Ашира Хаан

Неверный муж моей подруги

Пролог

— Он мне изменил, — сказала она спокойно и так между делом, что я не сразу осознала смысл слов.

Только что она щурилась на блики солнца на воде, всплескивала руками, следя за дочерью-разбойницей, которая отнимала у какого-то несчастного мальчишки надувной круг, обмахивалась ладонью, жалуясь на жару.

Вздыхала:

— Даже вечером никакой прохлады! Духота!

И так же деловито, глядя в сторону, продолжила:

— Они вместе работают. Не знаю, подчиненная или клиентка, но в командировке были вместе. Никогда не думала, что такое случится со мной.

Я все еще тормозила с реакцией.

Невозможно среди всей этой суеты с поиском в недрах сумки темных очков и бутылки воды, с болтовней о работе и кулинарных рецептах сразу уловить страшный смысл, спрятанный за ее спокойным тоном.

Полина — одна из моих немногочисленных подруг. Я не люблю окружать себя толпой людей, лишь бы было шумно. Каждый человек в моем кругу — тщательно отобран, проверен временем и обычно — редкий бриллиант.

Полина очень умная и тонко чувствующая, но закрытая, даже строгая.

Рожденная в семье университетских преподавателей — ее дед в советские времена даже был ректором одного из институтов. Потомственная интеллигенция, коренные москвичи.

Рядом с ней я всегда ощущала себя немного неуклюжей, не очень умной и слишком громкой. Она была настоящей ледяной королевой. Из тех женщин, первое чувство при виде которых — восхищение. Я гордилась тем, что она тоже выбрала меня в друзья.

Наверное, она иначе и не могла рассказывать о самых страшных ударах судьбы — только вот так, почти без эмоций.

Держа лицо.

А ведь у них с мужем была такая красивая история!

Каждый, кто видел ее рядом с высоким импозантным Германом, которому безумно шли строгие костюмы и дорогие часы, сразу признавал, что они идеальная пара. Оба умные, красивые, статные — и будто немного не из нашего века, настолько подчеркнуто уважительно обращаются друг к другу.

Но безумия любви это не отменяло. В начале их истории были цветы охапками, бесконечные беседы о книгах, спектаклях, музыке, обожание, восхищение, предложение через неделю, свадьба в Грибоедовском загсе и, как высшая степень их любви — рождение красавицы-дочки с золотыми локонами и голубыми глазми, подарочной девочки-вундеркинда.

И после этого всего — измена?

Невозможно.

Истерики, чтение переписок, контроль, вранье — вся эта бытовая грязь?

Нет, вообще не про них.

Потому так дико было слышать рассказ Полины здесь, у лесного пруда, куда мы выбрались жарким московским летом выгулять детей у воды.

Дико — вот то самое слово.

Подобная пошлость просто не могла случиться в их идеальной семье, где оба даже спустя десять лет брака обожали друг друга.

Так и хочется спросить — ты не ошиблась, Поль?

Гер ведь не мог…

Но я точно знаю, что мог.

— Знаешь, кто она? — спрашиваю я с замирающим сердцем.

— Нет, видела только профиль ВКонтакте, но он закрытый. На аватарке котенок, имя выдуманное. Я все перерыла, но больше никаких зацепок.

И я осторожно выдыхаю.

С облегчением. И виной.

Потому что та, с кем он ей изменяет — я.

Сейчас. Ну здравствуй, Лана

Я не знаю, что говорить.

Я бы не знала, что говорить, даже если бы это было не про меня.

Я просто слушаю Полину, пока она рассказывает, как проснулась ночью от сообщения на телефоне Германа. Он, как обычно, работал допоздна в своем кабинете.

В темноте спальни экран обжег глаза светом, она потянулась за телефоном, чтобы выключить его — и увидела всего одну фразу. Совершенно невинную фразу, но она перевернула все внутри нее.

Она поняла сразу.

Вот просто сразу, всем сердцем.

Я молчу, пока она говорит. Молчу, обдираю травинку губами, и горький сок растекается по языку. Внутри сосущая пустота, тоннель, ведущий в черноту космоса, в котором воет ветер.

Вина. Стыд. Страх.

Облегчение.

Легкие жжет, будто я бежала изо всех сил, а теперь все — дистанция кончилась, и я сижу на траве, дышу сквозь боль и чувствую дрожь во всем теле.

Она узнала.

И еще внутри ощущение беды. Которая уже случилась.

Кончился наш медовый месяц.

Наш бедовый месяц.

Полгода пряток, сопротивления чувствам, стертых номеров, стертых слизистых, срывов, когда мы не выдерживали и, наплевав на все клятвы, снова неслись навстречу друг другу.

Ожидания.

Ожидания беды.

Телефон звякает уведомлением. Я поспешно подхватываю его — на экране реклама, но я все равно открываю мессенджер и пишу Герману:

«Встретимся в офисе?»

Никакой конкретики, ничего личного.

Привычка.

Ни мой, ни его телефон не мониторят… не мониторили до сих пор.

Но мы привыкли общаться максимально нейтрально, просто на всякий случай. Никаких «спасибо за прекрасную ночь», никаких «а твоя жена не догадывается, хахаха, как и мой муж», ни в коем случае. Под запретом даже «доброе утро».

Не помогло.

«Извини, сегодня никак, дома что-то случилось, Полина просила приехать пораньше».

Я хмурюсь.

— Что там? — спрашивает она.

— Да у мамы опять какие-то опять проблемы, просит заехать, — привычно вру я.

— Давай я твоих мальчишек домой закину, — предлагает Полина. — Я все равно уже собиралась сворачиваться. Хочу поговорить сегодня с Германом. Как думаешь, я заслужила правду?

— Конечно, — киваю я, и внутри взвывает что-то страшное. Наверное, совесть. — Да, спасибо, закинь. Муж уже дома, он встретит.

«Вот об этом я и хотела поговорить», — пишу по дороге к стоянке.

Утрамбовываю Макара и Никиту на заднее сиденье вместе с их надувными кругами, подстилками и зонтиком от солнца, киваю Полининой дочке, разворачиваюсь и иду к дороге, сжимая в руке вибрирующий телефон.

— Что случилось? — спрашивает Герман, не тратя времени на приветствия.

Я машу подъезжающему такси и сажусь в салон, отряхивая песок с босоножек.

— Она все узнала.

В трубке молчание.

В молчании — пустота.

Мне кажется, там, на другом конце натянутой между нами нити из телефонных волн и ожидания, распахивается та самая черная дыра и в ней начинает гудеть вакуум космоса.

Таксист ловит мой взгляд в зеркале заднего вида и тут же отводит глаза.

— Гер…

— Насколько — все?

Голос напряжен и холоден.

Я зажмуриваю глаза, внутри все сжимается от чувства вины.

Потому что я — виновата.

Виновата только я.

— Что у тебя есть любовница.

— И что это ты?

— Нет, про меня не знает.

— Хорошо, приезжай в офис.

Таксист снова бросает на меня быстрый взгляд. Он сделал музыку потише, не пытается ни с кем переписываться, не рассматривает со скуки окружающие машины на светофоре. Все его внимание — на наш разговор. Кажется, у него даже уши слегка развернулись назад.

За окном машины несется летний вечер. Бесконечно долгий оранжевый закат, отражающийся в голубоватых окнах небоскребов. Зажигаются вывески баров, за высокими окнами ресторанов расставляют тарелки официанты в белых рубашках. Город готовится к пятничному вечеру. Загулу, отрыву, празднику конца недели.

Но в офисном центре — пусто. Большая часть окон не горит, закрыты магазинчики и кафе на первом этаже, шаги эхом отдаются в безлюдных коридорах, и лязг лифта, который не слышно днем, разносится на весь этаж, как в фильме ужасов.

Герман встречает меня в дверях своего кабинета. Яркий свет за его спиной очерчивает только темный силуэт высокого статного мужчины в костюме, стоящего, сложив руки на груди.

Я не вижу его глаз, но иду навстречу, потому что больше идти мне некуда.

Не знаю, чем закончится наш разговор.

Не знаю, чем закончится их с Полиной разговор.

Но больше ничего не будет как прежде — это я знаю точно.

— Ну здравствуй, Лана, — говорит Герман.

Я хочу его поцеловать, но он отстраняется и отходит в сторону, пропуская меня в кабинет.

Сейчас. Я знала, что так будет

За окнами офиса сгущается вечерний полумрак, чуть подсвеченный инфернальными отблесками заката в окнах соседнего небоскреба. А здесь горит всего одна настольная лампа, и тени от нее искажают лицо Германа. Я смотрю на него и никак не могу понять, что оно выражает.

Боль? Равнодушие? Злость? Отвращение? Страх?

Все то смятение чувств, что сейчас бушует внутри меня, я приписываю ему. И в зависимости от того, волна с каким именем накатывает — то и вижу.

Герман стоит передо мной — холодный и строгий, очень чужой. Как в те дни, когда все только начиналось, и я не знала, о чем с ним говорить, задавая неловкие вопросы и получая в ответ равнодушные взгляды.

Я подхожу к нему близко-близко, поднимаюсь на цыпочки, втягиваю носом знакомый запах — и пропадаю.

Говорят, любовь можно отличить от простого интереса, сексуального влечения, дружбы, всего остального, что не она, всего по одному признаку. Если ты нюхаешь вот это местечко на виске, и оно пахнет для тебя домом — это любовь.

Герман упакован в деловой костюм с голубоватым отливом, его офис весь — холод, сталь и белый свет ламп, его рубашка застегнута на все пуговицы, его серый галстук выглядит так безупречно, словно отлит из серебра, но когда я чувствую этот запах у его виска — терпкий и теплый, я словно из заснеженного полярного ада попадаю в натопленную избушку. Меня там ждут — горит живой огонь в печи, пахнет едой и чаем на травах, а на единственной кровати ворох теплых меховых одеял.

Мы с Германом смотрим друг на друга, и в его темных, почти черных глазах я вижу то, чего мне сейчас не хватает — тепло. Любовь. Он словно прячет себя настоящего за этим обликом безупречного бизнесмена. Но оттуда, изнутри его ледяного скафандра, выглядывает он настоящий. Надо только поглубже заглянуть ему в глаза. Однажды я так и сделала.

Нам надо так много сказать.

Мне — ему.

Ему — мне.

Тревога в груди бьется в такт сердцу, в тени которого она пряталась столько месяцев.

Но этот день должен был настать.

— Я знала, что так будет, — говорю тихо, обращаясь к этому живому Герману внутри строгого бизнесмена, стараясь не думать о том, что он пока меня даже не обнял. — Я ждала этого момента. Все время ждала.

— Тиш-ш-ше… — говорит он, и я понимаю, что мои горячие слезы все-таки прорвались через все заслоны и текут по лицу. Стискиваю веки, закрываю глаза ладонями. Судорожно вдыхаю, чтобы не разрыдаться.

Мне сейчас даже некого винить.

Кроме себя.

Герман осторожно отнимает мои руки от лица, берет их в свои и склоняется, целуя пальцы.

По одному поцелую на костяшку и последний — в ладонь.

За окнами разворачивается во всю ночную ширь душное московское лето, плавит асфальт жара, не выпускающая город из своих объятий даже после захода солнца. А здесь, в кабинете Германа, на полную мощность включен ледяной кондиционер — как он любит. Чтобы сотрудники ходили с длинным рукавом, а сотрудницы в колготках.

Но я-то в летнем платье, и по моей голой коже разбегаются мурашки от холода. Хочется прижаться к единственному живому существу в этом офисе.

Согреться.

— Скажешь, что все будет хорошо? — то ли прошу, то ли спрашиваю.

— Не скажу. Я тебе никогда не вру.

Мы так и стоим посреди его кабинета, словно считаем себя недостойными даже присесть на диван, который за последние несколько месяцев видел столько всего, что хватило бы на целую коллекцию фильмов для взрослых.

И кресло видело. И стол.

И даже этот дорогой дизайнерский ковер на полу, имитирующий густую траву. Однажды на него даже капала с ладоней кровь — то был один из самых счастливых дней в моей жизни.

Мне кажется, что моя жизнь и началась-то только тогда, в те снежные дни, когда я даже не замечала, что на улице минус десять, потому что моя кожа постоянно пылала от мыслей о нем.

Мы так и стоим. Дыхание Германа, его сухие губы касаются моего запястья с татуировкой — затейливая вязь складывается в одно слово: «Nevermore».

Больше никогда.

То, что сказал он мне полгода назад зимним вечером в этом кабинете.

И ошибся.

Он думает о том же самом, потому что его пальцы продолжают ласкать это место, даже после того, как покинули губы.

Нам надо о многом поговорить.

О том, что знает и не знает Полина.

О том, что он скажет ей сегодня вечером.

О том, что нам делать дальше.

И делать ли.

Или судьба дала нам отчетливый и недвусмысленный знак?

Знак «стоп».

Но почему-то не получается говорить.

Получается только стоять здесь в полутьме, едва касаясь друг друга и читая мысли.

Потому что я снова озвучиваю то, что думает и он:

— Могло ли выйти как-то иначе?

— Ты ведь сама меня ей подарила.

Это правда.

Больше десяти лет назад я подарила Полине мужа.

Давно. А Герман - это настоящее имя?

Все началось больше десяти лет назад одной очень теплой весной. Помню — уже в апреле полностью растаял снег, и можно было бегать по сухому асфальту в босоножках с тоненькими ремешками и не надевать куртку.

Я тогда работала журналисткой — писала на фрилансе статьи сразу в несколько газет и журналов, носила короткие клетчатые юбки, белые рубашки, расстегнутые до самого неприличия и разноцветные косички в коротких блондинистых волосах.

Жизнь для меня была непрерывным флиртом со всем миром сразу.

И мир отвечал мне взаимностью.

Автобусы подходили вовремя, дождь кончался, когда я выходила на улицу, новые сорта мороженого всегда были вкусными.

Меня обожали как престарелые ловеласы, заведующие молодежными отделами в газетах тех времен, так и бизнесвумен новой эры, твердой рукой выводившие на большую воду могучие лайнеры холдингов глянцевой прессы. И те, и другие охотно заказывали у меня статьи и делились приглашениями на лучшие мероприятия.

Я носилась с утра до вечера по пресс-конференциям, интервью и презентациям, успевая перекусывать только подаваемыми там тарталетками с икрой и дорогим шампанским.

Это было лучшее время моей жизни, и я была уверена, что так будет всегда. Впрочем, в двадцать три года всегда немножко переоцениваешь свою удачу.

С Германом мы познакомились в «Фейсбуке», и поначалу я даже не запомнила его имени, только черно-белую аватарку, в которую особенно не вглядывалась. Ее владелец пару раз пересекся со мной в сообществах о кино, потом мы поспорили о том, можно ли считать постановки «Сатирикона» настоящим театром, а потом он куда-то надолго пропал, и я о нем забыла.

Как-то раз я снова нещадно флудила в том же сообществе, жалуясь на то, что сегодня пятница, а у меня никаких планов на вечер. Всю неделю мечтала тупо выспаться, а когда получила такую возможность — чувствую себя одинокой. Все сочувствовали, но приглашать никуда не рвались. От этого было еще обиднее.

И вдруг в личку прилетело:

«У меня есть два билета на премьеру в Ленком сегодня вечером и нет спутницы. Не возражаете, если я приглашу составить компанию?»

«Приличные девушки в театр на первом свидании не ходят!» — привычно начала вертеть хвостом я.

«Тогда предлагаю первое свидание устроить на пару часов раньше. Выпить кофе, посмотреть друг на друга, а потом я повторю приглашение».

Времена, когда в театр надевали все лучшее сразу, давно прошли, поэтому я не стала заморачиваться и пришла в обычном летнем платье. Зато мой сетевой знакомый, ожидавший меня под памятником Пушкину с букетиком незабудок в руках, был в строгом деловом костюме, чем смутил меня чрезвычайно. Надо было, наверное, туфли надеть вместо белых кед…

— Здравствуйте, Светлана. Я Герман.

— Лучше Лана, — предложила я. — А Герман — это настоящее имя?

Почему-то я была уверена, что это выдуманный ник.

Кто-то называет так детей в наше время?

— Вполне, — сухо ответил он.

И вот эта возникшая с самого начала неловкость не проходила все время нашего общения.

Мы сидели в маленькой кофейне на бульваре, я задумчиво мешала ложечкой несладкий капучино, изо всех сил избегая смотреть Герману в глаза и пыталась вспомнить, куда делась моя легкость и общительность.

Я попробовала начать с начала:

— А кем ты работаешь? Ой, ты ведь не против перейти на ты?

— Конечно, нет. Если у нас свидание, это было бы уместно.

— А ты не хотел, чтобы это было свидание? — до меня дошло, что я сама форсировала события. — Ой, извини! Я не подумала, что это просто приглашение!

— Я очень рад, что это свидание, — голос немного смягчился. — А работаю я банкиром.

— О, а в каком банке? Открою там счет и у меня будет личный менеджер!

Герман вежливо улыбнулся, но эта улыбка не коснулась глаз, и я почувствовала себя еще более скованно.

— Это маленький банк, который занимается инвестициями в малый бизнес и не работает с физическими лицами.

— Звучит скучновато, — вздохнула я.

— Что ж, здесь мы с тобой не сойдемся, Лана. Мне кажется, это очень интересно.

Я уже жалела, что согласилась на это свидание. Но по дороге я успела погуглить и обнаружила, что это самая звездная премьера сезона. Билеты на нее были раскуплены в первые полчаса. Грех пропускать такое событие только потому, что кавалер мне кажется скучноватым.

— Ну что, мы идем на второе свидание — в театр? Я уже достаточно благонадежен для тебя? — спросил Герман, глядя на часы и вставая из-за стола.

Мне показалось, он был бы рад, если бы я передумала, но…

— Идем, конечно!

Давно. Слушай, а давай наоборот?

В холле театра столпилось столько народу, что Герману пришлось взять меня за руку, чтобы не потеряться. Ладонь у него была сухая и прохладная, держал он меня крепко — и ловко лавировал между людьми. Только я на всех натыкалась, но он вовремя меня спасал.

— Лана! И ты тут? — вдруг удивленно заявило очередное препятствие, и я затормозила.

— Полина! С ума сойти! — я ужасно ей обрадовалась.

С Полиной мы были знакомы уже пару лет — работали как-то в молодежной газете, деля одну ставку на двоих.

Она была старше, опыта у нее было больше, поэтому она быстро ушла в какой-то женский журнал начальником отдела — и общаться мы стали еще больше, потому что теперь еще и она подкидывала мне работу.

С самого начала я немножко робела рядом с ней, признавая ее ум, красоту и эрудицию. Но надеялась, что лет через пять наберусь от нее манер и лоска и стану такой же стильной изысканной дамой, как она в свои почти тридцать.

Я церемонно, как сумела, представила ее Герману, он пожал ее ладонь с легкой прохладцей.

— Ты одна? — поинтересовалась я.

— Представляешь — да, — проходя мимо зеркала, она машинально заглянула в него, поправила прическу и смущенно мне улыбнулась. — Так хотелось на этот спектакль, что я сделала себе подарок на день рождения.

— Поздравляю! А «Фейсбук», зараза, не сказал, что у тебя сегодня, — посетовала я.

— Да ерунда, Лан.

Она остановилась, чтобы купить программку. Герман вежливо, но неуклонно отвел ее руку с кошельком и купил ей тоже. Предложил и мне, но я с недоумением пожала плечами — зачем?

— Я их коллекционирую, — сказала Полина. — Всегда можно вспомнить, в каком году какой состав был, сравнить. Сначала вкладывала в дневник, где записывала впечатления, а теперь веду блог о театре.

— Да? Как интересно, — Герман пропустил меня вперед, а сам замешкался. — Можно ссылку?

Пока мы ждали звонка, они успели обсудить заявленный состав, поделиться впечатлениями о других спектаклях Ленкома, да и МХАТа. Они сыпали именами, которые мне ни о чем не говорили, перекидывались фразами, которые имели смысл только для посвященных и явно не испытывали той деревянной неловкости, что была у меня с Германом.

В антракте Герман взял на всех бутылку шампанского и бутерброды с осетриной и, устроившись у столика, мы продолжили разговор. Точнее — они продолжили. А я методично надиралась шампанским, отчаянно скучая. Время от времени Герман обращался и ко мне, задавая какие-то вопросы, на которые я даже могла ответить что-то внятное. Истинный джентльмен.

Правда, весь второй акт он оборачивался назад, где сидела Полина и обменивался с ней улыбками. И чуть не забыл, что я сидела рядом, когда после спектакля рванул к ней. Но быстро опомнился.

— Ну что, Полина, не жалеете, что проводите свой день рождения в обществе лучших актеров современности? Ну и нашем, разумеется, — с ней Герман на ты не переходил, но почему-то эта церемонность звучала теплее, чем наши с ним разговоры.

— О, это лучший день рождения за последние пять лет, — откликнулась Полина. — И во многом благодаря вам.

— Может быть, пройдемся еще по бульварам? Время детское, а погода просто замечательная, — предложил он, глядя куда-то между мной и Полиной.

Полина подняла брови, посмотрела на меня, на Германа, снова на меня и…

— Извините, мне нужно в уборную, — сбежала, чтобы не разбираться.

— Мне тоже, — хмыкнула я и последовала за ней.

В туалете состоялась классическая беседа двух подружек, претендующих на одного мужчину. Точнее — НЕ претендующих, потому что мы всячески расшаркивались друг перед другом, переуступая Германа.

— Не волнуйся, я сейчас вызову такси и уеду, — уверила мне Полина. — Не хотела портить тебе свидание, но что-то мы увлеклись. Давно ни с кем не было так интересно обсуждать театр. Повезло тебе.

Во мне было слишком много шампанского. Наверняка.

Ну, еще сыграло роль то, что меня не тянуло гулять в их компании, чувствуя себя пятым колесом в телеге, да еще и необразованным колесом.

Равно как и гулять с Германом, неловко обмениваясь скучными фактами биографии.

Поэтому я предложила:

— Слушай, а давай наоборот? Я сбегу, а ты пойдешь с ним гулять.

— Ну что ты! — замахала руками Полина. — У вас же свидание! Да он на такое и не согласится.

— А я спрашивать не буду, — отмахнулась я. — Пойдем гулять втроем, а потом я помашу ручкой и слиняю в метро.

— Я не могу, Лан. Это же твой мужчина.

— Можешь, Полина. Он тебе нравится.

— И что?

— А то, что у тебя сегодня день рождения. Считай, я его тебе дарю!

Я засмеялась, а Полина посмотрела на меня с таким возмущенным видом, что я окончательно уверилась в своем решении.

Все получилось ровно так, как я планировала. Стоило нам выбраться на бульвар, как они снова начали трещать о чем-то своем. Я уже даже не вслушивалась — просто ждала, когда мы дойдем до поворота на Петровку. Не пришлось даже разыгрывать неумелую сценку. Я просто посмотрела на телефон, сказала:

— Ой, у меня срочные дела. Простите, ребята!

Чмокнула в щечку оторопевшего Германа, который попытался поймать мою ладонь, но я ловко увернулась.

Обняла Полину, шепнула ей: «С днем рождения!» — и почти бегом пересекла дорогу, по которой тут же поехали машины.

Впрочем, я была уверена, что догонять меня никто не будет.

На следующий день Полина позвонила мне, чтобы повиниться — театральный вечер закончился весьма страстными поцелуями у ее дома.

— Прости, я чувствую себя так странно… У вас же было свидание, а я так себя повела!

— Глупости, Поль, — отмахнулась я. — Он мне все равно не понравился. И я его тебе уже подарила. Подарки не отбирают.

Она хмыкнула, помолчала и тихо произнесла:

— Знаешь, он сказал, что я по всем параметрам для него идеальная жена.

— Ого! Ого! Ого! — я запрыгала с телефоном по кухне. — Я настоящая сваха! Дарю мужей — дорого, надежно! Чур, я буду твоей свидетельницей на свадьбе!

— Да ну, брось, какая свадьба… — смущенно ответила она, но в голосе мне послышались мечтательные нотки.

Свадьба была через месяц.

Сейчас. Я не сплю с женатыми

Я хорошо помню то свидание. На первый взгляд тогдашний и нынешний Герман почти не отличаются — лишь время слегка забелило виски сединой и жестче стал прищур черных глаз.

Но для меня это разные люди.

— Когда я тебя впервые увидела, то подумала — какой шикарный! Вообще не похож на тех задротов, что обычно пишут мне в фейсбуке и зовут на свиданки формата «посидеть в машине».

— То есть, приглашение в театр тебя на эту мысль не навело? Только внешний вид?

В низком голосе Германа так глубоко скрыта ирония, что я не сразу научилась ее там находить. И только теперь вижу, что он почти всегда такой — ничего серьезного, и у всего двойное дно.

— Твой внешний вид затмевал все остальное. Я все время боялась ляпнуть что-то не так и постоянно ляпала.

— Когда я увидел тебя впервые, я подумал — слишком громкая девица. И развязная. По беседам в «Фейсбуке» ты казалась другой.

— Но после кафе ты все равно позвал меня в театр.

— Конечно. Кем бы я был, если бы сказал: «До свидания, вы мне не подходите».

— Полина тебе понравилась больше.

Мне не было обидно…

Почти.

Только чуть-чуть досады — ведь хотелось, чтобы в меня влюблялись все, все, все мужчины.

— Да. С ней было намного легче. С тобой вечно были какие-то неловкость и напряжение. Поэтому я не любил сталкиваться с тобой, когда вы с Полиной встречались.

— Я была той самой подругой, которую не любит муж, потому что она плохо влияет на жену?

— Почти. Ты никак не влияла. Полина очень сильный человек. Но без твоего присутствия было спокойнее. Ты меня раздражала.

Я едва заметно усмехаюсь. В полутьме Герман может и не видит выражение моего лица, но все же что-то улавливает. Проводит ладонями по голым плечам, склоняется, касаясь губами гладкой кожи. Его горячие губы обжигают, а его аромат — розмарина, мшистых камней на берегу северного моря и горьких воспоминаний — окутывает туманом, заставляя дрожать.

Но не от холода, царящего в этом темном кабинете.

От странного, уникального чувства, для которого в русском языке даже слова-то нет. Это смесь восхищения со страхом и удивлением — как такой потрясающий, чужой до чуждости, ослепительный человек согласен быть со мной? Радоваться моему присутствию. Прикасаться ко мне.

Любить меня.

Однажды бывший мой одноклассник после шатаний по университетам, где он менял химический факультет на физмат, а его — на аграрный институт, осевший наконец в семинарии, объяснял мне фразу из Библии: «Жена да убоится мужа своего».

— Это не про то, что он должен пугать жену, а она не поднимать на него глаз, чтобы не разозлить. Ты что! Это же полностью противоречит тому, что написано в той же фразе чуть раньше — что муж должен любить жену, как самого себя. Нет, здесь глагол «убоится» идет от греческого «phobitai», имеющего несколько оттенков смысла. Имеется в виду так называемый «священный ужас», благоговение. Это ближе к восторгу и восхищению, чем страху.

— Но ведь толкуют чаще всего…

— А ты не смотри, как другие толкуют. Им за себя самим отвечать. А тебе — за себя.

Вот что-то подобное я испытываю в присутствии Германа.

Благоговение.

И безмерное удивление, когда он соглашается снизойти до меня.

Но это лишь в первые секунды, когда он первый раз после разлуки прикасается губами ко мне. Поднимает голову, глядя с таким же удивленным восхищением, что я чувствую в себе, и я понимаю, что мои чувства отражаются в нем.

А потом первую дрожь смывает прибой более сильных чувств, и мы оба проваливаемся в пустоту, в глубокий транс, в другой мир.

Но сейчас падение прерывается негромким жужжанием.

Лежащий на столе телефон Германа, как всегда, поставленный на беззвучный режим, вибрирует, и на экране загорается вызов от контакта «Жена».

Мы замираем и смотрим на него. Корпус телефона бьется о твердое дерево стола, он проползает несколько миллиметров и наконец затихает. Но уже через несколько секунд начинает вибрировать снова.

Я помню, как это случилось в первый раз. Звонок Полины в тот момент, когда мы были вместе.

Мы остановились в безликом чистеньком отеле, который Герман снял на время командировки. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз и так же едва слышно вибрировал, и Герман, застегивая запонки на манжетах своей белой рубашки, попросил меня:

— Глянь, кто там?

Я перекатилась по кровати, где нежилась после горячего душа, подняла телефон и… замерла.

Мир стал вязким и густым как гудрон.

Я прижала руку к горлу и выдавила из себя:

— Жена. — Это слово растягивалось, как жевательная резинка, липло к зубам и никак не кончалось, звеня последним звуком где-то под потолком безликого номера.

Уши заложило, как в набирающем высоту самолете, и я сглотнула, чтобы услышать:

— Дай сюда.

— Кто же так именует в телефоне любимую женщину? — попыталась пошутить я, протягивая ему телефон. — Как в паспортном столе.

Воздуха не хватало, и я делала вдох после каждого слова.

Герман посмотрел на экран, а потом нажал кнопку отбоя.

Меня вдруг сорвало — я вскочила и начала судорожно одеваться.

Бюстгальтер, чулки, юбка, блузка, туфли, черт, куда мы трусики дели…

Нашла висящими на настольной лампе, засунула в сумку. Зачем-то достала оттуда помаду и принялась тщательно красить губы, словно важнее этого ничего на свете не было.

— Что ты делаешь? — удивленно спросил Герман. — Ты куда?

— Я не сплю с женатыми, — ответила я, закрывая помаду и несколько раз не попадая в нее колпачком.

— А я не изменяю. — Он отвернулся и потянулся за галстуком, валяющимся под кроватью. — Но мы оба здесь.

Больше с тех пор мы не обсуждали звонки Полины.

Только замирали и молчали, словно поставленные на паузу, пока телефон не прекращал звонить.

— Как же ты согласился, чтобы я была свидетельницей на свадьбе? — продолжаю с того места, где нас прервал звонок.

Герман делает шаг назад, к столу, присаживается на край и тянет меня к себе, утверждая между своих ног.

— На свадьбе, — говорит он, медленно окидывая меня темным взглядом, начиная с ровного края челки, заканчивая маленькой золотой подвеской в ложбинке груди — и возвращаясь обратно к шее. — На свадьбе ты бесила меня так, что я хотел тебя придушить.

Его ладонь ложится на мое беззащитное горло, и я откидываю голову, отдавая ему всю власть над собой. Герман чуть сжимает пальцы, его лицо искажается от ярости…

А потом он рывком роняет меня на себя и жадно целует, компенсируя недостаток кислорода воздухом из собственных легких.

Давно. Да хоть на всю жизнь

Свадьба Германа и Полины была самой красивой из тех, что я видела за всю свою жизнь.

Одно время я пробовала себя в жанре светской журналистики.

Оказалось — вообще не мое. Не испытывала я достаточно пиетета к знаменитостям, не пищала при взгляде на кумиров и регулярно забывала брать у них автографы.

Но какое-то время я потратила на светские рауты и была приглашена на несколько «звездных» свадеб.

Я была на свадьбе в настоящем замке, на круизном лайнере, на необитаемом острове.

Платья невестам шили стилисты с мировыми именами, гостями были все мало-мальски известные личности, угощения готовили повара с мишленовскими звездами.

Один раз молодоженов даже лично поздравлял президент.

Все эти свадьбы были дорогими, скандальными, роскошными, безвкусными, грандиозными — какими угодно, но не красивыми.

Что такое красивая свадьба, я поняла, побывав у Германа с Полиной.

У нее не было платья, расшитого стразами Сваровски, заказанного за три года на церемонии — только узкое шелковое, цвета топленого молока.

Не было лучшего стилиста Москвы — но светлые волосы, уложенные в стиле «ревущих двадцатых» выглядели так, что породили новую моду в определенных кругах.

Не было золоченой кареты и белых лошадей — зато старинный лимузин заменил их с лихвой.

Не было ни острова, ни замка, ни лайнера — только Грибоедовский загс и банкетный зал, украшенный белыми и темно-красными орхидеями.

И жених — в костюме того же цвета топленого молока, высокий темноглазый брюнет, элегантный до искр из глаз. Хотелось прикрыть глаза рукой — так они оба сияли, танцуя вальс на сверкающем старинном паркете и глядя только друг на друга.

В этот момент я единственный раз за весь день присела и сразу скинула узкие туфли. На правах свидетельницы я носилась с раннего утра, контролируя, чтобы успели парикмахер и визажист, вовремя привезли цветы, правильно расставили таблички на столах, играли ту самую музыку в нужные моменты, никто из водителей-официантов-музыкантов-фотографов не ушел в запой, не сбился, не запутался, чтобы гости не потерялись, шампанское не нагрелось, мороженое не растаяло, а жюльен не остыл.

И вот в тот момент, когда зазвучал вальс, я сочла свою миссию идеальной свидетельницы и хорошей подруги выполненной, от души плеснула себе мартини, уронила в него лимонную стружку и любовалась танцем Полины и Германа. Их любовь чувствовалась в каждом сдержанном жесте, в каждом взгляде из-под ресниц.

Тогда я, в свои двадцать четыре, в первый раз подумала, что тоже хочу белое платье, колечко на палец и вальс. Ну и, разумеется, такую любовь.

До конца вечера, когда коллеги Германа в дорогих костюмах и подруги Полины с ярко-накрашенными губами хорошенько разогрелись от алкоголя и плывущей между пирамидами из бокалов любовной дымки — и наконец перемешались, я оставаться не стала.

Подошла к Полине попрощаться, когда Герман отвлекся на поздравления пожилых родственников. За весь день мы с ним перемолвились едва ли десятком фраз. Он по-прежнему казался мне чужим человеком, в чьем присутствии я робела, поэтому я решила передать свои наилучшие пожелания через подругу и слинять без прощания.

— Спасибо тебе за такой «подарочек», — Полина обняла меня, и я удивилась, увидев, что ее глаза блестят от слез. — Гер — лучший мужчина в мире.

— Если невеста говорит на свадьбе что-то другое — дело плохо! — отшутилась я. — Но учти, после этого я избавлена от необходимости искать тебе другие подарки на праздники на следующие десять лет!

— Да хоть на всю жизнь! Все равно того стоит.

— Ты чего плачешь? — испугалась я, увидев, что стоящие в глазах слезы скатились по ее щекам, угрожая испортить свадебный макияж. — Поли-и-и-ина!

— Это гормоны, — отмахнулась она и, оглянувшись понизив голос, добавила: — Я беременна, Лан. Утром узнала. Гер еще не в курсе, будет ему вечером свадебный подарок с двумя полосочками.

— Ого! Уже! — я почувствовала, что скоро все неминуемо изменится, и мне стало немного жаль, что уходят беззаботные времена юности.

Полина была старше на пять лет, но ощущение «пора-пора!» вдруг захватило и меня тоже.

В тот момент и начала закручиваться та пружина, что так разрушительно выстрелила через десять лет, вновь безвозвратно изменив наши жизни.

Давно. Я не хотела этого!

Конечно, Герман настоял, чтобы Полина бросила работу.

Его скромный маленький банк оказался вовсе не таким уж маленьким — и стремительно рос, обзаводясь филиалами в разных городах и расширяя спектр услуг. Так что денег хватало, и Полине не было никакой необходимости вкалывать целый месяц за сумму, которую ее муж зарабатывал за час.

Казалось бы, мечта любой нормальной девушки: красавец-муж, желанная беременность, достаточно денег — и можно не вставать в семь утра, чтобы тащиться зимой по холоду и темноте на обрыдшую работу.

Полина была слишком умна, чтобы попасться в эту ловушку. Поэтому уволиться согласилась после долгих колебаний и только с условием, что Герман будет ежемесячно класть ей на личный счет сумму, равную средней зарплате на ее должности.

Герман ее удвоил и добровольно добавил обязательство помогать ее родителям.

Двое разумных людей всегда могут договориться, как утверждали классики.

После этой сделки мое уважение к Полине выросло до небес. Пожалуй, она единственная среди моих подруг, беззаботно отдававших доли добрачных квартир мужьям и рожавших третьих детей для «укрепления семьи» не смотрела на мир через розовые очки.

К сожалению, брать с нее пример не получалось. Затосковав по настоящей любви, я ввязалась в дикий, безумный роман со знаменитым рок-музыкантом.

Букеты роз, выброшенные в окно, осколки хрустальных бокалов под босыми ступнями, билборды на улицах с надписями «Мое сердце умирает без тебя», бегство среди ночи в наспех накинутом плаще, падение на колени перед машиной, кровавые потеки на белом кафеле гостиничной ванной — жизнь бурлила так, что иногда я опасалась свариться заживо в этом котле.

Я любила его так, что плакала ночи напролет, когда его не было рядом.

Он любил меня так, что сделал татуировку с моим именем на груди.

В общем, было как-то не до друзей с их спокойными мещанскими радостями.

У Полины тоже особо не было времени на чаепития с подругами — у новорожденной дочери обнаружились серьезные проблемы со здоровьем, и потребовались все связи и все деньги Германа, чтобы найти врачей, которые поставят правильный диагноз и подберут лечение.

Переписывались мы редко — очень уж у нас с были теперь разные проблемы. Но всегда находились где-то в поле зрения друг друга, и как-то так получилось, что именно к Полине я поехала в тот день, когда узнала, что мой рок-музыкант женат.

Я задыхалась от боли в груди, останавливалась в переходах метро, прислоняясь к стенке, чтобы рассеялась черная пелена перед глазами. Я отворачивалась от любопытных глаз к черному тоннелю, бежавшему за дверями с надписями «Не прислоняться», чтобы никто не мог видеть мое опухшее лицо и красный нос. Я выходила на промежуточных станциях на улицу, чтобы отдышаться и выкурить сигарету.

Равнодушная Москва дышала мне в лицо выхлопными газами гигантской пробки, в которой в тот вечер застрял город. Равнодушные буквы на экране телефона складывались в слова, которые протыкали сердце насквозь. Равнодушное небо сыпало холодным дождем в запрокинутое лицо.

Мой крик о помощи в «Фейсбуке» собрал горстку комментариев: «И слава богу, что все кончилось», «Ты что — не проверила его паспорт?», «Надо было пробить его в сети, не может быть, чтобы ты не догадывалась», «Так тебе и надо, шлюхе!»

Полина сразу написала в личку:

— Приезжай, у меня есть три бутылки брюта и хороший сыр.

— А как же дочка? — спросила я. — Режим вам не нарушу?

— С Марусей пока Гер побудет. Посидят в спальне тихо, как мышки. А мы обсудим твою беду — вдруг не все так плохо.

Сыр остался невостребованным.

В сдавленное спазмом горло протискивался только сигаретный дым и алкоголь.

На просторной кухне шумела вытяжка, работавшая и как вентиляция, и как шумовая завеса, чтобы до спальни не доносились мои рыдания.

Полина гладила меня по голове, а я первые полчаса просто плакала, захлебывалась своим горем, снова плакала и не находила ни единого повода жить дальше.

— Ты понимаешь, он даже не чувствовал себя виноватым! «Я люблю жену и разводиться не собираюсь, но ты просто огонь, как я мог устоять?» Представляешь? Представляешь?

— Представляю, — кивала Полина, подливая шампанского. — Хочешь ягод? Клубники или голубики?

— Не хочу… — я закуривала следующую сигарету, сморкалась в бумажную салфетку и продолжала изливать ей свою боль. — Меня чуть не вывернуло наизнанку, когда я узнала. За кого он вообще меня держит? Да я… Да для меня со школы чужие парни были существами бесполыми совершенно! Просто не воспринимала их как потенциальных любовников! Даже потом, когда они уже расходились со своими девушками, я по привычке не могла переключиться!

— Лана… Бедный мой котик, — она гладила меня по руке. — Представляю, как тебе больно.

— Я не хотела этого! — орала я, осекалась и прикуривала следующую сигарету от предыдущей. — Мне не нужна вся эта грязь!

Я не могла остановиться и перестать жаловаться на одно и то же, одними и теми же словами, словно заезженная пластинка, которую некому переставить. Полина терпеливо слушала, не останавливая меня, лишь подливала шампанское в бокал.

Когда она вскинула голову и посмотрела мне за спину, я дернулась и осеклась.

Обернулась.

— Я на минутку, — сказал Герман. — Маруська есть захотела. Возьму пюре и уйду, — почему-то шепотом объяснил он. — Не обращайте на меня внимания.

Я впервые видела его без костюма, в домашних штанах, футболке и босиком. Тень отросшей к вечеру щетины очерчивала его твердый подбородок и строгую линию губ.

Так вот ты какой, Герман Панфилов, банкир и театрал, когда не закован в свою броню от «Бриони». Такой же обычный мужик, как и все остальные.

