Бойко Елена Валерьевна

Рябины красной кисть, или Деревенские истории

Маугли

Мелкими осторожными шажочками пришла на Алтай осень. Как заботливая хозяюшка она отправила хлеборобов на густые от спелого колоса поля, а детвору – в чистенькие кабинеты заждавшейся их школы.

В Цаплинском районе в этом году долго пустовало вакантное место учителя русского языка. Только в конце августа на столе директора появилось заявление от сельской учительницы, а первого сентября она вошла в класс…Ее волосы за умело нанесенной краской скрывали следы седины, но глаза излучали задорный блеск. Она хорошо понимала на что шла, взяв классное руководство в проблемном седьмом классе.

Ребята смотрели на нее таким взглядом, от которого становилось не по себе, а она, подарив им легкую улыбку, приветливо произнесла: «Здравствуйте, ребята! Меня зовут Нина Васильевна. Думаю, мы с вами подружимся». В выжидающе-любопытной атмосфере класса не было даже намека на дружбу. «Ну, что ж, давайте знакомиться!» – продолжала учитель, стараясь растворить негатив позитивной аурой. Рассматривая учеников, она как-то незаметно взглянула на сидящего за последней партой мальчика. Их взгляды встретились, и учительница вздрогнула. «Боже! – промелькнуло в ее голове. – Это взгляд звереныша!».

Все ученики, кривляясь и впадая в образ только им самим ведомым, пытались представиться. «Алексей», – исподлобья прохрипел ученик с последней парты. Урок закончился. Мимо Нины Васильевны с грохотом, визгом и шумом промчался весь ее класс, оставляя после себя непонятного цвета осадок впечатлений. А после второго урока директор весьма корректно, но с металлом в голосе сообщила новой учительнице о том, что та не досмотрела за ребенком. Алексей сбежал. Это стало началом «поисково-спасательной» работы классного руководителя.

Весь сентябрь Нина Васильевна «вылавливала» подростка по степновским глухим и косматым сограм, чердакам и голубятням (за эти скитания класс прозвал его «Маугли»). Однажды, уже отчаявшись, она устало брела объездной полевой дорогой и вдруг увидела в заброшенном здании бывшего элеватора дымок. Чутье подсказывало, что мальчик там. Учительница медленно поднималась по ступенькам наверх, как вдруг дверь резко открылась, и прямо на нее выпорхнули голуби. С трудом удержавшись на ногах, она все же шагнула внутрь. В противоположном углу здания прямо на железном полу дымился костерок, рядом с которым сидел на корточках Маугли и грел руки. Два огня пылали вокруг маленькой женщины: один – на полу, другой – в груди. Сбившийся рой мыслей постепенно выстраивался в логичную цепочку. «Привет, Алеш», – ласково произнесла Нина Васильевна и присела рядом с мальчиком…

Прощаясь с учеником, учительница подняла глаза к небу. Оно показалось ей необыкновенно высоким и пустым. С полей тянуло горьким запахом прелой соломы с примесью сухой полыни. Горчинка сидела и внутри женщины, но она обнадеживающе произнесла вслед уходящему подростку: «Завтра в столовой будут печь пиццу!» ..

Поздней осенью, когда озера стали покрываться стеклянной корочкой, на которую беззаботно приземлялись первые снежинки, ученик снова пропал. После уроков Нина Васильевна попросила брата съездить на квартиру к мальчику. Старый дом с обшарпанными и подгнившими сенцами горбился на краю села. Мать и сын кололи дрова, умело размахивая тяжелыми топорами.

–Здравствуйте! – поприветствовала вышедшая из машины учительница,– А почему Алеша снова не в школе?

– Достали Вы уже нас своей школой, – прохрипела мать. – Не пойдет он больше. Ясно Вам?

– Объясните, пожалуйста, почему.

– А Вы сна-а-чал-ла порядок там на-а-ведите, – не унималась женщина, с трудом выговаривая слова. – Его все обижают.

– Ну это Вы зря, -пыталась смягчить разговор Нина Васильевна, догадываясь о причине неподвластного языка родительницы.

– «Зря», г-ришь, – остервенела мать, замахиваясь топором, – а-ну, иди от-сюдо-ва!

Реакция брата сработала мгновенно: он буквально выскочил из машины и в один миг оказался возле сестры. Пыл матери-заступницы слегка умерился. «Нечего здесь без участкового делать!» – отрезал водитель и усадил Нину Васильевну в машину.

С того дня участковый стал частым гостем в доме Красиных.

Зима выдалась суровой, с крепкими, как и подобает Сибири, морозами. Негде было скрываться Маугли, и приходилось волей-неволей ходить в школу. Учительница, как ангел-хранитель, сопровождала мальчишку всюду. В столовой просила у поваров добавки, тайком рассчитывалась за обеды, лишь бы Алеша был сыт: не доедал ведь ребенок дома. Кроме квашеной капусты и картошки в доме были только субпродукты и куски сала, которыми рассчитывались с матерью хозяева за закол свиней. Эту работу мамаша делала не хуже любого мужчины, особенно «под допингом».

Шумно и дружно в село пришла весна. Чумыш разлился в полную силу. Давно его берега не видели столько воды. Как только жидкая грязь перестала налипать на ботинки, Алеша пропал. Но участковый был начеку: вновь доставил беглеца в школу Нина Васильевна бдительно сторожила найденыша. После третьего урока прибежала Сонечка и с ужасом в глазах прошептала на ухо своей классной: «Маугли, ой, то есть Алешка, закрылся в туалете!»

Через минуту учительница стучалась в туалет с мольбой: «Алеша, открой дверь, пожалуйста!» Она в ужасе трясла ручку двери, а перед глазами чередой мелькали догадки, одна страшнее другой. Когда трудовик взломал замок, перед ними предстала довольно яркая картина: над двумя кабинками туалета, широко расставив ноги, стоял Алексей, пружиня коленками, словно готовясь к прыжку. Внутренняя часть брюк его была мокрой. Учительница уже не волновалась, не дрожала и не боялась; она стояла, словно согнувшаяся от сильного холода осинка, только в глазах появился обильная влага, готовая выплеснуться широкой прозрачной слезой. Она поняла, почему ребенок сторонится общества и постепенно превращается в волчонка.

Самоделкин

Осеннее утро пробивалось сквозь густую холодную ночь. На вчерашних лужах за ночь образовалась прозрачная наледь. Над озером стояла мутная хмарь. Деревня просыпалась недружно. Кое-где их печных труб пробирался густой, набиравший обороты, дым.

