугал, – сказала она. – Мы уж думали, что вдвоём остались.

– Вчетвером, – сказал я.

– Вижу. Люська, ты где лазила?

– В яму упала, – сказала она. – А где Костя?

– Там, внутри.

Люся забежала в сарай, и лобзаньям не было конца. Тем временем я, вытащив лодку на берег, пошёл по тропинке к затопленному причалу и дальше, мимо.

– Ты куда? – крикнула вдогонку Анна.

– Скоро вернусь.

Я и вправду скоро вернулся.

– Ты что весь мокрый? – спросила Анна. – Опять в воду упал?

– Вроде того. Ну, пора отправляться.

– Да, – согласилась она. – Эй вы, голубки! Заканчивайте. Мы отсюда сматываемся.

Мы погрузили в лодку вещи и носилки. Люся в сарае переоделась в жёлтое платье с цветочками синего цвета. Я столкнул лодку на воду.

– Ну, – сказала Анна, – прощай, проклятый остров! Мы наконец-то уезжаем.

И она помахала ему рукой. Егошин смотрел на уплывающую землю с тоской. Я налёг на вёсла, и остров стал удаляться быстрее.

– Жаль, что сам идти не могу, – сказал Егошин. – Придётся двигаться медленно. Автобус сейчас не ходит, так что нам надо пройти километров тридцать. Правда, на дороге можно попутку поймать, но это вряд ли – в будние дни здесь вообще никто не ездит.

– Ничего, – сказал я. – Дойдём.

– Меня больше волнует, – сказала Анна, – что нечего курить. Скоро я буду злая и вредная. Так что радуйтесь, что пистолет остался в доме.

– Ты в любом виде хороша, – сказал я. – Доберёмся до дома – накуришься до белой горячки.

– Ну, спасибо, – сказала Анна. – Лучше греби быстрей.

– Куда уж быстрей…

Мы подплыли к берегу, выгрузили всё из лодки и вытащили её из воды.

– Садись на носилки, – сказала Анна Егошину.

– Может, я сам попробую идти?

– Попробуй.

Он, стиснув зубы, проковылял несколько метров.

– Нет, – сказал я. – Так мы за сутки не доберёмся. Садись лучше.

Егошин уселся на носилки. Мы положили рядом с ним сумки. Я взялся сзади, Анна с Люсей – спереди, и мы пошли. Дорогу здорово развезло. Не успели мы сделать несколько шагов, как Егошин сказал:

– Стойте. Так не выйдет. Опустите носилки.

– Что случилось? – спросил я.

– Насколько я помню, последняя электричка, которая здесь останавливается, идёт полвосьмого. Сейчас час дня. Дорога плохая, вы скоро устанете. Мы не успеем. Проводить ночь на платформе не очень приятно.

– Что ты предлагаешь?

– Можно срезать угол. Идти через лес. Километров пятнадцать, если не меньше.

– Мы заблудимся, – сказала Анна. – И потом – лес густой. Тяжело будет с носилками.

– Не заблудимся, – сказал Егошин. – У меня компас в сумке. Возьмём градусов на тридцать левее и выйдем точно на станцию. Если чуть-чуть промахнёмся, упрёмся в железную дорогу. Во всяком случае, ничего лучше не вижу.

– Не нравится мне это, – сказала Анна.

– Если идти по дороге, убьём часов восемь, – сказал Егошин. – Через лес будет в два раза быстрей. Ну, решайте.

Собственно, решать было нечего. Мы свернули в лес. В принципе, здесь было посуше, но периодически приходилось продираться через заросли, и я неоднократно получал по морде еловой веткой, которую девушки отклоняли руками. Однако шли всё же довольно быстро, и лес был густым не везде. Попадались более редкие места, и даже полянки.

Шли в основном молча. Только иногда кто-нибудь вспоминал что-нибудь из случившегося или высказывался по поводу желания скорее добраться до дома. Анна и Люся периодически менялись друг с другом местами, чтобы руки уставали по очереди. Некоторое время несла одна Анна, так как Люся устала и хотела отдохнуть. Я долго терпел, но в конце концов, когда мы пересекали довольно большую и светлую поляну, не выдержал:

– Давайте передохнем. Руки отваливаются. Хотя бы минут пять.

Мы положили носилки на землю. Я присел.

– Как ты думаешь, долго ещё? – спросил я Егошина. – У меня часы сломались.

Егошин взглянул на свои:

– По идее, половину должны были пройти.

– Хорошо. Значит, дойдём.

– Ну, в этом-то я не сомневаюсь.

Только он это сказал, как Люся взвизгнула и показала пальцем вперёд.

С противоположного края поляны к нам вразвалочку шёл огромный бурый медведь. Метрах в десяти от нас он остановился и зарычал, скаля зубы.

– Накаркали, – прошипела Анна.

Я вышел вперёд на пару шагов.

– Ты что делаешь? – заволновался Егошин. – Он сейчас бросится. Смотри!

Медведь потряс головой, ненадолго встал на задние лапы, потом шлёпнулся обратно и с яростью в глазах попёр на нас.

– Закройте глаза, заткните уши! – крикнул я. – Быстро!

В трёх метрах от меня медведь вдруг замер, настороженный. Похоже, почуял опасность. И не зря. Я собрал всего себя в кулак и стал стремительно расти. Мои ноги – длинные и костлявые, мои когти – кинжалы, моя пасть полна зубов в четыре ряда. Медведь, я выше тебя в два раза!

Я наклонился к его морде и издал рык, на который только был способен. Он походил на вой гиены и крик совы, на звук сирены и гудок тепловоза, на шипение гадюки, на крик петуха, на всё это сразу и вместе, только страшнее, громче, мощнее!

Медведь пустился в бегство, сверкая пятками. Через пару секунд он уже был очень далеко отсюда, взмыленный и ошалевший. Я постепенно вернул себе прежний облик и устало опустился на траву.

Спустя полминуты меня стали трясти за плечо:

– Ты живой?

– Этот медведь, – сказал я, устало улыбнувшись, – никогда в жизни так не пугался.

– Тоже мне радость, – сказала Анна. – Зато теперь вас обоих надо тащить.

– Меня не надо, – сказал я. – ещё минутку поваляюсь и встану.

Я действительно скоро встал. Подошёл, шатаясь, к носилкам и попробовал поднять. Трудновато.

– Иди вперёд, к Люське, – сказала Анна. – Я тут справлюсь.

– Хорошо, – сказал я. – Чуть позже сменю.

Мы взялись и поволокли Егошина дальше. Лес проплывал мимо нас, хлестая ветками. Тени периодически мелькали вдали, но мы не обращали на них внимания, стараясь как можно быстрее двигаться вперёд. Скоро я сменил Анну, и они снова оказались в паре с Люсей. Потом ещё один длинный бросок, и лес впереди расступился, открыв нашим взорам железнодорожное полотно. В нескольких метрах вправо была платформа.

– Слава тебе, Господи, – сказала Анна. – Ты есть!

– Мы молодцы, – сказал я.

Мы из последних сил выбрались на платформу, купили в кассе билеты и стали ждать.

– Странно, – сказал я. – Совсем пустая платформа.

– Кто же отсюда едет в понедельник вечером? – усмехнулся Егошин. – Вот вчера бы мы тут потолкались.

– Ты хочешь сказать, что всё это было к лучшему?

Егошин пожал плечами. На ногу он не жаловался. Похоже, температуры не было, да и боль успокоилась. Так что мы все находились в довольно-таки приподнятом настроении.

Электричку ждали долго. Говорили на разные темы, но, что интересно, никто не заговаривал о моих новых способностях. Похоже, они считали, что если я сам не говорю об этом, то не стоит и спрашивать. А может быть, всё ещё чего-то боялись.

Скоро подошла электричка. Мы погрузились в неё вместе с носилками, и с удивлением обнаружили, что мы – единственные пассажиры в этом вагоне. Егошин, правда, говорил, что так и должно быть, но меня, да и, похоже, Анну это несколько насторожило.

Я сидел рядом с ней, напротив Егошина. Я попытался обнять её за талию, но она отстранила мою руку:

– Извини. Не надо. Я очень нервничаю.

Поезд шёл мимо нескончаемого мрачного леса. Не на чем было задержать взгляд. Потихоньку начал накрапывать дождь.

– Долго ещё ехать? – спросила Люся.

– Мы же только тронулись, – сказал Егошин. – Пяти минут не прошло.

Вдруг раздался жёсткий, пронзительный скрежет. Поезд затормозил, проехал юзом несколько метров и встал. Анна вскочила с места.

– Опять, – сказала она. – Опять что-то происходит!

Она выпрыгнула в проход, подбежала к жёлтому переговорному устройству с надписью "милиция" и, нажав кнопку, крикнула:

– Что такое? Почему стоим?

Из динамиков донёсся сквозь щелчки и шипение спокойный низкий голос:

– Гражданка, не надо хулиганить. Сейчас машину уберут с переезда, и тронемся.

Анна вздохнула с облегчением, повертела себе пальцем у виска и вернулась на место. Потом закрутила волосы назад, заколола и откинулась мне на плечо:

– Приедем – разбудишь.

Поезд тронулся.

Мы двигались с ней поступательно, параллельно, слитно, как единое целое. Под нами бежали километры дороги, и мне ужасно приятно было думать, что мы – вместе. Страшную гордость я чувствовал, когда произносил про себя слово "мы". Мы. Аня и я. Её маленькая, аккуратная, полная светлых мыслей и снов голова лежала на моем плече, не опасаясь того, что это плечо исчезнет или дрогнет. Я чувствовал рядом её дыхание, биение сердца, голодное урчание в её желудке… впрочем, негромкое. Короче, с этого момента я поверил, что мы будем вместе всегда.

Поезд летел и летел, унося нас прочь от острова Белого. Я был благодарен судьбе за эту поездку. Ещё бы – мы пережили много всего разного, и впечатлений набралось на всю жизнь. Изменилось наше представление о мире, и теперь он был полон тайн и надежд.

Но главное, что я получил от этой поездки – доверие и дружбу Анны. Я знал, что даже если нам не повезёт, и судьба раскидает нас всех по свету, Анна и я будем помнить друг о друге, мы всегда будем духовно близки, оставаясь друзьями и понимая друг друга, несмотря ни на что.

Поезд останавливался на станциях, трогался снова. Ближе к городу в вагон стали заходить пассажиры, и от этого на душе стало светлее. Это означало, что мы вернулись в реальный мир, более понятный и добрый, чем тот, из которого мы бежали…

– Подъезжаем. Просыпайся, – я коснулся её щеки.

Она открыла глаза, села прямо и потянулась:

– Даже не верится.

Пропустив всех остальных, мы взяли вещи и, помогая Егошину, выбрались из вагона.

– Теперь в больницу, – сказала Анна.

Посадив Егошина на носилки, мы двинулись по улице. Дождик моросил, но был приятным, лёгким и свежим. Мы шли быстро и скоро оказались у больницы. Из регистратуры нас отослали к дежурному врачу. Им оказался высокий, седой мужчина с аккуратной бородкой и лёгкой примесью чего-то южного в лице.

– Что у вас? – спросил он.

– Нога, – ответил Егошин.

– Положите его на кушетку. Показывайте.

Егошин закатал штанину. Реакция врача была абсолютно неожиданной. Он поднял на нас глаза и спросил:

– Что это?

Наступила пауза, после которой Егошин нашёлся:

– Кажется, травма.

– Это понятно, – сказал врач. – Как это произошло?

– Вы всё равно не поверите, – сказал я.

– Я поверю. У меня много всякого было. Один раз из черепа извлёк гайку. Как она туда попала, больной не знал. Вы-то хоть знаете, как это случилось?

– Его дух схватил за ногу, – сказала Люся.

Врач развёл руками:

– Ну что ж. Дух так дух. Когда это было?

– Позавчера, – сказал Егошин.

– И как себя ведёт… травма?

– Растёт. Вначале была вот такая, а сейчас уже коленку переползла.

Врач нервно заходил по комнате туда-сюда.

– Честно говоря, – сказал он, – я никогда ничего подобного не видел. Бывают раны. Бывают гангрены. Бывают ожоги, в конце концов. А что это такое, я не знаю. Такого не бывает. Нога болит?

– Ходить не могу, – сказал Егошин. – И сгибается с трудом. А болит не сильно, раньше гораздо хуже было.

– Так… – врач помыл руки, подошёл к Егошину и стал щупать рану пальцами. – Пузырьков нет. Гноя нет. Что-то серое, но я не знаю, что это. Говорите, быстро растёт?

– Да.

– Что ж… Придётся ампутировать.

Все знали, что это будет. Ничего другого и быть не могло. Но реальность обрушилась на нас как топор, хороня все надежды. У Люси брызнули слезы. Сам Егошин обмяк и побледнел.

– А нельзя… – начал он. – Ну да, конечно…

– Ничего другого предложить не могу, – сказал врач. – Сами понимаете. Но ничего. Мы поможем вам протез хороший купить. Вы кто по профессии?

– Программист.

– Вы это не ногами делаете? Ну и прекрасно. Утром мы вас прооперируем. Минутку подождите. Я распоряжусь насчёт палаты.

Он вышел. Егошин поднял на нас взгляд:

– Идите домой. Всё в порядке.

Мы стояли.

– Уйдите! – сказал Егошин. – Пожалуйста.

Мы с Анной молча вышли. Люсю Егошин задержал.

– Люся, – услышал я, выходя в коридор. – Я хочу тебя спросить… Ты всё равно выйдешь за меня замуж?

Ответа мы уже не услышали, хотя он был очевиден. Что-то сломалось. Мир сломался. Всё стало совсем не так, как раньше. Мы с Анной брели по улице.

– Куда мы идём? – спросила она.

– Я тебя провожаю.

– Тогда мы не туда идём.

– А, да.

Мы свернули и ещё долго шли.

– Жаль его, – сказала она. – А ты не можешь ему помочь?

– Нет.

– А может…

– Нет, я же сказал.

– Понятно, – она вздохнула и взяла меня за руку.

Машин почти не было. На улице – густые сумерки. Редкие фонари выхватывали из темноты светлые конусы воздуха, в котором клубилась пыль, дым, капельки воды…

– Вот и всё, – сказала Анна. – Я пришла. Будем прощаться?

– Будем, – сказал я. – Хотя мне и не хочется.

– Я кое-что тебе должна, если помнишь.

– Ты ничего не должна. Я стал Лапидусом просто потому, что ты попросила.

– Как хочешь. Во всяком случае, ты всегда можешь взять то, что тебе причитается.

Я усмехнулся.

– Аня, не надо. Ты не такая. Или, во всяком случае, я так не хочу.

– Что ж… Тогда до завтра.

– До завтра.

Мы просто разошлись в разные стороны. Во мне осталась пустота. Все складывалось не так, как должно было. И что значило "до завтра"? Мы встретимся на работе? У Егошина? Или мне пригласить её куда-нибудь, плюнув на все?

И тут я замер и хлопнул себя по лбу:

– А, чёрт, – развернулся и побежал за Анной.

Она уже поднималась по лестнице.

– Ты что, передумал? – улыбнулась она.

– Нет, – сказал я. – Просто… Может быть, это глупо, но у тебя можно переночевать? Не в том смысле, что… а просто. У меня нет ключа от своей квартиры.

Анна вспомнила и засмеялась.

– Ну, пошли. Не выламывать же тебе дверь полдвенадцатого ночи.

Мы поднялись. Она отперла дверь.

– Заходи.

В коридоре было темно. Войдя, Анна протянула руку к выключателю.

– Ой! – вскрикнула она.

– Что такое?

– Я… обожглась.

Во мраке мелькнуло что-то серое, узкое, быстрое. За нами захлопнулась дверь.

– Здравствуйте, – донеслось из комнаты.

Это был голос Влада.

– Моя внешность, знаете ли, несколько изменилась, – продолжил он. – Так что я не хотел бы, чтобы вы включали свет. Испугаетесь. Проходите, не стесняйтесь.

Мы осторожно прошли в комнату. Я вгляделся в темноту. Всё пространство заполняли едва видимые толстые щупальца, которые двигались хаотично, медленно, словно обыскивая помещение. В дальнем углу, у телевизора, в воздухе покачивалась большая чёрная, почти непрозрачная, туша.

– Не пугай нас, Влад, – сказала Анна. – Уходи. Чего ты хочешь?

– Видите ли, – сказал Влад, и одно из щупальцев, словно змея, проскользило между мной и Анной, – даже обычным теням позволяется иногда спускаться сюда. А я – необычная тень, благодаря вашим стараниям. Я и спрашивать никого не обязан. Мне захотелось вас увидеть, и я пришёл.

– Зачем? – спросила Анна. – Нам и без тебя было неплохо.

– Да, я вижу, – вокруг меня образовалось двойное кольцо из упругого серого шланга. – Вы с Ёжиком здорово спелись. Ты стала почти совсем Ежихой. Может быть, побреешься наголо?

– Ну хватит! – сказала Анна. – Я не хочу тебя слушать. Уходи!

– Не беспокойся, скоро уйду, – сказал Влад и захохотал. – Только я не хочу идти один. Мне нужно взять с собой тебя. Это единственное, чего мне не хватает.

– Нет, – сказала Анна. – Не делай этого. Я не хочу.

– Я и не буду этого делать, – сказал Влад. – Я не могу. Ты сама должна захотеть. Этого достаточно.

– Ну уж нет, – сказала Анна. – Стать такой тварью, как ты? Ни за что.

– Посмотрим, – сказал Влад. – Обрати внимание на Ёжика.

Вокруг меня громоздились спиралью толстые, мясистые щупальца из прозрачной серой массы. Они двигались, закручивая спираль и всё ближе придвигаясь ко мне.

– Знаешь, что будет, если эти кольца сожмутся? – спросил он. – Ёжик погибнет в страшных муках. Он будет дёргаться, как под током. Его тело будет пронизано смертельным холодом, и он долго будет трястись, брызгая слюной, пока не издохнет совсем.

– Аня, не слушай его! – крикнул я, стараясь не касаться щупальцев, источавших струи холода. – Если ты уйдёшь, я все равно не буду жить. Пусть убивает, не соглашайся!

– Не дёргайся, Вовка, – сказала Анна. – Все будет нормально.

– Так ты пойдёшь со мной? – спросил Влад. – Смотри – ещё немного, и я схвачу его.

– Не пойду, – сказала Анна.

Вспыхнул свет, и по комнате пронёсся испуганный вопль Влада. Он раскатывался ещё долго, хотя его самого уже не было. Обычная комната. Довольно маленькая. Диван. Стенка. Журнальный столик.

– Как был кретином, так и остался, – сказала Анна. – Надо же – про выключатель забыл!

– Спасибо, – сказал я.

– Вот уж точно не за что, – она вздохнула. – Хочется покурить и помыться. Как бы это совместить? А, ладно. Пойду сполоснусь. Поставь пока чайник, если нетрудно.

Она закрылась в ванной. Я отправился на кухню. Поставил чайник. Через пару минут она вышла из ванны в белом махровом халате.

– Ох, – сказала Анна, – знаешь, как классно? Очень рекомендую тебе тоже душ принять. Как смыла эту гадость, намного легче стало.

Она взяла сигарету и закурила.

– Ладно, – сказал я. – Только мне переодеться не во что.

– Там висят какие-то халаты.

– Чайник выключить не забудь, – сказал я, взял из комнаты свою сумку и прошёл в ванную.

Всё с себя сбросил, включил душ. Сначала горячий, потом холодный, потом опять горячий. Грязь и кошмары стекали с меня струями. Надел зелёный тёплый халат, побрился. Причесался. Немного пожалел, что отныне придётся это делать.

На кухне Анна разливала по чашкам чай.

– Ну как? – спросила она.

– Неплохо.

– Я тоже так думаю. Бери бутерброд. Знаешь, я хотела у тебя спросить…

– Да?

– Ты… человек?

Я поперхнулся и взглянул на неё недоуменно.

– Да. А кто же ещё?

– Не знаю, кто. Но я слышала, как ты кричал в лесу, видела невредимую Люсю в окровавленном купальнике. И потом, ты вдруг смог переплыть на тот берег.

– Перелететь.

– Перелететь? Тем более.

– Хороший у тебя чай, – сказал я, опустив чашку. – Ну, я теперь могу кое-что, чего не мог раньше. Ну и что?

– Всё можешь?

– Нет, не всё. Ты и сама знаешь, что не всё.

– А можешь сказать, что будет дальше?

– Не знаю. Мне надо сосредоточиться.

Я закрыл глаза и вгляделся в сжатые веки. Поплыли на меня, словно кадры из фильма, расплывчатые образы будущего. Один клочок, второй, третий… Я открыл глаза, чтобы не узнать слишком много.

– Ну как? – спросила Анна.

– Всё будет хорошо.

– И всё?

– Хочешь подробнее? Ладно… Завтра мы с тобой не пойдём на работу, потому что проспим. Мы пойдём сначала ко мне, и я влезу домой через форточку. Потом мы пойдём в больницу, и окажется, что Егошин жив-здоров, потому что Влада больше нет, и колдовство Лапидуса перестало действовать.

– А дальше?

– В среду на работе будет скандал, так как мы прогуляли два дня. Но ты не обращай на это внимания – всё забудется. А на следующей неделе тебя назначат на место Влада, и ты станешь моим начальником.

– А потом?

– Ну, потом много всего будет. В августе я женюсь на тебе.

Анна опустила глаза и оправила влажные волосы.

– Ты всё ещё хочешь на мне жениться?

– Хочу. Очень хочу. И даже приготовил тебе свадебный подарок. Подожди минутку.

Я сходил за своей сумкой и достал из неё камень. Это был алмаз удивительной чистоты, размера и огранки. Он переливался, сверкал и притягивал взгляд. Хотелось погрузиться в него и ощутить его вечность. Я отдал его Анне.

– Здорово, – сказала она. – Это тот самый камень?

– Да. Я увидел его сквозь воду, когда вёз Люсю на остров. Потом нырнул и достал.

– Но Егошин говорил, что всё это выдумки.

– Наверно, так оно и есть. Наверно, мне просто очень захотелось тебе его подарить, и он появился на самом деле.

– Спасибо, – Анна положила камень перед собой. – Ты хочешь меня купить?

Я улыбнулся:

– Нет. Он твой. Можешь думать, сколько хочешь. Решать всё равно тебе.

– И тебя не пугает мой характер? Я порядочная стерва.

Я с улыбкой смотрел в её глаза. Серые-серые.

– Не пугает. Мне нравится твой характер.

– Я пью и много курю. Через пару лет, может быть, докурюсь до какой-нибудь болезни лёгких.

– У тебя не получится много курить.

– Почему?

– Твои губы будут заняты другим.

Я привлёк её к себе и поцеловал. Её губы были упругими, гладкими, нежными. Она ответила мне, и мы забыли обо всём на свете, проникая друг в друга желаниями и чувствами…

Свадьбу играли вместе с Егошиными, 22-го августа, в субботу.

июнь-июль 1998

Шла машина тёмным лесом

(повесть)

Пролог

Я встал ногами в жёлтый квадрат и потянул за верёвочку. Стены дружно захохотали, взлетая вверх и оставляя мне пустоту.

– Ничего здесь, кажется, нет? – спросил я. – Придётся чуть-чуть пофантазировать.

Я поймал летящую сверху бутылку и водрузил на пень рядом с собой.

– Ты будешь избушкой, – приказал я.

– На курьих ножках? – с издёвкой спросила бутылка.

– Как хочешь. Хоть небоскрёбом с ушами.

– Во что это вы играете? – вмешался в разговор тополь, царапающий ветвями по стеклу.

– Пока не знаем, – пожал я плечами. – Хочешь – присоединяйся. Будешь пропеллером.

– Почему пропеллером? – обиделся тополь. – Пилить будете?

– Не хочешь пропеллером? – удивился я и потрепал его за ворсистую холку. – Давай – станешь понарошку моей собачкой.

Тополь согласно завилял хвостиком и лизнул меня в руку. Я взглянул вверх:

– Так. Что там ещё падает?

Это были хлебные крошки.

– Мы – город! – завизжали они. – Большой, красивый город!

– Ой, как вас много! – испугался я. – Давайте скорее начинать. Если кто ещё подойдёт, сам разберётся.

Вокруг мелькали разноцветные улыбки, звуки таких непохожих голосов сталкивались, больно ударяясь головами, и сливались в ритмичную короткую считалку:

– Шла машина тёмным лесом

За каким-то интересом.

Инте-инте-интерес

Выбирай на букву "С".

Палец считающей крошки уставился на меня.

– Опять я вожу, – вздохнул я. – Ну ладно, я закрываю глаза и считаю до ста, а вы прячьтесь пока.

Наступил мрак, чуть окрашенный розовым светом, пробивающимся сквозь сжатые веки.

– Раз, два, три… – начал я и чуть не оглох от топота разбегающихся ног.

1. Рабочее место

– Шли бы вы поспали, Владимир Сергеевич, – услышал я голос Нади и усилием воли раскрыл слипающиеся веки.

Надя стояла на стуле, пытаясь дотянуться до верхней полки шкафа. Произнесено было скорее раздражённо, чем сочувственно.

"Шли бы вы…", – повторил я про себя. Звучало пошло.

– Не упадите, – посоветовал я, потягиваясь. – У стула ножки качаются.

Звякнул телефон. Я схватился за плоскую трубку:

– Нет, не Володя. Не знаю, кто говорит.

