Мир Андрей

Поэма

[Посвящается Sunny]

"ничего глупее в жизни не читала"

Поэма (др. греч. Συννι) – литературный жанр (нет, это целая жизнь!)

Крупное или среднее по объёму (я бы сказал: "прекрасного-вышесреднего роста хрупкое…") многочастное стихотворное произведение лиро-эпического характера (допустим), принадлежащее определённому автору (да! чёрт побери), имеет большую стихотворную повествовательную форму (без комментариев). Может быть героической, романтической, критической, сатирической и т.п. (может быть любой, самой-самой разной)

I

Трудно сосчитать, сколько лет я посвятил любимому делу. Сложно вообразить, как разнообразна была моя танцевальная карьера! Мне приходилось выступать на международных танцевальных конкурсах и соревнованиях, случалось быть балетмейстером, заниматься постановкой грандиозных балов дебютантов, наконец, я преподавал. Но всё это было не сразу, в самые первые дни моей карьеры, выйдя из тренировочного зала на бескрайние паркеты улиц, я подолгу перебирал ногами, стоя на остановке в ожидании трамвая. Во что бы то ни стало мне хотелось стать лучшим, а потому я никогда не чурался косых взглядов и продолжал заниматься всюду где только мог.

Стремительно завоевав себе имя в сольных выступлениях, в десять я стал мечтать о более солидном поприще – о парных состязаниях, ведь сама сущность танца заключается в объединении людей и зачастую двух людей. Как и многие выдающиеся спортсмены, в шестнадцать я разжился собственным агентом, на плечи которого лёг epaulet таких забот как поиск и переговоры. Для меня подбирались не просто престижные соревнования, но такие соревнования, о которых по прошествии будет обязательно упомянуто "в газете, а не в газетёнке", – как выражался мой первый агент, добавляя: "имя твоё главное достояние". Что касалось в последствии поиска и подбора партнёрш, то лично мне это напоминало закулисную жизнь ипподрома. Я чувствовал себя не то жеребцом, которому подбирают искусную наездницу, не то жокеем, которому подбирают лучшую лошадь. Но если сейчас это смешит, то в те далёкие времена и сам процесс, и подход к нему казались мне чем-то должным, естественным. В преддверии какого-нибудь важного соревнования или кубка агент навещал меня, принося с собой целый ворох обработанного видеоматериала с нарезкой выступлений различных партнёрш. Мы устраивались поудобнее и начинали изучать кандидаток. Подготовленный гость то и дело вставлял замечания о сильных и слабых сторонах той или иной девушки, рассматривая её сугубо с точки зрения дополнения к моему таланту. Да и я, признаться, эгоистически думал так же: "что в них особенного? Чем они, собственно, отличаются друг от друга? У них одинаковые платья, похожие (зачастую прилизанные) причёски, все они жутко накрашены, даже имена у них повторяются. Важно лишь то, что я смогу от них взять, чего смогу достичь с ними". И все партнёрши, я в этом уверен, в свою очередь думали обо мне так же.

Если вы мне не верите, если вам покажется, что я выдумываю, если вы, вдруг, занимались или занимаетесь танцами и вам, кажется, повезло не узнать таких вещей, то вы либо ещё никуда не забрались, либо забрались уже слишком высоко и ни черта не помните!

Когда череда побед с какой-нибудь партнёршей, вдруг, обрывалась, наши агенты и мы оба понимали, что пара исчерпала свой потенциал и нужно искать кого-то получше. Таким образом я часто менял партнёрш, постепенно забираясь всё выше в спортивном мире, и через время прославил своё имя.

Однако, спустя годы, я стал всё чаще задаваться вопросом – зачем всё это? Diplome и medaille никогда не приносили мне должной радости, все эти "побочные эффекты" находили приют в специальной комнате в доме моих родителей. Эта комната остаётся для меня самым ужасным местом на земле! Когда я только начал получать первые награды, ещё живя с родителями, мне было радостно приносить трофеи домой и хвастать ими. Было приятно, когда мама вырезала из газеты первую заметку о моей победе. Тогда родители решили выделить целую комнату под мои заслуги. Я старался избегать её, что-то неприятно отталкивающее поселилось и жило в ней. Однажды за ужином кем-то было подмечено, что скоро решительно все стены злополучной комнаты будут обвешены дипломами, медалями и вырезками из газет, я ужаснулся и решил заглянуть туда. Дверь небольшого помещения недружелюбно заскрипела, и я зажёг свет. Нет, было практически невозможно, невыносимо оставаться там дольше пары секунд: выкрашенные золотом и серебром медали смотрели на меня своими многочисленными глазами со всех сторон; синие, зелёные, красные надписи "диплом" издалека казались не то зловещими суровыми бровями, не то трещинами на стене комнаты. Я бросился на улицу и бежал до тех пор, пока не очутился у своего излюбленного пруда, где можно было успокоиться, бросая камни в блестящую и ровную, словно покрытую ртутью, воду.

С юных лет я старался не замечать ту цену, которую приходилось платить за успех. Мне совсем не казалось, что мой день какой-то особенный или тяжёлый, мне даже чудилось, что я абсолютно такой же, как и другие мальчишки, жившие по соседству, просто им нравится одно, а мне другое. "Пусть их не влечёт ни piedestal, ни вкус и радость заслуженной победы, ни бесконечное "я могу", счастливо порхающее в сердце, – во всем остальном мы ничем не отличаемся", – думал я. Тем не менее изредка некоторая "суровость" моего детства выглядывала из-под тени мечты, – "тем ли я занимаюсь? стоит ли это таких усилий? на то ли я расточаю своё время?", – спрашивал я себя, будучи подростком, но почти сразу прогонял "мысли слабака", эти козни тётушки Лени, и вспоминал слова тренера, – "пока ты бездействуешь, кто-то продолжает непрестанно тренироваться, развивается, растёт". Они злили меня, и я рьяно старался наверстать упущенные минуты.

Впрочем, вопрос о тщете соревновательной жизни всё чаще подолгу гостил в моих мыслях. Неужели жизнь дана лишь для непрестанной погони за бумагой и железом? После случая с комнатой очередные медаль и диплом были утоплены в пруду. К тому же мне было двадцать, а потому сердце не покидало ощущение того, что весна создана специально для таких как я, и это лишь усугубляло моё положение. После выступлений меня то и дело настойчиво приглашали в театры и на концерты, и, если соревнования проходили в другой стране, отказываться было невежливо. Особой любви к театру я не питал, да и роль обычного наблюдателя порою была мне невыносима, однако знакомство с великими произведениями классиков зачастую так приятно завораживало сердце – причём не только с хореографической точки зрения – что постепенно опера стала для меня сродни балету. За одним последовало другое, и всё чаще я стал находить время для чтения классической литературы. Под влиянием искусства и весны, царившими в ту пору в моей душе, я сделал предложение своей партнёрше, девушке, с которой я провёл больше времени чем с любой другой. В тот же вечер она оставила меня (и даже переехала в другой отель), – "ты всё испортил!" – бросили её губы на прощание, – "у нас всё так хорошо получалось, но ты же знаешь – за двумя зайцами…" У нас, действительно, последнее время хорошо получалось, мы достигли такого уровня гармонии, что газеты писали о наших выступлениях что-то вроде: "глядя на выступление этой пары, вам начинает казаться, что не музыка руководит их движениями, а что само действо их танца грациозными мановениями дирижирует звуками".

– "Проклятая профессия", – бросил я мысленно в след исчезнувшей из моей жизни партнёрши, – "дурацкий спорт".

Неужели люди выдумывают все эти истории, которые я видел на сцене, о которых читал в книгах? Неужели всё это – чепуха, фантазия, несбыточный идеал?

II

Постепенно я забросил соревнования. Меня, вероятно, смогла бы удержать возможность выступить на олимпиаде, но очередной запрос на включение танцевальной программы в программу соревнований был отклонён, и надежды тысяч людей по всему миру вновь потерпели крушение. В силу контрактов ещё некоторые время приходилось выступать, и выступать хорошо, но изменения в моём сознании были необратимы, – я начинал всё больше и больше ценить не дикую призрачную гонку за несуществующими вершинами, а размеренную полную чудесных проявлений жизнь. Порой меня приглашали для постановки тех или иных балов, несколько раз я удачно ставил балет, но основной моей деятельностью стало обычное преподавание танцев.

Я приезжал в одну или другую европейскую столицу и арендовал студию неподалёку от центра. Такие студии обычно используют художники или скульпторы, в них довольно просторно, много верхнего света, – яркого, но мягкого, такой свет не портит краски будущих картин, не искажает цвет. Все мои студии были двух этажей, первый из которых отводился под занятия танцами. Вымерялся пол и заказывалось качественное паркетное покрытие, пара зеркал и ширма, если в них была необходимость. На втором этаже располагалась моё пристанище: широкая кровать или высокий матрац, кофейник и прочие столовые принадлежности, уборная. Довольно часто мне везло и со второго этажа можно было попасть на крышу. Для каждой своей студии я заказывал небольшую вывеску на местном языке, на которой значилось "школа танцев". Обычно, местные журналисты, зорко следившие за жизнью округи, обнаруживали её и печатали мне бесплатную рекламу, в которой указывалось несколько моих регалий, короткая или объёмная история (смотря по фантазии служителя пера), а также адрес студии. Этого было достаточно для того, чтобы обеспечить меня потоком клиентов.

Поначалу было здорово проводить индивидуальные и групповые занятия для людей практически всех возрастов; иногда мы с моими учениками выбирались на соревнования, и я часто разделял их победы. Однако со временем было решено отказаться от ведения групповых занятий. (Чувство ответственности за успех каждого вынуждало то и дело заниматься выравниванием учеников, а это было занятием непродуктивным.) Таким образом вскоре я стал заниматься либо с парой учеников, либо один на один. Может показаться странным то, но больше мне нравилось заниматься с любителями, в них я находил отдохновение. Они были не так суровы к себе, как профессионалы, в них не было спортивной жестокости, которая необходима для высоких побед, но зато они обладали более лёгким отношением к жизни, которого мне так не доставало.

Поочерёдно мои школы танцев открывались в Берлине, Риме, Лондоне и в других городах, но всё чаще я возвращался в Париж. Студии в пятом округе этого города казались самыми удобными, да и сама столица Франции была как-то по-особенному приятна. Несмотря на различие культур и языков, так или иначе, ученики моих школ по большому счёту ничем не отличались друг от друга. Те же спортсмены, те же любители, из числа которых в каждом городе отчего-то со временем выделялся особый разряд – девушки, приходящие ко мне не только ради уроков. Я был крайне молод, как и большинство моих учениц, а значит наши сердца жадно дышали вездесущими парами весны. Каждый раз открывая новую студию, я был твёрдо настроен развивать танцевальный талант в каждом ученике, однако по прошествии нескольких месяцев, любая школа начинала превращаться в бардак, бороться с которым не представлялось никакой возможности. Это было похоже на какое-то суровое проклятье: ко мне приходила очередная ученица, и я усердно занимался с ней, но проходило какое-то время (один-два-три урока), как музыка и сам танец (зачастую медленный вальс) разжигала в нас неумолимое желание, после чего двери студии запирались ловкими девичьими пальчиками. Мало-помалу обо мне начинала ходить дурная слава по всему городу – как я позже стал догадывался – и в мои двери всё чаще стучались ученицы, мало интересующиеся танцами. Более того, вместе с ними ко мне пришло и умение отличать одних от других, хотя зачастую приходилось не только распознавать невербальные жесты, отгадывать скрытые в интонации нотки, анализировать ответы, но и попросту выслушивать доносящиеся с порога многозначительные обращения вроде: "мне вас рекомендовали, как отличного учителя вальса". Поначалу меня веселили такие фразы, они звучали сродни паролям каких-нибудь разведчиков, шпионов или партизан, но спустя время это стало раздражать. Некоторым новым ученицам, ученицам в кавычках, я отказывал в уроках, ссылаясь на переполненный график, некоторых намеренно и охотно записывал на занятия. Такие связи были как короткими, так и длящимися какое-то время, некоторые ученицы становились моими друзьями, и мы приятно разделяли досуг: ходили на выставки, гуляли по бесконечным улицам большого города, бывали завсегдатаями злачных мест, а то и попросту подолгу общались на крыше моей студии в обнимку с дешёвым вином или портвейном. – "Вот она – жизнь!", – думал я, беззаботно считая звёзды то на небе, то в глазах очередной спутницы.

Через полгода-год почти в любом городе, где бы я ни жил, становилось несколько жутко и довольно противно. На улицах то и дело попадались незнакомки, поглядывающие на меня лукавым взглядом; иногда одна из них окликала меня в попытке похвастать перед подругой: "здравствуйте, вы как-то учили меня танцевать…", – задорно начинало давно забытое лицо, делалась намеренная пауза, и неизменно добавлялось: "вальс! помните?", – я натянуто улыбался и то молча кивал, то ухмылялся, отвечая: "как же!? Помню!". Однако, в минуты очередного побега от назойливой собеседницы в моей голове неизменно скрипели две мысли: "проклятый вальс!" и "пора уезжать". Вскоре я, действительно, переезжал в очередной город, но история неизменно повторялась и там. Менялись школа и её вывеска, зачастую менялся язык, окружавший меня, но всё это было лишь сменой декораций; всё те же ученицы, всё тот же вальс, всё та же дурная слава ждали меня на новом месте. Да, со временем я становился более разборчивым и чаще пресекал попытки превратить мою школу в бедлам, но так или иначе жизнь от этого не менялась. Казалось бы, на моём месте каждый должен был быть счастлив, но такое положение отнюдь не было завидным. Бесконечные вереницы красавиц сливались во что-то однообразное, безликое, иногда мне чудилось, что я всё так же гоняюсь за победами и медалями, пусть они и изменили свою форму. Ладно бы я забывал те или иные имена, пускай бы время стирало призрачные, забытые самой историей, лица, это было бы сносно, но до чего же было невыносимо порой не помнить вчерашнюю спутницу. Может быть, я помнил, цвет волос, но скорее всего напрочь забывал, как её звали, о чём мы говорили и прочее. Вдобавок мне никак не удавалось вспомнить какой была та, самая первая, нарушившая спокойный или, если угодно, монастырский уклад моих школ, и порой это сильно гнело меня.

Однако, как было замечено ранее, не все связи с девушками обрывались окончательно. Постепенно у меня появилось пять настоящих подруг, трое из которых жили в Париже. С каждой из них я поддерживал общение, несмотря на то, что некоторые из них давно забросили занятия танцами. Словно пять континентов или пять пальцев на руке они отличались друг от друга так, словно я преследовал цель максимально диверсифицировать своё окружение. В Лондоне обитала Катрина, девушка с душой музыкантши. Однако, не следует представлять преисполненную романтизма скрипачку или грациозно осанистую ворожею черно-белых клавиш фортепьяно, моя английская подруга была заядлой рокершей, с которой мы в своё время прыгали у многих сцен на самых вычурных концертах. В Берлине мне всегда была рада модель Герта Кроп. Во Франции я знался с неумолимой путешественницей Миланой, за хрупкой спиной которой было несколько кругосветок; с кучерявой служительницей кисти Анджелой Рени-Марсо и с не менее удивительной Евой, о которой следует рассказать особо, ведь её невозможно охарактеризовать одним словом. Иногда я подшучивал над ней, говоря, что если взять политический глобус и вместо стран нанести на него всевозможные дарования, умения и способности, то в какое бы место случайно ни указал палец, выбранный талант обязательно оказался бы очередным самоцветом, вынутым из сокровищницы её души.

Из всех пятерых подруг Ева проявляла ко мне больший неподдельный интерес, мы часто беседовали, развлекались, путешествовали. Порой мне казалось, что она понимает меня лучше всех на целом свете, но не только поэтому я старался держать её ближе и не выпускать из виду. У Евы было несметное множество знакомых, а список её контактов можно было бы, пожалуй, издать в нескольких томах. Как я выяснил позже, она, обладая удивительной памятью, поддерживала все знакомства в независимости от их важности и перспектив. Честолюбивые планы этой поистине удивительной девушки могли заткнуть за пояс порывы ни одного Наполеона. И хотя я воспринимал её доверие как нечто, если не должное, то по крайней мере, как что-то довольно обычное, подобное душевное гостеприимство было для неё редким проявлением интимности. Так или иначе Ева любила помечтать, например, однажды мы проводили время, отдыхая на излюбленной сорок пятой параллели, как, вдруг, она, заслышав вой сирены, рвущей воздух нашего любимого города, заявила:

– Мой муж обязательно будет ездить с мигалками!

– Девушка, вы собираетесь выйти за доблестного полицейского? – рассмеялся я в ответ, изображая голосом блюстителя порядка.

– Что за глупости!? – лениво перевела она на меня взгляд.

– Значит за отважного пожарного? – не унимался я, отвратительно изображая Ромео, – детка, я потушу этот пожар… чувствуешь, как он неумолимо снедает тебя изнутри?

– Прекрати балаган! – воскликнула Ева, вырываясь из объятий обожателя Джульетты, – ни черта ты не понимаешь!

Когда я наконец успокоился, она задушевно промолвила:

– Нет на свете ничего лучше, чем ездить с мигалками! чувствовать своё превосходство над окружающими… быть самым, самым.

Последние слова задели меня, ведь те ощущения, которые когда-то дарил мне пьедестал, упорно не поддавались забвению.

– Не кажется ли тебе порой, что ты попросту прожигаешь свою жизнь? – взяла меня за руку Ева.

– "Не кажется?", – ухмыльнулся я про себя и язвительно заметил ей: "проводя время с тобой здесь на крыше?"

Она собиралось было сказать что-то ещё, но, не желая портить вечер, я подлил своей подруге вина, пытаясь утопить в нём все-все слова.