Петр Павлович, стоя на крыльце в одной фланелевой рубахе, курил самосад. Взгляд его когда-то веселых, немного хитроватых с влажным блеском глаз, был слегка рассеянным и пасмурным. По горчичному налету на глазах и серым впадинам под ними видно было, что печника что-то точит изнутри.

Его «старуха Зина» с утра вышла во двор доить Зорьку, а он не мог один находиться в доме. Старик уже давно не спал. Слышал, хозяйка затопляла печь. Когда разгорелись, потрескивая, дрова, подумал, что даже дымком не потянуло, значит, хорошо прочистил колодцы. «Надо бы принести осиновых полешек, – отметил хозяин про себя. – Береза-то быстро закоптит да засажит все. Кто будет чистить-то потом…»

После поездки в город Бийск начал Петр Павлович угасать. Стал чаще кашлять, но курить самосад, мелко нарубленный в самодельной мини-дробилке, не бросал. Дядя Петя (мало кто в деревне знал его как Петра Павловича) не признавал никаких папирос или сигарет: всю свою сознательную жизнь он курил только выращенный своей рукой табак, для обработки которого смастерил специальную дробилочку из старой мясорубки. В его доме было мало предметов-гостей: почти все жестяные, алюминиевые, кованые и прочие предметы домашнего обихода он ловко ладил сам. За умелые золотые руки его прозвали «Самоделкиным». Далеко за пределами Цаплинского района славилось его доброе имя: кому компрессор починить, кому подварить какую-либо деталь, кому ведро из жести загнуть, кому – ванну, а кому и умывальник. Вся деревня пользовалась его услугами и подпитывалась его щедрой добротой и неутомимой энергией.

Но больше всего знали дядю Петю как умелого печника. Лучшего мастера в округе было не найти. Печку сложить – было излюбленным делом мастера, электрика по специальности. Голландку смастерить или настоящую шикарную красавицу-печь русскую выложить – все было по силам дяде Пете. В это дело он вкладывал умение, мастерство и широкую, необъятную душу. «Печка она как дитя, заботу любит, -говаривал за работой печник. – Вари, пеки, вещи суши, а озябнешь, так не то что согреет – от хвори избавит. Любую твою прихоть исполнит. Знай, заботься только вовремя о ней».

Неспешно, кирпичик за кирпичиком ложилась кладочка, мастерочком затирался раствор глины с песочком, все щедро сдабривалось уместными шутками, приговорками, а порой и песнями, замешанными на доброте и опыте мастера. Широкие мужские руки с огрубевшей и потрескавшейся кожей работали тонко и аккуратно. После работы, закусывая хозяйскими угощениями, любовался печник на свое детище, и искорка загоралась в глазах, как много-много лет назад, когда двенадцатилетним мальчишкой пришел он работать на льнозавод и получил свой первый заработанный пай. Радость и гордость вплелись в единый клубок счастья и подгоняли подростка домой, уверенно неся своей семье душистый хлебушек и овальные картофелины – первую оплату за свои труды. Широкая улыбка, словно юркая ласточка, пролетела по загорелому скуластому лицу Пети: он накормил семью, оставшуюся без отца. Война выдернула многих кормильцев тогда из родных гнезд.

Так вот и закрутилась его жизнь, полная забот и хлопот. Обслуживал льнозавод один, а потом и подработку начал брать, и постепенно окреп на ногах. Женился, вырастил сына, да только уехал сын в соседнее перспективное село, и остались старики одни. Заботу и ласку переносил дядя Петя на чужих ребятишек, которые окружали его в домах, в которых он выкладывал печи. Однажды в июле ему довелось складывать русскую печь у знакомых в соседней деревне. В семье подрастал мальчонка лет пяти. Он так и кружил возле «дедушки», и бесполезно было матери над ним строжиться. Прятал печник довольную улыбку в усы, а по выцветшим, но светящимся внутренним светом глазам было видно, что нравится ему этот неугомонный помощник. А помощник был настоящим подмастерьем: руки по локоть в глине с песком, на веснушчатом лице крапинки жидкой глины распределились так, что их нельзя было отличить от родных, а на рыжей курчавой головке местами отсвечивала кирпичная пыль. За ужином мальчик с упоением слушал рассказы печника о теплой жизни избы, в которой стоит русская печь, о дружных семьях, которых она осчастливила, и наблюдал, как «дедушка» кушает сочную дыню, обильно посыпая ее сахаром.

С печником простились, а дыня с сахаром стала любимым лакомством рыжего мальчишки, который уже на следующее утро требовал себе дыньку, как у «дедушки Печкина». А «дедушка Печкин», засыпая на своей постели, вспоминал лицо мальчика и довольно улыбаясь, приговаривал: «Экой чертенок конопатый, точно солнышка сынок!»

В конце лета соорудил Самоделкин мельницу рядом с домом, и заработали жернова на полную мощь. Стали муку молоть да хлебушек печь. Посадит баба Зина хлеб в русскую печь, и кисловато-сладкий аромат поджаренной корочки разносится по всему двору.

Много гостей встречал низенький домик со светлыми окнами, похожий на маленького доброго дедушку. Со всех сторон бревенчатую избу освещало солнце. А сегодня оно не взошло.

«Ты пошто раздемши-то, Петь», – разводит руками хозяйка, возвращавшаяся с подойником из сарая. «Не шуми, мать, – негромко вступает в разговор Петр Павлович. – Ты вот что…Валерке позвони». Баба Зина, едва скрывая дрожь в руках, идет цедить молоко. Она кивает в ответ и пытается отвести взгляд. Холодно, морозно в воздухе. По всем приметам дождя быть не должно.

Войдя в дом, хозяин сел у печи. «Звони, мать, – неторопливо повторяет он жене. – Пусть придет, как освободится».

В разговоре с Валеркой, закадычным другом, старик обронил фразу: «Два дня мне жить осталось…»

Солнце так и не взглянуло на деревню. К вечеру пошел дождь. Через два дня дождь стоял стеной: природа плакала. Плакала и деревня.

Сон в руку

Молочно-матовый нежный бутон клематиса был окутан утренней полудремой. Хрустальная роса, покрывавшая кружевной, не желавший слишком рано распускаться цветок, отдавала утренней прохладцей. Надежда нежно склонилась над любимцем сада и замерла от неожиданности. От её дражайшего плетистого сокровища вдруг резко опахнуло спиртом. «Бог ты мой!» – в сердцах воскликнула женщина и…проснулась.