Я бросил трубку на место и от нечего делать уставился на длинные белые ноги, торчащие из-под пренебрежимо малой плотной юбки. "Чем я тут целый день занимаюсь?"– подумал я. Однако этот вопрос заслуживал более тщательного анализа, чем тот, который позволяли мои дилетантские познания в философии и психологии. Чтобы не заниматься профанацией, я просто встал и отошёл к окну. Очень хотелось есть. Я начал шарить по карманам в поисках сигареты. Сзади раздался страшный треск и грохот посыпавшихся книг. Надя вскрикнула.

– Вы не ушиблись? – спросил я не оборачиваясь.

– Конечно, ушиблась, – ответила Надя обиженно. После небольшой паузы за моей спиной зашелестели подбираемые с пола бумаги. – Вон как коленку рассекла.

Я бросил короткий взгляд на повреждённую конечность и продолжил наблюдение за суетящимися внизу прохожими.

– Вам же завтра стометровку не бежать, – сигарета наконец нашлась и переместилась в уголок рта. – И потом – я предупреждал.

– Какой вы чёрствый, Владимир Сергеевич, – вздохнуло позади меня. – Можно было помочь женщине, хотя бы пожалеть.

Я зажёг сигарету.

– Как я могу помочь, если вы сами не знаете, чего хотите? А жалеете вы и сами себя прекрасно.

"Странно, – подумал я. – Я не помню, какого цвета камень в её кулоне. Красный или белый? Наверно, красный". Я обернулся. Надя пыталась состыковать обломки стула. Кулона на шее не было. Я мысленно обозвал себя склеротиком.

– Плотника надо позвать, – сказала она, вертя в руках никуда не подходящую щепку.

– Проще новый стул купить, – ответил я. – И вообще – не плотника, а столяра. Плотники дома строят.

– А старый куда девать?

Я выпустил струйку дыма.

– Выбросьте в окошко. Авось прибьёт какого-нибудь плохого человека.

– А если хорошего? – поинтересовалась Надя.

– Хороших не бывает.

– А если я действительно брошу его в окошко? – спросила она, со стуком распахивая раму возле меня.

– Пожалуйста, – пожал я плечами.

Она оперлась ладонями в подоконник и перегнулась через него, подставив лицо ветру.

– Я лучше не буду, – сказала Надя. – Такая погода хорошая… Вы знаете, я люблю, когда жарко и ветер. Когда я была маленькой, ну, ещё в третий класс ходила, меня мама возила в Киев… Или во второй? Нет, кажется, в третий…

Я прокрался к двери и выскользнул в коридор.

– Привет, Володь, – кивнул мне человек, идущий встречным курсом.

– Привет, – ответил я, хотя человека не опознал – их тут много шляется, и все считают себя совершенно незаменимыми.

"Куда бы пойти?"– подумал я. В ответ желудок тихо заурчал.

– Да, – улыбнулся я. – Про тебя-то я и забыл.

Я повернул попавшуюся под руку дверную ручку и вошёл.

Сидящие в два ряда машинистки прекратили стучать по клавишам и подняли глаза на меня.

– Работайте-работайте, – успокоил я их и пересёк зал по диагонали.

Распахнутая дверь полетела на пол. Я машинально отпрянул, почувствовав, как гудят от невообразимо громкого удара барабанные перепонки.

– З-заикой сделаешь, – молодой, но с животиком очкарик подпрыгнул в кресле. – Знаешь же, что дверь просто так стоит. Мог бы за неделю привыкнуть.

– Ты неправ, Чикин, – отозвался я, топая ногами по двери. – Во-первых, я думал, что вы давным-давно её починили, а во-вторых – зачем её в проём ставить, если петель нет?

– У меня от этого грохота из машбюро голова как чугунная. Даже с дверью… – Чикин собрал кожу на носу в гармошку. – Ты скажи лучше, что со стеклом будем делать?

– Боже, с каким ещё стеклом?! – взмолился я. – Чикин, я жрать хочу!

– Я не Чикин, а Анатолий Евгеньевич, – буркнул Чикин, – в крайнем случае Толик. И вообще – чем ты тут целый день занимаешься?

Я разинул рот:

– Как ты догадался?

– В смысле? – не понял Толик.

– Пять минут назад я задал себе точно такой же вопрос. Только с заменой второго лица на первое.

– Значит, у тебя совесть есть, – удивился Чикин. – Тем более должен дело делать, а не баклуши бить. Давай расхлёбывай кашу насчёт стекла.

– Так… – приложил я палец ко лбу. – А знаешь, я ничего не помню. Введи меня в курс дела.

– У тебя склероз? – Чикин сдвинул очки вперёд. – Ты приказал купить две тонны битого бутылочного стекла якобы для какой-то выгодной операции. Уже месяц эта ересь забивает склад, и девать её некуда.

"Откуда он знает про склероз?"– рассеянно думал я, набирая на сейфе код: 7-6-1.

– Чего молчишь? – вернул меня на Землю голос Чикина.

Я понюхал бутерброды и сообщил, что сосредоточен на идентификации пищи.

– Оболтус, – прошипел Чикин и отвлёкся от меня, продолжив перекладывание бумаг на столе.

– Вообще-то, – внезапно заговорил я, прикончив пару бутербродов, – я не могу вспомнить, что я собирался делать с этим стеклом. Но идея у меня есть. Можно продать его кому-нибудь, потребовав оплатить стоимость целых бутылок плюс затраты на их переработку в стеклобой.

– Ты дурак, Соболев, – произнёс сокрушённо Чикин, – и дети твои – уроды.

– Это точно, – сказал я, – поэтому рождаться они и не торопятся. А ты думаешь, я чушь предложил? У нас же много всяких идиотов. Попробуй кому-нибудь всучить этот бой – с руками оторвут.

Чикин хмыкнул и взглянул на часы.

– Ну да. Это в твоём стиле. Кстати, через пять минут кончается рабочий день.

– Значит, пора смываться.

Чикин кивнул, захлопнул свою папку и сунул в стол. Я долго ждал, пока он снимет с вешалки серый плащ и, кряхтя словно старик, напялит его на себя.

– Спортом, Чикин, надо заниматься, – посоветовал я. – Вон какое пузо отрастил.

– Сам больно много занимаешься, – огрызнулся он.

– А чё? – я бросил в зеркало гордый взгляд. – Я – спринтер.

Ответный взгляд Чикина напомнил мне несолёную картошку. "Интересная ассоциация", – подметил я и тут же вспомнил, поднимая с пола дверь:

– Слышь, Чикин, а ты за идею должен мне очередной шедевр.

– Ты помешаешься когда-нибудь на своих поговорках, – предупредил Толик. – А идея твоя ничего не стоит.

– По-моему, насчёт стоимости идей уговора не было, – парировал я. – Гони шедевр!

Чикин пропустил меня вперёд, сосредоточенно наморщив лоб. Я спустился на несколько ступеней лестницы и развернулся, встав в выжидательную позу.

– Ну, – замялся Чикин, – не знаю. Может, пословицу какую… Там, "не плюй в колодец" или что такое…

– Давай-давай, – поторопил его я, – на них, понимаешь, вкалываешь в Пол-Поте сил, а они жалеют слово хорошее сказать.

– Э-э, – замычал Чикин, – О! Придумал. Неча в зеркало плевать, коли рожа крива.

– Тьфу, – сказал я. – Мало того, что старо как мир – это у меня номер 78, так ещё и переврал. Думай дальше.

Чикин скорчил гримасу, выражающую полное презрение ко мне, но по медленному шевелению ушей я понял, что он продолжает перебирать варианты.

– Слушай, – наконец сказал он, – вот-те честное слово – завтра принесу. Ну не идёт мне сейчас в голову ничего нового.

Я вздохнул:

– Надо бы брать проценты. Ну да ладно – чтобы завтра была такая фраза, чтоб я всю жизнь её не смог забыть. Понял?

– Ёлки-палки, – облегчённо улыбнулся Чикин, – что тебе – зарплаты не хватает?

– Зарплату, Толик Евгеньевич, мне платят за то, что я тут сижу восемь часов в день, – поучительно произнёс я. – А считалки-прибаутки всякие – это от тебя. За то, что я исправляю недостатки твоего чересчур стереотипного мышления.

Чикин вдохнул тягучий вечерний воздух и придержал захлопывающуюся за нами входную дверь.

– Во загнул, – присвистнул он, – "чересчур стереотипного". Мне, между прочим, тоже надо к зарплате надбавку платить – за твою вредность.

– Стой, – сказал я, неожиданно подняв палец вверх. Давай в магазин зайдём.

– Какой магазин? – нахмурился Чикин. – Меня жена дома ждёт.

– Чем дольше разлука, тем радостней встреча, – успокоил я. – Вон какой магазин. Читать умеешь? "Электротовары" написано.

Мы зашли в зал. Чикин извлёк из кармана платок и принялся остервенело тереть линзы запотевших очков.

– На улице мороз, что ли? – удивился я.

– Нет, – мотнул головой Толик. – Я их какой-то адской смесью обработал – от запотевания. Теперь потеют при малейшем колебании температуры.

Я ухмыльнулся и тут заметил в дальнем углу зала белый высокий параллелепипед.

– Слышь, Чикин, – прошептал я заворожённо, – 12 тысяч за холодильник "Саратов" – это дорого?

– Как тебе сказать… – задумался Чикин. – Да, пожалуй, нет.

– Тогда я, наверно, куплю. У тебя нет 12-ти штук взаймы?

– Тебе повезло, – осклабился Чикин, раскрывая портфель. – Когда отдашь?

– Как только ты мне их выдашь в качестве зарплаты, – ответил я. – Ну уж больно холодильник хороший.

Я схватил предложенную пачку денег и крикнул:

– Продавец!

– Чего орёшь? – спросила размалёванная девица возле моего плеча. – Я продавец.

Она пересчитала деньги, с третьего раза получив правильный результат, и сказала, что холодильник можно забирать.

– Надо машину нанять, – забеспокоился Чикин. – Тоже за твой счёт.

Я посмотрел на него как на полного оболдуя.

– Ты что-й-то, Толик Евгеньевич, несёшь? Мне до дома – два шага. Неужели мы с тобой, Чикин, пара здоровых мужиков, не справимся с несчастным неодушевлённым ящиком?

Чикин скрипнул зубами и подставил плечи. Я опрокинул холодильник на него и взялся за низ.

– Э-э, стой, – заверещал он, – портфель-то, портфель куда девать?

Я подивился его беспомощности и, на мгновение опустив холодильник на пол, забросил портфель внутрь.

Он немного успокоился. Мы пробрались сквозь ряд болтающихся туда-сюда дверей и оказались на улице.

– Направо, – скомандовал я.

– Через пустырь, что ли? – переспросил на всякий случай Чикин.

– Так же короче, – заверил его я.

Мы зашагали по каким-то рытвинам и буграм. Я злорадно улыбался, слыша под холодильником тяжёлое дыхание Чикина.

– Так держать, – крикнул я, – треть пути уже пройдена!

– Надо было всё-таки машину поймать, – простонал Чикин. – Давай поменяемся.

– Не, – отозвался я, – у меня в спине хронический позвоночник. Мне нельзя сильно напрягаться. Я уж и так на пределе допустимых нагрузок.

– Я тебе это припомню, – задыхаясь, произнёс Чикин. – Я же практически один его тащу, а ты сзади вихляешься. И зачем тебе вообще холодильник? У тебя же дома "Бирюса" стоит уже.

– А ну-ка опусти, – приказал я.

Холодильник встал в центре огромного коричневого пустыря, утыканного редкими щетинками травы. Я посмотрел в небо.

– А знаешь, Чикин, – сказал я мечтательно, – ты, пожалуй, прав. Холодильник мне действительно не нужен. Я его тебе дарю.

Я похлопал холодильник по глянцевому боку и направился дальше, оставив растерянного Чикина наедине с "неодушевлённым ящиком".

– Эй! – кричал он. – Стой! Стой, кому говорят! Я тебя уволю! Завтра же!

"Ну да?"– усомнился я мысленно и отключил слух, принявшись внимательно разглядывать приближающийся жилой массив. Чикин долго ещё бесился позади, даже не пытаясь меня догнать. Он-то знал, что теперь никакими уговорами меня не заставить вернуться.

Я усмехнулся, представив хлипкого Чикина, который тащит холодильник обратно, в закрывшийся уже магазин, чтобы попросить вернуть деньги.

У подъезда мне встретилась тётя Галя.

– Ты что, с работы? – поинтересовалась она.

– Ага, – ответил я. – С неё самой.

– И что вы там делаете, на этой своей работе? – недоверчиво вопросила она, оглядев меня с головы до ног.

"Ну вот, – подумал я, – и эта тоже". Не ответив, я шагнул в подъезд.

– Всё шо-то работають, – услышал я позади.

Я поднимался к себе.

2. Жилище

Едва я открыл дверь, на меня бросилось четырёхногое лохматое существо с длинной умной мордочкой.

– Здравствуй, Анита, – улыбнулся я и почувствовал, как её мокрый шершавый язык тычется мне в нос. – Ну хватит, хватит.

Анита сбросила передние лапы с моей груди и, весело виляя коротенькой шишкой, заменяющей хвост, забежала в комнату. Я запер дверь и облегчённо вздохнул – теперь извне меня побеспокоит разве что солнечный свет, бьющий в окно.

Я скинул ботинки и прошёлся по колючей дорожке. Анита поджидала меня возле шкафа, не понимая, почему я не бегу, как обычно, с порога к ряду одинаковых тетрадей в толстых переплётах, чтобы не забыть, чтобы успеть записать очередной шедевр…

– Ничего сегодня нет, Анита, – развёл я руками. – Ты уж прости.

Взгляд её потускнел, радостный хвостик поник, и шерсть, кажется, перестала лосниться и переливаться под лучами Солнца.

– Ну, извини меня, – пробормотал я. – Пожалуйста. – Мои ноги подкосились, и я сел перед ней на колени. – Эти люди вокруг – они плохие. Не обращай на них внимания.

Анита отвернулась и засеменила к своей подстилке в углу. Я поднялся и сел в кресло. Рука потянулась к одной из тетрадей – последней в ряду. Я раскрыл её на случайном месте.

– Загадка номер 84326, – прочитал я. – Крыльями машет, а летать не может. Знаешь, Анита, ответ?

Анита лежала, положив голову на передние лапы, и не шевелилась.

– Тут написано "ветряная мельница", – я с размаху воткнул тетрадь на прежнее место. Шкаф дрогнул, словно насторожившись.

– Врут, гады, – вздохнул я, оглядывая книжные полки со своим многолетним трудом. – Это я. Крыльями машу, а летать пока не выходит.

Я встал. Делать было нечего, да ничего и не хотелось.

– Слышь, Анита, – я открыл дверки шкафа и достал большую белую подушку. – Я, пожалуй, посплю. Когда нечего делать, лучше спать, потому что когда есть необходимость что-то делать, всегда спать хочется. И потом – во сне всякие интересные мысли приходят.

Анита настороженно приподняла ухо.

– Вот только когда просыпаешься, уже ничего не помнишь.

Ухо опустилось, послышался вздох, и я понял, что настроение Аниты испортилось окончательно.

Я лёг на спину, подложив под голову руку, и закрыл глаза.

Из прихожей донёсся писк телефонного зуммера.

– И как всегда вовремя, – процедил я, поднимаясь и подходя к аппарату. – Алло!

Из трубки лилась громкая негритянская музыка.

– Слушаю! – рявкнул я.

Послышался чей-то смех, и в трубку наконец заговорили:

– Алло, Вовик? Ты уже пришёл? А то я звоню, звоню…

– Кто говорит? – перебил я раздражённо.

– Тю, – обиделись на другом конце провода, – ты че, не узнал? Это ж я, Слава.

"Какой такой Слава? – завертелось в моей голове, – почему не помню?"

– Кхм, – сказал я. – Ну и что, Слава, случилось?

– Да ничё, – рядом со Славой, похоже, начали есть какую-то вкусную вещь, и у меня от этого смачного чавканья потекли слюнки. Слава некоторое время дышал в микрофон, а потом, собрав последние капли опьянённого разума, произнёс:

– Ето… тут у нас деньрожденье празднуется. Ну, Игорь, помнишь, такой белобрысенький?

Я не помнил, но на всякий случай сказал "угу".

– Приезжай, – продолжал мой собеседник, – тут весело. Я, вообще, передавал через Павлика Петровича, но он, наверно, не доехал…

– Где вы? – уточнил я.

– Мы здесь, – ответил Слава недоуменно. – А почему ты спра… А, адрес. Пиши: улица Железный Вал, дом 7, который на углу. Не перепутай, а то их тут два с одним номером. Так, про чё я говорил?

– Квартира, – напомнил я.

– Да, – ответил Слава, – хорошая квартира. Не помню, сколько комнат… Ну, ты найдёшь. 47, по-моему… – он вдруг заорал, очевидно, забыв отодвинуть от себя трубку: – Лёль! Ты уходишь? Посмотри, какой там номер на двери, – и, услышав ответ, сообщил. – 74. Ты не перепутай, а то их тут много, квартир…

Трубку повесили.

Лишь только я убедился, что Слава меня не слышит, я разразился оглушительной тирадой:

– Неужели они рассчитывают, что я все брошу и отправлюсь в этот бедлам и бордель? Да я знать не знаю этого белобрысенького Игоря со всей его весёлой компанией! Ты слышишь, Анита, какое хамство? Звонит не пойми кто, приглашает не пойми куда и утверждает, что там весело. Запомни, Анита: мне никогда ни на каких сборищах подобного рода не бывает весело. Тем более, что я собирался лечь спать.

Короче говоря, через пять минут я догонял отъезжающий от остановки автобус, чтобы ехать на день рождения по адресу Железный Вал, дом 7 – тот, который на углу.

3. Знакомые

Дверь открыл парень в длинной белой футболке, выпущенной поверх брюк – почти трезвый.

– Вы к кому? – спросил он.

– Меня Слава пригласил, – ответил я и прошёл, оставив его в задумчивом состоянии – видимо, он тоже не мог вспомнить, кто такой Слава.

Комната была забита парнями и голоногими девицами. Насколько я мог видеть, никто не курил, но табачный дым густо застилал всё вокруг, не обращая внимания на открытое настежь окно.

– Ой, Вовка пришёл! – воскликнул кто-то с дивана, и я догадался, что этот юноша с вьющимися черными волосами до плеч и есть Слава. Он с трудом пролез вдоль стола ко входу и подал мне засаленную руку.

"Откуда он меня знает?"– подумал я. Его лицо не вызывало у меня никаких чувств.

– Привет, – сказал я, пожав руку. – А где именинник?

– Какой именинник? – вопрос оказался для Славы слишком трудным. Он наморщил лоб и, глуповато улыбаясь, смотрел на меня, словно спрашивал, а не пошутил ли я, часом.

– А-а, Игорь! – сообразил он наконец. – Так он уехал вчера вечером к себе в Хабаровск. Это ж его квартира. Да ты присаживайся.

Слава отодвинул в сторону табуретку с человеком, тусклыми глазами смотрящим в пустую тарелку, и подставил мне стул. Он вытряхнул из стоящего рядом стакана кучку окурков и, заглянув внутрь, озадаченно произнёс:

– Нет. Сейчас я те другой стакан дам.

Однако с противоположного конца стола ко мне уже перемещался передаваемый потными волосатыми руками бокал, залитый доверху чем-то прозрачным.

Я понюхал.

– Да ты чё, не доверяешь? – обиделся Слава. – Чистый спирт. Сам пил.

– Я верю, – кивнул я и поискал глазами закуску. Её, похоже, уже не было. – Вообще-то я не пью, – попытался я спасти ситуацию.

– А кто здесь пьёт? – Слава был безмерно удивлён. Он сделал неловкий жест рукой и, потеряв равновесие, опустился на чьи-то колени. – Пардон. Ты, Вовик, опоздавший. Обязан, ткскзть, исполнить свой долг…

Я мысленно перекрестился: "Только бы не опьянеть". Я уже несколько раз попадал в подобное положение и пьянел только тогда, когда мне этого очень хотелось. Поверим в моё всемогущество…

Я поднёс к губам край бокала.

– Пей до дна! – вскричал Слава, и его заботливая рука опрокинула бокал мне в рот.

Я подумал, что горю изнутри. Мои пальцы стиснули ножку стола, а и глаз брызнули слёзы. Мне было нехорошо.

Раздался звонок – далёкий, абстрактный, как колокольный звон. Кто-то пошёл открывать.

– Вы к кому?

– Тут у вас должен быть… как его… Владимир Сергеевич Соболев.

Голос вошедшего показался мне знакомым, и я нашёл в себе силы обернуться.

– Эй! – крикнул открывший дверь. – Соболев есть?

– Есть, – отозвался я.

– Тогда входите, – это относилось уже не ко мне.

На пороге комнаты появился замызганный старикашка с глуповатым несимметричным лицом. На нём был надет длинный чёрный балахон, похожий на мешок, и пара бус, составленных, как мне показалось, из монеток по две копейки.

– Во! – сказал Слава. – ещё один штрафник. Садись. Давайте ему рюмочку. Мой бокал наполнили спиртом и поднесли старику.

– Здравствуй, Киж, – сказал старик, глядя мне прямо в глаза. – Тебя и не узнать. А я ведь…

– Пей до дна! – взревел Слава, и бедный дед вынужден был прервать фразу, поскольку в его рот вливали двести граммов чистого спирта.

"Что они делают, – промелькнуло в моей голове. – Он же не чародей, как я. Он же не выдержит".

Старик скрючился и попытался выдохнуть. Секунд через пять он пришёл в себя и продолжил начатый монолог:

– Я ведь, Киж, тебя на руках качал. А ты такое сотворил. Ты совсем отбился от рук, Киж.

– Какие руки? – я ничего не понимал. – Кто вы такой? Я вас не знаю.

– Эх, Киж… Ты меня уже забыл. Нехорошо обижать пожилого чеволе… человека.

Он попробовал встать, но заскользил по полу ногами и снова рухнул на свой табурет.

Его глаза заблестели. Он протянул ко мне руки, и я отшатнулся.

– Киж… Я не выдал тебя. Только я знаю, что ты здесь. Ох, и досталось мне от твоей матери-королевы…

Я обратил внимание на реакцию остальных гостей. Они покатывались со смеху. Старик и вправду выглядел забавно. И нёс такую ахинею…

– Ради мамы твоей, Киж, вернись. Не ради меня или Лолигда, а ради неё…

"Странно, – подумал я. – Почему мне кажется, что я уже слышал где-то его голос?"

Старик ещё раз попытался подняться. На этот раз получилось.

– Ты неправ, Киж, – сказал он, покачиваясь и грозя мне пальцем. Твоя мамочка-королева любит тебя. А папаша… Ух, как он тебе закатит…

Он перевёл дух.

– Мне не нравится эта твоя игра. Здесь душно. Я не могу здесь долго быть… Я ухожу. Ты вернёшься?

– Вернусь-вернусь, – успокоил я. – Не волнуйтесь.

– Вот и чудненько, – сказал он. – Ты не проводишь меня до двери?

Я обхватил его под мышками и повёл к выходу.

– Спасибо, – выговорил он, освободился от моих рук и подождал, пока я открою замок.

– Но ты точно вернёшься? – спросил он напоследок. – Не обманываешь?

Его уже сильно развезло, хотя речь оставалась достаточно чёткой. "Спустится ли он самостоятельно с лестницы?"– мелькнуло у меня в голове.

– А я тебя когда-нибудь обманывал? – подыграл я ему.

– Никогда, Киж… Вот и хорошо…

Он перешагнул через порог. Я закрыл за ним дверь и через пару секунд услышал грохот катящегося по ступеням мешка с картошкой – он всё-таки упал.

"Ну и пусть, – подумал я злобно. – Пришёл какой-то старый придурок, чтобы выпить на халяву. Какое мне до него дело?"

Я вернулся в комнату. Моё место на стуле было занято – самим Славой.

– Куда бы сесть? – пробормотал я и оглядел комнату.

Ага, вон и пустое место – с краю дивана, возле девушки с бледным лицом и усталыми глазами.

Я пролез туда и присел с ней рядом:

– Не возражаете?

– Против чего?

Я не стал отвечать на этот вопрос.

Она неожиданно улыбнулась:

– Ну и чудак этот ваш знакомый… Кто он вам?

– Я его не знаю. Это просто сумасшедший старикашка.

– Но он же назвал ваше имя, фамилию…

– Прекрасно, – сказал я. – Значит, вы знаете, как меня зовут. А я вашего имени не знаю.

(Глаза у неё серые, а волосы вьющиеся и какие-то немного облезлые)

– Света.

– Как вы сюда попали, Света? Это же не ваша компания.

– Я знакомая Игоря.

– Это того белобрысенького?

Она немного обиделась:

– У него тёмные волосы. Вы что, Игоря не знаете?

– Не уверен. А Слава мне говорил…

– Какой Слава?

У меня пропал интерес к этому разговору.

– Давайте сбежим. Не может быть, чтобы вам нравился этот гомодром.

– Этот – что?

– Неважно. Вечером на улицах пустынно и приятно.

Она старается улыбнуться. Ну зачем так мучиться, если не умеешь этого делать? Боже, какой оскал…

– Хорошо. Только это предательство по отношению к Игорю.

– Мы всего лишь пройдёмся.

– Я не об этом. Это я их всех впустила в эту квартиру.

– Но зачем?

Она пожала плечами.

– Ладно, – я махнул рукой, – я тоже сначала делаю, а потом думаю.

Мы уже стояли в прихожей, и я помогал ей надевать длинный белый плащ. Нашего ухода, похоже, никто не заметил.