Разумеется, я молчала все то время, пока он копался в холодильнике и разогревал в микроволновке пюре с запахом детсадовской еды. Только курила, опустив глаза в стол, прикрыв лицо волосами, потому что мне снова было неловко в его присутствии, особенно из-за того, как я выглядела.

— Искупаешь Маруську? — спросила Полина. — Не хочу на нее перегаром дышать.

— Конечно. И уложу, — кивнул Герман. — Развлекайтесь и не стесняйтесь, у нас там мультики на полную громкость, почти ничего не слышно.

«Почти».

Я скорчила рожу, затягиваясь сигаретой и бросила ему вслед мрачный взгляд, невольно отметив, какая у него, оказывается, крепкая подтянутая задница. А в костюме под пиджаком незаметно было.

Тьфу ты!

Никогда не понимала, в чем прикол западать на мужские жопы. Спереди они гораздо интереснее. Но, видимо, когда мужик в одежде, это единственный выделяющийся параметр, который можно оценить.

Но тут организм меня удивил. Я тут вообще-то с ума схожу от боли, с чего вдруг новый интерес прорезался? Или это я оцениваю, насколько качественного самца сосватала подруге?

Вдруг это моя настоящее призвание? Тем более, что за время безумного романа я продолбала все дедлайны и хрен кто теперь мне подкинет работу.

— Не жалеешь, что отдала его мне? — спросила Полина, дождавшись, пока хлопнет дверь спальни.

— Ну что ты! — я даже засмеялась от такого абсурного предположения. — Видно же, что вы идеально подходите друг другу. А мне нужен кто-то совсем другой — такой же сумасшедший, как я… — вздохнула и тут же уточнила: — Только на этот раз без жены!

Давно. Хочу за него замуж

После того «рыдательного» вечера, мы с Полиной встречались все реже.

С одной стороны, у нас уже не было удобного повода в виде общей работы.

С другой…

Дела Германа очень быстро шли в гору, и я сначала в шутку, а потом уже почти всерьез говорила, что у меня есть подруга, которая замужем за олигархом.

У меня же было ровно наоборот: журналистика — это связи, а почти все связи порвались, пока я сходила с ума по своему рок-музыканту.

Приходилось писать какую-то ерунду в скучные профильные журналы про торговое оборудование и металлопрокат. Платили за них копейки, и мне все чаще приходилось выбирать между ужином с друзьями и продуктами на неделю.

Приходить в гости к Полине с самыми дешевыми пряниками к чаю было ужасно стыдно. Признаваться в том, что нет денег — еще хуже.

Гордая нищета — это было про меня.

Поэтому встречались мы с ней редко, чаще всего в парке, где она гуляла с дочкой.

Но и без отягчающих обстоятельств наша дружба истончалась и таяла. Интересы расходились все дальше — она полностью погрузилась в материнство, а у меня на повестке дня было выживание.

Она видела, что мне неинтересно про цвет какашек и как здорово Маруська собирает пирамидку, а я опускала все подробности унизительных собеседований, после которых меня не брали даже копирайтером.

Так что мы просто молча гуляли по дорожкам парков и договаривались встретиться в следующий раз через пару месяцев. Кажется, нам обоим становилась в тягость наша дружба.

Хотя когда я познакомилась с Игорем, я не могла не поделиться с Полиной. Все-таки именно она утешала меня в самый страшный день моей жизни. Надо было ей как-то «компенсировать» вываленные на нее тяжелые чувства и показать, что все закончилось хэппи-эндом.

— Он очень умный! — щебетала я, сидя у нее на кухне и светясь от счастья. — Очень! Инженер, кандидат наук, скоро защищается. Я таких умных мужчин не встречала никогда! И добрый. У него дома живут две кошки-подобрашки, одна без глаза, другая с диабетом, и он каждый день делает ей уколы, таскает их обеих в ветеринарку.

— Добрый — это самое главное, — Полина делала вид, что ее совсем не беспокоит, что Маруська лупит пластмассовым поездом по железной стойке для обуви.

Это у меня от каждого удара глазик дергался. Но мы уже выяснили, что если ребенка не отвлечь, то ребенок придет к нам и будет пытаться утащить со стола оливки, колбасу, конфеты с ромом и прочие совершенно не детские вкусности.

— Хотя ты говорила, что хочешь такого же сумасшедшего, как ты? — вспомнила она, когда звуковая атака внезапно кончилась.

Мы с ней вместе настороженно наблюдали за ее дочерью, которая целенаправленно топала к подоконнику.

— Сумасшедшие как я — это очень больно, Поль… — сказала я рассеянно. — Блллллллин!

Ну что — ребенок нас обхитрил. Пока мы готовились оттаскивать ее от окна, она, демонстративно глядя в сторону, ухватилась за край горшка с домашней пальмой и опрокинула его.

Этот горшок весил больше самой Маруси — уже было понятно, что ребенок получился неординарный и способный на многое.

Я в тот день даже не рассказала, что в первый раз, когда Игорь приехал ко мне в гости, он привез не букет цветов, а огромный пакет с едой, которой забил мой холодильник. Я стояла на кухне, растерянно глядя, как он пытается пристроить кусочек сыра хоть на какую-нибудь полку, а тот вываливается, и на моих глазах выступали слезы.

Единственная мысль, которая помещалась в моей голове, была: «Боже мой, хочу за него замуж!»

Давно. Я тебя недостойна

Игорь закрывал все мои дыры в сердце, словно он был огромным плюшевым мишкой, в которого можно поплакать, когда грустно.

Раньше я боялась звонить своим парням, когда те внезапно пропадали, чтобы не нарваться на раздраженную отповедь: «Ты за мной следишь?»

Игорь всегда предупреждал, если у него много дел и находил время, чтобы написать, даже если дела не отпускали его до глубокой ночи.

Бывало, что свидания со мной отменяли ради встреч с друзьями — Игорь делал ровно наоборот.

Когда его мама сказала, что я совершенно неподходящая партия — он жестко ответил, что сам выбирает, кого ему любить, и ей придется быть со мной вежливой, если она хочет и дальше с ним общаться.

Стоило мне пожаловаться, что квартирная хозяйка без предупреждения в полтора раза подняла плату, он сразу предложил переехать к нему. «Мы ведь и так постоянно вместе, зачем тебе мотаться туда-сюда?»

Но былая боль оказалась слишком сильной, так просто ее было не вылечить. И однажды, когда мы банально поругались из-за того, кто будет мыть посуду, и Игорь повысил на меня голос, я психанула, шарахнула самым большим блюдом об пол и отправилась собирать вещи.

Куда я собиралась идти? Понятия не имею. Главное — не куда, а откуда. Родительская однушка была тесновата для троих взрослых, но на пару ночей они бы меня приютили. А там уже можно было бы что-то найти.

Игорь, оставшийся на кухне подметать осколки, услышал, как грохнул об пол чемодан, который я с трудом стащила со шкафа, и примчался в спальню прямо с веником и совком в руках.

— Ты куда? — он бросил их на пол и перехватил мои руки, когда я попыталась отмахнуться от его объятий. — Лана? Ты чего придумала?

— Я не могу! —я так дернулась, чтобы освободиться, что снесла с тумбочки витражный ночник, разбившийся в мелкую крошку. Вырвалась и прямо босиком по этой крошке побежала вытаскивать свои вещи и кидать их в чемодан. — Я не могу, слышишь?

— Да что случилось-то? — он искренне не понимал.

— Послушай! Давай сразу решим! Я сломанная! Я никогда не смогу быть с тобой нормальной!

— Это все из-за немытых тарелок? — осторожно спросил Игорь.

Он оттеснил меня от осколков ночника, подобрал веник и стал заметать их в сторонку, потому что я металась от кровати, куда сбрасывала вещи, до шкафа, и мелкая стеклянная крошка налипала на босые ступни.

— Нет! Это из-за того, что ты такой хороший! Я тебя недостойна! — отрезала я.

Вещей у меня было не так уж много, и большую часть было не жалко бросить, особенно сейчас. Поэтому я просто захлопнула крышку чемодана и, всхлипывая, принялась застегивать молнию, которая резала пальцы и постоянно соскальзывала.

— Ланка… — он тогда впервые назвал меня так, и что-то тренькнуло в груди. — Ты хорошая. И достойная.

Я дернула чемодан, но не смогла поднять его, расплакалась и попыталась еще раз, а Игорь поймал меня и опрокинул на кровать.

Навис сверху, вытирая пальцами слезы, которые катились из глаз и щекотали виски.

— Ты самая лучшая, слышишь? Самая-самая. Может быть, где-то поломалась, но мы тебя обязательно починим.

— Нет… — плакала я. — Давай я уйду, а ты найдешь себе нормальную девушку!

— Мне никто кроме тебя не нужен, — твердо сказал он. — Мне не нужна нормальная. Нужна только ты.

— Ну да, конечно… все вы так говорите, а потом…

— Что потом?

Я не ответила, просто снова расплакалась и нелогично уткнулась в него.

Он осторожно поднял меня на руки и отнес в ванную, где усадил на бортик и как мог нежно принялся смывать со ступней стеклянную крошку.

Вот там, в ванной, весь облитый водой, он и сказал мне, сопливой и распухшей от слез:

— Лан, выходи за меня замуж.

— Нашел время… — пробормотала я.

— Самое правильное, — сказал Игорь. — Я тебя люблю и хочу, чтобы ты всегда была рядом. Пообещай мне, что никогда от меня не уйдешь, даже если тебе это покажется самым правильным? Что угодно делай — только не уходи от меня.

Я целовала его мокрыми губами и еще сильнее плакала от того, какой он невыносимо хороший. И всю ночь после того, как он заснул, гладила его волосы и думала, что не заслуживаю такого мужчину. И никогда не заслужу.

Давно. О чем ты мечтаешь?

С Игорем мне было хорошо.

Мы поженились, отправились в свадебное путешествие в Италию, где я снова обрела все свои сброшенные перед свадьбой нелишние килограммы — и еще немножко сверху. Влюбилась в Неаполь, восхищалась Римом, плакала в Венеции. Вино, пицца, пирожные. Микеланджело, Рафаэль, Леонардо. Феллини, Антониони, Соррентино. Данте, Бокаччо, Петрарка.

В общем, с Италии и нашей свадьбы у меня начался новый этап в жизни.

Сначала я пыталась по старой привычке писать статьи о путешествиях, но потом поняла, что мне гораздо интереснее рассказывать живым людям о прекрасных местах, где я побывала, видеть, как загораются у них глаза и помогать построить маршрут так, чтобы увидеть как можно больше интересного.

В общем, неожиданно для себя, я стала турагентом.

— О чем ты мечтаешь? — спросил меня муж как-то раз после долгих поцелуев на парижском балкончике с видом на Эйфелеву башню.

— Хочу сына. Такого же умного и доброго, как ты, — призналась я неожиданно, хотя еще мгновение назад об этом не думала. — Чтобы таких людей было больше.

— Ты сейчас сделала меня самым счастливым человеком на свете, — ответил он, глядя на меня сияющими глазами.

Я думала, что двадцать шесть — идеальный возраст для рождения детей, и проблем с этим не будет, но у детей были какие-то иные планы. Месяц за месяцем я видела всего одну полоску на тесте, и Игорь научился приходить домой с упаковкой пирожных или новыми духами, чтобы хоть как-то утешить меня.

Он и сам расстраивался не меньше, но держал все в себе, как подобает настоящему мужчине. Иногда взрывало и его — и тогда я снова дергалась в сторону чемодана и загса, но Игорь строго напоминал мне о моем обещании. И мы снова засыпали в обнимку, мечтая о том, что когда-нибудь у нас будет настоящая семья — с детьми.

— Если в этом году не получится, значит — не получится никогда, — сказала я в день своего двадцадтидевятилетия. — Значит, я и правда бракованная женщина.

На следующий день Игорь посадил меня в машину и отвез в репродуктивную клинику.

Через год у нас было двое крикливых мальчишек, похожих друг на друга и на Игоря как горошинки в стручке.

«Женщина-ксерокс» — вот как он меня называл.

Как только Макару с Никитой исполнился год, мы снова стали путешествовать. Иногда с ними, показывая чудеса света еще ничего не понимающим малышам — но я надеялась, что природа Крита, небоскребы Нью-Йорка и древние стены Иерусалима отложатся в их памяти, станут глубокой и надежной базой для веры в чудеса. Иногда — только вдвоем, оставляя сыновей на няню.

А потом я решилась — и открыла свое турагентство. Маленькое уютное местечко, где можно поболтать о любимых городах, выпить чаю — и выбрать новый маршрут для очередного путешествия.

Кстати, первым его клиентом стала Полина.

К тому времени мы общались с ней совсем редко, раза три в год от силы, но я похвасталась своей «новой игрушкой», как называл мое турагентство Игорь, и она позвонила мне:

— А можешь придумать мне путешествие туда, где будет красиво, вкусно и я смогу забыть о реальности хотя бы на неделю.

— Ты хочешь совсем одна? — осторожно спросила я. — Или с мужем? С дочкой?

— Совсем. Хотя нет — я бы поехала с кем-нибудь, с кем не нужно обсуждать школьные поборы, уроки, то, как я неправильно воспитываю дочь и что в моем возрасте надо прилагать усилия, чтобы держать себя в форме.

— У меня есть одна идея…

Так мы с ней оказались в маленькой греческой деревушке с белыми домиками, пестрыми цветущими кустами вдоль дорог и невероятно вкусной едой.

Утром я уезжала по своим делам, а Полина спала до полудня, во второй половине дня мы шли к морю, а вечером сидели в саду, пили просекко и болтали о чем угодно — кроме детей и мужей.

— С тобой так легко, — сказала она как-то раз. — Вроде видимся редко, но каждый раз как будто с полуслова продолжаем прерванный разговор.

— Та же фигня, Джульетта! — засмеялась я. — И вроде с новыми знакомыми у меня больше общих интересов, но с тобой до пяти утра не можем заткнуться.

— Выпьем за дружбу! — она потянулась чокнуться бокалом.

— Выпьем!

Но когда мы вернулись домой — снова никак не могли найти время, чтобы пересечься.

Германа я видела еще реже.

Если бы я задалась целью сосчитать наши встречи — то на все десять лет хватило бы пальцев одной руки. Кивнул в аэропорту, забирая Полину, обсудили затяжной дождь, когда я забежала за ней, чтобы пройтись по магазинам, да махнул рукой, выруливая из подземного гаража и оставляя нас поболтать у нее дома без лишних ушей.

О нашем знакомстве мы больше не вспоминали — он стал для меня таким же, как мужья остальных моих подруг, с которыми меня знакомили мимоходом.

Но я никогда особенно и не любила общаться с ними — мне все время казалось, что эти роскошные женщины могли бы найти себе супругов и получше.

Холодный Герман, по словам Полины, целыми днями пропадавший в своем банке и работавший до середины ночи дома, исключением не был.

Все шло спокойно — обычная жизнь взрослых людей между тридцатью и сорока — семья, дети, работа, ипотека — да редкие загулы, больше воспоминание о молодости, чем настоящий отрыв.

Пока однажды ранней осенью я не столкнулась с Германом прямо рядом у дверей моего турагентства.

Сейчас. Мы не должны

Поцелуи Германа — это наркотик.

Любые его прикосновения — это наркотик.

Пока мы просто разговариваем, пока мы стоим на расстоянии друг от друга — мы можем вести себя как нормальные цивилизованные люди.

Но стоит нашей коже соприкоснуться, губам дотронуться до губ — не говоря уж обо всем остальном — как наша кожа словно вступает в химическую реакцию, рождая новое вещество, взрывающее все органы чувств сразу. От него и больно, и сладко, и жарко, и громко, и легко, и ярко, и тянет, неумолимо тянет друг к другу, чтобы получить его еще, еще, еще, потому что зависимость возникает мгновенно, а ломка — так страшна, что лучше умереть, чем знать, что никогда больше не испытаешь этого взрыва.

Но я проявляю просто бешеную силу воли, упираясь ладонями в грудь Германа и отодвигая его от себя, хотя каждая клетка тела вопит от желания слиться с ним.

Задыхаясь, глотаю сухой воздух офиса и хочу обратно в его дыхание.

Туда, где я принадлежу ему, а он мне.

Только туда.

Он стискивает сильными пальцами мои запястья, отводит руки от своей груди и вжимается в меня, протестуя против моего отстранения.

— Мы не должны… — я отрываюсь от его губ, смотрю в очень близкие и очень темные глаза и шепчу что-то до кислого привкуса во рту банальное: — Мы не должны…

— Должны.

Что он имеет в виду — я не знаю.

В его глазах — вселенная тьмы. Живая опасная движущаяся темнота, которая забирает меня к себе. Мир схлопывается до крошечного пятачка на ковре, до круга белого света от настольной лампы.

Мной овладевает безумное искушение поверить этому ощущению. Поверить тому, что там, за пределами света и прикосновений — и вправду больше ничего и никого.

Но я знаю, чем это кончится.

Задыхаяясь, отстраняюсь от него, касаюсь виском виска.

Его пальцы, сжимающие запястья наручниками, стискиваются еще чуть сильнее. Это уже больно, это может закончиться синяками, но мне хочется, чтобы он сжал их еще.

Сжал, накрыл своей тяжестью, не дал вырваться. Присвоил и не отпустил.

— Ты сейчас поедешь домой, — роняю слова в темноту, трусь о его висок. — Тебе надо будет как-то все объяснять. Не лучшее время, чтобы пахнуть… мной.

Пальцы медленно разжимаются, оставляя меня с таким острым чувством покинутости, что хочется кричать в голос.

— Ты права, — говорит Герман в голос, и после нашего шепота, звук взрывает сжавшийся в одну точку мир.

Меня отстраняют, мимолетно коснувшись талии.

В кабинете загорается яркий свет, Герман проходит мимо стола, бросая взгляд на телефон на нем и садится в широкое кожаное кресло у окна, кивая мне на соседнее. Оно на безопасном расстоянии — между ними столик с подносом, на котором стоят чашки из тонкого фарфора с цветочным рисунком, вытянутый в высоту чайник с изящной ручкой, трехъярусная подставка для пирожных. Сахарница с щипцами, бликующие серебристые ложечки.

И композиция из белых орхидей с красной сердцевинкой.

У него в офисе всегда стоят орхидеи.

Теперь я знаю, кто придумал их с Полиной свадьбу.

Я сажусь в другое кресло, надясь, что мы сможем поговорить спокойно — но очень хорошо помню, как разлетаются осколки чашек, размазываются по ковру пирожные и отчаянно пахнут умирающей травой сломанные орхидеи.

Между нами не бывает безопасного расстояния.

— Что она увидела? Какое сообщение? — пальцы Германа сплетены в замок, обнимают колено закинутой на ногу ноги, и я смотрю на его руки и не могу оторваться — как всегда. Он не носит обручальное кольцо, вообще не носит никаких украшений — только дорогие часы и строгие запонки.

— Не знаю, — качаю я головой, глядя только на его пальцы. — Какое-то невинное, но все равно подозрительное.

— И все? Только его?

— Открыла весь диалог и прочитала дальше.

— И поняла.

— Да.

Чувствую себя виноватой, словно это я позволила себе лишнее, и потому наша тайна раскрыта. Хотя именно я настояла, что буду общаться с ним только с пустой страницы, где закрыт профиль и нет никаких данных. Ни фотографий, ни музыки, ни статусов, по которым внимательный и достаточно умный человек смог бы рассказать нашу историю с начала до конца.

Но ведь это мое сообщение разбудило той ночью Полину.

Хотя если бы кто-то брал телефон с собой в кабинет, ничего бы не случилось!

Я ругаюсь сама с собой в голове, участие Германа мне для этого не нужно.

Он никогда не выясняет, кто виноват, он всегда начинает решать проблему с этапа «что делать».

И мне сейчас очень страшно.

Потому что я понятия не имею, что он будет делать.

— Бросишь меня? — спрашиваю сама, чтобы не тянуть больше время и сразу услышать приговор. — Снова?

Тогда. И что ты предлагаешь?

В детстве я любила лето. Яркое теплое лето — каникулы у бабушки, доедаешь свою кашу, засовываешь в карман бутерброд с сыром и уматываешь на целый день с такими же балбесами. На речку, в лес, в поля. На родник за рощей, в заброшенный пионерский лагерь в сосновом бору или на нашу «тайную поляну», где ближе к вечеру и съедаешь помятый бутерброд, пока в костре запекается картошка.

Когда школа закончилась, а на вопрос об отпуске начальство стало отвечать «в гробу отдохнешь», я стала любить весну. Сумасшедший взрыв чувств, пробуждение после зимнего оцепенения — в унисон с природой. У нее журчат ручьи — у тебя в голове бедлам, у нее повылазили из травы белые и фиолетовые крокусы и желтые одуванчики — и у тебя яркие платья, у нее орут ночами коты — и у тебя свидание за свиданием, вечеринки и танцы, наполняющие силами, которых хватает на всю рабочую неделю.

После тридцати, с появлением семьи и надежной работы, я полюбила спокойную тихую осень. Сентябрь-октябрь — золотые листья, мерный шум дождя, под который так сладко засыпать в обнимку с Игорем, завтраки на светлой кухне, когда все в сборе. И есть время и силы, чтобы приготовить мужу яичницу с беконом и жареными помидорами, Никите блинчики, Макару вафли, себе — овсянку с голубикой.

Разумеется, дети тут же обменялись едой, потому что успели передумать за то время, что я готовила, но я научилась относиться к этому философски. Лишь бы мою голубику не отнимали. Но они пока довольствовались бананами и шоколадной пастой.

— Игореш, я в воскресенье поеду с девчонками отвозить корм в приют, ты с разбойниками побудешь или няню вызывать? — поинтересовалась я у мужа, как обычно, уткнувшегося с утра в планшет.

— Угу, — невпопад ответил он, но тут же включился: — Кто вас повезет?

— Андрей.

— Какой Андрей? — строго сдвинул брови, изображая ревнивого мавра. Даже планшет отложил. Макар с Никитой захихикали и во все глаза уставились на папу — что он еще отколет?

Я не могла не подыграть:

— Такой… Андрей. Высокий светловолосый богатырь!

— Мам, а разве богатырей зовут Андреями? — голосом «попалась, мамочка!» спросил Макар.

— Да, мам, богатырь это Алеша Попович! — добавил Никита.

— Или Добр-р-р-рыня Никитич! — не забыл козырнуть свежедобытой у логопеда четкой «р» Макар.

— Или…

— Машкин муж, — уточнила я, пока дети не вспомнили, что бывают тридцать три богатыря и не стали выяснять, как их всех зовут. — Ты же отказался.

— Я не отказывался, — буркнул Игорь. — Отвезу. Его колымага опыть застрянет там.

— Спасибо, я рада. Даже если ты будешь делать это с таким лицом! — Просияла я, встала, чмокнула его в щеку и принялась собирать тарелки. — Разбойники, марш одеваться!

— С каким лицом? Опять вашей тухлятиной вся машина провоняет… — Игорь глянул на часы и начал уничтожать яичницу в ускоренном темпе. — Вот на кой тебе эти бездомные псины, Лан?

— Если не я, то кто, — пожала я плечами, складывая в посудомойку тарелки. — Мы это уже обсуждали. У тебя хобби — покатушки твои, у меня — собаки.

— Это не хобби, это сублимация. Ты не заметила, что у тебя там среди волонтерок одни бабы?

— Игорь! — я резко обернулась, попытавшись метнуть взглядом молнию.

Но как всегда — не вышло. Он поднял ладони вверх, сдаваясь, и проворчал:

— Женщины, женщины… Какая разница. Вы занимаетесь своими псинами вместо того, что вам на самом деле нужно — детей.

— Слушай, за кого я замуж выходила? — удивилась я. — Ты же сам наших котов из подвала притащил?

— Потому и говорю, что точно знаю, — сказал Игорь. — С тех пор, как у меня появились дети — желание спасать всех подряд пропало.

— И что ты предлагаешь? — спросила я, снова отворачиваясь к раковине и протирая и без того чистую плиту. — Ты же знаешь с каким трудом у нас получились Макар с Никитой. Проходить еще раз через это… Нет. Да и вообще — если все будут рожать, кто будет помогать зверям? Людей и так восемь миллиардов вообще.

— И некоторые из них живут в детдомах, — мягко сказал Игорь, неслышно подходя ко мне и обнимая за плечи. — Этим маленьким людям тоже нужны родители.

— Ты предлагаешь… усыновить? — уточнила я, разворачиваясь в объятиях и встречая его взгляд.

— Удочерить. — Игорь оставил легкий поцелуй в уголке моих губ. — Хочу дочку.

— Я… подумаю, — вздохнула я. — Но пока…

— Да отвезу вас, отвезу, — закатил он глаза. — И разбойников давай сам в детский сад отвезу. Сегодня их Зоя забирает?

— Да, у меня на работе завал.

Я честно обещала себе подумать о его предложении. И даже помнила об этом, пока ехала на работу — к счастью, от дома до развлекательного центра, где располагалось мое агентство, было всего несколько остановок на метро по нашей ветке.

Но когда вошла в крутящиеся двери — мысли о приемной дочке вылетели у меня из головы напрочь.

Тогда. Осторожнее

В атриуме развлекательного центра собралась огромная толпа народу, играла громкая музыка, ввысь вместе с фонтанами взмывали воздушные шары. ТРЦ у нас новенький, то и дело кто-нибудь открывает в нем свой магазин и проводит вот такую шумную презентацию. Иногда даже с концертом или лотереей халявы, раскидывая рекламу по почтовым ящикам окружающих домов.

Я была только рада — мое турагентство открылось тут одним из первых, на витринах висели самые сочные и новые предложения, так что из набегающих толп народа обязательно кто-нибудь оставался полюбопытствовать, правда ли можно слетать в Бразилию за такие смешные деньги.

Правда!

Места надо знать и не бояться трудностей!

Убедившись, что мы не врем в рекламе, залетные пташки могли взять и какой-нибудь более комфортный тур, без трех пересадок — за совсем другие, разумеется, деньги.

Обычно мы знакомились с новичками еще до открытия их магазинов, когда они бегали с выпученными глазами и пытались успеть к назначенному сроку и бесконечно переспрашивали, где у нас тут туалет, администрация, хороший кофе и достаточно крепкий крюк в потолке — веревка у них с собой.

Но эти заняли половину третьего этажа, перегородили там все щитами и таинственно жужжали и шуршали, никак не выдавая, кто же там откроется такой красивый. А зря! Нам же было любопытно.

Хорошие соседи — это всегда радость. Мы с Натали из цветочного прямо рядом с моим агентством подружились в первый же день. С Маринкой из парфбутика сцеплялись языками каждый раз не меньше, чем на пару часов, а хозяин кофейни на другой стороне от фонтана иногда угощал нас кофе. Когда у него было хорошее настроение.

Я заслышала первые аккорды какой-то зажигательной попсы и поняла, что про концерт угадала. Что ж… у меня два варианта — либо срезать через фонтан, либо…

Завернув за угол и нырнув в неприметную дверку с техническим номером, я оказалась на нашем втором этаже кратчайшим путем, миновав толпы народу. Вышла из такой же неприметной дверки прямо рядом со своим офисом и, заметив у Натали среди цветочков воздушные шары той же расцветки, что украшали атриум, полюбопытствовала:

— Знаешь уже, кто там заехал?

— Да банк какой-то, — отмахнулась она. — Сразу попытались впарить кредит. Ушлые такие.

— Банк?.. — разочарованно покачала я головой. — Скучно. Вот был бы боулинг или квест-комната…

Натали пожала плечами и протянула мне один из двух голубовато-серебристых шариков.

Я не отказалась — шарик удачно вписывался в наш интерьер.

Помощница моя по имени Тина еще не пришла на работу, но я ее так рано и не ждала. Она — глубокая сова, поэтому обычно ей достается запирать агентство. Но пока ее не было, я решила сбегать за кофе.

— Мне черный, Тине капучино с банановым сиропом, — попросила я баристу, который молча понимающе кивнул и даже выложил нам сверху по печеньке с карамелью.

Я поблагодарила его улыбкой и поспешила обратно к себе — снизу уже поднимались люди с шариками, по главной лестнице шла толпа народу. Хотелось проскочить до тех пор, как нахлынет основная волна, и встретить в агентстве тех, кто от нее отколется — но не получилось. Заметив во главе толпы владельца нашего развлекательного центра, я так на него засмотрелась, что чуть не налетела на совсем мелкую, лет пяти, девчонку.

Ойкнула, пытаясь удержать равновесие и не опрокинуть на нее стаканчики с горячим кофе — но тут чья-то крепкая рука удержала мой локоть. Темноволосый мужчина в деловом костюме успел подхватить и девочку, и меня, и умудрился как-то развести нас в стороны так, что даже кофе не расплескался.

— Спасибо… — пробормотала я, глядя, как он передает девочку ее матери, а сам возвращается к владельцу ТРЦ, с которым вместе и поднимался. Что-то в этом мужчине было неуловимо знакомое, но я тормозила до упора, пока он уже не прошел мимо. Только тогда спохватилась: — Герман? Привет!

Герман обернулся, нахмурил лоб, тоже явно не узнавая меня, а потом что-то мелькнуло в его темных глазах:

— Лана. Не знал, что ты здесь работаешь, — он коротко кивнул. — Осторожнее. Всего хорошего.

И вернулся к разговору с владельцем.

Да уж. Осторожнее.

Если б я знала, во что выльется эта случайная встреча, я бы уже на следующий день продала свое агентство, переехала в Сибирь и удочерила двух… нет, трех девочек разного возраста.

И жила бы спокойно до конца своих дней.

Сейчас. Поставить точку

Герман молчит, и это молчание каждым своим мгновением разрывает меня в клочья.

— Снова бежишь? — спрашиваю, пытаясь прорваться сквозь его молчание к ответу.

К любому ответу.

Его пальцы сплетены на колене, он смотрит на меня непроницаемым взглядом.

Ненавижу это мужское молчание! Когда вопрос задан, вопрос услышан, но вместо ответа — тишина. То ли — догадайся, мол, сама. То ли — не хочу отвечать. То ли… Не знаю. У меня никогда этот фокус не получался, хотя я много раз пыталась.

Вскакиваю с кресла, задыхаюсь в холоде кондиционера, дохожу до стола, разворачиваюсь, опираясь на него.

— Трусишь? — брезгливо кривя губы, спрашиваю Германа. — Снова трусишь? Ты ни одного решения не принял сам! Все только я, опять я, снова я! Я в тебя влюбилась, я тебя соблазнила, я разлучница, я изменница, я подлая тварь! Видишь? Я не отрицаю! А ты просто прогнулся под меня, снизошел, согласился! Слабак Герман! Только притворяешься ледяным бизнесменом, а сам в душе — тряпка! Если б тебя видели твои партнеры! Как тебя увели, как телка на веревочке!

Я накручиваю сама себя, разгоняю страх и обиду до ярости. Хочу уязвить его, сделать так же больно, как он делает мне своим молчанием.

Глаза его с каждым моим словом становятся все чернее и холоднее, словно в ледяной пустоте космоса наступает вечная зима.

Герман молча смотрит на меня — и вроде бы внешне ничего не меняется, но я чувствую, как напрягается каждая мышца его тела, каменеет. Если сейчас до него дотронуться — на ощупь он будет как мраморная статуя. Твердый. Жесткий. Холодный.

Но я слишком хорошо успела его узнать.

Чем тверже оболочка, тем яростнее пожар внутри.

— Что ж… — постукиваю длинными ногтями по столу и вижу, как его передергивает от этого звука. — Помнишь, однажды ты сказал, что все это — только секс? Помнишь?

— Помню.

— Ты приехал тогда. Ты приехал ко мне домой, хотя я не пошла на работу, чтобы не видеть тебя! Ты все равно приехал!

— Поставить точку.

Я не спрашивала — зачем. Вообще-то я совсем о другом спрашивала, но на тот вопрос он так и не ответил.

В его низком голосе змеятся трещины хрипотцы. Они разбегаются в стороны, обнажая в разломах пылающий огонь.

— Поставил точку, да? — передразниваю его. — Три часа прощался, чуть кровать не сломал. Супружескую мою кровать — это твою совесть не смущало! Ты был просто животным, бешеным зверем, я тебя даже боялась. А потом ушел в душ — и вернулся уже человеком. Сказал, что теперь точно уходишь навсегда. Все так делают, да? Все приличные люди.

Он снова молчит.

Я бы тоже замолчала, если бы могла.

Что на это ответить?

— А знаешь, что было потом? Думаешь, я закрыла за тобой дверь и пошла готовить ужин? Или созваниваться с бухгалером, чтобы обсудить налоги? Все же понятно — навсегда так навсегда! Встала, отряхнулась, забыла!

— Что было потом? — спрашивает он.

Неужели ему и правда интересно?

Внезапно я понимаю, что не хочу ему говорить.

Не хочу рассказывать, что было тем страшным вечером.

Как я собрала измятые простыни и спрятала в дальний ящик гардероба от домработницы. Чтобы иногда, когда больше никого нет дома, доставать их оттуда и вдыхать наш запах.

Его.

Как меня выламывало физической болью в мышцах, в костях, пока я курила первую за десять лет сигарету, которую стрельнула у соседа по этажу.

Как на следующий день я смотрела на телефон — в девять утра Герман всегда звонил мне из машины, каждое утро, просто чтобы сказать привет — и знала, что теперь он больше НИКОГДА не зазвонит.

У меня на него стояла особенная мелодия. Только на него.

Я ее поставила давно, когда еще не знала, как часто он будет мне звонить.

И потом, каждый раз, как я слышала ее на звонке, внутри меня что-то умирало от пронзительного горячего счастья — он все-таки со мной.

Теперь я знала — больше я ее не услышу.

Но услышала.

— Потом ты снова сдался, слабак! — выплевываю я боль, обернутую в злость.

Я подскакиваю к креслу так быстро, что Герман не успевает среагировать.

Только отшатывается, когда я наклоняюсь к нему.

Слишком близко.

Говорю тихо и очень спокойно:

— И сейчас сдашься. Потому что я тебя не отпущу. Ни вообще, ни сейчас. Просто никуда не отпущу.

Упираюсь ладонями в его плечи, наклоняясь все ниже, вдыхая его запах — розмарина, холодного моря, мшистых камней. Запах, который будет преследовать меня даже в аду, куда я попаду за все, что сделала.

— В такие моменты… — говорит он медленно и прямо мне в губы, глядя в глаза пронзительным черным взглядом. — Я начинаю верить, что ты меня действительно любишь.

Тогда. А чего кольцо не носит?

Германа с момента нашего столкновения на открытии банка я видела еще несколько раз, когда поднималась на третий этаж, в администрацию ТРЦ.

Он постоянно был занят: что-то с кем-то обсуждал, листал толстые стопки бумаг, разговаривал по телефону, поэтому я даже не здоровалась. Он меня все равно не замечал.

Над вывеской его банка появилась надпись «Головной офис», и на входе посетителей теперь встречали исключительно высоченные блондинки скандинавского вида, от которых сложно было оторвать взгляд — настолько они были совершенны и холодны, словно клонированные Снежные Королевы.

В таких условиях подходить поздороваться было еще более неуместно, поэтому я каждый раз пробегала мимо, пряча глаза, разрываемая сразу двумя социальными неловкостями: поздороваться и помешать, или не здороваться и чувствовать себя невежливой.

Между этим небожителем в дорогом костюме и мраморных интерьерах и Германом в домашних штанах и заляпанной детским пюре футболке была гигантская пропасть.

Преодолевать ее не тянуло.

Изменилось это в один не самый прекрасный день, когда я волоклась на очередное собрание арендаторов в компании Натали, Маринки и своих детей.

Няня закинула Никиту с Макаром мне на работу — ей надо было к врачу. Я пообещала им, что мы поедим мороженого в пузырчатых вафлях и поедем домой на такси, если они будут вести себя хорошо до конца рабочего дня.

Оставалось совсем немного, я уже закрывала агентство, когда прибежал гонец от администрации и строго велел всем с этажа пройти в офис для обсуждения вывоза мусора.

Маринка с Натали тоже с мрачным видом запирали свои магазинчики, и я обрадовалась — втроем моих неугомонных детей ловить будет проще.

Германа я заметила в длинном коридоре, ведущем к двери с надписью «Вход только для сотрудников торгово-развлекательного центра». Он выхаживал по нему взад-вперед и о чем-то разговаривал по телефону. По-немецки.

— Ого, какой мужик породистый! — восхитилась Маринка вполголоса. — Это откуда такие красивые дяденьки к нам залетели?

В этот момент «красивый дяденька» оторвался от разговора, заметил нашу процессию и кивнул мне:

— Привет, Лана!

Маринка яростно пихнула меня в бок.

С другой стороны меня в бок не менее яростно пихнула Натали.

— Привет, Гер, — кивнула я, натянуто улыбаясь с отбитой печенью и селезенкой.

Мои прекрасные дети, которым я с младенчества вдалбливала, что надо здороваться с теми, с кем здоровается мама, выбрали именно этот момент, чтобы внезапно продемонстрировать результаты дрессировки, и рванули к Герману с воплями:

— Здравствуйте! Здравствуйте! Как поживаете?!

Мне захотелось провалиться под землю.

Воспитание — это самая неблагодарная работа на свете.

Герман повернулся к ним, дергающим его за рукава и полы пиджака и удивленно поднял брови.

— Разбойники! Быстро ко мне! — скомандовала я.

А вот этот фокус сейчас не сработал.

Макар и Никита уже потеряли интерес к Герману, зато заметили на стене очень красивую стеклянную витрину с огнетушителем и топором и начали громко строить планы, как их оттуда добыть.

— Так, дети! — я рванула к ним. Витрина — не сейф, а сейф они однажды уже взламывали. Папин. В четыре года. — Мы сейчас пойдем в очень важное место! Там надо вести себя очень-очень тихо. Сидеть смирно и ничего не трогать. Хотя бы минут десять.

— А десять минут — это много? — Макар попытался сосчитать на пальцах, даже дошел до девятого, но сбился.

— Много! — закричал Никита, мгновенно забывший про «очень тихо».

— Идите пока, я сейчас догоню, — бросила я Маринке с Натали, и они, тайком стреляя взглядами в Германа, скрылись за дверью администрации.

— Мам, а достань топор, — предложил мне Макар. — Мы тогда с ним тихо посидим.

— Чур, он будет у меня! — тут же внес предложение Никита, и сыновья тут же загалдели как чайки, выясняя, кому будет принадлежать топор, который я, без всяких сомнений, немедленно им добуду.

Добыла бы, если бы это помогло. Но боюсь, мои разбойники на собрании, да еще с топором — это не самая лучшая идея.

Как теперь их успокоить-то… Собрание уже началось.

— Давай я за ними присмотрю.

От неожиданно прозвучавшего мужского голоса за спиной я аж вздрогнула. За время возни с сыновьями я успела забыть о присутствии Германа, а он все это время, оказывается, оставался здесь.

— Серьезно? — изумилась я.

Обычно нормальные люди стараются держаться подальше от моих детей — после общения с ними потом три дня в ушах звенит.

— Ну ты же недолго, — пожал он плечами. — Не бойся, не украду.

— Вот уж чего я точно не боюсь! — засмеялась я. — Я боюсь, что не смогу тебе всю жизнь выплачивать компенсацию за разрушенную психику.

— Не может же быть все так плохо, — хмыкнул Герман и полез в карман. — Есть у меня кое-что интересное…

На его ладони лежал… Настоящий компас!

Недоступный топор мгновенно перестал интересовать Макара и Никиту.

— А можно потрогать? — спросили они хором, протягивая лапы.

— Можно, — разрешил Герман. — А знаете, что это?

Я благодарно кивнула ему и поспешила в офис администрации, где подруги уже придержали мне местечко рядом с собой. Не без далеко идущих планов, разумеется.

— Ты его знаешь? — прошипела, склонившись ко мне, Маринка.

Речь шла, конечно, не о пухлом лысом начальнике хозяйственной части, который распинался перед нами о тяжелой жизни уборщиц развлекательного центра.

— Это муж моей подруги, — прошептала я в ответ.

— А чего кольцо не носит! — с такой обидой возмутилась она вслух, что я заржала и не могла перестать хрюкать даже под укоризненным взглядом толстяка.

— Не твоя лига, — посочувствовала ей я.

Но уже поняла, что мне предстоит подробнейший допрос с применением запрещенных средств.

С собрания мы вышли все вместе — Маринка с Натали сказали, что мне опасно ходить одной мимо таких красавчиков.

Я слегка опасалась увидеть разрушенный до основания торговый центр, но, к моему удивлению, Макар с Никитой стояли перед Германом, открыв рты, и внимательно слушали, что он им рассказывает.