III

Колесо моей жизни продолжало, не торопясь катиться по дороге времени, я вернулся в Париж и открыл новую школу танцев, которая располагаясь буквально в паре кварталов от предыдущей, хотя на самом деле, как подметила Ева, эти две школы разделяло четыре года. Я решил остепениться и впредь использовать школу только по назначению; участвовать со своими ученицами в сражениях под знамёнами Венеры, в сражениях, которые так забавно описал Апулей в начале эры, мне больше не хотелось. Годы странствий научили меня, что для начала тех или иных отношений с противоположным полом, танцы не лучший и далеко не единственный повод. Ко всему прочему нужно было больше времени уделять развитию профессиональных спортсменов, – "именно они ключ к успеху, краеугольный камень в здании моей известности и хорошей репутации", – крутилось в голове. Таким образом в какой-то мере я остепенился и снова оказался на верном пути.

Вскоре, вполне освоившись в новой студии, после месяца-двух молчания я решил повидаться со старыми знакомыми. Милана, буквально недавно рассказывающая мне о своих планах, вновь отправилась в турне. Анджела была безумно занята организацией своей третьей выставки и, несмотря на то, что показ был намечен более года назад, жутко волновалась, то и дело она вносила "последние" правки в свои картины. Наблюдателю за её работой могло показаться, что юная художница пытается не то оживить, не то заколдовать свои полотна кистью. Кусок дерева с насаженной на него щетиной какого-нибудь животного казался омелой в руках друида, вполне обыденная вещь в дланях художницы становилась волшебной палочкой. Кистью пыталась она вдохнуть жизнь в свои полотна, ей же искала она Грааль, – невидимую границу заветной страны под названием Сhef-d'Oeuvre [фр. – Шедевр]. Таким образом обычно за несколько месяцев до выставки Анджела словно косатка надолго заныривала в глубины своей студии и почти не отрывалась от работы. Я не стал сильно беспокоить её своим возвращением, решив вдоволь наговориться с ней после вернисажа. Так на какое-то время мой круг общения ограничился немногочисленными друзьями и Евой. Последняя была искренне рада моему приезду, а мои планы относительно школы привели её в настоящий восторг:

– Наконец-то ты понял, что реноме это твоё всё! – довольно улыбалась она. – Ведь в сущности неважно чем занимается человек: забивает ли гвозди, правит ли страной, или, как ты, учит других танцевать, он должен развивать свой талант. Стремление быть лучше делает жизнь жизнью, а не простым прозябанием.

– Ага, – ввернул я, – слава самурая бежит впереди него.

Кто бы мог подумать, что четыре года работы, направленной не в то русло, так сильно подорвут мою известность. Парижские газеты едва упомянули об открытии моей школы, да и те решили потратить типографскую краску разве что ради злословия. Теперь моё имя напоминало оставленное на чердаке зеркало, оно потеряло былой блеск и покрылось пятнами забвения. Но подобные затруднения не пугали меня, они были очень похожи на очередной сезон состязаний, каждый из которых неизменно отдаляет тебя от победы, обнуляя рейтинг и очки. К тому же в мою школу приходили новые ученики, среди которых со временем выделилось пять наиболее перспективных спортсменов. Большинство своего времени я старался уделять именно им: "частые газетные заметки об их победах станут золотыми кирпичиками в изумрудную страну известности", – витало в моей голове.

Таким образом прошло полгода. Моя школа всё реже открывала двери простым любителям, но, если раньше они были лишь моей прихотью, отдохновением, то теперь стали отчасти необходимостью, приносящей значительную часть дохода.

– Ты становишься Альфонсом! – подшучивала надо мной Анджела после выставки, – тебя больше не интересует привлекательность учениц, – негодовала она. – И с каких это пор кошелёк стал лучшей рекомендацией для девушки?

Однако замечательная художница была далека от правды: я до сих пор не мог избавиться от привычки брать порой талантливых, но не сильно обеспеченных учениц и учеников, именно поэтому в тот период существование школы зиждилось на любителях. К тому же я давно разучился быть равнодушным к красоте представительниц слабого пола. Так однажды, во время очередного урока в стенах школы я вдруг заметил на пороге удивительное создание (за довольно громкой музыкой мы не слышали, как вошла посетительница). Несмотря на то, что лето, так рано зачинающееся в Париже, было в самом разгаре, вот уже целых три дня шёл проливной дождь. Серые стены зданий были почти чёрны от воды; белые фасады, яркие под солнечными лучами, посерели; грустные кариатиды прятались под крышами, спасаясь от непогоды. Казалось город свернул бутон своих великолепных красок и погрустнел. И хотя мне была чужда меланхолия, – в подобные дни, освободившись от дел, я обычно ловил такси и отправлялся на вечеринку к друзьям, не уставая по дороге смеяться над гримасами, которые строили маленькие собачонки своим безжалостным хозяйкам, – у меня, пожалуй, не нашлось бы столько жизнерадостности, чтобы весело бегать по лужам.

Незнакомка, стоявшая на пороге школы, была удивительно забавно одета. То ли в силу призвания, то ли это вышло случайно, но так или иначе первым что мне бросилось в глаза были её ноги, обутые в жёлтые сапожки из мягкой резины. – "До чего же они смешные!" – восхищался я в душе забавной обувью, ловя себя на мысли о том, как должно быть здорово гулять в таких сапожках по лужам, измерять глубину и ощущать на голени лёгкое давление миниатюрного моря. Рядом со стоящими почти в шестой позиции сапогами, я заметил такого же цвета длинный сложенный зонт-трость, воткнутый остриём в паркет студии; капли, собравшиеся на его складках, казались огромными, они то и дело мягко падали на пол, словно созревшие маленькие лимоны. Вскоре розовый плащ до колен отвлёк меня от созерцания зонта, и, наконец, мельком заметив тёмно-зелёные брюки, ныряющие в сапожки, и нежно-голубую блузку, выглядывающую из-за плаща, я взглянул на прелестное лицо посетительницы. Мягкие выразительные черты и нежные линии вкупе с пышными слегка волнистыми тёмными волосами carre были его украшениями. Каштановые глаза гостьи были огромными, губы пышными, лицо разрумянившимся от ходьбы, – передо мной стояло само очарование, сошедшее с одного из полотен Бугро (разве что одетое по-современному). Не слышав голоса красавицы, не зная её имени, я каким-то неведомым образом чувствовал в ней бесподобное создание: улыбка делала её обворожительной, а наряд говорил не только о необычайной смелости, но и повествовал о чём-то удивительно-чудесном. Её пёстрое обличье могло обезоружить любой дождь, превратив его в красочный праздник жизни, ослепить всякую молнию своими цветами, перекричать каждый гром гимном юности и веселья.

Незнакомка казалась мне неведомым, почти неземным существом, которое, если и обрадовало на несколько мгновений мою студию своим присутствием, то лишь по невыносимо-глупой случайности. Мне так не хотелось успеть сравнить её с другими, попытаться запечатлеть этот волшебный образ в анналах памяти, задаться вопросами "отчего" и "зачем", что я принял за лучшее поскорее выпроводить её, как бы грубо это ни вышло.

– Что вам угодно? – довольно сухо, спросил я.

– Я случайно наткнулась на вашу вывеску, – радостно начала посетительница приятным, словно нежная музыка, голосом, – и подумала, что мне, пожалуй, не помешает взять несколько уроков танцев!

Слегка смягчившись, я предложил ей прийти завтра в это же время, на что она как-то по-особенному светло улыбнулась и выпорхнула за дверь. Что и говорить о том, что остатки и урока, и дня мои мысли неудержимо стремились к удивительному видению, имя которого всё ещё не открылось мне.

На следующий день Париж благоденствовал под лучами вновь вспыхнувшего солнца (дождь прекратился ещё накануне под вечер). Птицы то и дело шуршали крыльями, купаясь в прохладных лужах, разноцветные зонтики цветов распустились на газонах, деревьях и кустах; редкие стайки облаков неторопливо плыли на юго-запад. Блестящие глаза моей студии, а попросту говоря, – окна, томно раскрыли свои веки, приветливо впуская аромат лета.

В назначенный час на пороге школы появилась незнакомка. Несмотря на то, что она была одета довольно обыденно, посреди тканей её наряда нитями пробегали женственность и гармония хорошего вкуса. Я уже было собрался указать ей на ширму, за которой можно было при желании переодеться или сменить обувь, когда моя гостья, чуть пожав плечами, заметила:

– Меня зовут Эмма. Вчера я забыла рассказать вам кое-что важное про мой танцевальный опыт.

– Хорошо, расскажите сегодня, – улыбнулся я, – но давайте не будем стоять на пороге, вот за этой ширмой вы можете приготовиться к занятию.

– Нет, послушайте, – покачала головой Эмма, чуть зардевшись, – это важно. Мне доводилось брать несколько уроков танцев, но зачастую я не продвигалась дальше одного-двух занятий, – вздохнула она. – Как только мой очередной учитель или учительница позволяли себе хоть сколько-нибудь грубые замечания по поводу моих шагов или движений, я тут же собиралась и уходила, навсегда забывая дорогу к ним.

Решительность революционерки сквозила в её голосе, внимательность разведчицы блестела в глазах. Полное спокойствие, ореолом окружившее меня, отсутствие неуместной улыбки, вероятно, были сочтены удовлетворительными. Эмма продолжила:

– У меня никогда не было цели стать великой танцовщицей или балериной, – промолвила она с толикой грусти, – лишь скромное желание научиться сносно танцевать известные танцы. К тому же мне кажется, что я довольно танцевальна и хорошо слышу музыку.

– Я в этом не сомневаюсь.

Эмма улыбнулась.

– Однако, я не намеренна терпеть колкие замечания в свой адрес. Не могли бы вы…

– О, без проблем, – полушутливо заметил я, перебивая собеседницу.

– "Правда?" – весело спросил её взгляд.

– Да. Могу научить вас танцевать даже без слов! – приободрился я, под действием магических глаз собеседницы. – Вы не читали Луи Авегля? Он пишет, что немые – самые что ни на есть завидные учителя! [aveugle (фр.) – слепой]

– Нет, не нужно без слов, – рассмеялась Эмма, направляясь к ширме.

– "Что за девушка!", – на мгновение залучила она все мои мысли.

Разгуливая по паркету, я и размышлял над словами гостьи, и вспоминал насколько строгим мне приходилось бывать к своим ученикам (как можно порой без строгости?), и смеялся над шуткой про книгу, когда помимо всего прочего в переполненную голову пришла забавная догадка:

– Эмма, – позвал я, оказавшись неподалёку от ширмы, – скажите, а в вашем роду не было поэтов?

– Почему вы спрашиваете? – мило удивилась она, выходя на паркет. На ней осталась бежевая юбка плиссе и светло-голубая рубашка с подвёрнутыми рукавами, тёмно-кремовые танцевальные туфельки сменили бледно-розовых предшественников.

Неготовый к её скорому появлению, я осёкся. Красота этой девушки завораживала. Пьянящие чары, исходящие от неё словно аромат хороших духов, будоражили, отвлекали, сбивали с толку.

– Не знаю насчёт того, были ли, но я и сама иногда пишу стихи, – призналась Эмма.

– Много же у вас увлечений!

– Да, этого не отнять. Но признайтесь, зачем вы спрашивали?

– В своё время в Америке жил замечательный поэт Алан Эдгар… Отчего-то мне пришло в голову, что было бы довольно забавно, если бы он приходился вам родственником по линии отца…

Через мгновение Эмма чудесно рассмеялась:

– Действительно, было бы забавно!

Я настоял на том, чтобы новая ученица внесла своё имя и координаты в мою увесистую, чуть растрёпанную временем, книгу, которая была заведена с самого открытия первой школы. Сей архив был нужен, во-первых, для порядка – в некоторых городах ко мне приходили ревизоры и проверяли деятельность на законность, во-вторых, для удобства: время от времени возникали экстренные случаи, когда было необходимо отыскать того или иного ученика.

Наконец всё было готово для того, чтобы начать урок. Когда я узнал, что Эмма так или иначе "когда-то пробовала" множество танцев, решение, которое лихорадочно искала моя смекалка отыскалось:

– Здорово! – неподдельно восхищался я, – у вас довольно большой опыт. Сегодня мы повторим несколько танцев из вашего списка. Может быть, есть предпочтения? – девушка в недоумении покачала головой, – хорошо, тогда начнём с вальса, далее, если останется время, ча-ча-ча и фокстрот.

Я поставил музыку, подходящую для первого танца. Она была негромкая, почти фоновая, а потому не мешала слушать собеседника; композиции сменяли одна другую, что позволяло не отвлекаться.

– В моей школе существует незыблемое правило, – нагло врал я, возвращаясь к Эмме, – на первом уроке ученик учит учителя тому, что знает и умеет сам…

Весь свой талант я направил на то, чтобы стать, если не нерадивым учеником, то вполне себе новичком. Эмме пришлось показывать основные шаги (попутно их вспоминая), рассказывать про ритм и позиции партнёров в паре. Когда новоиспечённая учительница всё делала безупречно, я неподдельно восторгался простотой и естественностью танцевальных движений, удобством шагов и позиций. Когда же она ошибалась или что-нибудь забывала, я старался поддержать её: делал невинные предположения и догадки, замечал, что, возможно, стоит попробовать так или эдак. Мы не только быстро возвращались в нужное русло, но так или иначе неторопливо двигались в нужном направлении. Боясь ранить или даже слегка поцарапать самооценку девушки, мне пришлось стать изобретательным. Я был похож на столяра, который заменяет рубанок на стамеску и молоток; на рыбака, что вынужден использовать булавку и крепкую нить; на лингвиста, ищущего замену привычным словам. Но такая вынужденная непрямолинейность забавляла меня: это было так ново и очень походило на какую-то игру. Преступление рамок обыденности, отказ от привычки – не даёт ли всё это небывалый импульс для рождения чего-то нового?

Однако новое амплуа не давалась мне слишком легко, и, когда мы с Эммой впервые попробовали станцевать в паре, после трёх кругов вальса я не выдержал и от всей души рассмеялся, впрочем, быстро оправился:

– Я чертовски давно не танцевал вальс!

К моему удивлению Эмма также вволю расхохоталась:

– Ученик, не забывайте о том, что это в принципе ваше первое занятие!

Мы снова вместе рассмеялись. Между нами установилось понимание. Эмма было приятно задета тем, что я буквально воспринял её слова и изо всех сил старался выполнить негласную просьбу, – это блеснуло в прекрасных глазах. Мне же, в свою очередь, было радостно и осознать это, и обнаружить в ней так или иначе простую девчонку.

После минутного отдыха я заявил, что, пожалуй, мне следует снова повторить базовые шаги, и Эмма охотно показала их. Добившись того, что малый и большой квадраты стали отлично у нас получаться как порознь, так и в паре, мы перешли в другим танцам. Я решил, что вальсировать на первом занятии больше не стоит, мне хотелось исключить даже малейшую вероятность того, что из-за неудач у Эммы вдруг опустятся руки. Почему? Я и сам не знал. Её слова отчего-то сильно задели меня. Спустя годы мне в голову пришла мысль о том, что возможно тогда моё сердце было готово услышать нечто подобное, а то и ждало этого. Но тогда, в день нашего первого занятия, мне попросту показалось, что Эмма, должно быть, единственный ребёнок в семье или младшая дочь.

Есть такие семьи, в которых вырастают самые прекрасные девушки на земле. Любовь, достаток, уют и благополучие наслаждаются добрососедством в этих счастливых домах, а тёплая атмосфера, созданная вокруг дочери (или реже дочерей), является благодатной почвой для раскрытия утончённости, доброты и нежности, – тех добродетелей, которые в своё время станут катализаторами в развитии женственности. Хрупким созданиям дозволяется практически всё, умелая заботливая рука воспитания, живущая в этом доме, не знает запрещающие жесты, она либо поощряет и хвалит, либо указывает на что-то лучшее и прежде всего стремится привить любовь к трём грациям искусства: рисованию, музыке и танцу. Первый мужчина в жизни девочки, отец, не перестаёт не только восхищаться своим любимым созданием, но и зорко следить за осанкой маленькой принцессы. Он так умело балует дочь, что подарки для неё не становятся ни обыденностью, ни повинностью возложенных на других, а потому не теряют прелести волшебства. Ко всему прочему девочку в столь любящей семье невольно пытаются оградить от грубости внешнего мира, спрятать от впечатлительного создания неприглядные проявления жизни, что на первый взгляд кажется неправильным, однако, напроситесь к ним в гости! И, если вам вдруг улыбнётся не только удача, но и чуть позже само розовощёкое чудо, вы увидите маленькое счастье во плоти. Беззаботность, доверчивость, искренность сверкают в глазах малышки естественным блеском. "Прекрасный дар – детство", улыбнётесь наконец вы, задаваясь вопросом о том, стоит ли детей лишать его. Впрочем, такое заботливое ограждение часто является причиной того, что последующие самостоятельное знакомство с внешним миром как правило добавляет в характер девочки скромность и толику замкнутости. Она не теряет своей приветливости и жизнерадостности, но, чуждая широкой публике, впредь подсознательно стремится к семейному уюту, который станет находить не только в стенах дома, но и в друзьях.

IV

На следующий день мы с Эммой продолжили занятия танцами. Новый подход к обучению, на который она меня вдохновила, обнаружил в себе много хорошего. До сих пор я практически не обращал внимания на знания ученика-любителя и повторял с ним каждый танец с самых основ, таким образом его время не всегда использовалось эффективно. С Эммой же всё было иначе. Первый урок в полной мере раскрыл для меня все её сильные и слабые стороны, это было похоже на то, что я на время внимательно заглянул в чужие карты. Для любого сколько-нибудь хорошего учителя знание пробелов ученика сродни не только знанию фарватера для штурмана, но и знанию минного поля для сапёра. Таким образом, когда Эмма пришла на второй урок, её впечатляющему прогрессу могла позавидовать любая предшественница: фокусируя внимание на проблемах, мы продвигались с фантастической лёгкостью и быстротой. Нам обоим казалось, что происходит поистине что-то волшебное. Так, повторив и значительно улучшив несколько танцев, мы наконец добрались до вальса. Эмма хорошо знала движения и превосходно кружилась одна, но в паре у нас снова обнаружились неполадки. Любую другую ученицу я бы попросту заставил повторять шаги, а, если бы это не помогло, начал бы кружить её по паркету, пытаясь привить чувство танца, силой подавить ошибки и недочёты. Такой подход мне и самому не нравился, но как сказать человеку "чувствуй", если это не касается пяти чувств Аристотеля? И хотя говорить это так или иначе приходилось, в случае с ученицами я просил их "чувствовать" или "слушать" партнёра, далеко не каждая была способна развить в себе эту способность. Наш с Эммой вальс начинался хорошо, однако незначительная нехватка точности в её шагах из круга в круг постепенно и почти незаметно, словно накопляющаяся погрешность, в конечном счёте разрушала танец.