"И всё-таки, – подумал я, – почему все в этом городе меня знают?" Ответа не было. Мы спускались по лестнице. Я надеялся ещё столкнуться со стариком, но этого не случилось.

Мы молча шли по мокрому асфальту, и я никак не мог вспомнить, когда же прошёл дождь.

– А вы вообще кто? – вдруг спросила Света.

– Вы же слышали – сын мамочки-королевы.

Она рассмеялась:

– А серьёзно?

– Хотите, чтобы я сказал?

– Да.

– А шедевр мне подарите?

– Не понимаю. Что за шедевр?

– Я собираю шедевры. Ну, разные интересные фразы, высказывания, цитаты… А больше всего люблю пословицы, поговорки и детские считалки.

– Считалки? – она удивилась.

– Ну да.

– Ой, – вдруг сказала Света. – Вон он.

– Кто?

– Ну этот ваш. Который вас на руках качал.

И вправду – он шёл далеко впереди, двигаясь по траектории, не описываемой в элементарных математических функциях.

– Оставьте, – сказал я. – Пусть идёт. Ну так что? Подарите мне шедевр?

– Сейчас, – она задумалась и даже приостановилась. Моё ожидание длилось примерно минуту, а потом Света произнесла:

– Странная у меня память. Вертится в голове какая-то детская считалка, но никак не могу вспомнить.

Я взглянул ей в глаза. Она действительно переживала по поводу считалки.

– Ничего, – сказал я. – Как-нибудь в другой раз. Я вам и так скажу, кто я такой. Я – никто.

– И всего-то?

– Да, не больше и не меньше.

– Невысоко вы себя цените.

– Но справедливо.

Мы подходили к проспекту, заполненному жёлтыми огнями окон и летящих автомобилей.

– И куда можно спешить в такое время? – пробормотал я.

– Может быть, домой? – предположила Светлана.

Домой… Ведь дома меня ждёт Анита! А что я делаю здесь? Мне давно пора было отсюда смываться.

– Ой! – снова воскликнула Света. – Смотрите!

Это снова был старик. Он, еле держась на ногах, стоял на разделительной полосе проезжей части и изо всех сил пытался остаться на месте. чтобы не попасть в поток железных чудовищ, мчащихся с обеих сторон от него.

– Чёрт! – воскликнул я. – Что он попёрся в таком состоянии через дорогу? Есть же подземный переход!

Я подбежал к краю тротуара, но вынужден был остановиться – машины летели рекой. Старик мелькал между ними, беспомощный, жалкий, и я видел только отдельные фазы его движения, словно выхваченные из тьмы вспышками стробоскопа на дискотеке.

Он не выдержал и шагнул на ту половину дороги. Бампер одного из металлических гигантов поддел его и швырнул в воздух. Я чуть было не рванулся к нему, не обращая внимания на другой грузовик, который готов был наброситься и на меня, вгрызться в мою плоть точно так же, как в тело того несчастного, которое сейчас швыряло от шины к шине под днищем длинного прицепа…

Кто-то схватил меня за руку. Светлана. Она дрожала и была ещё бледнее, чем раньше.

– Вызовите скорую, – бросил я. – Я попробую помочь ему.

Она кивнула и побежала к соседнему дому, возле которого виднелась будка телефона-автомата.

Грузовик, сбивший Хлатта, удалялся. Я не запомнил ни его номера, ни марки – для меня он был только чёрной тенью. Постойте… Почему я назвал старика Хлаттом? Откуда я взял это имя?

В потоке появилась брешь. Я метнулся через дорогу, отбросив все ненужные мысли. Старик лежал точно на разделительной полосе. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: он уже мёртв, но я на всякий случай проверил отсутствие пульса.

Ко мне бежала Светлана.

– Только вам не хватало под машину попасть.

Она отдышалась:

– Не попала же.

Мимо пролетел ревущий ЗИЛ.

– Давно пора достроить окружную дорогу, – сказал я. – К чему грузовики в центре города?

Света вдруг поняла, что он мёртв.

– О Господи, – сказала она.

– А вы хладнокровны, – заметил я.

– Я учительница.

– Вы вызвали скорую?

– Да. И милицию тоже. Унесём его с дороги?

– Лучше оставить на месте. Для милиции. И не говорите им, пожалуйста, ничего о вечеринке. О том, что этот человек туда приходил.

– Почему?

– Я не хочу по уши влипать в эту историю.

– О вечеринке можно догадаться – мы же с вами… ОЙ…

– Что?

– Вы же абсолютно трезвый. Как это?

Я усмехнулся, но промолчал.

* * *

Она не хотела, чтобы я её провожал, и я взял для неё такси.

– Увидимся? – спросил я.

– Захотите – найдёте, – улыбнулась она. – Я в четырнадцатой школе работаю.

Таксист покосился на меня недоброжелательно. Я не глядя сунул ему какое-то количество денег и захлопнул за Светой дверь.

Машина отъехала, а я побрёл на остановку автобуса – дома ждала Анита.

Мне не понравился прошедший день. А больше всего не понравился этот лейтенант из милиции, который так пристально на меня смотрел. Наверно, решил, что я похож на одного из его старых знакомых.

(Чёрт побери, как вы все мне надоели!!!)

Анита встретила меня холодно. Она изобразила на мордочке недовольную гримасу и даже хотела что-то сказать, но передумала и только тявкнула негромко.

А я не стал оправдываться, хотя и знал, что виноват.

(Чего это сын мамочки-королевы будет лебезить перед какой-то паршивой сучкой)

Анита ещё раз зыркнула на меня, а я вдруг понял, что первый раз позволил себе её оскорбить. Хотя бы мысленно.

Старик виноват. Такие кровавые сцены наяву кому угодно могут подействовать на нервы.

По ушам полоснул вскрик телефонного звонка.

Я подскочил на месте от неожиданности, потом понял, что случилось, и сорвал с аппарата трубку.

– Алло. Я не разбудила тебя?

(Что ей от меня нужно?)

– Да, – соврал я. – Но ничего страшного. Здравствуй, Маргарита.

– Здравствуй.

(Молчит. Зачем звонить, если не можешь ничего сказать?!)

–…Знаешь, я много думаю о тебе в последнее время.

(Ишь ты – она думает)

–…Ты слушаешь меня?

– Угу, – ответил я.

– Мне кажется, мы могли бы начать сначала.

– Готовь сани летом, а трамвай спереди.

– Что?

– Чем дальше в лес, тем тише будешь.

– Володя… Я не прошу, чтобы ты сразу принимал решение. Просто подумай.

– Без пользы носимый набрюшник ноги кормят.

– Я знаю, что я виновата. Но теперь я поняла, что жить без тебя не смогу. Просто не смогу…

– Бди в корень.

– Перестань, пожалуйста. Я же серьёзно.

– Я тоже.

– Но почему…

– Ученье – свет, а неученье – золото.

Я её доконал. Она повесила трубку.

(А теперь я буду спать. И телефон отключу. Ясно?)

4. Сны

Его шаги по каменному полу гулко отзывались в дрожании стен. Его лицо – это единственное, что я мог разглядеть.

(Я не мог понять, почему так темно – ведь ближайший торец этого длинного помещения был полностью стеклянным)

Он накручивал на руку кожаный ремень с огромной блестящей пряжкой. А лицо было спокойно и сурово.

– Снимай штаны, паршивец! – гремел его голос, и мои руки начинали дрожать. Выхода не было. Он надвигался на меня, а позади – эта стеклянная стена и пропасть за ней.

И я в страхе ложусь лицом вниз на что-то мягкое – кажется, диван…

В мои обнажённые ягодицы впечатывается угловатая квадратная железная твёрдая колючая причиняющая боль пряжка.

…Я очнулся. Ещё не взошло Солнце, хотя горизонт немного просветлел. Анита дрыхла без задних ног. То есть ноги, конечно, были, но её сон от этого не становился менее крепким.

– Что всё это значит? – прошептал я. – Почему мне без конца снится эта чушь? Меня же никогда в жизни не пороли…

Нахлынули детские воспоминания.

(Володенька, ты почему не хочешь кашку? Давай вот тут посыплем её песочком, поделим на части… Это – за папу, это – за маму. Это за тебя)

КАКАЯ МЕРЗОСТЬ ЭТА МАННАЯ КАША.

(Володя, ты уже сделал уроки? Не будешь учиться – никто за тебя замуж не пойдёт)

КАКОГО ЧЕРТА Я УЧИЛСЯ?

Ладно – выкинуть всё из головы! Затушить плевком и затоптать. Надо пройтись – и на работу. Как там настроение у Чикина?

Я привстал и потянулся за брюками, висящими на стуле. Нащупал пряжку и вздохнул. Сам не знаю, почему.

5. Снова рабочее место

Когда находишься в комнате, где сухо и тепло, тебе, в общем-то, наплевать, что творится на улице. Поэтому я поступил опрометчиво, когда за два часа до положенного времени покинул свою нагретую постель и отправился бродить чёрт знает куда.

Утро было промозглым, леденящим и противным. Солнце затерялось где-то в драных тучах, несколькими слоями заполонивших небо. Я решил, что прогулку придётся отменить.

Подняв воротник куртки, я зашагал в сторону конторы – ничего страшного, если нагряну немного раньше.

По дороге то и дело наплывали картинки вчерашнего происшествия: тело Хлатта, болтающееся под колёсами грузовика и разбрызгивающее кровь…

(Тьфу, чёрт, почему я опять назвал его Хлаттом?)

…и его остекленевшие глаза, уставившиеся в небо – уже потом, когда грузовик скрывался из виду, а я беседовал с хладнокровной учительницей Светланой на дурацкую тему дорожного строительства.

(Погоди-ка… Что-то ты начинаешь вспоминать)

А ведь я на самом деле кое-что помню о том грузовике. Тень была "безносая" – то есть двигатель расположен под кабиной, а не спереди, за тягачом шёл длинный прицеп-трейлер, а на его борту я видел длинную надпись – букв десять, не меньше. Что же за надпись? Поганый склероз…

Ладно. Отбросим это. В конце концов, Киж, на что тебе сдался этот дохлый старик?

(Что?! Как я СЕБЯ назвал?!)

Я понял, что схожу с ума. Я остановился и сильно ударил себя кулаком по лбу:

– Меня зовут Володя Сергеевич! Всё! Точка, – и заметил, что чуть не прошёл мимо дверей конторы. Наружная дверь была открыта.

Я не спеша поднялся по лестнице, прошёл по коридору, свернул в машинный зал… и обнаружил, что дверь когда-то успели починить,

(Что они, на ночь плотника вызывали?)

а значит, сейф с бутербродами для меня был временно отрезан.

Временно – то есть до прихода Чикина.

Пришлось отправиться в свой кабинет, где не было ничего интересного, кроме двух столов, окна и телефона. А, нет… в шкафу с отчётами мог заваляться какой-нибудь детективчик…

Я приоткрыл дверь, вошёл и вдруг услышал в тишине хлюпающие звуки,

(Что такое?)

которые доносились от окна.

Я, насторожившись, вышел из-за шкафа. На подоконнике сидела Надя с красными от слёз глазами. Слёзы и сейчас ещё текли по её щекам, отчего всё лицо слегка поблёскивало на свету.

Мне стало её жаль.

– Здравствуйте, Надя. Что случилось?

Я подошёл, подсел рядом и движением пальца удалил с одной щеки прозрачный ручеёк.

– Вы не поймёте, – пробормотала она едва разборчиво.

– Почему же?

– Мне так кажется. У вас нет…

– Сердца, да? Вам только кажется. Расскажите мне, и вам станет легче.

Она недоверчиво взглянула на меня, потом опустила голову, отчего её темно-русые волосы упали с плеча и закачались в воздухе.

– От меня муж ушёл. Вернее, я от него ушла. Или… вообще-то непонятно, кто от кого ушёл.

– Наверно, вы, раз вы здесь сидите. Между прочим, у Скворцова в кабинете, за шкафом, раскладушка есть. Нечего было городить из стульев Бог знает что. Это я так – на следующий раз.

– Следующего не будет.

(И новые ручейки из глаз)

– Ну, не надо, Надя, пожалуйста. Хотите, я с ним поговорю?

Она молча мотнула головой.

– Ладно, успокойтесь. Я уверен, что утро вечера мудренее.

– Это к чему?

– Он проснётся и поймёт свою глупость.

– Нет. Он гордый.

– Неважно. Вот увидите – скоро он догадается позвонить сюда.

Зазвонил телефон. Я снял трубку, потом улыбнулся и сказал:

– Вас, Надя.

Она широко раскрыла глаза, отвела в сторону волосы и опустила ноги в узких джинсах с подоконника:

– Вы шутите, – а потом поняла, что я не шучу и так метнулась к трубке, что ударилась бедром об стол и сдвинула его с места.

Я поспешно покинул кабинет – не стоило мешать.

Кто-то вошёл в зал машинописи. Я не успел его разглядеть, но был уверен, что это Чикин. Я пробежал по коридору и последовал за ним.

Чикин стоял перед своей дверью и искал в карманах ключ.

– Привет, – сказал он. – Откуда ты взялся? Я не думал, что кто-то когда-нибудь придёт в контору раньше меня. А ты и подавно.

Замок щёлкнул.

– Всё бурчишь, Чикин, – сказал я.

– Бурчу. А что с тобой ещё делать?

– Дай бутербродов. Есть хочу.

– Когда ж ты подавишься… Кстати, ты должен мне семь штук.

– Почему только семь?

– Я не хотел тащить холодильник в магазин и продал его за пять тысяч какому-то забулдыге.

– И вы вдвоём тащили его к нему домой?

Чикин облил меня презрительным взглядом:

– Я думаю, он управился сам.

(Ну ладно. В конце концов, мне нужны только бутерброды)

Пока я поглощал их один за другим, Чикин говорил с кем-то по телефону. Когда мой завтрак был закончен, я повернулся к Чикину и увидел ошалелые глаза и улыбку до ушей.

– Что-нибудь произошло? – спросил я.

– Ничего, – ответил Чикин. – Просто ты заработал бутерброды. Объясни, почему все твои дебильные идеи всегда срабатывают?

– Не понимаю. В чём дело?

– Я спихнул две тонны стеклобоя по какой-то сумасшедшей цене. Знаешь, какие два вопроса мне задали? Первый – нет ли у меня ещё? Второй – не мог ли бы я продать им такую дешёвую технологию раскалывания бутылок?

– И что ты ответил?

– Я сказал, что это коммерческая тайна.

– Идиот. Я бы мог эти бутылки пошвырять с крыши ради собственного удовольствия. Пусть приезжают эксперты и оценивают экономический эффект.

– Ты неисправим.

– Ты тоже. Что у тебя ещё? Я имею в виду, нет ли ещё какой интересной проблемки?

– Как раз есть. Вот, почитай, – он протянул мне пачку бумаг. – Мы транспортируем с завода будильники. Много будильников. На грузовиках. Понимаешь?

– Понимаю. Дальше-то что?

– Приходится ездить по плохим дорогам. Будильники ломаются.

– Что именно ломается?

– Не помню. Посмотри там, в отчёте. Там и чертежи есть, если нужно.

Я переложил пачку листов.

– А это что?

– Где? А, я подумал – может, тебе понадобится. Это все перевозки в ту сторону. Обрати внимание на одеяла.

– При чём тут одеяла?

– Помнишь, у нас когда-то была похожая проблема, и ты предложил прокладывать между листами стекла резину, потому что машины со стеклом и резиной всё равно ехали вместе?

– Чикин!

– У?

– Я всё думал, на кого же ты похож.

– Ну, и?

– На Буратино.

– Разве у меня длинный нос?

– Нет. У тебя мозги деревянные. Что мы, будем резать одеяла на кусочки и запихивать их в коробки с будильниками? И вообще, одеял тут у тебя "300 шт.", а будильники идут миллионами. Понял?

– Да я и без тебя понял. Я же просто так положил этот листок. Чтобы дать полную информацию.

– Спасибо.

Я углубился в изучение чертежей. Прошла минута.

– Чикин!

– Что тебе?

– Это же задачка для первоклассника! На, посмотри схему. Видишь, как по-дурацки здесь устроен звонок? Это спиральная пружина, по которой ползает штуковина, заменяющая молоточек.

– Вижу. Ну и что?

– Когда машина едет по ухабам, молоточек начинает колебаться, идёт вразнос и расшибает все подряд, что под него попадается.

– Чёрт… Действительно. Что же делать?

– Да заводить будильники! Везти их со взведёнными пружинами звонков.

– Не выйдет.

– Почему?

– А если они зазвенят по дороге, и пружина ослабится?

– О Боже… – я начинал вскипать. – Заводи их так, чтобы они звенели уже на базе, в конце пути. Машина едет четыре часа, а у нас в распоряжении целых двенадцать.

– Всё ясно, – серьёзно сказал Чикин. – Спасибо. Я действительно кретин.

– Слушай, Толик…

(Сегодня я ещё не называл его Толиком)

…я давно хотел у тебя спросить – что я должен делать в том кабинете?

– В каком кабинете?

– Ну, в моём кабинете. Чем я должен там заниматься?

– Работать. Я не понял вопроса.

– Конкретнее, Толик.

– Ёлки-палки. Ты меня удивляешь. Ты правда не знаешь своих обязанностей?

– Нет.

– А что же ты делаешь?

– Много чего. Книжки читаю, например. Если телефон звонит, отвечаю: "Володи нет. Не знаю, кто говорит". Беседую с Надей.

Чикин задумался:

– Да… Живёшь и не замечаешь, что вокруг делается. Ну, ты – ладно, всё же полезный человек. Мы на тебе многие миллионы сэкономили. Но ведь наверняка тут половина народа ничего не делает.

– Больше, – ответил я. – Взять хотя бы Скворцова…

Раскрылась дверь, и появился длинный тощий Скворцов.

– Звали?

– Нет, тебе показалось, – ответил я.

Дверь закрылась. Мы переглянулись.

– Ну и слух у него, – прошептал я Чикину.

– Нормальный слух, – ответили из-за двери. – Чего орать на всё здание?

– Ладно, – сказал Чикин. – Надо кончать болтовню. У меня дела стоят. Да, я же не ответил… Я не хочу, чтобы ты сильно напрягался, но, если желаешь поработать, почитай наши отчёты в объединение. Поищи всякие неточности, несовпадения, фактические ошибки.

– Ясно, – ответил я, и направился к выходу. – Кстати, Толик… Ты мне должен уже два шедевра.

– Ах, да! – вспомнил он, и лицо его снова расцвело. – Я же принёс, принёс. Представляешь, я вчера предложил это в качестве игры жене и детям – кто больше вспомнит поговорок, пословиц, считалок, загадок… Вот -

(он достал из портфеля несколько вырванных из тетради листков)

– сто четырнадцать штук.

– Ну, ты даёшь, – сумел вымолвить я. – Это же аванс на полгода. Толик, ты такой хороший человек, что даже не представляешь! Не сердись, пожалуйста, за вчерашнее. У меня просто мания на всякие выходки.

– Да я не сержусь. Вообще-то я ценю юмор.

Мы обменялись многозначительными усмешками, и я, взяв со стола принесённую Чикиным драгоценность, отправился к себе в кабинет.

Нади уже не было – наверняка на радостях сбежала с работы домой.

Листки я положил в карман – оставим сладкое напоследок – и, достав из шкафа папки с отчётами, начал их листать.

К вечеру я знал много нового и интересного. Ну, например, что слово "коэффициент" пишется через два "с".

6. Хобби.

Анита прыгнула на меня с радостным визгом. Одной рукой я на ощупь запирал дверь, а другой гладил её мордочку, трепал за уши.

– Есть, Анита, есть, – говорил я. – Знаешь, сколько? Сто четырнадцать. Наверняка, правда, больше половины у меня уже есть, но посмотрим, посмотрим…

Анита вся затрепетала.

Мы вбежали в комнату, я вытащил с полок все свои талмуды, разложил их по полу и начал читать чикинские шедевры.

– Так… Овёс родится от овса, а пёс – ото пса. По-моему, это у нас было…

(Анита, что ты мотаешь головой? Ладно, проверим)

Я пролистываю все тетради, читаю тысячи пословиц и поговорок, чуть не схожу с ума и убеждаюсь, что этой фразы про кобеля с овсом действительно нет. Ну и память у Аниты… Не бывает таких собак. Записываю, и мы идём дальше…

(Я вспоминаю, как все это началось. Мне, в общем-то, плевать на все эти шедевры, хотя читаю я их с интересом. Во всём виновата Анита. Когда я, года три назад, принёс первую считалку, она так взвилась от радости, что я понял: мне нужно этим заняться. Бог его знает, зачем. Аните же приятно)

– Так… На чём мы тут остановились? Катящийся камень мхом не обрастает. Ну, это у меня точно есть. Когда кошка оплакивает мышь, не принимай этого всерьёз… Этого нет, Анита?

(Анита тыкается мордочкой в одну из тетрадей. Я раскрываю её и скоро обнаруживаю эту пословицу там)

– Ласковый телёнок две матки сосёт… Кто руками машет, у того в голове не хватает… Один в поле не воин…

…По истечении довольно большого промежутка времени я понимаю, что устал.

– Может, отдохнём, Анита?

(Она опять мотает головой, а я начинаю злиться)

– Ладно, Бог с тобой… Всё равно только один листочек остался. Но послушай – мы прочитали уже сто три штуки, а новых среди них оказалось только восемнадцать… Ладно, ладно. Пойдём дальше. Тут какая-то считалка. Да, такой у меня точно нет.

Я открываю тетрадь со считалками и начинаю переписывать очередной шедевр с листочка: "Шла машина…"

Моя рука замирает, и я

(О Боже, это ведь что-то такое знакомое)

выпускаю ручку из рук.

(Ну да, шла машина тёмным лесом…)

Я хватаюсь за голову и начинаю вслух вспоминать:

– Я пересчитал их всех, а потом… Нет, не потом… Что-то было раньше…

(Ну вспоминай же!)

– Да, да, шла машина тёмным лесом за каким-то интересом… Но перед этим что-то было… Хлебные крошки? При чём тут хлебные крошки? Что было перед этим?

(ИДИОТ, СКЛЕРОТИК ЧЕРТОВ, ПЕРЕД ЭТИМ ТЫ ВСТАЛ НОГАМИ В ЖЁЛТЫЙ КВАДРАТ!)

Я обретаю ощущение реальности и слышу чьи-то истошные крики.

Это высоким, пронзительным голосом кричит Анита:

– Ты вспомнил хозяин ты вспомнил ну наконец-то ты вспомнил я так рада рада я думала ты никогда уже не вспомнишь а ты вспомнил вспомнииииил!!!

Я вспомнил.

7. Интерес

Я сидел в кресле и думал о прошлом. Да, конечно, я вспомнил, и это меня сильно взволновало, но что дальше?

Итак: я – наследный принц Киж, сын короля Лолигда и его жены, королевы Эгатомеи. С пелёнок меня растил и воспитывал Хлатт, который на моих глазах попал под грузовик, и его мотало там, как тряпичную куклу. Что ещё? Мне всего… Сколько же мне? Ну, где-то лет одиннадцать, если мерить земными мерками.

– Анита, почему ты не разговаривала раньше?

– Я не могла, хозяин. Ведь в этом мире всё зависит от тебя. Ты затеял эту игру и стал водящим.

– И что это мне даёт?

Молчание. Она не знает. И я не знаю. Да, разумеется, я вспомнил – вспомнил, как я встал в жёлтый квадрат и потянул за верёвочку – что из этого? Я не могу представить себя принцем Кижем, потому что не мог пустить коту под хвост прожитые мной в этом мире тридцать три года.

Всё это было, но было словно бы не со мной. Это было, но прошло, и теперь не имеет для меня никакого значения. Хлатт считал, что я заигрался и забыл вернуться к ужину во дворец. Там, во дворце моего отца, прошло от силы дня два. Но тут – тут я прожил половину жизни. Это вам не хухры-мухры. Очень может быть, что принц Киж одумается и захочет вернуться к своей мамочке-королеве, но пока что он – Владимир Сергеевич Соболев и должен довести свою жизнь до конца.

– Хозяин, а когда же мы будем играть?

– Чуть позже, Анита. Мне надо прийти в себя. Я хочу во всём разобраться.

– Хозяин! Только не делай меня, пожалуйста, пропеллером.

– Ну что ты… Конечно, не буду.

(У, тополёк несчастный – все боится, что его спилят)

Сейчас мне уже многое становится понятно. Например, почему меня постоянно узнают на улице незнакомые мне люди. Как же иначе, если я – сын их повелителя? Кем бы они ни были до этого – хлебными крошками, кусками штукатурки или пуговицами моей рубашки – они подчинялись мне, и теперь, лишь завидят моё лицо, их позвоночник пронизывает чувство рабской угодливости. Они готовы склониться передо мной, но не делают этого – потому что они не понимают, что происходит. Они ничего не помнят из той жизни, ведь водящий я, а не они. Да, в конце концов, что может вспомнить кусок штукатурки?

Мне становится понятно, почему мои деловые предложения всегда приносят успех. Разумеется – ведь я же водящий. В этом мире всё зависит от меня.

– Хозяин, а завтра мы будем играть?

– Не знаю, Анита. Посмотрим.

Завтра суббота. Выходной. "Нет, завтра мы не будем играть, Анита, – думаю я. – Завтра я буду играть один".

Я хочу увидеть этот мир. Понять его. Тридцать три года – достаточный путь, чтобы сделать, наконец, небольшую передышку. Кто знает – может, я решу остановиться и не идти дальше. Может, меня ждёт дворец Лолигда с его зеркалами и множеством свечей.