— Он похож на Люцифера из сериала, — заметила Маринка. — Досталось кому-то сокровище…

— Чужие мужья только издалека кажутся идеальными, — философски заметила я.

— Ой, кто бы говорил! — возмутилась Натали. — У тебя, может, не такой горячий, но как он на тебя смотрит! А какие цветы покупает!

— О чем я и говорю, — вздохнула я и направилась к Герману, чтобы спасти его от своих детей.

Хотя по мере приближения, я понимала, что он каким-то загадочным образом умудрился их усмирить. Они никогда в жизни так долго не стояли неподвижно. И молча.

— Пираты не могли зайти в ближайший порт, как другие корабли, — услышала я, подходя. — Их бы там сразу повесили. Поэтому они пережидали шторм прямо в открытом море, и у них был специальные штормовые паруса… О, ты уже вернулась!

Герман повернулся ко мне с улыбкой.

В первый раз видела человека, который после общения с моими детьми еще мог улыбаться и даже не одной половиной лица.

— Спасибо большое, что присмотрел, — сказала я. — Все, избавляю тебя от божьего наказания.

— Не-е-е-е-е-ет! — завопили сыновья. — Мам! Мам! Мам! Мы хотим дослушать!

— Мы тогда не успеем за мороженым, — попыталась я спасти положение.

— Ну и фиг с ним! — выразил мнение кивнувшего Макара Никита. — Хотим еще про пиратов!

Я только покачала головой.

Мои дети отказываются от мороженого?

Герман колдун, что ли?

Тогда. У меня кое-что для тебя есть

Герман своими рассказами о пиратах открыл новую эпоху в жизни нашей семьи. Дети потребовали купить каждому по компасу, говорящему попугаю, подзорной трубе и сундуку для сокровищ. Сабли для абордажного боя у них уже были.

От избытка чувств Никита с Макаром нарисовали черные корабли под флагами с перекрещенными костями и черепом и потребовали подарить эти рисунки Герману.

Тащиться в сияющий офис у меня не было никакого желания. Но выбирая между истерикой, которую устроят сыновья, и легким неудобством от попытки прорваться к владельцу банка на личную аудиенцию, я без колебаний предпочла последнее.

К счастью, Герман был в общем зале, когда я пришла, так что совершать подвиги не пришлось.

— Ты можешь сразу выкинуть рисунки, — успокоила его я. — Мне только отчитаться, что я их передала.

— Может, мне сфотографироваться с ними?

— А можно? — я сложила руки в умоляющем жесте. — Неловко было просить…

— Можно, — серьезно кивнул Герман. — Так вся ответственность будет уже на мне. Ты передала подарок, это злой дядя выкинул его в мусор. Пойдем в кабинет, не будем пугать клиентов.

Я быстро сделала несколько фоток Германа с рисунками в руках на фоне его внушительного деревянного стола и небоскребов за окном.

— Все, спасибо! Разбойники будут счастливы. Кстати, откуда ты столько про пиратов знаешь?

— Мой прапрапрадед был пират, — с самым серьезным видом заявил Герман. — Думаешь, на какие деньги я банк открыл?

— Правда? — я распахнула глаза. — У тебя были настоящие сокровища?

— Лана… — он мягко улыбнулся и покачал головой — Ты такая же непосредственная, как твои дети. Это ужасно мило. Нет, я просто в детстве любил читать книги про морские путешествия. Вот и весь секрет.

— А компас в кармане держишь с тех самых пор? — хитро прищурилась я.

— Компас купил Марусе, их в школе попросили принести.

Что ж, не так интересно, как прадедушка пират, но тоже ничего.

Дети с этих пор переквалифицировались из разбойников в пиратов и зарылись в энциклопедии в поисках новой информации о кораблях. Вместо того, чтобы носиться по двору с саблями и визжать. И то хлеб.

А с Германом мы стали обмениваться приветствиями издалека. Когда я забегала на третий этаж, то проходила мимо банка и махала ему, если он был в общем зале. Он тоже кивал, даже если висел на телефоне и даже иногда отдавал двумя пальцами честь — по-пиратски.

Так прошел теплый солнечный сентябрь — как смог мягко, он подготовил нас к осени и к разлившемуся дождями и лужами октябрю. Я, как обычно, до последнего оттягивала момент, когда пора из летних туфель и платьев переодеваться в сапоги и пальто. Муж помнил об этой моей придури и с первого дня календарной осени начинал нудеть, чтобы я одевалась потеплее.

Честно говоря, не помогало.

Детей я одевала по погоде, а сама бегала с открытыми плечами и мокрыми ногами. Неудивительно, что в один совсем не прекрасный день я все-таки заболела.

Как назло, Тину я отпустила, и в агентстве оставалась одна.

Сидела за монитором и чувствовала, как неумолимо ползет вверх температура, как леденеют пальцы и мутнеет в голове. Даже в глазах начало двоиться, и строчки с описанием отелей прыгали друг по другу, как мои Никита с Макаром утром у меня по голове.

Горячий чай почему-то не помогал, но я сдалась только когда залезла в ящик стола и выяснила, что истратила последнюю пачку бумажных салфеток.

Делать нечего — надо идти в аптеку. Сегодня мне в любом случае надо продержаться до вечера, пока не придут подтверждения туров, а завтра я подумаю, идти ли на работу.

Аптечный пункт на нашем этаже оказался закрыт, и я потащилась на третий, в температурном бреду начисто забыв про лифты и эскалаторы и преодолевая пешком ступеньку за ступенькой.

В моем перегретом от температуры мозгу оставалась только одна цель — зеленый крестик на вывеске аптеки в другом конце этажа. По сторонам я особенно не смотрела, поэтому не сразу поняла, почему не могу дальше двигаться. Кто-то держал меня за локоть.

Я медленно развернулась и с трудом сфокусировалась на Германе. К счастью, он был черно-белым — костюм и рубашка, поэтому мозгу понадобилось не очень много ресурсов, чтобы обработать картинку и выдать телу приказ улыбнуться и сказать «Привет!»

— Забыл в прошлый раз спросить, где ты работаешь, — низкий голос Германа на фоне температуры создавал интересные эффекты. Казалось — он плывет и отражается эхом от стен, и все вокруг вибрирует ему в такт. — Пойдем, у меня кое-что для тебя есть.

Тогда. Все мужчины любят власть

По пути в кабинет Германа мой мозг, наконец, обработал его слова, и я удивилась:

— Ты не знал, где я работаю? Спросил бы у Полины.

— Что-то в голову не пришло, — хмыкнул он. — Действительно.

— А работаю я в турагенстстве, на втором этаже.

— Любишь путешествовать?

Это был просто дежурный вопрос в рамках вежливой беседы, поэтому я не стала занудно рассказывать, что главное для турагента — отнюдь не любовь к путешествиям, а просто ответила правду:

— Очень.

— Так вот откуда в твоих детях тяга к морям и океанам, — Герман открыл дверь в большой кабинет в самом конце коридора и жестом предложил мне проходить.

Внутри было зябко, кондиционер работал на полную мощность, словно хозяин кабинета, как и я, забыл, что за окном давно не жаркий июль.

Герман отошел к столу и тут же вернулся, неся две большие коробки с красочными изображениями парусников на них.

— Это «Приключение» и «Месть королевы Анны» — корабли двух самых знаменитых пиратов, — пояснил он. — Крутой конструктор, за него не только дети, а даже взрослые дяденьки с пиратским прошлым душу продадут.

— Ого… — я перевернула коробку, чтобы рассмотреть схему сборки на обороте. — Это им сложновато пока, наверное.

— Поможешь. Ты или муж, — махнул рукой Герман. — Хотя, я думаю, мотивированные дети и сами справятся. Маруся у нас в шесть лет читала взрослые энциклопедии, когда ее на динозаврах заклинило. Теперь вот хочет стать биологом.

— В девять лет?

— Ну я же говорю, для хорошо мотивированных детей преград нет.

— О… — я тоже захотела хорошо мотивированных детей. — Что тогда посоветуешь почитать про пиратов? Я им «с нагрузкой» эти корабли подарю.

— Посоветую не портить детям удовольствие, — Герман подхватил меня под локоть. Вероятно, чтобы мягко выпроводить из кабинета, но вдруг замер и нахмурился: — С тобой все в порядке? — озабоченно спросил он.

Все было очень сильно не в порядке. Озноб, охвативший меня при входе в кабинет, перешел в жар. Было душно, пальцы мелко дрожали, в глазах все плыло, и разговор я поддерживала по инерции.

— Да… — как могла, твердо ответила я и покачнулась.

— Воу-воу! — Герман перехватил мой локоть и помог опуститься в кресло. Тыльной стороной руки дотронулся до щеки — его кожа показалась мучительно прохладной. — Да у тебя температура!

— Наверное, — пробормотала я. — Сейчас куплю парацетамола в аптеке и все будет…

Я попыталась выбраться из кресла, но он положил ладонь мне на плечо и удержал на месте.

— Погоди, у меня был какой-то порошок, — он отошел к столу, погремел там ящиками, что-то звякнуло, плеснуло, зашипело — и Герман вложил мне в руки исходящую паром чашку. — Пей, это поможет. И я отвезу тебя домой. Нельзя в таком состоянии работать.

— Я такси закажу, зачем тебе-то… — пробормотала я, глотая противную жидкость со вкусом лимонного освежителя воздуха. — Все в порядке, не беспокойся. Только надо сходить все там у меня в офисе выключить и запереть.

— Давай ключи, я все сделаю.

Спорить в таким состоянии было сложно, поэтому, поколебавшись, я все же сдалась, и Герман ушел, оставив меня в своем кабинете.

Голова продолжала кружиться, а лицо пылать — прохладная кожа спинки кресла манила так неумолимо, что я прислонилась к ней щекой и застонала от наслаждения. Она пахла мшистыми камнями и холодной водой. Хотелось лежать так вечно…

Но Герман, увы, вернулся слишком скоро и разбудил меня:

— Давай, вставай, поехали. Дома у тебя есть кто-нибудь? Мужу позвонить?

— Нет, Игорь в командировке, дети в саду, — отчиталась я, цепляясь трясущимися пальцами за его руку.

— Их надо забрать оттуда?

— Няня заберет…

Я не запомнила, как добралась до его машины, а там сразу вырубилась под мерное урчание мотора. Дверь в мою квартиру отпирал тоже Герман. Как и поддерживал меня по пути в спальню, где он скинул покрывало с кровати и кивнул на манящие своей белизной простыни.

Но я упрямо сопротивлялась:

— Надо переодеться! Выйди!

— Хорошо, выйду, — согласился он, хмурясь. — Аптечка у тебя где?

Кажется, я была где-то на середине между стаскиванием джинсов и натягиванием домашней футболки, когда Герман вернулся с детским градусником, направил мне его в лоб и еще сильнее нахмурился, глядя на экран.

— Сорок с лишним.

— Нихрена ж себе! — офигела я. — Со мной такое впервые.

— На обычну простуду не тянет, — озабоченно сказал он, доставая телефон — Сейчас «скорую» вызову.

— Не надо! — я совершила героический прыжок, попытавшись повиснуть на его руке, но промахнулась и ткнулась носом в одеяло. Попросила еще раз, жалобно, глядя снизу вверх: — Не надо, пожалуйста…

— Чего ты боишься? — Герман присел на корточки рядом с кроватью, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

Обычно так обращаются с детьми, а не со взрослыми женщинами, которые просто хотят героически перенести болезнь на ногах.

— Я же не умираю. Вдруг кому-то нужнее?

— Знаешь, как врачи ругаются, если их вызываешь, когда уже умираешь?

— Не надо! — еще раз попросила я. — Не хочу в больницу.

— Сейчас вызову платную «скорую», не будет никакой больницы. Сделают пару уколов — и все.

Он поднялся и вышел из спальни, прикрыв за собой дверь. Чтобы его догнать, мне пришлось бы сначала закончить с переодеванием, а потом еще куда-то идти. Это мне пока было не по силам.

Пришлось сосредоточиться на том, чтобы выпутаться из рабочей блузки и джинсов и наконец натянуть футболку и спортивные штаны. Каждую секунду я боялась, что Герман вернется и застанет меня голой, но он, к счастью, занимался какими-то другими делами. Судя по доносящемуся с кухни шуму — кипятил чайник.

Когда он принес мне чашку с чаем, я уже залезла под одеяло и слегка дремала, покачиваясь на волнах температурной одури, но приподнялась, когда он вошел.

— Пить… — попросила я.

— Уже несу, — вздохнул Герман и сел рядом, придерживая тяжелую чашку, пока я пила. Без его помощи, я бы наверняка опрокинула ее на себя — настолько была слаба. — Зачем ты пошла сегодня на работу? Наверняка же чувствовала, что заболеваешь.

— Помощница отпросилась на свадьбу к брату, — сказала я. — А у нас сейчас самый сезон, люди новогодние каникулы бронируют.

— Это же твое агентство? — уточнил Герман. — Так в чем проблема? Всех денег не заработаешь, а здоровье потом ни за какие миллионы не купишь.

— Кто бы говорил, — хмыкнула я, допивая чай. — Помню, ты хвастался, что работаешь только с малым бизнесом.

— А, было дело… — он тихо рассмеялся, и моему воспаленному от жара мозгу показалось, что по коже провели прохладным шелковистым мехом. — Тогда я работал для собственного удовольствия, а теперь для семьи.

— Да что ты врешь, — я тоже засмеялась. — Ты и сейчас для удовольствия работаешь!

Температура, бред — можно позволить себе немножко больше. Даже такие панибратские отношения с практически незнакомым мне человеком. Тем более, я действительно видела, что он получает удовольствие от работы — иначе не торчал бы постоянно в общем зале банка.

— Ты права, — Герман забрал у меня пустую кружку и щелкнул выключателем, погружая комнату в полумрак и давая отдых моим воспаленным глазам. — Нравится. Когда видишь, как дело твоей жизни растет, крепнет — появляется такой… азарт, что ли? Чем больше влияния на рынке — тем интереснее.

— Власть… — прошептала я в полусне. — Все мужчины любят власть.

— Не совсем. Власть — это над людьми. А тут… Над миром? Наверное, так.

Я снова засмеялась.

Начинающий властелин мира меряет мне температуру и поит горячим чаем, а попутно рассказывает сказки о мировом господстве.

Или мне это все чудится в бреду?

Додумать эту мысль я не успела — раздался звонок в дверь.

Герман пошел открывал «скорой», и следующие пятнадцать минут были заполнены суетой, ярким светом, болью от уколов и запахом спирта. Голоса врачей звучали гулко и тревожно, а голос Германа — спокойно и ровно. Он словно распространял вокруг себя прохладу и умиротворение. Кажется, Герман их убеждал все-таки не везти меня никуда. Хотелось попросить, чтобы говорил только он, но я не успела, провалившись в тяжелый горячий сон.

Очнулась я только на следующее утро, и узнала у няни, которая осталась у нас на ночь, что он дождался ее возвращения, заплатил сверхурочные и передал меня с руки на руки. И только после этого ушел.

Сейчас. А я нет

— Люблю… — повторяю сухими губами за Германом.

Эхом, отражением — пришпиливая его слова в свой гербарий злой улыбкой.

Он тянется рукой к моей голове — запустить пальцы в волосы? Приблизить, чтобы поцеловать? Опустить ниже, чтобы больное напряжение между нами взорвалось греховной любовью?

Стряхиваю его пальцы раздраженным движением.

Забираюсь на него сверху, встаю на колени по сторонам от его бедер.

Его руки ныряют под летнее платье, касаются кожи.

Прохладные руки — разгоряченной кожи, вспышкой острой ностальгии напоминая мне тот день, когда он отвез меня домой с температурой.

Как часто я после этого ныряла в странно-счастливое ощущение холодных пальцев на моем горячем лбу, как в самое безопасное и уютное место в мире. Еще не понимая, что это значит и не зная — к чему приведет.

Я тяну его за галстук к себе, а когда он откликается — отталкиваю другой рукой обратно.

— Знаешь, я тут разговаривала с Натали про ее брак, — говорю я задумчиво и как всегда — не в тему, проскочив сразу несколько логических ступеней беседы у себя в голове. Игоря это раздражает, Герман же всегда следует за мной, как бы далеко я не убежала мыслями. — Оказывается, она вышла замуж в восемнадцать за человека, которого полюбила. И любит его до сих пор. У них все хорошо настолько, что мелодрамы она считает немножко фантастикой, примерно как остросюжетные боевики. Да, иногда такое случается и в жизни, но очень, очень редко…

Герман смотрит мне в глаза и поглаживает бедра. Очень нежно, очень медленно — но там, где меня не должны касаться пальцы чужого мужа.

— Я стала расспрашивать других знакомых, и знаешь, что выяснилось? — ответ мне не нужен, я просто расплетаю вслух свои мысли, а Герман просто работает стенкой для отработки ударов по мячу. — Оказывается, не у всех была боль первой, второй и истинной любви. Не так уж мало женщин, которые никогда не знали предательства. Не чувствовали той боли, когда точно знаешь, что в эту самую минуту тот, кого любишь до слез, в постели с другой. Не завидовали мучительно, что чьи-то руки касаются не их. Им никогда не говорили спустя несколько лет отношений, что никогда на самом деле их не любили. Мужья радовались их беременности, а не молчали каменно, держа в руках тест с двумя полосками. Они вышли замуж за подходящего человека и до сих пор в нем уверены.

— Статистика разводов с тобой не согласна, — возражает Герман. — Большая часть людей знает и предательство, и нелюбовь.

— Ерунда, — отмахиваюсь я. — С теми, кто второй раз замужем, я тоже общалась. Они все как одна — то была глупость юности, а потом я наконец повзрослела и нашла нормального мужика.

— Почему тебя это так волнует?

— Потому что я почувствовала себя какой-то… странной. У меня всю жизнь — боль, страсть, эйфория, сердце в клочья! А у них просто все хорошо. Ты не представляешь, как я им завидую! Что со мной не так?

Герман смотрит на меня, чуть сощурив черные глаза.

Когда он вот так близко, когда касается меня — сложно поверить в то, какой он в другой реальности. Где мы просто хорошие приятели, а не тайные любовники.

Расстояние между нами каждый раз кажется непреодолимым. Мы почти не прикасаемся друг к другу на людях и первые секунды наедине чувствуем отчуждение и неловкость, словно каждый раз заново знакомимся.

Его прикосновения никогда не приедаются, я чувствую их как в первый раз даже после бессонных ночей, проведенных, не размыкая объятий.

Я прикрываю глаза, чувствуя, как его жесткие сухие ладони скользят по моим бедрам до коленей и потом обратно. Он разводит пальцы, сграбастывая меня пятерней, кончики пальцев продавливают кожу до боли.

Цепляясь за его плечи, я откидываю голову назад и ловлю воздух приоткрытым ртом. Медленно выдыхаю и снова смотрю в его бесстрастное лицо. Впалые щеки, прямой нос, упрямый подбородок — Герман, конечно, красив. Но мало ли красивых мужчин на свете?

Почему именно он?

— Ты не странная, — Герман приподнимается, чтобы коснуться губами моей шеи, и вся моя кожа разом, вспышкой, становится в миллион раз чувствительнее от его поцелуя. — Я как-то думал об этом и пришел к выводу, что на самом деле любовь — это очень редкое чувство.

Это так неожиданно, что я смеюсь, но осекаюсь, вдруг уловив то, что он еще не произнес.

— На самом деле, ее мало кто испытывает, — говорит Герман, и, черт возьми, я понимаю, что он имеет в виду. — Лишь редкие счастливцы — сверхчувствительные или творческие. Они потом описывают ее остальным: создают картины, музыку и стихи, вдохновленные любовью. Ставят ее в центр мира. Описывают так, что обычные люди завидуют такому опыту.

— Чему тут завидовать… — бормочу я.

Ослепляющий свет.

Пробитая насквозь грудь.

Ликование в степени безумия.

Самозабвение и самоотречение.

Стирающая твою личность боль, когда она уходит.

— Слишком талантливо описывают, — поясняет Герман. — Нормальному человеку все это и даром не нужно, но — редкость же! Яркая игрушка! Как это, у соседа есть — а у него нет? Поэтому они имитируют любовь, придумывая себе чувства по мотивам прочитанного и услышанного о ней. Повторяют за героями, учатся у них. Только личный комфорт все равно важнее. Поэтому их «любовь» никогда не мешает нормальной жизни.

— А настоящую любовь… — уже понимаю, куда он ведет.

— А настоящую они называют неврозом, болезнью, отклонением. Норма — это состояние большинства, — Герман говорит это цинично и холодно, слегка пожимает плечами. — Их больше.

— Ты говоришь страшные вещи.

— Почему? — удивляется он. — Любовь — вот что страшно. Никто бы не хотел, чтобы их жизнь была разрушена ураганом или землетрясением. Ты бы отказалась от любви, если бы могла?

— Да! — отвечаю я без раздумий. И тут же меняю ответ: — Нет!

Герман проводит пальцами по моему лицу, по векам, принуждая закрыть глаза.

И переспрашивает тихим-тихим шепотом:

— А если бы тебя спросили до того, как все началось?..

Отказалась бы я?

От мучительной сладости прикосновений, от которых потом горит кожа — сутками, неделями помня ожоги поцелуев.

От леденящего страха — что все узнают, что однажды мы не сможем остановиться и бросим все, что дорого, лишь бы быть вдвоем, или что это выжигающее чувство однажды уйдет так же внезапно, как пришло.

От теплой уверенности, уюта, ощущения родного дома, спокойствия, которое разливается между нами, когда мы вместе, когда мы наедине — словно все наконец правильно, наконец так, как должно быть.

От выкручивающего внутренности чувства вины — перед мужем, перед Полиной, перед нашими детьми, перед родителями и друзьями.

От смысла существования, от считанных минут настоящей жизни, от слияния обнаженных нервов — шокового, реального, божественного.

Отказалась бы я?

— Да. Да. Да.

Ради того, чтобы прожить нормальную жизнь с любимым мужем и детьми.

Без потрясений, выбора, боли.

Я бы отказалась.

От Германа.

— А я нет.

Тогда. Что мне с ними делать?

Когда все началось?

Когда мы, почти незнакомые люди, мимолетные приятели, которым толком и поговорить не о чем, вдруг провалились в кроличью нору, ведущую совсем в другой мир.

В очень глубокую нору — пока мы летели туда, захватывало дух, и казалось, что это падение не может кончиться ничем иным кроме гибели.

С самого начала я испытывала много разных чувств по отношению к Герману.

Я стеснялась его, боялась, уважала.

Но даже близко не подходила к обрыву, за которым начинается бездна неумолимой и страшной любви.

Он был для меня просто мужем подруги — человеком, с которым здороваешься из вежливости, а потом только терпеливо ждешь, когда он отойдет подальше, чтобы продолжить разговор с кем-то другим.

Когда же?

Когда мы перешагнули границу, не заметив этого — и с того момента были обречены?

Может быть, в тот день, когда я пришла в офис к Герману с цветами — поблагодарить за спасение. Не уверена, что я с температурой за сорок благополучно добралась бы домой и дождалась прихода няни с детьми. Еще несколько дней я валялась в бреду, с трудом доползая даже до туалета и норовила свалиться в обморок где-нибудь в коридоре.

Что бы со мной стало без его помощи? Страшно представить.

Простого «спасибо», на мой взгляд, было недостаточно, бутылка вина казалась какой-то пошлостью, и я долго не могла придумать ничего подходящего в качестве благодарности такому человеку. Не тортик же ему тащить?

Я увидела их — белоснежные розы — в витрине цветочного бутика на другом конце города. Редкого цвета — без кремового или зеленого оттенка. Они были безупречно белыми, с легким-леким голубовато-ледяным отливом, словно выращенные Снежной Королевой лично.

Им не подходила ни новомодная крафтовая упаковка, ни классическая прозрачная пленка. Я попросила отдать мне розы просто так, не завязывая даже лентой, и пока везла их, мне все казалось, что они тихонько позвякивают, как ледышки в коктейле.

Принесла их в офису Герману и протянула, едва не забыв добавить-таки это «спасибо».

Он даже растерялся. Букет, конечно, взял, но покачал головой и недоуменно спросил:

— Что мне с ними делать?

— Что хочешь, — улыбнулась я. — Можешь жене подарить.

— Ты сама еще бледная, как эти розы, — заметил он, откладывая их на стол. — Может, рано еще на работу выходить?

— Тина без меня не справляется, — извиняющимся тоном сказала я. — Все будет хорошо, у меня уже нет температуры.

— Ну-ну… — заметил он.

А я в тот момент не то чтобы подумала…

Нет, просто что-то щелкнуло в голове — дома никто не пытался отговорить меня ехать в офис. Только муж предложил подвезти, если я выйду на час раньше. Но на час раньше не могла прийти няня, поэтому я поехала на такси.

Или не тогда?

Тогда. Это норма

Или все началось в тот день, когда меня отчитывали как девчонку в администрации ТЦ за просроченные платежи?

Я стояла перед Арсеном Валерьевичем, опустив голову, и тупо смотрела в пол.

Мигрень — мое любимое последствие тяжелых болезней — грызла мозг уже третий день подряд. Больно было даже моргать, поэтому я только слушала его многословную цветистую ругань, которая набирала обороты с каждой минутой моего молчания.

Конечно, я была кругом неправа.

Нельзя было взваливать на Тину ответственность за арендные платежи и никак потом ее не контролировать. За денежные вопросы отвечает владелец.

Нельзя было заболевать на неделю и сообщать об этом только три дня спустя. Неважно, что я валялась с температурой выше сорока и не знала, на каком свете нахожусь.

Нельзя было так нагло смотреть на Арсена Валерьевича — как будто я особенная! У него никто не особенный, все вовремя платят за аренду и предупреждают, что будут закрыты несколько дней подряд!

Не будь мигрени, я бы уже давно замурлыкала все проблемы, посочувствовала тяжкому грузу забот нашего владельца, посетовала на помощников, которые не помогают, а только множат эти заботы — и мы бы разошлись довольные друг другом еще минут двадцать назад.

С дипломатией у меня всегда было хорошо, еще в юности я договаривалась об интервью с такими звездами, которые журналистов со старта слали матом.

Но прямо сейчас невидимые гномики делали мне трепанацию черепа без наркоза, и это крайне мешало даже просто думать, не то что выстраивать аргументацию.

Герман появился в администрации где-то к финалу экзекуции.

Голос у Арсена Валерьевича как раз взвился под потолок и уже падал гигантским гранитным шаром в пропиленное гномиками отверстие в моем черепе:

— Я договариваюсь с людьми в правительстве, плачу бешеные бабки, чтобы линию метро к нам тянули как можно ближе! Рассчитываю, что у меня за спиной надежные люди, которые понимают цену этого! Я ради них стараюсь! И что я вижу в ответ на мою доброту, а? А? Вот утвердят план строительства, я вас всех, неблагодарных, повыкидываю отсюда! Найду людей получше! И ты со своими пляжами и самолетиками будешь в первых рядах!

В финале ожидалась кровавая кульминация — либо я должна упасть на колени и облобызать его ботинки, поклявшись больше не допускать столь кошмарных ошибок, либо он совсем разойдется и выкинет меня из ТЦ прямо сейчас, невзирая на все договоры.

В этот-то позорный момент и зашел Герман.

Я заметила его не сразу — любовалась на концентрические круги, расходящиеся от моих глаз по внутренней стенке черепа. Розовый, желтый, салатовый, малиновый…

Бирюзовый…

— О, привет, — вяло махнула я ему рукой.

Не то чтобы сильно хотелось унижаться или умирать при свидетелях, но выбора не было.

Однако Герман послушал-послушал и… шагнул вперед, заслоняя меня спиной.

Один жест — поднятая рука — и Арсен Валерьевич замолк, будто выключенное радио.

Завертел головой, не понимая, куда делась цель его воплей.

Низким и очень тихим голосом, так что приходилось прислушиваться, Герман сказал:

— Не думаю, что проблема настолько серьезная, что надо кричать.

— Что ты мне хочешь сказать? Что она… — завел опять свою визгливую пилу Арсен Валерьевич, но одновременно с ним Герман все так же тихо и спокойно продолжил что-то говорить, и тому пришлось замолкнуть и прислушаться.

Я бы восхитилась таким удачным риторическим приемом, но мне было нечем — голова как раз начала раскалываться на несколько неаккуратных осколков. Я даже придержала ее сбоку, настолько реальным было ощущение.

— Арсен Валерьевич, ваш тон в деловой среде неуместен, — спокойно и размеренно вещал Герман. — Здесь все заключили законные договоры и следуют их условиям как взрослые люди. Нет нужды отчитывать арендаторов, словно провинившихся школьников.

— Что мне делать, скажи, если она не платит?!

— А что договор говорит делать? — спросил Герман, даже не пытаясь его перекричать, и Арсену Валерьевичу снова пришлось прикрутить громкость.

— Штрафовать говорит!

— Значит, штрафуйте. А вот выселение из центра нелояльных к руководству — это уже самоуправство, такого в договоре точно нет. Помню, Арсен, мы с вами обсуждали, что я мог бы по своим каналам ускорить утверждение нового плана застройки в этом районе…

— Припоминаю, — проворчал тот недовольно.

— Так вот, я думал, что у нас серьезное сотрудничество, а не разборки по понятиям, как в былые времена. В подобных разборках мне участвовать неинтересно. Я приницпиально соблюдаю правила и законы и свято верю в договоры.

Арсен Валерьевич на минуту задумался над словами Германа, скривился, потом сощурился…

— Ээээ, да ты грозишь мне? — дошло до него.

— Ни в коем случае, — мягко возразил Герман. — Лишь обрисовываю свои принципы, чтобы потом не приходилось разбираться по понятиям.

— Я вижу, вижу… или эта девочка, или метро, я правильно понял? — снова скривился наш владелец.

Герман ответил ему одним лишь взглядом.

Что из этого взгляда понял Арсен Валерьевич — осталось загадкой.

Очевидно, что-то свое.

Больно уж на разных языках говорили они с Германом.

Мне было очевидно, что он не угрожал, а в открытую рассказывал о том, в каких условиях ему комфортно работать и предлагал эти условия обсудить. Я тут была ни при чем.

Но кому-то могло показаться иначе.

Что ж — главное, что в итоге стороны разошлись, кое-как урегулировав конфликт.

По договору я должна была выплатить какие-то смешные пени за задержку. Что, к неудовольствию Арсена Валерьечича, и удовольствию своему — и сделала.

Это было несложно даже с больной головой.

— Придется тебе еще розы в знак благодарности прислать, — неловко пошутила я, выходя из администрации вместе с Германом, который тоже закончил свои дела.

— За восстановление справедливости не благодарят. Это норма, — жестко отрезал он.

В этот момент в каталог эмоций, испытываемых к Герману Панфилову добавилось уважительное восхищение. Редкое чувство, которого удостаивались крайне мало людей за всю мою жизнь.

Тогда. Мне нравится

Или виноват был дождь?

Он хлестал как из ведра уже несколько часов и не собирался останавливаться. Я стояла под крышей торгового центра напротив фантастически широкой лужи и уже полчаса безуспешно искала такси. По случаю непогоды во всех популярных приложениях тарифы были двойные, а то и тройные. Но проблема была в том, что даже за такие деньги никто не соглашался ехать в нашу сторону.

Зонтик с утра я забыла дома, туфли были уже осенними — но как-то недостаточно. К тому же на днях два трактора перепахали весь газон у торгового центра — Арсен Валерьевич заказал какой-то роскошный ландшафтный дизайн за бедешеные деньги. Обещали буквально за неделю устроить невероятную красоту на все времена года. Красоты пока не было, зато были горы размокшей глины, через которые было бы неприятно перебираться даже в болотных сапогах.

Вариантов было немного: ждать до морковкиного заговенья, пока разродятся таксисты — под нервные звонки Зои, нашей няни, которая именно сегодня просила меня не задерживаться на работе, или скакать под дождем по этой слякоти до автобусной остановки.

У обоих вариантов были свои плюсы и минусы, и я никак не могла выбрать лучший. Оба хуже.

С подземной парковки рядом со служебным выходом, где я страдала, вынырнул блестящий черный «лексус» и лихо пронесся по лужам под моим завистливым взглядом. Права у меня были, но водила я так давно, что вот уже несколько лет не решалась сесть за руль даже под присмотром мужа. Как бы сейчас было здорово взять какой-нибудь каршеринговый «фордик» и тоже вот так лихо…

«Лексус» вдруг затормозил перед въездом на эстакаду, развернулся на небольшом кольце и так же лихо подъехал прямо ко мне. Водительское стекло опустилось, и Герман мотнул головой:

— Залезай!

Я долго думать не стала. Чудеса случаются редко, но вовремя! Так что я ловко перепрыгнула через бордюр, постаравшись не попасть в лужу и поспешно забралась в теплое нутро автомобиля.

— Спасибо!

— Не за что, — отмахнулся Герман, снова отправляя машину к эстакаде. — Опять простудишься и умрешь, кто будет отправлять людей на новый год к морю?

— Больше некому, — согласилась я. — Ты прав. Без меня никак нельзя!

Больше мы ни о чем не говорили. Было невероятно уютно ехать в теплой машине под тихое мурлыканье музыки из колонок, пока на улице хлещет осенний дождь. Герман вел машину красиво и небрежно, положив на руль одну руку. Я время от времени косилась на него — было сложно перестать любоваться этой картиной.

Ничего особенного. Но контраст между холодным враждебным миром снаружи и уютом внутри был слишком велик, чтобы что-то внутри не екнуло.

Только, наверное, это все равно не была точка невозврата. Одного уютного момента маловато для обрушившейся на нас лавины.

Скорее всего, последней каплей был тот день в ноябре, когда я вертелась в парфбутике, пробуя аромат за ароматом под одобрительные комментарии Маринки. Она приносила мне флаконы за бешеные деньги и комментировала:

— Баккара еще летом вышла из моды, подделки под нее уже даже школьницы таскают. Попробуй что-нибудь у Тома Форда. Или вот «Дейзи» от Марка Якобса хорошо идет.

— Не хочу модное, хочу интересное, но редкое, — капризничала я.

— Так если интересное, оно автоматически становится модным, — Маринка, как всегда, была строго логична и до зубовного скрежета профессиональна.

Я до сих пор не знаю, насколько случайно Герман проходил мимо. Что ему делать на нашем этаже? С другой стороны, помня о том, что происходило позже, я сомневаюсь, что он искал со мной встречи сам.

Но факт — я заметила его и помахала, а он почему-то завернул в парфбутик и подошел к нам.

Маринка тут же включила профессиональную улыбку:

— Вам что-нибудь показать?

— Нет, нет, — покачал головой Герман. — У тещи скоро юбилей, но я не уверен, что попаду в ее вкусы. Духи, пожалуй, стоит подбирать лично.

— А себе? — Маринка сделала шаг к нему и втянула носом воздух. — Хьюго Босс? Вам, конечно, идет, но с вашим статусом нужно что-то более изысканное и оригинальное.

— Она имеет в виду — дорогое, — засмеялась я.

— Это тоже, — с достоинством сказала Маринка, поведя плечом. — Парфюм человека должен меняться вместе с ним. Но столько серьезных людей до сих пор пользуются подаренным им в юности «Фаренгейтом»…

Она процокала на своих тонких шпильках к полкам с мужскими духами и ловко вильнула бедром, разворачиваясь к нам. Я сделал большие глаза. Не на ту дичь нацелилась! Герман женат!

Но она проигнорировала мои страшные взгляды и окинула его с ног до головы оценивающим взглядом.

— Я думаю, вы достаточно мужественны, чтобы вам подошел унисекс… — задумчиво проговорила Маринка. — Вы не боитесь плыть против течения, поэтому можно отойти от модных тенденций… И я бы постаралась смягчить ваш строгий образ чем-нибудь неожиданным. Пожалуй — вот. Давайте запястье.

Она ухватила Германа за руку, сдвинула манжету рубашки и пшикнула на его левое запястье. Он с интересом смотрел на ее действия.

— Думаете, этот запах подходит мне лучше? — Герман поднес запястье к носу и замер на несколько мгновений, задумавшись.

— Конечно, лучше. Смотрите, тут строгий аромат розмарина подчеркнут черным перцем и миндалем. С одной стороны он звучит дорого и не банально, с другой — своей нетривиальностью вызывает интерес.

— Хммм… — он сомневался.

— Лан, скажи! — Призвала Маринка меня в свидетельницы.

— Со всем согласна! — подняла я руки, сдаваясь.

— Нет, ты подойди, понюхай! — Она была настойчива. — Будь свидетельницей, что я идеально подобрала парфюм. Человек как будто родился в нем.

— Я оттуда слышу, что идеально, — попыталась я отбиться.

— Лана!

Я закатила глаза и сделала несколько шагов к Герману. Взяла его запястье, развернула внутренней стороной к себе и втянула носом воздух.

Холодные камни, влажный мох, пряный розмарин, разогретый северным солнцем — и бесконечное синее небо. Как будто… Как будто это действительно запах Германа, его настоящий холодный стильный аромат, таящий в глубине терпкие травяные ноты.

Я подняла глаза на него — и ответный взгляд вышиб из меня дыхание.

Черные глаза, розмарин, мох, камни, черные глаза, небо, холодный ветер, черные глаза — и в глубине их — страх.

Такой же, как у меня.

Мне кажется, что я лечу в глубину бесконечно расширяющейся вселенной и утягиваю его следом.

Этот холодный ветер, окутавший меня запахом трав, мгновенно замороженная кожа — это же страх?

Герман смотрит на меня, цепляющуюся за его рукав отчаянно, словно я тону и говорит очень спокойным голосом:

— Мне нравится. Пожалуй, возьму.

И не отводит от меня глаза, пока Марина, чья болтовня кажется мне сейчас не яснее шелеста листьев, упаковывает флакон и пробивает его.

Был ли это последний момент, когда мы могли свернуть с дороги в пропасть?

Или уже не могли?

Когда я вечером вышла с работы — его машина ждала меня у обочины.

Сейчас. Ты слишком мужчина

«А я нет».

Слова отзываются во мне вспышкой, взрывом… надеждой.

На то, что однажды мы найдем выход из этого лабиринта, по которому блуждаем уже несколько месяцев, каждый раз, увидев новый поворот, надеясь, что это путь к свободе.

К любой свободе — друг от друга или от вины.

Мы расцепляем руки и бежим — иногда в разные стороны, чтобы потом неминуемо встретиться в уже знакомых стенах. И по взглядам понять, что мнимая свобода снова оказалась тупиком.

Я верю ему.

И не верю.

Просто сейчас он отказывается искать выход.

А я наоборот.

Завтра все может поменяться.

Но я не могу не отреагировать на его слова.

Я склоняюсь к его губам и касаюсь их.

Герман не сразу отзывается на мой поцелуй — сначала он стискивает губы крепче, но я провожу кончиком языка по шершавой и упругой их поверхности, нажимаю, чуть-чуть проникая между ними. Его несгибаемое упрямство длится всего несколько мгновений, но каждый раз я успеваю ощутить боль отвержения и отчаяние. Неужели он больше никогда не ответит на мой поцелуй?

А потом его губы поддаются, мой язык скользит внутрь, ударяясь сначала о гладкие и твердые зубы, а потом сплетаясь с его языком. Каждое мгновение этой борьбы и капитуляции я ощущаю так остро, словно это последние мгновения моей жизни и единственное, что мне осталось ощутить в этом мире.

Вспоминаю притчу про монаха, который упал с обрыва, но успел ухватиться за свисающий корень. И вот корень скользит в его руках, трещит, он сползает все ниже и ниже… и монах видит выросшую на краю обрыва ягодку земляники. Он срывает ее, ест — это самая вкусная земляника в его жизни.

Что потом будет с этим монахом?

Никто не знает.

Притча не об этом.

Главное в ней — жить здесь и сейчас. Чувствовать только то, что есть.

Время останавливается — нет, времени вовсе не существует.

Как в тот вечер, когда он ждал меня с работы. Он просто предложил меня подвезти, потому что на улице снова лил дождь. И я снова забыла зонтик.

Всего лишь пара невинных фраз — и дорога в сгущающихся сумерках под стук капель по крыше машины. Дворники, методично сгоняющие воду, заливающую лобовое стекло, расплывшиеся алые кляксы стоп-огней и многолучевые звезды ярких фонарей вдоль дорог.

Обрывки разговоров — мы обсуждали, как выбирать чай, что за новое здание построили на площади, о том, какая машина безопаснее — «тойота» или «вольво», где лучше проводить отпуск.

Сумерки переходили в ночь, огней было все больше, мы промахнулись мимо моего дома и катались по центру, сбегая от пробок в темные дворы.

