Тамара Петкевич

Жизнь – сапожок непарный. Книга первая

© Т. В. Петкевич (наследники), 2023

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство КоЛибри®

От автора

Мысль написать о пережитом помнится неизвестно откуда взявшимся импульсом во время этапа, которым нас вели ночью из одного среднеазиатского лагеря в другой. Моя первая книга открывалась кратким обращением к читателю:

«Эта книга могла возникнуть только потому, что во мне жила неотменимая потребность вернуть в жизнь хотя бы некоторые имена, обстоятельства прежних лет и судьбы ушедших людей. Эти люди мучились, страдали и погибли, не реализовав своих богатейших возможностей. Их мужество и человечность, их дружба сформировали и спасли меня. Спасли тогда, когда спасение казалось невозможным. Моя благодарность им предела не имеет.

Если эта повесть затронет души тех, кто найдёт в себе желание пройти вместе с нами по этапам отчаяния и надежд, я буду полностью вознаграждена».

Первая книга охватывала 1920–1952 годы (жизнь семьи, учёба, арест отца в 1937 году, мой арест в 1943-м, когда мне было двадцать два года, следствие, суд, осуждение на семь лет лишения свободы по статье 58–10, часть 2, годы неволи, освобождение).

Мне было сорок с лишним лет, когда я села писать о прошлом. Под названием «Жизнь – сапожок непарный», подсказанным строкой Марины Цветаевой, книга была издана в Санкт-Петербурге в 1993 году издательством «Астра-Люкс» и в 2004 году переиздана московским издательством «Вагриус».

Не желая вписываться в идеологию системы, покалечившей жизни стольких друзей и людей вообще, я хотела одного – прожить отпущенный мне срок согласно исконным человеческим законам и собственному разумению. Вопросы адресовала отнюдь не власти и не общественной жизни, а напрямую – Жизни. Её суровые законы не предусматривали места для вырванных или выпавших из неё. В переводе на бытовой язык жизнь будто говорила: «Ну, существуй возле, как сумеешь. Сама изыскивай занятие и смысл».

В 1956 году я была реабилитирована «за отсутствием состава преступления». В 1959-м вернулась в Ленинград. Я никак не предполагала, что ещё через сорок лет на фоне меняющейся Истории, когда мне будет уже восемьдесят, я снова возьмусь за перо, чтобы дорассказать жизнь. К этому толкала отчаянная, сводящая с ума потребность отыскать хоть какую-то логику в «великом эксперименте», понять, во имя чего были отняты и сломаны жизни у такого множества людей. Не уложив этого в голове и в сердце, трудно было существовать и в житейском, и в космогоническом пространстве.

У Давида Самойлова есть персонаж, место обитания которого означено им чутко и достоверно:

Он пишет, бедный человек,

Свою историю простую,

Без замысла, почти впустую,

Он запечатлевает век.

А сам живёт на фоне звёзд,

На фоне снега и дождей,

На фоне слов, на фоне страхов,

На фоне снов, на фоне ахов!..

Я решилась воспользоваться этим поэтическим образом в названии второй части моих воспоминаний. Для множества людей двадцатого века, переживших раскулачивание, репрессии, бедствия Отечественной войны, первую и вторую эмиграцию, – это и адрес, и точка обзора.

В 2008 году в петербургском издательстве «Балтийские сезоны» воспоминания вышли под названием «На фоне звёзд и страха». Вторая книга является продолжением первой, «Жизнь – сапожок непарный».

Рукопись «Сапожка» пролежала без движения двадцать лет, с 1973 по 1993 год, а книгу «На фоне звёзд и страха» я начала писать только в 2000 году. Временной разрыв между ними – огромный. Именно поэтому сейчас явилась идея что-то дополнить, связать основные события между собой, расположить их – насколько возможно – в хронологической последовательности и тем самым представить в двухтомнике более полную картину времени.

Немало трудностей добавила мне путаница в документах. В трудовой книжке, выданной мне до ареста, и в справках об освобождении и реабилитации моё отчество указано правильно – Владиславовна. Однако в паспорте, который я получила в 1950 году, по небрежности ЗАГСа появилось неверное отчество – Владимировна. Так я стала – и по сей день пребываю – и Владиславовной, и Владимировной. Прошу не винить за это разночтение моих издателей.

Приношу свою глубокую благодарность за помощь в подготовке двухтомника Наталье Владимировне Клименченко и Ирине Бенедиктовне Комаровой.

Тамара Петкевич

Глава первая

…И никакого розового детства…

Анна Ахматова

Начало двадцатых. Петроград.

Вокруг многое доламывалось. Многое только начинало быть. Революция, Гражданская война – всё, что произошло с устоями общества и убеждениями людей, – всё это пришлось на пору молодости моих родителей.

Отец и мать встретились на фронте во время Гражданской войны. Мать – Ефросинья Фёдоровна Мочаловская, русская, тогда только-только окончила гимназию. Как и многие её сверстницы, уверовав в революцию, ушла на фронт, где её определили машинисткой при штабе дивизии, комиссаром которой был мой отец.

Отец – Владислав Иосифович, поляк, родился в Риге. Незадолго до Первой мировой войны подошёл возраст призыва, его взяли в армию. Там, по-видимому, и сформировались его взгляды. Во всяком случае, его приход в революцию был шагом вполне обдуманным. В 1918 году отец стал членом РКП(б).

На его фотографии, подаренной маме и помеченной февралём 1919 года, написано: «…вспоминай Вилейку, Мозырь, Гомель, Бобруйск…» Очевидно, это пункты перемещения их дивизии. Как они потом попали в плен к Петлюре, не знаю. Нелюбопытная юность уточнить эти обстоятельства не удосужилась. Запомнила только, что оба были приговорены к расстрелу, но весной, «в валенках», бежали из плена. Знаю также, что на фронте отец был тяжело контужен.

Я родилась в 1920-м. В том же году родители переехали в Петроград и поселились в довольно занятном доме.

На Петроградской стороне архитектор Р. Габе построил в 1911–1912 годах для некоего К. Чубакова доходный дом. Квартиры были дорогие. Снимала их публика состоятельная: крупные инженеры, врачи, чиновники. В 1918–1920 годах многие из них бежали за границу. Бежали, видимо, поспешно, успев захватить лишь драгоценности, одежду. Мебель, посуда, утварь остались. Старой закалки дворники запирали эти квартиры. Держали всё в целости и сохранности на случай, если хозяева вернутся.

Создавая в те годы кооперативные товарищества, советская власть дома обобществила. Став членом кооператива, мой отец занял квартиру в доме на набережной реки Карповки, 30. Стилизованный под Восток дом имел башню; лепные орлы, химеры и возлежащие на постаментах у подъезда львы должны были, по всей видимости, охранять его от злых сил.

Квартира была с балконами. Казалось, они покоились на сильных, мускулистых руках трёх атлантов, которые глядели на прохожих пустыми известковыми очами. При артиллерийских обстрелах города в 1942 году атланты рухнули, балконы же уцелели.

Транспорта в этом уголке города не было никакого. Глядя в окно, за час можно было насчитать пять, от силы девять прохожих. Вода в речке Карповке стояла мутная и сонная. Вдоль берегов тянулись покосившиеся деревянные перила. Береговые откосы, поросшие лопухами громадных размеров, одуванчиками, белой и красной кашкой, были замусорены битыми стеклами и кирпичом. Правда, спустившись по берегу вниз, сачком можно было ловить замечательной красоты стрекоз и бабочек. Напротив дома, на другом берегу Карповки, возле монастыря, обращаясь к замурованным там мощам Иоанна Кронштадтского, молились, стоя на коленях, верующие, куда-то спешили монашки.

На Каменноостровском проспекте, пересекавшем Карповку, самое людное место было у пивной, в витрине которой в небольшой тарелочке лежали муляжные красные раки, обложенные зелёным горошком. С клубами тёплого воздуха в стужу оттуда выскакивали пошатывавшиеся мужчины. Едва начинало смеркаться, на тротуаре напротив питейного заведения располагался старик-скрипач, наигрывавший одну и ту же мелодию. Мелодия была печальна. Старик – беден и стар. Мама давала монетку, я бросала её на облезлую бархатную подкладку футляра и, уходя, оборачивалась, чтобы посмотреть, кинет ли кто-нибудь ещё.