Увидим.

– Хозяин, почему ты смеёшься?

– Так. Вспомнилось.

(Я вспомнил о будильниках. Какой же я осёл! Ведь совсем необязательно, чтобы будильники шли. Можно ведь завести звонок, но не заводить механизм часов. И тогда они не зазвенят никогда. И машина может смело ехать, не раздумывая о последствиях. По ухабам. По тёмной лесной дороге. За каким-то интересом)

Но ты, Чикин, всё равно болван. Хотя, если бы не ты, я бы сейчас не держал в руках листок со считалкой, и у меня не было бы выбора.

Теперь он у меня есть, этот выбор: либо сверкающий всеми красками мир, где всё зависит от меня, либо дворец Лолигда, где царят величие и покой.

8. Случайный поиск-1

Встал в 8:30. Отметил, что Анита спит, зачем-то прихватил с собой последнюю тетрадь с пословицами и вышел на улицу. Погода отличная. Утро нежное, немного водянистое

(я сам не знаю, что это значит, но не будем сильно задумываться о смысле слов – ведь сегодня я веду свой первый случайный поиск).

Над всей линией горизонта висят перистые облака, а в зените – огромная голубая дыра. Ни облачка.

Ну, это уж они перестарались. Боятся моего гнева, вот и разогнали облачность. Итак, начнём.

Три золотых правила случайного поиска.

1) Иди, куда глаза глядят.

2) Если случай тебя куда-то подталкивает, подчиняйся и не думай о последствиях.

3) Обращай внимание на те детали, которые могут показаться малозначительными – ведь ты пока не знаешь точно, что именно ищешь.

М-да. Интересно, что же найду я. Может быть, разгадку задачки о том, куда пойдёт осёл (я то есть), посаженный точно посередине между двумя стогами сена. На одном написано "Чикин", а на другом "Лолигд".

Что ж – вперёд!

Выполняю правило 1): иду наобум. Скоро втыкаюсь в стену булочной. Рядом – дверь. Можно зайти. Захожу.

– Вы стоите?

– Что? – я ещё не успел сориентироваться.

– Вы стоите в очереди?

– Стою.

Ну вот и правило 2): случай меня подтолкнул. Правда, непонятно, зачем и куда.

Итак, я стою в очереди.

– Что вам?

– Один батон.

Бух. Батон на прилавке. Беру его и думаю, куда отправиться дальше.

(Идиот с батоном! Ты забыл правило три!)

Смотрю под ноги и замечаю ключ.

Маленький такой ключик на грязном кафельном полу.

Я поднял его. Что бы это значило? Может, и ничего. Положим в карман. Идём на улицу. Там приятнее. По дороге можно сжевать батон. Не зря же я его купил. Вот и автобус подкатывает к остановке. Туда – так подсказывает мой внутренний генератор случайных чисел. Запрыгиваю в автобус и сажусь у окна.

Автобус трогается с места, ползёт по улице, а я продолжаю жевать батон.

(Случайный поиск – это прекрасно)

Ну вот, батон я прикончил. Где мы? Едем мимо огромного рекламного щита: "Вашу машину вы найдёте у нас. Глукосервис".

Это интересно. И как только автобус распахивает двери, я покидаю его.

За дверью с надписью "Глукосервис" – лестница, которая приводит меня в подвальное помещение. Вся мебель – это стол и стул. На стуле или, если хотите, за столом сидит небритый мужик в свитере, который неожиданно встаёт и протягивает мне руку. Я её на всякий случай пожимаю.

– Фирма "Глукосервис" рада встретить своего нового клиента, – говорит он, улыбаясь беззубой улыбкой. – Что вам угодно?

– Я бы хотел найти у вас мою машину.

– Прекрасно, прекрасно, – щербатый рот не переставал улыбаться. – Пройдёмте.

Он открыл железную дверь, и мы оказались в верхнем ярусе подземного гаража, забитого автомобилями.

– Выбирайте, – сказал человек из "Глукосервиса". – Цены указаны в долларах.

Я прошёлся вдоль ряда автомобилей. Все они блистали и манили к себе.

(Интересно, "Глукосервис" – это от слова "глюки"?)

Я выбрал себе машину – тёмно-синий СААБ-седан, а потом подумал, на кой чёрт я сюда пришёл, если не могу купить даже шину этого автомобиля. И вдруг…

– А что там в конце зала? – спросил я. – Грузовики?

– Нет, – ответил мой гид, – то есть да, но они не продаются.

– Это ваши собственные грузовики?

– То есть?

– Грузовики фирмы "Глукосервис"?

(Ну и словечко – "Глукосервис". Кто его выдумал? Ничего. Главное – в этом слове 11 букв)

– Да.

– Значит, я пришёл по адресу.

Я сажусь на водительское сиденье СААБа.

– Откройте, пожалуйста, ворота.

– Простите, – говорит человек из "Глукосервиса". – Вы, кажется, забыли заплатить.

– Я ведь нашёл СВОЮ машину, – говорю я. – О каких деньгах идёт речь?

– Хи-хи, – я снова вижу три одиноких несчастных зуба посреди его огромного рта. – Я люблю шутки. Но в том-то и дело, что о деньгах в рекламе речи не идёт. Машина – ваша, да, сколько угодно машин. Деньги – наши.

Я маню его пальцем к раскрытому окну автомобиля. Он склоняется ко мне.

– Видите ли, – начинаю я, ещё не зная, что из всего этого выйдет, – вон тот грузовик, который стоит первым в ряду – да, "Вольво" – вчера на проспекте сбил человека. Вины водителя тут, собственно, не было, но машина скрылась с места происшествия. Тот человек умер, господин… не помню вашей фамилии.

– Моя фамилия – Хорьков.

– А моя – Соболев.

– Очень приятно, – улыбка так и не сползала с его лица. – Но чего вы от меня хотите? Меня мало интересуют проблемы этого водителя.

– Не всё так просто. Сбитый человек был членом БОТТа, – я понял, что меня заносит, но останавливаться было поздно.

– Чего?

– БОТТа – благотворительного общества тайных трансвеститов. Они отчаянные люди, господин Хорьков, и они очень разозлились. Если я на них не повлияю, чтобы утрясти этот вопрос, они объявят "Глукосервису" настоящую войну.

Он деланно причмокнул губами:

– Ай-яй-яй, какие нехорошие. И вы хотите, господин Соболев, чтобы в награду за ваши старания я отдал вам этот прелестный СААБ?

– Ага.

– Но вы же сами понимаете, что рассказали какую-то чушь. Это ахинея, недостойная внимания фирмы "Глукосервис".

– Понимаю, – согласился я и вздохнул: – Придётся мне покинуть эту машину.

– Зачем? Проезжайте в соседний отсек, на регистрацию.

– Какая регистрация? Я же признался, что соврал. Что вы собираетесь со мной делать?

– Не с вами, а с машиной, – ответил Хорьков. – Фирма "Глукосервис" дарит её вам. Там, в следующем отсеке, вам выдадут документы на продажу, зарегистрируют автомобиль и выдадут номера – вам не придётся даже ехать в ГАИ.

Я был ошеломлён:

– Вы дарите… мне? Но почему?

– Тот человек был вашим другом?

– Хлатт? Он воспитывал меня с детства. Но я всё равно не понимаю. Вы отдаёте машину бесплатно?

– Нет, конечно, – Хорьков улыбнулся так, что я подумал: "Он же порвёт себе губы". – Бесплатно ничего в этом мире не делается. Просто я знаю, что вы скажете всем, кого встретите, что "Глукосервис" – лучшая фирма в мире. Кроме того, Володя, вы мне понравились.

– Откуда вы знаете…

– Кто же не знает нового имени принца Кижа? Счастливого пути!

Через пятнадцать минут я выезжал на улицу в новеньком сверкающем СААБе с номером "07-61 ГЛУ".

– Извините, – сказал я Хорькову. – Можно один только вопрос?

– Валяйте.

– Что такое "Глукосервис"? Откуда это слово взялось, если не секрет?

– Секрет, – ответил Хорьков. – Но вам я скажу. Это была моя идея. Дело в том, что мама в детстве звала меня горем луковым. Вот я и сократил. Глупо, конечно.

– Не глупо, а глуко, – поправил я. – Спасибо вам. До встречи.

– До свидания, Володя, – ответил Хорьков.

Я резко рванул с места, но на углу остановился, высунул голову из окна и прокричал:

– Слушайте, люди! "Глукосервис" – это здорово!

Все, кто в этот момент стоял на улице, резко обернулись и посмотрели на меня.

Я понял, что у "Глукосервиса" отбоя от клиентов не будет. Ну кто в этом городе не поверит принцу Кижу?

9. Конец случайного поиска

Я собирался было продолжить свой поиск в том же духе, но понял, что допустил очередную ошибку.

Остановив машину перед светофором на перекрёстке, я задумался. Ну, конечно, я опять кое-что забыл. Хлатт ведь мёртв.

(Киж… Я не выдал тебя. Только я знаю, что ты здесь)

Только Хлатт знал, куда я исчез из дворца. Меня никто не сможет найти – а теперь, когда Хлатт мёртв, мне неоткуда ждать помощи, чтобы вернуться назад. Выбора у меня не было. Потому что я не знал, как окончить игру.

Случайный поиск не имел смысла. Даже если бы он заставил меня изменить решение, и я захотел бы покинуть этот мир, у меня всё равно ничего бы не вышло.

Сзади сигналят. А, чёрт – я не заметил, как включился зелёный. Давно не водил машину.

Я повернул направо и понял, что не знаю, куда ехать. Надо было, чтобы что-то навело меня на нужную мысль.

Так, что у меня есть? Ключ, найденный в булочной, автомобиль, считалка, тетрадь с пословицами, идея о том, как упростить решение задачи с будильниками…

Всё не то. Хотя нет – взять, к примеру, считалку. Я же не извлёк из неё всей полезной информации.

"Шла машина темным лесом" – может, мне нужно отправиться в лес? Но зачем?

"За каким-то интересом" – а за каким именно интересом?

"Инте-инте-интерес выбирай на букву "С"" – почему на букву "С"? Что означает эта таинственная буква "С"?

"С"? Ну конечно, это Светлана! Как я сразу не догадался? В школу номер четырнадцать, и только туда!

10. Школа

Когда Света сказала мне, что работает в школе номер четырнадцать, я, честно говоря, пропустил это мимо ушей. Только потом, в подсознании, произнесённая ей на прощание фраза обрела для меня смысл.

Школа номер четырнадцать раньше имела номер 13 – кому-то взбрело в голову перенумеровать в нашем городе часть школ. Ну, а школу номер тринадцать я не мог не знать, не мог не испытывать к ней каких-либо чувств, потому что именно в этой школе, и ни в какой другой, я угробил целых десять лет своей жизни.

(Кстати, господа, запомните, пожалуйста, что "Глукосервис" – лучшая фирма в мире)

Я подъезжал к серому обшарпанному зданию всё ближе и ближе, и меня охватывал панический страх. Не знаю, откуда во мне взялись силы не свернуть, не броситься в ужасе прочь, а, сжимая в покрытых холодным потом ладонях руль, продолжать вести СААБ к воротам школы.

Это была хорошая школа – лучше многих. Но я никогда в своей жизни, с тех пор как покинул её с аттестатом в руках, не желал возвращаться в это мрачное здание, встречаться со школьными друзьями или – не дай Бог! – с преподавателями.

"Должно быть, из тогдашних учителей сейчас и в живых-то никого нет", – думал я, и это помогло мне решиться на дальнейшие действия, когда я замер, прежде чем покинуть салон машины, и немного оторопело оглядывал парадное крыльцо.

Парадный вход в этой школе не открывался никогда. Двери были накрепко заперты, а может, и забиты – уже не помню сейчас. Ученики, учителя и даже директор входили через небольшую обитую рейками дверь с обратной стороны. Я оставил машину и пошёл к углу здания по квадратным бетонным плитам, покрывающим часть двора.

В этот миг я, наверно, острее всего почувствовал, что ненавижу начатую мной игру, и мне на самом-то деле очень хочется остановиться, очень хочется покинуть эту жизнь и никогда не вспоминать о ней.

Но нет. Хотя бы один раз попробуем вернуться в прошлое.

Дверь скрипнула. Холл был почти пуст. Я закрыл глаза и ощутил, как проваливаюсь в чёрную бездну памяти.

Мне было семь лет. Я почему-то держал в руке букет гвоздик (а может, каких-нибудь других цветов, это не столь важно) и говорил зазубренные стишки:

– Первая парта,

Первый звонок,

Первый учебник

И первый урок.

Все вокруг улыбались, а я никак не мог понять, почему. Что за посмешище над наследником престола? Память о том, что я – принц, сохранялась ещё во мне, несмотря на съеденные за последние годы килограммы противной манной каши.

Да, когда я родился, я был самым настоящим принцем Кижем. Без оговорок и недомолвок. Я явился в этот мир, чтобы играть, наслаждаться и веселиться, чтобы впитывать его краски и радоваться вместе со всеми.

– Пишите: «Ле-нин».

Мне было знакомо это слово, и я понимал, что Ленин – это какое-то доброе существо, которое сидит сейчас где-то на небе, смотрит на меня, и хочет, чтобы я всё делал правильно.

– Пишите: «Мама мыла раму».

Я замирал, пытаясь вспомнить, как моя мама мыла раму и зачем – вроде бы рама и так всегда была чистой, но ко мне подходила добрая такая учительница и заглядывала мне в глаза:

– А ты почему не пишешь?

И я понимал, что в словах не нужно искать особого смысла, а просто писать, что бы мне ни диктовали. И все-таки: при чём тут рама?

– Пишите: «Растаял снег, луга зазеленели».

А я смотрел в окно и видел там снежную круговерть.

Да, я боялся школы. Потому что я её не понимал. И ещё потому, что учителя представлялись мне злобными зубастыми хищниками, которые хотели меня съесть. Так оно зачастую и было – не хочу говорить обо всех, но очень большое число учителей в школах – это просто патологические истерики и психи. Зайдите в коридор любой школы и послушайте зверские крики учителей из каждого класса – тогда вы меня поймёте. Они кричат для того, чтобы разрядиться. Что происходит при этом с теми, кто перед ними сидит – пока ещё беспомощными, глупыми и нежными существами – им всё равно.

Надо сказать о моих одноклассниках. Они мне нравились – тогда, в первом-втором-третьем классах. Хотя в третьем – уже с натяжкой.

Ну да ладно, это потом. Я вспомнил о них только потому, что вспомнил о своём смехе.

Когда учительница вызывала кого-нибудь из них к доске и просила написать предложение, где в контрольном диктанте (да, это называлось именно так – контрольный диктант) он сделал ошибку, я начинал истерично хохотать.

Ну посудите сами: "Аьола зделал смольод". Если вы не поняли, что здесь написано, я переведу: "Алёша сделал самолёт".

– Соболев! Тебе не стыдно смеяться над товарищами?

И мне становилось стыдно. Хотя смеялся-то я не над товарищами, а над предложениями – ведь действительно смешные штуки получались, иногда даже и у меня. В предложении про те самые луга я, помнится написал "зазелезеленели". Тоже долго потом смеялся.

Но так как в первую секунду, как я начинал – неважно, по какому поводу – смеяться, меня прерывали, требуя прекратить смех, то скоро у меня выработался инстинкт – смех, лишь только возникнув, прыгал куда-то внутрь и трясся там, постепенно угасая, а лицо сохраняло прежнее тупое выражение.

– Школа – это вам не цирк.

Я не любил цирк. И комедии по телевизору не любил, потому что считалось, что я совершенно не понимаю шуток.

Я понимал шутки. Ещё как понимал! Но смех, однажды загнанный в тиски хладнокровной осторожности, никогда уже не смог вырваться наружу.

Иногда нас называли "жалкими динозаврами" – по той причине, что мы были, как считал учитель, недостаточно культурными и образованными.

И я соглашался: да, я динозавр. Настолько жалкий, что вымру одним из первых.

Учился я, разумеется, хорошо, хотя на домашние задания тратил минут двадцать в день.

Кстати, об одноклассниках. Я совершенно ничего против них не имею и не имел. Неплохие люди, и воспоминания у меня о них остались в целом тоже нормальные. Но было в них все же нечто странное. Они не любили учиться, я знаю, и это я хорошо мог понять – сам не любил. Но почему они считали, что три минус пять равняется не минус двум, а какому-то странному числу под названием "решений нет", я до сих пор понять не могу. Просто их мышление здорово отличалось от моего, и я не знаю, чьё лучше.

Они, как мне кажется, не любили меня. Я считался человеком, который целыми днями сидит за учебниками, а в мире реальности не способен даже нахамить девчонке – куда я после этого гожусь?

А мне было наплевать в равной степени и на девчонок, и на учебники. Я просто изо всех сил пытался остаться ребёнком, а чья-то безжалостная рука всё вытаскивала и вытаскивала из-под меня более или менее надёжную опору с надписью "детство".

С годами становилось всё тяжелее.

– Все тела состоят из молекул.

Фраза, вырванная из контекста долгих мучений, в результате которых она была получена, не значила ничего. По многим причинам: во-первых, какое мне дело до молекул? Во-вторых, что такое тело, никто точно сказать не мог. Была какая-то туманная формулировка вроде "тела – это всё, что нас окружает", но этого не понимал даже тот, кто её дал. В-третьих, я не знал, почему следует всему этому верить. Я не видел молекул, не щупал их своими руками, а "наглядный эксперимент", показанный нам на уроке с помощью кодоскопа и называвшийся "демонстрацией броуновского движения", говорил только о том, что если хорошенько разозлить маленькие металлические шарики, то они выведут из равновесия и большой, резиновый, и заставят его здорово скакать по экрану.

В-четвёртых, мне было сказано: "верь и не думай". Поэтому, когда я слышал это всё, я без лишних мыслей забрасывал фразу куда-нибудь в пыльный чердак мозга, чтобы однажды воспроизвести на контрольной и больше никогда не вспоминать, разве что в страшном сне.

Спорить я не хотел. Это было глупо. Считалось, что учитель-то всегда знает больше, чем ученик. Да и ответ я знал заранее: "Это закон природы".

Судя по количеству подобных заявлений, политический лидер по фамилии Природа правил долго и достаточно активно.

Я и сам не знаю, что у меня во всем этом до сих пор вызывает раздражение. Но почему-то я не люблю ни эту школу, ни учителей, ни вообще людей с каким-либо авторитетом. Да и без авторитета не люблю. Вообще я полон злобы. Не знаю, откуда она во мне появилась, но уверен – её не было, когда я валялся в пелёнках с пустышкой во рту. А значит, не только я виноват, что она постепенно пробралась в меня.

Ещё вспоминаю, как кончил школу, и родители посоветовали ехать учиться в Москву, в университет, на механико-математический факультет. Возражений с моей стороны не было, потому что я уже не ждал от жизни ничего хорошего – какая разница, где я проведу свои зрелые годы?

Итак, меня ждал университет…

– Молодой человек!

– Вы мне?

– Да.

Я повернулся и узнал её,

(Эта добрая милая учительница…)

а она меня – нет.

– Что вам нужно?

(А что, нельзя здесь стоять? – чуть не сорвалось с моего языка)

– Простите, можно мне кое-что узнать?

– Да, конечно.

– Из чего состоят… все тела?

(Я знал, что из молекул. Дело в том, что тогда, много лет назад, я в это всё-таки поверил. А в этом мире всё зависит от меня. И теперь ВСЕ ТЕЛА действительно состоят из молекул)

– Из молекул, – не моргнув глазом ответила она. – А в чём дело?

– Вы уверены, что из молекул?

– Это же знает каждый школьник.

– Они это знают от вас. А вот откуда вы взяли эту фразу?

– Я тоже училась в школе, – её взгляд стал суровее.

– Понятно. Вы, похоже, помогли мне разобраться… А где я могу найти Светлану?

– Трепетову?

– Да, кажется.

– У неё урок в тридцать шестом кабинете.

– Большое спасибо.

…Я подождал, пока урок кончится, и из класса повалят, дерясь портфелями, кучки первоклашек, а потом вошёл и увидел Светлану. Она сидела за столом и листала классный журнал.

– Здравствуйте, – сказал я. – Проблемы с успеваемостью?

– Не думала, что вы придёте, – она даже не улыбнулась.

(Вы хладнокровны/Я учительница)

–…Да, представьте себе. Я посчитала – процент двоек повысился в полтора раз по сравнению с прошлой четвертью.

– Будете принимать меры?

– Придётся. А что здесь смешного? – она сняла очки и посмотрела на меня.

– Абсолютно ничего. Ведь нехорошо смеяться над товарищами.

– Нехорошо. А в чём дело?

– А если «А'ола зделал смольод»?

– Что?

– Нет, ничего… Я узнал всё, что хотел.

– Куда вы? Владимир!

Меня невозможно остановить, если я знаю, куда иду. Сейчас я шёл к машине, ожидающей меня внизу, за углом. Меня не задержал бы даже полк учителей, потому что я не собирался более оставаться в этом гнетущем меня месте.

Я сел за руль и помчался домой, стараясь думать не о школе номер 14 (или 13 – согласитесь, это совсем не важно), а о прекрасной фирме "Глукосервис".

11. Телефон

– Добрый вечер, хозяин.

– Добрый вечер, Анита. Заждалась?

– Где ты был, хозяин?

– Гулял. У меня появилась машина.

– Откуда?

– Из фирмы "Глукосервис". Кстати, Анита, запомни: "Глукосервис" – лучшая фирма в мире.

– Хорошо, я запомню. А зачем?

– Для информации. Мне никто не звонил?

– Ой, хозяин, столько звонков! Я всем отвечаю, что тебя нет, а они не верят.

– Почему?

– Они говорят: «Алло». И я говорю: «Алло». Они говорят: «Это Володя?» А я говорю: «Нет, это его собака». Они говорят: «Володька, перестань дурить», а потом я вешаю трубку.

Я чуть улыбнулся:

– Ладно. Будет нужно – позвонят.

– Хозяин!

– Что?

– А когда мы будем играть?

– Не знаю, Анита. Но будем. К этому всё идёт.

– Что – всё?

Я не ответил.

– Ты не знаешь, как я могу вернуться назад?

– Нет, хозяин. Но здесь же так хорошо…

– А чего здесь хорошего?

Она помолчала, а потом предложила:

– Прогуляемся?

– Чуть позже, Анита. Я хочу посидеть и подумать.

– О чём?

– О жизни.

Но подумать мне не дали. Зазвонил телефон.

– Аллё, Вовик?

– Ты, Слава?

– Во. В этот раз узнал. Я чего звоню-то…

– Чего?

– У нас это… праздник. У Серёги – ну, помнишь, такой усатый – сын родился.

– В Хабаровске?

– Нет, почему в Хабаровске. В Уфе.

– А празднуете где?

– Да тут же, у Игоря. Только Светки с ключами почему-то нет.

Ну, она придёт, никуда не денется. Так. А чего ж я хотел сказать? А, да… Ты приходи.

– Ага.

– И старичка приводи с собой. Он смешной очень.

– Приведу, – сказал я и снова вспомнил размозжённую голову Хлатта, лежащую на белой разделительной полосе.

– Ладно, до встречи. Приезжай.

Никуда я ехать не собирался.

Тем более что в тот же момент опять вздрогнул от телефонного зуммера.

– Да.

– Это я.

(Я уже понял, что это ты, Маргарита)

– Пожалуйста, перестань мне звонить.

– Почему?

– Это ничем не кончится.

– Я была бы с тобой счастлива.

– Ты так думаешь, пока меня с тобой нет. Мы уже проверяли это однажды.

– Но тогда я ещё не знала, что не смогу без тебя жить.

– Теперь знаешь?

– Да.

– Прекрасно, – и я повесил трубку.

Почему-то женщины, стоит им сойтись со мной, начинают меня ненавидеть, а бросив меня, понимают, что совершили ошибку. Хотя, честно говоря, этот феномен мало меня волновал.

– Где ты, Анита?

– Я здесь, хозяин.

– Приготовь чего-нибудь поесть.

– Ой… Так неохота…

– Не переломишься.

– Ну ладно, – Анита встаёт на задние лапы и с деловым видом шествует на кухню.

И тут снова звонит телефон.

– Кто? – спрашиваю я сразу.

– Один человек.

Ответ совершенно бессмысленный – я знаю, что кроме Аниты, в этом мире нет ни одной говорящей собаки.

– И что вам нужно?

– Не принимайте мои слова в штыки, пожалуйста. У меня к вам деловое предложение.

– А может, вы все-таки представитесь?

– Попозже. Мы осведомлены о ваших деловых способностях.

– А я – нет. Что дальше?

– Ваши предложения всегда приносят огромную прибыль. Чем вы это объясните?

– Погодными условиями, – отвечаю я. – Чего вы хотите?

– Если вы согласитесь работать с нами, вы будете иметь доходы, не сравнимые с вашей теперешней зарплатой.

– Мне не нужно так много денег.

Он смеётся:

– Что же вам нужно?

– Я хочу никогда больше не слышать вашего противного голоса, – я вешаю трубку.

Если бы я знал, кто это, я бы просто пошёл и набил ему морду.

За что? Не знаю. Наверно, у меня просто плохое настроение.

12. Прогулка

Приготовленное Анитой блюдо она назвала помидорами по-флотски, хотя помидорами там и не пахло. Оригинально до невообразимости, но достаточно вкусно. Сама она есть не стала, пояснив, что отныне калорийного не ест – заботится о фигуре. Я хмыкнул, а она надула губы и за всё время, пока я пожирал это её произведение искусства, не промолвила ни слова.