Помню и разговоры, и дворы, и огоньки, и то, как кончился дождь.

Не помню, о чем думала.

Кажется, ни о чем.

Просто ощущала этот разговор так же ярко, как сейчас — поцелуй Германа.

Помню, как вдыхала его запах — розмарин и холодные камни.

Как красиво он вел — небрежно, но уверенно.

Как завораживал его низкий тихий голос.

Времени не существовало.

Оно появилось только в тот момент, когда мой телефон завибрировал в кармане, я достала его, и недовольный голос мужа спросил меня, долго ли я собираюсь еще торчать на работе.

Я совершенно искренне ответила, что почти дома, посмотрела на время — и ахнула.

Тогда — и сейчас — самое сложное рядом с ним — это следить за временем. Оно ведет себя, как надутый и отпущенный шарик. Носится во всех направлениях, путает нас и нервирует наших близких.

А мы — не чувствуем его.

Когда…

Когда Герман ведет губами по моей шее, останавливается в ключичной ямке, ладонью сдвигает платье с плеча — и движется дальше, оставляя влажные горячие следы, мгновенно леденеющие под дыханием кондиционера.

Вдыхает мой запах, задерживая его в легких, и тогда я спрашиваю:

— Значит, ты меня не бросаешь?

— Нет, — голос глухой, и после резкого ответа — мягкий поцелуй. — Я уже пробовал не раз. И достаточно умен, чтобы понять — снова не выйдет. Пока ничего не изменится.

— Разве уже не изменилось? Сегодня.

Он молчит.

Касается губами моей кожи — раз, другой, третий.

Не отвечает.

Как это меня бесит.

— Что ты скажешь сегодня вечером?

— Что ты скажешь своему мужу, если он узнает?

— Это мое дело.

— А это — мое. Каждый из нас несет свой грех в одиночку.

Моя ладонь лежит на его твердой груди под белоснежной рубашкой. Где-то там бьется сердце Германа, которое принадлежит…

Кому?

Красивый. Холодный.

Резкий запах розмарина, который должен был своей неожиданностью смягчить строгий образ Германа, но только подчеркнул его.

— Ты слишком мужчина, — говорю я, и кожей чувствую его удивление. — Слишком упрям. Слишком скрытен.

— Я привык решать все проблемы сам.

— Конечно. И не рассказывать о том, что собираешься сделать. Я готова умолять тебя на коленях, но помню, что это не работает. Нет ни одного способа прогнуть тебя.

Герман качает головой. Молча.

— Интересно, знает ли Полина такие способы?

Его пальцы судорожно сжимаются на моих бедрах.

Я нарушила один из наших негласных запретов — не говорить о семье.

Мы говорили о моей семье один-единственный раз, но тогда между нами еще ничего не было. И ни разу — о его.

Словно нарушенный запрет ломает реальность — снова слышу жужжание телефона, лежащего на столе. Отклоняюсь, чтобы взглянуть на экран.

Там снова надпись «Жена».

Уже пора?

Жужжание смолкает, но тут же коротко звякает пришедшее сообщение. Выхватываю взглядом имя — «Маруся», вскакиваю и хватаю телефон.

«Маруся распорола ногу стеклом, едем в Склиф».

Герман вырывает его у меня, быстро читает сообщение несколько раз — я вижу это по движениям его зрачков — подхватывает со стола кожаную папку и говорит уже от двери:

— Едем!

Он нетерпеливо мотает головой в сторону дверного проема, а я так и стою у стола, будто примороженная.

— Я тоже?.. С тобой? Она же... Полина... Она все поймет!

В глазах Германа — чернота.

Я совершенно не понимаю, что он чувствует сейчас.

И не понимаю, что он хочет от меня.

Тогда. Дело не в коте

Тот самый день, когда мы говорили с Германом о моей семье, начался со скандала.

Накануне вечером я привезла домой старого двадцатилетнего кота. Одна из наших волонтерок выцарапала его из рук бывших хозяев, которые привезли его в дружественную ветеринарную лечебницу на усыпление. Анализы у кота были идеальны, он ничем не болел. Просто — старость.

Зажился на этом свете, стал уже не так бодр, не играет с удочкой с перьями, не слишком охотно приходит ласкаться, предпочитает целыми днями спать среди подушек на диване.

К тому же хозяйка забеременела… Обычное дело.

Кот не нужен, он будет только мешать. К тому же — сколько там ему осталось?

«Мы не хотим, чтобы он уходил в муках».

До мук было еще далеко, а они уже предали старого друга.

Одна из наших помощниц приволокла кота мне прямо на работу. В переноске хмурил мрачную буханку когда-то роскошный перс. Уже давно никто не расчесывал его длинную шерсть, а сам он уже не справлялся с личной гигиеной, поэтому он, хоть и был здоров, но выглядел не очень презентабельно.

— Зачем сюда-то? — растерялась я.

Кот сидел тихо, но ему явно было не место в агентстве.

— Куда его? — спросила чуть не плачущая девочка. — Я сама живу с сестрой и ее мужем в однушке. Меня на улицу выгонят вместе с ним.

— В нашем приюте возьмут только на передержку, мест для постороянного жительства уже нет, — я даже не полезла проверять экселевскую табличку, куда мы записывали своих подопечных, и так помнила, что там уже было на двух пенсионеров больше, чем мы могли себе позволить.

— Объявления раскидать в соцсетях? — предложила она с надеждой.

— Кто его, двадцатилетнего, возьмет?

Мы задумались.

Тина пряталась за монитором, стараясь не отсвечивать — кошек она не очень любила и не раз уже отбивалась от моих просьб приютить кого-нибудь хоть на пару дней.

Я вздохнула и решилась:

— Ладно, заберу себе. Тина, я домой, ты за старшую.

У меня дома кот оживился, с удовольствием слопал упаковку паштета для котят, доказывая, что еще поживет, порадуется. Но когда я попыталась его вымыть — приготовился дорого отдать свою жизнь. Даже голос прорезался — противный, надо сказать, голос, но соседи оценили.

В общем, пока отмыла, пока высушила и расчесала, распутав несколько застарелых колтунов, пока спасла от нашей, тоже престарелой, но агрессивной кошки Маши — няня привела домой моих разбойников-пиратов. Пришлось спасать еще и от них.

К ночи явился Игорь, посмотрел, как Машка с персом общаются через закрытую дверь кухни, повздыхал, но комментировать не стал. Он вообще сильно остыл к животным, особенно с тех пор, как я занялась волонтерством. Сказал, что одной спасительницы мира в семье более чем достаточно.

Зато с утра, когда я носилась по квартире сошедшей с ума петардой, собирая сумку, выдавая няне инструкции и отвечая на бесконечные звонки, хмурился все сильнее.

— Солнышко, у нас сегодня завал работы, надо отчеты туроператорам сдавать, буду поздно! — я чмокнула его в губы и утащила с тарелки блинчик. Муж попытался меня поймать, но я вывернулась, хихикнув и быстро пережевывая добычу, пока не отняли. — Персику вколи витаминки, когда вернешься, хорошо? И закажи еще корма для котят, что-то он от сушки морду воротит.

— Я поздно вернусь, — слегка раздраженно бросил Игорь.

— Спорим, я еще позже? — я попыталась утянуть блинчик у Макара, но тот накрыл тарелку двумя руками, и я признала поражение.

— Сядьте нормально позавтракайте, — предложила няня. — Я много блинчиков сделала.

— Все, убегаю уже!

— В смысле, еще позже? — заинтересовался муж. — Опять за полночь?

— И даже позже. Я же сказала…

— Я слышал. То есть, ты приволокла больного кота и свалила его на меня, детей и Зою? Лан, тебе кто-нибудь говорил такое слово — ответственность?

— Игорюш, не нуди, — предложила я. — Я ж не знала, что все так сложится. Кот здоровый. Один укол и корм — ну правда, было бы из-за чего спорить.

— Дело не в коте.

— А в чем?

— В том, что ты начинаешь заниматься одной игрушкой, бросаешь ее, начинаешь заниматься другой, тоже бросаешь, возвращаешься к первой — и все вместо того, чтобы вести себя как взрослая.

— В смысле? — я замерла на пороге кухни. — Что ты имеешь в виду под игрушками?

— Собак твоих, котов, агентство — все, что угодно, кроме собственной семьи.

— У меня, кроме семьи, есть другие интересы, — сдержанно ответила я и глазами указала ему на развесивших уши детей. — Давай это потом обсудим, мне правда надо бежать.

— Тебе всегда надо бежать, когда ты нужна детям.

— Зоя, дайте Игорю дополнительную порцию варенья к блинчикам, пожалуйста, — попросила я няню. — Он сегодня не с той ноги встал.

И все-таки сбежала, потому что телефон не замолкал ни на секунду.

Пришлось взять такси, чтобы начать работать уже в дороге.

Но проблема не рассосалась, как это бывало обычно.

Игорь охотно поддержал в самом начале мое турагентство, но, как оказалось, он ожидал, что я буду заниматься обожаемыми «пляжами и самолетиками» в свободное от детей и семьи время. Ничего не должно было измениться — мы должны ужинать все вместе, я должна быть дома на выходных, чтобы пойти с ним куда-нибудь развлечься, и я должна укладывать детей спать. Для всего остального он разрешил нанять няню.

Но с моими делами не получалось освобождать каждые выходные, да и вечера на работе частенько затягивались. Одно дело — работа по найму, когда в шесть вечера ты встаешь и уходишь, и гори все синим пламенем. И совсем другое — когда только ты отвечаешь за результаты работы. Больше некому.

Сердиться на мужа за такие претензии не получалось — он ведь просто хотел проводить время со мной и с детьми, потому что любил нас. Но и отказаться от турагентсва или приюта для животных я не могла. Так и разрывалась между ними, временами проваливаясь в чувство вины, когда часов в сутках катастрофически не хватало.

Особенно если мне еще хотелось встретиться с подругами или, о ужас, вообще побыть одной! Этого моя семья не понимала особенно.

— В смысле — одной? — удивлялся Игорь. — Тебе со мной плохо?

Мне было с ним хорошо.

Но очень нужно было хоть чуть-чуть своего собственного времени, когда есть только я, и никто больше на меня не претендует.

Почему-то он этого не понимал.

Вечером все стало еще хуже.

Тогда. Можешь в меня поплакать

День вышел настолько загруженный, что меня потеряли в соцсетях — я даже обедала, одной рукой держась за мышку, другой за бутерброд, и не отрывая взгляда от монитора.

Ближе к одиннадцати вечера раздался телефонный звонок, и я, жмякнув кнопку громкой связи, услышала обеспокоенный голос мужа:

— Ты чего даже ВКонтакт не заходишь?

— Не-ког-да… — пропела я, просматривая две таблицы на соседних мониторах и пытаясь не сбиться при сверке.

— Все еще работаешь?

— Все еще.

— То есть, скоро не ждать? — голос стал суше.

— Я же сказала…

— Никита отказывается спать без тебя.

— Слушай, ну придумай что-нибудь, не первый раз же! — я отвлеклась от таблиц, потому что почувствовала в голосе Игоря опасные нотки, обычно предшествовавшие скандалам.

Его не слишком часто заносило, зато когда заносило — это было надолго.

— Я-то придумаю, но как ты вообще можешь менять своих детей на свою ерунду?

— Кстати, о ерунде! — вспомнила я. — Ты персика покормил?

— То есть, тебя кот интересует даже больше детей?

— Я знаю, что ты отличный отец и справишься.

— А вот из тебя мать не очень!

— Ну… Хотя бы звание хорошей жены пока не отбираешь, — смиренно сказала я.

— Если в выходные не освободишься, то и его отберу.

— Смешно…

— Нисколько, Лана. Я реально не шучу. Тебе давно пора расставить приоритеты — кто ты в первую очередь: мать, жена, спасательница кабысдохов или одна из тысяч никому не нужных турагентов?

— Слушай, ну притормози, — попросила я, пытаясь держать себя в руках, хотя ужасно хотелось тоже сорваться и начать перечислять его прегрешения.

— Если б я знал тогда, во что выльются твои игрушки…

— Это не игрушки!

— Зачем тебе вообще этим заниматься? Я вас вполне обеспечиваю, а если уволить няню, то…

— Не надо увольнять няню, Игорь! Я ее оплачиваю на свои деньги! — Взорвалась я. — И я не стану покорной домохозяйкой в передничке, если меня насильно запереть дома!

— Ты кричишь, потому что понимаешь, что я прав!

— Мне что теперь — засесть дома и только детьми заниматься?

— Помнишь, мы еще хотели приемную девочку взять? Ты ее тоже будешь бросать на меня и няню?

— Не мы, а ты…

— Серьезно? Серьезно, Лана?

Он бросил трубку.

Некоторое время я сидела в ступоре. Гоняла мышкой по экрану одну и ту же строчку из таблицы в таблицу и не могла собраться с мыслями. Что ж, Игорь своего добился — работать я в таком состоянии, когда слезы подступают горячим прибоем к глазам, я уже не смогу.

Развлекательный центр уже закрывался, погружался во мрак. В магазинах вокруг был выключен свет, горели только вывески. Остался работать только кинотеатр на четвертом этаже и парочка кофеен — для киноманов и тех, кто задерживался на работе, как и я.

Даже туалеты на нашем этаже закрыли и мне пришлось подняться на третий. Пока шла по выключенным эскалаторам и просторным залам, в которых эхом отдавался цокот моих каблуков, чуть-чуть успокоилась. Но не до конца.

Постояла перед зеркалом, глядя в свои прозрачные до белизны глаза, умылась…

Решила взять кофе с миндальным сиропом, чтобы как-то себя утешить.

Натали вечно прикалывалась, что я приучаю себя ко вкусу горького миндаля, и если меня захотят отравить — не опознаю цианид по характерному запаху.

«Можно подумать, ты опознаешь».

Сонный бариста вяло взбил пену для моего капучино, просыпал корицу наполовину мимо, но в итоге вручил мне стаканчик, о который я и согрела ледяные на нервах пальцы.

Отошла к скамейке у выключенного фонтана и минут пять сидела, глядя в никуда и отхлебывая слишком горячий кофе маленькими глотками. И так глубоко ушла в себя, что не услышала тихих шагов за спиной, хотя в опустевшем ТЦ каждый звук разносился эхом по этажам.

— Лана? Ты что тут делаешь?

Я была так вымотана эмоционально и физически, что даже не нашла в себе сил удивиться появлению Германа.

Пожала плечами:

— Сижу.

— Домой не хочешь? — то ли просто спросил, то ли все понял про мое состояние он.

— Если честно, нет.

— А поедешь?

— Поеду…

Причем уже вот сейчас и поеду. Что толку тупо сидеть за компом, если у меня все равно все упало. Приеду завтра пораньше и все доделаю. Если, конечно, меня дома не ждет большой ночной скандал.

Герман помолчал, перекатываясь с пятки на носок и предложил:

— Давай подвезу.

— Не надо.

— А если я буду настаивать? Куда ты в такое время одна?

— Я сейчас плохой попутчик.

— Что-то случилось?

Я не ответила.

Мне всегда было неловко жаловаться на Игоря. По сравнению с большинством мужей, он был просто идеальным. Занимался детьми, хорошо зарабатывал, участвовал в домашних делах временами даже больше меня, любил — правда любил меня. Ему не нужно было напоминать о моем дне рождения или дате свадьбы, он притаскивал мне цветы и подарки без повода.

Просто… у всех случаются пасмурные дни.

Прожить всю жизнь без ссор и недопониманий невозможно.

Глобально-то у нас все отлично, и я не хочу, чтобы кто-то думал иначе.

Поэтому так тяжело переживать эти пасмурные дни — без поддержки самого близкого человека, который сейчас на меня зол и без возможности выплеснуть свою обиду в разговоре с кем-нибудь понимающим.

Герман не стал настаивать на ответе, выдержал минуты две тишины и полуутвердительно сказал:

— Поехали? Можешь в меня поплакать, если надо.

— Поехали, — решилась я. — Только…

— Покатаемся по городу, — кивнул он. — Конечно.

Тогда. Никогда ни о чем не жалею

Что было бы, если бы я поехала сразу домой в тот вечер?

Да ничего интересного. Игорь все равно не умел быстро отходить, поэтому я получила бы лишнюю порцию упреков, да и все.

Дети скорее всего уже заснули и без меня, а даже если и нет — этот день, когда их укладываю я, а не Игорь или Зоя, все равно не добавил бы им ничего к будущей счастливой жизни.

Со мной они точно так же капризничали, как и с папой. Когда он был в командировках — они требовали позвать его, когда я на работе — меня, когда мы оба были свободны — заявляли, что Зоя поет им колыбельные лучше.

Но, возможно, я просто себя этим утешала, потому что правда была плохой матерью и женой. Только Игорь все равно меня не отпустил бы.

«Ты обещала не бросать меня», — ответил он во время одного из скандалов на мой вопрос, почему он не разведется, если я настолько ужасна.

Серо-туманный «мерседес» Германа выскользнул из гаража нашего ТЦ в черноту ноябрьской ночи словно призрак. В колонках негромко заиграл мягкий рок, и это было идеальное сопровождение.

— В прошлый раз был вроде «лексус»?

— Это корпоративный «мерс», — отозвался Герман. — Я отпустил водителя, чтобы тебя покатать. Но обычно я езжу на своей. В машине лучше думается.

— Не могу в машине думать, — призналась я. — Я так паникую за рулем, что не до мыслей.

— Все приходит с опытом. Какой у тебя стаж?

— Я почти не водила. Могу редко-редко сесть за руль, если муж выпил, а я нет.

— А я за рулем с шестнадцати. Мне сорок два — и я уже не помню, как это — без машины.

Я вздохнула и склонила голову к окну, прижавшись виском к холодному стеклу. Прикрыла глаза.

— Устала? — спросил Герман. — Музыку погромче и помолчать?

— Нет, я…

Мой телефон в руках заиграл «I just call to say — I love you» в исполнении Стиви Уандера, которую я поставила на контакт Игоря много лет назад, когда мы еще болтали по телефону часами. Как давно кое-кто не звонил мне просто сказать, что любит…

Я выключила звонок.

Герман покосился на мой телефон, где все еще мигала надпись «Игорь вызывает…»

— Почему не берешь?

— Это муж, — пояснила я.

— Тем более.

Я промолчала.

А потом подумала, выключила телефон вовсе и бросила его в сумку.

Герман молча вел машину сквозь засыпающий город.

Мимо летели светящиеся вывески и витрины ночной Москвы, подмигивали красные вспышки светофоров и тормозных огней, сыпались искры с проводов, когда лихо звеня, путь нам пересекали трамваи.

— Как ты продержался десять лет в браке? — спросила я, не поворачиваясь, все так же глядя в расплывающиеся от капель мелкого дождя огни за окном.

— Я не держался, — Герман ответил сразу, будто ждал вопроса и именно этого вопроса. — Я всегда знал, какая женщина мне нужна и как только она появилась, сразу женился.

— И ни разу не пожалел?

— Вообще никогда ни о чем не жалею.

— Не может быть! — подпрыгнула я. — У всех людей есть коллекция событий, которые они хотели бы изменить в прошлом, если бы могли.

— У меня нет. Каждое решение, даже неверное, сделало меня мной. Не отменил бы ни единого часа из тех, что прожил.

— Я тебе завидую.

Он повернул ко мне голову.

Впереди перед долгим светофором скопилась небольшая пробка, и алые огни стоп-сигналов освещали темное нутро машины жутковатым инфернальным светом.

— Ты жалеешь, что вышла замуж?

Словно дьявол искушал меня сомнениями.

После того, как сам признался в отсутствии грехов.

Я покусала губы, ища внутри себя правильный ответ и слепо глядя на дворники, которые шуршали по лобовому стеклу в ритме биения сердца.

— Нет, я не жалею, — сказала я тихо. — А вот мой муж наверняка. Он-то на мне женился, когда я была безработной, грустной, прибитой жизнью неудачницей. Я так была ему благодарна за то, что он любит, даже когда я совершенно не заслуживаю любви, что изо всех сил старалась окружить его теплом и заботой. Стала домашней кошечкой, приносила в зубах тапочки и мечтала подарить ему то единственное, чем могла отплатить — сына. Наследника.

— Ты совершенно не похожа на такую женщину, — заметил Герман. — Что десять лет назад, что сейчас.

— Ага, — я засмеялась, чтобы не заплакать. — Зато в промежутке между этими моментами была именно такой. Особенно, когда дети никак не получались. Я ревела почти каждый день, чувствовала себя виноватой и… бракованной. Драила плинтусы зубной щеткой каждый день и готовила по три блюда на ужин, чтобы доказать, что я настоящая женщина.

— А кто же ты еще? — Герман бросил на меня очень быстрый взгляд, отвлекшись от дороги, по которой уже летел, обгоняя неповоротливые автобусы.

Словно хотел убедиться, что посадил в машину действительно меня, а не переодетого мужика.

— Это я сейчас устрою разнос любому, кто только посмеет сказать, что женщина без детей — неправильная, — вздохнула я. — Или та, что не готовит, не убирается, не ложится в постель по первому свистку. Я отогрелась, набралась сил и вернулась к себе настоящей. А Игорь… Он все никак не может понять, что той забитой девочки больше нет и никогда уже не будет. Ему кажется, что мне просто работать вредно. Или заниматься волонтерством. Или подруги на меня плохо влияют.

— А теперь ты еще связалась с дурной компанией, — ухмыльнулся Герман. — Похитил добропорядочную жену и мать и увез кататься, будто какой-нибудь развращенный помещик бесприданницу.

— Кто еще кого похитил! — возмутилась я. — По конституции мужчина и женщина равны в правах. Так что настаиваю на том, что это я дурная компания. Врубай рок, будем отрываться!

Герман, смеясь, покачал головой, дождался очередного светофора и нажал несколько кнопок.

Ту-ду-ду! Туду-дуду!

В колонках раздались первые аккорды «Smoke on the Water», впереди загорелся зеленый, и мы рванули по почти пустому проспекту заметно за сотню.

Я приоткрыла окно, впуская в машину запах дождя и шум города.

Тогда. И не узнает

Ноябрьский туман серыми хлопьями врывался в приоткрытое окно, напоминая мне о чем-то давно забытом. То ли о юности, то ли о дерзости, то ли — обо мне самой.

Другой.

— У тебя сигарет нет? — спросила я, почувствовав, что чего-то не хватает.

— Идешь вразнос? — покосился Герман. — Курить вредно.

— Грешить так грешить! Останови у какого-нибудь магазина, я куплю и на улице перекурю быстренько.

— Посмотри в бардачке.

Я нажала на кнопку, и из бардачка мне на колени вывалилась куча хлама: салфетки, маски, таблетки, зарядки для телефона, презервативы, скомканные обертки и — наполовину пустая пачка сигарет.

— Это водителя, — тут же открестился Герман от продемонстрированного ему дырявого носка. — И сигареты. И…

— Лакрица! Фу! — я подцепила пакетик с черными конфетками за краешек и отвела подальше от себя, изображая отвращение. — Лучше уж грязные носки жевать!

— А вот лакрица моя! — мрачно зыркнул на меня Герман и ловко выхватил из руки конфеты.

— Ты ЭТО любишь?! — ужаснулась я. — Она же на вкус как…

— Микстура от кашля, битум пополам с камфарой, резиновые сопли, жвачка со вкусом горелого черного хлеба... — методично перечислил Герман. — Тебе придется очень постараться, чтобы выдумать сравнение, которого я еще не слышал.

— Даже извиняться не буду! Вообще не понимаю, как это можно любить.

— Меня никто не понимает, — Герман бережно припрятал пакетик с лакрицей в карман пиджака. — Даже мама в детстве считала — я притворяюсь, что мне нравится, чтобы меня поменьше поили от кашля. Она часто ездила в Финляндию, но ни разу не привезла мне оттуда ни лакрицу, ни салмиак. Удивлялась — «как эту гадость вообще можно есть?»

— Как эту гадость вообще можно есть? — с самым серьезным видом заявила я.

— С удовольствием! — назидательно поднял палец Герман. — Это удовольствие для ценителей нестандартного, не всем дано.

— Эх, значит, буду ценительницей стандартного, — засмеялась я.

Атмосфера стала чуть свободнее, и я, глядя на его руку на руле, решилась задать интересующий меня вопрос:

— Почему ты кольцо не носишь? Ты же в курсе, что все свободные и не очень женщины нашего торгового центра на тебя слюни пускают? Ты даешь им ложные надежды!

Герман с удивлением посмотрел на свою правую руку, будто впервые заметил там отсутствие кольца. Потер безымянный палец большим.

— Не знаю, — признался он. — Раздражает почему-то.

— Носить надо! — назидательно сказала я. — Как оберег. Иначе секретарши в коротких юбках тебе работать спокойно не дадут.

— Я не держу на работе тех, кто вместо дела думает о половых игрищах, — скривился он. — По крайней мере, с девяти до шести.

— А в обеденный перерыв можно думать о половых игрищах? — с невинным видом спросила я.

— Так! Вот давай без намеков! У меня секретарша многодетная мать, еще не хватало думать о том, чем она в обеденный перерыв занимается… — Герман нахмурился, а потом сделал жест, подозрительно похожий на отмахивание от порчи.

Я засмеялась и откинула голову назад, глубоко вдыхая запах московской осени из окна, кожи и дерева, исходящий от автомобиля, розмарина и холода — от Германа.

В колонках очередные гитарные запилы сменились на Scorpions «Send me an angel», и я немножко подпела припеву.

— Очень любил эту песню в школе, — сказал Герман, едва заметно усмехаясь каким-то своим мыслям. — На школьной дискотеке всегда приглашал танцевать под нее ту, в кого был влюблен.

— А потом она разбила тебе сердце и ты никого больше никогда не полюбил, пока не встретил Полину? — я добавила чуть-чуть пафоса.

— Кто разбила сердце? — не понял Герман.

— Ну, та девочка, которую приглашал.

— Которая из них? — уточнил он, посмеиваясь и бросая на меня быстрые взгляды.

Я соображала секунд пять.

— Оооо… — протянула я. — Оооооо! Да ты был влюбчивым товарищем!

— Да, но никогда этого не показывал. Даже этим самым девочкам. Только приглашал на танец под любимую песню, но никто же не знал, что она для меня значит…

— Ого, какой ты скрытный! У тебя есть еще тайные тайны? — заинтересовалась я.

— У всех есть, — коротко и как-то очень серьезно отозвался Герман.

Но меня же хрен остановишь!

— А сейчас твоя влюбчивость прошла? Ты стал взрослым и скучным?

— Нет, конечно, — хмыкнул он.

— О! — обрадовалась я. — Скажи мне, что ты все еще влюблен в Полину, как в первый день!

Герман резко крутнул руль, уходя от подрезавшего его джипа, сжал губы и прищурил глаза, провожая тот злым взглядом, но промолчал.

— Мощная выдержка, — заметила я. — Я бы уже обложила его четырехэтажным.

— Кто тебе сказал, что я не обложил? — скосил он глаза в мою сторону.

— Ага, скрытный, я помню, — я откинулась на спинку сиденья. — Ну что, признайся, влюбчивый скрытный Герман, ты после свадьбы влюблялся в кого-нибудь, кроме Полины?

— Да, — снова очень коротко ответил он.

Сощурился на вспыхнувший дальний свет на встречке. Мне показалось, на его лице мелькнуло какое-то очень странное выражение.

Или просто был виноват свет?

— Ого! Давно?

— Сейчас.

Я сглотнула. Почему-то стало очень жарко, и я полезла опять открывать окно.

Вспомнила, что так и не покурила, но решила просто закинуть сигареты обратно в бардачок.

— И в кого ты сейчас влюблен? — спросила и сама поразилась, какой у меня стал странный, чуть отстраненный голос.

Герман промолчал, снова сделав вид, что увлечен каким-то сложным маневром. Но я уже поняла, что это был его способ избегать неудобных тем. Он мог вести и болтать одновременно — ни беседа, ни дорога от этого не страдали.

— Да не бойся, я не проболтаюсь Полине, — хмыкнула я. — Если ты не проболтаешься Игорю, что я каталась с тобой, вместо того, чтобы пораньше вернуться домой и исполнять обязанности добропорядочной жены и матери. Так кто она?

— Начальница HR-отдела, — внезапно ответил Герман.

А вот теперь я, напротив, замерзла. Даже в горле запершило, как на морозе.

Пальцы онемели, словно от холода.

— Оу… — проговорила я. — Оу… И ты… С ней?..

Сложно было представить закрытого холодного Германа пылким тайным любовником.

— Нет, Лана. Нет, — Герман вцепился двумя руками в руль, не глядя на меня. — Я очень хорошо отделяю эмоции, над которыми не властен, и поступки, которые полностью контролирую.

— То есть, она даже не знает? — я вывернулась из ремня безопасности, чтобы жадно вглядеться в его лицо.

Он не поворачивал головы ко мне.

— Нет. И не узнает.

Сейчас. Кажется, пора что-то менять

Ожидание Германа становится нетерпеливым, я кожей чувствую, как он требует от меня принять решение.

— Хочешь, чтобы Полина все поняла? Приехали вместе сразу после того, как она сказала мне о том, что все узнала?

Мне хочется потрогать свое лицо — кажется, что оно онемело, как под лидокаином.

— Мы с тобой не справляемся с этим, — говорит Герман. — Сколько раз мы пробовали? Кажется, пора что-то менять.

Я смотрю ему в глаза, надеясь понять, что он задумал. Он же не может просто взять и во всем признаться?

Дышать становится все сложнее, словно кто-то откачивает из кабинета воздух. Сердце колотится, как сумасшедшее, но от бешеного бега крови по венам почему-то накатывает только слабость.

Попытка представить последствия его решения отзывается взрывом боли в голове. В глазах стремительно темнеет, и в этой темноте беззвучно взрываются и летят мне в лицо безжалостно белые круги.

Полина узнает о том, что та самая любовница — я.

Что она сделает?

Разведется?

Расскажет Игорю?

Придет ко мне, чтобы плеснуть кислотой в лицо?

Что сделаю я?

Расскажу мужу, который ничего не подозревает?

А он?

Разведется?

Захочет набить морду Герману?

А дети?..

— Нет! — круги перед глазами взрываются разноцветными фейерверками, и мне кажется, что меня сейчас стошнит от боли, стянувшей голову, как стальной обруч. — Ты в своем уме? С Марусей беда, сейчас не время заваривать эту кашу.

Пауза длится секунды две, не больше.

Чернота в глубине зрачков Германа становится ледяной, и оттуда на меня веет холодом космоса.

— Я понял, — говорит он. — Ты права.

— Езжай, она тебя ждет, — говорю я.

И выхожу из кабинета.

Герман запирает его и делает ко мне полшага — машинальные, привычные полшага, за которыми всегда следует поцелуй, и я так же привычно поднимаю к нему лицо, но в этот раз он останавливается, разворачивается и идет к лифтам.

Створки кабины открываются перед ним сразу же — он даже не успевает отпустить кнопку.

Я же еле передвигаюсь. К ногам будто привязаны пудовые гири, и даже сдвинуться с места требует неимоверных усилий. Ничего, я никуда не спешу. Мне некуда.

Лифт ко мне тоже не торопится. Глотает там этажи за этажами — цифры на табло меняются нехотя, лифт надолго застревает на промежуточных этажах, словно собирая людей.

Хотя откуда они тут? Это высоченный небоскреб, больше чем наполовину проданный офисам. Вечером и в выходные тут почти никого нет.

Герман перебрался в этот офисный центр под самый Новый Год, когда филиал банка в нашем ТЦ перестал требовать его постоянного присутствия. К тому времени он уже знал, что я влюблена в него. Может быть, для того и переехал, чтобы не видеть меня каждый день.

Чтобы я не могла его видеть каждый день.

Но почему тогда он продолжал писать мне в мессенджерах «С добрым утром» и заезжать по вечерам, чтобы подвезти домой?

Не знаю. Даже сейчас — не знаю.

Киваю охраннику, молчаливому свидетелю нашего грешного адюльтера.

И выхожу наружу.

На улице густой вечер, душный и пахнущий тропической ночью.

Такое временами случается в Москве. Иногда кажется, что стоит повернуть в правильный двор, пробраться между кустов сирени и боярышника, пересечь пустырь — и выйдешь к морю, на шумный променад, вдоль которого выстроились сувенирные магазинчики.

Гвалт, шелест волн, запахи горелого масла и благовоний…

Но никогда мне еще не удавалось найти нужную тропинку к тому двору и пустырю.

Такси тормозит рядом со мной, хотя я даже не доставала телефон.

Молча сажусь в машину, пристегиваюсь и только спустя пару минут спохватываюсь, что нужно назвать адрес.

— Мне на Малую…

— Знаю, — коротко отзывается таксист. — Уже оплачено.

Даже не надо спрашивать — кем.

Слезы невольно наворачиваются на глаза, и я отворачиваюсь к окну, чтобы не увидел водитель.

Герман иногда проявляет заботу так безумно, что можно испугаться такого тугого кокона его опеки. Если бы не знала, сколько усилий потребовалось мне, чтобы попасть в его самый близкий круг. Тех, кто уже никогда не избавится от его временами навязчивого и пугающего внимания.

Заходя домой, как обычно, кричу:

— Я вернулась!

— Мама-а-а-а… — отзываются бандиты, но не бегут ко мне. Из их комнаты слышны какие-то взрывы и писк — смотрят мультики. Пообниматься они еще успеют, а мультики могут и отнять.

Кошка Машка вальяжно выходит, чтобы отметить мое возвращение, но делает вид, что просто шла по делам, а я — скучная флюктуация на ее пути.

Персик так и дрыхнет где-то на диване, наверное. К старости он стал глуховат. Зато когда проснется — он-то обрадуется мне по-настоящему.

Из кухни выглядывает Игорь, вытирающий руки бумажным полотенцем:

— О, привет. Что там у мамы?

— У мамы? — я с трудом вспоминаю, что соврала Полине. — Да все в порядке, просто ноут забарахлил, я перезагрузила и все исправилось.

— А, хорошо. Представляешь, Маруська ногу пропорола на пруду, а матери не сказала.

Едва ловлю себя за язык в последнюю секунду перед тем, как ляпнуть: «Знаю».

Откуда бы?

— Сильно? — беспокоюсь я.

Правда беспокоюсь. Маруська славная, но собирает на себя все детские беды по очереди: от ветрянки до отита и от ротовируса до сломанной ноги.

Вот и еще одна добавилась.

— Сильно. Они забежали к нам водички выпить, и Маруська весь пол кровищей уляпала. Скорую вызывать не стали, Поля сразу в Склиф повезла, говорит, так быстрее.

Игорь обнимает меня, целует в висок и уходит обратно на кухню.

Я раньше беспокоилась, что он учует розмарин и холод, которыми я неизменно пропитываюсь от Германа, даже если мы весь вечер проводим на расстоянии трех метров друг от друга.

Но Игорю никогда, за все годы наших отношений даже в голову не приходило меня ревновать.

И не потому, что он как-то специально над собой работает. Я бы почувствовала это напряжение в нем. Нет — он просто абсолютно спокоен, словно данное когда-то мной обещание никогда его не бросать полностью защищает от любых бед.

Я снимаю босоножки и ухожу в ванную, чтобы вымыть руки.

В зеркале отражается вполне еще молодая женщина со спокойным, расслабленным лицом. Рассматриваю ее с интересом, потому что изнутри ощущения совсем другие.

Там катается в голове тяжелый железный шар, гулко ударяясь о стенки, там кто-то все подкручивает винты обруча, сжимающего виски, там бешено бьется сердце о прутья грудной клетки.

Паника заперта внутри меня на редкость надежно, ничего не просачивается наружу.

Даже в глубине зрачков — спокойствие.

У лежащего рядом на раковине телефона загорается экран, и я вижу пришедшее от Германа сообщение ВКонтакте.

Мыльными руками хватаю его, он чуть не выскальзывает рыбкой на кафельный пол, но я ловлю в последнюю секунду и открываю диалог:

«Привет. Извини, но нам нужно закончить наши отношения. Мы больше не будем встречаться. Не пиши мне, не звони и не пытайся увидеться. Спасибо за понимание».

В первую секунду я думаю, что его взломали.

Только почему-то вместо выпрашивания пары тысяч до понедельника, пишут эту чушь.

Почему-то взломщики никогда не читают предыдущую переписку и палятся даже на простом обращении.

Герман никогда не пишет «Привет».

«Доброе утро», «Спокойной ночи» — и все.

Остальные разговоры он начинает сразу, без предисловий.

Но дело не в этом.

Конечно, зачем ломать его профиль, чтобы бросить меня?

Просто это писал не он.

Медленно, туго, но до меня доходит — это написала Полина. Он отдал ей телефон. Сказал пароль и позволил отправить это сообщение.

Дрожащими пальцами набираю «Прощай».

Стираю, пишу: «Дай мне его».

Стираю, пишу: «Пусть скажет это сам».

Стираю.

Баню его аккаунт.

И удаляю свой. Он все равно фейковый, только для общения с Германом.

Пусть останется как можно меньше улик.

В конце концов, у него есть мой телефон.

Я захожу в контакты и заношу его в черный список.

Сердце тяжело стучит где-то в горле, то и дело закупоривая его и не давая мне вдохнуть.

Голова кружится, внутри черепной коробки раздаются залпы орудий мигрени.

Ощущение нереальности происходящего окутывает меня со всех сторон.

Неужели вот так и закончится эта история?

Последним сообщением с чужими словами, молчанием, мигренью и пустотой в груди?

Тогда. Не хочу на ваш уровень

Эта история начиналась не так очевидно, как можно было предположить по ее финалу.

Если бы я не знала, что будет дальше, я бы назвала то, что происходило между мной и Германом в том ноябре — отличной дружбой.

Мы оба часто задерживались допоздна, и он отвозил меня домой. Не всегда прямым путем, временами мы еще немного катались по ночной Москве, разгоняясь на пустых улицах. Герман обожал скорость, и в юности, оказывается, не раз участвовал в нелегальных заездах на заброшенных посадочных полосах бывших военных аэродромов.

«Где-то к двадцати я поумнел и завязал», — говорил он. Но, судя по тому, как загорались его глаза, когда он втапливал педаль газа и бросал навигатору: «Ой, заткнись, зануда», если тот предупреждал об ограничениях скорости, поумнел не слишком.

Мы подолгу болтали во время этих поездок. Черт его знает, о чем. О кино, о музыке, о далеких странах — Герман путешествовал куда больше, чем я. Приходилось завидовать и прикидывать, как бы расширить список стран, куда я отправляю своих туристов. Ну и самой съездить туда, посмотреть на месте, как положено!

Иногда беседы затягивались, а домой возвращаться все-таки надо было, поэтому мы продолжали в мессенджерах. Я даже завела специальный аккаунт ВК только для Германа, потому что у меня был только рабочий, один на двоих с Тиной.

Кстати, с Тиной он мне совершенно неожиданно помог.

Зайдя однажды, чтобы пойти вместе обедать, Герман застал наши рабочие разборки.

— Не хочу я с этой клушей общаться! — ныла Тина. — Она тупая вообще! Она мне как-то сказала, что хочет в Нормандию, а когда я начала бронировать, устроила скандал — почему я заказываю рейс во Францию! Ноги ее там не будет, ей там официант нахамил. Даже Википедии не поверила, сказала — в интернете что угодно можно написать, а Нормандия это отдельная страна.

— Она наша постоянная клиентка, Тина, таких людей надо беречь, — вздыхала я. — Помнишь, как говорил Митрофанушка? Географию пусть знает извозчик, самому без надобности. Вот ты — извозчик. Главное — ты ее в Австралию вместо Австрии не отправь случайно, и все будет хорошо.

— А кто такой Митрофанушка?

— Неважно, — глазами я извинялась перед Германом, но уйти просто так не могла.

— Ну и вела бы ее ты… — продолжала кукситься Тина. — Она же постоянно названивает из туров. То ей подушку не поменяли, то она время трансфера забыла…

— Именно поэтому занимаешься ты. Помнишь? Ты моя помощница. Я решаю глобальные вопросы, а ты рутинные.

— Ну Ла-а-а-ан… Она тебя любит, а меня нет. Ты так хорошо умеешь со сложными клиентами общаться, я твои письма перечитываю по несколько раз и учусь! — она решила добавить лести. — А у меня после этой клуши весь вечер руки трясутся, она же только криком общается! Ну пожалуйста…

— Ладно, — не выдержав, вздохнула я. — Уговорила, сейчас отвечу ей. Гер, подождешь минутку?

Герман, стоявший в дверях со сложенными на груди руками, коротко кивнул, но окинул Тину очень внимательным взглядом черных глаз. Она вздрогнула и поспешно спряталась за монитор. Германа она почему-то боялась и как-то раз полушепотом сказала мне, что он наверняка в прошлой жизни был злым колдуном.