– Давайте попробуем останавливаться после каждого поворота, замирать, словно это законченное движение, – предложил я.

Со стороны казалось, что мы то и дело переводили дыхание, словно дети, делающие первые шаги.

– Раз, два, три; раз, два, три, – повторял я, осторожно поворачивая хрупкую партнёршу.

– Кажется я поняла! – наконец воскликнула она.

Я сделал музыку громче, и приятная мелодия лёгкими птицами наполнила вольер студии. Мы с Эммой встали в пару, не спеша убедились в правильности позиции и начали вальсировать. Несколько мгновений лёгкая дрожь партнёрши щекотала мои пальцы. Мерное биение её сердца постепенно учащалось от быстрых шагов и поворотов. Эмма удивительно хорошо слушала и словно дуновение весны была непостижимо легка. Потеряв ключи от арсенала своих замечаний и укоризн, я теми или иными почти незаметными движениями старался то поправить партнёршу, то напомнить ей что-нибудь важное, но случайно забытое. Почти всегда она понимала без слов, и это было так удивительно и завораживающе, что у меня, привычного к танцам, началось лёгкое головокружение, мне казалось, что я вальсирую впервые.

Если же Эмма не могла разгадать тонких намёков, я на время прекращал их, и невольно начинал изучать её: "как она отреагирует на то или это? Будет ли ей удобнее, если я…?" Этот процесс не был похож на обыденный методичный подход к изучению как к таковому. Я не превращался в важного аспиранта, проводящего исследование, не открывал умных фолиантов и не составлял план приступа к той или иной дисциплине. У меня было лишь одно желание – почувствовать свою партнёршу, и оно запускало во мне целые полчища скрытых подсознательных процессов. Во время танца я отнюдь не был похож на школьника у панели управления ядерным реактором (несмотря на то, что некоторых девушек можно сравнить с чем-то подобным), мои движения были почти так же точны, как всегда. Более того, я в принципе не думал и не анализировал сознательно свою партнёршу, себя и гармонию танца в целом. Отправив разум во временную отставку, я чувствовал, как Эмма откликается на мои движения, как эти самые движения вдруг забыли былую филигранность и вспомнили разнообразие жизни. Это не превращало вальс в нечто другое, танец оставался танцем, разве что чёрно-белые строгие движения стали мягкими и цветными.

Впрочем, отчасти такие ощущения цвета были не новы для меня. Несведущему порой кажется, что матёрые судьи на самых серьёзных танцевальных соревнованиях под увеличительным стеклом внимания разглядывают лишь точное исполнение движений, однако это далеко не так. Моя пара нередко побеждала из-за того, что наши движения были раскрашены чувствами, пусть зачастую и искусно подделанными.

В случае же с Эммой мне не нужна была никакая победа, я не стремился за медалью, не мечтал о пьедестале, и искренность моего желания вносила свою лепту в естественную красоту танца.

Когда мы закончили первый круг вальса: прошли вдоль стен студии, мелькнули в зеркале под лестницей, приблизились и вновь отдалились от ширмы, – моя прекрасная партнёрша чуть сломала позицию и открыто посмотрела на меня. Никогда не забуду этого взгляда!

Из-под длинных чёрных ресниц на меня глядели не только радость, упоение, благодарность, но и кареглазое изумление. Не слетевшие с губ вопросы вспыхивали и меркли в каштановой бездне словно светлячки. Глаза Эммы светились чем-то неведомо-прекрасным, излучали всеобъемлющее счастье. Но несмотря на то, что это сильно тронуло меня: ещё одному человеку открылась чарующая прелесть танца, – я лишь невольно ухмыльнулся в доверчиво сверкающие на меня очи, не разглядев и растоптав нежный цветок, взошедший в них.

"Что с того, что с ней удивительно приятно танцевать, пожалуй, приятней чем с кем бы то ни было? Не станет ли она очередной ученицей, тенью прошлого, которую я вскоре перестану узнавать? Не забуду ли я её и это прекрасное имя через, может быть, несколько недель?" – демонами носились вопросы в моей голове, и последний был самым невыносимо-жестоким.

Среда или, если угодно, рамки, в которых я добровольно находился казались мне необходимым условием на пути к восстановлению моей репутации. "Работа на результат, падение, и снова работа – пожалуй, в этом и есть смысл жизни", – казалось мне тогда. Быть может, со стороны я походил на птицу, родившуюся в неволе. Вот мне открыли форточку и не запрещают выпорхнуть на волю, но я стою на миниатюрном парапете, заглядываю в большие глаза неведомого мира и не решаюсь покинуть клетку, ставшую мне домом. И пусть такая птица, вернувшись к своей кормушке, поилке и качелям, пожалуй, впредь станет избегать своего любимого зеркальца: кто-то чужой, новый нет-нет да станет выглядывать из него с укоризной, – я не задумывался над этим.

Эмма отвернулась, и мы продолжили танцевать. Все мои мысли разом потухли, а на сердце помимо всех прочих чувств зажжённой серой вспыхнула досада. Вскоре мы так же успешно завершили второй круг вальса, вновь обойдя паркет студии по периметру, и снова моя партнёрша одарила меня пленительным взглядом:

– Как здорово! – воскликнула она, улыбаясь.

– У тебя прекрасно получается! – сказал я с неподдельным восхищением, как тут же осёкся и немного смутился.

Да, было решительно невозможно обращаться на "вы" к таким глазам, к такому взгляду, я чувствовал, что это могло жестоко ранить сердце девушки; но тот факт, что слова вырвались сами собой, сбивал меня с толку. Ещё милей улыбнулась Эмма, ещё лучше стала она танцевать.

V

Следующие несколько дней замечательная ученица не появлялась в моей школе. Попытки не придавать этому большого значения нелегко давались мне. Если днём так или иначе, проводя время за сменяющими друг друга тренировками, мысли об Эмме редко озаряли горизонт сознания лучом маяка, то под вечер словно убаюкавшись трелью закатных огней и сумраком, следовавшим на их зов, они постепенно зажигались и вспыхивали, соревнуясь количеством со звёздами. Если бы Эмма прямо заявила о том, что больше не намеренна заниматься со мной танцами, я воспринял бы это спокойно и вполне обычно, но её неожиданное исчезновение лишило меня покоя. Несколько раз мои ноги упрямо проносили меня рядом с отелем пропавшей ученицы, казалось кто-то заколдовал все мои маршруты. Наконец, на седьмой день своего отсутствия Эмма снова заглянула ко мне. Так как часы занятий, выделенные для неё, я по привычке не занимал, она застала меня одного.

Моя ученица поведала о том, что ненадолго уезжала из города, а неожиданность и спешка не позволили ей уведомить меня:

– Я бы хотела продолжить заниматься, – немного виновата добавила она и, улыбнувшись, сверкнула глазами, – если это возможно.

– Приходите в любой день в это же время, кажется, оно не так удобно другим ученикам.

– Вы же совсем не знаете! – вдруг, воскликнула моя ученица, – теперь у меня есть действительно стоящий повод приходить к вам!

– Золото на чемпионате мира?

– Нет, – рассмеялась Эмма, – бал Парижанок…

– Замечательно! – обрадовался я. – Вы выбрали прекрасное мероприятие с хорошими традициями и превосходной организацией!

Когда первый взаимный восторг прошёл, я поинтересовался:

– Но до него же около недели? – Всколыхнув пружинки волос, Эмма кивнула. – Что ж, не пропускайте тренировки, и вы затмите любую дебютантку!

– Вы тоже планируете пойти?

Вообще-то мои друзья приглашали меня на этот бал, как обычно там собиралось почти всё наше небольшое общество. Но тот факт, что каких-то три года назад я ставил в "Интерконтинентале" танец дебютантов, а теперь был, казалось, совершенно забыт организаторами, отталкивал меня от участия.

– Скорее нет, – ответил я, – предстоят трудные соревнования, нужно тренировать учеников.

– Полно вам! Что-то не заметно, что вы тут сутки напролёт занимаетесь, – усмехнулась Эмма, выразительно пробежав взглядом по пустому паркету.

– Вы уже раздобыли приглашения? – полюбопытствовал я, не придавая значения её замечанию.

– Нет, мы собираемся сделать это сегодня.

– Мы? – небрежно бросил я.

– Да, мы с подругами.

– Нет, вы пойдёте на этот бал со мной.

На какое-то время мы с Эммой замерли и, не отрываясь, глядели глаза в глаза. Холодность игрока овладела мной, игрока, идущего va banque.

– Хорошо, – наконец произнесла Эмма серьёзно.

– О приглашениях я позабочусь, а вы не забывайте про занятия!

Стайка тренировок птицами пронеслась сквозь дни, постепенно приближая нас к заветному балу. И если на занятиях танцами уже не было так много удивлений и открытий, то Радость и Восторг по-прежнему кружили на паркете. После тренировок я неизменно провожал Эмму; сначала это было сделано под предлогом посмотреть на отель, в котором она жила, затем вошло в традицию. По дороге мы обычно непринуждённо болтали на самые разнообразные темы – моя ученица была легка не только в танце, но и в общении.

Однажды Эмма пришла на занятие более сияющая и улыбчивая, чем когда-либо:

– Я наконец-то нашла себе платье! – счастливо заявила она с порога.

– Моего любимого кричаще-жёлтого цвета!?

Гостья рассмеялась. После возвращения из неожиданной поездки (как я успел выяснить, она была у побережья), моя ученица вернулась исцелованная солнцем, а говоря проще – загорелая. Таким образом из её гардероба на время пропали бледно-розовый и некоторые яркие тона; глубокий синий и зелёный, чёрный, мой любимый красный и другие цвета попеременно стали подчёркивать притягательность смуглой кожи.

– Нет-нет, не расспрашивайте меня, – увиливала Эмма, улыбаясь.

– Скажите хотя бы, какого оно цвета, – взмолилось моё любопытство. Сделав пару шагов от собеседницы, я быстро подошёл к высокому шкафу, занимавшему место от угла с ширмой до лестницы. – Надо же мне знать какой из нарядов выбрать, – с призывом обернулся я к Эмме, держа в руках два фрака, – красный или зелёный?

Взрыв звонкого хохота разукрасил студию, приятно раня слух осколками.

– Боже! Где вы их откопали?

Фраки были молча спрятаны на место.

– Вы уходите от ответа! – с наигранной серьёзностью заявил я, возвращаясь к собеседнице.

– Вы же мне не ответили! – заметила Эмма, направляясь за ширму, – ничего я вам не скажу!

VI

Для того, чтобы отвезти Эмму на бал, я решил одолжить автомобиль у приятеля. Когда передо мной возникала подобная необходимость, первым на ум приходил Паскаль Корне. С этим молодым философом, как его иногда величали, мы были знакомы со школьной скамьи: у каждого из нас была своя страсть, которая обоих делала изгоями в стенах института жизни. Увлечением Паскаля были голуби, и едва заканчивались уроки, он так же быстро стремился к своим голубятням, как я спешил на паркет. Сейчас он жил в пригороде Парижа, зарабатывая на жизнь теми же птицами: дрессировал их, сдавал в аренду на различные мероприятия, продавал в цирки, зоопарки, а также частные вольеры. Иногда, когда с деньгами приходилось туго, он поручал мне или кому другому присматривать за пернатыми, а сам на три-шесть месяцев подавался в моряки. Что удивительно, почти весь его bagage [фр. – багаж] в подобных путешествиях составляли одна-две клетки с голубями, которых с заданной периодичностью он отправлял домой, приложив короткое письмо о своих скитаниях. Мне лишь раз пришлось присматривать за его живым богатством, это было совсем нетрудно. Одни вольеры на период путешествия держались открытыми, и часть сизокрылых сами искали себе хлеб; другие были оборудованы автоматическими кормушками. Небольшой ручеёк, протекавший у дома Паскаля был в своё время приглашён гостеприимным хозяином полюбоваться великолепными птицами, – таким образом сформировался небольшой рукав, обеспечивающий пернатых чистой водой. Вся моя работа по уходу сводилась к тому, что раз в неделю я чистил вольеры, проверял кормушки, анализировал внешний вид птиц в попытке определить их самочувствие, а также читал письма, доставленные вернувшимися почтальонами.

Несмотря на то, что Паскаль часто использовал свой автомобиль, я мог в любое время просто и прямо попросить его об одолжении, и он всегда так же просто и весело отвечал: "бери!". После чего зачастую мы оба принимались мыть машину внутри и снаружи, вытаскивать из неё различный хлам и накидки на сиденья, которые защищали обивки кресел при транспортировке птиц.

– Паскаль, – бывало подшучивал я над ним в такие моменты, – когда же ты, наконец, перестанешь возить в ней птиц и начнёшь катать птичек?

Он добродушно смеялся и продолжал сноровисто помогать мне, эта шутка ему очень нравилась.

Впрочем, немного пораздумав, я решил, что для предстоящего мероприятия несколько простоватая, проехавшая путь из Moderne в Vintage, пусть и овеянная ореолом романтики, машина Паскаля будет не лучшим выбором. Пришлось договориться с другим знакомым о представительном автомобиле.

Таким образом в день бала, дожидаясь Эммы в роскошном фойе её отеля, обличённый в свежий fraс, я ощущал радость достойного и чувствовал, как под руку меня благоговейно держит невидимая спутница – уверенность. Довольно скоро моя пара появилась. И, если ждать Эмму было завораживающе-приятно, то каково же было видеть её в бальном наряде! Тёмно-коричневое платье в пол удивительно мягко подчёркивало смуглую кожу, великолепно сочеталось с каштаном волос и находило отклик в глазах. Околдованный чудесным видением, я совершенно забылся, однако знакомый голос вскоре на время разбудил моё сознание:

– Вижу моё платье вам понравилось, – рассмеялась Эмма, дивясь моему превращению в истукана.

– Оно восхитительно! – с трудом выговорил я.

Подобные ощущения были совершенно новы для меня, и само прикосновение с чему-то неведомому, и глубина тех бездн, в которые то и дело нерадивым альпинистом срывалось моё сознание, пугали и в то же время восхищали. Казалось, что моё естество поочерёдно то возносится всё выше и выше, стремясь за облака, то низвергается обратно, едва становилось возможным дотронуться до самих звёзд.

Из-за того, что мне приходилось бороться с головокружением, я не помнил, как мы вышли на улицу, как сели в машину. "Открыл ли я ей дверь?", – будильником прозвенело в моей голове через несколько минут и, наконец, отрезвлённый вождением, я полностью очнулся. Автомобиль неторопливо поднимался по знакомому Saint-Michel. Глаза, вновь обретя крылья зрения, жадно бросились в сторону пассажирского трона: "здесь ли она?". Закутавшись в негу молчания, исполненная грации Эмма мечтательно глядела на изумрудные деревья, обнимающие бульвар с двух сторон. "Каково это? оказаться на балу", – казалось спрашивала она их. Если при встрече мне удалось уловить лишь гармонию красоты в образе моей спутницы, то сейчас я был в состоянии разглядеть детали. Ловко собранные косы короновали кокетливую головку, диадема сияющим тонким месяцем украшала ночь волос. Серебряные серьги и колье были неброскими и превосходно оттеняли кожу. Притягательно прозрачный шифон игриво накрывал надплечья и плавно переходил в усеянный блёстками corset. Шёлковая юбка платья, словно река за лёгким туманом, прятала своё сияние за слоем газа, расшитого редкими бисерными узорчиками.

– Ты удивительна! – невольно вырвалось у меня. – Была бы Золушка поразборчивее, она непременно выбрала бы шоколадное платье!

– Много ты понимаешь в нарядах! – поддразнила меня Эмма, развеселившись.

Оставив машину в квартале от "Интерконтиненталя", мы пешком направились навстречу торжеству. Эмма держала меня под руку – волнение слегка путало её шаги. Со стороны могло показаться, что на каблуках она была почти одного со мной роста, однако, куда бы мы с ней не шли, я всегда чувствовал себя исполином, великаном, колоссом: облака гордости то и дело касались моих глаз. Каждый шаг этого хрупкого создания эхом отдавался в моей груди, каждый взмах крылатых ресниц будоражил сознание. Почему с другими я не ощущал ничего подобного?

Наконец мы добрались до именитого отеля и, недолго думая, вошли внутрь. Глубокие бордовый и зелёный, светло-бежевый и коричневый украшали интерьер холла. Разношёрстная публика оживлённо гудела, стеклянный потолок над ней остриём пирамиды стремился в небо. Не желая пропустить выход дебютантов, мы сразу же направились в главный бальный зал и заняли там отличное место. Опираясь на кусочки неба – слуховые окна, огромное солнце лучилось на потолке, золотя интерьер, а из его центра спускалась новая звезда – сказочная хрустальная люстра. Полуколонны, растущие в два яруса, несли факелы светильников и перемежали арки то сверкающих зеркал и распахнутых дверей на первом ярусе, то широких окон на втором, где помимо прочего на парапетах французских балкончиков, украшавших все окна, стояли счастливые статуи молочного мрамора. Едва наши глаза успели налюбоваться грандиозным убранством просторного зала, заметить orchestre, уютно устроившийся у большого камина в центре противоположной от нас округлой стены, как был объявлен полонез дебютантов, и распахнулись боковые двери.

Оркестр усердно украшал великолепной музыкой сердца собравшихся. Эмма залюбовалась синхронностью чёрно-белых движений, а я невольно стал восхищался ей, потеряв на время всякий интерес к хореографии. Впрочем, вскоре мысли и чувства разогнали в ней всякое внимание:

– Джозеф, – обратилась она ко мне, – я придумала знаки!

– Какие знаки? – ответила ей недоумевающая улыбка.

– Давай, если к нам подойдёт кавалер, – зашептала Эмма, – и попросит позволения пригласить меня…

– Эмма! – добродушно пожал я нежную длань.