Грудой камней лежал бывший скейтинг-ринк, где раньше, как объяснила мама, нарядные люди катались на роликах. (Ныне на этом месте Дворец культуры имени Ленсовета.)

Наводнение 1924 года усугубило разор. Мы возвращались с дачи. Стоя коленками на сиденье трамвая, я смотрела на вывороченные шашки торцовой мостовой.

– Это ремонт? – спросила я маму.

– Нет, детка, наводнение. Здесь всё было затоплено водой, и деревянные торцы всплыли.

На фасаде нашего дома появилась белая черта с надписью: «Уровень воды при наводнении 1924 года». Вместе с другими девочками я «примерялась». Черта находилась значительно выше моего роста. Тогда же в доме появилась деревянная скамья-реликвия: на ней папа приплыл домой.

В нашей квартире царил мрачноватый порядок. Квартира была огромная – из шести комнат. Круглый зал с нишами, столовая, папин кабинет, гостиная, детская… При кухне ещё комната – седьмая, для прислуги. Меня, вероятно, нередко оставляли дома одну, потому что помню, как в загустевшей тишине я бродила из комнаты в комнату.

Папин кабинет был самым таинственным. С резных дубовых спинок и подлокотников кресел, с ящиков письменного стола смотрели морды деревянных львов с раскрытой пастью. Я с опаской совала туда палец. Нет, не кусались. Стены полупустого зала украшали два зеркала в замысловатой бронзовой оправе в стиле рококо. В буфете, занимавшем половину стены большой холодной столовой, стояли стопками тарелки с вензелями и коронами, многоцветные хрустальные бокалы разной величины. Когда мама проводила кончиком пальца по их ободкам, хрусталь этот пел сладкозвучными голосами. Но самой увлекательной вещью был в столовой серебряный звоночек. Он висел над столом чуть ниже бисерной бахромы белого стеклянного абажура. Во время обеда этим звоночком оповещали прислугу: можно подавать второе, третье… Звоночек не был лишним, потому что прислуга у нас тоже была. Кому принадлежала квартира раньше? Кто жил в ней до нас? Мои родители этого не знали. Что было в квартире наше, что нет, осталось неизвестным… В просторных апартаментах мы жили вчетвером: мама, папа, наша домработница и я.

У красивой и женственной мамы был мягкий характер. Она не работала. На её попечении находились весь дом и я. Отец – натура сильная и страстная – был поглощён идеей переустройства мира. С фанатической отдачей он трудился всюду, куда его назначали. По свидетельству старых знакомых, отец заведовал в Петрограде золотым фондом. С работы приходил поздно, дома бывал мало.

В воскресные дни к нам приходили гости, преимущественно фронтовые друзья родителей. Присущие отцу бескомпромиссность и честность укрепили завоёванное им на фронте уважение. К нему и в последующие годы чаще обращались не по имени и отчеству, а: «Комиссар, объясни. Как полагаешь, комиссар?» Гости рассаживались в папином кабинете, вспоминали былое, спорили, курили.

С особым вниманием я слушала один папин рассказ: едва они однажды с бойцами расположились на привал, разожгли костёр и сварили кашу, откуда-то появилась оборванная девочка лет десяти. Заворожённо глядя, как бойцы управляются с едой, она стала быстро и упрямо повторять не сразу понятое: «Я б ни йила б, я б ни йила б!» (Не ела бы – то есть). И когда ей наконец протянули миску с кашей, мигом заглотнула её.

Из разговоров взрослых я усвоила, что бедных людей скоро совсем не будет, все будут жить одинаково хорошо; дома будут строиться по-новому: привезут много земли, на крышах домов посадят цветы и деревья, соорудят бассейны. Хозяйкам не нужно будет готовить обеды – за них это сделают фабрики-кухни. Но самым замечательным из всего должны будут стать детские сады… В кадках – пышные растения, везде зелень и ещё аквариумы, в которых будут плавать диковинные рыбки… Дети сыты и одеты. Родители за них спокойны, свободны и потому после работы каждый вечер ходят в кино. Кино, разумеется, бесплатное.

Наша квартира одно время превратилась просто-таки в «показательную».

– Приехали немецкие коммунисты. Завтра придут к нам, – говорил маме отец.

Или:

– Приехала болгарская делегация. Будут у нас… В воскресенье надо принять испанских товарищей…

И они приходили с переводчиком. Хорошо одетые, степенные люди осматривали квартиру, задавали вопросы.

Для первых лет советской власти наша жизнь, вероятно, выглядела сообразной, более чем представительной. Меня эта сторона дела никак, понятно, не занимала. Моё внимание целиком было поглощено внутрисемейными раздорами, о которых никто из окружающих, кажется, не подозревал. Родители ссорились между собой. Ссорились без крика, правда не без повышенных тонов. Затяжные объяснения заканчивались обычно тем, что в доме воцарялось гнетущее молчание. Примостившись на корточках за узорчатыми чугунными креплениями балконов, я следила за родителями, пока они прохаживались вдоль Карповки, одержимая единственным желанием: чтобы они помирились.

Не исключено, что, помимо сугубо личных, терзавших моих родителей проблем, одной из причин разногласий был и вопрос моего воспитания. Я не раз слышала неуступчивое папино «нет!». В рождественские дни, скажем, дворник приносил ёлку. Мама принималась её наряжать. Застав её за этим занятием, папа чеканил:

– Я, как коммунист, не могу разрешить, чтобы в доме была ёлка!

– Но ребёнку это нужно, – возражала мама.

– Пусть растёт без ёлочек и свечечек!

В столовой продолжала стоять никому уже не нужная ёлка. Вместе с ней в душе поселялось чувство страха перед отцом.

Что-то похожее возникло и по приезде одной из бабушек. Мать отца, бабушка Урсула, жила в Риге, по тогдашним понятиям – за границей. Мамина же мать умерла при родах. Воспитавшую её тетю мама называла мамой, а я бабушкой Дарьей.

Именно с приездом бабушки Дарьи в мою жизнь вошли тепло, прибаутки, говор с милой белорусской прибавкой «ти»: «Ти пойдёшь ты, ти нет?» С жадностью я впитывала бабушкины сказки про соперничество старого принца Алмаза и юного принца Колокольчика, про кисельные берега и молочные реки, про Золушку, и непритязательным этим сказкам в известном смысле суждено было сыграть спасительную роль.

Бабушка Дарья быстро научила меня играть «в дурачка» и так же быстро повела в церковь. Тут и разразился скандал.

– Не сметь водить ребёнка в церковь! – разъярился папа.

Бабушка невозмутимо шепнула после грозного выговора:

– Без Бога-то нельзя. Ходить всё равно будем, да только потихонечку.

«Потихонечку» – усекли. Бабушка уехала. А я начинала понимать, что означают слова: «У папы трудный характер». «Стоило мне где-нибудь задержаться на станции, – рассказывала мама своей подруге об их военном прошлом, – как он, никому не разрешая меня позвать, отправлял эшелон. Сломя голову догоняла состав. Получала нагоняй, да ещё какой! От придирок и замечаний не было спасения…» Мама признавалась своей приятельнице, как отчаянно боялась крутого комиссара и как была обескуражена, когда он внезапно объяснился ей в любви.

Разделяя мамину боязнь и остро ей сопереживая, я в то же время чувствовала себя заинтригованной трудным характером папы. «Ему самому, наверно, трудно», – рассуждала я, исподтишка наблюдая за ним. И бурно радовалась, когда в нашем доме случались сюрпризные воскресенья. Утром из кухни доносился вкусный запах. Сам папа пёк булочки. Они получались пышные и ароматные. Папа преображался, становился неузнаваемым. Поддразнивал меня, шутил с мамой. Мама в такие дни сияла. И я страстно хотела, чтобы так было всегда.