— Спасибо, спасибо, спасибо! — пропищала Тина из-за монитора. — Ланочка, ты такая замечательная, лучше всех! Я никогда не уйду ни к кому другому работать!

— Ты ведь понимаешь, что она не уйдет ни к кому другому, потому что там ее заставят работать по-настоящему, а не выбирать что полегче? — спросил Герман по пути к новому бельгийскому ресторану, открывшемуся неподалеку.

— Ой, ну ладно тебе, — отмахнулась я. — Тина снимает с меня огромную нагрузку, уже за это одно я ей безмерно благодарна.

— За это ты платишь ей зарплату. Благодарность тут не при чем.

— Гер… — поморщилась я.

— Да, ты права, не лезу. Это твой бизнес и твое дело, — поднял он ладони вверх.

— Нет, я очень ценю твой опыт и твои советы. Но Тина со мной с самого начала, я доверяю ей как самой себе, и она всегда рядом, когда нужна мне.

— Угу, — Герман взял предложенное официанткой меню и, глядя в него, а не на меня, небрежно уточнил: — В тот день, когда ты у меня в кабинете с температурой умирала — она где была? Я когда агентство запирал, ее не видел.

— Уезжала на свадьбу сестры.

— Ага. А на той неделе, когда мы в полночь отсюда уезжали, потому что ты какие-то таблицы заполняла — она тоже была на свадьбе?

— Нет, я ее отпустила, потому что она не любит с цифрами возиться, путается, все равно толку нет.

— А сейчас она виртуозно скинула с себя сложную, но лояльную клиентку, с которой много возни, чтобы заняться более интересными делами — это потому что она… Что?

— Потому что это партнерские отношения! — я с легким раздражением захлопнула папку с меню и сказала подошедшей официантке: — Цезарь с курицей.

И она, и Герман посмотрели на меня так, будто я в Италии заказала пиццу с ананасами.

— И ваше фирменное блюдо… — вздохнула я, сдаваясь. В конце концов, мы пришли в бельгийский ресторан, чтобы попробовать аутентичную кухню, а не просто пожрать.

— Партнерские? — удивился Герман. Он быстро пролистал меню и показал официантке нужное блюдо. — Она вложила в твое агентство деньги? Или взяла кредит на его открытие? Или записана как учредитель и будет отвечать своим имуществом?

— Нет, но…

— Тогда она просто пользуется твоей мягкостью, чтобы работать по удобному графику, выбирая самые интересные задания. И, зная тебя, получать зарплату существенно выше рынка. Скажи — не так?

— Так… — пробормотала я, опуская глаза.

Я действительно платила Тине зарплату хорошего проект-менеджера.

— Позволишь дать тебе совет? — спросил Герман, наклоняясь ко мне через столик. — Дружеский.

— Ну давай, — вздохнула я, готовясь к лекции на тему: «Не позволяй ездить у себя на шее».

Но Герман меня удивил.

— Уволь ее.

— Что?!

— Со всеми положенными выплатами, полностью по закону. И найми на ее место двух студенток, каждая из которых за половину ее зарплаты и опыт будет заниматься рутиной и заменять тебя, когда устанешь.

Он откинулся на стуле и подхватил бокал с минералкой, глядя на меня, чуть склонив голову набок и явно изучая мою реакцию.

— Нет.

— Или ты никогда не выйдешь на более высокий уровень, так и останешься хозяйкой маленького турагентства.

— Что, если я не хочу туда, на ваш уровень? — передо мной поставили огромное блюдо с маленьким кусочком мяса посередине, но аппетит уже пропал. — Не все хотят создать мировую корпорацию, некоторым достаточно интересного дела, которое приносит достаточный доход и оставляет время для семьи.

— Для той семьи, в которую тебе так часто не хочется возвращаться по вечерам?

Я отложила вилку и посмотрела на него.

На лице у Германа было скучное выражение вежливого интереса.

Зато глаза… Из глубины черных глаз на меня будто смотрело какое-то инопланетное существо.

Умное, безжалостное и любопытное.

Взгляд его пугал и завораживал одновременно.

Тогда. Я тебя немного боюсь

В декабре работы стало столько, что я забыла, какой у меня вообще предполагался рабочий день. Глядя на Тину, которая уходила в восемь и ни минутой позже, я все чаще задумывалась о том, что деловая безжалостность Германа, пожалуй, была самым оптимальным курсом.

Но все равно — не для меня.

Придется смириться с тем, что у меня никогда не будет крупнейшего в стране турагентства.

Ну и ладно, зато я буду хвастаться знакомством с владельцем крупнейшего в стране банка.

И рассказывать таксистам и попутчикам в поездах, как Герман Панфилов подвозил меня той холодной осенью и зимой, потому что ближе к ночи автобусы ходили раз в полчаса, и я успевала насмерть замерзнуть на остановке.

Впрочем, по выходным он на работу не ездил, и приходилось вызывать такси. Пропускать такой поток покупателей я была не готова. В агентство ежедневно являлись отцы семейств, которые внезапно обнаружили, что скоро Новый Год, а жена просила позаботиться о поездке на зимние каникулы еще где-то в августе. Такие заказы были одновременно прибыльными — и крайне нервными, потому что таких цен, как в августе, в декабре уже, конечно не было.

— Я не у тебя в пятницу помаду забыла? — спросила я, плюхнувшись на переднее сиденье в следующий понедельник. — С утра обыскалась.

Герман протянул руку к бардачку — мне пришлось вжаться в кресло, чтобы он не задел мою грудь. В его «лексусе» царил безупречный порядок, в отличие от корпоративного «мерседеса», так что никакие дырявые носки на меня в этот раз не выпрыгнули. Только моя собственная помада.

— Уф! Хорошо! — я тут же откинула солнцезащитный козырек и принялась красить губы, глядя в зеркало. — А то нашла бы Полина и убила бы за любовниц, метящих территорию. Хуже только кружевные трусики обнаружить у мужа в машине. На два размера меньше твоего.

— Делать ей больше нечего… — Герман подождал, пока я налюбуюсь собой и выключил свет, одновременно включая тихо бормочущее радио. — Она тебе привет передавала, кстати. Мы в субботу ходили в Ленком, вспомнили нашу первую встречу.

— А… — я фыркнула. — Прекрасный из тебя получился подарок на день рождения, я до сих пор пользуюсь правом ничего больше ей не дарить.

— Тебе надо было свахой становиться, а не турагентом, — поддел меня Герман. — Эта профессия точно не зависит от политической обстановки.

— И во время пандемии я бы не бегала в панике по стенам… — мечтательно проговорила я, потягиваясь. — И на свадьбы ходила бы регулярно — пожрать!

— Зато тебе звонили бы ночами, пьяно рыдая в трубку, что «он меня бросил», — заметил Герман, разгоняясь навстречу метели по пустому шоссе.

— Мне и так звонят. Правда с жалобами, что в Доминикане курица на вкус неправильная, а на Бали в аутентичном эко-отеле не подают борщ.

— Ночами?

— Ночами. Кого волнует разница во времени, — пожала я плечами. — Пьяно рыдая — тоже регулярно. Ты не понимаешь, как русская душа скучает по борщу на чужбине после бутылки водки!

Честно говоря, эти вечерние поездки постепенно стали моей любимой частью дня. Немножко безвременья — спокойствия, легкомысленной болтовни и мурлычущей в колонках музыки среди предновогоднего безумия на работе и домашней суеты.

Пока мы ехали сквозь падающий крупными хлопьями снег, никто не хотел от меня, чтобы я им нашла семизвездочный отель по цене билета на электричку, научила японцев говорить по-русски, изготовила за ночь средневековый замок из шишек и желудей в масштабе один к тридцати, написала меню для детей на год вперед и сделала эротический массаж, от которого немедленно перестанет болеть выбитое в юности колено.

Я, грешным делом, даже стала задумываться о том, чтобы стряхнуть пыль со своих навыков вождения и купить машину, чтобы не зависеть от Германа и получать эти минуты спокойствия утром и вечером, когда захочу. Правда, немного подозревала, что Герман тоже важен в формуле успеха. Но еще не догадывалась — насколько.

Музыка, игравшая по радио, прервалась, и бархатный голос ведущего что-то там едва слышно забормотал про знаменитые «тридцать шесть вопросов, рождающие любовь».

Герман заинтересовался и сделал погромче.

Хотели бы вы быть знаменитым, опишите свой идеальный день… Я все это уже читала несколько лет назад и заскучала.

— Когда вы последний раз пели в одиночестве? — хмыкнул Герман, услышав очередной вопрос. — Вопрос стоит иначе — когда вы последний раз были в одиночестве?

— Вот переедешь в другой офис, там можно будет запираться в кабинете и никого не пускать, сколько захочешь! — с завистью сказала я. — И меня перестанешь подвозить — вот еще кусочек одиночества.

— Не перестану, тут по пути, могу тебя захватывать, — небрежно отмахнулся Герман. — Когда вы последний раз плакали? Нет, если я это кому-нибудь расскажу, мне придется его убить.

— Да ерунда, — поморщилась я. — Это для тех, кто женится, не приходя в сознание. Нормальные люди и так друг с другом общаются. Любовь возникает не от того, что ты расскажешь кому-то незнакомому, кем ты себя видишь через пять лет в этой компании.

— Ты путаешь с вопросами на собеседовании, — улыбнулся Герман. Но он даже перестал гнать, так его заинтересовала эта тема. — Хочешь попробовать?

— Не очень. Это долго и скучно.

— Боишься? — сощурился он. — Думаю, если человек уже влюблен, не сработает. Ты же любишь мужа?

— А ты свою начальницу отдела? — огрызнулась я.

— Любовь и влюбленность — разные вещи, — поучительным тоном сказал Герман, подняв палец. — Давай по кофе? Что-то я уже засыпаю, а мне еще работать и работать.

— Даже дома? Хорошо, что ты не патологоанатом и не палач, скажем…

«Лексус» притормозил рядом с маленькой дверцей с совершенно неприметной вывеской. Но мы однажды тут уже покупали кофе и оба изумились, сделав по глотку — настолько хорош он был. Герман даже поставил отметку на карте, чтобы найти это местечко в следующий раз.

Мы только собирались выйти, как зазвонил его телефон, показывая на экране «Нелли, HR»

— Оу… — сказала я беззвучно, одними губами. — Это она?

Герман коротко кивнул, со сложным выражением лица глядя на телефон.

— Ответь, — кивнула я. — Кофе сама возьму.

— Окей, — он потянулся одной рукой к телефону, а другой вынул из кармана и передал мне кредитку. — Пин — 1329, мне…

— Черный, с вишневым сиропом, помню, — я взяла его карту и выскочила из машины.

Провозилась я довольно долго — прекрасный человек, варивший кофе, подходил к делу со всей основательностью, поэтому колдовство с туркой на маленькой песчаной жаровне несколько затянулось. Зато я успела выбрать два эклера — с соленой карамелью и с фисташками вдобавок к кофе.

Возвращаясь к машине, я еще издалека заметила, что Герман стоит рядом с ней, а перед ним приплясывает на слякотной дороге и размахивает кулаками огромный мужик.

Морда у мужика перекошена, изо рта летит слюна, но из-за шума шоссе мне не было слышно, о чем речь. Я только поняла, что он наезжает на Германа, и что джип с открытой дверью, стоящий позади «лексуса», принадлежит ему.

Подходя, я ожидала, что сейчас Герман, как тогда в кабинете администрации ТЦ, холодно поставит мужика на место и мы поедем дальше. Поэтому просто обалдела, когда он вдруг подался к орущему скандалисту всем телом, хлопнул ладонью по крыше машины и яростно прорычал:

— Пасть свою грязную захлопнул, ты, огрызок эволюции, пропавшее звено! Грабли прибрал и вали отсюда, если не хочешь в свою грязную нору с новым макияжем вернуться!

Я аж споткнулась и еле удержалась на ногах, не уронив два стаканчика с кофе и коробку с эклерами. Невольно вскрикнула, и Герман повернулся ко мне. Его черные глаза буквально пылали агрессивным огнем, а лицо было искажено злостью.

— Лана, садись в машину, — приказал он, и мне как-то в голову не пришло спорить с этим совершенно новым для меня человеком.

Я даже обошла его по дуге, чтобы не попасть между ним и мужиком, который уже опустил кулаки и вообще выглядел явно не таким бешеным, как еще несколько секунд назад.

— Да я тебе… — услышала я сипение мужика, уже сев в машину, но Герман резко захлопнул дверцу и отрезал меня от дальнейших разборок.

На всякий случай пристегнувшись, я обернулась, глядя на их противостояние.

Герман сделал еще один резкий рывок в сторону мужика и что-то ему высказал, скаля белоснежные зубы. Мужик отступил, чуть не поскользнулся — и на этом финал конфликта стал понятен.

Я медленно выдохнула и дрожащими руками воткнула кофе в подставку.

Водительская дверь открылась, захлопнулась, мотор завелся, а я все смотрела на руку Германа с чуть покрасневшими костяшками на рычаге переключения передач.

А потом эта рука подхватила с подставки стаканчик кофе и уже куда более знакомый мне низкий холодноватый голос спросил:

— Ты чего молчишь?

— Я тебя теперь немного боюсь, — призналась я, поднимая глаза и сталкиваясь взглядом с чем-то темным и очень живым, смотрящим из его глазниц в мир.

— Ерунда, — хмыкнул Герман, открывая коробку с эклерами.

Спохватившись, я отдала ему карточку.

— Ты какой будешь? Я возьму фисташковый? — спросил он.

— Что там произошло? — решилась узнать я.

— Я не в том месте припарковался, — спокойно ответил Герман, откусывая эклер с зеленоватой глазурью.

— И все?

— И все.

— И поэтому ты чуть не растерзал этого мужика?

— От физической агрессии у меня сносит все заборы и падают все планки. В детстве… приходилось много драться.

— Угу, понятно.

Я молчала всю дорогу до дома.

А ночью Герман мне приснился.

Тогда. Сны нам неподвластны

В спальне было жарко — я опять забыла открыть окно перед сном, чтобы проветрить, но просыпаться ради этого не хотелось. Я сбросила с себя толстое одеяло и перевернулась на живот, обнимая подушку. Потянулась, устраиваясь поудобнее… И ощутила щекочущий ноздри аромат розмарина, густой волной разливающийся в духоте комнаты.

Прямо рядом с моей грудью в матрас уперлась мужская рука — крупные часы на запястье, белоснежная манжета рубашки с золотыми запонками, змеящиеся вены на тыльной стороне ладони.

Сердце забилось гулко и сильно, волоски на обнаженной коже встали дыбом, ощутив присутствие чужого мужчины. Его тело — жарче самого теплого одеяла — накрыло меня сверху, а низкий глубокий голос проговорил на ухо, опалив его дыханием:

— Знаешь, как женщина может легко успокоить мужчину в ярости, Лана?.. Это очень просто…

Его руки скользнули на талию, задирая короткую шелковую ночнушку, сзади жестко толкнулись твердые мужские бедра, а зубы оставили короткий жалящий укус на мочке уха. Часы на запястье царапнули нежную кожу живота, пальцы жадно обхватили грудь и стиснули ее, продавливая глубокие ямки в мягкой плоти.

Я задохнулась от запылавшего внутри меня безжалостного пламени, выгнулась, подаваясь всем телом к нему, задышала шумно и часто, откликаясь на чужое желание.

Он рывком перевернул меня на спину, звякнула пряжка ремня, сердце заколотилось в горле, когда я встретила в темноте спальни взгляд глаз, что были еще чернее этой темноты.

— Герман… — я выдохнула имя, покорно приоткрывая губы…

…и проснулась, резко сев в кровати, отбрасывая тяжелое, давящее на меня одеяло.

Рядом спал Игорь, как обычно, зарывшись лицом в подушку, как будто ему не нужно дышать во сне. В спальне было прохладно, даже зябко — перед сном я сама открыла окно и подставила глиняную фигурку кошки, чтобы створка не захлопнулась.

Светящиеся синим часы у кровати показывали три часа ночи.

Это был сон.

Очень острый, пряный, жаркий сон. Я все еще ощущала запах разогретого на солнце розмарина, моя кожа горела, а низ живота болезненно потягивало.

Просто сон.

Сны нам неподвластны.

Когда мы только начали жить вместе, Игорь однажды застал меня ночью в ванной с испуганными глазами и пальчиками в пижамных штанах. Он очень удивился, а я, смущаясь, призналась, что приснился такой яркий эротический сон, что не было никаких сил терпеть.

«Что ж ты меня не разбудила?» — спросил он.

«Да как-то неловко, как будто только что изменяла с другим, а тут пришла к тебе — доделывай!»

«Ерунда! Неважно, кто тебя возбудил. Закончить я хочу сам. С тобой. Тебя».

Он мог проснуться хмурым и злым, когда я трясла его за плечо посреди ночи. Но едва слышал, зачем именно был разбужен, недовольство сразу сменялось на воодушевление.

«Иди сюда, — говорил он. — Я докажу, что лучше твоих воображаемых любовников».

Но сейчас я почему-то медлила, не будила его. Сидела на кровати, глотая прохладный воздух ртом и боялась даже дотронуться до своей груди, словно одно прикосновение могло запустить неостановимую реакцию.

Просто сон.

Надо лечь обратно, перевернуть подушку и заснуть опять.

Мне приснится годовой отчет по продажам, овербукинг в самых популярных отелях и массовое отравление на круизном корабле в Средиземноморье. Обычные рабочие кошмары. Как всегда.

Но до утра я так толком и не заснула, подскакивая с бьющимся сердцем, едва дремота втягивала меня в измененный мир сновидений. Увидев наконец на будильнике семь утра, я с облегчением встала и отправилась готовить завтрак.

Несмотря на будничную суету и предновогоднюю запарку, сон почему-то не хотел выветриваться, как ему положено. Весь день я ходила под впечатлением, и вздрагивала, услышав мужские голоса. Мне до сих пор немного казалось, что все происходило в реальности. Я даже долго рассматривала себя в зеркале, ожидая увидеть на животе царапины от браслета часов. Это место саднило, будто они там и правда меня поцарапали, но в реальности кожа была чиста.

К обеду тянущая боль внизу живота стала сильнее, и я наконец додумалась посмотреть на календарь. Ну разумеется! Только безумным количеством работы можно объяснить то, что до меня не дошло раньше. Тины пока не было на работе, Натали крутила две сотни рождественских венков, не успевая к дедлайну, и я не хотела ее отвлекать, а в ящиках стола не нашлось ни тампона, ни прокладки. Пришлось отправляться в аптеку.

Все нормально. Перед месячными гормоны всегда немного бесятся, так что мой странный сон — лишь результат обычных физиологических процессов. Сейчас начнутся — и я успокоюсь. Обязательно успокоюсь. Надо еще обезболивающего купить, у меня бывает сложный первый день. Но по дороге к аптеке меня поджидала ловушка.

В последнее время Герман все реже появлялся в общем зале банка — по его словам все оперативные процессы он уже отладил и занимался стратегическими решениями, для которых ему нужны были тишина и уединение.

Видимо, не сегодня.

Я затормозила, увидев, что он стоит прямо в дверях банка, общаясь с какой-то девушкой в строгом брючном костюме и с затянутыми в тугой пучок волосами. Если я пройду мимо — он неизбежно меня заметит.

Нырнув за разлапистую искусственную пальму, украшенную огоньками по случаю нового года, я закрыла глаза и попыталась отдышаться. Сердце лупило, как ненормальное.

Я просто не могла с ним сейчас встретиться! Мне казалось, что если он посмотрит мне в глаза, то увидит все то, что нарисовало мне в моем сне воображение.

В подробностях.

К черту.

Развернувшись, я отправилась обратно на свой этаж. Попрошу тампон у Натали.

Завибрировавший в кармане джинсов телефон я достала, не глядя.

«Во сколько сегодня заканчиваешь?»

Обернувшись, я увидела Германа, который так и стоял в дверях банка, уставившись в экран.

«В шесть. Тина останется на вечернюю смену», — отстучала я ответ.

Он как всегда будет работать допоздна, а я ускользну пораньше и поеду домой на автобусе, чтобы не встречаться и не вспоминать, как все внутри вибрировало от его голоса в пропахшей розмарином спальне.

«Отлично! Я скачал фильм, о котором мы вчера говорили. Посмотрим сегодня? Буду ждать в шесть, где обычно».

Я смотрела на сообщение и боролась с невыносимым желанием занести Германа в черный список и больше никогда его не видеть. Даже во сне.

Особенно во сне.

Тогда. Ты плачешь?

— Знаешь этот анекдот? — спросил Герман, открывая мне дверцу машины, припаркованной у выхода из ТЦ. — Про то, как один человек стал ровно в шесть вечера уходить из офиса. День уходил, второй, а на третий коллеги поймали его и спрашивают, мол, что случилось? Все сидят до полуночи, а ты что творишь? А он такой — ребят, вы чего, я же в отпуске!

— Смешно… — пробормотала я, забираясь в «лексус», стаскивая куртку и закидывая ее на заднее сиденье. — А к чему ты это?

— Когда у тебя последний раз был выходной?

— Ну вот — сегодня? — предложила я вариант, не понимая, к чему он клонит. — Весь вечер только Тина будет названивать.

— Вот именно, Лана, — Герман занял место водителя и включил обогрев сидений, кинув быстрый взгляд на мои коленки в тонких колготках. — Вот именно. Выходной — это когда ты целый день не занимаешься работой. А не уходишь в шесть, чтобы весь вечер еще висеть на телефоне.

— Можно подумать, ты не работаешь ночами и по выходным, — проворчала я, чувствуя себя немного виноватой. Непонятно только, перед кем.

— Стараюсь. Суббота у меня строго посвящена семье.

— А воскресенье? А вечера? Ты уезжаешь из офиса вместе со мной! — возмутилась я. — Ничем ты не лучше. Кстати, а чего сегодня так рано?

— Не поверишь, — ухмыльнулся Герман половиной рта, выруливая из дворов на шоссе. — Работа кончилась. Этот филиал во мне больше не нуждается.

— Выкрутился, — пробормотала я. — Хитрый жук!

В шесть вечера город был непривычно оживлен. Оказывается, в нем живет гораздо больше людей, чем мне казалось. Я-то думала, что все они собираются только в нашем торговом центре. А они, оказывается, днем еще куда-то ездят. Все одновременно, судя по всему.

Мы пару раз застревали в пробках, из которых Герман выруливал дворами. На спокойную езду, к которой мы привыкли, это было похоже мало.

Все-таки в полночь свободы на дорогах куда больше. Свободы и удовольствия.

— В общем, поехали кино смотреть, — решил он в конце концов, разворачиваясь практически посреди дороги и направляя машину в противоположную сторону.

— Куда поехали? — удивилась я. — Этот фильм идет в кинотеатрах?

— Нет, я же на планшет скачал, в машине посмотрим. Только вот припаркуемся в каком-нибудь тихом местечке.

Он притормозил у ворот парка, где толпились вагончики передвижного стрит-фуда, вышел и вернулся с двумя стаканчиками на добрых пол-литра каждый.

— Тебе глинтвейн, мне кофе, — сообщил Герман.

— Ты решил меня споить?

— У тебя выходной, тебе можно. Перебирайся на заднее сиденье.

Сзади было просторно и уютно одновременно. Мы проехали еще, подальше от входа в парк и остановлись на практически пустой парковке в глубине небольшой рощицы.

У Германа нашелся плед и пара подушек под голову, которые удачно дополнили наш маленький кинотеатр.

— Совсем как в юности, когда домой друзей не позовешь, зато можно торчать по подъездам, — хихикнула я, глядя, как Герман регулирует отопление в машине и тоже перемещается назад.

— По сравнению с юностью машина куда более удобное место, — серьезно ответил он. — Личное пространство, которое всегда с тобой. Даже в пробке можно комфортно устроиться с кофе и музыкой.

— Ты меня соблазняешь… — мурлыкнула я. — Опять начинаю хотеть машину.

— Может быть, будешь меньше задерживаться на работе, чтобы побыть там в одиночестве.

— Но раньше домой попадать не стану!

Стаканчик с глинтвейном согревал мои пальцы и щекотал ноздри запахом гвоздики и острым, будоражащим ароматом алкоголя. Я сделала глоток и почувствовала, как мягкое тепло разливается по телу, расслабляя мышцы и чуть-чуть смещая фокус реальности.

Мир постепенно становился немного теплее и дружелюбнее, так что я скинула сапоги и устроилась с ногами на заднем сиденье, завернувшись в один на двоих с Германом плед.

От его кофе тоже шел умиротворяющий запах корицы и сливок, от него самого — пряного розмарина, а когда я перестала стесняться и оперлась на его плечо, стало совсем чудесно.

Настоящий выходной.

Дома мне бы фиг кто дал спокойно посмотреть кино.

— О, ты был прав, — вынуждена была я согласиться на середине фильма. — Это действительно не просто мелодрама. Это… что-то иное. Не розовый сироп, а что-то серьезное, проникающее под кожу.

— Смотри дальше, — Герман качнул в пальцах свой остывший кофе. — Самое главное в финале.

— Хочешь глитвейна? — предложила я. — В отличие от кофе, он, когда холодный — тоже вкусный.

— Я за рулем.

— Ну маленький глоточек!

— Хотел бы — взял бы себе безалкогольный, — продолжал он отбиваться.

— Да ладно тебе, безалкогольный гадость! Как будто высыпали весь бабушкин ящик со специями в забродивший компот. На-на-на-на-на!

Я сунула ему в руки свой стаканчик. Он вздохнул:

— Ладно, уговорила.

Он отпил полглотка, покатал во рту, словно оценивая аромат дорогого коньяка и кивнул:

— Да, очень удачно у ребят вышло. Ты знаешь, что недостаточно просто бездумно добавить в вино гвоздику и корицу, чтобы получился настоящий глинтвейн? Очень важно соблюдать пропорции и сочетания пряностей. Буквально лишняя щепотка кардамона — и получается бурда. Но у всех свой рецепт. Эти ребята его нашли.

Я была согласна. От пряного вина в машине пахло настоящим праздником. Новогодним чудом — терпким и сладким, очень взрослым и — по-настоящему сказочным.

Пока мы смотрели в экран, незаметно пошел снег, залепляя стекла пушистыми влажными хлопьями и хороня нас под огромным белым холмом. Звуки и так почти не доносились в наше тайное убежище, и снег окончательно отрезал мир от нас.

— Дальше? — спросил Герман, прикасаясь пальцами к экрану.

Я кивнула, и он снова запустил фильм.

Мне стало жарко, и я сняла кардиган, оставшись в легкой кофточке. Мотор машины едва слышно урчал, и я чувствовала легкую вибрацию и тепло — словно большой кот нес нас на спине сквозь снежную зиму.

— Ты плачешь? — удивился Герман, когда я всхлипнула уже во второй раз и быстро провела пальцами под глазами, чтобы проверить, не стерлась ли тушь.

— Немножко, — призналась я.

— Такой грустный фильм?

— Наоборот… — задумчиво проговорила я. — Когда видишь, как глубоко можно друг друга понимать, если хотеть, просто сердце сжимается. Неужели такое бывает на самом деле?

— Бывает все, что можно представить. Если это кто-то описал, значит — бывает.

— Ага… — я снова всхлипнула. — И чуть-чуть обидно, что со мной такого никогда не случится. Уже поздно.

— Ну что ты… — Герман просунул руку под пледом и обнял меня за плечи, привлекая к себе. — Жизнь долгая, Лана. В ней есть место для любых чудес. Хочешь опять в меня пореветь?

— Чуть-чуть… — призналась я хрипловато, утыкаясь ему в плечо.

Он осторожно провел ладонью по моим волосам, вздохнул и остановил фильм.

Оставалась совсем немного, но я не могла больше смотреть — слезы застилали глаза.

Вино сделало меня слишком мягкой и чувствительной, тепло этого вечера согрело сердечко и все, что я каждый день прятала от мира под ледяной броней, оказалось слишком близко.

И еще гулко билось сердце от близости Германа. Не к месту вспомнился мой жаркий сон, волной накатило то ощущение трепета, что он вызывал во мне на протяжении всего дня.

Я судорожно вдохнула. Еще раз. Мне вдруг стало не хватать воздуха, будто в нашей заваленной снегом машине его осталось очень ограниченное количество.

— Лана? — спросил Герман тревожно, отстраняя меня и глядя в лицо.

Его осторожные пальцы нежно отвели прядь, упавшую мне на глаза.

Близко, близко, близко…

Он был слишком близко.

Шершавые кончики пальцев едва касались кожи на моей щеке. Если чуточку потереться о них — получится, что он гладит меня…

Лицо Германа вдруг надвинулось, его губы оказались совсем рядом, и я потянулась к нему, преодолевая эти несколько сантиметров между нами.

Однако…

Он вдруг отшатнулся.

Обнимавшая меня за плечи рука затвердела, не позволяя двинуться и все-таки догнать ускользающий от меня поцелуй.

— Лана! — одернул меня жесткий голос. — Не надо.

Я распахнула глаза.

Горячее винное марево рвалось на клочки, словно в наш теплый мирок ворвался сквозняк.

Герман высвободил руку, отодвинулся и набросил на меня свою половину пледа.

— Это все лишнее, — мягко сказал он, приоткрывая дверцу машины. — Поехали, отвезу тебя домой.

И вышел, чтобы пересесть на водительское место.

Морозный воздух и вправду ворвался в салон машины, заставив меня поежиться. Я нащупала свой кардиган и стала натягивать его, не с первого раза попадая в рукава, пока Герман расчищал лобовое стекло от нападавшего снега.

Мне было зябко и непонятно.

Обида, похожая по вкусу на кислое вино, клокотала где-то в горле. За затылком копилась тяжесть хмеля, готовая превратиться в нудную головную боль, а включившийся в салоне свет резал глаза.

До дома было не так уж далеко. Я едва успела натянуть сапоги — если сделать скидку на то, что они тоже не давались моим непослушным рукам. Закуталась в свой шарф, оставив плед лежать на другой стороне сиденья рядом с планшетом, застывшим на стоп-кадре с лицом героини, озаренным любовью.

— Приехали, — сказал Герман, останавливая машину у моего подъезда. — Помочь дойти до квартиры?

— Я сама… — пробормотала я, сгребая в одну кучу свою куртку, шапку, сумку и себя саму. Подняла глаза, ловя его взгляд в зеркале заднего вида. Сказала, не зная, что хочу услышать: — До завтра?

— Кстати! Забыл тебе сказать! — щелкнул пальцами Герман. — Завтра мы с Полиной и Маруськой улетаем в отпуск. Вернемся только к Новому году.

Я резко втянула носом холодный воздух, которого на этот раз было слишком много.

Тогда. Выйдешь замуж - поймешь

Это была очень холодная зима. Тот декабрь запомнился мне постоянным ознобом.

От пронизывающего ветра, который швырял в меня горсти снега вперемешку с острыми осколками льдинок, царапавших онемевшую от мороза кожу. Ветер завывал в жестяных листах, укрывавших крышу остановки, где я торчала каждый вечер в ожидании стылого автобуса, отвозившего меня домой.

От сквозняка, гулявшего вечерами по пустым этажам торгового центра. Я завела на работе шаль из козьего пуха и маленький, на пару чашек, электрический чайник. Это была капитуляция — раньше я упорно не желала превращать наше стильное турагентство в подобие каморки консьержки с электроплиткой, обогревателем и календарем с котятами на стене.

От равнодушной реакции мужа на мою обиду, что он не оставил ничего на ужин: «Закажи доставку, долго что ли? Или приготовь сама в кои-то веки». Из-за наших взаимных обид я не могла даже пожаловаться ему, как ужасно вымоталась за день. Он неизменно предлагал продать агентство и сидеть дома с детьми, раз мне не нравится работать.

И от того, что я уже привыкла к нашим с Германом разговорам по пути домой. Это была моя отдушина, время, когда я была собой, а не начальницей, мамой, женой, арендатором. У меня совсем никого не осталось — некомупоказать свежий трейлер «Марвел», не с кем обсудить интересную статью, никто не помолчит со мной просто так.

Близящийся Новый Год тоже не приносил радости. Я была достаточно взрослой, чтобы понимать — чуда под бой курантов все равно не случится. А вот самый безумный в году дедлайн перед самой главной в году полночью — неизбежен.

И даже в каникулы, когда все нормальные люди будут подъедать прошлогодние салатики, я буду висеть на телефоне, решая проблемы любимых туристов.

На этом фоне приглашение на корпоратив одного из самых крупных туроператоров, с которыми мы работали, выглядело немного издевательски. Все равно что устраивать выпускной в школе ДО экзаменов.

Ни расслабиться, ни напиться — только думать о том, что впереди самое тяжелое время.

Зато…

«Вы сможете поделиться проблемами и вариантами их решений с коллегами из других компаний вашего направления!» — как было написано в приглашении.

То есть поныть.

Нас приглашали поныть!

Конечно, я поехала.

— Когда ты сегодня вернешься? — спросил Игорь, услышав про корпоратив. — Мне Зою отпускать?

— Я сегодня вернусь завтра, — фыркнула я. — Как сам придешь, так и отпусти.

— А если я хочу отдохнуть, а не с детьми сидеть? — с каким-то непонятным вызовом вопросил.

— Тогда не отпускай, — смиренно кивнула я. — За няню все равно я плачу.

— Дело не в деньгах, Лана… — начал заводиться он.

— Все, извини, у меня клиенты!

Я выключила телефон и встретила удивленный взгляд Тины, которая сидела, задрав ноги на соседний стул и от скуки покрывала ногти пятым слоем лака. Клиентов не просто не было — их не было прямо с утра. Перед Новым Годом — просто аномалия.

— Выйдешь замуж — поймешь, — бросила я, отправляясь в джунгли ТЦ на охоту за новым платьем. В старом меня уже видели, и я не сомневалась, что запомнили.

И не зря старалась!

Великолепный бальный зал в арендованном особняке на Мясницкой, украшенный лепниной, мозаиками и гобеленами, просто мерк перед роскошью нарядов собравшихся в нем приглашенных на корпоратив дам.

Исключительно дам.

Даже в руководстве были только дамы.

А уж среди владельцев турфирм — и подавно.

— Бабье царство… — с противоречивыми оттенками презрения и гордости в голосе протянула моя кураторша от фирмы, подходя с двумя бокалами розового шампанского и вручая один мне. — Кто бы мне сказал, почему в туризм идут одни женщины? Путешествия — это же мужская стезя. Отправиться в поход, десять лет шарахаться по морям и лесам, выиграть одну войну, проиграть другую, забраться на самую высокую гору, чуть не утонуть, чуть не жениться, вернуться домой неузнанным и потом всю жизнь рассказывать байки.

— Потому что мы стараемся сделать путешествия комфортными и предсказуемыми, — пожала я плечами. — Чтобы с гарантией получить удовольствие. А мужчинам нужно — десять лет шарахаться по морям и лесам, чуть не утонуть, чуть не жениться и всю оставшуюся жизнь рассказывать байки. Сама ж сказала.

— Мда… Что-то в этом есть… — протянула она, зорко выглядывая в огромной пестрой толпе хоть одного завалящего мужика.

Увы — нет. Даже если они и заглянули на огонек, то сразу же сбежали из нашего цветника.

— Значит, будем веселиться от души! — заявила она. — Пойдем, соберу всех своих подопечных. У меня с собой бабушкин самогон на мандариновых корочках. С чужими как-то не хочется делиться, а вы — свои!

Это был самый теплый вечер за весь декабрь.

— Лана, расскажи еще раз про того дядьку с неограниченным бюджетом! — требовали от меня.

И я, махнув еще рюмку пахнущего мандаринами и Новым Годом самогона, в очередной раз пересказывала байку про клиента, который на днях пришел со своим «неограниченным» бюджетом в восемьсот тысяч и потребовал отправить его на Мальдивы с захватом Рождества и Нового года. В пять звезд. С женой, сестрой, тещей, тремя детьми, двумя племянниками и собачкой породы «московская сторожевая». А то ей скучно будет одной дома оставаться.

Не бог весть какая история, но ржали все как в первый раз.

Потом играли в «я никогда не» — только вместо эротической направленности, выбрали рабочую.

Никаких скучных «я никогда не занималась групповым сексом» — и все, кто занимался, немедленно выпивают.

Не-е-е-ет…

Я никогда не пыталась убедить туристов, что нельзя доехать на Кипр на поезде.

Я никогда не бронировала отцу семейства бизнес-класс, пока его жена и дети летят в экономе.

Я никогда не звонила в пятизвездочный отель, чтобы уговорить отпустить туристов, которые украли весь запас туалетной бумаги на этаже.

Нетрудно догадаться, что набрались мы просто стремительно.

— Я никогда не просыпалась ночью от звонка молодой жены, которую накануне отправила в свадебное путешествие, с требованием немедленно посадить ее на рейс домой — она летит разводиться! — провозгласила кураторша.

И мы выпили. Я — дважды.

Причем это была одна и та же молодая жена. А вот мужья — разные.

К концу бутылки нам резко приспичило покататься по городу.

Так как нас, подопечных, было пятнадцать человек, в одну машину мы почему-то не поместились. Но кураторша со словами: «Я все решу» нетвердой походкой удалилась куда-то в служебные коридоры.

Мы подумали, что больше ее никогда не увидим, но она оказалась не женщина — кремень!

Уже через полчаса мы колесили по ночному городу на туристическом автобусе.

— Девчонки! Давайте споем! — прямо в микрофон гида проорала кураторша и неожиданно встретила полное понимание.

Наверное, это что-то генетическое. Я вообще понятия не имела, что знаю наизусть все эти застольные заунывные песни: «Ходят кони над рекою», «Черный ворон», «Напилася я пьяна».

Даже в страшном сне не могла я представить, что однажды буду с огромным наслаждением орать их в полный голос в автобусе, несущимся по набережным Москва-реки в компании таких же пьяных и смертельно уставших от своей жизни женщин.

В детстве я смотрела на маму и ее подруг, которые пели эти песни во время всех застолий у нас дома и думала — какой прикол фальшиво и нестройно орать это старье?

А оказалось — оттягивает.

Еще как!

— А поутру-у-у-у они встава-а-а-а-али! Кругом помя-а-а-а-а-атая трава! Да не одна-а-а-а-а трава помята-а-а-а-а! Помята мо-о-о-о-о-олодость моя-а-а-а-а-а! — голосила самая юная из участниц нашего шабаша, тихая девочка, представившаяся Ксюшей

— Ксюш, а Ксюш! — кураторша наша никак не могла расстаться с микрофоном. — Тебе лет сколько? Восемнадцать хоть есть?

— Девятнадцать!

— Когда твою молодость так помять-то успели, ты ее только надела, Ксюш!

— Она пришла-а-а-а, его там нету-у-у-у! Его не будет НИКОГДА-А-А-А! — вместо ответа проорала Ксюша и залилась слезами.

Ох, детка…

Я хотела добраться до нее, чтобы пожалеть, но тут девчонки затянули следующую песню:

— Огней так много золотых! На улицах Саратова!

…и я осталась на месте.

— Парней так много холостых! — старательно и от души вопили они. — А я люблю женатого!

Я сглотнула внезапно ринувшееся в горло сердце и попыталась подпеть, но голос сорвался на первом же звуке. Связки сжались в болезненном спазме, и я не сумела выдавить из себя ни слова. Только хватала ртом воздух, потому что дышать стало нечем. Снова, как в машине с Германом.

— Его я видеть не должна! Боюсь ему понравиться!

Ты можешь сколько угодно любить сложную музыку и заумные тексты настоящих поэтов, находить в них аллюзии и оммажи творцам прошлого, расшифровывать загадки и проходить запутанными лабиринтами смыслов.

Но однажды тебя навылет пробьет совсем простая песня, понятная даже людям, не окончившим школу.

Потому что она расскажет о тебе все так точно, так остро, так — в самое сердце…

— С любовью справлюсь я одна! А вместе нам не справиться!

…что ты будешь глотать слезы, глядя в темноту за окном автобуса и бояться повернуться, потому что сейчас, под эти слова, они все поймут по твоему лицу.

Мы еще добрый час колесили по городу, все еще распевая что-то — застольные кончились, перешли на «Короля и шута» и Цоя, но уже постепенно, одна за другой, мои собутыльницы отваливались. Садились в такси и разлетались яркими птицами по городу — каждая в свое гнездо.

Села в машину к молчаливому таксисту и я.

Попросила включить радио и ехала домой под французский шансон, прислонившись горячим виском к замерзшему стеклу.