По-моему, у неё что-то не то с головой. Когда я спросил, как теперь быть с ошейником, она сказала, что не будет против, если я его на неё надену, потому что ей приятно, когда ей верховодит такой симпатичный мужчина, как я. При этом она издала пронзительный смех, от которого загудели уши, и игриво задела моё плечо передней лапой.

Анита меня начинает раздражать.

Итак, я надел на неё ошейник, и мы отправились на вечернюю прогулку.

Анита все время забегала вперёд, путалась под ногами и разговаривала обо всяких глупостях, пугая этим прохожих.

– Хозяин, а мы пойдём в магазин?

– В какой магазин?

– Мне нужно купить что-нибудь из одежды.

– Что за фантазии, Анита? К тому же все магазины уже закрыты.

– Да? – и наступала пауза до тех пор, пока Анита не придумывала ещё какой-нибудь дикости.

Вообще, на прогулке не встретилось ничего примечательного.

Только один прохожий спросил, где ему найти офис фирмы "Глукосервис". Я объяснил и сообщил, что "Глукосервис" – лучшая фирма в мире.

– Я знаю, – ответил он.

Вернувшись домой, я не стал раздеваться, а сразу грохнулся на диван и заснул. Кто знает – может, сегодняшний день – последний спокойный день в моей жизни. И почему эта мысль промелькнула в моей голове?

13. Воскресенье

Разбуженный очередной истерикой телефонного аппарата, я был взбешён. Вернее было бы сказать – не разбужен, а поднят с постели, потому что проснувшись часов в пять утра от того, что сросшаяся много лет назад кость стала ныть, я заснуть толком так и не смог.

– Аллё! – завопил я в трубку.

(Главное, чтобы на том конце провода поняли, что я не шучу)

– Здравствуйте, – спокойно сказали мне. – Это тот, кто звонил вам вчера вечером.

– Ты, Слава? Ты уже протрезвел?

(А потом я вдруг понял, что это не Слава)

– …А-а, это вы. Я же сказал, чтобы вы заткнулись.

– Вы меня не поняли вчера.

– Я всё прекрасно понял! Мне не нужно ничего кроме того, что у меня есть.

– А что вы так волнуетесь?

– Это мои личные проблемы. Прекратите мне звонить!

– Не вешайте трубку…

Когда я услышал эти слова, я её, разумеется, тут же повесил.

Взглянул в окно, пытаясь понять, почему в комнате так мрачно. И понял причину ночной боли в ноге – всё небо было забито тучами до отказа, как и позавчера.

Мне вдруг страшно захотелось плюнуть в потолок, и не сделал я этого только потому, что знал – у меня не получится.

Снова звонок. Снимаю трубку.

– Слушай меня, ТЫ, – говорят мне, и я опять готов вернуть трубку на место. – Тот, кто не принимает моих предложений, кончает плохо. Ты считаешь, что показал мне фигу?

– Так точно, – сказал я. – Если скажешь ещё хоть слово, я отключу телефон, и можешь сколько угодно беситься у своего аппарата.

– Тебя ждут неприятности.

– Прекрасно. Я тоже их жду.

– Идиот.

– Взаимно.

На этот раз первым повесил трубку он.

В конце концов, какие у меня могут быть неприятности? Смерть? Так ведь это сущая безделица не только для меня, но и для любого здравомыслящего человека. Пытки? Я перенёс много страданий всякого рода за свою недолгую жизнь, и то, что меня лишний раз погладят утюгом по головке, как-то не впечатляет. Может, они причинят боль моим близким? Но у меня нет близких!

Я подумал об этом и вдруг почувствовал, насколько одинок.

Единственное близкое мне существо – говорящая собака. Но ведь это неестественно – вроде как игрушечный человек. Я весь пропитан желчью, которая не знает выхода. Я – великовозрастный ребёнок, который обиделся на свои игрушки.

– Хозяин! Ты проснулся? А у меня завтрак готов.

– Прости, Анита, что-то не хочется.

– Ты уходишь?

– Погуляю.

– В такую погоду?

А что особенного в погоде за окном? Всего-навсего дождь. И я только глубже закутываюсь в куртку.

Сажусь в СААБ. Еду – как всегда, ещё не зная, куда. Дворник елозит по стеклу то вправо, то влево и ещё больше навевает тоску… Какое-то гиблое чувство.

Я не могу понять причину этой тоски. Неужели только одиночество? Нет, мне кажется, что я упустил что-то неуловимое, скользкое, прекрасное, даже не заметил, и сейчас не могу понять, где и когда это случилось.

Машина выезжает за город, и мне становится ещё тяжелее. Я никогда не любил деревни. Ассоциировались они у меня с плесенью, грязью, обветшалостью, с извечными и бесполезными ковыряниями в огороде, от которых кожа становилась сухой и шершавой, напоминая кору старого дерева, со стариками и старухами, которые давным-давно выжили из ума, ну, в крайнем случае, с мужиками, волосы которых выцвели на солнце, а улыбка с годами поглупела и превратилась в демонстрацию гнилых зубов.

Я остановил машину. Вышел и подошёл к ближайшему забору – покривившемуся, кое-как покрашенному тёмно-зелёной краской. Собаки во дворе не было. Отворил калитку и направился между грядок к дому. Всё было так, как я себе и представлял. Дом прогнил насквозь, и нижние венцы погрузились в землю, обрастя травой. Наличники, прежде белые, теперь имели неопределённый цвет. Я постучал. Долгое молчание, потом негромкий скрип половиц и старушечий голос: "Кто?"

Что я мог ответить?

– Вы меня не знаете.

Она думает, потом открывает дверь.

Выцветшие глаза, редкие волосы, разбросанные по голове, настороженное и недоброжелательное выражение лица.

– Чего вам?

Да в общем-то ничего, но ответить что-то нужно, и я нахожусь:

– Я из института этнографии. Я частушки собираю, поговорки, прибаутки всякие…

И я чувствую, что в руке у меня – тетрадь с пословицами. И как я догадался взять её с собой из машины?

– Фу, – говорит она, – нашли, куды приттить. Входите.

Я прохожу. В избе мрачно. Похоже, единственная достопримечательность в комнате, куда я попал – старый телевизор, накрытый кружевной салфеткой.

– Садитесь, – и я сажусь на сляпанный каким-то горе-плотником табурет.

Она садится на другой, с противоположной стороны стола, наощупь нашаривает где-то позади очки и зачем-то надевает на нос.

– Да, – говорит она. – Были у нас частушки. Так, а чего вам?

– Может, вы помните что-нибудь. Расскажите, а я запишу, – я достаю из кармана ручку.

– Так я ж ничего не помню.

– Совсем ничего?

– Совсем.

– А что же вы меня впустили?

– А хто вас поймёт, шо вам надо. Да ведь дож там.

Я постепенно понимаю, что дож – это дождь, и снова спрашиваю:

– Точно ничего не помните?

– Точно, что ж я могу помнить в мои-то года?

Я снова начинаю внутренне вскипать – так, без всякой причины.

– А, нет, – вдруг говорит она. – Вспомнила одну, – она делает какое-то странное лицо – то ли изображая веселье, то ли пытаясь спросонья понять, что происходит, и пронзительно, с повизгиваниями, декламирует:

– Шла машина из Тамбова,

Потеряла две доски,

Я страдаю от простуды,

А мой мииииилый – от тоски.

…Меня понесло. Я чувствую это и потому сдерживаюсь. Но фраза уже вырвалась:

– И что дальше?

– Ничего, шо ж там…

– А при чём тут Тамбов?

– А вы почему не пишете?

Я молчу.

– Врёте вы все. У вас удостоверение есть?

– Нету у меня удостоверения.

– Ты бандит, – вдруг уверенно говорит она. – А ну иди отсюда. Ничего я тебе не дам.

Я большего от неё и не ожидал. Быстрыми шагами выскакиваю под дождь, иду к машине, не обращая внимания на её периодические вскрикивания:

– Из института!.. Знаем мы этих… Ничего я вам не дам. Вон какой нос-то отрастил, все вынюхивает…

Машина рвётся с места, швыряя назад комья грязи. Я выбираюсь на шоссе и снова еду туда, куда глядят мои глаза.

14. Понедельник, или Случайный поиск-2

– Чикин!

– Алло. Кто это? Ты, что ль, Соболев?

– Я. Третий раз, между прочим, звоню.

– Да я только что пришёл. Ты откуда?

– Из Москвы.

– Чего? Как тебя туда занесло?

– На машине. Или тебя не это интересует? Я не понял вопроса.

– Я имел в виду – что ты там делаешь?

– Ну и логика у тебя, Чикин. Я с тобой по телефону разговариваю. Можно мне сегодня не прийти?

– Что спрашивать, когда ты и так уже не пойми где…

– Короче, проблем нет?

– Ну как – нет… Они всегда есть. Ладно уж, завтра разберёмся.

– Да нет – давай сейчас. Что у тебя?

– В общем, ничего конкретного. Просто нужны деньги. Чего ты хмыкаешь?

– А что, проблема нехватки денег возникла так внезапно?

– Нет. Просто то, чем мы занимаемся…

– Ясно. Это все фигня и дребедень, а ты хочешь открыть крупное производство.

– Ну да. Или научные разработки какие-нибудь. Неплохо бы было, если бы мы оказались в авангарде прогресса. Нам это по силам – у нас ведь куча институтов под крылышком. Но это не телефонный разговор.

– Да, пожалуй, мне действительно надоело бросать в этого проглота монетки. Хотя у меня есть одна идея. Но лучше завтра поговорим.

– Хорошо. У тебя ещё есть что сказать?

– Нет. А у тебя?

– Тоже, в общем… Только я никак не пойму, что ты начал рыпаться…

– В смысле?

– Что-то с тобой творится. Пришёл вчера ни свет ни заря, за работу первый раз в жизни взялся, а сегодня с чего-то попёрся в Москву.

– Долго рассказывать, Чикин. Как-нибудь в другой раз.

– Ладно. Тогда пока.

– Пока.

Мне не понравился этот разговор: во-первых, абсолютно бесполезный, а во-вторых, дающий почву для нехороших размышлений.

Чикин, от которого я этого совсем не ожидал, тоже совал нос не в своё дело.

По сути, и он, и Маргарита, и родители мои покойные, да и обычные прохожие на улице хотели от меня одного и того же: чтобы я "не рыпался", жил, как "нормальный человек", и, будучи прекрасным семьянином, достойным работником и молчаливо-согласным собутыльником, служил процветанию человечества, государства или, на худой конец, коллектива.

А у меня в глазах уже стояло моё будущее, если я пойду по этому пути, с которого никто – запомните, именно НИКТО и НИКОГДА во всей истории человечества! – не сворачивал.

Будущее для меня – это прогнивший дом на окраине деревни, бессмысленные глаза и маразм, отъедающий одну за другой клеточки моего мозга. Шла машина из Тамбова.

А почему любая машина, идущая тёмным лесом, должна иметь отправной точкой именно этот проклятый Тамбов?

Это иллюзия, которая просто хочет иногда притвориться реальностью.

Реальность же намного сложнее, и вот, кажется, у меня появился крохотный шанс её постичь – благодаря крохотной считалке, случайно найденной мной посередине жизни. Я задумался. Случайный поиск нужно было продолжить. Что-то должно подсказать мне цель жизни, дальнейший путь, а может, и способ добраться до запретного стога с надписью "Лолигд".

…Сегодня дождя не было, хотя погода стояла мрачная и словно бы неуверенная – она колебалась между дождём и отрицанием дождя, склоняясь к последнему, но все же давая понять: вы не вздумайте там сделать чего лишнего, иначе… иначе дождь всё-таки пойдёт!

Нет смысла описывать сам процесс случайного поиска. Скажу только, что на этот раз я ничего не нашёл – скорее всего, моя голова была занята ненужными мыслями, и я пропускал все те мелочи, которые должен был заметить.

И вот моя машина оказалась… оказалась…

(Мне знакомо это место. Мне знакомо то чувство, которое оно вызывает)

Я снова ощущал это. Как бы получше объяснить… Пожалуй, приведу один пример из жизни – заранее прошу прощения, если мой рассказ вызовет какую-то неприятную реакцию, хотя, собственно, я этого и добиваюсь.

Как-то я ехал на электричке – неважно, откуда, куда и зачем.

Напротив меня сидело два человека. Они были мне симпатичны чем-то, а это случай редкий. А потом я начал вслушиваться в их разговор.

Один из них, в очках, с бородой, похоже, был в этой беседе главным.

– Э-э, батенька, вы неправы, – говорил он. – Всё у вас слишком как-то несерьёзно. Всё в человеке базируется на ассоциациях и подсознательных образах. А также, если почитать Фрейда и ему поверить, на неудовлетворённости естественных сексуальных потребностей. Если вы псих, значит вас сильно ударили в детстве – следствий без причины не бывает.

– Это вы к чему? – не понимал другой собеседник, поскольку первый, бородатый, уклонился от темы их разговора довольно далеко.

– Да вы же вот говорите о стихах на патриотическую тему. Чем отличаются стихи от прозы? Ритмическим повторением окончаний слов и ударений. Такты, понимаете, раз-два, раз-два… Как вы думаете, с чем подсознательно ассоциируется этот ритм, когда вы в стихах воспеваете свою любовь?

– С чем?

– Вспомните Библию: видя красивую женщину, вы мысленно прелюбодействуете с ней. Когда вы видите её и пишете стихи, вы, сами того не зная, имеете в виду ритмичность телодвижений во время полового акта.

– Ну, это уж вы совсем…

– Нет, батенька, это вы – совсем. Чего вы хотите добиться, воспевая в стихах не женщину, а государство? Стихи могут служить только одному, а чему – я вам объяснил.

…Я слушал этот разговор и не хотел спорить. Я не был против такой точки зрения на поэзию. Если сильно захотеть, с ней можно даже в чём-то согласиться. Но мне вдруг стало так неудобно, противно и… НЕВЫНОСИМО, что я встал и молча пошёл в другой вагон.

А сейчас, когда я стоял перед зданием университета

(Анита, а ты знаешь, какое самое главное здание в Москве?)

и видел торчащую в небо колонну,

(Анита, запомни – это здание МГУ на Воробьёвых горах. Оно так и называется: «Главное здание»)

а также два здания поменьше, покруглее, которые располагались ближе ко мне, по обе стороны от первого столба – химфак и физфак, я чувствовал отвращение к самому себе, потому что единственная вещь, с которой эта картинка у меня ассоциировалась – мужской детородный орган, напрягшийся для того, чтобы выплюнуть вверх, распылить по Земле семя разумного, доброго, вечного в лице нас – его выпускников.

Я шёл к Главному зданию университета и думал, что самому университету всё равно, куда денутся потом его выпускники. Ведь главное – сам процесс.

Ну, тогда-то, много лет назад, у меня были совсем другие мысли. Другие ассоциации. Тогда я, несмотря ни на что, был лучше. Я был в большей степени принцем Кижем, чем сейчас.

Но всё же и в то время, едва переступив порог МГУ, я понял – никому до меня нет дела, и мне нет дела ни до кого. Главное – получить те знания, которые мне впоследствии пригодятся (а это, должен признать, достаточно небольшой процент) и не вылететь, потому что, вылетев, я неизбежно попадал в армию, а туда я не хотел. Если бы я попал в армию, может быть, я бы чувствовал себя лучше. Но что точно – я бы никогда более не вспомнил моего подлинного имени – Киж – и моего истинного происхождения.

Окружающее безразличие меня угнетало вначале, и я боролся с собой, как мог – сначала ударился в работу, то есть в поглощение знаний во всех видах, и записался во все возможные клубы и организации, чтобы не задумываться сильно о собственной ненужности, а потом, когда мне всё это надоело, просто стал циником. И пьяницей в придачу. Видели бы вы принца Кижа в конце второго курса!

Это неизменная груда бутылок в мешке, стоящем возле двери комнаты, это постоянное сосание сигареты и стряхивание пепла на пол, это бесплодные разговоры на тему "Где бы взять денег побольше?" с такими же заблудшими овцами, как я.

Больше всего раздражали экзамены. Никто не хотел понимать, что все это для меня уже ничего не значит, что экзамены я как-нибудь сдам, но только для того, чтобы обеспечить себе ещё полгода дикого, безумного существования на грани. Не имело значения, на грани чего – исключения, смерти, греха или, напротив, полного освобождения. Я сдавал экзамен и забывал о нем до следующего. Я всех ненавидел, потому что не мог понять, чего все от меня добиваются. Иногда мне казалось, что, взявшись за ум, то есть начав старательно учиться, я обрету нечто новое. Это было иллюзией, потому что я не чувствовал интереса к математике. Знания были абстрактным богатством, которым можно было обладать или не обладать. Я решил, что обойдусь теми крохами, которые мне перепадут. До сих пор не знаю, было ли это решение правильным. Но выйдя из университета, я стал человеком, который уже ни капли не был похож на Кижа. Тем более что Кижа я уже не помнил. Именно университет дополнил картину до гармоничной. В этом была своя гармония – в том, например, что я сидел без дела в конторе у Чикина. В том, что я вернулся в свой родной город именно для того, чтобы ничего не делать под руководством Толика Чикина! В том, что я всю жизнь прожил для того, чтобы кончить её в трухлявом доме на окраине деревни. Чтобы умереть по дороге из Тамбова.

И если бы не Анита со своими считалками… А в конце концов, что случилось? Ну, вспомнил я о том, кто я такой – к чему это привело? Пока ни к чему.

Нет, Киж, сдаваться ещё рано. Тридцать три года – это ещё не старость. Тёмный лес – это ещё не конец пути.

…Я вошёл в аудиторию, забитую студентами. Подкрался по лестнице к одному из них и спросил:

– Что здесь происходит?

– Экзамен сдаём, – ответил он.

– По какому предмету?

– Комплексный анализ.

(Что-то знакомое, но забытое, то есть засунутое в безнадёжно далёкий закоулок мозга, чтобы ненароком не споткнуться о него на бегу)

Я прошёл повыше и сел на свободное место – как можно дальше от преподавателя, оккупировавшего кафедру.

Я выждал немного, а потом поднял руку, что означало мою готовность к сдаче экзамена.

Экзаменатор – мужчина лысоватый, кряжистый, лет на пятнадцать старше меня – махнул мне рукой, приглашая к себе.

– Как фамилия? – спросил он.

Я подошёл, взглянул в лежащую сверху зачётку и ответил:

– Дубров.

– Где ваша зачётка? Ага, вот. Заберите её себе. А билет у вас… семнадцатый?

– Ага.

Он пододвинул к себе листок со списком вопросов.

– Та-ак. Теорема единственности. Ну-ну. Рассказывайте.

– Можно, да?

– Можно.

Я извлёк один чистый лист из пачки на столе.

– Вот, – сказал я, рисуя на нем замысловатую фигуру.

– Это что? – спросил экзаменатор. – Область аналитичности?

– Да, – ответил я. – Область. Вернее сказать, губерния. А вот это – линия фронта.

– Это вы к чему? – экзаменатор уставился на меня, не одобряя моей трактовки теоремы единственности.

– А вы погодьте, погодьте, – притормозил его я. – Не перебивайте, когда старшие говорят. Вот, – я нарисовал в одном углу губернии пятиконечную звёздочку, – тута были мы, а тута, – в другом углу я нарисовал череп и два скрещённых карандаша, – они, паскуды вонючие.

– Послушайте… – он снова попытался меня остановить.

– Замолчи! – приказал я. – Ты шо, за них, что ли? За этих гадов?

Он вздохнул:

– Бог с вами, рассказывайте. Посмотрим, как это отразится на вашей оценке.

Я не обращал на него внимания.

– Да… А тут – наши танки и конница. И когда имам призвал нас к атаке, закричав: "Рубай их в песи!", мы их ка-ак бабахнули лазерным бластером…

– А они? – поинтересовался экзаменатор.

– А чего они? Их бронепоезд сразу в пике ушёл и – бултых! – в Аральское море. Пытались они из гарпунной пушки отстреливаться, но куда там – против нашей-то фаланги…

Он снял очки и наконец вымолвил первую свою осмысленную фразу:

– Мне кажется, что вы не студент.

– Я студент, – ответил я. – Только бывший.

– И чего же вы хотите? Пришли покривляться?

– Я поговорить хочу.

– Вы же видите, что я занят. Вся эта аудитория ждёт, когда я приму у неё экзамен.

– Я займу только пару минут. Знаете, как вы догадались, что я не студент?

– Я сообразил, что в вашем возрасте…

– Ну нет. Чего в жизни не бывает. Вы просто поняли, что я вас не боюсь. Они – студенты – вас боятся, потому что в некоторой степени от вас зависят, а я нет. Я не в вашей власти.

– У меня нет времени…

– У вас ещё лет двадцать, если не будете злоупотреблять сигаретами. Так вот, послушайте: я пришёл потому, что хочу хоть немного помочь тем, кто сидит в этой аудитории. Вы не представляете, что делаете с их психикой. Их мышление меняется каждую секунду, и с каждой секундой они становятся хуже, слабее и бесчеловечнее.

– О чём вы?

– Они не должны чувствовать неудобства, а человек неизбежно чувствует его, если общается с кем-то не на равных. Вы не должны властвовать над ними, иначе они потеряют маленькую, но важную частицу себя…

– Ну вот что, – процедил он, внезапно перебив меня. – Вы неправы. Как я заставлю всю эту массу народа выучить то, что им полагается знать? Если они будут присутствовать на занятиях и делать то, что им положено, они сдадут экзамен без труда. Думаете, кто-то будет что-то учить, если этих экзаменов не станет?

– Думаю, да, – ответил я. – Потому что человек, которому нужны

эти знания – а таких в аудитории немного – поймёт, что они ему нужны.

– Странная у вас теория…

– Разрешите, я приму у кого-нибудь экзамен?

– А вы ещё не забыли комплексный анализ?

– Это совершенно неважно.

Я раскрыл зачётку, которую держал в руках, и громко произнёс в сторону аудитории:

– Я бы хотел увидеть господина Дуброва.

Один из студентов встал:

– Вы Дубров? – уточнил я. – Вы не будете так любезны подойти ко мне?

– Кхм, – сказал студент. – Я, собственно, ещё не готов.

– Ничего. Я думаю, это не станет препятствием для нашей беседы.

Дубров вздохнул и поплёлся ко мне, огибая ряды сидений.

– Билет семнадцатый, – сказал он.

– Я знаю, – кивнул я. – Теорема единственности.

– Да. Пусть у нас есть функция…

– Постойте. Функция тут ни при чём. Назовите мне фамилии пяти русских писателей – лауреатов Нобелевской премии.

– А какое это имеет отношение…

– Никакого. Мне просто интересно.

– Ну, Бунин, Пастернак, Шолохов… Нет, других не помню.

– Три из пяти. Считайте, что тройку вы уже заработали. Но вам же не хочется, чтобы я поставил вам "удовлетворительно"?

– Честно говоря, нет.

– А как вы полагаете, вы хороший человек?

– Думаю, да.

– Тогда вам можно поставить "хорошо". Но, быть может, мы попытаемся дойти до пятёрки? Или вы имеете что-то против?

– Нет. Я – не имею.

– Прекрасно, – я достал из внутреннего кармана пиджака две авторучки – черную и белую. – Чем отличаются эти ручки?

– Простите? – он не понял, чего я от него хочу.

– Они похожи, не так ли? В чем заключается основная разница между этими авторучками?

– Ну… Одна чёрная, а другая белая.

– Значит, вы отличаете чёрный цвет от белого. Мне кажется, вы заслуживаете оценки "отлично".

Я поставил в зачётку "отл" и пододвинул её к экзаменатору, который изучал меня со скучающим выражением лица:

– Подпишите.

– Нет, – ответил он. – Не подпишу. Все, что вы здесь… продемонстрировали – это, простите, ерунда.

– Ерунда? – удивился я. – Так вы считаете, что этот культурный молодой господин, который является хорошим человеком, и, кроме того, всегда может отличить черное от белого, не заслуживает поощрения? Да какое там поощрение – всего лишь сомнительная закорючка, которую вам ничего не стоит поставить.

Он подписал, хотя и изобразил явное неудовольствие.

Студент Дубров был счастлив. И мне хотелось верить, что он не воспримет сегодняшний экзамен как простое везение, чтобы в следующий раз снова понадеяться на удачу. Я думал, что отныне в нём будет жить маленькое воспоминание, вселяющее в него надежду. Надежду на то, что мир – это сияющая сказка, а не борьба за место под Солнцем. Надежду, которая угасла во мне вместе с верой в то, что затеянная мной жестокая игра когда-нибудь закончится.

Я поблагодарил экзаменатора за доставленное мне удовольствие, написал на доске:

"Фирма "Глукосервис" веников не вяжет!" и пошёл к лифтам.

Мне пора было покидать Москву, потому что в моём городе меня ждали. Завтра мне нужно было появиться на работе, а путь из Москвы займёт много часов…

Я ехал по вечерним улицам, и расположение рекламных огней вокруг, имевшее для меня примерно такой же смысл, как для астролога – натальная карта, внушало мне, что всё случившееся со мной – только начало, что меня ждёт ещё много неожиданностей.

Единственное, чего я никак не мог понять – хороший ли конец имеет вся эта история.

Мне хотелось на это надеяться, но вокруг всё плотнее сгущалась ночь…

15. И ещё раз рабочее место.