Когда из Риги приехала бабушка Урсула, папа-сын, бережно и любовно ухаживавший за своей матерью, тоже мне очень понравился. Навестившая нас «заграничная» бабушка только теперь познакомилась с мамой. Восхищалась ею. В белоснежной с вышивкой блузке, плиссированной юбке мама была очень хороша. Знакомые её называли Венерой Милосской. Они с папой были красивой парой. Папа тогда носил темно-синюю толстовку с бантом. Вместе с благообразной бабушкой, по настоянию отца, всю семью запечатлела известная тогда в Петрограде фотография В. И. Германа.

В Риге оставались сёстры отца и младший брат. Я с удовольствием повторяла их имена вслух: Иогася, Леокадия, Виктория, Исидор. Там же жила моя кузина Бенита. Позже родились ещё две двоюродные сестры – Вероника и Бригита. Папа переписывался со своей польской семьёй.

Если я чувствовала, что папа любит приехавшую бабушку и маму – несмотря на то, что часто с ней ссорится, – то понять, как он относится ко мне, было не под силу. Мечтая о детском благоденствии, о великолепии детских садов будущего, мои родители весьма своеобразно занимались мною. Хорошо одевали. Помню красивые банты для волос, белое с голубыми розами платье, подаренное ко дню рождения. Чтобы я была под надзором, однажды в доме появилась даже бонна. Ярче, чем она сама, запомнилась мебель, с которой она водворилась в детской: софа, туалетный столик, ширма, обитая кремовым штофом, на котором были вытканы экзотические цветы и попугаи.

Бонна, правда, не задержалась. Её сменила очередная домработница, а в общем я была полностью предоставлена самой себе. Мало что понимая про окружающее, совсем ничего – про себя, я познавала мир самостоятельно, дичком. Чувствуя себя отстранённой от непонятно раскалённой жизни родителей, я даже не всегда решалась что-то у них переспросить.

– Принеси несколько газет! – кричала мама из другой комнаты.

– Сколько – «несколько»? – спрашивала я.

Мама сердилась:

– Упрямая девчонка!

Я знала: один, два, десять. Так и не поняв, сколько это «несколько», тащила маме все газеты, какие были.

Папа рассказывал: «Стою в трамвае на площадке…»

«Но ведь площадка – это место за домом, где играют дети. При чём же здесь трамвай?» – недоумевала я. Вопроса, однако, не задавала.

– Кто потерял двадцать копеек? – громко спросила я, откопав однажды во дворе из-под снега двугривенный.

– Я! Мои! – бросилась дочка дворничихи Грипа.

– На.

– Вот дура какая, – огорчилась наша домработница.

«Почему дура? – силилась я понять. – A-а, значит, Грипа сказала неправду».

Самым неумолимым было другое.

Добросовестно пытаюсь вспомнить, за что меня наказывали, – и не могу. Что-то в этой точке оплавлено давним элементарным страхом. Знаю, что не воровала, не врала, не ругалась. Носилась по квартире? На улице разбивала коленки? Было! Не слушалась? Возможно. Какие-то поводы наверняка были. В спальне родителей на спинке их никелированной кровати висела кожаная, заплетённая в косу плётка. Плётка предназначалась для меня. Когда я оставалась дома одна и трогала её, она была совсем не страшная. Но когда папа ею хлестал меня… О-о! Отец брал её в руки и принимался меня бичевать как-то всегда неожиданно. Делал это истово, беспощадно. Мои вопли только распаляли его.

– Папочка, миленький… не надо… папочка, миленький, я больше не буду! – кричала я, извиваясь в тисках его рук и ног. – Папочка, не бей меня, не бей меня, пожалуйста!..

Но «папочка» угрюмо продолжал меня полосовать. Я начинала сама слышать, как визжу, до побеления закатываясь в плаче. Крик и визг будто отделялись от меня и повисали где-то рядом. А отец стегал и стегал по плечам, по спине и ниже, по ногам. От порки к порке я училась больше терпеть, меньше кричать и без прежней готовности просила прощения. И впрямь становилась «упрямой девчонкой», хотя по-прежнему слепо боялась отца.

Если я после очередной экзекуции не выпрашивала прощения, меня ставили ещё и в угол. Вечер переходил в ночь, родители ложились спать, гасили свет. Сухо и пусто было в душе, слёзы и всхлипы глохли, умолкали уличные звуки. Говорить «папочка, прости» – не хочу. Мир плохой и жестокий. Воображение раздваивалось. Темноту в углу у шкафа начинало заливать сверкание. Всплывал в сиянии серебра замок принца Алмаза из сказок бабушки Дарьи. Под полом скреблись взаправдашние мыши, били двенадцать настоящие часы… и Золушка, сбегая с бала, теряла свой хрустальный башмачок…

Мама не выдерживала, вскакивала с постели:

– Иди, детка, попроси у папы прощения – и пойдёшь спать.

Буднично и тускло я всё же говорила: «Папочка, прости», меня отпускали, и я проваливалась в сон. Мне часто снилось в детстве одно и то же. Снился непонятный знак, похожий на иероглиф. Что-то вроде многорогатой буквы «Ж», переплетённой с «Ф». Знак этот то неуклонно разбухал, увеличивался, оболочка его чуть ли не лопалась, то опадал, будто у него внутри были лёгкие, способные вдыхать и выдыхать воздух. Знак почти замещал меня. Я силилась от него избавиться, отбивалась и просыпалась в смятении. Кто знает, может, так являлся мне знак Судьбы, который я смогла тогда запомнить, но не умела расшифровать.

Были и бессонные ночные часы. Иногда мне снилось, что мама умерла. Я в страхе вскакивала, на цыпочках подбегала к спальне родителей послушать, дышит ли мама, но после этого долго не могла уснуть. На улице под окном раскачивался фонарь. То треснет паркет, то скрипнет вдруг дверца шкафа… С пустырей доносились пугающие звуки ноющего и лязгавшего на ветру железа, заржавевших и полуоторванных дверей погребов и складов… Нет, я не боялась, но мне было одиноко, и ночью острее, чем днём, я чувствовала, что никому не нужна.

Этажом выше в нашем доме жила семья доктора Данскера: отец – врач, мать – биолог и двое детей, мои ровесники, – Лёля и Вова. Иногда брат и сестра приходили играть ко мне. Им нравился наш аристон, отличавшийся от граммофона тем, что пластинки были из прочного лакированного картона. Чаще же отпрашивалась я:

– Мамочка, можно я пойду к Вове и Лёле?

– Не больше чем на час, – отвечала мама.

В квартире Данскеров было мало мебели. До блеска натёрт паркет, весь день открыты форточки. На письменном столе их мамы стоял микроскоп. Но меня более всего манила к себе трапеция. Она висела в дверном проёме между двумя комнатами. Поочерёдно мы учились подтягиваться на руках, что было довольно трудно. Я часто падала, но, перемогая боль, не сдавалась, чтобы не отстать от Вовы.

У меня был повышенный интерес ко всему, что происходило в этом доме. Когда родители Вовы и Лёли приходили с работы и все усаживались ужинать, отец спрашивал: «Ну-у, рассказывайте, как у вас прошёл день». Связывая в цепочку значительные и малые события дня, дети отвечали. Я вся обращалась в слух, с удивлением отмечая, что взрослым интересно всё детское.

– Тётя Мария, за что меня отец не любил? – отважилась я спросить свою родственницу, будучи уже взрослым и много пережившим человеком.

– Как это не любил? – поражённо уставилась она на меня. – Отец очень даже любил тебя.

Тогда за что порол? Ему больше нравилась та гордая девочка, которая повторяла: «Я б ни йила б» вместо «Есть хочу»? Так я себе это объясняла. Я с детства слышала от друзей родителей: «Таких замечательных людей, как Владислав Иосифович, больше нет!» Чувствовала и сама: папа вовсе не был злым человеком. И вряд ли разгадка того, почему он без пощады бил несмышлёную ещё девчонку, кроется в чём-то однозначном. Скорее всего, это были издержки фронтовой контузии. А может, таким образом избывалась скопившаяся за годы Гражданской войны жестокость. Никто мне этого сейчас уже не объяснит, а мучает это по сию пору. За что? Почему? Не ошибаюсь в одном: для родителей я была несвоевременным ребёнком.