«И приснится же!» – опуская ноги в тапочки, прошептала Надя и мимоходом взглянула на часы. «Ах ты, засоня растакая!» -самокритично вскрикнула женщина и ринулась к двери. В дом, широко улыбаясь, беззастенчиво заглядывало солнце, подгоняя хозяйку к предбаннику. Надежда глянула на одинокий диванчик и поняла, что любимое сокровище, которое она так ревностно охраняла, покинуло её ещё на зорьке.

Спешность хозяйки выдала ночная рубашка, стыдливо сползающая с её плеча. «Бог ты мой! Я даже халат накинуть забыла», – засмущалась женщина, оглядываясь по сторонам.

Засиделась Надя с гостями дотемна. Второй раз сын привозил невестку. Уж очень старалась угодить потенциальной снохе будущая свекровь. А тут как на грех муженёк ненаглядный в загул пошёл: не раньше, не позже. «Что Марина-то подумает, глядя на такого папашу», – размышляла Надежда и, как только скрипнула в густых сумерках калитка, незаметно покинула застолье, поспешив уложить Василия в предбаннике. «Лекцию придётся утром прочитать, сейчас-то чё толку?» – мудро рассудила сердобольная жена.

Сын с невесткой рано ушли на рыбалку. У озера низко склонилась раскидистая ива, развернув тканый из тонких гибких веточек прохладный навес над деревянными мостками. Неподалёку была заводь – любимое местечко рыбаков. Чуть поодаль деревенские ребятишки привязали лодку, на которой плавали за медовыми кувшинками на середину озера. Мелкая рябь золотисто-лимонными волнами расходилась по всему озеру.

Взглядом опытной хозяйки Надежда заметила, что на столе не хватает бутербродов и термоса, а про себя смекнула: «Хоть бы подольше задержались ребятки на озере-то». Сделав наскоро заготовки к обеду, женщина все же решила опередить молодых и разыскать ненаглядного. Не успела она выйти за ворота, как с другого конца улицы раздалось до боли знакомое: «Голова обвязана, кровь на рукаве-э-эх!». Через несколько секунд лошадь привезла седока прямо, что называется, ко крыльцу. Сначала с телеги спрыгнул дальний родственник, потом и он, подвенечный. «Батюшки, да ведь и точно Щорс! – всплеснула руками женщина. – А башку-то свою бестолковую где так повредил?». «Цыц!» – скомандовал раненый и, теряя последние силы, опустил буйную голову на плечо своей «мамуле». «Ах ты ящерица проклятая (в минуту гнева Надя забывала слово «хамелеон»)!» – размахнулась было жена, но тут же вспомнила, что сегодня нужно действовать другими методами. Она заботливо обняла своего благоверного и повела восвояси, поправляя кровавый бинт на голове. «Вот сволочь, – полушепотом ругалась Надежда, – прям как царя, под белы рученьки, да в дом!»

«Надюха, я тут ни при чём, – оправдывался родственник, занося бич над лошадью. – Он уже датый ко мне приплелся!»

Укладывая пострадавшего на диванчик, хозяйка размышляла, где он мог спрятать с вечера бутылку, и тут её осенило: «Клематис!»

Она никогда так тщательно не осматривала красивоцветущее растение. «Есть!» – воскликнула обладательница клада. Радость от неожиданной стеклянной находки озарила лицо женщины: «Вот так запах спирта! Сон-то в руку!»

Рябины красной кисть

-Слышь, водила, не топи, не дрова везешь! – грозно прогремел мужской голос с заднего сиденья рейсового автобуса.

Кира приподнялась: в недовольной реплике она уловила что-то знакомое. Но нет, ошиблась, показалось. К этой дежурной фразе она так привыкла за два года поездок в школьном автобусе, что на мгновение представила своих бывших одноклассников. Они хоть и грубоватые, а порой даже с хамскими замашками, но сейчас они казались ей самыми родными. Кира уезжала в город учиться, автобус уносил ее в другой мир, в новую жизнь. Она смотрела на растущую вдоль дороги лесополосу и чувствовала тупую боль в сердце: жаль было расставаться со стройными позолоченными березками, с тонюсенькими осинками, отливающими алым отблеском под лучами восходящего солнца, и с топольками, простирающими кофейно-кремовые ветви вслед уезжающей девочке.

Укутавшись в теплую кофточку, Кира погрузилась в воспоминания, которые обволокли ее мысли прозрачной тонкой дымкой.

– Я тебе поеду в город, собака такая! – кричала разъяренная мать Киры, Светлана. Светлана Анатольевна (именно так она себя именовала и никак иначе) хватала все, что попадет под руку, лишь было бы чем вразумительно проучить нерадивую дочь. «Ишь че придумала! Уедет она! А кто будет помогать с братьями твоими?» – разводила руками мать, наливала себе с горя стакан «антидепрессанта» и заводила тоскливые песни. Алеша с Павликом сначала прятались под стол, но услышав заунывное соло матери, потихоньку выползали из укрытия.

Сестра смотрела на них, из души рвалось: «Как же я вас оставлю-то!» Но кричать Кира не смела. Каждый выпад в сторону матери обходился ей очень дорого: синяки не сходили долго, и как бы тщательно девчонка их не замазывала перед школой, одноклассники все равно догадывались. За тональные кремы, пудры и маски Кира и получила прозвище «Штукатурка». Она не пыталась сопротивляться, хотя было до боли обидно, а прятала слезы в длинные рукава школьного платья, закрывавшие синяки и ссадины, и уходила в себя. В такие минуты она думала о доме, о братьях, о том, где завтра с утра перед отъездом нарубить сушняка для растопки печи, что приготовить на ужин из картошки и квашеной капусты.

Кира вспомнила Витю, и теплое покалывание легкой волной пробежало по ее телу. Глядя на дорогу, она представляла, как встретит он ее в Барнауле, как пойдут они устраиваться в общежитие. «Сначала поживу с девочками, а потом Витя обязательно что-нибудь придумает, и мы будем жить вместе, -размышляла Кира. – Он найдет работу, я тоже могу по вечерам мыть полы в подъездах, да хотя бы в том же институте». Представления о будущей жизни разбудили улыбку на озаренном внутренним светом лице девушки. Ее взгляд растворялся в мечтах, становясь более рассеянным и, наконец, погрузил девушку в сон. Уголки слегка припухших губ иногда растягивались в легкой улыбке и выдавали ее приятные сновидения. Они рассказывали о чистых и теплых отношениях, сложившихся между двумя одноклассниками, об их удивительно нежной любви.