– Нет-нет, я серьёзно! Ведь даме не с руки грубо отказывать.

Тогда я дипломатично согласился и выслушал дурацкую идею, которая, впрочем, показалась мне довольно милой, однако не стал утруждать себя запоминанием, не желая лишаться возможности решать.

Вскоре чёрно-белый вальс, дождавшись известного приглашения, стал раскрашиваться и разрушаться колоритными гостями – всех одолело желание танцевать. Несмотря на то, что на переполненном паркете едва удавалось кружиться, счастье искрилось в глазах Эммы. Первый танец на первом в жизни настоящем балу как много он значит для девичьего сердца! Многолюдность на таком торжестве лишь вносит небывалое оживление и завораживает сменой радостных лиц вокруг, создавая непередаваемую атмосферу. Даже неумелые пары, которые несмотря на все мои попытки уберечь Эмму, так или иначе порой налетавшие на нас, веселили мою партнёршу.

Наконец, восхитительно прожив ещё пару танцев, мы отправились разыскать наши места за столиками.

Есть такой период на балах, когда самые что ни на есть хорошие знакомые, завидев друг друга издалека, здороваются чуть заметным кивком, откладывая сближение: одни спешат на паркет, другие к столикам, третьи, забыв себя, кого-то разыскивают. Такой кивок похож на незаметный жест шпиона, на предупреждающий оскал собаки – время не пришло, кажется, что одни не успели отдохнуть, а другие устать. Да, пролетят стаи минут, и самые отдалённые знакомые, начнут кланяться более выразительно, подходить, похлопывать друг друга плечу, удивляться: "Ба! Кого я вижу?", но через время, когда сам бал решит перевести дыхание. Таким образом, избегая знакомых, мы пробрались в соседний зал отеля, где под расписным потолком были расставлены белоснежные столики с серебристыми сверкающим приборами, изысканным фарфором, цветами и зажжёнными свечами. Мне не хотелось изолировать Эмму от общества, поэтому заранее мной были выбраны места за столиками для нескольких персон. Нашими соседями оказались довольно приятные люди (в основном в возрасте), каждый из которых улыбкой, взглядом или словом восхитился нарядом моей спутницы, а то и позавидовал её вкусу.

Едва мы познакомились с сотрапезниками, только-только притронулись к еде и вину, как желание танцевать вновь овладело Эммой. Однако, возвращение на паркет оказалось сродни преодолению течения: многочисленные знакомые то и дело останавливали нас. Сначала и мне и Эмме было приятно, когда я её кому-нибудь представлял, и мы обменивались с собеседниками парой каких-нибудь замечаний, восторгов или вопросов, но после пары-тройки таких остановок на пути к музыке, она заскучала. На время пришлось снова манкировать знакомых.

Было нехорошо открыто всех избегать; цель, восстановить своё имя, так или иначе, трафаретом определяла размах моих действий, и выход за его рамки был хорошо ощутим. К тому же на балу были не только видные и влиятельные люди, но и организаторы танцевальных мероприятий, журналисты. Таким образом, когда пролетело несколько танцев, и мы с Эммой вышли с паркета, я решил разнообразить процесс приветствий со знакомыми, разнообразить так, чтобы он стал интересней в её глазах. Но она неожиданно оставила меня, сказав, что ей нужно отыскать подруг. Казалось, что это сыграет мне на руку, – "как раз восстановлю нужные связи, и, может быть, найду время для друзей", – мелькнуло в голове. Однако довольно скоро я заметил, что общение с нужными знакомыми без Эммы идёт труднее, мы поменялись ролями, и теперь они избегали меня! Неужели это в силу недавних обид? Меня жестоко игнорировали, а если и удавалось стащить яблоко внимания из сада времени какого-нибудь зазевавшегося субъекта, не успевшего спрятаться в раковину причин, то рассеянность и односложность смотрели из глаз беседы. Чтобы не портить себе настроение я отыскал друзей, решив позже вновь попытать счастья уже с Эммой: "Неужели всё дело в ней?"

Наш небольшой кружок стоял в танцевальном зале, мысли и fougere искрились, беседа то и дело прерывалась смехом. Один из моих друзей познакомился на балу с иностранкой, ни слова не понимающей по-французски, и привёл её к нам. Он подговаривал нас не переходить на английский, однако её совсем не смущали трудности перевода, она тоже говорила на тарабарщине. Чего только не обещал этой princesse наш друг, какую только чушь он ни нёс, принуждая и нас участвовать во всём этом. И временами мы то забывали их, то подыгрывали: один пытался отбить гостью, другой заявлял, что она не такая уж иностранная, и говорил, что видел её там-то… Однако вскоре, перекидываемый мяч шутки был уронен, – "смотрите!", – сказал кто-то, показывая на паркет.

Каково же было моё удивление, когда я увидел Эмму, вальсирующую с каким-то военным. Бал подошёл к такому моменту, что на паркете, если и не было пусто, то по крайней мере стало свободнее, а потому было довольно легко следить за той или иной парой. Пожалуй, тогда я ощутил нечто схожее с тем, что чувствует художник на первой выставке своих картин. Одно дело видеть полотна рядом, подолгу сидеть напротив, не сводить с них внимательных любящих глаз, и совсем другое увидеть прекрасную картину, с которой вас многое связывает, издалека, обрамлённую в критику общества. Мне никогда не казалось, что я был хоть сколько-нибудь полезным учителем Эммы, скорее она учила меня на каждой тренировке, или по крайней мере мы были равны: я показывал шаги, объяснял какие-то основополагающие принципы, а она учила меня чувствовать. Поэтому, впервые увидев её на паркете издали, во мне не возникло то чувство, когда принято ударять себя в грудь, добавляя "моя школа", – нет, я лишь почувствовал восхищение, которое через минуту разбавилось сожалением и ревностью. Форма и эполеты обладали отличной осанкой и несгибаемой уверенностью, они твёрдо вели партнёршу, лишь изредка ошибаясь, Эмма же двигалась легко и грациозно, чутко слушая партнёра. В этой паре, помимо грации и силы, жили юность весны и зрелость осени, цветущий нежностью сад и тяжёлые гусеницы войны, поэтому не только наши глаза заворожёнными прожекторами следили за ней, в какой-то момент мне показалось, что большинство зрителей уподобились нам.

Впрочем, танец закончился, и отличная осанка проводила Эмму к зрителям. Едва мы вместе с музыкой пришли в себя, Эмма разыскала меня, весело поприветствовала всю компанию, удостоила меня быстрым лёгким reverence, на что я рассмеялся и ответил поклоном. Удивление моих друзей, казалось сменилось настоящим оцепенением, когда самая красивая девушка на балу не только подошла к нам, но и взяла меня под руку, да и сам я, признаться, на пару мгновений замер от удовольствия. Когда же наконец я собрался было представить Эмму, наша иностранная знакомая первой обратилась к ней:

– Вы удивительно танцуете, – почтительно сказала она на чистом французском.

Мои друзья прыснули смехом.

– Да ну их! – сказал я Эмме, уводя её, – потанцуешь со мной?

Играл приятный фокстрот, и я объяснил своей партнёрше причину дружеского смеха, рассказал ей, как всем понравился её танец с военным:

– Издалека ты очень красивая…

– Только издалека? – рассмеялся укор. – Вообще-то пока я тебя искала, меня многие приглашали, этот был вторым, с которым я танцевала.

– Здорово, значит не пригодились твои знаки.

– Ещё не вечер, – загадочно произнесла Эмма, улыбаясь.

Остаток праздника мы, действительно, не расставались. Мне хотелось, чтобы Эмма танцевала с другими, не ограничивая себя, но не хотелось её отпускать. Приходилось всем отказывать, впрочем, мою партнёршу это не расстраивало, я догадывался, что с другими ей не очень понравилось танцевать. Решив развлечь её и в то же время подойти к нужным гостям, я продолжил представлять её своим знакомым. Они, к слову сказать, стали на несколько порядков радушнее: многие из них успели заметить Эмму на паркете. Но было как-то глупо представлять её моей ученицей из-за причин, упомянутых выше, поэтому, во-первых, на балу мною была временно присуждена ей шуточная фамилия По (которая с первого дня нашего знакомства иногда присваивалась Эмме за глаза), а, во-вторых, моя спутница стала кем угодно, но только не моей ученицей. Она была то писательницей, то балериной, то моделью, то теннисисткой, то художницей, а однажды даже русской принцессой. Эмма подхватила мою игру, хотя ей и пришлось порой изворачиваться и отвечать на профессиональные вопросы (в основном обращались к ней), она легко справлялась и, казалось, разбиралась совершенно во всём. Порою же и она отвечала шутливо, что-нибудь выдумывая.

– Эмма По, знаменитая художница, – однажды, представил её я, вслед за приземистым субъектом, которого я знал через Анджелу. (После "нужных" знакомых мы с Эммой порой подходили к доброжелательным, а также друзьям, иногда кто-нибудь подходил к нам.)

– Ба! – удивился собеседник, – и какова ваша специализация, mademoiselle?

– Мне особенно хорошо удаются пейзажи и портреты, – располагающе улыбнулась Эмма. – Сейчас я работаю над картиной "Лгунишка".

– Хм, – задумчиво перебрал подбородки собеседник. – Знаете, а ведь мой знакомый, Леон Комер, буквально на днях жаловался на отсутствие сюжетов, я посоветую ему вашу идею, она замечательная!

– Хорошо, спасибо, – рассмеялась Эмма.

Мы отошли от собеседника, и я заметил:

– Я бы с удовольствием посмотрел на эту картину, где её можно увидеть?

– В Лувре! – не задумываясь, парировала художница, – где же ещё? 31 сентября.

Но, несмотря на все забавы, самым восхитительным на балу было танцевать, танцевать с Эммой. Губительная привычка давным-давно в моих глазах сделала и самые блистательные балы довольно обычным делом. Так, мало людей, открывая очередную книгу, – я имею в виду настоящую деревянную книгу – удивляются оттиску чернил на бумаге, восхищаются шершавости или, напротив, гладкости страниц, задумываются над каллиграфией шрифта, прислушиваются к шороху листов. Привычка. Но Эмма была не только хорошей партнёршей и завидной спутницей, она была сродни самой природе, природе, к которой нельзя привыкнуть, которая если и повторяется, то всегда делает это по-особенному, так не бывает двух одинаковых молний, снежинок, рассветов и закатов… Поэтому и сам бал, и шаги на паркете, и вращение в обществе распустились для меня свежестью новизны, цветением юности.

Впрочем, на фоне этих чудодейственных мыслей и чувств, словно следуя негласному совету мудреца, счастливый я готовился к чему-то нехорошему. Это не было меланхолией. Привыкший с детства планировать свой – изначально спортивный – путь, мне попросту становилось не по себе, если я не видел впереди мостов или хотя бы шатких понтонов, ведущих туда, куда я хочу. Было рано задумываться над тем, что ждало нам с Эммой – слишком расплывчато и глобально; я терзался единственным вопросом: "увидимся ли мы после бала?". К тому времени мне было хорошо известно, что моя партнёрша приехала на каникулы из России, и, хотя я ещё не знал, когда именно, но был уверен, что она уедет. Эти новые чувства, когда далеко не всё зависит от твоего труда и упорства, привносили столько жизненной неопределённости в мою повседневность, украшая её, что волей-неволей Эмма становилась настоящим сокровищем в моих глазах.

Я благоразумно не стал дожидаться самого окончания бала, того нелицеприятного момента, когда ты вдруг начинаешь прозревать. А каково видеть сквозь рукава проворного фокусника или шулера, каково заглянуть под прозрачную столешницу и разглядеть кому какое внимание выказывает маленькая шаловливая туфелька? Вовремя уйти это такое же искусство как встать из-за стола с чувством лёгкости, как выпить и остаться человеком.

На обратном пути к машине Эмма без умолку ворковала о волшебстве бала, чувства прекрасного переполняли её сердце, она была готова обнять каждое дерево на бульваре, каждый дом на нашем пути, каждый витиеватый фонарь:

– А ту мелодию ажурного вальса, – (так она называла фигурный вальс), – ты помнишь? Помнишь?

Я, не скрывая своего восхищения, кивнул, но ей, казалось, и дела до меня не было. Она два раза прокружилась, напевая ту самую мелодию: "та-та-та, та-та-та", отчего её платье распустилось живым цветком. "Цок-цок-цок", – подпели ей каблучки. Опасаясь за её равновесие на каменном тротуаре, я схватил юную танцовщицу и прокружил её. Рассмеявшись, она взяла меня под руку, прижавшись сильнее обычного.

В машине, однако, Эмма практически засыпала, всю дорогу мы молчали, а когда добрались до её отеля, сердце моё заколотилось как никогда.

– Мы ещё увидимся? – задал я мучительный вопрос, делая над собой невероятное усилие.

– А ты этого хочешь? – поддразнило кокетство.

– Спрашиваешь!? – почти обезумевши удивился я.

– Спасибо за вечер, – нежным голосом прозвучала Эмма.

Она стремительно чмокнула меня, выпорхнула из машины и скрылась за спиной дверей отеля. Не сразу тронулась машина: несколько мгновений я и поражался тому, откуда у Эммы столько лёгкости после утомительной ночи, и дивился, как она по щёлку пальцев превращает меня в какого-то школьника.

VII

Не раньше обеда открылись мои глаза на следующий день. Решив зайти за Эммой и, может быть, вместе позавтракать, я стоял у зеркала внизу и пытался совладать с запонками, когда дверь студии стремительно распахнулась, на пороге засияла Эмма.

– Вот здорово! – воскликнул я, – помоги мне с этими упрямцами.

– Ты вообще читал газеты? – поинтересовалась гостья, размахивая в руке свежими изданиями.

– …я дожидался прекрасную почтальоншу! – забрал я газеты. – Пошли поедим.

– Дай сюда! – воскликнула Эмма, когда мы вышли на улицу, и я, держа газеты подмышкой, на ходу продолжил ковыряться с вредными запонками.

– И о чём сегодня пишут? – спросил я, любуясь прекрасным лицом, принявшим тогда серьёзное выражение, – Бьюсь об заклад, газеты пестрят заметками о том, как ты вчера блистала на балу!

Эмма с напущенной строгостью взмахнула на меня ресницами:

– А ты почитай, почитай. Дурень!

Наскоро добравшись до приятного кафе, мы расположились, и я развернул газеты.

"Вчера Гранд отель "Интерконтиненталь" распахнул свои двери гостям великолепного бала парижанок. 68 пар дебютантов открыли блистательный вечер знаменитым вальсом "На прекрасном голубом Дунае" Иоганна Штрауса, который исполнялся на французском языке, под аккомпанемент оркестра "Евгения". – Почти одинаково начинались статьи. Далее в одной из них следовала историческая справка, в другой был подробно описан банкет, перечислены названия танцев. В конце обеих статей следовало перечисление некоторых именитых гостей, среди которых в одном списке была "знаменитая художница Эмма По (живое воплощение искусства)", в другом "Эмма По, иностранная принцесса, говорящая на чистом французском".

– Какой ужас, – в шутку вздохнул я, – они явно перегнули палку с французским, и я не критикую твои бель-пароль [фр. – красивые слова], они чудесны, но тот факт, что с чужаками ты общалась на английском, действительно, вопиющ.

– Что ты за дурак? Тебя совсем не смущает, что они называют меня "знаменитой", да ещё "принцессой"? Одно дело шутка, но другое публичная печать.

– Брось, ладно что одно из любимых дел любой газеты однобокость фактов, а то и вранье, кого этим удивишь? Но ведь ты и вправду знаменита – про тебя даже в газетах пишут, – рассмеялся я. – Да и вообще, эта короткая фамилия, создала тебе инкогнито. А то что они приврали про язык, подумаешь…

Видя неудовлетворённость в глазах Эммы, я продолжил:

– Ты самая настоящая принцесса! – моя спутница недовольно покачала головой. – Можешь не верить в это, но… признайся ты девушка.

– Наглец! – закатились каштановые глаза.

– Ну вот. А есть ли у тебя какое-нибудь удостоверение девушки?

– Non-sens! У меня есть паспорт!

– Он лишь говорит о том, что ты гражданка определённой страны. Что ты девушка понятно без всякого документа, правда? Так и принцессу отличают воспитание и манеры, умение держаться и ум… Даже на этом фото, – я поднял газету со стола, чтобы получше разглядеть изображение, – c этой диадемой – венцом замечательной причёски – разве здесь ты не похожа…

– На каком ещё фото!? – расширились от удивления и без того большие глаза.

– Ты, что, не видела? – взглянул я на героиню сюжета, рассмеявшись и чуть отодвинувшись. – А я-то как вышел! Высок, статен, подтянут… Погоди, почему на мне форма? Что это, чёрт побери, за медали?

Весь мой последний монолог Эмма тщетно пыталась отобрать газету:

– Дай, наконец, посмотреть!

За секунду до взрыва атомной бомбы женского терпения, я вернул вожделенную бумагу хозяйке.

– Надо же! Я себя не узнала… Вот почему эти газеты оказались сегодня у моей двери!

На фотографии в четверть газетной страницы Эмма была запечатлена идущей. Она высоко и гордо несла прибранную головку, губы её жили счастливой улыбкой. Названная принцесса держала меня под руку и смотрела чуть в сторону, подол её платья замер в лёгком полёте. Однако никого другого на фото не было, крокодил фотокамеры откусил лишь кусочек моей руки, а остальные гости были не в фокусе.

– Разве здесь ты не похожа не принцессу? – закончил я свой вопрос, стоя за спиной сидящей Эммы.

– Хорошее фото, – заключила она и на мгновение откинула и повернула голову так, что чуть коснулась моей руки, упиравшейся на спинку её стула, – жалко, что ты не влез.

– Ну что ты, сherchez la femme, – [фр. ищите женщину] рассмеялся я.