* * *

У каждого в детстве есть свой особый подспудный страх. Я боялась приюта. Само это слово вселяло в меня ужас. Как вкопанная я останавливалась, когда из дома напротив выводили парами детей, одетых в серое. Нестёганые серые сатиновые ватники вместо пальто, серые суконные шапки. Смирным строем шли они в баню или на прогулку. Осенью возвращались из леса с одиноким листиком клёна, зимой – с еловыми ветками в руках. Про приютских детей говорили: сироты. Предела мой страх достиг тогда, когда однажды меня наказала мама.

Чтобы вынуть чашку из буфета, надо придвинуть стул, забраться на него и только тогда достать её из верхней половины. Но гораздо быстрее пойдёт дело, если встать одной ногой на ключ, который торчит в нижней дверце буфета, – тогда можно дотянуться до чашки мигом. Так я всё и осуществляю. Ключ подо мной ломается, я лечу на пол, чашка разбивается вдребезги. Мама входит в комнату, всё это видит и…

– Ты что безобразничаешь? – кричит она. – Сейчас же вон из дома! Одевайся – и марш в приют!

Я не смею верить тому, что слышу.

– Вон, в приют! – не унимается мама, подводит к буфету, отрезает краюшку хлеба и протягивает мне. – Это тебе на первый случай. Одевайся и уходи к приютским! – Рука её властно указывает на дверь.

Меня начинает сотрясать дрожь. Я уже не плачу, я, кажется, вою. Разумеется, никто меня никуда не выгнал. Но с того момента я перестала верить в безграничность маминой любви, бывшей главной опорой моего существования. Чувство неуверенности, не покидавшее меня затем не один десяток лет, берёт начало где-то здесь. Я, шестилетняя, не умела тогда понять, где кончается мама и начинается женщина со своими горестями и несчастьями, которых у неё было предостаточно.

Добрым событием детской жизни стало мамино решение отдать меня в «группу» к француженке. «Француженкой» была русская, Екатерина Ивановна, – жена царского генерала Баланина, перешедшего во время Гражданской войны на сторону советской власти. Одна из комнат их квартиры, в которую меня допускали, особенно живо запечатлелась в памяти. Стены там были сплошь увешаны фотографиями дам в широкополых шляпах и военных в мундирах с эполетами. Солнышко скользило по овальным и круглым полированным рамам, ютилось в мякоти кресел. Было заповедно тихо. Молчаливый старик с пышными усами – сам генерал Баланин, – сидя в одном из зачехлённых кресел, читал.

Екатерина Ивановна, седая, с высокой причёской, одетая в шерстяную бордовую кофту и длинную чёрную юбку, учила нас не только французскому языку. Мы, десять-одиннадцать детей, учились писать, считать, оклеивать цветной бумагой картон и, обматывая его морской травой, так называемой раффи, изготавливать шкатулки и коробочки. Нас обучали реверансам, объясняли, почему не следует громко разговаривать, то есть всему тому, против чего потом восстала школа (за реверансы я в школе неоднократно получала тройки по поведению).

В рождественские дни ёлка здесь устраивалась обязательно. Собирались и дети, и родители. В инсценировке басни Крылова «Мышь и Крыса» я сыграла свою первую роль. Никто не мог понять, отчего, разучив текст Мыши, я не захотела надевать сшитый для этого персонажа серый балахон. Сама же я не решалась признаться, что он напоминает мне приютский ватник и поэтому так страшен. Здесь же я получила прозвище «любимчик». Я – «любимчик» Екатерины Ивановны. Её старческая рука гладит меня по голове, в живых глазах теплота. Я плачу ей пылкой привязанностью, преданностью и успехами.

«Группа», однако, просуществовала недолго. Конец её связан с ничего для меня не значившими тогда словами: «их сослали». Они есть, но как-то не здесь, а далеко. А как же та стена с красивыми фотографиями? Как всё будет без Екатерины Ивановны?

* * *

На летние месяцы мы с мамой выезжали в Белоруссию. И было одно причудливое лето, когда мы вдвоём оказались в покинутом и разорённом, оставленном людьми, но не Богом имении Пучково. Если то был произвол маминого желания – будь оно благословенно! Во веки веков!

Мне и поныне кажется, что у моего существования два начала. И подлинное, сокровенное берёт начало в том радостном лете. Хорошо запомнила, как мы ехали туда, в то имение, сначала лесом, затем через поля. Потом пространство стало организовываться стеной высаженных деревьев, перешедших в аллею с хорошо утоптанной ровной дорогой. За поворотом справа – сад, слева – каменный белый дом, соединённый жасминовыми и сиреневыми аллеями с другим – двухэтажным, деревянным, с террасами. И ни единой души вокруг. Ближайшая деревня Попадино в полутора верстах.

Поселились мы в одной из уцелевших комнат каменного дома, с каменными же гулкими полами, повыбитыми зеркальными стёклами в дверях, винтовой лестницей, ведущей на чердак. Вокруг дома на клумбах цвели белые и розовые маргаритки. За домом, примерно на версту, тянулся фруктовый сад. Этот обломок прошлого, будто выпавший из времени, был в то необычайное лето предоставлен разрушению и… нам. Для чего? Скорее всего, чтобы узнать, каким бывает приволье, и чтобы затем всю жизнь вспоминать о естественном уголке земли, освоенном прихотливой фантазией человека.

Мы поднимались рано. Мама вручала мне ножницы: нарежь букет роз. Розовый сад – за оградой через дорогу. Множество кустов с белыми, алыми, чайными и почти совсем чёрными розами. Трава и листья были ещё в росе. Она холодила. Шипы вонзались в пальцы, царапали руки, геройски защищая цветы, которые я всё-таки срезала. Солнце было ещё не жаркое. На стеклянных ярко-синих крылышках то планировали, то зависали стрекозы. Жужжа, пировали осы и пчёлы. Захлёбывались песнями птицы. Этот безнадзорный сад уходил от человека, уводя в одичание налаженную красоту. Он, как живой, давал ощутить свой нрав, протест и… беззащитность.

За аллеями и садом начинались поля. Забравшись в горох с его ползучими сочными и ломкими стеблями, разнимая половинки стручков, я пробовала сладкие горошины и наблюдала, как в жаркий полдень высоко в небе резвится и заливается песней крохотный жаворонок. У опушки леса собирала землянику. Ягод было полно и в саду: малина, крыжовник, смородина. Мама в медном тазу варила варенье.

Как никогда раньше, сумасбродка-мама здесь много пела, и пела именно о том, что происходило вокруг: «Вот вспыхнуло утро, румянятся воды…» Воды озера, куда мы ходили купаться, действительно румянились, и «быстрая чайка» касалась крылом его глади. На озере сохранилась старая купальня, зелёный мох на одной из уцелевших стен задержал оброненное мамой обручальное кольцо. Никого не стесняясь, кого-то и что-то славя, мама победно кричала: «Нашла!..» И я самозабвенно любила маму.

В глубоких заводях озёр по имени Удача и Устивье водились сомы. Но я была уверена, что там в придачу водятся и черти. По узкому болотистому перешейку между озёрами были проложены мостки. Их называли «кладки». Не решаясь признаться маме, что опасаюсь чертей, при наших с ней походах через облитый лунным светом сад в деревенскую баню я смотрела не под ноги, а по сторонам: вдруг выскочит рогатый и чёрный? И каждый раз проваливалась между досками кладок.

Бог мой! Каким нестрашным был тот детский страх.

Изредка наше уединение нарушали откуда-то наезжавшие и взрослые, и дети. Играя в горелки, все становились по двое:

Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло.

Глянь на небо: птички летят,

Колокольчики звенят.