В Черемном, где жила Кира, была только девятилетняя школа. Два года тому назад Кира, перейдя в десятый класс, стала учиться в Степном. Сидя за последней партой, она украдкой поглядывала на Витю, с трепетом в душе слушала его обстоятельные, серьезные, не по годам мудрые ответы, и чувствовала, что краснеет при его взгляде. А Витя просто вступался за девочку, видя, как одноклассники посмеиваются над ней. В классе не было дружбы: слишком разные были ученики, социально пестрые. Денис и Толик были дети обеспеченных родителей, балованные, чопорные хамы, за глаза их называли «мажоры». В классе их не боялись, но и не связывались. Семьи Саши и Оксаны имели статус многодетных, позже к ним присоединилась и семья Киры. С Витей их объединяло то , что воспитывались они матерями-одиночками, только семья Киры была еще и неблагополучной. Остальные ученики своим «происхождением» особо не выделялись.

Однажды перед первым уроком литературы с задней парты раздался гомерический хохот. Это «мажоры» обсуждали следы очередных побоев Киры.

– Ты че, типа косишь под потерпевшую? – язвил Денис.

– Слышь, Ден, а может синячки-то это фишка, прикол такой? – подхватил Толик. Он никогда не начинал первым, но подыграть приятелю было его слабостью.

– А че за прикол?

– А ты не догоняешь что ли? – смеялся Толян. – Может это следы любви.

– Ага, страстной и безграничной!

Витя встал, спокойно подошел к веселому дуэту и ровно, не повышая голоса отрубил:

– За такие слова можно и по зубам.

Все одноклассники напряглись. Шурик, сидевший за одной партой с Витей, округлил и без того большие глаза.

– Ты че, ботан, рамсы попутал?– нарочито растянуто протянул Денис, нарушая немую сцену.– Ты что впрягаешься за «Штукатурку»?

– А может ты того, Ромео ее? – присвистнул Толик, но уже как-то не особо сценично.

Только не смеялись они уже. Никто в классе не смеялся. Стараясь держать марку, «мажоры» жевали жвачку с таким усердием, что, казалось, нижние челюсти касались коленей. А Витя, развернувшись в сторону своей парты, все также спокойно ответил: «Жду вас после уроков в школьном саду».

Осень в том году стояла сухая и тихая. Несмотря на последние дни октября не было ни слякоти, ни холода. Осенний сад задумчиво и не спеша сбрасывал разноцветную листву. Среди такой красоты, манящей своей свежестью и бархатным листопадом, стоял Витя и ждал «мажоров». Напрасно ждал. Уже перед уроком их бравада сменилась на опасение. Каждый из них знал тяжелую руку своего одноклассника-спортсмена, крепкого паренька, который переколол за лето не одну машину дров, нанимаясь по вечерам в помощь к пенсионерам. Днем он пас коров. Так и зарабатывал себе на жизнь.

Урок литературы прошел на одном дыхании: не было «остроумных» комментариев с задней парты. Нина Васильевна с упоением рассказывала о творчестве Марины Цветаевой. «Красною кистью рябина зажглась», – начала учительница. Она читала, и голос ее был удивительно приятен. Кира представляла эту огненную рябиновую кисть, и ей очень не хотелось, чтобы она была горькой.

В начале апреля Кира и Витя сидели на скамейке в парке. В воздухе пахло клейким березовым листом, весело щебетали птицы, подзадоривая друг друга, и Кира находилась в состоянии легкого головокружения. Она прижалась к другу своей нежной щекой, а он заботливо держал ее за руку.

– Знаешь, Вить, какая у меня мечта?– закрывая глаза спросила Кира.

– Побыстрее выбраться отсюда и поступить в пединститут?

– Не угадал. Я хочу посмотреть Телецкое озеро.

– Это, конечно, здорово, но вопрос в другом: где денег взять? –заключил предусмотрительно Витя.

– А я все равно что-нибудь придумаю, потому что очень хочу, -продолжала Кира. – Я видела фотографии в Интернете, это первозданная природа, и водопадов много, а само озеро такое чистое-пречистое…

С того самого дня Кира слегка изменилась. Порой она была задумчива, порой-рассеяна, то загадочно улыбалась, то отвечала невпопад.

Летом они встречались редко: у Вити было много работы, а у Киры –хлопот по дому. Только в конце августа Кира позвонила другу и немного тревожным, но звенящим голосом сообщила: «Витька, мне нужна твоя помощь! Давай встретимся! Срочно!»

Они стояли на берегу реки. Лето отстукивало последние дни. От Чумыша слегка веяло прохладой. Его течение было тихим. А возбужденная Кира едва сдерживала эмоции:

– Ты представляешь, тридцать тысяч! Ну как мне их получить? Ведь я дала данные матери. Формально это она написала рассказ.

– Зачем ты это сделала?

– Да затем, что конкурс проводился среди взрослых, вот я и написала от лица матери. Значит, и получать гонорар должна она! – девочка едва сдерживала слезы.

– Почему ты мне раньше не сказала, что участвуешь в краевом конкурсе?

– Да не верила я в победу,– всхлипнула Кира.

Витя не любил слез. Он просто не находил утешительных слов. В его семье было трое детей, причем все парни. Плакать позволял себе младший Сергуня. Да и то не долго: как-то рано Сергуня вырос в Серого.

– Вот только не плачь, Кирюш, я что-нибудь придумаю, – поспешил предотвратить мокрый процесс Витя.

И придумал. В этот же день секретарь администрации села уже договорилась по телефону с организаторами конкурса, а на следующий день была уже в столице Алтайского края. Светлану Анатольевну, разумеется, известили о столь значимой победе дочери, только сумму Кира назвала вполовину меньше. Десять тысяч заботливая мама забрала сразу, а дочь едва только и успела купить немного вещей братьям, да крупы с сахаром, остальные мама потратила за два дня. На третий день с охрипшим горлом, нечесаная и немытая она требовала остальные пять тысяч и вытребовала. Выползая утром на крыльцо, чтобы облиться холодной водой из алюминиевой фляги, Светлана Анатольевна застала дочь, читающей книжку в оранжевой обложке. «Че расчиталась-то? Иди огород поли, пока пацаны спят» – ворчала заботливая мать. Кира обиженно покосилась в ее сторону: «Хоть бы спросила, что за книга». Мать вырвала книгу из рук дочери и, вспоминая знакомые буквы, прочла: «Рябины красной кисть». Смачно сплюнув в сторону, она небрежно отрезала: «Че за тупость? Даже правильно слова поставить не могут!» Она швырнула книгу на крыльцо и даже не увидела под рассказом своей фамилии.