На протяжении двух недель мы почти каждый день виделись с Эммой. Наши глаза посетили несколько известных музеев, наши ноги прошлись, кажется, по всем сколько-нибудь известным улицам, проспектам, мостам и кварталам; наш аппетит утолялся прекрасной французской кухней либо нежным парижским мороженым, но наши мысли и чувства были всецело посвящены друг другу. И хотя моя школа совершенно опустела, моё переполненное сердце было счастливо. Все былые мечты и цели были в одночасье отодвинуты, забыты, перечёркнуты, но какая разница, если их перечеркнули стрелки на чулках ангела? Впрочем, разве юности не чужда стратегия, разве любви не чужд расчёт? Я упорно закрывал глаза не только на необходимость развивать школу, но даже в целом на заработок средств к существованию. "Неужели у меня не может быть отпуска?" – оправдывался я перед собой. Эмма располагала большим количеством свободного времени и с радостью посвящала его мне, мыслимо ли было отказаться от такого сокровища?

VIII

Когда, наконец, весь Париж был исследован мы с Эммой отправились в пригород. Мы и до этого посещали раскинутые в округе парки и заповедники, но это было совершенно особенное место, к тому же расположенное дальше остальных. Я не знал его настоящего названия, но кто-то из моих друзей называл его "бархатная гора" из-за того, что по склонам этого места в тёплый период цвели французские бархатцы. Существовала легенда о том, что, когда-то в небольшом домике на этой самой горе счастливо жила немолодая пара. Единственным украшением маленького жилища – помимо любви, жившей в нём – была маленькая клумба с бархатцами, которые так любила заботливая хозяйка. Когда же старушки не стало, в память о ней старик продолжил высаживать маленькие оранжевые цветы с бархатными лепестками. С годами он стал терять зрение и по-видимому рассудок: часто он ходил по горбатой спине горы и сеял однолетние цветы даже тогда, когда к нему отовсюду жизнерадостно тянулись их весёлые кружевные головки. Вскоре время прибрало и старика. Домик постепенно превратился в пыль, а однолетние бархатцы словно забыли об ограниченности отведённого им срока, – они стали цвести каждый год, напоминая о былой любви.

К "бархатной горе" мы с Эммой отправились на автобусе, и пока я рассказывал спутнице эту легенду и что-то ещё, она то и дело прижимала свои нежные губы к моей щеке, перемежая это счастливым смехом. Её руки с чувством сжимали то мои плечи, то пальцы, её волосы приятно щекотали мне шею, её глаза завораживали головокружительным сверканием.

– Что ты делаешь? – попытался я сдержать её, чтобы удержать себя, – ты сегодня сама не своя.

– А что? Нельзя? – передразнила меня Эмма. – Не знаю, что со мной происходит, – задумчиво добавила она, приземлив голову на моём плече. – А может я и, правда, больше не своя? – вдруг, встрепенулось лёгкое создание, заглядывая мне в лицо; её волнистые локоны, откинутые быстрым движением, игриво возвращались каждый на своё место. – Мой прекрасный Джозеф, мой Париж, – с задушевным восторгом проворковала Эмма и вновь не удержалась от поцелуя, после чего кокетливо и в то же время чуть виновато добавила: "расскажи куда ты везёшь меня, я ни слова не разобрала".

Мои рука было обняла прекрасную путешественницу, но она тут же вырвалась и снова потребовала повторить историю, когда же я заново начал рассказ о месте нашего назначения, Эмма успокоилась, тихонько прислонилась ко мне и стала задумчиво слушать, посвятив блеск глаз приятным видам, бегущим нам на встречу.

Так переменились отношения между нами после бала. "Когда именно это произошло?", – мог тщетно спросить я себя и не найти ответа. Было невозможно сказать, когда мои руки влюбилась в руки Эммы, когда её голос зазвучал нежностью, когда карие глаза стали моими любимыми глазами, когда наши зрачки взяли в привычку расширяться, словно в попытке освободить душу. Всё это произошло постепенно и в то же время спонтанно, так же медленно, как и молниеносно; мы не считали ни шаги, ни взгляды, ни минуты, забывая о конечности мимолётных мгновений и живя настоящим. Грядущее было овеяно туманом неведения, прошлое не имело значения.

Наконец мы добрались до заветного места, немного прогулявшись от автобусной остановки. Наш путь, казалось, бежал в самые облака, дорога по которой мы шли была грунтовой, покрытой редкими камнями, она отходила от другой дороги лишь для того, чтобы обнять собой гору.

– Как здесь красиво! – восторженно произнесла Эмма, когда мы забрались достаточно высоко.

Перед нами, действительно, открывался замечательный вид: среди маленьких домиков, вездесущих дорог и цветущих деревьев тонкой змейкой – местами поблескивая, местами прячась – неторопливо ползла Сена. Мы присели на одну из двух-трёх редких лавочек, раскинутых по обочине, подниматься выше значило сменить вид, отвернуться от Парижа: дорога начинала поворачивать кругом горы. Я снял рюкзак (из-за которого за несколько часов до этих событий был назван "школьником") и вынул оттуда угощение для Эммы: большую стеклянную банку с крупно нарезанными фруктами. Мою спутницу насмешила такая заботливость, но она благодарно приняла подношение.

– Несмотря на то, что такие банки можно увидеть, пожалуй, только во Франции, – начала Эмма, – ты напомнил мне детство. Когда я была совсем маленькая родители иногда оставляли меня летом у бабушек. Одна из них жила в довольно большом доме и держала различных животных. Так, например, я, словно какая-нибудь амазонка, – засмеялась рассказчица, – могла подолгу играть с козлятами. Какие пушистые и белоснежные они были! Как забавно и неуклюже прыгали! Так вот, – продолжила она чуть погодя, – порой мы каждый день ходили с бабушкой в лес есть землянику. Целый час мы могли бродить по полянкам и пригоркам, казалось, за это время я успевала съесть целую тонну ягод! А когда мы наконец возвращались домой, бабушка словно волшебница откуда-то вдруг вынимала пол-литровую банку ягод. Как чудесно пахло из такой банки! Ягоды пересыпались в тарелки, заливались коровьим молоком, крошился испечённый дома хлеб, и мы снова принимались за амброзию.

– Здорово, – мечтательно заметил я. – А чем ещё ты занималась у бабушки?

– Других детей поблизости не было, поэтому я рисовала, рукодельничала или играла с собакой. О, это был удивительный пёс: я давала ему понюхать какую-нибудь палку, говорила "сидеть", затем бежала в близлежащий лес и где-нибудь прятала её. Как я не пыталась путать следы, палка через считанные минуты оказывалась у моих ног… Бабушка никогда не нагружала меня работой, разве что редко позволяла помочь. Однажды она придумала построить мне качели. Мы отыскали два куска старой верёвки, подобрали небольшую доску для сидения и привязали её к отдельно стоящей невысокой сосне. Моей радости не было предела, когда бабушка проверила качели и наконец добродушно сказала: "можешь качаться", как чудесно мелькало синее небо сквозь узорчатые лапы дерева! Вскоре я украсила своё новое счастье цветами, и даже приводила козлят и собаку, чтобы они поглядели как я качаюсь, можешь себе представить?

Мы с Эммой рассмеялись.

– Ты удивительная! – в который раз решил я.

– В следующий раз мне довелось навестить бабушку лишь через несколько лет, – с грустью продолжила Эмма. – Бабушка, к счастью, почти не изменилась и была всё так же добродушна и молода душой, но больше не было ни качелей, ни собаки, ни козлят, ни маленького загона – который мы для них делали в мой предыдущий приезд – а значит не было и тех ощущений. Несмотря на то, что я немного подросла, мне так хотелось вспомнить и заново пережить те волшебные чувства, но всё было совсем по-другому. Впрочем, грусть недолго сжимала моё сердце, я осознала, что такое время, и приняла как данность то, что оно способно так неумолимо всё менять.

Позже я понял, что именно для того, чтобы не замечать власти времени Эмма, как и некоторые другие люди, старалась жить одним днём.

Две птицы взмыли в небо из-за наших спин, и я, не удержавшись, рассмеялся.

– Это знак, – пришлось пояснить вопросительно округлённым глазам, – знак того, что мы будем вместе, – пошутил я.

– Джозеф, тебе ведь только что рассказали о том, что время всё меняет, – грустно молвила Эмма.

– Ты права, – покачалась моя голова, – но так или иначе это всё же, должно быть, знак.

Я рассказал ей про Паскаля, который держал голубей.

– Вчера я позвонил ему и сказал, что еду на "бархатную гору" с самой красивой девушкой на свете…

– Так и сказал? – недовольно закатились глаза собеседницы.

– Да! – довольный парировал я, – и попросил его одолжить нам машину – автобусы допоздна не ходят, а отсюда так хорошо видены закат и звёзды. Я настаивал на том, чтобы он подошёл к нам, когда приедет – вы бы подружились – но вот такой он человек, согласится, а сделает по-своему…

– А вдруг это не он? Пошли посмотрим, хорошо бы вернуться в город не очень поздно.

Мы неспешно побрели дальше по дороге.

– Завтра я уезжа…, – не успела договорить Эмма через несколько мгновений, она обо что-то запнулась и стала падать, моя рука быстро схватила и удержала её.

– Сильно ушиблась? – спросил я, осматривая пострадавшую.

– Нет, – едва смогла выговорить застывшая на месте Эмма.

– Чёртовы камни! – негодуя в сердцах, пригрозил я карликовым валунам на дороге.

Эмма ударилась пальцем, а может быть и самим ногтем, решил я – её глаза заслезились. Мысль взять спутницу на руки следовало отбросить – она не любила этого – но попытка не пытка:

– Взять бы тебя на руки, да ты, должно быть, тяжёлая, – поддразнил я.

– Ну спасибо! – наконец-то ожила Эмма, глубоко вздохнув. – Сама дойду, – добавила она, беря меня под руку.

С десяток шагов Эмма и моё терпение сильно хромали, после чего я стремительно, но осторожно взял спутницу на руки:

– Кто-то хотел вернуться пораньше, – заявила решимость, не терпящая препирательств.

Впрочем, мы не стали передвигаться намного быстрее, ценный груз требовал внимательности.

– Небожительница! – заявил я чуть погодя, – такую лёгкую самое тонкое облако удержит!

– Ага, – подхватила Эмма, – на меня и весы (почти) не реагируют.

– Если на их вторую чашу осторожно опустить пушинку, то тебя сильно подбросит!

Солнце уже начало падать на горизонт – до заката оставалось около часа. Оно было скрыто за огромной взбитой тучей, его лучи, проходящие через сложные лабиринты многослойного препятствия, несколько раз отражались от их стенок, усиливались, и наконец выходили в причудливое отверстие впереди.

– Похоже на бегемота, – заметила Эмма по поводу светящейся дыры на теле тучи.

Границы лучей, повсеместно просвечивающих это животное, были отчётливо видны на фоне тёмно-синего неба. По мере опускания солнца лучи постепенно скользили по раскинутой перед нами долине, словно кого-то внимательно ища. Они подвигались всё ближе и ближе к нам. Смутное волнение охватило наши сердца: "что сейчас произойдёт?", – витал в них немой вопрос; зрелище загипнотизировало нас, и мы замерли в ожидании неторопливых лучей. Наконец они достигли нас, и солнце внимательно оглядело нас и "бархатную гору", затем на время скрылось и вскоре снова появилось на небе уже без какой бы то ни было вуали, радуясь тому, что больше нет препятствий на пути к горизонту.

Вскоре, продолжив путь, мы, действительно, обнаружили машину Паскаля, она была открыта, ключи доверчиво торчали из замка зажигания. Отыскав немного съестных припасов, мы устроили небольшой пикник прямо на длинном капоте автомобиля. Постепенно закат одной звезды привлёк сияние других, падение которых в свою очередь изредка привносило в нашу оживлённую беседу упоительное затишье молчанья.

IX

На следующий день, я проснулся довольно рано – впрочем, "рано" было заимствовано из лексикона лентяя – нужно было вернуть машину. Всё ещё находясь под эйфорией вчерашнего дня и вечера, под эгидой счастья я спустился вниз, как, вдруг, моё расплывчатое внимание отрезвило белое пятно на тёмном паркете.

"Это было чудесное лето, Джозеф! Если признаться, лучшее лето в моей жизни… Никто и никогда не чувствовал меня так, как это получалось у тебя (и это касается не только танцев). Но сегодня я уезжаю."

Остаток записки был прочитан мной уже в такси, садиться за руль самому казалось невозможным.

"Мы жители разных городов, стран, но дело не в этом. Разве ты не видишь, что мы сделали с друг другом? Твоя школа опустела, а я ослепла так, что словно и не была ни в одном из музеев. Тебе не следует забывать о своих целях, какими бы они ни были. А мне. Все считают, что мне следует чего-то там добиться, но я теряюсь в догадках чего именно, кажется невозможным остановить свой выбор на чем-то определённом. Взять даже Париж, он великолепен, но мир так огромен, разве стоит себя ограничивать?

Быть может наши чувства со временем превратятся в приятные – словно запах земляники – воспоминания?

Мой Джозеф, мой любимый Париж, прощай!"

Не только негодование царило в моём сердце по дороге в аэропорт, крушение надежд и оборванная жизнь невыносимой пустотой замораживали и его, и всё моё естество. Лишь тогда мне вспомнилось, как Эмма мимолётом перед падением сказала, что уедет. "Почему я не придал вчера этому значения? Только ли из-за её падения? Может быть, как кто-то видит то, что хочет видеть, так и я не слышал, чего не хотел слышать?" – вспыхивали вопросы в моей голове, – "но неужели она настолько бесчувственна?"

На ватных ногах пришлось бегать мне по зданию огромного аэропорта, пока, наконец, я не отыскал Эмму. В конце концов увидев её, я замер в немом вопросе. Её зарёванное лицо – как кощунственно это ни звучит – было лучшим доказательством что у нас по-прежнему всё хорошо. Увидев меня, она отвернулась, угрюмо наклонив голову, но её острый носик словно непоседливый ребёнок продолжал наблюдать за мной из-за укрытия волос. Я продолжал стоять неподалёку.

– Эмма, – позвал я. – Неужели принцессы прощаются так?

– А как они прощаются? – блеснули карие глаза из-под тёмных, почти чёрных бровей.

Я подошёл и подал руку, Эмма добросердечно приняла её.

– Во-первых, так, – я тепло обнял возлюбленную, – во-вторых, так, – покружил её в объятьях, – и, в-третьих…

– Вид у меня тот ещё для принцессы, – критично заметила она, – зачем ты приехал?

– Помня твою самокритичность, я решил привезти тебе твою записку для того, чтобы ты исправила там одну ошибку.

– Какую? Ты обманываешь, там нет ошибок!

– Есть, – я развернул записку, – вот это слово, – мой карандаш указал на "adieu" [фр. – прощай], – пишется, как и слышится: "au revoir" [фр. – до свидания], исправь, пожалуйста.

Эмма рассмеялась:

– Ты совсем не умеешь обращаться с девушками!

Я предложил ей не загадывать о будущем, каким бы разрушительным оно нам ни казалось, зачем сжигать мосты? кто знает к чему приведёт нас жизнь? и так далее. Я обещал не питать никаких надежд, если ей этого не хотелось, но в то же время предложил остаться друзьями. Было действительно сложно что-то загадывать, но всё же мне было необходимо отвоевать как можно больше возможностей – мнимых или явных – и я добился от Эммы заветного исправления записки, узнал её номер телефона (до этого был известен лишь номер в парижском отеле). Вскоре объявили посадку, и она с подругами скрылась из виду. Мне показалось, что мой приезд так или иначе нам обоим облегчил сердца.

Мог ли я удержать Эмму? Я так хотел этого! Но было ли это возможным? У каждого из нас, была так или иначе устоявшаяся жизнь, похожая на рельсы с редкой развилкой. Ясно была видна необходимость восстанавливать забытую школу, и казалось невозможным заниматься этим в присутствии Эммы. Всё моё существо жаждало непрерывно делить с ней каждое мгновение, сидеть и слушать её задушевные рассказы, не отрываясь глядеть в любимые глаза. Но мой разум проникся словами из горькой записки: все желания и мечты разбегались и прятались от испепеляющего вездесущего голоса рассудка, непреклонно он требовал открыть глаза и увидеть пропасть. Но открывая глаза разума, я становился глух к напевам чувств.

X

С вышеописанных событий прошло примерно полгода. Я по-прежнему возился со своей школой, и первое время всё так же осью всех мыслей была Эмма, планеты "Воспоминания" и "Мечты" кружились вокруг излюбленного солнца. Если поначалу, на горизонте будущего маяком мерцала надежда – я с нетерпением ждал окончания первого месяца разлуки для того, чтобы позвонить Эмме – и всё казалось почти радостным, почти светлым, то, когда мне не удалось дозвониться по заветному номеру (все попытки заканчивались неизменным "non disponible" [фр. – абонент недоступен]), острое чувство потери перевернуло мне сердце. Не находило себе места и брыкалось оно негодующим зверем в грудной клетке. Я пробовал и пробовал снова набирать выученные наизусть цифры, но всё было тщетно, и попытки были оставлены. Необычайно серым и безрадостным показался мне тогда Париж, я даже вспомнил когда-то прочтённого Достоевского, таким же невыносимым давящим и свинцовым был для него Петербург, города-побратимы не похожи ли они порой как братья? Я копался ногами в ненавистных улицах, и повсюду мне чудилась Эмма. В рассыпанных по земле блестящих плодах каштанов, в сверкании волн Сены я видел её глаза, в каждом порыве ветерка слышал шуршание её юбки. Эмма, Эмма, Эмма. Как невыносимо напоминал о ней каждый квартал, каждый мост! Каких нестерпимых трудов стоило мне оставаться в студии, танцевать с ученицами! Какое-то время я избегал знакомых, к которым мы подходили на балу, не навещал Паскаля, и всё больше времени проводил с Евой, Анджелой и другими друзьями.

"Почему я не взял её адрес?", – владело мной сожаление. – "Но разве стала бы она отвечать на мои письма? Обрадовал бы её мой внезапный приезд?"

Подобное негодование и тоска были чужды моей натуре, я понимал, что агония не вечна, что рано или поздно она прекратится.

"Да и вообще, "разве стоит себя ограничивать?", – повторял я слова Эммы.