Раз… два… три…

Последняя пара, беги-и-и…

И вместе со всеми, огибая кусты и кочки, я мчалась, чтобы успеть соединить руки с тем, с кем была в паре. Схватившись за канаты, раскачивалась с кем-нибудь вдвоём на висевших в саду качелях: выше, ещё выше и отчаянней, чтоб взлететь над забором, над садом, схватить глазами кусочек дальнего поля, вырваться на простор, заглотнуть толику головокружительной выси. Что такое воля вольная, наступление утра, сумерек, я поняла тогда.

Много лет спустя узнала: до революции имение Пучково принадлежало помещику Шишкину, содержавшему в Петербурге Малый театр. Говорили, что управляющий у него был зверь; сам помещик слыл добрым. В имение он приезжал с артисткой-цыганкой, которую любил. Была у него ещё причуда: ежегодно менял мебель. Простоит год обстановка из карельской берёзы, потом на красное дерево поменяет, затем на орех, а ту, что отслужила, велит на чердак стаскивать. Во время революции помещик уехал за границу, а крестьяне окружающих деревень мебель растащили.

В Пучкове мы с мамой провели только одно лето, году в двадцать пятом. В последующие годы ездили в соседнюю деревню Попадино, где жили братья бабушки Дарьи: дядя Гриша и дядя Коля. Всего братьев было четверо. После смерти отца каждый получил в надел по девять десятин земли. Два брата по-своему распорядились наследством и уехали, а дома двух оставшихся в Попадине братьев стояли рядом, были разделены забором. В хозяйстве у обоих имелись коровы и другая живность. Оба сами сеяли хлеб, сами убирали. Огород и сад давали овощи, ягоды, яблоки.

День начинался с зарёй. Хозяйки выгоняли из хлева подоенных, неуступчиво толкавших друг друга, мычавших коров. Собранное стадо, бренчащее колокольцами, пастух уводил на пастбище. В доме просыпались, завтракали и отправлялись в поле. Вместе со всеми по холодку шла и я. Иногда мне давали серп, и я жала; иногда дёргала лён, увязывая его в маленькие снопики. Когда солнце было в зените, наступала пора «шевелить сено», и, протрясая его небольшими детскими граблями, я выбирала отсыревший низ кошенины, чтобы его прогревали солнечные лучи. Но чаще всего мне доставалось милое дело: гонять коня на молотьбе. Посередине крытой пристройки к току стоял столб с перекладиной, к которой был привязан конь. Сидя сбоку, я погоняла коня, что приводило в движение молотилку. Устав, соскакивала и бежала смотреть, как взрослые задавали в молотилку снопы, как шумно оттуда сыпалось шелковистое зерно и как из веялки оно выходило совершенно чистым, без половы.

С отрадой вспоминаю, как в обед пили квас, ели огурцы с мёдом и хлебом, отдыхали в тени, перед тем как вновь взяться за работу.

Конечно, меня отправляли домой раньше. Уже сидя на крыльце дома, я видела, как хозяйка встречала коров, зазывая их в хлев по имени – Рыжуха, Бурёнка, Капелька, – и, взяв ведро, принималась их звонко доить.

Солнце катилось к закату. И на фоне смуглого неба, на горизонте появлялись девушки, возвращавшиеся с поля. На плечах у каждой мирно лежал острый серп. Тягуче раскатывая слова, они выпевали: «По Дону гуляет, по Дону гуляет, по Дону гуляет казак молодой…» Быстро темнело. В хату вносили лампу, разливали в жбаны парное молоко. Садились ужинать. Ели молча и расходились: кто спать, кто гулять.

В этой деревне, среди сверстников и взрослых, в атмосфере дружного труда я избавлялась от чувства одиночества. Меня замечали как всех, кормили как всех, как со всеми шутили. Как в некий слаженный целостный мир, успела я там окунуться не только в атмосферу трудолюбия, но и в обрядовую стихию. В Петров пост в июне вывозили на поля навоз. День этот назывался «толока». После столь нечистой работы, по обычаю, любой человек мог окатить водой другого. Вот и окатывали, а то и просто хватали на руки и бросали в озеро, благо деревня стояла на самом его берегу. И обижаться не полагалось!

Самым поэтичным летним праздником был, конечно, Иванов день – день Ивана Купалы. Девушки плели два венка, бросали их в озеро и жадно следили, соединит их или разведёт вода. Если соединит – быть замужеству, а нет – так в этом году ему не случиться. Праздник, однако, разгорался к ночи. Считалось, что в эту ночь цветёт папоротник и тот, кто увидит его цветущим, найдёт клад. Боясь наступить на лягушку, страшась сырости и кромешной тьмы, я без оглядки углублялась в чащу леса: вот-вот увижу что-то немыслимое, невообразимо сверкающее. Нет, цветущего папоротника увидеть не довелось, но во мгле то и дело мелькали светлячки, зеленовато-фосфорический огонёк в руках оказывался куском гнилушки. Лес обманывал. Я возвращалась на поляну, где уже вовсю полыхал огромный костёр. Пахло дымом, гарью и ночной свежестью. Взрослые разгонялись и перепрыгивали через огонь. Куда-то ввысь отлетали их пронзительные возгласы: «ох», «ух».

И вдруг в деревне Попадино всё изменилось. Идиллический мир расщепился. Откуда-то выметнулось слово «золото».

Возможно, эти события не задели бы моего сознания, если бы к ним не был причастен отец. Государство реквизировало церковное золото. Близлежащим городом был Невель. В деревне перепуганно и гневно говорили, что из невельской церкви забрали золотую и серебряную утварь. Шептали: «Грех-то какой!» Боязливо крестясь, вещали: «Бог накажет! Кощунство!» Людей, которые вершили столь святотатственное дело, называли «антихристами». Среди них был мой отец, принимавший участие в описи.

Не понимая, что значит «антихрист», с любопытством и испугом я смотрела, как по деревенской улице, провожаемый мрачными взглядами местных жителей, возвращается папа – спокойный, видимо убеждённый в своей правоте, – смотрела и… не верила в его показное спокойствие.

* * *

Чуть позже в девятилетнее сознание вкатились два ещё более тяжеловесных и беспощадных слова: «раскулачивание» и «ссылка». И второе, связанное с моей первой учительницей Екатериной Ивановной, стало даже зримым. В семейном альбоме дяди Коли хранились фотографии двух старших дочерей. Они были сфотографированы по отдельности, каждая в фате и подвенечном платье, рядом со своим женихом. Теперь к ним прибавились тусклые любительские фотографии, присланные из Якутии и с Соловков. Я не верила, что красивые лица невест и непохожие на них суровые на любительских карточках – одни и те же Мария и Нина. Взрослые объяснили, что они так не похожи на себя потому, что одна больна теперь туберкулёзом, а у другой – порок сердца. Первой была раскулачена и сослана в Якутию семья Марии. Вторая сестра, Нина, вышла замуж за работника ОГПУ, жила в Москве. К ним приехал сбежавший из ссылки муж старшей сестры. Жильцы донесли, что у работника ОГПУ кто-то прячется. Проверили. Подтвердилось. Муж Нины и сама она тут же были отправлены в ссылку на Соловки.

События развивались стремительно. Недолго спорили, к «середнякам» или к «кулакам» отнести семейства братьев. Дядя Коля, имевший земли больше (ему переписал свой надел старший брат) и бравший в горячую пору «наёмную рабочую силу», был раскулачен первым. Дядя Гриша, в доме которого я жила то последнее лето, – вслед за ним. Обоих выслали. И один, и другой имели по шесть детей. Тех, что были ещё не самостоятельны, распределили по детприёмникам для трудновоспитуемых, остальных раскидали куда попало.

Так из Попадина были выдворены и эти, и другие семьи. Пахучий, вкусный, налаженный и осмысленный уклад деревенской жизни, способный отстраивать человеческую душу, был стёрт с лица этой земли.

* * *

Менялось многое и в городе. Примерно с 1926–1927 годов полупустой Петроград интенсивно превращался в перенаселённый Ленинград. Люди стекались сюда из деревень, из других, более мелких городов. Началось так называемое уплотнение. В нашу шестикомнатную квартиру одна за другой вселялись семьи с ордерами на площадь. И вскоре за нами осталось только две комнаты.