Когда Светлана Анатольевна вышла из коматозного состояния, Кира объявила ей, что из-за того, что все лето просидела с детьми, она до конца не отработала производственную практику, и что ей надо за три дня все успеть. Учителя пошли ей на уступки.

«Я поживу в Степном у учительницы все три дня, потому что денег на билет нет», – пытаясь придать уверенность в голосе заявила Кира. Так уже было дважды, и мать это знала. Знала и Кира, что обман ее раскроется. Но отступить от своей мысли она не могла. Слишком много в жизни было того, от чего она отказывалась.

А ранним прохладным утром по густой росе Кира бежала к автобусу с большой сумкой. В Степном к ней присоединился Витя, и автобус умчал их к самым большим горам Горного Алтая.

Время шло, словно в сказке. Ребята решили не отказывать себе ни в чем. Они сняли уютную комнату у самой воды. Весь следующий день плавали на теплоходе по озеру. Кира впитывала слова экскурсовода сознанием и душой. Она старательно проживала жизнь Телецкого озера. Лишь изредка она отвлекалась, переключая свое внимание на бредущего по горам медведя да на брызги водопада Корбу. Вечером, сидя за чаем друг на против друга, они вели беседу.

– Как классно! А кто знает, поедем ли мы сюда еще, и поедем ли вообще куда-нибудь? – рассуждала Кира.

– Ты на выпускной точно деньги отложила? – уточнял по-хозяйски Витя.

Счастливая Кира, вся светившаяся изнутри и снаружи каким-то аквамариновым светом, только смеялась в ответ. Она всегда смеялась, все эти три счастливых дня. Никогда в жизни столько не смеялась. Стоя у распахнутого окна с видом на озеро, Кира взволнованно прошептала:

– Витюш, я никогда не была так счастлива. Вот оно, оказывается, какое счастье бывает.

– Солнышко мое, я рад за тебя. И за себя.

Руки Вити обняли тонкий стан девушки, а губы прошептали заветное: «Люблю…»

Слухи по деревне расходятся быстро. Шила в мешке не утаишь, особенно в селе. Первая новость о том, что сумма гонорара превышала объявленную, дошла до Светланы Анатольевны в начале сентября. Кира была в школе, а когда приехала, держала отчет по всей форме. Остервеневшая мать орала нечеловеческим голосом, требуя денег и называя при этом разные баснословные суммы. Соседи постарались огласить сумму по принципу: кто больше. Кира на следующий день в школу не пошла.

Отлепетало шелковое бабье лето, унося за собой сухие и теплые денечки. Пришли холодные утренники, а вместе с ними новые вести о Телецком озере. Мать с утра приняла «корвалол» (так местные пьяницы стали называть «Боярышник») и с нетерпением поджидала дочку. Как только Кира вошла, она, будто кошка в прыжке, подскочила к дочери и с размаху ударила ее по лицу.

– Шалава! На озеро с пацаном…падла, – завывала Светлана Анатольевна.

– А ну-ка убери руки! – отчеканила Кира, собираясь с духом. – И не смей поганить мои отношения!

Ошалевшая от такого поведения мать не сразу прохрипела от внезапного спазма в горле:

– Как?! Ты! На мать! Да я тебя!

Но Кира опередила удар. Что было силы, она схватила мать и отбросила ту на кровать:

– Все, кончился произвол. Я выросла и не буду больше прятаться по погребам и чердакам!..

Незаметно подошел май, долгожданный счастливый май, но только не для выпускников. Лицо Киры выдавало озабоченность, а потухшие глаза потеряли шоколадно-ореховый оттенок. Приближалось время для сдачи денег на проведение выпускного бала, а чтобы на него пойти, требовался красивый наряд. Денег хватало только на что-то одно.

Черемное, отзвенев подойниками и отремев голосами детворы, погружалось в палево-дымчатые сумерки. Кира перемыла детей и готовила их ко сну, стараясь успеть до прихода разгульной мамаши. Вдруг она услышала рокот мотора. Девушка вышла на крыльцо и увидела блеск крыла мотоцикла.

– Кир, подойди на пять сек, – раздался знакомый голос по ту сторону ограды.

Кира открыла калитку – перед ней стоял Ден. Вот уж кого она никак не ожидала увидеть.

– Ты вот что, Кирюх, не обижайся на меня, но и не отказывай. Я от всей души, – без доли иронии проговорил Ден, протягивая Кире бумажку. – Возьми, да только не говори Вите, не поймет он, или неправильно расценит.

– Да ты что, Ден, я этого не возьму!

– От подарков не отказываются. Это моя экономия на недельных расходах. Ты талантлива, и тебе учиться надо, а это тебе на дорогу– отрезал Ден и настойчиво вложил купюру в руку одноклассницы.

«Кавасаки» загудел, не дав Кире опомниться и прийти в себя. При свете лампочки она развернула пятитысячную купюру, опустилась на колени у стула, и тело ее охватила мелкая дрожь. Горькие солоноватые слезы тихо капали из ее ласковых глаз. «Няня, ну не плачь!» – завопил Павлик, постепенно возвращая сестру в прежнее состояние.

Через два дня Кира принесла деньги на выпускной, но ей ответили, что Витя уже заплатил за себя и за нее. Кира смутилась. Она не знала, как правильнее поступить: сказать про помощь Дена или нет. Все же решила не говорить пока, надо будет документы везти в институт, устраиваться, на все нужны средства. А потом видно будет.

Кира проснулась от шума в автобусе. Люди собирали вещи. Барнаульский вокзал был переполнен. Он пестрил рюкзаками и чемоданами. На перроне в стороне от всех стоял знакомый силуэт и держал в руках ветку ржаво-красной рябины.

Голуби

Сумерки окутывали Точильное матово-серой с голубыми размывами завесой. В окнах просторной улицы, утопающей в березово-черемуховом обрамлении, неохотно загорались огни. Не спешили селяне заходить в дом: завораживая, брал их в плен сладковатый, густой аромат цветущих яблонь и черемухи, рассеянный по усадьбам и растворявшийся в окрестностях села. На подоконнике одного из домов скользило по стеклу пламя свечи, необыкновенно большой, напоминавшей цветок лотоса.

Возвращались с прогулки подруги – «скандинавки» (так окрестил их народ за занятия скандинавской ходьбой – мода на здоровье и до «глубинки» с «глушинкой» добралась быстро):

– Гляди-ка, Галь, у новеньких-то точно свет вэсовцы отрезали.