Мы вместе прожили прекрасное лето, лето без условностей, которые правят человеческим обществом. Но вот восторженные взгляды оторвались друг от друга, и мы разглядели их. Тогда я, как и моя возлюбленная, был слишком юн, чтобы понимать, что настоящим чувствам нет дела ни до каких условностей, что они не видят, а потому не боятся никаких пропастей. Эмма посчитала, что каждому из нас следует заняться своим делом, что глупо, да и невозможно только и делать, что глазеть друг на друга, и в конце концов я согласился с ней. Я был твёрдо уверен, что она не приедет в Париж в ближайшие три-пять лет, ведь "мир так огромен", а если и приедет, всё ли будет по-прежнему? Нет. Всё будет по-другому. Поэтому уповать на удел женщины – ждать, было попросту глупо. И хотя в глубине души жили смутные чувства, что никакие силы не смогут вырвать любимый образ из моего сердца – так они срослись и стали частью друг друга – я понимал, что необходимо жить дальше. Жить без каких бы ни было предположений, замыслов и надежд относительно Эммы. Надо было браться за ум, за дело, а там будь что будет.

Новым ученикам не было отбоя, моя школа стремительно восстанавливала известность, и эти результаты так или иначе подбадривали меня. Остервенение, которое рождали в моей душе новые ученицы после пропажи Эммы, и которое так хорошо в своё время описал Толстой, постепенно прошло, но о том, чтобы поддерживать с новыми клиентками более-менее приятные знакомства не было и речи. Это была ни верность, ни упёртость, тщета подобных отношений попросту стала невыносима. Новые знакомства – не те ничего не значащие знакомства, когда ради приличий или в силу традиций узнают ненужные имена, а те, когда люди познают души друг друга – казались мне невозможными.

Почти каждую пятницу мы с Евой стали проводили в каком-нибудь злачном месте. Под конец рабочей недели я был открыт любым предложениям друзей, ничего не планируя наперёд, и всё чаще ближе к пятнице Ева звонила или заглядывала ко мне вечерком с очередной заманчивой идеей. Общество этой девушки было по-прежнему приятно и легко, у нас было вдоволь тем для разговоров, мы понимали и ценили юмор друг друга, к тому же временами она и подбадривала меня, и мечтательно заявляла, что я способен на большее. Впрочем, в какой-то мере мне чаще приходилось быть с Евой начеку. До сих пор она относилась ко мне как другу, но вдруг в её разговорах, в её бесконечных планах, то и дело начали проскальзывать странные намёки. Например, она могла как бы невзначай заметить, что идеальный, по её мнению, муж должен обладать такими-то качествами, такими, какие в скобках можно было бы отыскать во мне. Либо Ева серьёзно заявляла, что знает, как поправить мои дела, но отшучивалась от естественных вопросов, когда же подобная непрямолинейность выводила из себя, и я позволял себе вспылить, она не обижалась (она никогда не обижалась) и умело переводила разговор на другую тему, а мне в голову закрадывалась тень подозрения, казалось, что собеседница хочет на что-то выменять заветную информацию.

Самый неутомимый путник, время, постепенно заволакивало образ Эммы туманом; птицы перестали петь её голосом, бокал игристого вина больше не напоминал её смех. Она и не думала покидать моего сердца, я по-прежнему верил в то, что Эмма – как банально это ни звучит – создана для меня. Так, раньше меня удивляла одна известная сказка, в которой на долю героя выпадало испытание узнать возлюбленную среди дюжины как две капли воды похожих на неё копий. Как это возможно, если они одинаково выглядят, одинаково улыбаются? "Сказка есть сказка", – казалось мне до заветной встречи, встречи, в которой я нашёл способность узнавать не только среди дюжины, но и среди мириад. Поверенные любимой души, неповторимые очи, служили ключом к разгадке.

Чувство, однажды зарождённое в моей груди было неискоренимо, впрочем, нельзя сказать, что до сих пор оно оставалось радужным, скорее наоборот, превратилось в хроническую неизлечимую болезнь, единственное средство от которой – не замечать. Я не был звездочётом, чтобы в душе превратить Эмму в звезду, не был пиратом, чтобы сделать её своим сокровищем, не был метателем, но я был обычным смертным, а потому возлюбленная незаметно стала для меня жизнью, хотя разум и не понимал этого. Мне даже казалось, что со временем дни практически полностью восстановили былую весёлость.

Как-то в очередной пятничный вечер в одном из баров мы с Евой "вермутничали", как выражались мои знакомые. Вино и дружеская беседа текли своим чередом, как вдруг словно гром среди ясного неба с губ моей спутницы слетел прямолинейный, как корпус пехоты, вопрос:

– Джозеф, почему бы нам не жениться?

Я пожал плечами и попробовал отшутиться:

– Мой вариант брачного контракта тебя не устроит.

– Устроит! – с уверенностью парировала собеседница. – Вот, – подала она мне салфетку и рукой фокусника ловко вынула из сумочки авторучку, – излагай свои условия.

Я окончательно опешил, но непреклонность Евы заставила меня продолжить развивать хохму. В мою нетрезвую голову пришло только две идеи, которые должны были пресечь затею на корню, изложив их, я вернул письменные принадлежности собеседнице.

– Дакар [d'accord (фр.) – ладно, хорошо], я принимаю твои условия, – заявила Ева.

– Но ты даже не прочла их!

– Наверняка, ты решил возвести мне какие-нибудь препоны? – просто улыбнулась собеседница, – Но обычно люди женятся, чтобы вместе преодолевать их. Впрочем, я прочту из уважения.

Шутка принимала несмешной оборот.

– Дакар, – беспристрастно повторила собеседница, закончив.

Ева не предлагала женитьбу в обычном смысле этого слова. Не только хороший тренер умеет разглядеть будущее ученика, но и хороший ученик зачастую способен определить перспективы, которые его ждут под началом умелого тренера. В одну секунду перед моими глазами замелькали всевозможные пропасти и вершины, которые ждали меня в предлагаемом союзе. Я не любил Еву, мы оба это прекрасно знали, она видела во мне прежде всего инструмент, орудие, с помощью которого можно осуществить многочисленные честолюбивые замыслы. Законность наших отношений позволила бы ей не только открыть для меня целый новый дивный мир связей, но и начать претворять в жизнь прекрасные своей дерзостью планы, практически не опасаясь того, что я завтра сбегу. Сквозь пальцы смотрела Ева на каверзы, которые в конце концов по её инициативе перекочевали с салфетки на нотариально заверенную бумагу, это были неодолимые условия – что называется "на деле" – и она не хотела избегать их, ей казалось, что их можно использовать на руку. В этом отношении Ева напоминала матёрого полководца, в голове у которого есть множество отработанных стратегий и тактик, а в сердце храбрость; когда его войско вынужденно дать бой на незнакомой местности, он видит разные проблемы: тут плохо стоит холм, там совсем лишним оказывается лес, но что поделать, – "дакар", – говорит он в сердцах и пытается работать с тем что есть.

Наконец я, как и Ева, разглядел те возможности, которые нам обоим дал бы новый союз, и былой вкус предстоящих побед вновь закружил мне голову.

XI

Никакого предложения с кольцом не было, мне не хотелось разыгрывать роль Ромео, а практичной Еве зачастую была важна суть, а не мишура. Мы, словно заговорщики, в тот вечер многое обсудили, нектар слов моей собеседницы – многочисленные описания прекрасного будущего – щедрым бальзамом вливался мне в душу.

Проснувшись под утро в её особнячке, мы проложили планирование успеха. У нас не было ни пышной свадьбы (Ева бы пошла на это, лишь в случае того, если бы я был именит), ни медового месяца, и, конечно, ни в каких наших планах не было детей.

Параллельно внесению предложений по изменениям в моей школе (после очередного окончания срока аренды, школа переехала ближе к дому Евы и из студии превратилась в просторное помещение), Ева стала активно представлять меня своим влиятельным знакомым и друзьям. Было решено, что мне необходимо в скором времени воспитать таких учеников, о которых заговорит весь мир, и я подал объявления в несколько газет о предстоящем поиске. И хотя в новом районе моя школа так же привлекала новых клиентов, я перестал растрачивать себя на любителей, – "всё или ничего", – повторяла Ева. Поэтому после поиска стоящих учеников, на который ушло два месяца, школа распрощалась со своей вывеской и на время стала закрытой для незваных гостей.

Жизнь стремительно закрутилась. С избранными учениками (три пары по числу мест на пьедестале) я проводил почти полных четыре дня в неделю, один день мы с Евой принимали гостей, именитость которых с годами нашей совместной жизни всё возрастала, и ещё два дня уходило на то на выезды, то на моё обучение и знакомства. Каждый день, прожитый за стенами школы, подробно обсуждался в спальне Евы, это помещение, не менее нарядное чем остальные комнаты, своими приглушенными тонами располагало к секретам, и я в шутку называл его "ставкой".

– Тебе удалось назначить встречу месье N, – могла начать Ева, – я видела вы общались.

– Да, он любезно согласился показать мне свой лучший отель на следующей неделе, – что-то в этом роде отвечал я.

Знаменательный день заносился в календарь, после чего мы заново вспоминали что месье N предпочитает, а чего не выносит, каково его семейное и общественное положения, как он добился процветания и прочее, прочее. Но ничто поверхностное не устраивало Еву, и тогда начиналось волшебство или в данном случае, магия, моя жена выведывала какие выводы я сделал после общения с вышеупомянутым N, каким образом при необходимости я смог бы влиять на него, что его может испугать, чем он гордится и так далее. После моих ответов Ева с учительской заботой то поправляла меня, то хвалила. В такие моменты я не переставал дивиться её женской проницательности, словно самая что ни наесть настоящая ведьма она была способна видеть людей насквозь.

Мы ни на секунду не забывали о будущем, я постоянно работал над множеством целей, и, хотя первое время всецело находился во власти Евы и часто не видел к чему приведёт та или иная просьба или напутствие, словно спортсмен, который не в состоянии оценить необходимость того или иного указа тренера, мои шаги казались мне самостоятельными. Я не был бездушной марионеткой в умелых руках кукловода, ни мне, ни Еве этого не хотелось, моя жена изначально заставляла меня думать и действовать самостоятельно, пусть моя энергия, воля и желания и были искусно направляемы в нужное русло. Я стал одеваться по-деловому (если не был намерен провести целый день в стенах школы) и выглядел дерзким состоятельным щёголем. Вообще, не менее восьмидесяти процентов от наших расходов были представительскими, – "роскошь и отменный costume не только придают уверенности, но и настраивают на belle vie [фр. – красивая жизнь]", – говорила Ева.

За стенами дома и школы, я был настоящим подмастерье. Я вникал то в устройство одного дела, то в рабочую схему другого, то пытался прикинуть в голове бюджет третьего. Многочисленные знакомые Евы как правило не только шли со мной на контакт, но и со временем охотно рассказывали об особенностях своего бизнеса, зачастую они были не в силах удержаться от самодовольного рассказа о маленьких и больших хитростях, которые привели их к успеху. Таким образом, если Ева с лёгкостью заглядывала в души людей, я учился заглядывать в душу бизнеса, душу без которой любое дело попросту груда основных средств и толпа ленивых работников. Гостиничный, ресторанный, продуктовый, строительный, туристический и некоторые другие виды деятельности изучил я за первый год жизни с Евой.

За несколько дней до годовщины свадьбы, мои ученики, как я и планировал, заняли весь пьедестал на первых крупных соревнованиях. Вскоре несколько других значительный побед и поддержка газет, многими из которых заправляли теперь и мои знакомые, вновь привлекли к моему имени внимание. Казалось невероятным то, что уже через два месяца после первых публикаций, я сумел раздобыть деньги на сеть из трёх танцевальных школ в Париже, которая через полгода разрослась уже до семи.

– И это только начало! – с гордостью в глазах заявила Ева.

– Да, – согласился я, тайком вынашивая в голове грандиозные планы.

Меня то и дело стали печатать в различных журналах, я описывал то работу и услуги своих школ (этакая ненавязчивая реклама), то подход к тренировкам, то спортивное питание. Несколько интервью были взяты у нас дома, так что Ева не оставалась в тени, к тому же я то и дело упоминал о том, что успехом всецело обязан именно ей.

Моё время ценилось всё больше, я полностью отказался от преподавания, разве что изредка давал мастер-классы своим тренерам, на которые собиралось целая тьма народу; подобные вечера превращались в весёлые вечеринки. Тренерский состав школ был сформирован из старых знакомых из танцевального мира, а также из бывших учеников многократных чемпионов, – людей за которыми не нужно было присматривать. Применив лучшие практики индустрий гостеприимства и продаж, внедрив гибкую систему управления клиентами, я сделал свою сеть школ конкурентоспособной.

В то время с запада едва доносились отголоски pro-am, соревнований в которых выступали смешанные пары профессионал-любитель. Ещё на заре своей танцевальной карьеры, выступая в Америке, я разглядел в этом целое море франков, именно поэтому меня печали в вышеупомянутых журналах, именно это явилось краеугольным камнем в сети новых школ. Многие знакомые Евы с некоторых пор стали моими друзьями, что в деловом мире буквально значит: "этот парень может помочь мне заработать ещё". Часто мы с ними выбирались на охоту, рыбалку, играли в гольф, обедали, и, как водится, их круг всё разрастался. Именно некоторым из этих друзей я поведал о слабом веянии нового направления в танцевальном мире, веянии, которое денежным цунами захлестнёт сноровистого. За последние полгода я не только рассчитал новый проект по всем правилам бухгалтерского учёта, но и дотошно оценил танцевальных рынок не только Парижа, но целой Франции и нескольких близлежащих стран, более того, я поверил в то, что никто кроме меня не способен выжать максимум из этой возможности. Таким образом в моих руках внезапно оказались не только большие финансовые возможности, можно было сказать, что я держал на поводке фокус внимания половины Парижских газет.

В следующие три года, я не только открыл более двадцати танцевальных школ по всей Европе, но и учредил организацию для проведения всевозможных соревнований, ведь именно соревнования приносили колоссальный доход.

Мы с Евой переехали в просторный особняк, к которому прилегала огромная территория, на которой помимо сада с живописной беседкой и качелями, простиралось несколько гектар луга и леса. Маленькая хозяйка большого дома казалась абсолютно счастливой: полгода до переезда она усердно руководила ремонтными работами, и теперь можно было не только принимать в несколько раз больше гостей, но и устраивать самые настоящие балы!

Ева не расстраивалась из-за того, что я стал самостоятельным: после нашей первой годовщины совещания в её спальне прекратились, и она лишилась рясы серого кардинала. Ева отнюдь не жаждала оказывать на меня влияние, самостоятельность и уверенность в себе делали из меня такого мужчину, которого она всегда хотела видеть подле себя. Желание блистать всегда пылало в сердце Евы, но её хотелось блистать в тени влиятельного уважаемого человека; слышать своё имя сразу после известного, почтенного имени было для неё настоящей отрадой. Моя жена с нескрываемой гордостью читала все газетные заметки и журнальные статьи, которые так или иначе касались меня или нас.

– Это же всего-навсего реклама, – смеялся я над ней.

– Ну и что, ведь это твоя реклама, – отвечала она.

Помимо всего прочего Ева находила нескончаемое удовольствие в выездах в свет и в приёмах гостей. Всё так же порой я просил её присмотреться к тому или иному человеку для того, чтобы после выяснить верность моих собственных суждений, ведь никакие годы и опыт не могли научить меня разбираться в людях так, как это умела делать женщина. И конечно на каждое личное приглашение в любой дом, я отвечал, что приеду с женой. Мы часто ездили отдыхать и побывали во множестве стран; несмотря на то, что такие поездки из-за ждавших меня дел зачастую не превышали недели, они дарили Еве много радости.

Когда мы освоились и обжили свой новый дом, когда Ева наконец перестала заставлять слуг перевешивать картины с места на место, в попытках определить лучшую комбинацию из великих произведений, я подарил ей породистую лошадь и собаку. Ева на это ответила по-женски: заказала у известной портнихи костюм наездницы, который последняя сшила по последней моде. Таким образом у моей жены появилось новое увлечение, иногда и я разделял его, выходя с ней на прогулку. В такие минуты она то опережала нас с собакой, то возвращалась – совсем как маленькая девочка – либо скакала вокруг меня словно Валькирия.

Теперь я иногда мог работать дома: школы не требовали надзора, а многие организаторские вещи удавалось решить по телефону, к тому же несколько поверенных, заменявших секретаршу и посыльного, брали на себя известный ворох дел. Но отчего-то просторный кабинет не приносил мне большой радости, не восхищал сердце величественный вид из окна. Дела, дела, дела. Порой в те редкие минуты, когда, я задавался самым разрушительным вопросом: "зачем?", мне казалось, что мысли о погоне за достатком проказой облепили мой мозг. У меня было бесконечно много планов, как ещё можно улучшить наше с Евой положение, но в конце концов: "зачем всё это?" Отголоски пресыщения уже доносились издалека, словно тёплый ветер в конце зимы они предвещали перемены.

Да и наш с Евой брак всё меньше удовлетворял меня. По своей сути он был похож на один из договоров, которые мне часто приходилось заключать. Как известно хороший контракт позволяет выиграть каждой из сторон, так было и с нами; общие цели и порывы объединили нас для того, чтобы стало легче достичь желаемого, мы решили, что вдвоём будет проще отвоевать у судьбы хорошую долю, и на начальном этапе это, действительно, было так. Со временем же былая необходимость в Еве – по части нашего воображаемого договора – изжила себя, но я не позволял себе проявлять какое бы то ни было недовольство, да и разве это было возможно? Спускался я к завтраку – прибранная и нарядная Ева, украшенная счастливой улыбкой, терпеливо ждала меня за столом; негодовал в сердцах на ту или иную неудачу – она подбадривала меня; отправлялся на званный обед – ехала со мной в ослепительном наряде. В обществе Ева почти всегда держала меня под руку, и, хотя это отваживало весёлых в известном смысле дам, лишая меня самого лёгкого флирта, я относился к этому спокойно, фривольные дни моих первых школ были навсегда забыты. Когда же мы с ней возвращались домой, обычно каждый молчаливо разбредался по своим комнатам. Казалось, что мы построили на песке дом из тумана, – между нами не было того самого чувства, которое в духовном плане делает из двух людей единое целое. Я бы мог отчасти заменить его доверием, если бы так же как в первые дни совместной жизни поверял Еве абсолютно всё: секреты и детали моих планов и дел, сблизили бы нас, объединили бы наши мысли и чувства. Однако всё это казалось мне пустой тратой времени, да и Ева вполне могла обходиться без этого.