Я проснулся в водительском сиденье СААБа, стоящего на песчаной обочине дороги Москва-Серджинск. До города оставалось ещё километров двести или чуть меньше.

Наверно, вчера я, почувствовав, что могу заснуть за рулём, успел свернуть в сторону и заглушить мотор, а потом отключился, забыв обо всем на свете.

Немного болела голова.

(Почему на небе снова эти проклятые тучи?)

Я завёл СААБ и помчался к Серджинску. Было уже достаточно светло, хотя часы показывали пять утра – июнь всё-таки.

(Какой это июнь, когда кости мёрзнут?)

Домой я решил не заезжать – Анита подождёт. Почему-то сейчас, когда она перестала быть просто безмолвной милой собачкой, мне стало безразлично всё её существование. Не то что раньше – я жил, пожалуй, только ради неё. Потому что другой причины продолжать мою бессмысленную жизнь не было. Теперь же и эта причина исчезла. А я всё ещё жил, хотя и не получал от этого никакого удовольствия.

Часа через два я подъехал к конторе. Прямиком направился в свой кабинет, чтобы погрузиться в отчёты и забыться ненадолго.

Открыл дверь и увидел перед столом раскладушку. На ней, поджав ноги, спала Надя. Туфли валялись рядом.

Сквозило из всех щелей холодным воздухом абсурдно лютого июня. Надя была в лёгкой бордовой кофточке. Я стащил с плеч куртку и укрыл Надю ей. Она даже не пошевелилась. Подошёл к окну, достал сигарету, но так и не решился закурить.

Я смотрел на неё и немного завидовал. Ей сейчас, должно быть, было ещё хуже, чем мне, но она могла вот так безмятежно лежать на раскладушке, провалившись в царственный мир своих прекрасных снов. Я бы так не сумел.

Я знал, что сны её прекрасны. Не могло ей – такому лёгкому и светлому существу – присниться ничего дурного. И сейчас, когда она спала, её лоб был таинственно светел, а веки сомкнуты с грацией и спокойной уверенностью.

Я не хотел её будить, потому что, проснувшись, она вспомнила бы о своей беде. Пусть ещё час она будет счастливой. Хотя бы во сне.

Но тут зазвонил телефон. Я понял это только потому, что Надя вздрогнула и пошевелилась.

Если я не подниму трубку, он долго ещё будет трезвонить и разбудит Надю. Я подскочил к столу, стараясь не шуметь, и снял трубку.

– Алло, – сказал я негромко, а мои глаза начали бесцельно шарить по пустой стене.

– Алло. Можно Надю?

– А кто это? – спросил я, хотя уже знал. Я запомнил его голос – тягучий, низкий, уверенный.

– Это её муж.

– Муж, да? – я с трудом сдерживался, чтобы не заорать.

– Да-да. Позовите её.

– Простите, а "муж" разве не значит "мужчина"?

– Не понял…

– Какой же вы мужчина, если вы в состоянии обидеть… её?

Он начинает злиться. И на меня, и на себя, и – что я уже не могу ему простить – на Надю.

– Я звоню не вам, – с расстановкой произносит он. – Имею я право поговорить с женой?

– Зачем ЕЙ слушать ваш гадкий голос? Понимаете ли вы, что она вам не пара?

– Ну, вы… – шипит он. – Кто вы такой вообще?

– Я – Киж, сын Лолигда, наследный принц Элохеи, а ты – мой раб, недостойный убирать испражнения моей собаки. Если я узнаю, что жена твоя терпит от тебя притеснения и обиды, я прикажу продеть сквозь твои ребра железный прут, обмазать тебя мёдом и подвесить над ульями моей пасеки, а когда мои пчелы насытятся, ты полетишь в яму Тартар, обиталище змей и скорпионов…

– Что за… придурок? – с истеричной резкостью выговорил он, и я услышал короткие гудки.

– Владимир Сергеевич! – это был голос Нади.

Я обернулся. Она полусидела на раскладушке, нервно сминая пальцами рукав моей куртки.

– Это был мой муж? – спросила она.

Я кивнул:

– Простите, я не должен был…

– Нет-нет, – перебила она. – Знаете, я вам очень благодарна. Правда. Вы сделали то, на что я просто не могла решиться.

– Но куда вы теперь?

Она пожала плечами:

– Обзвоню подруг. Приютит кто-нибудь на время.

– А потом?

– Потом – уеду к родителям, в Тулу. Жалко, конечно, работу бросать. Но положа руку на сердце – разве это работа?

– А может, он всё же поймёт…

Надя покачала головой и потрогала кулон с красным камнем на своей груди:

– Нет. Теперь мне не хочется о нём даже слышать, – она вдруг улыбнулась. – Но какая у вас фантазия…

Где-то хлопнула дверь.

– Кажется, Чикин пришёл, – сказал я. – Извините, мне нужно сходить к нему.

Она не ответила, и все ещё просто сидела, теребя мою куртку и покусывая не накрашенную губу.

Чикин уже был у себя.

– Ну и рожа у тебя, Чикин, – заметил я. – Сколько дней не брился?

– Не помню, – ответил он. – Что-то ты непостоянством страдаешь. То я – Толик, то я – Чикин…

– Ты – и то, и другое, – ответил я.

– Ты лучше выбери, как меня называть, а то я никак не пойму, насколько серьёзно к тебе относиться.

– Ладно, Толик. Я об этом подумаю. Извини. Знаешь, в чём дело?

– Ну?

– Видел тучи на небе?

– Не обратил внимания. А что?

– Было бы у меня хорошее настроение – не было бы туч.

– Ты страдаешь этой… как её…

– Фигнёй я страдаю, Толик. Кстати – тебе не звонил тут один тип…

– Какой тип?

– Вот у него точно мания величия: он считает себя параноиком.

– Тяжёлый случай. И чего он хотел?

– Чтоб я его послал подальше.

– Нет, такие мне не звонят. Кстати, насчёт будильников – всё нормально. Партия, которую везли вчера, цела на 100 процентов.

– У меня тут уже была мысль насчёт этих будильников. На кой чёрт нужно механизм часов заводить?

Чикин задумался.

– М-да. Не знаю. Ну да Бог с ним – работает же. Кого теперь интересует лишняя мозоль на руке исполнителя?

– Во всяком случае, не тебя?

– Нет.

– Ну и прекрасно. Помнишь, я тебе звонил из Москвы?

– У меня достаточно хорошая память. Ты про свою новую идею?

– Да. Научная разработка.

– Это становится интересно. Ты изобрёл машинку для выдирания зубов?

– Ничего я не изобрёл. Я же говорю – пока только идея. Знаешь, по-моему, сейчас одна из самых нужных человечеству вещей – машинка для воспоминаний.

– Чего-чего?

– Прибор, стимулирующий память. В твоей голове, Толик, много такого, что ты не вспомнишь ни при каких обстоятельствах. А если очень нужно?

– Ну ладно, а как эту стимуляцию осуществить практически?

– Толик!

– Чем ты опять недоволен?

– Откуда я могу знать? Я не специалист. У меня, может, и есть намётки, но зачем мне позориться и высказывать всякую ересь? Как ты думаешь, к чему в нашей стране огромный ворох НИИ?

– Так это же большие затраты… ещё неизвестно, получится что-нибудь или нет. Да если и получится – кому такая машинка нужна?

Я пожал плечами:

– Мало ли. Бывают люди с потерей памяти, в конце концов. И обычным людям приходится много чего вспоминать. Да что там говорить? Когда ты хочешь выучить две страницы наизусть, сколько времени ты тратишь? А ведь зрительный образ этих страниц остаётся в твоём мозге после первого же взгляда на них. Ты просто вспомнить их не можешь! – вот тут и поможет машинка.

– Да ну… Таскать с собой дорогостоящий прибор из-за того, что лень потратить часок на зубрёжку…

– Ну ладно, Толик. Моё дело – предложить.

– Нет, я, конечно, позвоню каким-нибудь экспертам, подкину идейку. Обсудим.

– Ну-ну.

– Ты куда?

– Работать иду. У меня ещё три полки разных отчётов.

– Что-то ты сегодня даже в сейф не заглянул.

Я обалдело посмотрел на Чикина.

– Представляешь – забыл!

Я открыл дверцу и начал поглощать бутерброды. Чикин снова говорил с кем-то по телефону. Когда я закончил и собирался тихо покинуть кабинет, Чикин окликнул меня:

– Подожди, Володь. Придётся тебе ещё одну вещь сделать.

Я почувствовал в себе зарождающееся неудовольствие.

– Какую ещё вещь?

– Не кипятись. Просто тебе нужно будет перевезти в банк небольшую сумму в валюте.

– А что, у нас перевелись курьеры и инкассаторы?

– Понимаешь, в чём дело… Банк этот нам очень нужен – он постоянно выдаёт нам льготные кредиты, даёт возможность делать кое-какие манёвры со счетами… Короче, я не хочу портить с ними отношения.

– А я при чём?

– Не знаю. Они просили, чтобы сумму привёз именно ты. Не позже 16:00 сегодняшнего дня. Вчера наше и их начальство подписало такой договор.

– Как-то это всё странно… И вообще – откуда они меня знают?

– Ты меня спрашиваешь?

– Я что, понесу чемодан с долларами прямо по улице?

– Ты поедешь на своей машине. Банк пришлёт двоих сопровождающих.

– Толик! Мне всё это не нравится. Тебе не кажется, что кто-то хочет меня подставить?

– Вечно ты из мухи слона делаешь.

– Не припомню ни одного случая, чтобы я делал из мухи слона.

– Я не хочу отказываться. Договор подписан. И, кроме того, мы потеряем очень много денег, если лишимся доверия этого банка.

– Ты хочешь, чтобы меня пристрелили по дороге?

– Я этого не хочу. Но как твой начальник – а я всё ещё твой начальник – я приказываю тебе отвезти валюту в банк. Деньги должны быть там до четырёх часов вечера.

Я посмотрел Чикину в глаза. Он говорил серьёзно.

– Хорошо, – сказал я. – Я отвезу валюту. Но знаешь, Чикин – только потому, что мне, в общем-то, всё равно, что со мной будет.

– Если бы я за тебя хоть чуть-чуть боялся, то ни за что не стал бы отправлять, – сказал Чикин.

Его словам я верил. Но Чикин обычно ошибался столько раз в день, что я только сильнее уверился в своих опасениях. Ладно – мы ещё посмотрим, чем всё кончится.

16. Приятный сюрприз

Я ещё не знал, чем это кончится. Но началось с того, что где-то в середине пути, когда мой СААБ летел по проспекту, слегка превышая предел допустимых скоростей, один из "сопровождающих" извлёк из-под мышки пистолет и приказал свернуть направо.

Я ожидал как раз такого развития событий, и потому безропотно повернул. Второй тем временем осторожно взял "дипломат" и переложил с переднего правого сиденья себе на колени. Скоро мы оказались на безлюдной улочке, идущей вдоль высокого бетонного забора. Я увидел на его фоне ещё две тени, и понял, что сейчас мне прикажут остановиться.

– Тормози, – сказал тот, что с пистолетом.

Я резко нажал на тормоз, и их здорово швырнуло вперёд.

– Что ты делаешь? – прошипел второй.

– Исполняю приказание, – ответил я.

– Придурок, – сказал первый. – А если бы я курок нечаянно спустил?

– Стало бы одним придурком меньше, – ответил я. – Не вижу в этом ничего страшного.

– Камикадзе, – заметил второй.

А к машине уже подходили те двое.

– Выходите, – сказал один из них.

Я открыл дверь и выбрался из СААБа.

– Тучи, – сказал я. – Сейчас дождь пойдёт. А не дай Бог, ещё и гроза будет.

Передо мной стоял высокий, длинноногий и широкоплечий человек. Маленький, строго горизонтальный рот, узкий подбородок, обтянутый гладкой кожей, серо-стеклянные глаза, глядящие словно бы сквозь меня, куда-то в печальное будущее.

– Это я вам звонил, – произнёс он, тщательно работая губами, чтобы чётко выговорить каждую букву. Его леденящий взор нащупал, наконец, меня и пригвоздил к дверце машины. – Мне не понравилось, как мы с вами поговорили.

– А мне как раз наоборот, – сказал я.

– Я так и знал, что у нас с вами разные вкусы.

– Что вам нужно – я или деньги?

Он поднял глаза вверх и начал рассматривать небо.

– Дождь будет, – согласился он со мной. – А почему вы приехали? Вы же знали, что это ловушка.

– А чего мне бояться?

Он полузакрыл глаза и медленно произнёс:

– Позора. Тюрьмы. Потери душевного равновесия, – и по его лицу пробежала таинственная и разноцветная улыбка.

Губы его сомкнулись, потом чуть разошлись и замерли в таком промежуточном положении.

– Вы сделали ошибку, – сказал он. – Если вы не довезёте деньги до банка к 16:00, вас посадят в тюрьму.

– Не меня, а вас, – ответил я. – Думаете, я буду молчать? Как, кстати, ваша фамилия?

– А меня здесь нет, – сказал он. – Сотни людей подтвердят, что я нахожусь сейчас в другом месте. Вас же найдут далеко отсюда – в тот момент, когда деньги должны будут уже находиться в хранилищах банка.

– А где же они на самом деле будут находиться?

– В надёжном месте, где вы их спрятали. Чтобы это подтвердить, найдётся ещё парочка свидетелей.

– Какой изощрённый способ игры в покер, – сказал я. – Вы не думаете, что у меня вдруг окажется вместо двух дам каре тузов?

– Не думаю, – ответил он. – Мы играем краплёными картами.

– Ладно, давайте скорее кончать. Что мне нужно делать?

– Ничего. Сейчас мы остановим первый попавшийся грузовик, накачаем вас снотворным и незаметно погрузим туда.

– А если я проснусь?

Он усмехнулся:

– Только если у вас над ухом выстрелит пушка. Но это всё равно не поможет. Вы не сможете найти деньги, а уж тем более доставить их в банк до четырёх. Проводите его до угла, – добавил он моим конвоирам.

Я шёл и думал, как выкрутиться из создавшегося положения. У этого человека, по всей вероятности, не было никакой логики, но фантазии чрезмерный избыток. Иначе бы он не придумал такого бредового плана. Я вздохнул – с такими людьми, как он, бороться обычно трудно.

Меня завели за зелёную будочку – проходную какого-то предприятия. Потом закатали рукав и что-то вкололи в вену. Я не сопротивлялся.

– Кстати, – сказал он. – Вы спрашивали мою фамилию? Меня зовут Кумпель.

– Очень приятно, – улыбнулся я. Я отнюдь не кривил душой. После личной встречи этот человек мне действительно чем-то понравился.

– Надеюсь, вы на меня не в обиде? – спросил он. – Я просто поступаю так с теми, кто мне возражает. Свои принципы надо соблюдать неукоснительно.

– Совершенно с вами согласен, – сказал я. – И не обижаюсь. Только зачем городить всякую ахинею со снотворным, с долларами? Неужели нельзя попроще?

– Я об этом не задумываюсь, – сказал Кумпель. – Делаю так, как мне хочется. Например, нет никакой необходимости вас никуда увозить – вы и так должны проспать около суток. Просто это мой каприз.

– Грузовик, шеф, – сказал один из конвоиров.

– Приступайте, – кивнул Кумпель.

Я увидел, как останавливается КамАЗ, у которого на дороге встал кто-то из них. Слышал, уже сквозь дрёму, несколько реплик:

– Послушайте, я уже и так опаздываю. Мне нужно было быть к трём часам на базе.

– Ничего-ничего. Просто кое-какие медицинские проверки…

Водителя уводили куда-то, а меня, поддерживая, заталкивали в кузов. Последнее, что я запомнил – голос Кумпеля, негромко говоривший:

– Забрось его подальше, за те коробки. Его машину отгонишь куда-нибудь поближе к банку. Закрывай борт.

Чудесные краски сна уже покрывали изнутри мои веки, и я плыл…

17. Случайный поиск-3

– Надя? – спросил я, и она внезапно обернулась.

На ней было розовое пышное бальное платье с открытыми плечами, а в ушах качались длинные серьги.

– Ну наконец-то, – сказала она. – Я вас нашла.

– Надя, – прошептал я. – Вы такая…

– Вы должны проснуться, – сказала Надя. – Владимир Сергеевич, вам надо проснуться. Шли бы вы проснулись, Владимир Сергеевич…

Она говорила ещё что-то, но я не понимал. А потом заметил Кумпеля, который стоит в проёме двери. Он посмотрел на нас, покрутил пальцем у виска и вышел.

– Что здесь происходит? – спрашиваю я.

– Сейчас я вас разбужу, – отвечает Надя, – и вы всё поймёте, – она подходит к окну, берёт стоящую там кувалду и с трудом подтаскивает её ко мне…

– Надя, что ты собираешься делать?

Она, так напрягаясь, что мне её становится жалко, поднимает кувалду и…

(НАДЯ, ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ?)

…опускает на мою голову.

Я пытаюсь остановить падающий кошмар, но череп уже трещит, я вскрикиваю и только отшвыриваю рукой картонные коробки.

Что же так давит на мозги, пронзая уши двумя тонкими иглами? Это же будильники! Сотни будильников, и все звенят – их звон сливается в гром пушки, выстрелившей над моим ухом. Потому что уже три часа, и машина должна прибыть на базу.

Я приоткрываю брезентовый полог в задней части кузова и, зажав уши, выглядываю из машины. Машина идёт тёмным лесом.

Выпрыгиваю вниз – в грязь просёлочной дороги. Моросит дождь. Может быть, и не стоило мне покидать машину. Я все равно не успею к четырём часам найти необходимое количество долларов и добраться до банка. Я выбираюсь из глубокой, залитой жёлтой жижей колеи и встаю возле дороги, опираясь рукой на дерево.

Ну, что же мне теперь делать? Скрываться от правосудия? Искать Кумпеля, чтобы выцарапать ему глаза? Или просто стоять здесь, ожидая, что все как-нибудь решится само собой?

Я увидел приближающийся "Урал"-лесовоз с прицепом-роспуском. Выпрыгнул на середину дороги и замахал руками. Он встал. Я подбежал к двери.

– До города подбросите?

– Садись.

Я забрался в большую тёплую кабину, и "Урал" пополз дальше.

– Что-то мне ваше лицо знакомо, – говорит водитель.

– Мне ваше – тоже, – отвечаю я. – Вы случайно не из "Глукосервиса"?

– Так точно. А это что, на лице написано?

– Конечно. А вы знаете, что "Глукосервис" – это ого-го?

– Кто ж этого не знает…

На въезде в город я прошу, чтобы он остановился, и протягиваю ему деньги.

Он обижается:

– Буду я ещё всяких принцев обирать…

– Спасибо, – говорю я и, улыбаясь ему, покидаю кабину.

Что дальше? Мне может помочь только случай. Я достаю из кармана монетку. Если выпадет решка, бегу вправо, если орёл – влево. Бросаю монетку и жду, когда она упадёт. А её все нет. Что за чёрт?

– "Глукосервис", – отзывается в моих ушах.

– А, всё ясно, – понимаю я. – Значит, нужно бежать вперёд. Но так же монеток не напасёшься!

И я бегу.

15:40. Я все ещё ношусь по городу, подбрасывая монетки. То ли случай толкает меня не в ту сторону, то ли время ещё не пришло, но "дипломата" с долларами я всё ещё не нашёл.

15:43. В ответ на очередной вопрос: "А может, я его уже прошёл мимо?" монетка ответила "да", упав орлом вверх.

Что же я прошёл? Может быть, этот мусорный контейнер? Запускаю руку в груду мусора и нащупываю ручку "дипломата".

– Стой! – кричат мне сзади.

(Ничего себе надёжное место – мелькает в голове)

Я выдёргиваю "дипломат" из контейнера и мчусь прочь. Меня пронзают насквозь – мать честная! – две пули. Но это ерунда, потому что

(В этом мире все зависит от меня)

принц Киж не может представить себе собственную смерть. Вот и СААБ. Не обращая внимания на абстрактного человека в чёрном, который вертится вокруг, пытаясь не подпустить меня к машине, запрыгиваю в неё и резко беру с места, потому что в банке меня, наверно, заждались.

15:58. Я выхожу из банка с пустым "дипломатом" и вижу Кумпеля, который стоит у колонны слева от входа.

– Интересно вы всё это проделали, – произносит он. – Но мы ещё с вами встретимся?

Дождь припускает сильнее, а я всё стою и смотрю ему в глаза.

– Хорошо, – говорю я. – Только попозже, если можно.

– Согласен, – кивает он. – Я вам как-нибудь позвоню.

18. Разочарования

– Где ты так долго шлялся? – спросил Чикин, глядя на мои ноги.

Я тоже посмотрел вниз, и увидел, что мои ботинки и нижние части штанин вымазаны в жёлтой грязи.

(Шла машина темным лесом)

– Гулял, – ответил я. – Не волнуйся. Вот тебе твой чумадан, – я со стуком положил "дипломат" на сейф. – С валютой всё в порядке.

– Значит, всё обошлось?

Я поворачиваюсь к нему спиной, где дырки от пуль видны отчётливее:

– Да так, знаешь ли. Бывало и похуже.

– Ну и шутки у тебя, – снова морщится Чикин. – Иди, работай.

И я иду в кабинет.

Надя за своим столом погрузилась в работу. Я беру груду папок, складываю на углу стола и начинаю их листать.

– И зачем нужно столько отчётов? – бормочу я.

– Ой, – вдруг говорит Надя. – Кажется, я слышала гром.

– Вы боитесь грозы?

– Немножко.

Я молчу, потому что не знаю, как отреагировать на её грозобоязнь. Но, наконец, отвечаю:

– Я тоже.

– Правда?

– А я никогда не вру.

Снова молчание. Я смотрю на колонки цифр в отчётах и думаю, не прочитать ли их вслух.

– Надя! А вы нашли, к кому сегодня пойдёте?

– Нет пока. Почти никому дозвониться не могу.

– Подруги, значит, дома не сидят?

Улыбка.

– Может, ко мне? Не подумайте чего плохого – у меня ведь две комнаты.

Она поднимает на меня глаза:

– Спасибо, конечно; но с какой стати?

– Действительно, – вздыхаю я. – С какой стати? А здорово вы меня… кувалдой по голове.

– Я – вас? – удивляется Надя. – О чём вы?

– Неужели не помните?

Она не помнит, и молчание воцаряется снова.

– Между прочим, уже почти пять, – замечаю я спустя некоторое время. – Вы не уходите?

– Нет, останусь, – отвечает Надя. – Отсюда хоть позвонить можно.

– А то я могу подвезти.

– Не стоит.

Ладно – я, пожалуй, и так слишком назойлив. Нахожу свою куртку на спинке одного из стульев, одеваюсь и говорю: "До завтра".

– До завтра, Владимир Сергеевич.

Она – единственная, кто называет меня по имени-отчеству.

(Спасибо, конечно; но с какой стати?)

Я выхожу на улицу и вижу, как всё озаряется вспышкой яркой молнии. "Тоже мне июль", – бормочу я, чувствуя, как холод забирается в рукава куртки.

– Мяу! – вскрикивают рядом.

Отшвыриваю кошку ногой и иду к машине. Похоже, у меня снова портится настроение. Но почему?

СААБ выруливает на улицу и подстраивается в крайний правый ряд.

– Кумпель, – бормочу я. – Не удивлюсь, если его зовут Зигфрид. И вообще – при чём тут Тамбов?

Машины обгоняют меня одна за другой, а мне почему-то не хочется торопиться. Только одно желание – лечь спать, так, чтобы ничего вокруг не видеть и не слышать. Наверно, остаточный эффект от снотворного. Трясу головой. Нет, я не засну. В такую погоду, когда молнии сверкают над дорогой, мне не сомкнуть глаз…

Вот и мой дом. СААБ петляет по замысловатой подъездной дорожке и становится во дворе. Решено – сейчас приду домой, отключу телефон и завалюсь спать… А ещё лучше опьянеть. Напиться, как свинья, и опьянеть – я не пьянел уже, кажется, лет десять. А в чём проблема? Я же несколько дней назад вылакал бокал спирта.

Вызовем его из того кусочка мозга, куда спешно затолкали, чтобы не быть пьяным тогда… И я чувствую прилив веселья в голове.

– Пре… красно, – бормочу я, выбираюсь из машины и, шатаясь, иду к подъезду…

– Здравствуйте, тётя Галя.

– Фу, – с отвращением произносит тётя Галя, стоящая под козырьком подъезда, и воротит от меня нос. – Так нажрался – и на машине.

Я хочу возразить, но меня уже несёт в подъезд. Чудом добираюсь до двери и звоню.

Анита открывает и, по-моему, приходит в восхищение:

– Ты где был?

– На работе, – отвечаю я. – Пусти.

– И ночью?

– Нет, – говорю я. – Ночью, по-моему, не на работе. Ну, дай войти.

– От тебя несёт, как от вино-водочного комбината!

– Кто ты такая? – спрашиваю я. – Чтобы это… не пускать меня в дом.

Я отодвигаю её в сторону, а она цапает меня зубами за палец. Зубы, как у собаки.

Вваливаюсь внутрь, и тут же слышу звонок телефона.

– Заколебали уже… звонить, – говорю я пробираясь к аппарату. – Аллё!

– Это Кумпель, – говорят мне. – Если считаете себя бесстрашным человеком, подъезжайте к шести часам ко входу в банк. Я, знаете ли, подумал – к чему откладывать?

– Хорошо, – отвечаю я. – Только… приведу себя в порядок.