– Ага, Наташк, правильно, значит, седня в магазине про них говорили.

В окне появились два детских личика.

– Вон, смотри, два голубочка в окошко выглядывают, – заметила Наташа.

– Я все удивляюсь, ну как детей-то не жалко? – возмутилась Галина. – Ну че уж совсем что ли нет ни копейки за свет заплатить?

– Говорят, мамаша у них немного с головой не дружит.

– Зато с горлом у нее полный порядок. Муженьку-то, я слышала, не уступает, как Маринка же (Маринка – бывшая квартиросъемщица и любительница «заливать за воротник»).

И подруги душевно принялись вспоминать прошлых жильцов этого дома самым добрым словом, а когда последнее ребрышко было как следует перемыто, пришли к выводу, что «никого доброго» после первой хозяйки эта квартира не видела.

С мартовской оттепелью появилась в селе молодая семья с двумя детьми. Заселились скромно, по-тихому, а новую жизнь начинали бурно и весело. Быстро обзавелись друзьями, гораздо быстрее, чем работой. В селе с рабочими местами напряженно, поэтому стали Плотниковы перебиваться временными заработками. «На дядю пахать не буду, – говорил молодой хозяин, – а для себя деньгу так заработаю». Но зарабатывать не спешил. Жена часто упрекала его в безделье и праздности, но ответ был один: «Машка, отстань! Тебе надо, ты и работай!» И Машка работала: летом коров доила на личных подворьях, огороды пропалывала, дрова складывала, а осенью нанималась копать картофель. Надоело мужу детям колготки переодевать, да рубашки менять, и стал он пропадать у друзей. А к осени и вовсе пропал. Говорили: на заработки поехал, «бабло зашибать», а куда – никто не знал. Стала Машка дрова заготавливать помаленьку, да попивать все потихоньку. Бутылочка сивухи не одного в деревне излечивала од дурных болезней. Такая веселая «скорая помощь» вмиг растворяла все: одиночество, обиду, горе, печень, почки и прочие органы.

Все чаще в том же окне стали появляться мальчишки трех и четырехлетнего возраста. Они не умели говорить, однако младший четко произносил «ага». Тот, что постарше, научился открывать створку. Окно выходило на дорогу, делившую улицу на две стороны. «Агашки» – так окрестили их селяне – протягивали тоненькие ручонки, едва завидев человека, и каждый раз в маленьких ладонях появлялись пряники, пирожки, ватрушки, а порой, и семечки.

Дорожная пыль сменилась кружевом ржавой листвы, и воздух стал чище и холоднее. Окно закрылось на зимний режим, и дети, прилипая расплющенными носиками и губками к стеклу, беспомощно махали прохожим. Потом догадались стучать кулачками, а вскоре исчезли с подоконника совсем. Мать все чаще пропадала. Голодные мальчишки на четвереньках рыскали по дому в поисках пищи, складывая в рот, все, что движется и не движется.

На подоконнике появилась объеденная свеча.

Морозы крепли. Люди свирепствовали. Соцзащита готовила документы на лишение родительских прав. Однажды в дверь дома с холодными и пустыми окнами вошел участковый. Дверь тихо захлопнулась, но быстро открылась, а представитель власти в погонах выскочил на крыльцо, закрывая ладонью рот. Позже инспектору по охране детства и представителям соцзащиты он в красках рассказывал о незабываемом визите к Плотниковым, как на грязном полу сидели дети и складывали в рот растерзанных окровавленных голубей.

После второго визита инспекторы стали оформлять документы, и к зиме детей забрали в пансионат. Мать ушла в запой. Крепкий такой, продолжительный, настоящий запой. Новый год для нее прошел в мутном бреду. Она приобрела себе закадычную подругу Ольчу (Ольгой ее никто не называл), жившую неподалеку в покосившемся хромом на одну ногу домишке. Вместе нанимались на заработки, и дружно все пропивали. Деревенские женщины бросали вслед матери-кукушке: «Бессовестная! Детей нет – и забот никаких, она и пустилась во все тяжкие».

Желторогий месяц просачивался в окна квартиры плотниковских соседей. Проснулась хозяйка. Ей показалось, что воет собака. Она прислушалась: так и есть. Стало немного жутковато, и соседка слегка тронула по плечу спящего мужа: «Вань, ты слышишь, как собака воет?» Он что-то пробурчал в ответ и засопел. Женщина резко села на кровати: вой доносился через стенку. «Машка воет», – догадалась соседка…

В Старый новый год (есть в деревне такой праздник) в местном магазине запасались хозяйки конфетами, мармеладом и повидлом для выпечки (каждой хотелось послаще угостить ряженых, разумеется, прихвастнуть друг перед другом). Зашла в сельпо и Машка. Как-то решительно, скорее даже, нагловато подошла к прилавку, попросив каштановую краску для волос.

– Бог ты мой! Есть нечего, а она голову красить! – бросила вслед уходящей женщине бойкая продавщица.

– Лучше бы шампунь купила, да помыла голову-то свою дурную, – подхватила Наташка – «скандинавка».

– И даже не вспоминает про детей, – заключила тетя Соня, жившая на соседней улице – И где теперь ее голубки?

На этот раз женщинам не пришлось долго перемывать чужую судьбу: торопило их тесто, которое не терпело просрочки времени.

Соседи Машки встретили не одну компанию ряженых и собирались закрываться на ночь. Вдруг на крыльце послышался громкий смех, топот и стук. Хозяин впустил последних гостей. Ольчу узнали сразу, муженька Ольчиного тоже, а вот за нарядной невестой с белоснежной фатой не сразу рассмотрели свою соседку. Компания задержалась ненадолго. В их сумки хозяева положили продукты, а желание Маши привело хозяйку в удивление и едва заметное замешательство. Маша попросила синюю тушь, сказав, что синие тени ей уже дали в одном из домов. «Люблю синий цвет, – заявила «невеста», – это цвет чего-то нового, светлого…». Отголоски этой фразы не давали заснуть хозяйке. «Ты же знаешь, что у нее не все дома. Спи уже», – отрезал муж.

Наутро в дверь того же дома снова постучали, только уже настойчивее и увереннее, хотя дверь была уже давно не заперта.

– Звоните срочно куда-нибудь! – хрипела Ольча.

– Куда? Чего кричишь? Не проспалась что ли еще? – проворчал Иван.

– В милицию, в больницу…я не знаю, – басила гостья.