Последние недели я убедила себя, что мне просто нравится кататься в машине по ночному городу. Смотреть, как мелькают огни, как летит навстречу освещенный фарами снег, слушать, как шуршат дворники и мурлыкает что-то мелодичное в колонках.

Но вот сейчас я была в машине, играла музыка, летел навстречу снег и даже от мужчины за рулем приятно пахло — и он умел быть ненавязчивым.

Только — все было не то.

Все было не то без Германа.

Я это слишком хорошо понимала и уже не удивлялась тому, что осознала сегодня вечером.

Что я влюбилась.

В мужа своей подруги.

Тогда. Не спрашивай

Судя по соцсетям Полины, где фотографии белоснежных пляжей и креветок на гриле сменились на селфи на фоне запорошенных снегом елочек, отпуск Германа давно закончился.

А он так и не объявился — ни вживую, ни онлайн. ВКонтакт он вообще не заходил с того самого вечера с неслучившимся поцелуем.

Раньше я без задней мысли написала бы что-нибудь шутливо-обиженное. Мол, забыл нас, господин банкир, загордился. Нашел себе компанию получше? Так и мы не лыком шиты — я себе другого водителя найду, покруче владельца банка. Например, министра. Или депутата.

И спросила бы, во сколько едем домой.

Но все изменилось. Пропала легкость — даже на аккаунт Полины, чтобы посмотреть фото я заходила с чувством вины. Будто тайком подглядываю за ее счастливой семейной жизнью, словно сиротка из викторианских рождественских историй.

В общем, так оно и было.

Я тайком подсматривала за Германом.

Если бы он выкладывал где-то свои фотографии — смотрела бы их, но раз он не вел соцсети, приходилось лазить к Полине. Отматывать на неделю, месяц, два назад. Ревниво рассматривать каждое фото, где мелькает край его пиджака, стоящий напротив бокал с вином. Вглядываться в интерьеры их квартиры, выхватывая мелочи, которые могут принадлежать Герману.

Синяя зубная щетка в ванной — рядом с красной и розовой.

Ручка с логотипом банка, которой Маруся рисует что-то на листочке.

Черное пальто на вешалке в коридоре и знакомая расцветка свисающего с полки шарфа.

Увы — все эти «признаки Германа» не давали мне ответа на главный вопрос.

Что он ко мне чувствует?

Почему он позволил мне зайти так далеко, но не ответил на поцелуй?

Если он не хотел нашей близости — зачем обнимал?

Прижимал к себе и гладил по волосам?

Смотрел в глаза — так близко?

Мы же взрослые люди и прекрасно чувствуем границы друг друга. За исключением редких идиотов никогда не бросаемся в атаку без разведки. Сначала продвигаемся маленькими шажочками, проверяем, как человек относится к нашим прикосновениям, допускает ли он нас в свою интимную зону.

Действуем так даже неосознанно.

В первую очередь неосознанно.

И есди встречаем отпор — дальше не идем.

А он позволил мне зайти дальше.

Он сам шел навстречу, причем куда быстрее меня.

Мы двигались одновременно.

А потом он остановился — на полном ходу.

Почему?

Если бы я хотя б на секунду заподозрила, что он против — я бы не осмелилась потянуться за поцелуем! Даже в том расслабленном состоянии — растаявшая, мягкая, нуждающаяся в любви…

Почему он не остановился раньше?

Я рассматривала случайно попавшую в кадр сухощавую спину Германа на фоне лазурного моря, гладила экран пальцем, словно могла дотянуться до него хотя бы так. Но ни спина, ни зубная щетка, ни его рука на подлокотнике самолетного кресла, сжимающая руку Полины — ответа мне не давали.

Вероятно, мог его дать только сам Герман — а он меня игнорировал.

Про игнор окончательно стало ясно, когда в один из дней после его возвращения мне пришлось подняться на третий этаж — и в очередной раз как будто бы случайно пройти мимо стеклянных дверей банка.

Герман был там.

Стоял в общем зале, разговаривая с одной из операционисток. Ей внимание большого босса явно льстило, она крепко сплетала и расплетала красивые пальцы с изящным маникюром, краснела и опускала глаза в пол, но слушала его внимательно, приоткрыв рот.

Как обычно.

Как в любой другой день все предыдущие недели с тех пор, как тут открылся этот филиал, и я могла наблюдать за Германом в естественной среде.

Это мог бы быть любой из дней в октябре или в ноябре, когда я пробегала мимо и видела его во время таких же разговоров.

Не в декабре. В декабре я бы уже подождала, пока он меня заметит, махнет рукой и позовет вместе выпить кофе. Или он написал бы мне еще с утра, интересуясь планами на вечер.

То, что он вернулся и ничего мне не сказал, лучше всего показывало, что все изменилось.

Я смотрела на него и не чувствовала, что имею право даже на короткий приветственный кивок. Более того — едва Герман начал оборачиваться и я поняла, что еще мгновение, и он меня увидит, я ускорила шаг и проскользунла в дверь «Только для персонала» раньше, чем это произошло. Потому что даже на взгляд я тоже больше не имела права.

Вообще-то я шла сюда, чтобы поговорить с администрацией насчет графика работы в новогодние каникулы… Но на самом деле это был лишь предлог. Я шла, чтобы узнать, не приехал ли Герман.

Узнала.

Ну и черт с этими каникулами.

Завернув за угол, я быстро спустилась по служебной лестнице и вышла на техническую парковку на задворках ТЦ. Здесь кисло пахло выхлопными газами и углем, огромные рычащие грузовики месили снежную кашу колесами, а с неба сыпалась какая-то мокрая гадость. Не то снег, не то дождь — противная ледяная капель, обжигавшая кожу холодом. Над железной дверью не было даже хлипкого козырька, под которым можно было спрятаться, и я просто стояла, подняв лицо к серому небу и вместе с клубами выхлопов глотала хрустальную горечь невзаимности — уже понимая, что впереди меня ждет только боль.

Не получилось укрыться в чужом тепле, передохнуть от бесконечных бурь своей жизни.

Мне было слишком хорошо в компании Германа, чтобы это продлилось долго.

Я рада, что все закончилось вот так — одной унизительной сценой, а не чем-то похуже.

Не предательством по отношению к моему мужу и его жене.

«А вместе нам не справиться».

Зато я справлюсь. Сама.

Возвращаясь в гулкий, плохо освещенный коридор торгового центра, я провела пальцами по лицу, стирая влагу, и выругалась. Увы — хваленая водостойкая тушь не выдержала атаки сразу с двух направлений — и ледяного дождя, и соленых слез.

Надо было заскочить в туалет — смыть разводы и привести себя в порядок, но я не успела. На выходе из административного крыла я нос к носу столкнулась с Германом

— Черт! — брякнула я вместо приветствия.

— И тебе здравствуй… — сказал он, внимательно меня разглядывая.

Разумеется, потекшая тушь не прошла мимо его внимания.

— Не спрашивай, — попросила я.

— А я знаю, — сказал он.

— Что знаешь?

— Не спрашивай.

Едва заметная усмешка тронула уголок его губ.

Герман полез в карман своего костюма и протянул мне белоснежный платок.

Мелодрама какая-то…

Хорошо, что на нем еще вензеля не были вышиты. Но отказываться я не стала и поспешно вытерла разводы туши с лица.

— Постираю и верну, — сказала я, глядя на черные пятна на платке.

— Не говори ерунды, — Герман отобрал его у меня и спрятал обратно в карман.

Тайный план обзавестись фетишем, который я могла бы положить на домашний алтарь, провалился.

Шучу.

Или не шучу — платок пах его парфюмом, и я с трудом удержалась от того, чтобы не прижать его к носу, чтобы вдохнуть будоражащий запах розмарина и холодных камней.

— Я сегодня допоздна, — сказал он в тот момент, когда я уже устала переминаться с ноги на ногу и собиралась поблагодарить его и сбежать, пока не поздно. — Подвезти тебя?

Нужно было отказаться.

— Хорошо. У меня есть для тебя подарок.

Но я не смогла устоять.

— Подарок? — изумился Герман. — Какой?

— Тебе понравится, — пообещала я. — Гарантирую.

Тогда. Это все мне?

В нашу переписку Герман по-прежнему не заходил, зато я проверяла ее каждые пять минут. Причем, пять минут — это был максимум моей силы воли. Если бы я не держала себя в руках, проверяла бы чаще.

Даже понимая, что делаю что-то не то, остановиться не могла.

Заверяла себя, что мне просто важно узнать, как он отреагирует на мой подарок. Надо его как следует подготовить. Почему он не пишет? Как я узнаю, что уже пора собираться?

Герман появился ближе к десяти вечера, когда я уже отпустила Тину, да и сама успокоилась и последний час работала, не отвлекаясь на телефон.

Он просто зашел в агентство и сел на диван для посетителей, закинув ногу за ногу и сплетя пальцы на колене.

Пока я хлопала глазами, он махнул рукой:

— Привет. Не обращай на меня внимания, работай, я тебя подожду.

И уткнулся в телефон.

Не, ну какое теперь «работай»…

Я выбралась из-за стола и достала давно приготовленный подарок. Кое-что я добавила уже сегодня с утра — это был последний заказ, и он успел как раз в срок.

Герман с легким удивлением наблюдал, как я тащу к нему немаленьких размеров коробку.

— Что это?.. — он встал, чтобы взять ее из моих рук и пару раз осторожно тряхнул. Внутри зашуршало. — Оно живое?

— И кусается! — засмеялась я. — Будешь здесь разворачивать? Предупреждаю — потом собрать будет нелегко.

Нахмуренные брови и серьезное выражение лица рассмешили меня еще сильнее.

— Нет, давай в машине, — решил он. — Ты уже все? Идем?

Мне еще было чем заняться, но я колебалась всего одно мгновение.

— Конечно!

Выключила комп, подхватила пальто и вымелась следом за Германом.

В машине он быстро перекинул плед и какие-то пакеты на заднее сиденье, освобождая мне место, а я невольно отметила — с ним давно никто вместе не ездил. Хотя, конечно, есть еще водитель на «мерседесе»…

Герман поставил коробку между нашими сиденьями и с некоторой опаской ее приоткрыл. Я чуть не повизгивала от предвкушения, с трудом держа себя в руках. В том, что ему понравится, сомнений не было, но мне хотелось увидеть, насколько понравится!

Первой он безошибочно ухватил за горлышко тяжелую бутылку, завернутую в несколько слоев шуршащей бумаги.

— Это у нас что… ликер? — Герман посмотрел на меня, словно хотел свериться, что мы видим одно и то же. — Любопытно. Спасибо.

Главную фишку он еще не понял, поэтому реагировал спокойно.

— Это… — он развернул упаковку следующего подарка. — Шоколад.

— С лакрицей! — не удержалась я.

— О, любопытно! — голос его повеселел. — А это…

Герман вытащил целый ворох пакетиков с мармеладом. Завернутые спиралью двухметровые лакричные конфеты, черные лакричные мишки, шарики из лакрицы…

— Ого!

Он вынимал пакетик за пакетиком, разворачивал шуршащие обертки и доставал шоколад с лакрицей, варенье с лакрицей, лакричный соус, спагетти с лакрицей. И бесконечное количество конфет в разных видах.

Были там и финские — из салмиакки, хотя, как я выяснила, это совершенно разные виды извращенных сладостей. Но решила добавить и их — если Герману нравится именно солено-пряный вкус, он оценит и такие редкости.

— С ума сойти…

Машина была завалена лакрицей во всех видах, известных человечеству, а Герман все разворачивал и разворачивал упаковки — он уже не улыбался, нет… Его улыбка словно переплавилась во внутреннее свечение.

На обычно суровом и маловыразительном его лице было написано абсолютное детское счастье.

— Это все мне? — спросил он с такой трогательной наивной надеждой, словно не мог поверить, что действительно — ему.

— С новым годом, — сказала я.

Его радость была такой яркой, что я щурилась от ее сияния и украдкой вытирала выступавшие слезы.

— Откуда это все?

— Попросила своих туристов привозить из тех стран, куда они летали, — похвасталась я с довольным видом. — Рассказала им историю про одного мальчика, который очень любил лакрицу, но ему никогда ее не покупали. Так что они немножко замучили местных гидов, чтобы достать редкие разновидности. Мороженое вот не осилили довезти, к сожалению…

Герман смотрел на меня ошеломленно и растерянно. Мне кажется, на несколько минут с него сползла даже извечная маска холодного интеллектуала.

Я уже видела его настоящего — темную сторону, когда он агрессивно ругался на дороге. Сейчас я видела настоящую — но светлую.

Это стоило всех усилий, которые я потратила, чтобы собрать самую большую коллекцию лакричных сладостей в этом городе!

— Я не знаю, что сказать… — произнес он слегка севшим голосом. — Лана… Ты…

— Скажи «спасибо», — предложила я. — Обычно это говорят, когда получают подарок на Новый Год.

Герман несколько секунд смотрел на меня, а потом сгреб ворох шуршащих оберток в коробку, переставил ее на заднее сиденье, наклонился ко мне и тихо сказал:

— Спасибо, Лана.

А потом легко-легко поцеловал меня в щеку, на несколько секунд задержавшись вблизи моего лица. Я чувствовала его дыхание на своей коже — мое сердце ускоряло свой бег с каждым мгновением. Что происходит?

— Что происходит, Герман? — спросила я, поворачиваясь и глядя в его очень темные глаза, которые были так близко, что я рисковала упасть в черные дыры его зрачков.

— Ничего, — ответил он и резко отстранился.

Завозился с ремнем безопасности, завел двигатель. На меня больше не смотрел.

— Ну раз ничего, то я пойду? — уточнила я.

— Иди, — сказал он сипло, глядя перед собой. Откашлялся и повторил. — Иди.

Я взялась за ручку двери, но прежде, чем успела ее открыть, он спохватился:

— Погоди! Куда ты собралась в такое время?

— Сам сказал «иди», — пожала я плечами, распахивая дверь.

— Стой! Я тебя подвезу. Поздно уже.

Я помедлила, но пожала плечами и захлопнула дверь обратно.

Мы ехали молча. Я вдыхала запах парфюма Германа, смотрела на огоньки, несущиеся за окнами машины и запоминала это ощущение — свободы, счастья и горечи от близости к тому, чего хочешь больше всего на свете, но не можешь получить. Хорошо, что я не могла толком разобрать, что за музыка тихонько, на грани слышимости, мурлыкала в колонках, иначе у меня появился бы саундтрек моей жизни, отказаться от которого я бы не смогла.

Герман довез меня напрямую, без всяких долгих дорог и покатушек по центру. Очень быстро — до дома от работы, оказывается, было совсем недалеко.

У своего подъезда я неловко брякнула:

— Ну все, пока.

— Еще раз спасибо, Лан, — сказал Герман, все так же глядя прямо перед собой, а не на меня.

— Не за что.

«Лексус» сорвался с места, едва я успела захлопнуть дверцу машины.

Что это было?

Я окончательно перестала понимать Германа.

Глядя вслед выворачивающему на дорогу автомобилю, я нашарила в сумке пискнувший уже с десяток раз телефон.

«Привет!»

«Слушай, давно не виделись, как считаешь?»

«Давай на выходных закатимся куда-нибудь, выпьем?»

«Если ты не занята, конечно».

«И если тебя твои домашние тираны отпустят».

«Лана!»

«Ну Лана!»

«Ну где ты там?»

Вот и зачем я внезапно понадобилась Полине?

Тогда. Не знаю, Полин

Гулко стучало сердце, отбивая бойкий ритм.

«Ну давай встретимся, — написала я Полине в ответ. — А в честь чего вдруг?»

«Просто так. Давно не виделись. Перед НГ все бешеные какие-то. Просто посидим где-нибудь, вина выпьем. Я знаю итальянский ресторанчик — там детская комната с прозрачными звуконепроницаемыми стенами, так что бери детей!»

«Идеально!»

Внезапный выходной перед Новым Годом? Это дерзко!

Дерзкий выходной в воскресенье, когда больше всего клиентов? Это смело!

Смелый выходной без мужа, зато с детьми? Это внезапно!

Игорь так удивился, что забыл возмутиться, что я опять провожу время не с ним.

Мы с Макаром и Никитой приехали даже чуточку заранее — настолько я боялась, что сейчас муж придет в себя и устроит нам скандал. Дети хищно оглядели ресторан, изобилующий высокими стеклянными вазами, разлапистыми растениями и полочками, на которых стояли фарфоровые статуэтки, и я приготовилась к битве не на жизнь, а на смерть.

Но персонал перехватил моих пиратов и разбойников на взлете и направил их в детский уголок, где был построен целый мини-парусник с лесенками, канатами, окруженный«морем» из голубых и синих шариков. С потолка свисали на веревках разноцветные тряпочные попугаи — я не сомневалась, что через полчаса оттуда будут свисать мои дети.

Заказав чай с облепихой, я устроилась в кресле у высокого панорамного окна, из которого можно было наблюдать за площадью, по которой ездили припорошенные снегом машины, спешили хмурые пешеходы, а в центре монументально возвышалась высоченная елка, сияющая новогодними огоньками.

Настроение было на редкость радостное — все дело в рождественских мелодиях, игравших в ресторане. Я лениво ковыряла ложечкой шоколадный торт и ждала Полину, одним глазом поглядывая в детский уголок, другим — в окно.

Когда на той стороне площади из густой снежной пелены вынырнул серебристый «лексус», у меня екнуло сердце. И, как оказалось, — не зря.

Он затормозил прямо у входа в ресторан. С водительского места вышел Герма, обогнул машиину и открыл дверь Полине, а потом помог выбраться Маруське.

Не то чтобы это странно — удивляться присутствию мужчины, с женой которого договорилась встретиться. Но да, странно.

Как объяснить это проклятому сердцу, несущемуся вскачь?

Они стояли там, за стеклом, не замечая меня буквально в полуметре от них.

Полина деловито поправила шарф Германа, стряхнула снежинки с его волос — домашним, привычным жестом. Он наклонился к Марусе, чмокнул ее в нос, что-то сказал, засмеялся. Полина взяла дочь за руку и повела ко входу в ресторан.

Герман выпрямился — и посмотрел прямо на меня.

Я мгновенно увязла в его темном взгляде как букашка, с размаху попавшая в тягучую каплю смолы. Секунды замедлились, каждая из них растянулась не меньше, чем на минуту. Я перестала дышать — зачем букашке в янтаре кислород?

А он все смотрел — смотрел и только.

— Ты чего на телефон не отвечаешь? — раздался над ухом голос Полины. — Я тебя ищу, ищу…

Я вздрогнула и с удивлением посмотрела на лежащий передо мной телефон, который уже довольно долго вибрировал, раздражая зудом на грани слышимости, а я этого совершенно не замечала.

— Задумалась что-то, — отмахнулась я и снова взглянула в окно.

Серебристый «лексус» мигнул стоп-огнями, выворачивая на площадь.

А я повернулась к Полине и попыталась улыбнуться.

Согласилась на эту встречу я скорее от неожиданности.

Слишком вовремя пришло это приглашение — словно Полина знала о том, что происходит у меня в душе. Откуда бы? Этого не знает даже Герман.

Тогда — почему?

Почему именно сейчас?

Мое любопытство выкручивало мне руки и вынуждало согласиться — его тянуло сюда, словно убийцу на место преступления.

Но Полина вела себя как всегда. Отправив Марусю в детскую комнату, она открыла меню и возбужденно перебирала блюда, советуя заказать то пиццу, то хрустящие баклажаны.

— У них тут совершенно потрясающие десерты и вино! Попробуй!

Она болтала с официанткой, заговорщицким шепотом выясняя, где они добывают настоящую итальянскую буррату, подбивала меня заказать на двоих самую большую пиццу и говорила все громче, пытаясь перекричать воскресный гвалт ресторана.

От вина я отказалась, предпочитая все тот же облепиховый чай, зато пиццу мы разделили с удовольствием.

— Детям вообще не оставим? — спросила я, уже через силу дожевывая очередной кусок.

— Ой, их прям там кормят, — отмахнулась Полина. — Дают какие-то булочки с сыром, чтобы были силы дальше беситься, им хватает. Хотя у тебя мальчишки, они больше едят. Маруся как в школу пошла, совсем перестала есть, зато спит, как сурок.

— Устает, наверное, — предположила я.

Беседы о детях никогда мне особенно не давались — гулять с детьми во дворе и общаться с местными мамочками было для меня наказанием. Когда появилась няня, я с радостью свалила эту обязанность на нее.

Зато Полина увлеченного рассказывала, с какими интересными людьми познакомилась во дворе их элитного жилого комплекса и ближайшем парке.

— Ну, может, у вас там другой контингент, — пожала я плечами и снова замолкла, пока она пересказывала, как они боролись за снос опасной для детей карусели.

Зато когда нам принесли десерт, я оторвалась по полной — рассказала, почему в любом затрапезной итальянской кофейне его готовят в десять раз вкуснее, чем в самом крутом ресторане в Москве и довольно быстро сползла на тему путешествий.

На этот раз Полина молчала и кивала, изредка пытаясь вставить пару реплик по теме.

— Этим летом не сможем, как обычно, в Испанию полететь, — пожаловалась она. — А Маруська уже испанский начала учить.

— Вы же недавно летали отдыхать? — проявила я подозрительную осведомленность.

— Всего на неделю, — отмахнулась Полина. — И на Мальдивах ужасно скучно. Да и перелеты туда тяжелые, Маруська устает.

— Можно в Турцию, — предложила я.

— Фу… — скривилась Полина.

— Зато близко и детей любят.

— Маруська плохо переносит отельную еду, она ест только свежее, а там даже в «пятерках» все быстро заветривается на шведском столе.

— Можно выбрать отель с а-ля карт, — предложила я.

— Там всякие лобстеры и стейки, она это не ест. Иногда я вообще думаю с собой возить ее любимые макароны и проситься на кухню готовить. Такая приведеда!

— Не каждый отель указывает, что в номере есть кухня, — пожаловалась в свою очередь я. — Приходится туда звонить, а английский они знают далеко не всегда…

Мы обе открыли рот, чтобы продолжить говорить каждая о своем, закрыли… и засмеялись.

— Да, я все про Маруську, а ты все про туристов… — покачала головой Полина. — Как иногда интересы расходятся.

— Могу пожаловаться на разбойников, — предложила я.

— Да ну, — отмахнулась она. — Не так уж я и люблю все эти детские темы. Давай лучше про наших посплетничаем?

— Не о ком особенно, — вздохнула я. — Аглая в Аргентине, Митя на Кипре, Арсен в Ереване. Разве что Машка в пятый раз замуж вышла, одна она за всех отдувается.

— За кого? — заинтересовалась Полина.

— Опять за своего начальника. Я бы на месте ее нового мужа больше ее на работу не выпускала, а то где пятый, там и шестой…

Мы рассмеялись опять, вдруг почувствовав былую теплоту.

Словно не прошло много-много лет, нам все еще двадцать с хвостиком и мы круглые сутки торчим в редакционной кафешке, жалея только, что там нельзя курить. Иначе мы бы вообще не вылезали. Там бы и работали, и свидания назначали.

— Кстати, ты помнишь, когда мы в последний раз там заседали, я дала тебе «Дом, в котором» почитать. Ты его возвращать собираешься?

— Ой… — Полина схватилась за голову. — Слушай! Стоит на почетном месте! Но я все время забываю. Может, я тебе денег отдам, а ты новую книгу купишь?

— Нет, денег не надо, — заупрямилась я. — Это раритет, из самого первого тиража. Он мне дорог как память.

— Слушай, ну давай через Германа передам? Вы же видитесь?

— Уже нет, — сказала я осторожно, чувствуя, что ступаю на тонкий лед. — Он ведь перебрался в другой офис.

— Точно… — расстроилась Полина. — А, погоди! Он говорил, что у них скоро корпоратив будет. Как раз в том филиале, в твоем ТЦ. Пусть закинет в машину, а когда появится в ваших краях, отдаст тебе. Договорились?

— Перевалила на мужа свои обязанности хорошей подруги… — проворчала я.

— Зачем он еще нужен, если не переваливать на него всякие обязанности?

И Полина, помешивая трубочкой свой коктейль, снова принялась пересказывать какие-то истории даже не о Марусе, а о школьных друзьях Маруси, которых я в глаза не видела.

А я смотрела на нее и думала — как же ей повезло…

Она сейчас вернется домой, упадет на диван и будет вот точно так же пересказывать нашу болтовню Герману, который будет рассеянно отвечать «угу». Потом он пойдет в душ, бросив носки где-нибудь посреди гостиной, забудет опустить крышку унитаза, оставит мокрые следы ног на полу и крошки на кухонном столе.

Но все-таки — это будет Герман. Ее Герман.

Тот, что появляется среди нас, обычных смертных, в безупречно сшитом костюме и с дорогим парфюмом. Нам достается его холодный взгляд и низкий голос, отчитывающий подчиненных с четко выверенными паузами. Парадный Герман.

А ей — домашний. С нечищенными зубами, усталый, больной.

Но насколько же он дороже своей парадной версии!

Когда в юности мы, как все нормальные девчонки, пускали слюни на Джонни Деппа, я воображала не то, как иду с ним под руку по красной дорожке и позирую папарацци на церемонии «Оскара». Я представляла, как мы с ним вдвоем сидим на диване и он обнимает меня и целует в висок, переключая каналы на телеке. И как он засыпает, обнимая меня одной рукой — и наверняка храпит. Это была моя мечта.

Так и Полине я сейчас завидовала не потому, что у нее на пальце кольцо с двухкаратником, ее дочь отмечала свое семилетие в парижском Диснейленде вместе со всем своим классом, а ее муж был на обложке российского «Форбс».

А потому, что она могла в любой момент вдохнуть его запах с грязной футболки, забрасывая ее в стирку.

— Кстати, ты вообще ничего про Игоря не рассказывала, — встрепенулась вдруг Полина. — Помню, как ты говорила, что он для тебя стал воплощением всех мужчин. Настолько, что ты других как существ мужского пола уже не воспринимаешь.

— Было дело… — проборомотала я, попытавшись отпить уже кончившийся чай из чашки.

— У вас ведь все хорошо?

Дежурный вопрос.

Обычно на него отвечают — все отлично. А потом рассказывают, как провели последний отпуск.

— Не знаю, — сказала я тихо, поднимая на нее глаза. — Не знаю, Полин…

И вдруг расплакалась.

Тогда. А вдруг?

Когда я была маленькая, я очень любила наблюдать, как дедушка перебирает гречку.

Он высыпал на стол сразу половину пакета, включал свет, — даже днем! — надевал очки и своими неловкими старческими пальцами отделял идеальные ядрышки от соринок и расколотых крупинок.

Я не раз спрашивала, зачем так делать и почему мама варит гречку, просто высыпая ее в воду? А он отвечал, что раньше в пакетах с крупой часто попадались камушки, о которые можно сломать зуб. Сейчас такое встретишь редко, но привычка осталась. Что-то вроде ритуала перед приготовлением обеда.

С тех пор как он умер, я перебирала гречку всего раза три или четыре — когда мне нужно было хорошенько подумать о жизни. Мелкая работа помогала не только сосредоточиться, но и возвращала меня в детство, на кухню к дедушке, который все понимает, может утешить в беде и дать полезный совет.

Вряд ли дедушка разобрался бы в моих нынешних проблемах, но меня утешала даже воображаемая его мудрость. Это очень успокаивает — думать, что хоть кто-то в мире знает, что делать.

Вернувшись домой после встречи с Полиной, я закинула разбойников в детскую и отправилась на кухню — перебирать и без того безупречную гречку из дорогого супермаркета. Мне надо было подумать и отрепетировать разговор с Игорем.

Во всех семьях бывают времена, когда кажется, что все идет не так.

То, что раньше согревало — теперь раздражает.

То, что раньше скрепляло — теперь разъединяет.

То, что раньше было дорогой друг к другу — теперь уводит в опасные места.

Кажется, что все разваливается, а самый любимый человек вместо того, чтобы помочь, делает все назло.

Но ведь так быть не может?

Он наверняка тоже ищет путь ко мне. Почему бы нам не делать это с двух сторон?

Как?

— Мам, смотри, как я прикольно придумал приклеить человечка из «лего» к машинке! — ворвался на кухню Макар. — Теперь он не свалится, когда я буду устраивать гонки!

— Да, очень прикольно, молодец, — вздохнула я, с досадой ловя ускользающую мысль.

Крупинки гречки кололи пальцы, когда я отодвигала их по одной из общей кучки. Хорошие шли в одну сторону, плохие — в другую.

Надо просто понять, в чем я могу пойти Игорю навстречу.

Увидев мое движение, он тоже сделает шаг ко мне.

— Мам, Макар приклеил моего человечка к своей машинке! — на этот раз ворвался Никита.

— Возьми его человечка и приклей к своей, — не отрываясь от гречки, посоветовала я.

— А можно?

Все-таки какие у меня получились разные дети. Один все делает без спроса, изобретает на ходу немыслимые конструкции и к родителям приходит только похвастаться своими успехами.

Другой без разрешения не решится даже на то, что не запрещено. Его надо постоянно держать за руку, чтобы он шел вперед.

Зато и проблем от него меньше.

— Мам! Никита взял моего человечка!

— Мам! Макар не дает мне своего человечка!

Иногда, впрочем, дети единодушны в своем желании вынести мне мозг.

— Сейчас отберу у обоих человечков и будет мир-дружба-жвачка! — повысила я голос.

Дети, попытавшиеся ворваться на кухню вдвоем, но застрявшие в дверях, синхронно развернулись и потопали обратно в комнату.

— Не отнимет.

— А вдруг?

Я улыбнулась и одним движением смешала все три кучки гречки — неразобранную, хорошую и плохую. Попробуем еще раз просто по-человечески.

Взяла телефон и написала Игорю:

«Когда ты дома будешь?»

«Поздно, мы тут с парнями зависаем».

Ну что ж, такая мелочь, как отсутствие мужа дома, не помешает мне быть хорошей женой!

Гречка отправилась обратно в контейнер — у нас ее все равно никто не ест.

Зато я выдвинула ящик стола, посмотрела на великое разнообразие овощечисток, скопившееся там, и крикнула погромче:

— Господа пираты, кто хочет научиться чистить картошку?

— Я! — тут же прискакал на кухню Макар.

Никита пришел следом, но ввязываться не торопился, пока я не выдала его брату овощечистку и огромную картофелину. У зависти глаза еще больше, чем у страха. Как это — брат будет заниматься серьезным делом, а он нет?

— Я тоже!

Дело, конечно, шло медленно, зато дух соперничества не позволил сыновьям сдаться на полпути, и они все-таки закончили работу. Пока объясняла, как справляться с картошкой, сама начистила огромную кастрюлю и теперь смотрела на нее в недоумении.

Ну что ж…

Половина картошки отправилась в жаркое, другую половину я натерла на терке и налепила драников.

Пока они жарились, я выяснила, что есть их не с чем, и заказала в доставке сметану. Не посмотрев на объем. Курьер притащил огромную упаковку в полтора литра объемом — отменной, свежайшей деревенской сметаны, больше похожей на взбитые сливки. Не оставлять же ее томиться в холодильнике?

И я заказала еще и груши, чтобы сделать свой коронный пирог, которому меня когда-то научили в одном из моих журналистских путешествий в село под Волгоградом.

К сожалению, с грушами я тоже немного промахнулась. Кило на два. Лишние решила утилизировать в салат — для этого заказала еще козий сыр и рукколу.

Усталый курьер очень хотел меня попросить, чтобы я сразу подумала, что мне еще надо, но удовлетворился лишней сотней «на чай».

Пожалуй, любой хозяйке знакомо это боевое безумие, когда собиралась просто пельмени сварить, а через три часа стоишь на кухне — на каждой конфорке что-то пыхтит, в духовке запекается, в холодильнике остывает и еды на роту солдат на месяц.

А ты такая — и что это было?

Закрытие долгов за последние полгода!

На забытом в кулинарной лихорадке телефоне, валяющемся на подоконнике, висела непрочитанная смс от Германа:

«Встретишься со мной?»

Несколько долгих и очень нервных секунд я смотрела на экран, пытаясь понять, не перепутал ли он адресатов и с чего вдруг назначает мне свидание?

Но потом додумалась пролистать на более ранние сообщения:

«В субботу в банке корпоратив. Я буду с восьми. Книгу у Полины забрал и положил в машину».

«Хорошо, я приеду», — ответила я.

Он прочитал почти сразу, но больше ничего не ответил.

Я смотрела на его контакт, кусая губы и прислонившись лбом к холодному стеклу.

В темном окне отражалась освещенная теплым желтым светом кухня за моей спиной. На столе, укрытый полотенцем, стоял самый вкусный пирог на свете, ноздри щекотал запах жаркого, из детской слышались звонкие голоса сыновей.

За стеклом же была непроницаемо черная ночь — луну прятали рваные облака, грязный серый снег громоздился неопрятными кучами. Там был мрак, холод и одиночество.

Мое отражение, упершееся лбом в границу между мирами, казалось размытым, двоящимся, не принадлежащим ни одному из них.

Надо было выбирать.

Голова кружилась от духоты на теплой кухне, пальцы леденели от того, что я собиралась написать.

Закусив нижнюю губу, я напечатала:

«Можно тебя попросить? Забань меня на пять минуточек, пожалуйста».

Тогда. Точно забанил?

Долгие десять секунд сообщение оставалось непрочитанным, и я даже занесла руку, чтобы удалить эту глупость, но тут появилась отметка о прочтении, и я вновь закусила губу, глядя на мигающие точки — Герман писал ответ.

«Хорошо».

Он не стал ни о чем спрашивать.

Большое ему спасибо.

«Уже забанил?»

«Точно забанил?»

«Точно-точно?»

«Совсем ничего не видишь?»

Сообщения оставались непрочитанными.

Забанил.

В горле пересохло, а пальцы кололо от желания рассказать все как есть.

Невыносимое искушение — в омут с головой. Задохнуться соленой морской водой, утонуть в невыплаканных слезах. Услышать в ответ…

Что услышать?

«я тебя люблю»

«это неправильно, я знаю, что это неправильно, у меня есть муж, у тебя есть полина, у нас есть дети, у нас есть работа, мы не должны»

«я тебя люблю»

«не знаю, что я хочу просто хочу чтобы ты знал и в то же время не знал потому что если ты меня не любишь я просто умру а если любишь...»

«это еще страшнее»

«я тебя люблю»

«какая нахер женская гордость рядом с тобой я могу дышать а без тебя нет при чем тут гордость»

«Герман»

«Герман»

«Герман»

«Спасибо тебе. Правда спасибо».

Одна минута, две минуты, три минуты.

Все, стереть. Весь диалог стереть.

Целиком.

Сердце стучало с натугой, словно ему было тяжело гнать по венам кровь, превратившуюся в густую нефть. Я тяжело дышала, словно поднялась на десятый этаж без лифта.

Все, все. Он этого уже не увидит.

Легче стало?

Нет.

Я отложила телефон и направилась в детскую. Судя по крикам, там как раз стартовали гонки машин с приклеенными человечками.

Игорь пришел, когда я уже загнала разбойников спать.

Обманом, разумеется. Я сказала им, что знаю заклинание, которое сделает так, что им приснится настоящий пират Эдвард Тич, по прозвищу Черная Борода.

Но сработает оно только если после его произнесения сразу отправиться спать, не говоря больше ни слова.

Поэтому в квартире было непривычно тихо, а я на кухне пила чай с вербеной и ромашкой, стараясь не смотреть в сторону подоконника, где гремучей змеей свернулся молчащий телефон.

Муж начал раздеваться, но вдруг замер и принюхался.

— Ужин приготовила? — с недоверием спросил он.

— Да! Будешь есть?

— Ну я ж не знал! — он стряхнул с себя куртку. — Уже пиццы наелся.

— Да не проблема, — пожала я плечами. — Завтра тоже будет вкусно.

— Ты так редко готовишь, что я уже и не ожидал, — проворчал он, развязывая ботинки. — Хотелось бы, конечно, попробовать стряпню любимой жены в кои-то веки.

— Давай не начинать? — попросила я. — Маленький кусочек пирога в тебя ведь поместится?

— Давай, — согласился было он, но тут же передумал: — Хотя нет. Это ведь одноразовая акция? Лучше б ты предупредила заранее, что будешь весь вечер дома. Мы бы хоть вместе провели вечер. А то я тебя только спящей и вижу.

— Ладно, — я так вошла в образ идеальной домохозяйки, что улыбнуться в ответ на его претензию было даже приятно. — Давай в воскресенье сходим в лес на лыжах. Помнишь, ты хотел?

— Почему не в субботу? А то я не успею отдохнуть перед работой, — Игорь прошел на кухню и приподнял полотенце, которым был укрыт пирог. Проинспектировал также блюдо с драниками и полез в холодильник — видимо, любоваться на жаркое.

— В субботу я хотела на работу пойти, — спокойно объяснила я. — Клиентов по субботам больше всего. И на корпоратив банка забежать.

— Я понял! — Игорь раздраженно хлопнул дверцей холодильника, разворачиваясь ко мне. — Акция была все-таки одноразовой!

— Хорошо, — поспешно сдалась я. — Давай в субботу. Обойдусь.

Игорь подозрительно посмотрел на меня, и я пожалела, что не надела фартучек, чтобы сейчас растянуть губы в безупречной улыбке, как степфордская жена. Чем больше он на меня давил, тем сильнее мне хотелось показать, что я действительно иду ему навстречу. Хочет проверить мою готовность?

— Вот только не надо жертв, Лан, — поморщился Игорь. — Пойдем лучше в постель. Я соскучился по жене не только в кулинарном смысле.

Он быстро уснул, а я проворочалась еще полтора часа, сдалась и ушла на кухню.

Свет зажигать не стала, мне хватило фонаря за окном, чтобы взять с подоконника телефон.

Вспыхнувший экран резанул по глазам пустотой в окошке смс.

«Отбой, — написала я Герману. — В субботу не смогу приехать».

Сообщение тут же отметилось прочитанным.

«Ничего, — ответил он. — Покатаю пока твою книжку в машине. Но до НГ я больше на работу не поеду».

Я посмотрела на время — три часа ночи.

Ладно, я семейную жизнь налаживала, а он что не спит?

Но писать больше ничего не стала.

Субботнее утро намекало, что день будет замечательным. Такое редкое в конце декабря солнце выглянуло из-за туч и заливало светом кухню, пока я с энтузиазмом оттирала бабушкину вафельницу и замешивала тесто по второпях вычитанному в интернете рецепту.

— Вафли будете? — спросила я ворвавшихся с визгом Никиту с Макаром.

— Нет! — заявили они хором и консервативно предпочли быстрорастворимую овсянку.

— Доброе утро… — пробормотал Игорь, падая на табуретку. — А я буду.

Накануне я опять вернулась после полуночи, но он даже ничего не сказал — посмотрел на время, укоризненно на меня — и упал обратно спать. Тяжела семейная жизнь жаворонка с совой, конечно.

— Мам, мы все доели, можно мультики? — выдвинул предложение Никита.

— Можно, но не больше часа, — ответила я, выдавая им пульт от телевизора. — Потом приедет Зоя и пойдете гулять.

Теста я заварила с лихвой и теперь танцевала у плиты, лихо переворачивая тяжелую вафельницу, чтобы пропекалось со всех сторон. Стопка поджаристых вафель на тарелке все росла. Кажется, можно будет неделю не готовить завтрак.

— Зоя? — удивился Игорь. — Зачем ты ее вызвала?

— Мы же на лыжах собирались в лес? — тоже удивилась я. — Или ты хотел их с собой взять?

— Ч-ч-черт… — он скривился и потер рукой щеку. — Прости, забыл совершенно! Мы на покатушки уже собрались. Хотел предупредить, что вернусь завтра, заночуем в лесу.

Я опустилась на табуретку, вдруг ощутив свинцовую усталость. Вафельница на плите шкворчала, распространяя аппетитные запахи, но мне уже не хотелось дальше возиться с тестом.

— Мы же договорились?..

— Ну прости! — Игорь поднялся, чтобы поставить тарелку в раковину, хотя я сто раз просила убирать сразу в посудомойку. — Тебе больше не с кем на лыжах сходить? Полине напиши?

— Да в гробу я видела эти лыжи! — я выключила плиту и швырнула миску с остатками теста в раковину. — Я только ради тебя собиралась.

— Ну извини, — сказал Игорь, залезая в холодильник и выуживая оттуда колбасу, сыр и банку маринованных огурцов. — Я не привык, что ты дома.

Он достал нож и принялся нарезать колбасу прямо на столе. Я дотянулась до деревянной доски и швырнула ее перед ним.

— Ты требуешь, чтобы я проводила с тобой больше времени, а когда провожу — сам куда-то свинчиваешь. И даже в голову не берешь наши договоренности!