Впрочем, я выпроваживал пагубные мысли из головы и продолжал работать.

XII

В следующие два года я открыл фирму по работе с недвижимостью, которая занималась покупкой и продажей, оказывала риэлтерские, кадастровые и юридические услуги. Эта сфера давно привлекала меня, а потому я давно изучил особенности этого дела. Прибыльность фирмы восхищала Еву, она была счастлива не только тому, что я был способен работать в, казалось, любой сфере, но и тому, что в своё время она разглядела это. Вот уже несколько месяцев, как Ева решила направить фокус моего внимания в сторону политики, – за нашим столом то и дело начали появляться чиновники разных мастей.

– А что в этом плохого? – поправляя мне бабочку, поинтересовалась Ева в ответ на мой шутливый вопрос по этому поводу. – Многие министры, между прочим, ездят с мигалками! – лукаво блеснула она глазами.

Можно было быть уверенным в том, что Ева наперёд знала все шаги, которые мне предстоит предпринять чтобы занять поочерёдно кресла министра-делегата и министра. Министра, чёрт побери! Да, это, действительно, казалось настоящей стоящей затеей. Какой серьёзный оборот принимало дело! Это было не просто открыть дельце и заработать несколько миллионов, здесь была настоящая власть, настоящее влияние, первые полосы и безграничная ответственность, а за всем этим непрерывная, полная безропотного усердия и борьбы до изнеможения, работа по меньшей мере на два-три года. Мы с Евой оба понимали, что наш капитал давал такие возможности – необходимость в каких бы то ни было инвесторах отпала, видели шаги, ведущие к заветной цели. Но "действительно ли я хочу этого?", – витало в моей голове. – "Даже если представить, что оба кресла у меня в кармане, дальше наверняка я стану премьер-министром, on ne sait jamais [фр. – чем чёрт не шутит?], ну а потом?.." Выбор этот пути, высоко бы вознёс меня в глазах Евы, сделал бы значительным во мнении общества, но насколько он отдалял меня от моих собственных желаний? У меня никогда не было тяги к политике, и, хотя, безусловно, можно развить, а вернее воспитать, в себе любое качество (быть может из-под палки), зачем мне было менять, а значит ломать себя, синтезировать искусственную любовь к делу, которое меня не привлекало? Совсем недавно Ева заметила, что мне не помешали бы курсы ораторского мастерства, и что было бы неплохо поработать над речью. Я готов был признать, что подобные курсы никому никогда не мешали, но менять свою речь до неузнаваемости, так чтобы каждое слово звучало словно приказ… Одним словом, мне предстояло сделать непростое решение.

В мыслях я пытался представить, что ждёт меня через двадцать-тридцать лет если ничего не менять и продолжить путь, единственный указатель на котором – пальчик моей жены, и всё чаще брак с Евой казался мне глупой затеей. Показатель успешности человеческой жизни, а попросту, – счастье, ни на йоту не выросло в моём сердце за эти пять лет. Не только многим сквозь мишуру блеска и успеха в обществе иллюзорно казалось, что мы с Евой прекрасная счастливая пара, я и сам вначале был расположен так думать. Безусловно мне было радостно развиваться в новых интересных сферах, общаться с сильными мира сего, достигать результатов, убеждаться в том, что я чего-то стою и в целом наращивать состояние, но по большому счёту мне даже не с кем было полноценно разделить эту радость. Еву впечатляли мои успехи, но все эти дела с танцами и недвижимостью казались ей лишь ступенькой для достижения чего-то большего. Не больно-то высоко они позволяли ей задирать голову в кругу по-настоящему богатых людей: нефтяных магнатов, владельцев сетей международных отелей премиум класса, политиков. Она смотрела на мои дела сквозь пальцы и до поры до времени тайно жаждала лишь одного, чтобы наконец был собран необходимый капитал, который открыл бы мне, а значит и ей, дорогу в высшие сферы общества.

Меня же вполне устраивали мои успехи, более того, я находил их замечательными. Результаты работы наградили меня финансовой независимостью, при желании я мог больше не работать и жить в достатке. (Было смешно вспоминать те времена, когда необходимость арендной платы порой повисала надо мной дамокловым мечом, когда даже мимолётный отдых начинал сверлить дыру в кармане.) В хорошей организации какого-нибудь дела я находил столько прекрасного! Если в спорте ты побеждаешь, и твоя победа забыта через час, месяц, год, и тебе приходится всё начинать сначала, то здесь усилия на старте были готовы постоянно приносить плоды. Обеспечив же себя и Еву, мне было больше по душе смотреть в сторону семейных ценностей, чем беспрестанно наращивать обороты: есть на золоте, сидеть на золоте, спать на золоте, разве это не стало бы напоминать мне ужасную комнату из детства?

Ева тоже так или иначе стала задумываться о наследниках, она мечтала о том, что наша маленькая дочка ещё сильнее привяжет меня к ней и станет вдохновлять на политическом поприще, в то время как мне всё чаще хотелось, чтобы двери моего кабинета, вдруг, распахнулись волей пухлых ручек маленькой принцессы, девочки очень похожей на Эмму. Всё резче видел я различие в наших с Евой идеалах, хотя внешне это ещё никак не проявлялось. Она жаждала сделать из меня второго le petit caporal [фр. – маленький капрал], человека, быть может не столь воинственного, но значительного, такого, который войдёт в историю своей страны, а мне всё больше и больше хотелось простой семейной теплоты, теплоты, исходящей не от огромных каминов, но от любящего и любимого сердца.

Размышляя над предстоящим решением по поводу политической стези, думая над жизнью вообще, я в кой-то веке пешком прогуливался по центральным улицам Парижа, как вдруг незаметно для себя очутился у своей старой студии, той самой, где впервые увидел Эмму.

– "Где она сейчас?" – шумом прибоя прозвучало в голове.

Некоторое время ноги несли меня практически по тому же маршруту, по которому мы с Эммой ехали на бал, когда же я повернул на набережную, то решил зайти на один из моих любимых мостов, мост Неф. Как известно эта каменная радуга помимо широких тротуаров, ограниченных невысокими парапетами перил, фонарей, попарно охраняющих своеобразные кармашки по обе стороны моста, располагает восхитительным видом. Несмотря на то, что на дворе стояла поздняя зима Сена мерно несла свои воды, и я юркнул в один из карманов на середине моста, чтобы полюбоваться видом. Зимний пейзаж навевал Грусть и Тоску.

– "Где сейчас Эмма?", – спросили они.

Мне захотелось спрятаться не только в кармане тротуара и не только от редких прохожих, снующих за спиной, но и вообще от размеренности моего существования. Сена медленно вытекала из-под моста, и на секунду мне показалось, что вот она, жизнь, убегающая из-под моих ног. Сердце выпустило сладкие воспоминания, и они морфием наполнили меня. Мне было чуждо часто предаваться воспоминаниям, и я не вспоминал Эмму, пожалуй, с первого дня своей свадьбы, вернее не позволял себе думать о ней подолгу. Тогда же на мосту, я вспомнил каждый день, проведённый с ней. С одной стороны, мне казалось, что все эти события и переживания бесконечно далеко, в другой жизни, с другой, было ощущение того, что всё это произошло буквально вчера, так детально я всё помнил. Невольно я стал сравнивать лучшие дни моей жизни, дни с Эммой, с настоящим. Мои успехи, пять лет жизни, пролетевшие в одно мгновение, набили мозг знаниями, а кошелёк франками, в то время как считанные дни с Эммой, длящиеся вечность, наполняли сердце трепещущим счастьем. Всё глубже и дальше бежали мысли. Сколько желаний во всей моей жизни действительно принадлежали мне? В детстве родители отправили меня заниматься танцами, их желание постепенно стало и моим желанием (и в целом помогло мне устроиться в жизни). В юности условности, неумение хорошо делать ничего более и необходимость заработка заставили меня продолжить однажды выбранный путь. В молодости Ева убедила меня, что свадьба принесёт небывалый успех нам обоим, как теперь пытается вызвать во мне желание идти в политику. Неужели я такой слабовольный? Или так кем-то задумано, что большинство желаний человека – желания навязанные? Чего я хочу? Чего я искренне хочу?

Лишь несколько желаний в моей жизни были действительно моими, и первым из них, желанием души и сердца, была Эмма. Ведь это была не слепая влюблённость, похожая на то, когда мальчик, чуть повзрослев, выходит из джунглей детства, и когда первая же особь противоположного пола, встретившаяся на его пути, становится – за неимением опыта сравнения – его божеством идеала. Хотя Эмма и была моей первой настоящей любовью, я успел пожить до встречи с ней, а потому её несравненность отнюдь не была воображаемой. Она стала моим выбором, первым настоящим выбором, первым жгучим неодолимым желанием. Почему же я так просто отпустил её? Какого чёрта я отпустил её?

По снежинке собирались мысли в одну разрушительную лавину, я был неспособен смотреть на свои старые поступки прежними глазами, ведь прошлое разнится под действием привкуса настоящего. Радостные воспоминания так взвинтили меня, тяжесть нескончаемой разлуки так сдавила грудь, а проснувшийся эгоизм так ослепил, что я посчитал свою жизнь абсолютно никуда не годной и решил во что бы то ни стало разыскать Эмму.

XIII

Можно ли описать в какой ужас привело Еву моё заявление о необходимости развода.

– Джозеф! Боже мой! Что ты говоришь? – сокрушалась она. – Одумайся, прошу тебя, ведь нас ждёт прекрасная жизнь. Хочешь, мы заведём ребёнка? Ты ведь всегда хотел девочку. Вспомни как здорово мы ладили, Джозеф. Ведь у нас всё только начинается.

Капризы и сцены были чужды Еве – жизнь попросту не научила её этому – и, хотя она, безусловно, негодовала, в её голове, может быть, неведомо для хозяйки уже рождался новый план. Через час она вполне успокоилась, нельзя было не залюбоваться этой железной волей, готовностью и способностью сносить любые лишения и превратности.

– Жаль, мы не успели завести детей, – задумчиво молвила Ева.

Она глубоко вздохнула, и мне показалось, что все воспоминания наших с ней ни особо светлых, ни печальных дней вдруг заполнили её сознание, а с выдохом покинули его.

– Ты всё же собрался к ней, – проницательно заметила Ева и через секунду, грустно улыбнувшись, ответила на мой немой вопрос, – ты иногда произносил её имя во сне.

Я воспользовался лишь одним из двух условий, когда-то записанных на памятной салфетке, – правом в одностороннем порядке расторгнуть брак. Не желая помнить о втором условии, я оставил Еве наш новый дом с прилегающей территорией и всем имуществом, при необходимости она могла продать его или свой бывший особняк. Ко всему прочему я разбил свою долю в танцевальном бизнесе на три части, одну оставил Еве, вторую себе, а третью выгодно продал партнёрам. Таким образом Ева была обеспечена, а у меня появились свободные деньги для того, чтобы действовать.

Спустя неделю после рокового решения, я распрощался с Евой и вновь на время поселился в центре города. Мною был нанят один из лучших парижских детективов. Он довольно быстро выяснил настоящую фамилию Эммы и приступил к её поискам. Невыносимо долго нам пришлось дожидаться запрошенной информации от тех или иных ведомств, ещё больше времени ушло на розыски в России. Но наконец всеми правдами и неправдами примерно через полгода я узнал точный адрес Эммы, а также некоторую информацию о её семейном положении и о местах, где можно было увидеть мою пропажу. Недолго думая и считая дни до заветной встречи, я отправился в Москву. Было глупо заранее предупреждать Эмму о приезде, – она уже два года была замужем, прежде всего, мне было необходимо осмотреться.

Мой план был прост, я решил пойти в одно из тех мест, где бывала Эмма, и, может быть, спрятавшись как в фильмах за газетой, понаблюдать за ней, обдумать дальнейшие шаги. Одним из таких мест был роскошный ресторан в центре города. Отыскав его днём по приезду, я отправился на прогулку, желая изучить живописность прилегающих улиц. Город впечатлял своим размахом и казался нескончаемым, по-летнему щедрое солнце делало светлые фасады зданий ослепительными, создавая ощущение божественности в архитектуре. Через два-три часа прогулки, решив пообедать, я вернулся на один из приглянувшихся мне переулков с по-французски выставленными на улицу столиками. В ожидании заказа, мои мысли вновь обратились к Эмме: "увижу ли я её сегодня?" В нашей встрече сомнений не было, я буквально чувствовал её неизбежность, но когда именно это произойдёт? Когда придёт моя возлюбленная в тот напыщенный ресторан? Не следовало ли избрать другое место? Долго ли ещё будут лениво тянуться часы и дни до нашей встречи?

Как вдруг в раковины моих ушей птицами залетели знакомые звуки, эти нетерпеливые создания камнями отскакивали от стенок колодца души, создавали эхо, вызывая resonance, усиливались подобно свету, отражённому от множества зеркал.

"Эмма!" – встрепенулось сердце, оно быстро заколотилось, его бег был похож на бег большой водоплавающей птицы перед взлётом.

Мне не удалось разобрать ни единого слова, доносилась русская речь, однако я с радостным волнением узнал ноты любимого голоса, как узнают мелодию любимого произведения. Наконец выйдя из оцепенения, сковавшего меня колдовством, мои глаза жадно устремились на вожделенный источник.

На другой стороне улицы у другого ресторана спиной ко мне стояла пара. Мужчина качал головой и, казалось, возражал в ответ, тогда женщина чуть наклонила чудную головку в сторону, и, вероятно, убедительно посмотрела на спутника. Через мгновение провожатый развёл руками, что-то пробормотал и направился вдоль переулка, в то время как женщина неторопливо скрылась в дверях ресторана напротив.

Чувства и мысли разрывали меня изнутри. Так быстро повстречать Эмму в столь большом городе, это было не просто удивительно, это походило на сюжет сказки. Несмотря на мою уверенность в том, что я слышал нотки именно голоса Эммы, всё же некоторые сомнения одолевали меня. Мне показалось, что походка этой женщины была более величественна и степенна, чем лёгкая, порхающая поступь моей возлюбленной, к тому же Эмма была не только стройна, но несколько худощава, а точёная фигурка этой женщины обладала какой-то притягательной мягкостью. С волнением мальчишки я преодолевал налетевшие на меня мечты и страхи в едином порыве встать с места и броситься следом. Едва ватные ноги выпрямились и преодолели половину пути, сильно отставая от рвущегося сердца, мне навстречу выпорхнула Эмма.

– Джозеф! – много раз повторяла она в моих объятьях. – Джозеф! Ты нашёл меня.

Я обрёл дар судьбы, но, казалось, потерял дары речи и слуха. Мы сели за столик рядом как и прежде. Эмма всё говорила, говорила, говорила, а я лишь восхищённо глядел на неё во все глаза и почти ничего не понимал. Она рассказала о своих успехах, с сожалением вспомнила как по возращению из Парижа ещё в аэропорту был украден её телефон, упрекнула меня в том, что я так быстро закрыл свою школу. Оказалось, что через год после нашего расставания Эмма возвращалась в Париж. Так что же? Неужели мне всего-навсего не хватило какого-то элементарного терпения? Как же глупо я поступил! Какую жестокую шутку сыграла с нами жизнь, хотя, в конце концов, разве не моя это была ошибка выбрать не ту тропу на её развилке. Однако простое осознание своей вины нисколько не улучшало ситуацию, жутко хотелось повернуть эти глупые пять с лишним лет вспять, я бы с великой радостью отказался от всего, чего добился, и даже готов был и вовсе не переходить эту пропасть в пять с лишним лет.

– Эмма, когда мы вновь увидимся? – только и смог я спросить.

Ладно мне удалось сбежать от своей привычной жизни, избавиться от ненавистных пут и добиться свободы, но согласилась бы Эмма поступить так же? Я совсем не знал, как ей живётся, и, хотя она была счастлива мне, может быть, это была попросту радость встречи со старым другом? Безусловно я хотел выкрасть Эмму из привычной ей жизни, и, если не попытаться вернуть наши полные друг другом дни, то хотя бы попробовать наполнить прежним волнительным чувством дни будущие. Но хотела ли этого Эмма? Она ни словом не обмолвилась о своём муже – словно его и вовсе не существовало – но, быть может, лишь для того, чтобы попросту не мучить меня?

– На следующей неделе в четверг намечается грандиозный приём у одной из наших знакомых, – понимающе доверила Эмма мне свою удивительную ручку чуть дотронувшись до моих пальцев. Жадным капканом нежно схватил я любимые пальцы, чуть перебирая их, играя с ними, изучая их безупречность совсем как прежде, чтобы всеобъемлюще почувствовать доверенное сокровище. – Я что-нибудь придумаю с приглашением, где ты остановился?

– Но до четверга почти целая неделя! – негодующе, возразил я, произнеся название отеля.

– Разве пять лет разлуки не научили тебя ждать?

В ответ я лишь горячо взглянул на собеседницу.

– Мне пора, Джозеф, – спрятала Эмма свои ненаглядные глаза. – До четверга, – добавила она, вставая.

Встав за ней следом, не помня себя от горя, – мне снова предстояло ждать, я неистово схватил Эмму:

– Ты моя! Слышишь? И всегда будешь моей.

Чуть вздрогнув от неожиданности, словно пугливая лань, Эмма совладала с собой и отвернула голову, немного наклонив её. Волнистые волосы, всё то же безупречное carre без чёлки, спрятали часть прекрасного лица хозяйки.

– Мне пора, – тихо повторила она.