Хозяйка, впопыхах накидывая на плечи шубу, выбежала из дома. Дверь к соседям была открыта, но это не удивило женщину – отопление давно было разморожено, и дверь можно было и не закрывать. Она заглянула в комнату: на полу лежала Мария. Ее каштановые волосы были красиво уложены, на закрытых веках были видны синие тени, на ресницах – синяя тушь. На опрокинутой набок шее болталась веревка, привязанная к батарее…

Пришла весна. Яблоневый цвет, разносимый легким ветерком, как бело-розовое конфетти, рассыпался на подоконник. За стеклом одиноко стояла догоревшая свеча.

На край подоконника тихо села белая голубка.

Про родину, семью и Глаза

Самолет летел над облаками. Воздушная перина казалась нежной и мягкой, только немного холодной. Крыло ТУ-214 бороздило воздушную яму. Вдруг из-под крыла резко появились два красных глаза. «А-а-а!» – вырывалось из груди, но силы куда-то исчезли. А зловещие глаза уже смотрели через иллюминатор. Хотелось укрыться от них под пледом, но не получалось…Что это? Запах кофе. Да-да, терпкий с горчинкой…Какой кофе?! Откуда?

– Девушка, у вас плед упал, – заметил мой попутчик справа и принялся его поднимать.

– Чай, кофе, соки в ассортименте, – раздался приятный голос стюардессы.

Я окончательно проснулась. Попросила горячий чай без сахара. Закуталась в плед. Подняла с пола упавший во время сна томик Гоголя. «А-а, Николай Васильевич! вот откуда эти глаза!» – рефлексировала я свой странный (мягко говоря) сон. Вдруг я заметила на спинке противоположного кресла свою Печальку. Она полетела со мной! А куда ей деться?! Я вспомнила укоризненный взгляд дочери и ее заключительно-обвинительную фразу: «Носишься со своей родиной! А кто тебя там ждет? Тетя Нина? А ты уверена, что ты ей нужна?!» Дальше все в какой-то сизой дымке: рассеянный взгляд мужа, громкие восклицания дочери, мой серый чемодан на колесиках…

Печалька вся как-то сморщилась, собралась в кулачок и смотрела в иллюминатор. Мне было не по себе.

– А вы в отпуск летите? – прервал мои пасмурные воспоминания пассажир-сосед.

– Да, на родину, давно там не была.

– А я тоже на родину, к родителям, год их не видел, – продолжал собеседник.

– А я своих не видела давно: маму 6 лет, а папу и того больше. На их холмиках уже давно трава растет.

– Н-да…Кстати, я Вова.

– Ну да, кстати. Моего мужа тоже Вова зовут…

Мой Вова хотел сделать мне сюрприз, правда я его «рассюрпризила». Он украдкой купил билеты на море, зная, что доктора мне советовали морской воздух. Очень странно: мы прожили в Москве 15 лет и ни разу не были на море! Лилька давно нас звала, но все как-то не получалось. А тут Володя раз – и все решил! Мой Володя решил?! Самой страшно – все всегда решала я. Надо было мне в тот вечер почитать именно Гоголя! Хотела же взять Пелевина, но рука потянулась к «Миргороду» (совсем одинаковые – Гоголь и Пелевин!), а в нем – билеты на море. Мозги заработали (хотя они ни на минуту не останавливались и до этого): надо предложить Лильке слетать в Сочи с отцом. Они редко бывают вместе, она вообще мало видится с родителями, наконец, ей просто необходимо сменить обстановку – совсем нервная стала после сессии – и вообще, она давно грезила шумом прибоя. Шум пришлось услышать мне, только далеко не прибоя…

Меня никто не провожал, только Печалька сидела на плечах и давила на них тяжким грузом. Я никак не могла от нее освободиться.

«Кстати Володя» заказал курицу с рисом и передал мне такой же пакет. Как оказалось, мой попутчик оказался еще и земляком: он был родом из соседнего района.

– Ну да, знаю я Вашу Мишиху, – сказал он, допивая кофе.

– Вот видите, а мне как-то не довелось в вашем селе побывать, – сказала я, но вышло немного сухо с примесью равнодушия.

– Да у вас там сейчас совсем делать нечего, – обиделся «кстати Володя» и отвернулся.

Печалька посмотрела на меня с упреком, будто хотела заметить, что от меня идут одни неприятности, но вскоре закрыла глаза и заснула…

Что может быть лучше воздуха родины?! Только сама родина с цветущими душицей и зверобоем, с возвышающейся над разнотравьем кровохлебкой, с солнечным донником и пением птиц на разные голоса! Все это разом обрушилось на мою задушенную выхлопными газами и испарением раскаленного асфальта голову, когда я вышла из машины такси. Надо было видеть глаза водителя, когда я попросила его остановить посреди поля (мы поехали объездной полевой дорогой – так делают только местные жители), не доехав до деревни порядка трех километров. Ну ничего, переживет. Он умчал, оставляя за собой столб горячей пыли, а я скинула обувь, вдохнула полной грудью и расправила плечи. Я стояла на вершине холма, с которого была видна вся моя Мишиха с разбросанными по малахитово-салатовому растительному ковру, тканому крапивой, полынью и ивой плакучей, домиками.

Печалька забилась глубоко под блузку, и вскоре я забыла про ее существование.

Тетя Нина хлопотала в огороде. Ее пестрый платок, надетый изнаночной стороной, выдавал хозяйку издалека. Она знала, что я приеду, поэтому не удивилась, но растрогалась до слез. Потом она, без ложного восхищения примеряла мои подарки, расспрашивала про столицу, про Самого (с ударением на последний слог) и рассказывала про свое житье-бытье. Вечером приехал с поля дядя Коля с букетом полевой ягоды, между которой просвечивал ковыль и листья полевого хвоща. Аромат был настолько пряным и сладким, что я едва устояла на ногах. Чай пили в беседке с душистым липовым медом. У тети Нины чай всегда на травках, с добавками шиповника, боярышника, листьев мяты и смородины (обязательное условие– настоянный в термосе). К вечеру пошли на речку, благо было рукой подать. Дядя Коля ушел чуть раньше, прихватив с собой шампунь, мыло и мочалку, а тетя Нина, сказала, что чуть задержится (надо было загнать в стайку Дочку). Я шла не спеша.

Проходя мимо усадьбы Вдовиных, я заметила на бельевой веревке детские вещи. «Наверное, старшая дочь подарила деду и бабушке внучку», – решила я. Большие ворота были распахнуты, и я увидела подростка. «Пашка что ли так вырос?» – промелькнула догадка. Загорелый мальчишка скидывал в углярку уголь, ловко работая лопатой. Смахивая пот с лица, он увидел меня и поздоровался. Я тоже. В окошечко углярки я увидела Алексея, он сидел в теньке, пускал дым от сигареты и изредка давал сыну советы.