Разговор окончен. Я хватаю себя за голову и усилием воли вталкиваю туда трезвость и ясный ум. Приглаживаю волосы.

– Ну вот, – говорю Аните. – Так лучше?

– Эх, хозяин… – с неопределённой интонацией бормочет она, почему-то становится на четвереньки и семенит в угол.

Снова телефон.

– Алло. Это Кумпель? – спрашиваю я.

– Нет. Это я, Рита.

Я взбешён.

– О Боже! Я тебе уже столько раз говорил "нет"!

– Но я не понимаю, почему…

– Чего же тут непонятного?! – ору я.

– Не кричи. Может, у тебя кто-то есть?

– Собака у меня есть, – отвечаю я. – Ну и что?

– Да нет, что я спрашиваю… Ты даже женщину толком окрутить не можешь…

Мне это надоело. Я так швыряю трубку на аппарат, что от неё откалывается небольшой – белый – кусок пластмассы.

Единственный в этом мире приличный человек – Кумпель – ждёт меня у банка. И я поеду туда, потому что плевал я на его угрозы и какие-то там мелочи вроде боли или смерти. Может быть, смерть – это последнее наслаждение, которое мне осталось.

(Чёрт побери, почему у меня сегодня такое плохое настроение?)

Я уже грохочу ботинками по ступеням лестницы и чувствую, как дрожат стёкла в окнах подъезда. Или они трясутся от раскатов грома в небе?

А, по большому счету, какая разница? И то, и другое – как всё в этом мире – зависит только от меня.

19. Приятный сюрприз-2

– Здравствуйте, господин Кумпель.

– А-а, это вы. Виделись уже.

– Да. Только после этого меня уже били по голове кувалдой.

– Кто это вас так?

– Одна хорошая девушка.

– А вы точно знаете, что она хорошая?

– Точно.

– Ну тогда поздравляю. Хотите земляники? – он протянул мне кулёк.

Я взял несколько ягод и положил в рот. Провёл по их пупырчатой поверхности языком. Разжевал.

– Знаете, Володя, – заговорил Кумпель, – каждый по-своему понимает жизнь. И я, кажется, примерно представляю вашу точку зрения. Вы достигли того момента, когда хочется искать. Не знаю, что ищете вы, но людей, подобных вам, достаточно много. Те, кто считает, что нашёл, становятся со временем настоящими личностями. Те, кто ищет и не находит, для общества потеряны навсегда.

– А с чего вы взяли, что я ищу?

– Это парадоксально звучит, но если бы вы не искали, то приняли бы моё предложение и бросили бы своего Чикина. Впрочем, мог быть другой случай – если бы у вас был жёсткий принцип или убеждение. Но это я отмёл тогда, когда вы сумели обойти мою ловушку.

Человек с постоянной, не меняющейся, позицией не будет ходить после того, как его пронзят двумя пулями.

– Так вы это знаете…

– Только не надо мне ничего объяснять. Мне достаточно того, что я понял: вы – человек необычный. Меня не интересует, как конкретно вы сумели меня победить. Просто теперь я знаю: вы ищете и ещё не нашли. Я же – человек не такой. Я создал для себя модель мира, которая мне нужна, и живу по её законам.

– Что же это за модель?

– Типичный вопрос ищущего человека. Вас, собственно, касается только один закон, который я называю "законом-плюс". То, что я оцениваю положительно, должно быть мной познано, обсосано со всех сторон с целью получения полного наслаждения от этого предмета и оставлено в памяти, чтобы периодически можно было пользоваться воспоминаниями об этом для… ну, скажем, для поднятия мышечного тонуса. Не хотите ещё земляники?

Я взял и ещё. Мне нравилось ощущать во рту кисловатый вкус – земляника была слегка недозрелой – и шершавость ягод.

– Так вот, – говорил он. – К тем объектам, которые я оцениваю отрицательно, отношение совсем другое. Их нужно либо проигнорировать, либо надёжно устранить со своего пути, и больше о них не вспоминать.

– Я отношусь ко второй категории?

– Да. С того момента, как отказались со мной сотрудничать. Знаете, давайте войдём внутрь. Что-то здесь даже под крышей капает.

– Банк ведь закрыт.

– А я его открою. Вы не представляете, сколько вещей в этом городе, принадлежащих официально кому-то другому, фактически являются моей собственностью.

– И этот банк?

– Он – в первую очередь.

Он воткнул в металлические двери ключ с огромной бородкой, провернул, и двери раскрылись. Мы вошли.

– Хотите, Володя, я покажу вам этот занюханный провинциальный банк изнутри? – спросил Кумпель. – Уверен, что вы никогда не видели его с такой точки зрения.

– Давайте, – согласился я.

Мы обошли стеклянную перегородку, открыли одну из служебных дверей и начали спускаться по длинной лестнице вниз, пока не упёрлись в большую дверь-решётку с кодовым замком.

– Примитивизм, – сказал Кумпель. – Код состоит всего из трёх цифр. Я уверен, что вы угадаете с первого раза. Назовите трёхзначное число. Мне лень тратить время на перебор.

– Семьсот шестьдесят один, – сказал я, не задумываясь.

Кумпель набрал 7-6-1, и замок, щёлкнув, открылся.

– Я в вас не ошибся, – сказал Кумпель. Мы стояли в длинном коридоре с блестящими стенами.

– А вот здесь уже вещи поинтереснее, – сказал он. – Стены и двери из армированной стали, и толщина – около метра. Слабое место – замки. Каждый из них открывается обычным ключом. Работники банка надеются только на то, что ключи, которые существуют в единственном экземпляре, недоступны для воров.

Кумпель вытянул из кармана огромную связку:

– Как видите, это не так.

– Вы что, хотите здесь что-нибудь украсть? – спросил я.

– Ну что вы, Володя. Я пришёл проверить сохранность некоторых своих вкладов. Того, например, который находится за этой дверью.

Кумпель отделил от связки один ключ и воткнул в замочную скважину.

– Знаете, Володя, – сказал он, сделав два оборота ключом, – вклады бывают разные. Вот здесь, например, находится нечто, что я хочу сохранить неприкосновенным в течение ближайших ста лет.

– Что же это?

– Сейчас увидите.

Он потянул на себя ручку, и мне показалось, что стальная стена разваливается. Но нет – это всего-навсего открывалась дверь.

Громадная, блестящая, сантиметров в восемьдесят толщиной, со скошенными внутрь краями и резиновыми прокладками на них.

– Странно, – подумал я вслух. – А прокладки-то зачем?

– Бог его знает, – пожал плечами Кумпель. – Могу сказать одно – это помещение совершенно неприступно, кроме того, звук изнутри наружу не выходит. Когда мне сказали, я не поверил и убедился лично.

Мы переступили высокий порог и оказались внутри. В углу хранилища – помещения примерно три на пять метров – стояло несколько картонных коробок.

– А вы не боитесь, что где-нибудь существует второй экземпляр ключа? – спросил я. – Или отмычка, которой можно открыть замок?

– Боюсь, – сказал Кумпель. – Я вообще сильно переживаю за этот мой вклад. Но дело в том, что обычно весь банк уставлен охранниками. Сегодня я добился, чтобы здесь не осталось никого. Хотел устроить для вас эту экскурсию. Да и вероятность того, что какой-нибудь другой ключ откроет этот замок, практически равна нулю.

– Значит, в этих коробках находится что-то ценное? – спросил я.

– В какой-то мере. Можете вскрыть и посмотреть.

– Правда? – я был немного удивлён. Я подошёл к ряду коробок и надорвал бумажную полоску. Открыв коробку, я увидел ровные ряды консервных банок.

– Рыбные консервы, – сказал Кумпель. – А вон там, в дальнем ряду, очень много различных напитков: "Пепси", "Севен-ап", пиво.

– Но зачем вам это? – и тут я, похоже, начал понимать.

– Как вы думаете, Володя, – спросил Кумпель, – кто из нас двоих сильнее – я или вы?

– Вы, бесспорно, – ответил я. – Но у вас всё равно ничего не выйдет.

– А, значит, вы уже поняли, что это жилище приготовлено для вас, – улыбнулся Кумпель. – Не беспокойтесь, Володя, всё будет так, как надо. У меня договор с работниками банка – это помещение будет закрыто ровно сто лет. К тому времени я надеюсь отойти в мир иной, и таким образом больше никогда о вас не услышу.

– А продукты-то зачем? – спросил я.

– А что за интерес, если вы тут подохнете через две недели?

На этих запасах – я примерно прикинул – можно кое-как протянуть год. Правда, я не знаю, что вы будете делать с отходами своей жизнедеятельности, но это уж ваши проблемы.

– А запах? – спросил я. – Неужели никто не почувствует его?

– Я гарантирую, что хранилище абсолютно герметично, – сказал Кумпель. – Только вы сами, будучи покойником, сможете вдыхать запах разлагающегося тела. Понимаете, Володя – по "закону-плюс" я должен вас либо проигнорировать, либо устранить. Первое никак не получается, ибо вы – слишком заметная фигура. Остаётся второй вариант. И не вздумайте меня отговаривать – я уже все решил.

– Да ладно, – сказал я. – Чего там. В конце концов, не такая уж плохая идея – отдохнуть здесь несколько месяцев.

– Я тоже так думаю, – сказал Кумпель и хотел что-то добавить, но я, напрыгнув на него, попытался свалить его с ног.

По всей видимости, он ожидал с моей стороны подобной выходки, и успел, увернувшись, ударить меня локтем в грудь. Я с грохотом шлёпнулся на пол.

– Ладно, – сказал Кумпель. – Прощайте, ищущий вы мой. Надеюсь, ничего себе не поломали? Желаю вам что-нибудь здесь найти. Неприятно, знаете ли, умереть, так и не узнав, в чём заключается счастье.

Я приподнял голову и увидел только закрывающуюся дверь. А через секунду – наступление полного мрака. Кумпель решил, что на мне можно сэкономить электроэнергию.

20. Гроб

Первое, что я сделал, оказавшись запертым в своём новом жилище – успокоился. Ничего непредвиденного не случилось, ведь я знал, идя на встречу с Кумпелем, что он каким-либо способом захочет от меня избавиться. А зная его фантазию, можно было ожидать чего угодно. В конце концов, не такое уж плохое место обитания.

Потом мне захотелось кое-что обследовать. А именно потолок. Я вдруг подумал, что комната – не такой уж цельный, без единой дырочки, мешок, каким хочет казаться. Ведь на потолке находятся лампы, выключенные сейчас. Возможно, там есть некоторое отверстие, через которое удастся если не вылезти, то хотя бы позвать на помощь.

Я долго возился в кромешной темноте, на ощупь нашаривая коробки и подтаскивая к центру комнаты. Я спотыкался обо что-то непрестанно – то об другие коробки, то об ботинки, которые я снял, потому что мне показалось приятным ходить босыми пятками по чуть холодному металлическому полу, то об возводимую мной пирамиду.

В книгах часто пишут: "Мои глаза скоро привыкли к темноте, и я стал различать некоторые детали пейзажа". Я ничего не различал, хотя и прошло достаточно много времени. Наверно, потому, что в эту комнату не проникал ни один квант света, и мрак был абсолютным. А может, у меня просто неправильные глаза.

Иногда я пользовался подсветкой в часах, но она была слабой, и, кроме того, я не хотел сажать батарейку.

Итак, я вскарабкался на пирамиду. Снял плафон и ощупал пространство возле лампочек.

Моя догадка оказалась полной ерундой – единственное отверстие в потолке имело диаметр миллиметра четыре – в него входили провода. Я попробовал в него покричать:

– Эге-ге! Угу! Тута я! – но всё совершенно безрезультатно. Кумпель, похоже, был прав, и отсюда наружу не прорывалось ни звука.

Когда я убедился в отсутствии пути на свободу, мне стало легче. Значит, отныне меня никто не потревожит, и я – полновластный правитель мира, ограниченного, правда, стенами этого хранилища.

Изучил содержимое коробок и пришёл к выводу, что оно достаточно разнообразно. С голоду я помру очень нескоро. Единственная неприятность, которая могла меня ожидать – что Кумпель вдруг раскается и вернётся меня освободить. Но я решил, что в этом случае не сдамся без боя. Пусть его совесть мучает, а я останусь здесь.

Нашёл в одной из коробок открывашку. Вскрыл банку, в которой оказалась какая-то рыба в масле – наверно, минтай – и бутылку "Пепси-колы". Присел в углу и начал есть, изредка приостанавливая трапезу и начиная горланить песни. Приятно чувствовать, что на тебя никто косо не посмотрит независимо от того, чем ты занимаешься.

Таким образом наслаждаясь и ни о чем не думая, провёл, наверно, около часа. Потом вспомнил, что снаружи уже вечер, и решил поспать. Разломал одну коробку, подложил под себя картонки, чтобы не простудиться от пола, и улёгся. Было жестковато, но я всё же очень скоро уснул.

Проснувшись, долго вспоминал, где я нахожусь, а вспомнив, посмотрел на часы – было шесть утра. Позавтракал – на этот раз, если я правильно определил на вкус, кальмарами – и задумался, какое бы ещё придумать себе занятие. Ничего полезного придумать не смог и заскучал.

Существование во мраке уже надоело.

Тогда я подошёл к двери, достал из кармана ключ, найденный мной на полу булочной во время первого случайного поиска, легко открыл замок хранилища и выглянул наружу. Пришлось зажмуриться от яркого света.

Охраны ещё не было. Я без проблем дошёл до наружной двери и вышел на улицу.

Там меня ждало прекрасное нежно-голубое утро. Ботинки я оставил в банке, но не очень-то жалел – по тёплым лужам так приятно было пройти босиком…

21. Игра

Я шёл домой и раздумывал над словами Кумпеля. Да, я ищу. Но что? В общем-то, понятно, что – способ снова стать принцем Кижем, потому что мне надоело чужое обличье, никчёмная и глуповатая жизнь Володи Соболева. Только я ведь и сам знал, что этого способа нет. Я уже не мог стать Кижем в полной мере, ведь меня окружал совсем не тот мир, что прежде, до моего рождения.

Единственный, кто мне мог подсказать путь обратно – воспитатель Хлатт – погиб, а значит, мне суждено остаться здесь навеки. Или я ошибаюсь? Ведь в этом мире все зависит от меня, и надо только понять, как именно зависит.

А чтобы это понять, нужно…

Анита открыла мне дверь.

– Здравствуй, – сказал я. – Извини, что задержался. Так уж вышло.

– Ты не обязан отчитываться передо мной, – сказала Анита, вздохнув. – В этом ты был вчера прав, хозяин.

– Ну что ты вся как в воду хвостом опущенная? У меня есть радостная новость.

– Какая?

– Я решил начать игру.

Анита завизжала так, что книги в шкафах подскочили.

– Это правда, хозяин?!

– А я никогда не вру.

– Пошли!

Я привязал её на поводок, и мы быстро-быстро побежали на улицу.

– Хозяин а как мы будем играть я опять буду тополем или ты снова будешь считать а это ведь всё будет интересно да хозяин а хлебные крошки тоже будут с нами? – этот непрерывный поток слов Аниты кружил мне голову, и я понял, что именно этого радостного момента ждал всю жизнь. Я не знал, что именно будет происходить, когда я начну игру в качестве водящего. Но чтобы узнать, ведь нужно попробовать.

И я сказал: "Раз!"

22. РАЗ!

Мы топали по улице, и от наших шагов дрожала Земля.

– ХА-ХА! – сказал я Аните. – Сейчас они получат за всё, что со мной сделали!

Моя голова раздувалась от злобы и осознания важности текущего момента.

– Текущего? – спросила Анита. – А куда ж он текёт?

– Больше никуда, – процедил я и с размаху наступил прежде текущему моменту на глотку. Он издал такой пронзительный визг, что сверху обрушился град булавок, и небо, пришпиленное к потолку, стало медленно скручиваться в рулон.

Вены мои, несущие соки Земли, воды её и огненные силы недр, вспухли и выплеснули ярость в виде сверкающих брызг желчи, разъедающей зелёные всходы травы, камни и кожу несчастных, подвернувшихся под них.

– Кто виновен в поломке небосклона? – жёстко спросил я. – Тащите его сюда.

– Не знаю, – залепетали все вокруг.

– Так… – я сделал паузу, оглядывая толпу вспыхнувшими ярким светом глазами. – Кто там придумал эти дикие и глупые законы? Ньютон, что ли? Значит, Ньютона сюда!

Моя длинная рука остервенело шарит в толпе и вытаскивает за шиворот трясущегося от страха сэра Айзека Ньютона.

– Тебе что, – спросил я, ткнув его в нос своей сигаретой, – совсем твоё яблоко мозги отшибло? Давай, расхлёбывай кашу.

Ньютон схватил большую ложку, проворно вскарабкался на поставленную стремянку и сплюнул в кулак несколько гвоздей.

– Э-эй! – крикнул он. – Закройте Солнце на время. В глаза слепит – ничего не видать.

Солнце накрыли грубым волосяным мешком. Ньютон принялся за работу по восстановлению неба в прежнем виде.

Ногами я разметал в щепки школу номер 14.

– Правильно! – визжала Анита. – Ату этого Ньютона! А то развели тут демагогию…

Но меня тем временем схватили за плечо. Это был милиционер – тот самый лейтенантик.

– Пройдёмте, гражданин, – сказал он.

Я окатил его сжигающим дотла потоком презрения:

– Раньше надо было думать! Раньше, когда у меня с головой всё было в порядке!

Милиционер рассыпался в кучку пепла, успев, однако, пробормотать:

– Ваши действия опасны для всей цивилизации…

– И ЭТО вы называете цивилизацией? – спросил я с усмешкой и поддал ногой спорткомплекс "Олимпийский". – Плевал я на всех вас с высокой колокольни…

Вокруг меня струились кровавые языки пожаров, а подо мной – там, где раньше был город Серджинск – лежал чёрствый кусок хлеба. Я запустил им в здание университета. Оно охнуло, упав навзничь.

Я огляделся. Всё, что я видел, пыталось от меня скрыться: бульдозеры закапывали свои головы в песок, египетские пирамиды прятались за кулисами, а кулисы заводили все свои двигатели и на сверхсветовых скоростях уносились к звёздам.

Ибо пришёл великий день гнева Его, и кто может устоять?

23. ДВА!

Ветер сорвал с неба звёзды и швырнул мне под ноги.

– Хозяин! – кричала Анита сквозь завывания звёздной метели. – А может, не надо их мучать? Они же не виноваты…

– Они не виноваты?! – взвился я. – Да как ты можешь, Анита?! Хотя я и вправду погорячился… Кумпеля ко мне!

Из-за острова на стрежень выходил Кумпель с колодой шахмат под мышкой:

– Хотите сыграть?

– Именно, – подтвердил я и сделал первый ход:

– е2-е4.

– Туз червей, – отозвался Кумпель.

– А я его бью!

– Чем?

– А хотя бы кулаком…

– Не имеете права.

– А вы вообще молчите – у вас время истекло.

Кумпель прислушался и почувствовал в своей голове громкое тиканье.

– Но у меня было целых сто лет…

– Что ж делать – время по изврату пошло.

И внутри его головы что-то с треском взорвалось. Череп раскрылся, и из получившегося цветка посыпались семечки. Я не стал смотреть, попадут ли они на благодатную почву, потому что мне пора было кричать "Три!"

24. ТРИ!

Красная Луна бултыхнулась в воду, и я почувствовал, что хочу пить.

– Володя! – зовут меня, но оборачиваюсь я только тогда, когда слышу плеск воды о стенки чаши.

– Давно не виделись, Маргарита, – говорю я. – Всё по телефону да по телефону…

– Зато как по телефону! – бурчит Анита. – Аж трубка вдребезги!

– Попей, – говорит Маргарита, протягивая мне золотую чашу с прозрачной водой.

Я отпиваю три глотка и замечаю:

– Вкус, как у полыни. Как ты это объяснишь, презренная?

– Может быть, Чернобыль? – робко предполагает она.

– Чушь собачья! – кричит Анита. – Ату её!

– Не надо, Анита, – останавливаю я её крики. – А ты, Рита, прости. Но если ты ищешь человека, который способен оторваться от реальности и уйти в мир грёз о тебе, который расставит в твоей жизни точки не только над "и", но и над всеми другими буквами, который подарит тебе весь мир – таким, как он себе его представляет, то тебе лучше подойду не я, а сэр Айзек Ньютон!

Сэр Айзек падает, наконец, со стремянки и начинает спешно прихорашиваться.

– О Боже! – пугается Маргарита. – Ему же триста лет! Он весь нафталином пропах!

– Ничего, – улыбаюсь я. – Подкрасим, почистим, станем применять только на скоростях много меньше скорости света – и будет как новенький.

Она начинает рассыпаться в благодарностях, но я уже сажусь в свой СААБ и выруливаю на взлётную полосу.

– Куда ты, хозяин? – кричит Анита.

– Надо кое-какие дела ещё сделать, – отвечаю я. – Скоро вернусь.

И машина взмывает ввысь.

25. ЧЕТЫРЕ!

Солнце раскалывается на куски, осыпая Землю огненным дождём. Я машу рукой стоящему внизу студенту Дуброву:

– Ну как ты?

– Какие факты? – кричит он снизу.

Я не отвечаю – Бог с ним. Молод ещё, зелен. Не знает, кто такой Киж, вот и слышит плохо. Мелькают подо мной Чикин, Надя, Хорьков… Я улыбаюсь им всем благодарной улыбкой… и роняю из кармана ключик, давший мне сегодня свободу. Он падает точно в замочную скважину и, проворачиваясь, отпирает кладязь бездны. Оттуда выползают какие-то люди в белых пиджаках.

– Эй! Кто вы? – спрашиваю я.

– Да мы это… – отвечают они. – Мы праведники, то есть грешники…

– Ничего не понимаю, – отвечаю. – Ну да ладно, гуляйте. Сегодня у меня праздник – первый день хорошего настроения!

Я в полном восторге. Я почти счастлив. Но пока – почти.

26. ПЯТЬ!

Небо мрачнеет, а СААБ со звоном шлёпается на асфальт и замирает. Я распахиваю дверь и впускаю в салон запыхавшуюся Аниту.

– Что происходит, хозяин?

– Ничего страшного, Анита. Только я думаю, что мне пора вернуться во дворец Лолигда.

– Пора – так пора. А как?

– Не знаю, и потому-то на небе снова тучи. Но вон, видишь, у горизонта виднеется башня, спирально уходящая в небо? Похожая на штопор.

– Вижу, хозяин.

– Если это не путь к Лолигду, то пути, наверно, и вовсе нет.

– Так мы едем туда?

– Конечно.

СААБ устремляется по безграничной асфальтовой плоскости вперёд. Башня медленно приближается к нам.

– Хозяин, – спрашивает Анита, – а если это все-таки не путь во дворец? Что ты будешь делать тогда?

– Точить зубы, – отвечаю я. – И жалеть этот мир.

Мы у подножия башни. Анита первая забегает в арку входа и с криками "Вперёд!!!", иногда переходящими в заливистый вой, несётся вверх по винтовой лестнице. Я следую за ней. В круглых окнах, вьющихся вокруг нас, видны сначала тучи, потом голубое небо, потом мерцающий хаос звёзд и, наконец, призрачный апейрон.

Лестница внезапно кончается, и мы оказываемся на вершине башни – маленькой круглой площадке, которую окружает безмолвное ничто.

– Что же это, хозяин? Почему? – бормочет Анита. – Неужели всё пропало, и мы никогда не вернёмся?

– Я не знаю, – отвечаю я. – Возможно, это значит, что теперь мы должны лететь. Только я не знаю, получится ли.

– Конечно, получится, хозяин! Ты же – принц Киж, ты все можешь, ну что такое для тебя маленький полет?

– Я боюсь, Анита, – говорю я. – Мне действительно казалось, что по всем счетам я заплатил, и во мне не осталось ни сомнений, ни страхов. Но теперь я боюсь снова. Видимо, что-то забыто…

– Не бойся, хозяин! – визжит Анита. – Надо только поверить в себя. Только попробуй, и получится. Хочешь, я полечу первой?

И она, нелепо растопырив все четыре лапы, прыгает в пустоту.

– Нет, Анита! Стой! – кричу я, но всё же… Она ведь парит.

Или это только падение вниз? Но если она осмелилась, почему я до сих пор стою на месте?

И я шагаю за ней.

27. Память

Белый потолок. Грязно-жёлтые стены. Штампик на пододеяльнике, где-то в районе левого плеча. Само плечо окутано толстым слоем бинтов, как и голова. Со стороны изголовья пробивается свет – видимо, там окно, завешенное шторами.

– Больница… – шепчу я и пробую вспомнить, что произошло. Однако память простирается только на последние минуты три – до того момента, как я открыл глаза – а дальше чёрная пугающая бездна.

Хочу напрячься, наморщить лоб, чтобы извлечь из мрака хотя бы маленький клочок образа прошедшей жизни. Но бинты словно нарочно растягивают кожу на лбу в ровную, без складок, поверхность.

– Сестра, – зову я, и ко мне придвигается белая расплывчатая фигура.

– Вы очнулись? Хорошо. Сейчас я сбегаю за доктором.

– Постойте. Где я?

– Это городская клиническая больница.

– Городская… какого города?

Сестра не отвечает:

– Я всё-таки схожу за доктором.

Некоторое время лежу, мысленно ощупывая своё тело. Вроде бы, кроме левой руки и головы, всё в порядке. Как же я сюда попал?

Всё плывёт, и я, чтобы подавить неприятное ощущение, закрываю глаза.

– Ну как вы себя чувствуете?