XIV

Было решительно невозможно сидеть без дела в отеле или бесцельно гулять по городу в ожидании следующей встречи, – мысли стремились переполнить голову и свести с ума, именно поэтому мне не удавалось подолгу сидеть без дела. Я решил изучить дело своего единственного конкурента, ненавистного соперника. Имея на руках некоторые сведения от детектива – муж Эммы производил meuble [фр. – мебель] – мне было понятно откуда следует начать анализ. Через день появилось осознание как нужно действовать, ещё целый день ушёл на звонки к своим парижским партнёрам и друзьям, – мне были нужны фамилии и контакты кого-нибудь из местных дельцов, попутно я вызвал одного из своих поверенных, говорящего по-русски. Остальные дни вплоть до самого приёма я встречался с московскими бизнесменами; большинство из них, как водится, относились ко мне с подозрением, поэтому одних пришлось привлекать заветным словом "инвестиции", других приманивать информацией о возможных скидках, договорных тендерах и прочим. К заветному четвергу я располагал всеми данными для того, чтобы развернуть полномасштабную партизанскую войну. Из короткого разговора с Эммой, заглянув в пропасть своей ошибки, проклиная необдуманную поспешность, которая привела к тому, что чуть ли не вся моя жизнь скатилась в тартарары, ко мне, конечно, пришло осознание того, что виноват один только я. Но разве человеку свойственно делать из себя собственного врага? Мой соперник – вот кто настоящий заклятый враг, решил мой мозг без суда и следствия, и, не отдавая себе отчёта в корректности такого решения, я принял его. Принял с радостной готовностью, ведь годы с Евой приучили меня к борьбе, выдрессировали на достижение целей, и мне предстояла самая приятная борьба, борьба за самую заманчивую цель. Я ещё не думал над тем, чтобы попросту предложить Эмме сбежать, ведь до сих пор не был уверен в ответе из-за того, что не видел её мужа и их отношения, но так или иначе заблаговременно превратить возможности в способности, разве это не обеспечивает козырями ещё до начала партии?

Во вторник накануне долгожданного приёма мне пришла записка от Эммы и приглашение от её знакомой. В записке значилось:

"Джозеф! Моя знакомая, Мари, с удовольствием приглашает тебя. Для неё мы давние друзья, поэтому приходи как друг. Эмма. Ps. Моя очередь издеваться над тобой! (Ты же помнишь наш бал?) Мари скучает в объятьях мужа, тебе придётся играть роль приятного гостя"

На приём я, black-tie, почти не намеренно опоздал. Все гости уже собрались, и так получилось, что Эмма, помогающая хозяйке гостеприимного дома, оказалась неподалёку от двери, когда слуги впустили меня. Сдержанными кивками и неудержимым блеском глаз мы поприветствовали друг друга. На зов дверного звонка устремилась и сама хозяйка.

– Ах это вы, гадкий мальчик? – кокетливо шепнула она по-английски, эти слова были своего рода ручкой радио и должны были настроить нашу дальнейшую беседу на нужную волну. Во всеуслышание она продолжила: "разве вы не знаете, что опаздывать нехорошо?"

Пока мы с Мари обменивались шутками, Эмма незаметно исчезла. Хозяйка торжественно ввела меня просторную залу. Гости сидели за украшенным, не только Эммой, но и всевозможными яствами и пышными светлыми букетами столом. Как водится, меня представили, на сей раз как "друга знакомой". Из непонятного на первый взгляд уважения ко мне, а также, как это бывает, от скуки, был объявлен "английский вечер", – на гостей была возложена необходимость изъясняться по-английски, les anciens temps sont passes [фр. – прошли былые времена]. Впрочем, вздорному желанию молодой хозяйки следовали разве что первые минут десять. Моё имя было известно многим присутствующим, всё те же газеты повествовали о моих успехах. Когда же наконец внимание гостей оставило меня в покое, я позволил себе не только изредка любоваться Эммой: прекрасный наряд был очень ей к лицу, её утончённые манеры не переставали восхищать; но и изучить её мужа. Я узнал его разве что по комплекции, увиденной с неделю назад, так как оба соседа Эммы были мужчины. Завёрнутый в спокойствие он показался мне попросту слепцом, рядом с ним различным собеседникам улыбалась Эмма, ему же до этого, казалось, не было никакого дела. Неужели возможно пресытиться любимой женой?

Мари, намеренно оказавшаяся моей соседкой за столом, оживлённо болтала со мной на разные темы, которые я, волей судьбы, поддерживал с заметным удовольствием.

"Счастлива ли Эмма?", – задавался вопросом я.

Она улыбается окружению, но мне казалось, что улыбка её чуть уставшая. Быть может, это истома, истома удовлетворения от жизни? Очи её маяками поблескивают вдалеке, но мне чудилось, что они отнюдь не сверкают так, как сегодня восторженно сияли мне. Эмма смеётся – этот любимый по-прежнему заразительный детский смех заставляет меня невольно улыбаться – и смеётся она громко, но не делается ли это нарочито… для меня.

Вскоре в соседней зале были организованны бальные танцы, вальсы сменяли фокстроты и румбу, партнёры сменяли друг друга. Однако я не спешил приглашать Эмму, несколько танцев пришлось посвятить хозяйке дома и другим гостьям, помимо всего прочего я часто пасовал, желая полюбоваться своей излюбленной партнёршей со стороны. Она была всё так же изящна, более того её движения обрели какую-то особенную плавность и пластичность. Я понимал, что, как и наша встреча, танец с Эммой на этом вечере был неизбежным явлением, мы оба жаждали его свершения, но, казалось, нарочно откладывали как порой откладывают приготовленный сюрприз. Наконец, дождавшись прекрасной мелодии вальса, я пригласил Эмму. К тому времени она стояла в кругу подруг, а потому мне не пришлось испрашивать позволения ни у кого кроме неё. Без слов мы встали в танцевальную позицию, дикое биение сердец всё усиливалось. Как волнующе было вновь оказаться с нею в паре! Как завораживающе было вдыхать её новый чарующий parfum. До чего удобно мне было! Мне вспомнились впечатления Эммы, которыми она поделилась со мной через несколько дней после нашего бала:

– Это может показаться странным, но кроме тебя я танцевала с двумя другими партнёрами, и, хотя они оба хорошо справлялись, мне было с ними неудобно.

Услышав тогда эти задушевные полные доверия слова, я стал допытываться, что именно было не так: рост, движения, чувство ритма, но Эмма и сама не знала.

Только сейчас мне стал понятен смысл её слов: мы попросту подходили друг другу словно костюмы, скроенные на заказ, она, действительно, была "моя". Переполненный мыслями об этом, я невольно вкладывал в танец переполнявшие меня чувства к партнёрше, в свою очередь Эмма была на недосягаемой высоте ангельской грации и с чуткой готовностью отзывалась на каждое моё движение. Мы и не заметили, что разговоры вокруг прекратились, и что все без исключения гости превратились в зрителей.

– Почему мы танцуем одни? – по-французски спросила Эмма, рассмеявшись.

– Разве здесь есть кто-то ещё кроме нас?

Вдруг, я принялся нашёптывать в заветные ушки самые разнообразные слова в едином стремлении открыть своё сердце, узнать, когда мы увидимся вновь. Мудрое женское сердце не оставило Эмму в столь критическую для нас минуту, чтобы провести общественное мнение вокруг пальца, она начала изредка смеяться самым невинным образом.

– Прекрати! Ты выдашь нас, – через пару кругов взмолилось благоразумие.

Я совладал с собой, и мы условились на том, что мне следует дожидаться звонка.

После вальса я проводил Эмму и вернулся к хозяйке дома для того, чтобы продолжить мало интересующую меня беседу. Моё абсолютное спокойствие, имя, связанное с танцевальным миром, а также непринуждённость Эммы лишили общество каких бы то ни было подозрений. Гости были попросту не в состоянии решить, отчего наш танец так гипнотически на них подействовал, а потому не стали уделять раздумьям много времени.

– Вероятно всё дело в мелодии, – простодушно пожимая плечами, объяснил я хозяйке.

Отдохнув пару танцев, я продолжил приглашать разных дам, стараясь выбирать простые не одухотворённые мелодии. Несмотря на то, что казалось инцидент не был замечен, в тот вечер я больше не подходил к Эмме; примерно через час её увезли. Кинжалом пронзила сердце невыносимая потеря, исчезло волнующее ощущение близости объекта обожания, прекратился неподражаемый смех неподалёку. В душе я невольно сравнивал наш первый бал и этот приём, тогда мы пришли и ушли вместе, сейчас кто-то привёз и своевольно увёз Эмму, тогда она почти не отходила от меня, волнительно держала под руку, сейчас избегала, тогда мы весь вечер развлекались и шутили, сейчас едва ли поговорили больше пяти минут. Мучительно было осознавать результат разлуки, тяжёлыми стальными когтями сердце царапало меня изнутри. Хотелось перегрызть горло несносной хозяйке дома, продолжавшей беспечно болтать со мной, разом задушить все условности и броситься вслед за Эммой.

– "Ты знаешь её адрес", – шептало безумие, – "чего же ты ждёшь? Почему стоишь истуканом? Неужели ты такой жалкий трус? Беги! Ворвись! Укради!"

– "Нет", – отвечало благоразумие, – "спешка нужна только при ловле блох".

Ещё около часа я продолжал рассеянно любезничать с Мари перед тем как сбежать, в то время как мои мысли под руководством генерала Расчёта начали выстраиваться военным порядком. Ослеплённому мне казалось, что существует лишь один способ отнять Эмму – расстроить дела моего врага, её мужа.

XV

Следующие несколько месяцев заготовленные планы скрупулёзно претворялись в жизнь, я неистово растрачивал свою энергию и капитал на осуществление задуманного. Достаточно масштабное дело моего оппонента не было защищено крылом силовых и прочих структур, кроме основателя и ещё нескольких незначительных инвесторов никто не терял деньги, а потому мне практически ничто не угрожало. Словно рыба в воде ориентировался я на чужом поле деятельности, строя различные козни и препоны. Я задирал цены поставщиков, скупая у них огромное количество материалов, а затем со значительным дисконтом продавал эти материалы конкурентам ненавистной мне фирмы. Я развернулся на рынке мебельных тендеров и незаконно переводил крупные заказы в нужные руки. Наконец, для оценки экономического эффекта проводимых действий в стан врага был заслан шпион.

Однако эта борьба не приносила мне должного удовлетворения и постепенно начинала претить мне. Мы редко виделись с Эммой, примерно раз в две-три недели, и от меня не ускользало то, что порой её глаза таили в себе оттенки некоторого беспокойства.

"Неужели я всех нас загоняю в угол?", – всё чаще задавался я вопросом. – "Разве может путь к мечте быть столь жестоким и гадким?"

Мои нервы всё больше расшатывались – такова была цена нечестивых дел. Сразу несколько человек начали шантажировать меня из-за истории с тендерами. Чтобы поддерживать здоровье на должном уровне пришлось заняться спортом и ещё лучше продумывать каждый шаг на моей кривой дорожке.

Наконец, доведённый до отчаяния последней встречей с Эммой – она была сама не своя – я решил, что пора завязывать с грязными делами и во всём ей признаться. Насколько же идиотской затей оказалось всё это!? После ужасного признания, пожалуй, будут потерян последний шанс быть рядом с любимой. Хотелось на стены лезть от неумолимой горечи предстоящей потери, я проклинал себя и идиотского соперника, свою глупость и ненавистный город. Есть ли избавление всему этому?

Через несколько часов я почувствовал неодолимую странную слабость во всём теле, это чувство было настолько необычно, что пришлось невольно насторожиться. "Не отравился ли я?", – пронеслось в голове, и я с трудом поднялся, чтобы выпить воды. Становилось всё хуже, и из последних сил я перебрался на кровать.

"Меня отравили, и вода в графине отравлена", – решил я, теряя сознание.

Следующие несколько дней были, пожалуй, худшими в моей жизни. Яд не убил меня, он истязателем мучал и изматывал. Я был прикован к кровати и словно связанный пленник не мог пошевелиться; моё сознание беспрестанно то и дело приводили в чувство и так резко, словно кто-то давал мне пощёчину. Я не боялся смерти, все эти дни она была моей единственной сиделкой, но мне ужасно хотелось хотя бы ещё раз увидеть Эмму. Впрочем, мысль о том, что она увидит меня в состоянии абсолютного бессилия, была невыносима, разве могло быть что-то ужасней этого?

Час за часом яд по капле высасывал из меня жизнь, его неумолимая упорная работа напоминала мои собственные недавние действия за спиной мужа Эммы. Впрочем, если последний не был лишён возможности действовать, то я мог разве что шевелить глазами. О, это было идеальное орудие мести, оно обездвижило и заперло меня в клетку с собственными мыслями сожаления, которые в одночасье восстали, надев мантию судьи; оно оставило мне слух, заставляя не слышать рядом голоса Эммы и улавливать неумолимый бег времени в тиканье часов; оно не забрало зрение и безжалостно говорило: "смотри! В конце концов ты остался один".

На протяжении этих дней мириады мыслей посещали меня, но лейтмотивом была одна. Мне казалось, что правомерный результат, к которому я пришёл, и есть справедливая цена за выбор пути не сердцем, а рассудком.

На пятый день моего свержения с пьедестала нормальной жизни, дверь в номер с силой распахнулась.

– "Неужели они наконец решили проигнорировать мой do not disturb?" – подумал я.

Ещё до того, как Эмма вбежала в комнату, я с радостью и волнением узнал её быстрые лёгкие шаги, которые глашатаем выдавал нетерпеливый цокот каблучков.

– Джозеф! – воскликнула она.

Выглядел я не так ужасно, как мне казалось, все физиологические процессы в организме сильно затормозись; сердце, казалось, стучало не чаще чем у крокодила, занырнувшего на дно реки, вероятно в состав яда входил какой-нибудь sedatif [фр. – седативное ср-во].

– Он всё рассказал мне, Джозеф! – на ходу заявила Эмма. – Боже мой! Что ты наделал?.. – Она присела рядом и взяла меня за руку. – Глупый, глупый, Джозеф! Что же ты наделал? – убивалась скорбь.

Я внимательно, не отрывая взгляда, смотрел на Эмму. Второй раз в жизни я видел её убитую горем, ресницы прекрасных глаз всё ещё блестели недавними слезами. Красота моей гостьи обрела какой-то особый ореол, она была подсвечена нимбом, слетевшим с неба. В Эмме чувствовалось столько трагичной борьбы, самоотверженности, решимости, что всё это не могло не завораживать. Невозможно было не залюбоваться ей в такую минуту, пусть эта минута отнюдь и не сверкала блеском счастья. Но каково же мне было лежать в кожаном мешке, когда душа изо всех сил стремилась вырваться, когда желание броситься навстречу Эмме, утешить её сжигало сердце?

– Как видишь, – одновременно вырвались из глубоких озёр глаз две горячие капли, – я не привела врача. Это бессмысленно, Джозеф… новый яд… никто не знает.

Эмма разрыдалась, а я изо всех сил тщетно пытался пожать её руку.

Через несколько минут она оправилась, отёрла слезы и снова взяла меня за руку.

– Я ушла от него, Джозеф! – радостно заявила Эмма, – теперь я твоя, а ты мой!

На мгновение я каким-то чудом совладал с путами паралича. Мои пальцы неистово схватили любимую руку, губы c восхищением и гордостью произнесли заветное имя. Вспышка света необычайной силы взорвалась в моём мозгу, и её отголоски эхом пронеслись по всему телу, я забылся.

Мне приснился удивительный своей реалистичностью сон.

Маленькая девочка очень похожая на Эмму, смеясь, бежала впереди. Она стремилась навстречу океану, неторопливо катившему свои волны. Мы с Эммой неторопливо брели за ней следом, полной грудью вдыхая приятный солёный воздух.

– Знаешь, – обратился я к спутнице, – как для того, чтобы построить плотину нужно затопить прилегающие земли, так, может быть, и нам было необходимо время не только для того, чтобы отыскать друг друга, но и для того, чтобы преодолеть условности?

– Условности – неотъемлемая часть жизни, – философски заметила Эмма, вздыхая, – я и сама думала над этим. Условности останавливают только глупца. Один ты виноват в том, что всё вышло так как вышло. Через несколько лет после нашей разлуки мне показалось, что на самом деле я была готова никуда не уезжать и остаться тогда с тобой, но ты не умел позвать.

Горькая боль мышьяком отравила моё сердце, я почувствовал всю тяжёлую правдивость этих слов.

– Когда же ты приехал, – продолжила через мгновение Эмма, – я не только сразу узнала тебя, но и обрадовалась огню, пылавшему в твоих глазах. Казалось, годы лишь сблизили наши души. Меня очень тронуло то, как сильно выросли в тебе чувства, поразило то, как неумолчно вторило твоему рвущемуся ко мне сердцу моё сердце. Пусть годы и изменили тебя, ты больше не был шатким танцором…

– Так вот значит, как ты называла меня за глаза!? – рассмеялся я, заключая спутницу в плен объятий.

– Ты вернулся уверенным в себе человеком, твёрдо стоявшим на ногах, – улыбнувшись моим порывам, заглядывая ко мне в душу, невозмутимо продолжала Эмма, – но взгляд твой был каким-то замыленным, ты словно не видел меня. – Я задумался. – Словно одна борьба существовала для тебя, борьба ради борьбы, – снова вздохнула Эмма. – Если порой женщину и сравнивают с львицей, то явно не в том, что, когда в прайд кошки врывается соперник её возлюбленного, прогоняет его, пожирает её детей, она с готовностью принимает захватчика. Неужели ты думал, что можно спалить мой дом, убить его хозяина, разломать всю мою жизнь и тем самым сделать меня счастливой? Природа руководит львицей, женщиной руководит любовь. Почему ты попросту не попросил моей руки? Условности, говоришь ты. Бесчувственный! Ты совсем не умеешь обращаться с женщиной!

– Где-то я уже это слышал, – рассмеялся я.

– Потому что это правда! – птицей вырвалась Эмма и побежала вслед за маленькой девочкой.

На самом деле мудрые слова Эммы глубоко тронули мою душу, но мне не хотелось обдумывать их сейчас, как не хотелось упускать ни одного момента в обществе бесподобной любимой женщины, моей поэмы. Я бросился догонять её.

7817

Content

Мир Андрей Поэма