Вода в Чумыше была теплющая! Парное молоко и то прохладнее. Распластавшись по водной глади, я не хотела даже двигаться. В воздухе закружился запах детства. Как же быстротечна жизнь! Течет быстрее воды. И перекатов много, и обрывистых берегов, и воронок, а подчас и водоворотов…

Возвращались той же дорой. Паша уже скидал уголь и собирал вещи. Алексей все так же сидел в теньке, но уже без сигареты, видимо, что-то читал в телефоне. Увидев нас, подросток улыбнулся и с хрипотцой в голосе спросил: «Ну что, как водичка? Тоже сейчас сбегаю». «Беги-беги, да поскорей, скоро ужинать будем», – раздался голос со стороны дома, откуда показалась молоденькая хрупкая девушка. Мальчишка подошел к отцу, что-то сказал и через минуту…выкатил инвалидную коляску. Ноги отца были заботливо укрыты легкой, но непрозрачной тканью.

– Ой, тетя Лена, здрасти, – проверещала девушка, в которой я угадала повзрослевшую Настю.

– Привет, Настюш!

Я старалась держать себя в руках, не выдавая потрясения от увиденного.

– Вы к нам надолго? – продолжала Настя. –А мы с мужем тоже сегодня приехали из Барнаула. Вы приходите завтра к нам на обед. Маме будет 4 года. Вы ведь ее хорошо знали?

«Что?..Как?..Четыре года?» – вопрос сменялся вопросом в моей голове.

– Почему ты мне ничего не говорила? – спрашивала я дома тетю Нину.

– Дык, все дела, да другие разговоры,– оправдывалась моя тетка. – Да ты ить и ниче не спрашивала…

Спать я легла в предбаннике, у стариков там, как дома: диван, чистая постель, даже телевизор. С вечера я слушала треньканье сверчков, шуршание жучков, трели птиц, приютившихся на ветках ветлы у реки. Перед глазами мелькали картинки, как кадры кинофильма: сутулая фигура отца-инвалида, крепкая мускулистая, смазанная загаром – сына, тоненький силуэт молоденькой дочери…Авария…Холодное тело красавицы – матери…

Аромат березовых веников, развешанных по стенам и иван-чая смешивался со свежим потоком воздуха, гонимого легким ветерком и просачивающегося сквозь щелки в предбанник, вскоре усыпил меня.

С утра я ходила в гости к родителям. Тихо на погосте, только ветерок колышет травы и ветки черемухи и сирени. Посидела, поговорила. Печалька бесперестанно вытирала мне слезы. Сходила на луг, нарвала цветов, сплела венок и возвращалась назад дорогой, огибающей село с другой стороны. Усадьбы давно заброшены, люди уехали в город, окраину подпирал только один кособокий домик. Вокруг него было столько растительности, что казалось невозможным пробраться сквозь эти дебри. Это действительно были дебри: кустарники волчеягодника, опутанные хмелем, ловко переползающим и на кусты бузины. Завершающим аккордом дикости служила тонкая, но статная госпожа-крапива. Ее величество запустило свои длинные листья-языки и между штакетинами гнилого трухлявого забора. Холодное немое царство оживляли большие черные вороны, карканье которых отпугивало зазевавшихся путников. Я посмотрела на приземистый хромой домишко, на ветхую крышу, поросшую мхом, на рамы без стекол и…похолодела от ужаса! Из зияющих оконных дыр на меня смотрели два глаза! Те два зловещих глаза с красными зрачками!

– Тетенька, отойдите в сторонку,– прозвенела тонюсеньким голоском девочка. – Моя корова боится вас.

Я оглянулась – пастух гнал стадо. Я увязалась за этой девочкой, стараясь не отставать.

– Чей это дом? – спросила я малышку.

– А бог их знает. Я не знаю, и знать не хочу, мне главное быстрей прогнать Ночку мимо, а то, говорят, там как стемнеет, черти водятся.

Волосы мои зашевелились – это Печалька пряталась в них.

За ужином мои старики рассказали историю этого «чертового» дома. Последние жильцы прожили там недолго. Пожилой мужчина приехал в село уже больным человеком. Его называли «Чернобылец». Страшная авария на атомной АЭС изъела его изнутри насквозь. Мужчина держался только на коже и костях. Чернобыльскую подпитку тратил на спиртное. К этой «подпитке» подвязалась новоиспеченная подруга-разведенка. Жили – не тужили. Как вдруг в хмурую и сырую осеннюю ночь в дверь избушки раздался резкий и довольно уверенный стук. Это сын Чернобыльца пришел на вольные хлеба из мест не столь отдаленных. Жизнь пошла еще веселей. Сынок работать не спешил, а денег требовал. Стал отец наниматься к жителям дрова-уголь носить, да снег чистить, а молодой красавец стал потихоньку к папашиной подружке в комнату ходить. Та сначала вроде как и не против была, но внутри парня сидел жуткий косматый зверь непонятной породы, и женщина его дюже боялась.

Грязную осень сменила суровая зима. Засидевшийся в гостях отец пришел поздно (видимо, хозяева рассчитались с ним сивухой) и очень веселый. Но веселье вмиг сошло на нет, когда в сенцах он услышал крики. Вместе с морозной струей густого воздуха ворвался Чернобылец в дом и увидел то, о чем догадывался. Спирт взял верх. Он-то и подарил хозяину смелость. Он же и положил в руки топор. Дальше было как в тумане, а точнее, в дурмане. Рубили топором, резали ножом, а потом забросили тело молодого домогателя в парник, засыпали снегом и легли спать. Каждый день утром и вечером сыпали в парник золу из печи, а через девять дней отец не выдержал и рассказал местной женщине свое горе…

В эту ночь я спала в доме. Печалька спряталась так, что даже я не знаю, куда.

Я видела сон. Я видела Гоголя. Я спрашивала его: «Русь, Русь! Куда ж несешься ты?! Куда катишься?! Может Вы знаете, а, Николай Васильевич?»

В самолете, укрывшись пледом и пролетая над облаками, я поглядела в иллюминатор: «Нет, Николай Васильевич, Ваш Вий не страшен! Да и что Ваш «Нос»? Хотите, я расскажу Вам историю про Глаза?!»

Content

Бойко Елена Валерьевна Рябины красной кисть, или Деревенские истории

Маугли

Самоделкин

Сон в руку

Рябины красной кисть

Голуби