– Неплохо. Вы доктор?

– Да.

– Что со мной случилось?

– Множественные точечные кровоизлияния в мозг, небольшое сотрясение и ещё кое-какие мелочи, о которых вам не стоит думать.

– Но я ничего не помню.

– И не надо. Вообще я должен вас предупредить: не пытайтесь сосредоточиться. Мозг все время должен быть в расслабленном состоянии.

– Почему?

– Потому что вы висите на волоске. Самое страшное, что вы можете сейчас с собой сделать – это попытаться напрячь мозг или, тем более, вспомнить что-нибудь из того, что произошло до травмы.

– А если я попытаюсь?

– Трудно сказать, чем это кончится. В лучшем случае – смертью, в худшем – полным нарушением психики.

Я молчу, переваривая услышанное.

– Но вы расскажете мне, что произошло?

– Если честно, то мне самому хотелось бы знать подробности. Если верить тому, что мне рассказывали, вы учинили у себя в квартире погром, выбежали на крышу и бросились с неё.

– Значит, я сумасшедший?

– Я не могу ничего сказать, так как не знаю, что вас побудило совершить попытку самоубийства. Определенные отклонения у вас, видимо, есть, но я надеюсь, что со временем всё войдёт в норму.

– Расскажите, что вы знаете обо мне. По-моему, меня зовут Володей…

– Нет-нет! Ни в коем случае не старайтесь вспоминать. Я сам расскажу всё, что нужно. Вас зовут Владимир Сергеевич Соболев, вам тридцать три года, вы окончили механико-математический факультет МГУ и устроились на работу в научно-производственное объединение "Стрела".

– Для меня ваши слова ничего не значат. Я не представляю себе своей жизни.

– Ничего страшного. Скоро вы выйдете из больницы и увидите всё собственными глазами. Итак, детей у вас нет, со своей женой, Маргаритой Анатольевной, вы развелись примерно год назад…

– Как называется этот город?

– Серджинск. Вы родились здесь и живете всё время, не считая пяти лет обучения в Москве. У вас двухкомнатная квартира, автомобиль – СААБ, шведский, и много прекрасных друзей.

– Откуда вы знаете?

– К вам часто приходили, пока вы были без сознания. Один мужчина – Анатолий… не помню отчества. Ещё девушка с вашей работы. И один раз бывшая жена.

– Если они снова придут, вы разрешите мне с ними встретиться?

– Да. При условии, что вы не будете мучать себя жаждой воспоминаний.

– А чем мне здесь заниматься, если даже думать по-настоящему нельзя?

– Отдыхайте. Спите. Думаю, я сумею выбить для вас телевизор в палату. Разумеется, смотреть вам можно только развлекательные программы…

– Ясно. Кстати, доктор… Мне кажется, у меня была собака…

– Ничего не знаю о собаке. Думаю, вы ошибаетесь. Я много разговаривал с вашими знакомыми, но никто о собаке не упоминал. И перестаньте, наконец, вспоминать! Считайте, что прошлого нет. Вы только что родились, и у вас прекрасные перспективы.

– Всю жизнь жить с расслабленным мозгом?

– А что? Некоторые люди только об этом и мечтают. Ладно. Нам пора заканчивать беседу. Я и так вас утомил. Попытайтесь заснуть и ни о чём не думайте. Я попрошу сестру дать вам снотворное.

– Не надо. Я и так хочу спать.

– Вот и замечательно.

Белый халат удаляется, и я слышу стук закрываемой двери.

* * *

Возле моей койки сидит темноволосая девушка с накинутым на плечи белым халатом.

– Белый цвет – символ чистоты и невинности, – замечаю я вслух.

Она вздрагивает.

– Вы проснулись? А я даже не заметила.

– Кто вы?

– Я – Надя. Мы с вами в одном кабинете работаем. Значит, вы совсем-совсем ничего не помните?

– Не знаю. Врач запрещает вспоминать.

Она дотрагивается до бинтов на моем плече.

– Ничего, – говорит она. – Скоро вы выздоровеете, и всё будет хорошо.

– Надеюсь. Но доктор говорит, что память, скорее всего, не вернётся. И я всю жизнь буду считать на пальцах, а не в уме.

– Мне так жаль…

– Да нет, не надо меня жалеть. Если я действительно прыгнул с крыши, как говорят – значит, я получил, что хотел.

– А я почему-то не верю, что вы прыгнули с крыши. И вы, и эта собака.

– Собака? Какая собака?

– Ваша собака погибла. Ой, простите. Я совсем забыла, что вы ничего не помните.

– Нет-нет, собаку я немного помню. Так она погибла?

– Да. Напоролась на ветку дерева.

– И вы всё-таки не верите, что я прыгнул с крыши?

– Не верю. Вы не могли. По-моему, самоубийство – это слабость. А вы производили впечатление очень сильного человека.

– А сейчас уже не произвожу?

– Трудно сказать. Наверно, виной всему эти повязки, больничная обстановка…

– Тогда помогите мне снять повязку.

– Нет! Не надо! Что вы делаете? Доктор!

* * *

Врач сидел, склонившись надо мной.

– Вы спокойны? – спросил он.

– Да.

– Не будете больше делать глупости?

– Не буду.

– Ладно. Значит, я больше не буду колоть вам снотворное. И вы обещаете не насиловать свой мозг?

– Обещаю. Когда меня выпишут?

– А куда вам торопиться?

– Может, в повседневной суете всё уляжется. Сейчас я чувствую себя так, как если бы меня поставили в угол и приказали не думать о белом медведе.

– Наверно, вы правы. Я не буду тянуть с выпиской. Думаю, через недельку или две вас можно будет отпустить. Разумеется, вы будете приходить сюда на осмотр. Меня беспокоит только, что у вас нет родных, и некому о вас позаботиться. Но я попрошу вашу знакомую…

– Нет, доктор, не надо. Это будет для неё обременительно.

Откуда-то из чёрной бездны всплыла фраза: "Спасибо, конечно. Но с какой стати?"

– Ну как пожелаете. Можете попросить вашего друга, Чикина, чтобы он занимал вас какими-нибудь отвлечёнными разговорами. Больше гуляйте. Начните собирать марки. Смотрите глупые фильмы по телевизору. На работе займитесь чем-нибудь монотонным. Пройдёт некоторое время, и вы совершенно не будете чувствовать своей неполноценности…

* * *

Через неделю меня действительно выписали. До дома меня провожала Надя, поддерживая под руку.

– Мне очень неловко, – сказал я ей. – Вы так за меня беспокоитесь.

– Не подумайте чего лишнего, – сказала Надя. – Просто я вижу, что вам плохо, и не могу не помочь.

– Спасибо.

В последующие дни она часто заходила ко мне, приносила какие-то фрукты, хоть я и отказывался, прибиралась в квартире, мыла посуду. Мне это очень не нравилось.

– Надя, я инвалид все-таки не руками, а головой, – говорил я.

– Разве я вам мешаю? – удивлялась она. – А для меня это удовольствие – чувствовать, что я кому-то нужна.

Угнетала прежде всего работа. Десятки сочувствующих взглядов, охов и вздохов…

Собственно, я был нужен там только как объект всеобщей жалости – после травмы в мои обязанности входило переписывать длинные списки каких-то клиентов из регистрационного журнала в специальную тетрадь.

Подозреваю, что и тетрадь эту завели только для того, чтобы создать мне занятие. Но я не хотел об этом думать, и старательно тратил пасту в авторучке все 8 рабочих часов.

Приходя домой, обычно включал телевизор и засыпал в кресле. Надя, которая выпросила у меня ключи, часто, приходя ко мне, заставала меня за этим делом и потом выговаривала:

– Осторожнее вы с телевизором, Владимир Сергеевич. А если он взорвётся?

– Ну и Бог с ним, – говорил я. – На что я теперь годен?

Она не находила, что ответить.

Один раз я взглянул на себя в зеркало. И мне стало страшно – на меня смотрело бессмысленное лицо без малейшего проблеска разума. Я стал таким, боясь пошевелить лишней извилиной или – не дай Бог – заглянуть за завесу чёрного мрака, где скрывалось моё прошлое.

Поняв, что так жить нельзя, я попытался придумать себе занятие, которое, с одной стороны, отвлекало бы от мрачных мыслей, с другой, было бы интересным, полезным и требующим хоть какой-нибудь фантазии.

Я купил кучу альбомов для рисования, акварельные краски, и стал рисовать. Однако вскоре понял, что художник из меня никудышный – на моих рисунках небо получалось неизменно серым, люди – косоглазыми и длинношеими, а Солнце – похожим на медный пятак.

Тогда я забросил мазню и просто целыми днями сидел в кресле. Телевизор уже не включал – боялся заснуть. Когда приходил Чикин или Надя, я неизменно начинал какой-нибудь бесплодный разговор – о том, сколько что стоит на рынке, когда наконец затянется озоновая дыра и кто из моих сослуживцев сломал ногу или женился.

Странно, но только спустя примерно месяц я заметил на полке ряд чёрных тетрадей, исписанных моим почерком. С надеждой подумал, что это дневники, но оказалось, что это большое собрание пословиц и считалок.

Надя оттаскивала меня от них, утверждая, что читать мне вредно, но я возражал, говоря, что не читаю, а просто рассматриваю буквы.

Оно, пожалуй, так и было на самом деле, потому что смысла большинства пословиц я не мог осознать.

Но вот однажды я перевернул последнюю непустую страницу и прочитал:

"Шла машина".

Дальше ничего не было. Я очень долго смотрел на неоконченную фразу, пытаясь представить себе продолжение или понять, почему же я остановился на этом месте.

И постепенно почувствовал, как чёрная бездна памяти колышется, а оттуда одно за другим возникают странные слова:

"Шла машина из Тамбова, потеряла две доски…"

И перед глазами появился ветхий кривой домишко, в окне которого торчит старуха с седыми редкими волосами. А может, и я сам, поглупевший, превратившийся в старика в неполные 34, примитивно-добренький и беззубый, проводящий часы в ожидании смерти.

– Тамбов! – вскрикнул я и схватился за голову. Казалось, она разваливается на кусочки. Пожалуй, не стоило мне трогать эти тетради…

На крик с кухни прибежала Надя, подхватила меня, и я сквозь тугую, пульсирующую боль в черепе слышал, как она набирает телефонный номер.

28. Техника

Открыв глаза, я удивился не тому, что до сих пор жив и пока ещё в своём уме, и даже не тому, что я нахожусь не в больничной палате, а в другом, более просторном и красивом помещении.

Более всего я удивился, что передо мной стоит Чикин. Обыкновенный Чикин, с животом и в очках.

– Здравствуй, Толик, – сказал я, приподнимаясь с постели.

– Лежи, лежи, – остановил меня он. – А то электроды с головы отвалятся. Как ты себя чувствуешь?

– Отлично. Где мы?

– В одном НИИ. Помнишь наш разговор о научных разработках?

– Не помню. Мне доктор запретил вспоминать.

– Доктор запретил, а я разрешаю.

– Ты что, Толик, угробить меня хочешь?

– Может, и хочу. Ну, попробуй, шевельни мозгой!

Я шевельнул. В голове словно бы искра проскочила, и я вспомнил тот разговор. Каждое слово. Каждый жест Чикина. Каждый свой аргумент.

Мы говорили о "машинке для воспоминаний".

– Толик, это же чудо! – восклицаю я. – Подойди сюда, я тебя расцелую.

– Не надо, – улыбается Чикин. – Идея всё-таки твоя, и я чувствую, что толк от неё будет. Но признайся, Володь, ты ведь не так прост. По-моему, ты заранее знал, что с тобой случится.

– Да ну тебя, – смеюсь я. – Просто я везучий. Покажи машинку-то!

– А вот она, у кровати, на тумбочке.

Я поворачиваю голову и вижу небольшой раскрытый чемоданчик. Четыре провода из него тянутся к моей голове.

– Я хотел тебе сюрприз сделать, – рассказывает Чикин. – Последние ночи совсем не спал, мы тут со специалистами сидели, думали, доводили применительно к твоему случаю. А ты тут – бабах! – и отчебучил. Твой мозг врачи уже собирались на свалку выбросить, но мы кой-чего исправили и подключили тебя к чемодану.

– Толик, ты не представляешь, что эта штука для меня значит. Постой… Так она за меня и думает?

– Она выполняет все недостающие функции твоего мозга. Только лучше, быстрее и надёжней. Я думаю, ты теперь не будешь страдать склерозом до ста лет включительно. Ладно. Вставай, одевайся, бери чемодан. Поедем к тебе домой, и я покажу, как всё это устроено.

* * *

– С помощью этой ручки ты устанавливаешь примерное время желаемого воспоминания. Точность – плюс-минус месяц, иногда чуть хуже. Если тебя интересует конкретный предмет, то есть все воспоминания, связанные с ним, ты нажимаешь эту кнопку и направляешь на него вот эту трубочку. Понял?

– Вроде да. А если я об этом предмете ничего раньше не знал?

– Ничего и не получишь.

– А что это за деления на ручке времени?

– Это всё условно. Где-то вот до этой чёрточки можешь вертеть, а дальше бесполезно – это момент рождения, а до него ты ничего не вспомнишь, хоть тебе по голове стучи.

– Ты уверен, Толик?

– А что?

– Да так…

* * *

Едва он ушёл, я закрыл глаза и начал вращать ручку времени от момента рождения до сегодняшних дней. Я, словно фильм, просматривал прожитую жизнь и пытался её беспристрастно оценить.

По-моему, я кое-что понял.

Теперь я знаю, почему мне не удалось тогда, во время игры, взлететь с вершины спиралевидной башни. Я расплатился со всеми. Даже с Исааком Ньютоном, который был виноват только тем, что заблуждался. Единственный человек, которого я не наказал – это я сам.

К чему винить всех, кто сделал меня таким, какой я есть? Ведь в этом мире всё зависит от меня, а значит, я сам тоже повинен в собственных страданиях. Более того, и в чужих страданиях тоже.

Слишком часто я не мог держать в узде собственное настроение и, напитавшись злобой, заполонял небо тучами.

Если я осознаю это до конца, если я по-настоящему раскаюсь и всегда буду помнить о результатах моих мыслей и действий, препятствий на моем пути уже не будет. Надо любить людей, Киж. По крайней мере, любить их больше, чем ты прежде это делал.

Я вращаю ручку в противоположную сторону. Она проползает отметку рождения, и я вижу россыпь хлебных крошек на мраморном полу дворца.

Это потому, что объектив машинки смотрит в раскрытое окно.

Все вы! Простите меня за то, что я забыл о своей природе. За то, что иногда я судил несправедливо. За то, что я ошибался.

Да, меня здорово изменил этот мир, и он свою вину осознал полностью. Но никто не безгрешен. Даже принц Киж. И поэтому он должен взять часть вины – пусть небольшую – на себя.

Я гляжу в зеркало и вижу там озорного, лет двенадцати, пацана с хитро поблёскивающими глазами и взлохмаченной шевелюрой.

Здравствуй, Киж!

Я направляю в зеркало объектив. Игра окончена.

29. Лолигд

Он шёл на меня, сжимая в руке ремень с огромной пряжкой. Чёрно-белые мраморные квадраты, составляющие пол, были скользкими, и я никак не мог остановиться и побежать в другую сторону. Лолигд, одетый в черную АХЕЗУ до пола, с глазами, горящими огнём, с всклокоченной бородой, цепко схватил меня за руку.

– Я поймал тебя, негодный мальчишка! Я ищу тебя весь день. Где ты был, отвечай!

– Я играл.

– Играл?! Но мои слуги обшарили дворец и не нашли тебя. Сейчас я тебе ещё и за враньё всыплю.

– Но я – принц Киж.

– А я пока что король. И меня не волнует, что принцев наказывать не положено. Ложись на диван и снимай штаны, паршивец!

Он сказал это точно так же громоподобно, как и в цепи моих повторяющихся снов. И я вдруг понимаю, что этот мир за время моего отсутствия стал мне совсем чужим. Ведь прошёл не день, нет – тридцать три с лишним года!

– Вы неправы, Лолигд, – говорю я. – Конечно, в этом мире вы главнее. Но кем бы я ни был – принцем или вашим рабом – вы должны меня беречь и уважать. Потому что я – человек. Я живу, я чувствую боль. А боль никуда не уходит. Она остаётся в моих снах, в памяти. В моём мозге. И потом, когда-нибудь, она выйдет на поверхность…

Лолигд стискивает мою руку и начинает выкручивать её, а потом толкает меня лицом на диван.

Но я не хочу, чтобы пряжка впивалась в мою кожу, с каждым ударом делая меня всё хуже и хуже. Я не хочу вновь наполняться жестокостью или равнодушием, обидой или ненавистью.

И поэтому я перехватываю ремень в воздухе и вырываю его из рук Лолигда.

– Да как ты смеешь, Киж?! – кричит он. – Ты мой сын!

– Если бы я был вашим сыном, – отвечаю я, отбрасывая от себя его волосатые руки, – я бы и правда не смог вам возразить. Но я – Владимир Сергеевич Соболев, которого кое-чему уже, к сожалению, научили.

Я отталкиваю его, и он растягивается на скользком жёстком полу.

Что дальше? Во всю стену – окно. На камине – подсвечник. Раздумывать нечего!

Я хватаю бронзовый подсвечник и со всех ног бросаюсь к стеклянной стене, за которой открывается панорама этого… как его…

(Не время сейчас вспоминать слова, Киж. Время действовать)

– КИЖ, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ? – нет, это не моя мысль. Это кричит Лолигд. Я-то прекрасно знаю, что делаю. Я разбиваю подсвечником стекло. Какая разница – встать в жёлтый квадрат или просто прыгнуть в переливающуюся, бурлящую бездну?

(Новый мир будет как тот, только немного лучше. Я сделаю его таким, каким захочу)

– ТЫ СОШЁЛ С УМА, КИЖ!

Ничуть не бывало.

Я бросаюсь в окно сквозь падающие сверху острые осколки стекла, которые

(В этом мире всё зависит от меня)

уже и не осколки, а всего лишь холодные снежинки, которые вертятся кругом и садятся на нос, шею…

Я приземлился, наверно, в самый глубокий сугроб. Осматриваюсь. Ко мне приближается сквозь снегопад невысокая тёмная фигура.

– Толик! – кричу я. – Поди сюда!

Это действительно Чикин. Откуда он взялся здесь, посреди заснеженного пустыря?

– Володя? – он тоже удивлён, но я не даю ему времени ничего сообразить:

– Тащи меня отсюда. Я не хочу примёрзнуть.

– Но ты… я… – бормочет он, постепенно осознавая нелепость ситуации – я в каком-то чёрном балахоне, босиком, сижу по уши в снегу и смеюсь. Наконец он машет рукой – потом разберёмся – и помогает мне выбраться из сугроба.

– Откуда ты? С Луны свалился? – спрашивает он.

– Ха! С Луны… Бери выше, – отвечаю я. – А ты-то что здесь делаешь?

– Совершаю пробежку. По твоей рекомендации. Видишь, живота-то уже нет!

Он и правда стал намного стройнее. Но мои босые ноги уже коченеют.

– А ну быстро ко мне домой! – ору я и несусь по снегу так, что пятки сверкают. Чикин бежит рядом.

30. Чарующие

Дверь в мою квартиру распахнута. Я захожу и с удивлением вижу там десятка два людей. Я даже не всех сразу узнаю. Здесь Надя в розовом бальном платье – таком же, как во сне. Слава. Хорьков из "Глукосервиса".

– О Господи… Анита! Ты жива?

– Да, хозяин, – на ней что-то короткое, летящее, с многочисленными яркими оборками.

– А по какому поводу веселье? – спрашиваю я, замечая во многих руках бокалы с шампанским. – День рождения Игоря?

– Ты же вернулся, хозяин. И ещё Слава сказал, что новый мир нужно обмыть.

Я вижу в глубине комнаты Кумпеля с сигаретой.

– Кумпель! – восклицаю я. – А вы-то… Откуда вы взялись? Помнится, ваша голова треснула, как орех…

– То было ещё в прошлом мире, – говорит Кумпель. – Кстати, я думаю, вам будет интересно узнать, что я изменил своё отношение к вам. В моих глазах вы изменили "минус" на "плюс".

– С каких это пор?

– С тех самых, как решили начать всё заново.

– А вы Надя? Почему вы пришли? Ведь помощи мне больше не требуется.

– Вы думаете? Посмотрим. На всякий случай я принесла кое-что с собой.

На полу у шкафа лежит громадная кувалда.

…Вокруг мелькают разноцветные улыбки. Звуки таких непохожих голосов сталкиваются, больно ударяясь головами, и сливаются в одну только фразу:

– "Глукосервис" – лучшая фирма в мире!

К балкону швартуется огромный голубой шар с надписью "Глукосервис". В гондоле – водитель лесовоза, который вывез меня когда-то из леса.

– Садитесь, – говорит он. – Шар готов к полёту.

Я помогаю Наде перебраться в гондолу и запрыгиваю туда сам. Когда все гости оказываются в корзине, швартовочный конец обрубают, и шар поднимается в небо. Мы летим над городом, над широкими золотыми полями, над колышущимся лесом…

– Киж! – кричат мне.

Это Чикин.

– Не зовите меня Киж, – говорю я. – Я – Владимир Соболев. – Что ты хотел, Толик?

– А что будет дальше? – спрашивает он.

– Думаю, дальше всё будет хорошо.

Шар летит уже словно бы и не по небу, а сквозь сплетение цветов и звуков, переливающихся, как картинки в калейдоскопе. Чарующая музыка движется навстречу нам от горизонта, а шар поднимается всё выше и выше.

Лес удаляется. Посреди него петляет желтоватая просёлочная дорога, но сейчас она уже превратилась в тонкую ниточку.

Я. Посмотрите. Кажется, там машина… Господин Хорьков, вы не одолжите мне подзорную трубу?

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Господин Соболев, а как вы собираетесь решать теперь текущие вопросы? Насколько я понимаю, вы отказались от концепции эгоцентризма…

Я. Кто-нибудь даст мне трубу?

ХОРЬКОВ. Простите, я задумался. Пожалуйста.

Я. Да, там действительно машина. Нам нужно спуститься.

СЛАВА. Дай зыркнуть. Ага. Едет что-то.

МАРГАРИТА. Зачем спускаться? Что случилось?

АНИТА. Хозяин, а как мы будем снова подниматься вверх?

МАРГАРИТА. Не надо спускаться. Здесь же так хорошо…

Я. Вы не понимаете. Шла машина тёмным лесом. Неужели вы забыли?

ЧИКИН. Я вообще не понимаю, что за суета. Ну, машина, ну и что?

НАДЯ. Наверно, охотники или рыболовы.

АНИТА. Или артисты цирковые. У-ух!

СЛАВА. Вот если бы там был Киж, тогда да…

Я. Да как вы можете видеть отсюда, сверху?! Хорьков! Опускайте шар!

МАРГАРИТА. Ну что такое? Не трогайте клапан, господин Хорьков. Почему из-за какой-то машины…

Раздаётся выстрел, свист выходящего из шара воздуха, и все оборачиваются.

КУМПЕЛЬ (глядя на струйку дыма из ствола своего пистолета).

Я, конечно, понимаю, что большинство против. Но машина – это вам не хухры-мухры…

Шар стремительно падает вниз, а я с некоторым сожалением смотрю в сверкающее небо.

Январь – февраль 1993

Афоризмы

Залезая в пустой чемодан, подумай о тех, кто будет его тащить.

Если у вас ботинок в дерьме, корова не виновата.

Никогда не бегайте по дикому лесу за белыми зайцами, если у вас переломан позвоночник.

Если есть хоть малейшая вероятность, что пойдёт дождь – выходя из дома, возьмите с собой вёсла.

Вешать нос следует исключительно на вешалку.

Люди – единственное существа, которые могут позволить себе гордиться этой фразой.

Будь соседом своему соседу.

Воду, истекающую из водопроводного крана, проще всего остановить при помощи именно этого водопроводного крана.

Падая с крыши высокого дома, считайте про себя, чтобы не мучиться неприятными мыслями о конце падения.

Мёртвые собаки не воют.

Поворачивая голову более чем на 360 градусов, вы рискуете потерять ориентацию.

И всё-таки люди дебилы, в отличие от кошек, которые лезут куда попало очертя голову.

Главное – выбрать в меру абстрактную скамеечку.

Жизнь – упрямая штука. Но и её можно сломать.

Помоги будущим поколениям, иначе прошлые поколения не помогут тебе.

Content

Бушов Сергей Раннее

Предисловие

Рассказы

Фламинго

Царапинка

О воспитании детей

Анкета

Машина

Чёрный

CNN

Таракан

День!

Клаустрофобия

Хвостики

Электросказка

Шиза

Звёздная дурь

Дом Дюймовочки

Даун

Лесной доктор

Зеркала

Душа не вынесла поэта

Лапидус

Шла машина тёмным лесом

Пролог

1. Рабочее место

2. Жилище

3. Знакомые

4. Сны

5. Снова рабочее место

7. Интерес

8. Случайный поиск-1

10. Школа

12. Прогулка

13. Воскресенье

14. Понедельник, или Случайный поиск-2

16. Приятный сюрприз

17. Случайный поиск-3

18. Разочарования

19. Приятный сюрприз-2

20. Гроб

21. Игра

22. РАЗ!

23. ДВА!

24. ТРИ!

25. ЧЕТЫРЕ!

26. ПЯТЬ!

27. Память

28. Техника

29. Лолигд

30. Чарующие

Афоризмы