Каждый из новых жильцов устанавливал на кухне свой стол. Став центром, кухня превратилась в говорливое и шумное место, где тугим огнём гудели примусы, чадили керосинки. Сначала казалось, что это временные, ненадолго зашедшие сюда люди, но вскоре и я поняла, что они поселились здесь навсегда. Как и все остальные, наша квартира стала коммунальной.

Иногда здесь бранились. Бывало, над кем-то подтрунивали. «Коммунистка Комманова», как называли жиличку, поселившуюся в самой большой комнате, выкинула как-то в помойное ведро свои фильдеперсовые чулки. Наша домработница решила, что они ещё сгодятся для носки, и вытянула их оттуда.

– Ты только подумай! – смеялась мама, пересказывая эту историю отцу. – Она выхватила у Фени чулки и стала кричать: «То, что я выбросила, не смеет никому принадлежать!»

Курьёзов в «коммуналке» хватало.

В 1927 году в нашей семье произошло важное событие: у меня появилась сестра. Несколько дней я перебыла у родственников отца. Вернувшись домой, застала свою сестричку спящей в большой коробке из нежного сандалового дерева. Когда она рассматривала потолок, я прилагала немалые старания, чтобы попасть в поле её зрения. Мама хотела назвать её Галей. Папа воспротивился: пусть будет Валентиной.

Здесь же, на карповской квартире, три года спустя родилась ещё одна сестра – Реночка, Рената.

В семье стало хлопотнее, теснее, но и уютнее. Родители в конце концов выяснили свои отношения, перестали ссориться. Папа по-прежнему с работы приходил поздно. Но в те редкие вечера, когда он оказывался в семейном кругу, я замечала, что к сестричкам он относится несравнимо нежнее, чем ко мне.

Вдруг мой папа исчез. Какой-то человек на улице «опознал» в нём царского офицера, и папу арестовали. Посадили его в тюрьму на Шпалерной. Спустя несколько дней маме разрешили свидания; она брала с собой и меня. На выяснение ошибки ушло около месяца. После выхода из тюрьмы папа был переведён на другую работу.

К раскулачиванию в Попадине он никакого отношения не имел. Но коммунистов стали мобилизовывать, и вскоре папа был отправлен «на раскулачивание» в Сибирь. Из разговоров окружающих явствовало, что «классовая схватка» в деревнях перерастает в настоящее сражение: «кулаки убивают из-за угла, могут сжечь живьём». В самый разгар таких пугающих разговоров отец и уехал.

Письма от него приходили редко. Мама нервничала. Навещавшие маму друзья также тревожились за отца. Меня просто ошеломила присланная из Сибири папина фотография. Я его не узнала. Он отпустил бороду, выглядел необыкновенно измученным и худым.

Пробыл отец в Сибири около года и вернулся оттуда действительно каким-то другим, совсем замкнувшимся.

По обрывкам фраз и, главное, по некоторым его алогичным, как казалось, поступкам можно было заключить, что он в те годы жил весьма сложной внутренней жизнью, разрываясь между велениями партийного долга и простой человечностью. Не знаю, что ему стало понятно в Сибири, но, возвратившись оттуда, он забрал в Ленинград и прописал у себя двух сыновей попадинского раскулаченного дяди Гриши: старшего – Колю и моего милого сверстника Володю. Колю устроил на работу и на рабфак, после чего тот поступил в институт. В полном согласии с маминым желанием позже родители прописали к нам уже на другой квартире троих детей второго раскулаченного – дяди Коли: Марию, Феофана и Шурика.

То и дело в родительских разговорах стало возникать слово «чистка». Очередное эпохальное обозначение прочно прописалось в их лексиконе. «Чистка» означала, что там, где папа работает, происходит очередная проверка социального происхождения, выяснение, есть ли родственники за границей, и т. д. На последний вопрос папа отвечал «есть», поскольку в Риге жили его мама и сёстры. Кого-то из партии периодически «вычищали», что вызывало дома множество толков. Вкус к доламыванию старого быта искал себе продолжение в новых формах разрушения.

По ходу жизни менялись отношения среди фронтовых друзей отца. У одних «вспыльчивые» прожектёрские упования двадцатых годов уступили место более трезвым оценкам, у других они непредсказуемым образом переродились. Обозначившееся материальное неравенство сказывалось даже на внешнем облике старых знакомых родителей. В тех же фронтовых шинелях приходили к нам Тихонов и Красовский, зато один из прежних друзей – Шлемович – был переведён в Москву, в Кремль. Его наезды в Ленинград превращались в сущее празднество. Он привозил такие вкусные вещи, о которых мы просто не имели представления: например, хурму, которая была тогда заморской редкостью, икру, ветчину… Обещая хорошо устроить, Шлемович уговаривал отца переехать в Москву. Но папа наотрез отказался: «Из Ленинграда никуда не уеду. Трудности – дело временное. В том, чтобы их одолевать здесь, вижу своё назначение».

* * *

Самым близким товарищем отца был Иосиф Антонович Курчевский. Папа давал ему рекомендацию в партию. Назначенный на пост директора завода имени Козицкого, Курчевский убедил отца стать его заместителем. Немаловажную роль сыграло, думаю, обещание отдельной квартиры. Родителей тяготила «коммуналка».

Так мы переехали в гораздо худшую, чем на Петроградской стороне, но в отдельную квартиру на Первой линии Васильевского острова. Она была на первом этаже, и окна выходили на северную сторону, что делало её безрадостной. Однако нам, трём сёстрам, нравился двор, уставленный поленницами дров, в который мы выходили гулять. При игре в «казаки-разбойники» за эти поленницы было интересно прятаться. Когда темнело, окна четырёх этажей вспыхивали оранжевыми, зелёными и золотистыми абажурами. Двор становился уютным, и было жаль покидать его, когда из открывшихся форточек нас, сдружившихся между собой детей, одного за другим выдёргивали родительские голоса: «Лида, домой!», «Коля, хватит!», «Валя, Тамара, быстро ужинать!».

Ещё в 1927 году я пошла в школу № 182, располагавшуюся на углу площади Льва Толстого и Большого проспекта Петроградской стороны. Прежняя система обучения в тот период подвергалась пересмотру. Вводились новации: то один преподаватель должен был вести все предметы («комплексная система»), то опробовался «бригадный метод», при котором спрашивали одного ученика, а отметки ставили всей бригаде: класс был разбит на несколько бригад. В класс приходили педологи, на какие-то доли секунды разворачивали перед нашими глазами цветные таблицы, пёстрые плакаты, рисунки с кольцами и треугольниками. По памяти мы должны были воспроизвести количество предметов, цвет, форму и расположение. На их анкеты «Кем хочешь быть?» ученики отвечали с вызывающей непринуждённостью: «налётчиком», «змеёй», «фокусником». Я написала «машинисткой». Уже в четвёртом классе изучался доменный процесс. Прежде чем учить, где следует ставить запятые, мы узнавали, что такое «шихта». Знаний я из этой школы вынесла немного. Больше, чем учителя, запомнились вожатые в юнгштурмовках.

Когда при переезде на Васильевский остров меня зачислили в школу № 4 на Среднем проспекте, мне шёл одиннадцатый год. В этой школе решительно всё пришлось мне по душе: и ученики, и педагоги. Заниматься стало интересно, привлекали ботаника, физика, химия.

С питанием и одеждой становилось всё хуже и хуже. Для руководящих партийных работников в те годы был установлен партмаксимум. Оклад не должен был превышать шестисот рублей. Несмотря на то что отец получал четыреста и был прикреплён к закрытому распределителю «Красная звезда», родители бились как могли. Стремясь что-то добавить к бюджету семьи, мама на зингеровской машине строчила для артели чехлы и рабочие брезентовые рукавицы. Нам, детям, давали пить темно-красную микстуру «железо» и рыбий жир, который мы спешили заесть посоленным ломтиком хлеба. Как нечто из ряда вон выходящее я долго вспоминала визит к папе на работу, где он отвёл меня в столовую и накормил картофельным пюре с кусочком мяса.