— Тебе обязательно портить мне настроение прямо с утра? — Игорь достал упаковку тостового хлеба и принялся шуршать пакетиком, пытаясь развязать тугой узел. — Вафли были вкусные, спасибо. Давай на этом остановимся?

— Нет, не обязательно, — огрызнулась я, отбирая у него пакет и разрывая его ногтями. — Это бонус. Прилагается к жене, которая даже ботинки новые лыжные купила для сегодняшнего похода!

— Ты очень изменилась в последнее время, — Игорь сложил бутерброды стопочкой. — Если бы ты вела себя как нормальная жена…

— Я не менялась, я всегда такой была.

— Не всегда. До рождения детей ты сидела дома.

— И плакала! Так тебе больше нравилось?

— Ну… это же было из-за неудач с детьми? Я хочу, чтобы ты сидела дома и была счастлива.

Игорь все оглядывался по сторонам в поисках, видимо, контейнера для бутербродов, а я знала, что все они в том ящике, рядом с которым я сижу, но меня ужасно бесило, что он не спрашивает, а бестолково перекладывает с места на место пакет с хлебом, переставляет вазу с фруктами, заглядывает даже на холодильник — и так несколько раз, как будто от повторения контейнер там появится.

— Такого варианта нет. Мне мало только детей и хозяйства для счастья.

— Тебе больше нравится ничего не успевать? Даже псин своих забросила!

Игорь бросил поиски контейнеров и теперь нависал надо мной, опираясь одной рукой о стол. Поза была бы угрожающей, если б во второй руке у него не было нелепой стопки бутербродов, которая норовила разъехаться и потерять несколько ломтиков огурцов.

— Раньше тебя наш приют бесил, а теперь ты даже это мне ставишь в упрек? — изумилась я.

— Потому что ты за все берешься и бросаешь, ничего до ума не доводишь, все делаешь неправильно!

— А как правильно — знаешь только ты?

— По крайней мере, я не мечусь от дела к делу! И не нагребаю дел больше, чем могу сделать.

— Конечно, ты не мечешься! Ты уверенно забиваешь на меня болт. Если бы это я забыла о договоренностях, ты бы меня сожрал заживо!

Он уже совсем склонился надо мной, выплевывая мне в лицо обвинения, а я мысленно почти нащупала ручку чугунной вафельницы и составила полицейский рапорт: «Был убит тупым тяжелым предметом…»

Но тут за окном послышались громкие гудки машин. Игорь встрепенулся и подскочил к окну.

— О, наши! Уже опаздываю. Все, я ушел!

Он вытряхнул остатки хлеба на стол, засунул бутерброды в пакет и помчался в коридор.

— Вот так возьмешь и уйдешь? — спросила я вслед, всерьез не веря, что он так сделает.

Наорать — да, проучить меня, заставив думать, что он предпочел покатушки с друзьями, а не со мной — да. Но он просто уезжает на всю ночь, забив на все!

Я выглянула в окно — Игоря встречали несколько суровых мужиков в камуфляже. Это их внедорожники перегородили все тротуары вокруг нашего подъезда. Все обнялись, расселись по своим машинам и, зачем-то включив противотуманки, гуськом выбрались со двора. Игорь даже не оглянулся на наши окна.

До прихода Зои я шаталась по комнатам, не зная, чем себя занять.

Затевать уборку было глупо — завтра все равно приедет клининг.

У детей был их законный час мультиков и отвлекаться на мои внезапные родительские чувства они не собирались.

Написала даже в волонтерский чат — но сегодня помощь не требовалась, народу и так было достаточно.

— Знаете, что я видела по пути? — таинственным голосом прямо с порога заявила Зоя, даже не раздеваясь. — В парке строят крепость и раскрашивают ее в разные цвета! Кто быстрее соберется, тому дам флажок для самой высокой башни.

— А если они одновременно соберутся? — спросила я с интересом.

— У меня два флажка, — невозмутимо отозвалась наша няня. — Не хотите с нами?

— Нет… — я заколебалась, но потом все-таки приняла решение. — Я на работу поеду.

Тогда. Женщины такое чувствуют

Я лукавила.

Поехала я не на работу. На наш этаж я даже заходить не стала, зная, что Тина состроит грустную мордочку и переложит на меня половину текущих дел. Поэтому сразу отправилась к банку. Его стеклянные витрины были закрыты плотными жалюзи, а на входе стоял охранник сурового вида. Но когда дверь приоткрывалась, становилась слышна музыка и голоса — корпоратив гремел вовсю.

Видимо, мы с Германом слишком часто светились вместе, потому что охранник пропустил меня внутрь без единого звука. Я прошла через гардеробную зону, бросив на себя мимолетный взгляд в зеркало. Платье мне почему-то показалось неуместным нарядом, все-таки не мой корпоратив, поэтому я надела брюки и свободную белую блузку с глубоким декольте — торжественно, строго, но чуть-чуть фривольно.

Пробегающий мимо официант, не спрашивая, вручил мне бокал шампанского, удачно решив проблему, куда девать руки, когда чувствуешь себя неловко.

В полутемном зале, освещенном только разноцветными гирляндами, обмотанными вокруг высокой, под потолок, елки в центре, роились нарядно одетые мужчины и женщины и суетливо носились загруженные официанты. Кое-где народ кучковался вокруг солидного вида мужчин — видимо, начальства — слушая их с подобострастным видом.

Я поискала глазами Германа — и обнаружила его в тихом уголке возле импровизированной сцены. Он разговаривал со стройной блондинкой в коротком черном платье. Стояли они на вполне приличном расстоянии друг от друга, но что-то между ними было, какое-то напряжение, почти незаметное… Пока Герман, не прекращая разговора, очень осторожным жестом не поправил чуть сползшую с плеча лямку платья своей собеседницы.

У меня в голове что-то щелкнуло — и с этого момента я точно знала, как эту блондинку зовут и какую должность в компании она занимает. Почувствовав себя лишней, я собралась было развернуться и уйти, но в этот момент он меня заметил.

Махнул, чтобы не уходила и попрощался с блондинкой, погладив ее ладонью по предплечью.

— Рад, что ты все-таки выбралась, — сказал Герман, подходя ко мне.

— Я тоже рада, — ответила я. И не удержалась, кивнула на оставленную им блондинку: — Нелли?

— Д-да, — с легкой запинкой ответил он, растерянно оглянувшись на нее. — Так заметно?

— Палишься ты знатно, — я криво улыбнулась.

— Надеюсь, нет.

Пробегавший мимо официант ловко заменил пустой бокал в руке Германа на полный, а тот словно не заметил волшебной метаморфозы и сделал глоток шампанского.

— Она все еще не в курсе, что ты… ну… — я отвела глаза.

— Теперь уже и не знаю, — задумчиво ответил он, вертя бокал.

Герман был в деловом костюме — разве что чуть более светлого оттенка серого, чем обычно. Зато галстук сверкал сплетением золотых и серебряных нитей, добавляя немного новогодней атмосферы в его внешний вид.

— Женщины такое чувствуют, — сказала я.

— Да? — он удивленно приподнял брови и явно задумался.

Я окинула взглядом зал — но блондинка куда-то испарилась. Только хотела обратить на это внимание Германа, но к нему подошел один из тех серьезных мужчин, что собирали вокруг себя слушателей, и я вежливо улыбнулась, делая шаг назад.

Мне и так здесь не место.

Да и тарталетки с икрой, которые начали разносить официанты, лишними не бывают.

Особенно если икра черная.

У Германа корпоратив побогаче, чем был у нашего туроператора. Правда, у нас был душевнее. Следующий бокал шампанского пошел куда бодрее, и мне захотелось общения — но с кем? К счастью, я заметила прямо под елкой свою знакомую, с которой мы постоянно сталкивались в очереди за кофе.

— О, ты здесь работаешь? — поинтересовалась я, приземляясь рядом с ней на гигантскую красную коробку, перевязанную бантом, которая изображала подарок.

— Я — да, — улыбнулась она, выскальзывая из узких туфель на шпильке со вздохом облегчения. — Меня Катя зовут.

— Лана, — я протянула бокал и мы со звоном чокнулись.

— Ты вроде в туристическом агентстве работала? Каким ветром тебя к нам занесло? — спросила Катя с любопытством.

— Я тут… случайно. По приглашению друга, — попыталась я вывернуться, не сдавая Германа.

Черт знает, кто тут эта Катя. Если обычная операционистка, может стать неловко, что я дружу с владельцем банка.

— А я уволилась, — похвасталась она. — Но мне все равно выплатили годовую премию и пригласили на корпоратив.

— Ну вот… — расстроилась я. — С кем я буду кофе пить? А ты? Где ты еще найдешь грушевый сироп, как у нас?

— Буду приезжать в гости, — пообещала Катя. — За кофе.

Оказалось, мы устроились крайне удачно — перед нами как раз была сцена, по которой бегали рабочие, расставляя аппаратуру и налаживая свет. Пока мы болтали о всякой ерунде, один за другим включались прожектора и командовал что-то в микрофон звукооператор.

А потом под зажигательные гитарные запилы туда вышли музыканты — и сразу грянули рок, несмотря на то, что еще не все мониторы и стойки были расставлены.

— О, я этих знаю! — обрадовалась Катя. — Они из Казахстана, классные ребята! Здорово, что их позвали, а не какого-нибудь Киркорова. Они скоро станут мировыми звездами, как Манескин!

Ребята действительно зажигали на все деньги, правда, не все собравшиеся были рады, что пригласили не Киркорова. На лице у большей части собравшихся было написано легкое недоумение. В атмосферу гламурного корпоратива с икрой и шампанским эта музыка и правда не вписывалась. Но я уверена, до победы на «Евровидении» Манескин тоже не приглашали в приличные дома.

Вдоволь выбесив нормальных людей тяжелыми риффами, ребята вдруг заиграли медленную нежную балладу, и народ наконец сообразил, на что годится эта музыка. Все вокруг разбились на парочки, и даже Катя вновь скользнула в свои туфли, отставила бокал и пошла танцевать с симпатичным парнем лет на пять ее младше.

Я поглубже забилась под елку, потому что замеченный вскользь нежный жест, которым этот парень обнял Катю за талию, вдруг выбил меня из равновесия. Ничего особенного — я даже уверена, что между ними ничего нет и не будет, но это уверенное и одновременно трепетное объятие напомнило мне о том, что в моей жизни нет никого, кто бы обнимал меня так же.

Помню, в далекие времена, когда одна за другой закрывались передо мной двери редакций и приходилось перебиваться написанием рекламных текстов, каждое объявление на столбе «Работа для молодых и целеустремленных» пробивало дыру в моей уверенности в себе. Мне очень нужна была работа — не такая, конечно, но эти объявления остро напоминали мне о провалах.

Зато когда я нашла свое дело — объявления, наоборот, стали меня успокаивать меня. Все хорошо. У меня все уже хорошо и ничего не надо искать.

Точно так же последние несколько лет я спокойно смотрела мелодрамы — у меня эта часть жизни была надежно защищена, могу не волноваться.

Зато сейчас чужое счастье, даже мимолетное, длиной в один танец — ощущалось стеклянной крошкой, что сыпали в мясорубку, в которой прокручивалось мое сердце.

Нежность, волнение, предвкушение — я больше никогда не увижу этих чувств в мужском взгляде, направленном на меня. А так хочется…

— Пойдем потанцуем?

Казахстанские рокеры, кажется, уловили, чего хочет публика и теперь просто играли балладу за балладой, больше не пытаясь обратить в свою веру нецелевую аудиторию. Песни у них были дивно мелодичные с легким привкусом чужой культуры, что только добавляло перца.

Герман ждал, протянув мне руку, пока я быстро проверяла, не размазалась ли тушь и поправляла волосы. Я вложила свои пальцы в его ладонь и вынырнула из елового шалаша, сразу попав в его крепкие объятия.

— С тобой все хорошо? — спросил он, попытавшись заглянуть мне в лицо.

— Я выгляжу так, будто со мной все хорошо? — пробормотала я, понимая, что сейчас позорно разревусь на глазах у всех просто потому, что лежащая на пояснице твердая ладонь Германа дарила мне в этот момент ровно то ощущение, по которому я скучала.

— Ты выглядишь прекрасно, — сказал он, прижимая меня к себе чуть ближе, чтобы дать проскользнуть мимо нас официанту с полным подносом бокалов.

— Ты пьяный, что ли? — с подозрением спросила я, поднимаясь на цыпочках и втягивая носом воздух.

Зря я это сделала. Розмарин и холодные камни, нотка алкоголя и чуть терпкий запах горячей мужской кожи мгновенно затянули меня в параллельный мир.

В котором твердая ладонь чуть поглаживает мою спину, и через тонкую ткань тепло растекается по всему телу.

В котором мы танцуем так близко, что мои слегка растрепанные волосы касаются его лица, и он их не отводит.

В котором мои руки сами собой сдвигаются с жестких мужских плеч, и я обвиваю его шею, касаюсь кожи кончиками пальцев, ощущая разбегающиеся мурашки.

К счастью, в этот момент я почувствовала, как вибрирует мой телефон в кармане брюк и поспешно отступила, прерывая танец. На экране светилась надпись: «Зоя».

— Прости, — сказала я Герману. — Няня детей звонит, я должна ответить.

Я выскочила из зала в лаундж, заполненный густым дымом от кальянов, оттуда — в ярко освещенный туалет, в котором уже почти не было слышно музыки.

— Лана, ты когда вернешься? — проговорила Зоя. — Мы договаривались до десяти вроде? Мне уже нужно домой.

Я отняла телефон от уха, посмотрела на время — ого!

Половина одиннадцатого!

Несколько часов пролетели как один миг.

— Все хорошо, Зой, я уже возвращаюсь. Сейчас вызову такси и тебя на нем же отправлю домой, — быстро проговорила я, встряхнув головой, чтобы вернуть себе ясность мыслей. — Собирайся потихоньку.

Мое пальто и сумка оставались в гардеробе, и я осторожно пробралась по краю зала, где уже снова гремел забойный рок, на который нашлось уже куда больше любителей. Шампанское всегда помогает сближению культур.

Забрала свои вещи — и вздрогнула, когда сзади подошел Герман и положил мне руки на талию так, словно мы все еще танцуем.

— Ты уже домой? — сказал он на ухо, чуть повысив голос, чтобы перекрыть гитарные запилы. — Подвезти?

— Ты же выпил?

— Тогда водителя вызову.

— Да не надо, — отмахнулась я. — Такси быстрее приедет, а мне няню надо отпустить.

— Тогда пойдем, отдам тебе книгу, — поманил он за собой к лифту на подземную стоянку, где нас ждал знакомый «лексус».

Телефон снова завибрировал, и я нажала «Ответить», пока Герман открывал машину, садился в нее и копался в бардачке.

— Я уже собралась, — сообщила Зоя. — Мне правда надо уже ехать. Ты во сколько будешь?

Я отвела трубку от уха, открыла приложение такси и нажала на вызов.

— Пять минут еще машине ехать, — отчиталась я, глядя на экран. — И еще пятнадцать до дома. Ты уже детей уложила?

— Да, спят как сурки.

— Тогда вызывай такси и езжай, я скоро буду. Они даже не заметят.

— Хорошо.

Я бросила телефон в сумку и нырнула в машину к Герману, который уже достал мой «Дом, в котором…» и листал его, с удивленным интересом вчитываясь в строчки.

Тогда. Посмотри на меня

Герман протянул мне книгу, но когда я взялась за нее — не отпустил. Подался вслед за ней ко мне. Близко — я вновь почувствовала запах розмарина, смешанный с острыми нотками алкоголя в его дыхании.

— Гер… — начала я, изо всех сил стараясь не упасть в черноту его взгляда.

— Я прочитал то, что ты писала, — сказал он. — Когда попросила забанить.

В одну секунду кровь обратилась в лед. Застывшими, негнущимися пальцами я все еще пыталась тянуть к себе книгу, продолжая бессмысленное действие.

— Но как? — хриплое карканье, а не вопрос. — Я же удалила раньше, чем…

— На экране блокировки. Пока они появлялись. А потом пропали.

Дышать стало трудно. Словно и воздух в легких тоже превратился в лед. Смотреть ему в лицо — физически невозможно, как будто это запрещено законами природы.

— Зачем?..

Герман не ответил. Он продолжал держать книгу, не отпуская ее, а я продолжала бессмысленно ее тянуть.

— Герман… — взмолилась я, уже не зная о чем.

— Лана… — его голос был мягким и еще более низким, чем обычно. В нем проскальзывали противно кислые нотки жалости, и от этого становилось еще тяжелее. — Пойми. Я не могу дать того, что тебе нужно.

— Тогда отпусти меня! Перестань меня мучить!

— Я тебя мучаю?

Я бы поверила в его неискреннее удивление, но он даже не удосужился придать своему голосу вопросительные интонации. Спросил скучающим тоном, будто ответ не интересовал его вовсе. Или он его знал.

Я разжала пальцы — одновременно с ним — и книга упала, больно царапнув твердым углом по моему бедру и скатилась куда-то под ноги. Нагибаться не хотелось.

— Ты делаешь одно, а говоришь другое. Подаешь противоречивые сигналы. Ни туда, ни сюда. Только я выдыхаю, ты снова меня провоцируешь. Вроде бы влюблен в другую, но рядом со мной ведешь себя так, будто… — я проговорила это на одном дыхании, шумно втянула носом воздух и продолжила: — …в меня. Я откликаюсь, а ты снова говоришь, что мы не можем, нам нельзя!

— Ты хочешь этого?

Его голос спокоен, но черные глаза впиваются в меня обсидиановыми кинжалами.

— Я замужем! Мне не надо… Но…

Никак не получалось поймать дыхание, будто я карабкалась на пирамиду майя, а не сидела в машине рядом с Германом. Никак не получалось сформулировать, почему — нельзя. Почему — хочется, почему — он…

Он наклонился ко мне, положил ладонь на мою щеку и провел носом по скуле — не касаясь, но очень-очень близко.

— Твоя кожа пахнет мускатом, — сказал Герман, и каждое слово его дыхание вывело своим ритмом.

Кожа — к коже. Близко. Чтобы дыхание замерзало в безвременье нашего почти случившегося прикосновения.

А потом он отстранился.

Я вскинула глаза, запустила пальцы в его короткие жесткие волосы и сама качнулась вперед, почти успев дотронуться до его губ.

Почти.

Он перехватил мое запястье и удержал его, откидывая голову назад. Большой палец придавил пульсирующую артерию и нежно погладил ее.

— Герман!

— Целовать чужих женщин — неприемлемо, — он кивнул на кольцо, украшающее мой безымянный палец, чуть-чуть сильнее сжал руку — и отпустил.

Биение моего сердца звучало тяжелым роковым саундтреком к происходящему.

Я стиснула свой палец и прокрутила на нем кольцо.

— А если не чужая?

— Ты ведь не разведешься.

Он откинулся на своем кресле, уперевшись ладонями в руль и глядя куда-то вперед через лобовое стекло. Там была только полутьма бетонной парковки, ничего больше.

— Думаю — нет, — ответила я. — А ты?

— И я нет. Поэтому ничего быть не может.

Я готова была его умолять.

Голова кружилась все сильнее, воздуха опять не хватало, да что у него, машина, герметичная, что ли?!

Только один поцелуй — и я его отпущу. Мне хватит. Я попрощаюсь.

Лукавство этого одного раза было очевидно мне даже сейчас.

Я отвернулась в противоположную сторону — и поймала свой взгляд в отражении стекла. Бледная, с лихорадочными пятнами на щеках, кусающая губы. Жалкая, жалкая Лана.

— Посмотри на меня, — сказал Герман.

Его ладонь легла мне на плечо, но я дернула им, пытаясь ее стряхнуть. Вместо того, чтобы оставить меня в покое, он развернул меня лицом к себе.

Я подняла взгляд — и провалилась в черноту его глаз. Радужку не отличить от зрачка. Тьма, пришедшая из глубин космоса, затягивающая в себя неумолимо и необратимо.

Еще мгновение — и будет поздно.

Что я сделаю?

Что угодно.

— А если бы чужой женщиной была Нелли? Все было бы иначе? — спросила я, чувствуя, как каждое слово увязает в ватной тишине между нами.

— Лана, не существует никакого «если бы», — спокойно ответил Герман. Не просто спокойно — равнодушно. Словно только я тут умираю, сражаясь за каждый лишний вдох. — Все тогда было бы иначе. Изменилось бы слишком много вводных, чтобы можно было ответить однозначно.

— Например? Каких вводных?

— Она не замужем.

— Еще.

— Я не с ней сижу сейчас в машине.

— Почему? Не с ней?

— Потому что она совсем другой человек. С тобой мне интересно общаться и проводить время, она же вызывает только острые эмоции и…

— Похоть? — подсказала я.

Провоцируя, да. Сознательно.

Но Герман не взял подачу.

— Я бы назвал это влечением. Но да.

— А я не вызываю влечения?

— Лана, ты заходишь на территорию, куда нам обоим не надо.

— Это ты сказал про то, что моя кожа пахнет мускатом.

— Всего лишь слова.

Я смотрела на него молча, и только тяжелое дыхание выдавало то, что внутри меня, как в бетономешалке, сейчас перемешивались мои чувства с моими потрохами — в отвратительный и страшный мясной коктейль, залитый сверху черной нефтью отчаяния.

— Герман…

— Поехали покатаемся, — он нажал кнопку, заводя машину. — Нам обоим надо проветрить голову.

— Ты пьян.

— Не сказал бы.

— Полиция будет другого мнения.

— Разберусь, — коротко бросил он, разгоняясь по бетонному подземелью так, словно собрался участвовать в гонках на заброшенном аэродроме. У шлагбаума на выезде «лексус» затормозил с резким визгом шин.

Надо было что-то сказать, остановить его. Но в тот момент мне тоже нужно было проветрить голову. И тоже нужна была эта дерганая гонка по московским проспектам, летящие в лицо огни, свист холодного ветра из приоткрытого окна и пустота внутри, которая расползалась, как огонь, пожирающий бумагу, с каждым километром дороги, стелющейся под колеса машины.

Герман затормозил на набережной, кажется, нарушив еще парочку правил, вышел из машины, оставив дверцу открытой, и я выбралась следом за ним. Ледяной ветер с Москва-реки выдул остатки истерики, и я просто подошла и встала рядом, глядя на черную поверхность воды, на которой огненными всполохами дрожали отражения оранжевых фонарей на мосту.

Я потянулась к его руке, нащупала холодные пальцы, сжала их.

— Ты замерзла, — сказал Герман. — У тебя есть перчатки?

— Есть.

— Надень.

Он подождал несколько секунд, но я не двигалась с места.

— Лана!

— Сейчас.

Пришлось вернуться в машину, где осталась сумка.

Я залезла в нее — и в руки мне выпал телефон, на светящемся экране которого висел десяток пропущенных от Зои, несколько десятков от Игоря и россыпь сообщений во всех возможных мессенджерах.

А еще я увидела время.

Два часа ночи.

Тогда. А если бы случилось?

Как-то в детстве, когда мне было семь или восемь лет, родители ушли на взрослую вечеринку, велев мне закрыть дверь и ложиться спать.

Я была очень ответственной и самостоятельной девочкой, поэтому заперла дверь не только на замок, но и на засов, который можно открыть только изнутри.

И легла спать.

Родители вернулись глубоко ночью и не смогли попасть в квартиру. Они случали, звонили, кричали, но я не просыпалась.

В конце концов дверь помог взломать сосед дядя Андрей с болгаркой и кувалдой.

Меня выволокли из постели и зачем-то заставили в одних трусах подметать отколовшуюся штукатурку.

Я была сонная, ничего не понимающая, и от криков, звенящих в ушах, совсем ничего не соображала. Помню только затапливающий все ужас и чувство вины вперемешку с недоумением — как такое могло со мной случиться? Ведь судя по крикам, произошло что-то чудовищное, невообразимо страшное, а я не делала ничего, чтобы это случилось.

Сознательно — не делала.

Ударивший мне в глаза свет от экрана телефона, на котором светились десятки пропущенных звонков, вернул меня в тот ужас моего детства, как выстрел автомобильного глушителя возвращает бывших солдат на поле боя, в кошмар войны.

Мне хотелось свернуться калачиком, закрыть глаза, заткнуть уши и спрятаться внутри себя, только бы ничего не слышать, ничего не видеть, отмотать обратно время до того момента, когда я совершила ошибку.

Задвинула засов.

Отпустила Зою.

Забыла о том, что должна была помнить всегда.

Не помню, что я сказала Герману, как он сел в машину, осознав себя уже внутри — я сидела, вцепившись в телефон, меня трясло как от холода, и каждый раз, как он оказывался слишком близко, я вся сжималась, пытаясь не прикоснуться к нему.

В моем охваченном огнем вины разуме, где рушились пылающие столбы, поддерживающие мой мир, он был тоже виновен. В чем? Не знаю. Я не могла думать, я только чувствовала.

Ответив на очередной звонок Зои, я едва, не уронив, поднесла телефон к уху трясущимися руками. И молча слушала ее рассказ о том, как она ушла, когда я сказала, дотянув, сколько могла. Захлопнула дверь, надеясь, что я появлюсь минут через десять и со спящими детьми ничего не случится.

Но я не появилась. Ни через десять минут, ни через час, когда проснулся Никита и пошлепал на кухню попить воды, а потом решил найти меня, Зою или папу. Но никого не было.

Он отправился будить брата — тот спросонья перепугался насмерть и начал реветь, решив, что их все бросили и никогда больше не вернутся. Все, что они смогли вдвоем придумать — позвонить папе в зимний лес.

Разбуженный среди ночи Игорь ничего не понял, не смог дозвониться мне, но смог — Зое и выяснил, что я пропала. Обещала приехать, но не приехала и на звонки не отвечаю.

Мне звонили и писали — Игорь, Зоя, дети, а я была так глубоко в своем дурманном сне, что не слышала звонки, не вспоминала, что есть где-то другой мир.

После Зои мне дозвонился Игорь и начал орать в телефонную трубку.

Звон в ушах смешивался со звоном в голове, звуча отдаленно и глухо, словно сквозь вату.

Я вжималась виском в ледяное стекло машины и слушала этот звон, закрыв глаза, не вычленяя из него ни слова.

Герман то и дело оборачивался ко мне, глядя с беспокойством, что-то спрашивал, но я не слышала его голоса. Его будто больше не существовало в моем мире.

Дальше я снова ничего не помню.

Только как пыталась открыть дверь квартиры трясущимися руками, а ключи раз за разом выпадали из них, пока я наконец не подняла глаза и не увидела Зою, которая прижимала палец к губами.

Наревевшиеся дети снова спали.

В доме стояла пронзительно-звенящая тишина.

Два глотка спокойствия — и снова звонок телефона.

И снова крики Игоря.

И снова один и тот же диалог, повторяющийся по кругу с минимальными изменениями.

— А если бы что-нибудь случилось?

— Но ничего не случилось.

— А если бы случилось?

— Но ведь не случилось.

— Лана! Могло!

— Могло. Но не случилось.

Он давил, я сворачивалась в клубок на диване, странно и страшно не считая себя достойной того, чтобы пойти в спальню и лечь нормально. Я караулила спящих детей, будто могла спасти их от неслучившейся беды.

Тысячу раз извинялась перед Зоей сквозь слезы, плела какую-то чушь — или это мне уже снилось в мутной дреме, снова прерываемой звонками Игоря, который ждал утра, чтобы вырваться из своего глухого леса.

Чем я занималась до двух ночи?

Он все время об этом спрашивал.

А я не знала, что ему ответить. Не знала даже, что ответить себе.

Меня скручивало от разъедающего изнутри как кислота чувства вины.

Мне кажется, я бы не чувствовала себя так, даже если изменила бы.

Потому что для этого надо было прийти в себя, осознать, что делаю.

Остановиться или продолжить — сознательно.

Но я была в дурмане, бреду, наркотическом сне, над которым была не властна.

Не совершая ничего плохого, я сотворила невообразимую беду, от которой не могла никак избавиться. Только подметать обломки штукатурки, ежась от холода и стыда в одних трусах и раз за разом пытаясь отмотать время назад, к моменту, когда можно было все исправить.

Проснувшись утром с больной спиной и заложенным от рыданий во сне носом, я сразу стерла все диалоги с Германом. Чтобы больше никогда… никогда. Никогда.

Но он даже не написал мне, не спросил, как я.

И это было хуже всего. Он чувствовал себя непричастным, а я чувствовала и его вину тоже.

Пусть так. Больше никогда не заговорю с ним. Ничего не напишу ему.

Забуду о его существовании.

Судьба так явно показала мне, что этот путь ведет в пропасть — игнорировать ее намеки я уже не могла.

Выбирая между Германом и детьми, я бы выбрала детей, не задумавшись ни на мгновение.

Все воскресенье я провела с сыновьями, отпустив Зою. Я пыталась не рыдать каждый раз, когда Макар, подговоренный братом, приходил просить у меня мороженое вместо обеда или поставить внеурочно мультики. Стоило мне сказать «нет», он смотрел на меня грустными глазами и спрашивал: «Мамочка, ты же не будешь меня ругать за то, что я позвонил папе?»

Игорь вернулся к вечеру, но отложил серьезный разговор до момента, когда дети уснут, и я разрешала им раз за разом запускать одну и ту же серию «Маши и медведя», лишь бы оттянуть этот момент как можно дольше.

Книгу я так и забыла в машине у Германа.

Но она ждала меня на столе в турагентстве, когда я приехала туда в понедельник.

Тогда. Как тебе повезло, Лана!

Есть вина, которую, кажется, невозможно искупить.

Не потому, что случилось что-то ужасное, неисправимое.

А потому, что эта вина накрывает черной тенью всю жизнь.

С детьми ничего не случилось — но то, что случиться могло, превращало меня в настолько ужасного человека, что я чувствовала себя не достойной обычных человеческих радостей.

Последняя неделя перед Новым Годом всегда была самым праздничным, хоть и суетным временем. Запах мандаринов, огоньки на елках, первые подарки, еще не надоевшие украшения…

Макар с Никитой написали уже примерно семь или восемь писем Деду Морозу, Санта-Клаусу, Святому Николаю, Йоллопукки и на всякий случай Гринчу. Они опускали их в почтовые ящики, прятали в морозилку, выбрасывали в форточку и рвали на мелкие клочки. Разнообразие казней для писем должно было помочь дойти до ушей волшебных дедушек просьбе взять их юнгами — для начала! — на настоящий пиратский корабль.

Игорь пытался привить сыновьям рациональное мышление и доказывал, что пиратов, командующих парусниками с «Веселым Роджером» в качестве флага, в наше время не существует. Даже показывал фото настоящих сомалийских пиратов на заплатанных надувных лодках и с автоматами. Но это не помогало. Дети были уверены, что уж парочка пиратских парусников по миру точно скитается. Как раз, чтобы им хватило. На одном — капитан Никита, на другом — капитан Макар.

Под высокой, до потолка, елкой, наряженной в гостиной, копились разнокалиберные коробки, завернутые в яркую бумагу. Каждый раз, как дети заглядывались на рекламу нового набора «Лего», выставленную в витрине книгу — о пиратах! — или какую-нибудь канцелярскую мелочь, одной-двумя коробками становилось больше. Мы готовились к грандиозному разочарованию, когда первого января в воды Москва-реки не войдет парусник под черным флагом.

Иной раз я обнаруживала сверток, украшенный ленточкой, к упаковке которого была не причастна. Даже понимая, что это — подарок для меня, все равное не чувствовала предвкушения праздника.

Я чувствовала себя наказанной.

Не заслуживающей подарков, не заслуживающей пирожных, ожидающих в холодильнике, не имеющей права на радость вообще.

Стоило мне забыться и улыбнуться седому оленю, везущему Герду на Северный Полюс, выставленному в торговом центре, или мальчишке, что пытается допрыгнуть до колокольчика из папье-маше, свисающего с потолка супермаркета, как я ловила взгляд Игоря и мгновенно сжималась от чувства вины.

Он ничего не говорил вслух, но я слышала его мысли — вот, веселишься беззаботно, а сама… Чуть не довела семью до настоящей беды.

Чуть.

Но жила я так, словно беда случилась и исправить ее невозможно.

Нечем.

Отмотать время не получится.

Я теперь навсегда плохая мать — как Игорь и говорил.

Работа всегда была моим убежищем, когда не клеилось в других областях, но сейчас прятаться в нее было нельзя. Вечерами, когда мы всей семьей смотрели рождественские фильмы, я тайком лезла в телефон, отвлекаясь на проблемы туристов — и вздрагивала, когда Игорь нажимал на паузу.

— Подождем, пока мама закончит, — говорил он недовольным детям.

Под их нытье приходилось сворачиваться побыстрее и потом грустно смотреть на две-три звездочки в отзывах на сайте. «Никакой поддержки от турагента!»

Зою мы отпустили на все праздники, и я сама возила детей на елки. Отчаянно скучая во время представлений, пока весь зал помогал Снегурочке поймать злого волка, укравшего подарки, я все-таки радовалась времени, когда можно было беспрепятственно отвлекаться на телефон, а иногда даже прятаться в пустых холлах, чтобы быстренько провести созвон.

Разумеется, наученная горьким опытом, я теперь просила кого-нибудь присмотреть за детьми, которые так увлеченно смотрели представление, что даже не замечали моего отсутствия.

На работу я практически не ездила, оставив все оффлайновые дела на Тину. Не только потому, что каждый раз отпрашиваться у мужа было мучительно стыдно, но и потому, что страшно. Страшно встретить Германа и не знать, что сказать.

Сердце ныло так, словно было привязано к нему живыми нервами и жилами, которые тянуло холодной болью от того, что я слишком давно не видела его.

Запретная моя любовь никуда не делась после той страшной ночи, но стыд, вина и совесть накрепко привязывали меня к семье.

Мне казалось — если я перестану двигаться, остановлюсь на месте, путы любви и вины разорвут меня на две половины, слишком сильно потянув в разные стороны.

Пока я суетилась — удавалось лавировать.

Радость мне больше была не по карману, покой — опасен.

Иногда я открывала пустой диалог с Германом ВКонтакте и просто смотрела на голубоватую подложку чата, мысленно разговаривая с ним, как в те дни, когда все еще было невинно и легко.

Хотелось рассказать кому-нибудь, как я поставила на место Тину, которая начала возмущаться, что я работаю меньше, чем она. Поделиться, как здорово разрулила проблемы туристов, которые попали в отель, где праздновали Рождество немецкие энергетики, оказавшиеся хуже российских дембелей. Поплакаться о том, что стала покупать себе кофе без сливок и сиропа — и только через несколько дней поняла, что таким образом наказываю себя, лишая сладкого, как в детстве.

Мне больше некому было это все сказать.

Игоря бесили разговоры о работе, а другие знакомые сами были в новогодних дедлайнах и спали через день. А жалоба на то, как тяжело у меня на сердце, требовала признаний, к которым я была не готова.

Новый Год мы решили встречать дома.

— Давай я приглашу Андрея с работы с женой? — предложил Игорь. — Они отличная пара, очень интересные. Давно хотел тебя познакомить. И дочери у них — одной шесть, другой четыре, отлично с нашими споются.

— Давай, — согласилась я. — Мне заказать что-нибудь или самой приготовить?

— Конечно, самой, не ленись! — Игорь потянулся меня обнять, и я чуть не оттолкнула его. — Ты же прекрасно готовишь, ни один ресторанный повар с тобой не сравнится!

Выдержав паузу отчужденности, он оттаял обратно и накануне ночью даже попытался намекнуть, что мы «давно не исполняли супружеские обязанности», но в ответ на его прикосновение во мне вскипела такая жгучая обида, что я сама испугалась.

Я взрослый человек, а он как маленькую наказывал меня своей нелюбовью.

Зато теперь наказание закончилось — и я должна была включиться обратно по щелчку пальцев?

Так это не работает!

Но высказать обиду было бы несправедливо — я понимала, что он тоже обижен и не может справиться с чувствами так быстро.

Поэтому молча отодвинулась — и он не настаивал.

Праздничный ужин прошел степенно и торжественно, как и полагается в компании взрослых ответственных людей, куда я, кажется, попала по чистой случайности. Дети были отправлены спать сразу после полуночи, а мы принялись обмениваться подарками.

— Знаю, что между нами в последнее время не все ладно, — сказал Игорь, протягивая мне коробочку роскошно-королевского красного цвета. — Но царапины и зазубрины на отполированных доспехах нашей семьи помогают нам только крепче сцепляться друг с другом. Мы обязательно пройдем этот кризис вместе и станем только ближе.

— Ох! — всплеснула руками жена Андрея. — Такая редкость, когда мужчины это понимают и могут так красиво выразить. Лана, тебе повезло!

Я открыла коробочку — и достала из нее две половинки обода и маленькую отвертку. Нахмурилась, соображая, что это за интересный прикол.

— Дай сюда, — сказал Игорь, обхватывая мое запястье и соединяя на нем половинки. — Это браслет, символизирующий узы любви. Я надену его на тебя, закручу винтик… Вот так. И теперь ты его не снимешь без отвертки, которая будет только у меня.

— Как тебе повезло, Лана! — снова ахнула жена Андрея. — Настоящий любовный браслет «Картье»! Я о нем всю жизнь мечтала!

Она бросила быстрый взгляд на своего мужа, но он заскучал еще на речи Игоря и уткнулся в телефон, не замечая намеков.

Подарив Игорю очередной сертификат на уроки экстремального вождения, которым он неизменно радовался каждый праздник, я сбежала из душной комнаты на балкон. Открыла створку окна и глубоко вдохнула морозный воздух, пропитанный пороховым дымом от салютов и фейерверков, которые начали взрывать сразу после полуночи и, похоже не собирались прекращать.

Браслет холодил запястье, я постоянно его поправляла, порывалась снять — но снова и снова сталкивалась с тем, что без отвертки это сделать не получится.

Достала телефон и уже привычно открыла диалог с Германом, чтобы поделиться тем, что чувствую.

— Представляешь, — полушепотом сказала я пустому экрану. — Этот клятый браслет стоит пять штук евро. Понятно, почему на меня смотрели, как на блаженную, когда я не стала хлопать в ладоши и вешаться Игорю на шею.

Я снова повертела браслет на запястье. Интересно, а в душ тоже с ним ходить? И спать? А если я попаду в аварию, врачи его с меня срезать будут? За такие-то деньги…

— Так и не смогла загадать ничего под куранты. Все пыталась что-то сообразить, но пока они били, в голове вообще была только пустота. Так и простояла, как дура, с шампанским в руке. Разве бывает, что человеку вообще нечего желать?

Экран телефона погас, экономя заряд.

Я снова коснулась его и — случайно нажала какую-то букву.

Быстро стерла, сглатывая подскочившее к горлу сердце.

Под именем Германа зажегся значок онлайна.

Нет! Я же ничего не отправила!

Он не может знать, что я тут!

Или может?

Что он теперь подумает?

Что я снова писала ему признания, а потом стирала, как малолетка?

Господи, какая глупость…

Мы просто знакомые. Он муж моей подруги, а я просто случайная собеседница. Ничего не было и быть не могло. Мы чужие. Совсем чужие.

Совсем.

«С новым годом!», — напечатала я и добавила несколько эмодзи-снежинок.

Вот. Настолько чужие, что я включила его в массовую рассылку с поздравлениями! Пусть скажет спасибо, что не прислала открытку со стихами.

Еще один глоток ледяного воздуха из окна был совсем не лишним.

Когда я вновь посмотрела на экран, там было:

«Я думаю о тебе».

Значок онлайна все еще горел. Я почти физически чувствовала такой же взгляд Германа на экран. Только его сердце вряд ли так отчаянно лупило о грудную клетку изнутри и кончался холодный воздух в легких.

«Это нечестно!» — вот и все, что я смогла ответить.

«Я знаю» — написал он.

Стиснув телефон так, что острые края врезались в ладонь, я вцепилась в подоконник, закрыв глаза и ловя воздух ртом.

За спиной послышался звук открывающейся двери.

— Ты куришь тут, что ли? — спросил Игорь, заходя на балкон.

— Нет.

— Не стоит подавать пример детям, мы потом им не сумеем объяснить, почему курить плохо.

— Игорь, я не курю.

Каждое слово давалось мне с чудовищным трудом.

Каждое слово и каждая улыбка.

— Тебе понравился мой подарок? — он приобнял меня и провел пальцами по внутренней стороне запястья, следуя изгибу браслета.

— Очень! — соврала я, изо всех сил пытаясь выправить левый уголок рта, который не желал улыбаться.

— Мне хотелось сделать для тебя что-нибудь особенное, Лана. Я очень тебя люблю, — шепнул он, зарываясь лицом в мои волосы.