Однажды из командировки отец привёз пару живых гусей. Несколько дней их держали в сарае, затем переселили в ванную. Как раз в этот момент и пришли ко мне девочки из школы. Желая им показать степенных белых птиц, я немедленно повела их в наш «зоосад» из двух гусей. И когда через несколько дней в классе зачитывали список прикреплённых к диетстоловой, одна из побывавших у меня одноклассниц подняла руку и сказала: «А Петкевич не надо прикреплять. У них дома гуси!»

Выступление девочки потрясло. Сначала я восприняла его как не очень ещё понятный, но донос, а затем пыталась оправдать, как мама: «Семья девочки не прикреплена, как мы, к „Красной звезде“. Им живётся труднее».

Сидя дома, я как-то рассматривала старую подшивку журналов, на страницах которых было бесчисленное множество фотографий времён Первой мировой войны: вырытые ямы и ещё не сброшенные туда убитые солдаты, непролазная грязь, по которой тащились усталые вояки, и снова могилы, и опять трупы, трупы. Фотографии пугали. Я спросила маму:

– Мамочка, что страшнее всего не свете?

Будучи уверена, что мама ответит «война», удивилась, когда, опустив шитьё, она тихо, но чётко выговорила:

– Голод, детка!

Значит, не война? А что такое голод? Этого я ещё действительно не знала.

Социальное положение отца тем временем заметно изменилось. Как сказали бы теперь, он «выпал из номенклатуры». По каким-то частным вопросам он, как говорила мама, имел особое мнение, часто его высказывал и стал «неудобным и неугодным». Тогда бытовало выражение: «бросать на прорыв». Отца по партийной линии и стали «бросать» на хозяйственно-административную работу то в одно, то в другое место.

Ленинград нуждался в топливе. Вокруг города в болотистых местах имелись залежи торфа. Их надо было разрабатывать. Отца назначили директором Андогостроя – торфоразработок под Череповцом.

Лето первой папиной загородной службы запомнилось хорошо. В светлую звучную июньскую ночь с преогромным интересом я смотрела, как сквозь пелену клубящегося тумана на реке Суда причалила к берегу деревянная толща парома, перекинувшего нас затем на другой берег. Всходило солнце, дымилась гладь реки; среди пересвиста и перещёлкивания птиц я пыталась распознать соловьиное пение. «Ну, слышишь? Вот же он, вот!» – подсказывала мама.

Увидев приготовленное для нас жилище – разгороженную на две половины цветастой ситцевой занавеской комнату, – я растерялась. Мама, однако, звонко рассмеялась и сказала: «Мне здесь решительно всё нравится!» Тогда и мне здесь тоже всё понравилось, особенно мамин смех и благодарная улыбка отца.

По реке Андоге сплавляли лес. Сбитые в плоты стволы то затирало, то безудержно несло по течению. Задавленная плывущим деревянным настилом река отпугивала. Много раз я видела на открытых делянках змей, часто меня застигала гроза в лесу, но всё обходилось. Моя любовь к лесу граничила с одержимостью. И лес миловал меня.

В семье между тем возникла сложная, никак нежданная проблема. После перенесённого ещё на холодной карповской квартире воспаления лёгких у моей средней сестры Валечки начался туберкулёзный процесс. Поставить её на ноги могло только усиленное питание. После долгих и мучительных раздумий родители приняли решение: выписать бабушку Дарью, оставить меня с ней, чтобы я продолжала учиться в Ленинграде, а самим с младшими детьми уехать к месту следующей папиной работы – на Ларьянстрой под Тихвин, поселиться в деревне и купить корову, чтобы молоком и маслом поддержать здоровье сестёр.

Это стало коренной ломкой всей прежней жизни. Многое мне сейчас видится в неординарном решении родителей. Во всяком случае, предельная степень серьёзности в оценках главного и второстепенного, способность ограничивать свои желания и привычки. Они оставались приверженными идее «строительства нового общества» и заботе о здоровье детей.

Итак, все уехали. Мы остались вдвоём с бабушкой Дарьей. На самом деле я отныне, более чем когда-либо, оказалась предоставленной самой себе.

В школе самым любимым предметом была литература. А самым любимым учителем – Михей Никифорович Глазков. Читая «Муму», в самых душещипательных местах он умело выдерживал паузу, как бы стараясь не заплакать, подносил к глазам платок. Наблюдая это, и мы давали волю слезам, чего он от нас и добивался.

Открыв мир книг, я поглощала их одну за другой. Всё подряд. От подаренных отцом за хорошие отметки сказок Андерсена, братьев Гримм и классиков до дешёвых бульварных романов, невесть откуда появлявшихся в доме. Нащупав эту заповедную страну, я погружалась в мешанину домыслов и правды. Вера Засулич, Наташа Ростова, Жанна д’Арк плотно заселяли мир, который я стала почитать истинным. Ослепительный, достоверный, он был настолько ярче и значительнее мира окружающего, что я спешила разделаться с домашними заданиями, дабы приняться за Данилевского, Войнич или Лермонтова.

Меня также безмерно волновала музыка. Заранее вычитав в радиопрограмме, когда будут транслировать концерт Бетховена, когда Вагнера, я придвигала к топившейся печке оттоманку и, глядя, как огонь превращает поленья дров в светящуюся раскалённость, слушала музыку.

При очевидной внутренней и внешней робости на меня накатывала порой какая-то всепотопляющая сверхбезумная уверенность в том, что сама могу сейчас раскрыть рояль, к которому никогда не прикасалась, и бурно, с безошибочной технической точностью воспроизвести некую музыку эфира, которую «слышала». А иной раз чудилось, что, властвуя над миром, запою красивым, как у Консуэло, контральто.

Разрыв между прекрасной жизнью, которую я проживала в часы уединения, и действительным существованием явился причиной тяжёлого душевного кризиса, который я пережила в четырнадцать лет. Не принимая несправедливости, обострённо реагируя на грубость, я мало кому верила, чувствовала себя отверженной и разочарованной в жизни. Избегая общения, в школе во время перемен убегала на нижний этаж, чтобы скрыться от вопросов, от подруг. Думала о самоубийстве – жить было незачем.

Однако заземлённость школьных интересов настойчиво выравнивала существование. Нашими отличниками Ильёй Грановским, Ноем Левиным, Борисом Магаршаком и Асей Чижиковой гордилась вся школа. В первых ученицах числилась и я. Чтоб не уступать в изобретательности ответов другим, надо было постоянно что-нибудь придумывать. Скажем, для убедительности мотивировок своей нелюбви к Маяковскому за его обращение к Пушкину: «После смерти нам стоять почти что рядом. Вы на „П“, а я на „М“» – у доски я мелом рисовала кубы, над означенными «П» и «М» воздвигала условные схемы поэтов и, торжествуя, цитировала журнал «Бегемот»: «Дорогой товарищ, обратите внимание, между нами стоит некоторое „Но“». Я торжествовала, а умные глаза педагога Гильбо, преподававшего литературу в седьмом классе, снисходительно жалели меня.

Каждый год меня в школе выбирали или председателем отряда, или председателем класса. От мальчиков я получала записки с объяснениями в любви. Именовалась в них «мадонной» и «колдуньей». Отличала самые смешные из них, вроде: «Открыть только в 12 часов, непременно при красном свете». Сама не влюблялась. Была немало ошарашена, когда одна из учениц, задержав меня после уроков, спросила:

– Скажи, что ты делаешь, чтобы нравиться мальчишкам?

Я не думала, что об этом можно так деловито спрашивать. И потом считала, что все мои ровесницы от кого-нибудь получают похожие «секретки». Однако после разговора с девочкой начала понимать, что нравлюсь мальчикам больше, чем другие.

1 декабря 1934 года – день убийства С. М. Кирова – застало отца дома. Ни с кем не разговаривая, подперев рукой голову, папа сидел за столом. Меня послали за газетой.

Падал сухой снежок. Возле газетного киоска на углу Первой линии и Среднего проспекта в ожидании «Вечёрки», вытянувшись в длинную очередь, стояли подавленные известием люди. Друг с другом – не разговаривали.