А я стояла заледеневшей статуей, и только телефон обжигал мою ладонь.

Тогда. И мужа тоже!

— С новым годом!

— Спасибо! Ой, я давно хотела эти духи, как ты догадалась?

— По тому, что ты забегала ими душиться?

— Действительно… — засмеялась я, поглаживая округлый бок флакона.

После зимних каникул, когда поток народа наконец схлынул и воцарилась обычная посленовогодняя пустота, мы с девчонками решили наконец встретиться и отметить Старый Новый Год в ресторане.

— А это от меня! — Маринка выудила из-под стола два огромных букета из зефира.

Розовый достался мне, персиковый — Натали.

— Ммммм! — Я дотянулась и откусила от самой большой зефирной розы, оставив отпечаток зубов.

— Голодная, что ли? — Удивилась подруга. — Давай закажем уже что-нибудь, не разрушай красоту.

— Я просто предъявила свои права на вкусняшку!

Натали от Маринки тоже достались духи и, судя по ее довольному лицу — тоже удачные.

— Так… — я перелистнула меню и отложила. Есть не хотелось, а коктейли мы уже заказали. — Вы, наверное, тоже ждете от меня что-нибудь рабочее. По путевочке на Мальдивы?

— А как же! — Маринка отодвинула наши подарки в сторону, освобождая стол для подноса с разноцветыми шотами. — На это и был расчет.

Натали с готовностью закивала.

— Могу предложить автобусный тур по Золотому кольцу, — с самым серьезным видом сказала я. — На двоих. Романтика!

— Особенно в январе!

— В июле гораздо дороже, мы еще не настолько близко знакомы, чтобы делать такие нескромные подарки, — я продолжала держаться.

Мы втроем замерли, меряя друг друга взглядами, но я сдалась первой.

На стол легли две маленькие коробочки из ювелирного бутика с нашего этажа.

С его владелицей мы так близко не дружили, а зря! Не пришлось бы тратиться на сережки одной и кольцо другой. Но зато пришлось бы придумывать, что им подарить. Кроме тура на Мальдивы, конечно.

Люблю затишье после Нового Года — все, кто хотел, уже улетели в теплые края на зимовку, раскупили дешевые туры несезонья, а у остальных временно кончились деньги. У девчонок впереди еще был День Святого Валентина, а я уже могла выдохнуть и отправить Тину в отпуск, оставшись одна на хозяйстве.

Впрочем, «хозяйство» не отнимало много времени — я даже домой уходила не слишком поздно. Там с Игорем воцарилось хрупкое перемирие — мы ходили на цыпочках и наперебой готовили друг другу завтраки и ужины, стараясь угодить.

Может быть, еще не все было потеряно?

— Комплимент от шефа! — бойкий мальчик-официант поставил перед нами три вазочки с тирамису, посыпанным золотой пыльцой. — С праздником!

Я обернулась помахать Руслану, владельцу ресторана, который нечасто посещал свое детище, но был таким милым, что обаял практически всех, с кем делил торговую галерею.

— Прощай, диета, — с плохо скрываемым энтузиазмом вздохнула Натали, вооружаясь ложечкой на длинной ручке.

— Можешь отдать мне, я тебя спасу от вредных калорий, — самоотверженно предложила помощь Маринка, но та уставилась на нее так возмущенно, что я снова не удержалась от улыбки.

Я всегда легко заводила приятельские отношения — на работе, на отдыхе, даже в очередях в государственные конторы. Но вот в достаточно близкие они переходили редко. Всегда не хватало какого-то магического элемента, который сделал бы из свинца золото.

Поэтому я так ценила людей, с которыми можно было лет пять не видеться, а потом встретиться и без малейшей неловкости продолжить общаться с того же уровня близости, на котором расстались. Словно мы поддерживали отношения на каком-то высшем уровне.

Как, например, с Полиной…

Чувство вины снова скрутилось судорогой где-то в животе — я просто не успела остановить опасное развитие мыслей. Ничего плохого я ей не сделала — то, что я люблю ее мужа, от моей воли не зависит. Это чувство просто есть, и я учусь с ним сосуществовать.

Живут же люди годами и десятилетиями с хроническими болезнями, от которых не умирают, но и не выздоравливают.

Да, болит иногда, да, бывают плохие дни.

Но прожить жизнь без боли не удавалось еще никому.

— А что тебе муж подарил? — полюбопытствовала Маринка, залпом махнув «Мимозу» и пощелкав пальцами официанту, чтобы повторил.

Муж мне подарил повод для хвастовства.

Я уже это поняла — мой браслет неизменно привлекал внимание и вызывал вздохи зависти практически у всех встречных женщин.

— Везет… — Натали тоже не удержалась и повертела игрушку на моем запястье. — Тоже хочу…

— Такого мужа? — поддела Маринка.

— И мужа тоже! Мне мой кофеварку подарил!

— Отличный подарок, что ты ноешь?

— Отличный, но не такой романтичный… — скривилась Натали.

Я слабо улыбнулась, надеясь, что разговор поскорее перейдет на какую-нибудь другую тему и огляделась по сторонам с рассеянным видом.

В ресторане тоже было пустовато — даже по вечерам не набиралось и половины зала.

Посленовогоднее затишье влияет на всех.

— Лан, а ты что мужу подарила? Бумажку с двумя полосочками? — Снова пристала ко мне Маринка.

Почему-то тема моей теоретической беременности была одной из самых популярных у девчонок. Сколько я ни пыталась объяснить, что две осколочные бомбы под именами Макар и Никита — это уже чересчур, они упорно намекали, что теперь мне нужна спокойная лапочка-дочка. «Чтобы прочувствовать радость материнства».

Вот, наверное, это непонимание и мешало перейти им из разряда приятельниц в подруги.

— Отойду на минутку, — пробормотала я и выскочила из-за стола.

В туалете я без особой нужды подкрасила губы, освежила лицо пудрой и некоторое время просто постояла, оперевшись на раковину и глядя на льющуюся воду. Пока не открылась дверь и не ввалилась толпа галдящих школьниц.

На обратном пути я вновь рассеянным взглядом окинула зал… и тут заметила, что за дальним столиком, который было не видно с нашего места, устроилась парочка.

Сначала меня кольнуло каким-то глубинным узнаванием, хотя я не видела ничего, кроме спины мужчины в темно-синем костюме. Потом я задохнулась, увидев его руку, поднимающую чашку кофе.

А потом я сделала еще один шаг — и увидела лицо женщины.

Той самой блондинки. Нелли.

Очередной шаг был лишним.

Не заметив небольшую ступеньку, я споткнулась, невольно вскрикнула, хватаясь за ближайший стул, чтобы удержать равновесие — и Герман повернулся на шум.

Тогда. И не смотреть

Черные глаза прострелили меня насквозь — жаром, холодом, пустотой космоса.

Герман и не подумал отвести взгляд и смотрел так долго, что я первая отвернулась и поспешно и трусливо сбежала обратно за наш столик.

— Я подарила Игорю курс экстремального вождения на льду! — с широчайшей улыбкой я приземлилась на свое место и тут же вцепилась в бокал с коктейлем, чтобы унять дрожь в руках.

— Он тебе цацку от «Картье», а ты ему какой-то курс? — скривилась Маринка.

— А где он собирается водить на льду? — изумилась Натали.

Отличная тема для разговора! Обе!

— Он в феврале собирается своим ходом на Байкал! Ну, конечно, я не для того выбирала богатого мужа, чтобы дарить ему дорогие подарки, пусть скажет спасибо, что не «киндер-сюрприз», — вбросила я сразу две темы. — Кстати, о киндер-сюрпризах! Мы собираемся взать девочку из детдома!

Вопросы посыпались разноцветными драже из разорванного пакета с подарками — только успевай отвечать. А вот думать о том, что там Герман делает со своей зазнобой наедине — не успевай. Только не успевай.

Я ловко лавировала между правдой и ложью, вываливала все, что знала о зимнем Байкале, усыновлении и сочиняла на ходу историю своего коварства и меркантильности. Было уже все равно, что они обо мне подумают. Потом скажу, что напилась и болтала ерунду.

Но судьба решила меня не жалеть.

Только я сидела лицом к проходу, куда, громко цокая каблуками, из-за колонны вывернула яростная Нелли. Она довольно решительно направлялась к выходу, когда ее нагнал Герман и схватил за руку.

Совсем не так, как берут за руку своих подчиненных.

Честно говоря, я еще могла вообразить ситуацию, в которой ему бы понадобилось ужинать со своей сотрудницей, и это было бы чисто деловой встречей.

Но вот так удерживать — нет.

Вряд ли речь шла о предложении новой должности, от которой она отказалась, или каком-нибудь служебном расследовании.

Мне не было слышно за болтовней Маринки и Натали, что именно Герман говорил Нелли и что она ему отвечала так зло. И почему вырвала руку и отступила на несколько шагов, чтобы высказать что-то явно неприятное.

Приятельницы пытались вовлечь меня в разговор, но я отвечала невпопад, следя за сценой, разворачивающейся за их спинами. Экспрессивные тирады Нелли — Герман, с каждым ее словом прямо на глазах становящийся все холоднее. Под конец он подчеркнуто резким движением поправил манжеты своей рубашки и сухо кивнул ей, бросив буквально пару слов.

Она развернулась так, что я почти услышала визг каблуков по полу и покинула ресторан.

А Герман несколько долгих секунд смотрел ей вслед, а потом, словно почувствовав, вдруг бросил взгляд в мою сторону.

Еще одна огненная и ледяная космическая пуля прямо в сердце.

— А вообще я давно не путешествовала! — невпопад заявила я громко, прервав щебетание девчонок. — Наверное, надо было и правда с вами в промо-тур смотаться. Поехали бы со мной? Куда-нибудь в Тунис, а?

И не смотреть.

Можно ковырять ложечкой свой нетронутый до той секунды тирамису, превращая его в коричневое месиво, можно ненатурально смеяться в ответ на слова Натали — какие слова? да черт знает! Только не смотреть. Как можно дольше.

Когда я вновь осмелилась кинуть взгляд в ту сторону, Германа уже не было.

И сердце ухнуло в ледяную пустоту сожаления. Будто упустив его взгляд, я упустила заодно и шанс на что-то очень ценное.

Натали и Маринка еще пытались меня растормошить, но странное, рассеянное и тревожное состояние, накрывшее меня после ухода Германа, мешало сосредоточиться на их словах. Я чувствовала себя плавающей в теплой воде тропиков, и там, выныривая из песчаной мглы, меня со всех сторон покусывали ядовитые рыбки, и от их яда мутная слабость растекалась под кожей.

Кто и когда первым предложил разойтись, я уже не уловила.

Едва не забыла свой букет, чуть не разбила флакон духов, многословно извинилась перед девчонками и наконец сбежала в свое рабочее убежище. И там долго сидела, прижав пальцами виски и закрыв глаза.

Очнулась, когда услышала, что в магазине по соседству со скрипом закрывают жалюзи. Натали давно закрыла свой цветочный и даже не зашла попрощаться. Наверное, сегодня я вела себя чересчур неадекватно. Отложила зефирный букет в сторону и стала собираться. Не сидеть же здесь всю ночь. А дома, даст бог, дети и приготовление ужина отвлекут меня от лишних мыслей.

На сердце было тяжело, словно кто-то умер.

Глаза саднило, будто все это время я проплакала, но я проверила — они были сухими, и тушь на месте. А то взгляд как у больной собаки — почти незаметно.

Пройдя по гулким пустым залам торгового центра, я толкнула дверь и вышла под снег, равнодушно сыплющийся с черных небес.

У обочины стоял черный «лексус».

Я на несколько секунд замешкалась, просто не веря своим глазам.

Что он тут делает?!

Дверца машины хлопнула — Герман вышел под снег прямо в костюме. Обогнул машину, подошел ко мне, все еще стоящей столбом, наклонился, обнимая ладонями мое лицо.

И поцеловал.

С неба ударила ослепительно-белая молния и превратила меня в горстку пепла на черном асфальте.

Герман сделал шаг в сторону и открыл пассажирскую дверь «лексуса».

Я молча села внутрь.

Тогда. Ни единого слова

«Лексус» остановился у высокого офисного здания, причудливой изломанной скалой возносящемуся к засвеченному небу Москвы.

Мотор заглох, но Герман не спешил выходить. Мы так и сидели в темноте, которую не подсвечивали даже огоньки приборной панели. Тепло стремительно покидало машину, меня начало знобить.

Он повернулся ко мне, склонился — и я потянулась к нему в надежде еще раз почувствовать поцелуй, все еще электрическим ожогом горевший на моих губах. Герман придвинулся ближе, отзываясь на неслышный зов, но когда между нами почти не осталось воздуха, вдруг замер.

И я испугалась так, что едва не закричала.

Испугалась того, что сейчас все повторится — он оттолкнет меня, он снова отвергнет под очередным предлогом. Его жена, мой муж, Нелли, грех, мы не должны — что на этот раз?! Потянулась к горлу, уже чувствуя внутри шершавый ком сгустившегося воздуха.

Но, промедлив несколько секунд, Герман щелкнул кнопкой ремня безопасности и, вместо того, чтобы оттолкнуть меня — притянул ближе. Добрался до кнопки моего ремня, освободив меня от пут — и я потянулась к нему, как к глотку воды в жаркий день. Было таким облегчением отпустить себя, разрешить погрузиться в него, в его дыхание, в его запах, в его тепло.

Шершавые подушечки пальцев касались моего лица, прохладные губы скользили по моим губам, и я не хотела отрываться от него ни на секунду, хотела длить и длить этот невинный поцелуй, означающий слишком многое. Но я не хотела существовать вне его.

Герман отстранился, выдохнул — с его губ слетело облачко пара — и вышел из машины. Открыл мне дверь, протянул руку…

И больше не отпустил. Сжав моих дрожащие пальцы, он провел меня через стоянку ко входу в офисный центр, свернул к служебному лифту, нажал кнопку одного из верхних этажей. Мы прошли сквозь полутемные коридоры к кабинету — Герман, не включая свет, запер за нами дверь и помог мне снять пальто.

А потом снова поцеловал.

Куда глубже и сильнее, чем до этого. Он вновь обнял ладонями мое лицо и впился в мои губы так жестко, что я задохнулась от его требовательности. Впервые у меня мелькнула мысль, потяну ли я этого мужчины, выживу ли с ним, после него. Но тут же рассыпалась в прах под ударами молота моего сердца.

Дыхание Германа стало быстрее и резче, он сделал шаг вперед, еще, тесня меня к стене, напирая и атакуя своим поцелуем. Его губы были вкуснее всего, что я пробовала в своей жизни. Он кормил меня собой — изголодавшуюся, истощенную без единственной пищи, которую могла усваивать в этом мире, но до сих пор не встречала.

Мои руки дрожали, ноги подгибались, и все, что я могла — только стоять, держась за его плечи, пока он целовал меня.

Герман оторвался от моего рта только чтобы прикусить нижнюю губу и спуститься ниже, захватывая жадными губами нежную кожу на шее, прикусывая ее чувствительно, почти до боли. Он отвел в сторону широкий ворот свитера, поймал языком пульс, бешено плещущийся серебристой рыбкой в ямке между ключицами, прижал его, направляя обратно, в глубину моего тела. Потянул свитер дальше, обнажая плечо, отодвинул лямку бюстгальтера и поцеловал покрасневший след от него на коже.

Это было до одури интимно и как-то по-домашнему уязвимо. Словно я его жена, которую он тысячи раз видел и усталой, и больной, и непривлекательной, но любит все равно, причем эти моменты беззащитности и слабости любит даже больше, чем красоту и гламур.

Это было неправдой.

Я не его жена, я не его уютный дом, не его покой, не его уверенность и сила.

Я — его любовница. Его грех и запретная острота. Он просто не имеет права так делать, мучая меня несбыточностью домашней близости!

Мои руки дрожали так сильно, что я не могла даже ослабить его галстук, чтобы добраться до пуговиц на рубашке. Меня колотила крупная дрожь, пробегающая по телу волнами, как озноб — от лихорадки или сильного холола.

Герман коротко и судорожно выдохнул и вдруг сделал шаг в сторону, потянув меня к широкому кожаному креслу. Обнял ладонями талию и стянул мой свитер через голову, оставив на месте бюстгальтер. Опустился в кресло и наклонился, чтобы расстегнуть мои сапоги помочь их снять. Я вцепилась в его плечи, балансируя то на одной ноге, то на другой. Он задрал мою узкую шестяную юбку и как-то очень прозаично и пошло стащил с меня колготки вместе с бельем. И потянул к себе, сажая меня сверху на свои бедра.

Глядя на меня снизу вверх, не отпуская своим взглядом — моего, Герман рванул галстук, распуская его — с пуговицами рубашки я справилась сама, нырнув ладонями под гладкую ткань и коснувшись кожи на его груди. Застонала, ощущая, что именно этого прикосновения желала так давно, что эта жажда стала частью меня, вечным неумолимым голодом по его телу, которое оставалось для меня недоступным, хотя бы потому, что я даже не знала, что голодаю.

Дотронувшись до него, я уже больше не могла отнять ладони, прижимая их все плотнее — словно постоянный ток замкнул нами электрическую цепь и вместо того, чтобы отбросить друг от друга, заставлял сплавляться смертоносным касанием.

Брюки Герман расстегнул сам, так и не дождавшись, пока я помогу. Я лишь приподнялась и переступила на коленях, помогая ему стянуть их до бедер. И тут же пустилась обратно — скорее, скорее — прижаться обратно, слиться, соединиться. Железная пряжка ремня впилась в колено, но я слишком сильно хотела Германа, чтобы боль могла меня остановить. Он обнял ладонями мои голые плечи, я закусила губу — и…

Наконец.

Это.

Случилось.

Страсть, надежда, утешение, свет, боль — пронзающие сердце лучи холодных звезд — плоть, грех, стыд, тугая тяжесть внизу живота — все вместе — воедино — и отдельно.

Снова отдельно — и опять вместе.

И опять.

Я ловила губами раскаленный воздух и сверху вниз смотрела в его абсолютно непроницаемые черные глаза.

Ни отблеска, ни глубины.

Просто дыра в реальности, заполненная самым темным веществом в мире, поглощающим любой свет.

Пробегающие по телу волны дрожи разрывали меня на части.

Происходящее не выглядело чем-то романтичным.

Все было очень прозаично.

Цинично и грязно.

Бесстыже и банально.

Но каждое касание, каждое движение, каждое мгновение, когда мы соединялись, заполняли мою голодную бездну внутри таким глубинным счастьем, какого я не испытывала никогда и не думала, что могу испытать.

Герман держал меня за бедра, четко и жестко задавая ритм, резко дышал, стискивая зубы.

Смотрел на меня своей непроницаемой чернотой, разлившейся в глазницах.

Молчал.

Только под конец положил ладони на голую спину, прижал ближе, впился пальцами в позвоночник, причиняя боль — и лишь тогда наконец закрыл глаза.

И остался так, пережидая последние удары шторма — из его тела в мое.

Ни слова не было сказано с момента нашей встречи.

Ни единого слова.

Тогда. Nevermore

Одевались мы молча, отвернувшись друг от друга.

Я слезла с коленей Германа, одернула юбку, собравшуюся на поясе, подняла свитер и натянула его, чтобы скрыть озноб.

Герман за спиной шуршал одеждой, звякнула пряжка ремня.

Скрипнуло кожаное кресло — он встал неслышно отошел в сторону.

Я подобрала с пола скомканные колготки с трусами и тупо смотрела на них, пытаясь сообразить, как их надеть, сохраняя достоинство. Получалось — никак.

— Ты предохраняешься? — прилетел мне в спину хриплый вопрос.

— На таблетках, — отозвалась я.

Даже если бы не была — уже поздно об этом думать.

Разбираться с последствиями все равно мне.

Ни о какой защите в процессе мы и не вспомнили.

Мир разделился на до и после грехопадения, и я пока была совершенно не готова размышлять о том, как теперь жить в этом после.

Скомкала колготки и засунула их в сумку. Потом. Все потом.

Разберусь потом.

Села на край кресла, с которого встал Герман, и принялась обуваться.

Сапоги на босу ногу — не самый лучший вариант, но других нет.

Чуть не прищемила кожу молнией, психанула, дернув сильнее — и сломала ноготь на безымянном пальце. С обручальным кольцом.

Замерла — застыла, глядя на это кольцо и трогая его осторожно, словно это ядовитое насекомое, которое сейчас проснется и впрыснет яд мне в кровь. Но в моей крови уже есть яд, поздно бояться.

Герман подошел, мягко ступая по пушистому ковру, присел на подлокотник кресла и приобнял меня за плечи.

Я подняла на него глаза, оперлась ладонью на колено, словно теперь могла к нему прикасаться по праву, а не украдкой.

И потянулась за поцелуем.

Но он не склонился мне навстречу — он отстранился.

Я дернула плечом, выворачиваясь из его объятий. Встала, не зная, что теперь делать, куда идти. За темным окном светилась призрачным голубоватым светом зимняя ночь. Страшно было прикасаться к стеклу — казалось, оно будет ледяным.

Я развернулась спиной к тысячеглазому городу и оперлась на подоконник, глядя на соавтора своего греха.

Герман вертел в длинных пальцах телефон.

По выражению его лица, как обычно, непроницаемому, по черной пустоте в его глазах было уже все понятно. Можно ничего не спрашивать.

Но я спросила:

— Что скажешь?

Герман сощурился, глядя на меня, словно заоконная полутьма резала ему глаза и твердо сказал:

— Больше никогда. Это не повторится больше никогда.

— Угу, — кивнула я, нисколько не удивившись.

— Это была моя слабость. Мой провал. Но больше — никогда.

— «Каркнул ворон: Nevermore!» — певуче процитировала я, едва ловя свой голос, взвившийся до пронзительно хрустальных нот.

— Именно, Лана. Невермор. Никогда больше.

Он встал, положил телефон на стол и зачем-то прошел к одному из высоких шкафов у противоположной стены. Ему срочно понадобилось что-то разглядеть в его темной глубине.

Жесткий человек этот Герман Арсеньевич Панфилов. Пяти минут не прошло с оргазма, а он даже каплю сладкой лжи жалеет для девушки.

— Нелли ты бы так же сказал? — снова задала я ненужный вопрос ангельским голосом.

И с болезненным наслаждением увидела, как закаменела его спина в строгом пиджаке.

Герман резко развернулся, две или три секунды смотрел на меня пылающим яростью взглядом, а потом стремительно подошел и впился в мои губы поцелуем. Крепким настолько, что стало больно.

— Нелли тут бы не было, — сказал он хрипло, все еще не отстраняясь и глядя мне в глаза.

Он был слишком близко, поэтому его зрачки метались из стороны в сторону — он не мог решить, в какой глаз смотреть этим своим пронзающим насквозь взглядом.

— Потому что она нормальная женщина с чувством собственного достоинства? Потому что ты ее уважаешь? — я ничего не могла поделать с издевательской полуулыбкой, которая расползалась по моим губам.

— Потому что рядом с ней я могу держать себя в руках.

Я резко дернулась в сторону, вновь сбегая от его присутствия.

Вот ведь странность какая — добивалась его я, выпрашивала поцелуи я, словами требовала что-то помимо этой примитивной короткой случки — тоже я.

А физически за мной гоняется — он.

Вот и сейчас — я медленно прошлась вдоль череды застекленных шкафов, щелкая ногтями по бронзовым ручкам. А он следовал за мной как тень — на два шага позади, на два шага в стороне, неслышно, мягко. Я чувствовала его перемещения кожей, словно внутри меня был безупречно настроенный на него одного компас.

«Nevermore».

Больше никогда.

У меня нет причин ему не верить.

И верить нет причин.

Мужчина, который часто влюблялся, но никогда не изменял жене.

Не соврал же! С теми, в кого влюблялся — не изменял.

Изменил со мной — влюбленной в него.

Дойдя до двери, я дернула с вешалки свое пальто. Развернулась, разрешая улыбке показаться на губах.

Сказала:

— Ну, я пойду.

— Я подвезу, — коротко отозвался Герман, отходя к столу, чтобы забрать телефон.

— Не надо.

— Но…

— НЕ НАДО! — крикнула я ему в лицо, представляя себе в голове картинку из какого-то сборника мифов, где баньши отталкивала врагов звуковыми волнами. Только я не баньши. Или у Германа иммунитет.

Потому что он не оттолкнулся, он сделал шаг ко мне, протягивая руки:

— Лана…

— Не надо! — я выставила вперед ладонь. — Не надо, Герман! Я добилась своего! Все! Ты мне ничего больше не должен! Каркнул ворон: «Невермор!»

Герман ошарашенно застыл на месте.

Кажется, он не ожидал такой реакции. Не ожидал, что из тихой улыбки и неловкости стягивания с пояса задранной юбки вдруг родится моя истерика.

— Я не то… хотел… — с трудом произнес он нелепые слова.

— А чего ты хотел? — почти искренне удивилась я. — Быстрого перепиха, моего благодарного поцелуя — и забыли?

— Нет.

— Или ты хотел, чтобы мы оба после этого пошли и развелись, а наутро поженились?

— Нет.

— Ну-у-у-у… — я не могла отказать себе в удовольствии издевательски протянуть этот звук. — Может быть, ты хотел, чтобы мы тайком встречались в почасовых гостиницах или прятались в обеденный перерыв в твоем кабинете? Я стирала бы помаду с твоей шеи, отпуская тебя домой. Не пользовалась бы духами, чтобы не выдать себя. Носила презервативы в сумочке и говорила Игорю, что это для УЗИ. Врала ему про дедлайны, а ты жене — про командировки? Этого?

— Нет.

— Тогда остается только один вариант, — вздохнула я. — Тот, что мы разыгрываем. Ты говоришь, что это была ошибка, я соглашаюсь и ухожу навсегда.

Непонятно откуда по голым ногам прошелся ледяной сквозняк, и я поежилась.

Герман молчал, и это молчание отвечало на все мои вопросы разом.

Накинув пальто на плечи, я вышла из кабинета, аккуратно прикрыв дверь.

В полутемном коридоре никого не было, но, пока я шла до лифта, ощущала себя блудницей, которую толпа с криками и улюлюканьем гонит по улицам города.

Дорога позора, выстеленная сожалениями и стыдом.

Невидимые взгляды ощущались физически, словно вдоль стен стояли абсолютно реальные люди. Там стояли мои подруги, которые проклинали «этих шалав», с которыми им изменяли мужья, примеривалась, как половчее метнуть тухлым яйцом незнакомая мне жена того рок-музыканта, в которого я вляпалась по юности, плевал под ноги сам рок-музыкант с той ехидной ухмылочкой, с которой он говорил мне на прощание: «Ты же такая же, как я, не притворяйся, что лучше нас всех!»

Моя мама, которая ненавидела фильм «Зимняя вишня», потому что не выносила даже намеки на измену, стояла у стены, глядя выше моей головы, но выражение ее лица было однозначным.

Там был Игорь, ждущий меня дома — и его надежда на то, что наша семья переживет этот кризис расползалась гнилой соломой под каблуками моих сапог.

Там была Полина — одна из немногих моих настоящих подруг, с которой мы были по-настоящему, на каком-то высшем уровне похожи и близки. Ее губы неслышно повторяли: «Дрянь, шлюха, предательница», а в глазах блестели злые слезы.

И там была я сама — всю жизнь уверенная, что никогда, ни-ког-да не совершу такую подлость. Именно я кричала громче всех «Позор!» и примеривалась, как половчее запустить гнилой картошкой.

У лифта я стояла, не оборачиваясь к коридору, чтобы не видеть взгляды всех этих призраков моей совести. И на всякий случай — если Герман все-таки вышел бы из кабинета — чтобы не видеть его.

Такси подъехало очень быстро, оставалось лишь пробежать десяток метров, перетерпев укусы ледяного воздуха за лодыжки. Я забралась на заднее сиденье, прижимая к животу сумку и, когда машина двинулась, задумалась — а где я буду надевать колготки? В подъезде? Как в детстве, когда тайком от бабушки снимала шапку и спохватывалась порой уже у самых дверей квартиры? Взрослая тридцатичетырехлетняя женщина прыгает на одной ноге, пытаясь не упасть на грязные бетонные ступени и рвет тонкую ткань острыми ногтями?

Еще хуже.

Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза от острого чувства стыда.

Вот так выглядит сбывшаяся мечта, когда мечтаешь не о том.

Иззубренным ногтем безымянного пальца я нервно царапала тонкую кожу запястья, раз за разом выводя на ней букву N.

Nevermore.

Больше никогда.

Хотелось вывернуться наизнанку, чтобы вся та боль, что скопилась внутри, вылилась из меня, вывалилась неопрятными черными кусками гнилой плоти. Чтобы можно было промыть внутренности струей душа, протереть антисептиком и не оставить ни единой молекулы себя прежней.

Стать свободной.

Как давно, давно, давно я не ощущала отвращение к себе.

Тонкая кожа на запястье соблазняла своей уязвимостью.

— Извините, — наклонилась я к таксисту. — Вы можете изменить маршрут? Я передумала.

— Куда поедем? — спросил он со вздохом, притормаживая у обочины.

— Минутку, сейчас загуглю адрес.

Сейчас. Никогда?

Пятый день без Германа.

Моя любовь жжется в груди черным угольком.

Тайна и боль — словно я прячу раковую опухоль, которая однажды меня убьет.

Может быть, это даже не метафора. Не представляю, как жить с этой тайной всю оставшуюся жизнь. Как окружать ее слоями соединительной ткани, выращивать перламутровую оболочку, как моллюски обволакивают инородные тела, попавшие к ним в раковину, превращая их в жемчужины.

Внутри моей жемчужины, запертой в моем теле, будет гореть этот жгучий огонек. Или так — или он сожжет меня изнутри до черного пепла и пустоты.

Пятый день без Германа.

Удален чат ВКонтакте, стерт номер из телефона, нет повода проехать мимо его офиса.

Я как-то живу, готовлю по утрам завтраки детям и мужу, обнимаю Игоря на прощание, улыбаюсь Тине, хожу обедать с девчонками.

Один раз даже написала Полине, чтобы узнать, как там Маруська.

«Уже все в порядке. Просто перепугала нас, зараза. Сидит дома, лечит лапу».

Все в порядке. С Марусей все в порядке, а про Германа она не станет рассказывать в мессенджере, это слишком больное и мягкое.

У меня ничего нет.

Кроме затейливой татуировки на запястье.

Nevermore.

И шрам рядом.

Как обещание, как напоминание никогда не сдаваться.

Как путеводный огонь, который обещает, что где-то есть твой настоящий дом. Теплый свет окна в зимнем лесу.

И что бы ни происходило — он все равно есть.

Потому что это — настоящее.

Я помню ту ночь, когда я мчалась на такси в первый попавшийся тату-салон, работающий в такой час. Странную комнату с кафельной плиткой на стенах, жужжащие лампы дневного света, лысого молчаливого мастера в виниловом фартуке поверх белого халата.

Мне казалось — я в морге. Я уже умерла — а то, что мне рисуют на запястье, это такой причудливый способ инвентаризации трупов. Надо набить инвентарный номер. Или название того круга ада, куда отправилась моя душа.

Но как ни странно, с каждой каплей чернил, проникавших в мою кожу, я чувствовала себя все лучше. Уверенней. Буква за буквой, навсегда остающиеся у меня на запястье, словно привязывали меня к Герману крепкими канатами. Вопреки смыслу этого слова, я все глубже понимала — мы с ним вместе навсегда.

Он все равно будет моим. А я — его.

Он может быть сейчас где угодно и с кем угодно, но он судьбой предназначен именно мне.

Я знаю это точно, я уже жду его в той теплой избушке в центре метели. А он все еще в пути.

Но ничего — я подожду. Поставлю чайник, испеку пирог, согрею постель.

И я ждала.

Наша связь ощущалась настолько ярко, что как только мастер поставил последнюю точку, я успокоилась. И принялась ждать. Неделю, пока заживет татуировка, еще неделю, пока она примет нормальный вид.

Я тогда старалась не думать о его жестоких словах и причине, по которой он их сказал.

Теперь я знаю, почему он был так жесток.

Однажды мы лежали в постели в одной из гостиниц, куда приехали в командировку. Кажется, это был Ярославль. Или Нижний Новгород? А, может, Ростов?

Не помню. Помню только, что луна светила в щель занавесок так ярко, что я приняла ее за фонарь. Встала, чтобы задернуть их, обернулась — и увидела, что Герман тоже не спит.

Он смотрел на меня лежа, закинув руки за голову, его черные глаза были провалами в беззвездный космос.

— Прости меня, — сказал он вдруг.

Не помню, почему тот момент был для меня таким чувствительным, но я даже схватилась за сердце, почувствовав ледяной сквозняк, пронесшийся сквозь дыру в нем, пробитую любовью к Герману.

— За что? — спросила я, холодея.

— За то, что сказал тогда, что это была моя слабость. И провал. Я только много дней спустя понял, как это прозвучало. Тогда. В наш первый…

— Я поняла! — прервала я его, испугавшись невесть чего. Того, что он опять скажет что-то, что прозвучит, как будто он…

— Как будто я жалею о том, что было между нами. О тебе.

Я так и стояла, опустив руки и так и не задернув штору.

Голая — и меня это вдруг смутило, хотя я давно уже не смущалась своей наготы рядом с ним.

Я дернула со спинки стула гостиничный халат Германа, но он качнул головой и откинул одеяло:

— Иди сюда.

Оставив халат в покое, я скользнула к нему, обвиваясь вокруг горячего тела, устроила голову у него на груди и медленно, прерывисто выдохнула, как после долгих рыданий.

Что бы он ни сказал — он сейчас у меня есть.

До утра.

Хотя бы до утра.

— Но я не жалел. Меня выкручивало от боли, от своей слабости — я не смог сделать так, как считал правильно. Я был мужчиной, который должен был защищать свою женщину. Но ни одну из женщин, которых мог бы посчитать своими, я не уберег от своей ошибки. Знаешь, когда тебе больно, иногда забываешь, что другие люди тоже могут испытывать боль. Твоя все перекрывает.

Я покачала головой:-

— Ты просто никогда не был матерью. Мать всегда ощущает боль ребенка сильнее, чем свою.

— Что ж, отец я тоже поганый.

— Перестань.

— Никогда не врал себе и не собираюсь начинать.

— Никогда?

Я провела пальцами по татуировке. Герман молча притянул мое запястье к себе и оставил на ней жгуче-нежный поцелуй. Один из миллиона поцелуев, которые она запомнила за эти полгода.

Полгода нашего счастья.

Если бы в тот страшный день, когда я ехала на такси по ледяному городу, и мое запястье еще было девственно чисто, я знала, что будет дальше…

Я бы погладила себя по голове и попросила бы не рвать так сердце.

Все еще будет, ты совершенно права, что не чувствуешь, что это финал.

Будет еще много сладких и грешных дней, наполненных огнем и страстью.

Будут еще украденные у судьбы часы близости.

Минуты покоя, когда голова Германа будет лежать у меня на коленях, а я перебирать его волосы и чувствовать, что наконец-то нашла свой настоящий дом.

Мы будем сбегать от всех далеко-далеко и там притворяться, что мы — самые обычные супруги, давно женатые, привыкшие друг к другу настолько, что можем смотреть сериалы в разных комнатах или проводить целые часы порознь.

Без надрыва, без ощущения последних мгновений вместе, без желания надышаться напоследок.

Какая я была счастливая в ту ночь… Если бы я знала, какая я была счастливая — тогда.

* * *

Это и было самым ценным для нас.

То, что мы могли вести себя так, будто у нас есть все время мира.

Будто нас не ждут супруги и дети, быт наших отдельных друг от друга жизней.

Будто мы будем жить долго и счастливо — и умрем в один день в глубокой старости, успев надоесть друг другу.

Чем-то это походило на игры в магазин в глубоком детстве, когда мы притворялись, что березовые листочки это деньги, ветки — колбаса, а песочные куличики — торты. И они были намного вкуснее настоящих, я помню. Я постоянно приходила домой, наевшись песка. Золотистого, красивого, рассыпчатого песка. Пока я играла — у него был бисквитный вкус. А дома меня заставляли полоскать рот противным раствором марганцовки и ругали.

Как мало изменилось с тех пор, а?

Но все же, все же… Эти полгода были — как один большой вечер дворовой игры, когда забываешь о времени, пропускаешь закат и лепишь последние куличи под светом фонарей на площадке.

Я бы променяла любой из дней своей жизни на тот вечер в такси и тату-студии. Тогда я думала, что это худший день моей жизни, еще не зная, что все самое лучшее — впереди.

Никогда не понимала, как люди умудряются даже во время самых серьезных ссор знать, что это — не навсегда.

Если ты на самом деле не имеешь в виду все эти страшные вещи, что говоришь в запале — то зачем ты их говоришь? Если ты точно знаешь, что через пару часов или дней вы снова будете мурлыкать и миловаться, то зачем делаешь больно любимому человеку?

У меня всегда — навсегда.

Вот бы хоть раз знать во время расставания, что после него будет новая встреча…

Что вернется обратно счастье, ушедшее за тучу.

Вот бы вернуться в ту ночь и шепнуть замерзающей в такси Лане, что ангелы, несущие чан с ее счастьем, вот-вот споткнутся и опрокинут его, залив розовой, пахнущей барбарисками и апельсиновым цветом пеной следующие полгода.

Последние капли этой пены я слизнула совсем недавно.

И до сих пор чувствую их привкус на языке.

Правда, снова не знаю — что же дальше?

Отдала бы половину оставшейся жизни за то, чтобы узнать — вот это расставание навсегда?

По-настоящему навсегда?

Или будет что-то еще?

Мне очень надо знать.

Пятый день без Германа.

Завтра будет шестой.

Послезавтра седьмой.

Если повезет, то однажды я перестану считать эти дни.

Но почему-то кажется, что такой вид покоя я не заслужила.

Все, кто когда-либо терял по-настоящему близких людей, знают, что народная мудрость про то, что время лечит — ложь.

Время не лечит, оно только присыпает пеплом незаживающую рану.

Иногда можно притвориться, что этой раны нет, но стоит задеть больное место — корка из пепла отваливается и боль возвращается. Все такая же сильная, как в первые минуты.

Я трогаю пальцами татуировку на запястье.

И шрам рядом.

Все, что меня утешает сейчас — если мне больно, значит, я живая.

Я снова осталась наедине с загадкой. Что хуже — иметь и потерять или вовсе никогда не иметь?

Было бы мне легче, если бы этих месяцев никогда не было, и все, с чем я жила бы до сих пор — одно слово Nevermore?

Или все-таки Герман наполнил меня живой силой, благодаря которой я могу жить и дышать? Благодаря которой я стала настоящей — той Ланой, какой была задумана высшими силами еще до своего рождения?

На часах полночь.

Наступает шестой день без Германа.

И я признаюсь себе — понятия не имею, как жить дальше.

На этом заканчивается первый том книги "Неверный муж моей подруги"

Content

Ашира Хаан
Неверный муж моей подруги

Пролог

Сейчас. Ну здравствуй, Лана

Сейчас. Я знала, что так будет

Давно. А Герман - это настоящее имя?

Давно. Слушай, а давай наоборот?

Сейчас. Я не сплю с женатыми

Давно. Да хоть на всю жизнь

Давно. Я не хотела этого!

Давно. Хочу за него замуж

Давно. Я тебя недостойна

Давно. О чем ты мечтаешь?

Сейчас. Мы не должны

Тогда. И что ты предлагаешь?

Тогда. Осторожнее

Сейчас. Поставить точку

Тогда. А чего кольцо не носит?

Тогда. У меня кое-что для тебя есть

Тогда. Все мужчины любят власть

Сейчас. А я нет

Тогда. Что мне с ними делать?

Тогда. Это норма

Тогда. Мне нравится

Сейчас. Ты слишком мужчина

Тогда. Дело не в коте

Тогда. Можешь в меня поплакать

Тогда. Никогда ни о чем не жалею

Тогда. И не узнает

Сейчас. Кажется, пора что-то менять

Тогда. Не хочу на ваш уровень

Тогда. Я тебя немного боюсь

Тогда. Сны нам неподвластны

Тогда. Ты плачешь?

Тогда. Выйдешь замуж - поймешь

Тогда. Не спрашивай

Тогда. Это все мне?

Тогда. Не знаю, Полин

Тогда. А вдруг?

Тогда. Точно забанил?

Тогда. Женщины такое чувствуют

Тогда. Посмотри на меня

Тогда. А если бы случилось?

Тогда. Как тебе повезло, Лана!

Тогда. И мужа тоже!

Тогда. И не смотреть

Тогда. Ни единого слова

Тогда. Nevermore

Сейчас. Никогда?