Вернувшись домой, я застала папу в прежней позе. Растерянность отца, очевидная глубина его переживаний придавали событию зловещий смысл. Газета ничего не прояснила: кто убил и почему? Возникшее позже неизвестно из какого «около» имя убийцы – Николаев – тоже мало что говорило. Ранним декабрьским утром, когда ещё не рассвело и горел электрический свет, нас в школе построили и повели прощаться с Кировым. Мы вступили в бесконечный скорбный людской поток, молча прошли мимо гроба. Неяркое освещение, шарканье ног, траурная музыка и – то ли мне приснилось позже, то ли пригрезилось там, наверху, на галерее, появившееся на мгновение и исчезнувшее лицо Сталина. Таким я запомнила тот день.

На мои четырнадцать лет пришлось первое реально задевшее сознание политическое убийство.

При вступлении в пионеры, произнося текст торжественного обещания: «Я, юный пионер Союза ССР, торжественно клянусь бороться за дело рабочего класса», я ощущала ужасный испуг и стыд. Теперь, после убийства Кирова, на вопрос отца: «Ты готова вступить в комсомол?» – пылко и чистосердечно ответила: «Да!» Готовность совершать полезное и угодное Родине переполняла меня.

В Василеостровском райкоме комсомола я без запинки ответила на вопросы о международном положении, назвала фамилии наркомов, и мне торжественно вручили комсомольский билет.

В 1936 году во все средние школы присылались так называемые комсорги ЦК. Это были люди с высшим образованием и специальной подготовкой. Мы мгновенно и весело сгруппировались вокруг умного, интересного Давида Самойловича Хейфица, назначенного в нашу школу. Выпускали стенгазеты. Клеили, рисовали, переписывали, вывешивали. Вместе совершали экскурсии в музеи, прогулки по городу, останавливаясь у памятников, у мемориальных досок. Часто ходили в театр. Форма культпохода ничуть не мешала театральным потрясениям. Я не замечала никого ни вокруг, ни рядом. После «Маскарада» Лермонтова навсегда заболела театром. Александринский театр стал любимым. Оперные спектакли Мариинского театра, такие как «Русалка», «Мазепа», также поражали воображение.

На диспутах «О любви и дружбе» я отстаивала веру в великую любовь и великую дружбу. Вопрос: «А что, если друг или любимый человек изменит, предаст?» – воспринимался как подножка. Я даже не искала ответа, поскольку такие «закавыки» расшатывали мои романтические представления о жизни. Мы и не подозревали, насколько близко время, когда именно на эти вопросы придётся отвечать по существу.

С приходом в школу комсорга моя общественная деятельность стала особенно активной. Как делегата меня стали посылать на районные и городские конференции. Перед ноябрьскими праздниками 1936 года сказали, что в Смольном на моё имя выписан специальный пропуск: я удостоена чести стоять на трибуне в день парада. Взволнована этим была не только я, но и родители. Увиденные 7 ноября с трибуны парад и демонстрация закрепились в сознании как зримый образ мощи, согласного и радостного единства людей.

Пыл юности, заносчивый подъём помыслов, вера в завтрашнее торжество всеобщей справедливости, о чём так часто говорил отец, стали не только «дымом» возраста, но и насущным духовным хлебом из-за испанских событий. Как живой язык пламени, испанская война прожгла географическую карту, приковала к себе сердца и мысли. Имя Долорес Ибаррури, провозглашённая ею формула: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!» – импонировала необычайно. Я верила в то, что «Но пасаран!» – преграда любой несправедливости, и следила за событиями в неистовом ожидании победы. В Испанию уезжали мужчины-идеалы, мужчины-герои. Я была влюблена в этих героев. Восхищение добровольно уезжавшими на войну принимала за личную причастность к событиям.

Ленинградские семьи охотно разбирали смуглых ребятишек, прибывавших из Испании. И это также было прекрасно, человечно и празднично. Да, все мы, живущие на земном шаре, – одна семья; победа Народного фронта не за горами.

Посещение Дома политкаторжан, куда меня отец брал с собой, идеи интернационального единства, привитые им, убеждение, что в жизни не должно быть места неправде, как нельзя лучше дополняли одно другое.

Меня волновала мысль, что, оказывается, и сегодня, сейчас – а не только в легендарные времена Жанны д’Арк – можно совершать великие подвиги, геройски сражаться и погибать за идеалы свободы и братства. Испания сблизила мечту и реальность. Это было самое потрясающее чувство, испытанное мною в те годы.

Патетическое ожидание победы, однако, постепенно теряло остроту. О событиях стали говорить глуше, путанее и туманнее, а потом вообще всё вокруг рассеялось. В душе осталось что-то похожее на невынутую занозу, которая сидела там много-много лет. Тем не менее война в далёкой Испании заставила меня с гораздо более осознанным интересом вникать во всё, что происходило и в моей стране.

Радио и газеты были непререкаемым авторитетом. Вера в газету равнялась безоговорочной вере в Правду и Справедливость, а ими – и только ими – вымерялась жизнь. Дело промпартии, скажем, представлялось поучительным романом или повестью. Рамзин, Хрусталёв и другие, верила я, действительно виновны. Их наказали, разъяснили ошибки, они сожалеют о своих заблуждениях и теперь делом доказывают, что впредь готовы служить народу. Примерно так же поверхностно судила и об оппозиции: «левая» ли, «правая» – было несущественно.

* * *

Впрочем, на безоблачное восприятие общественной жизни иногда наползал мглистый туман.

Один незначительный случай тех дней не пожелал уйти из памяти. Я из-за болезни не пошла на первомайскую демонстрацию. Рвалась. Переживала. Мама уступила в малом – разрешила постоять возле ворот дома. Мимо проезжали празднично разукрашенные грузовики с разного рода макетами, знамёнами, портретами вождей. С оркестром и песнями шагали демонстранты. С аэропланов сбрасывались листовки. Я подхватила одну из них: «И тот, кто сегодня не с нами, – было написано там, – тот против нас!» Слова резанули огульной недобротой. Поэтическо-политическая строка как-то впрямую относилась к тому, что я не в рядах шагающих в колоннах. Не вникая в причины, меня кто-то уличал, даже обвинял. Праздничный настрой померк.

Не много у меня было доверительных бесед с отцом. Но одну из них я хорошо запомнила.

Каждый комсомолец шефствовал над пионеротрядом. После проведения сбора, подражая любимому учителю литературы, я читала своим пионерам «Муму», страстно мечтая вызвать у подопечных такие же слёзы, какими плакала сама… Это удавалось. Я с охотой бегала на эти сборы. Но однажды, придя в назначенный час, увидела на своём месте другую пионервожатую, девочку из параллельного класса.

– Теперь я вожатая этого отряда, – без смущения сказала она.

Круто повернувшись, я ушла. Дома неутешно рыдала. «Кто её назначил вместо меня? Отчего со мной никто не поговорил? Почему меня не предупредили?» Я поделилась с отцом. Но вместо того, чтобы разделить со мной обиду, отец стал отчитывать меня:

– А кто дал тебе право неизвестно на кого бросить отряд и уйти? Ты разве знаешь эту девицу? А может, она – враг? Ты обязана была выяснить, в чём дело. Должна была бороться!

Не ведая, как следует себя вести в подобных ситуациях, я чувствовала какую-то правоту отца, но понятие «враг» и формулу «бороться» принять не могла. По моему разумению, бороться можно было за победу в Испании. Но в своей школе, отряде, среди учеников?.. Глагол «бороться» я отвергала ещё и потому, что он впрямую связывался с отношением отца ко мне. Наказывая меня, он «боролся» со мной.

Я уже привыкла жить с бабушкой, в известной степени отдалилась от родителей. Свою добрую и ласковую бабушку очень любила, хотя и мучила капризами: не сделаешь по-моему – не буду обедать; не позволишь пойти гулять – не сяду за ужин; не так сказала – вообще не притронусь к еде. Когда родители присылали нам провизию – творог, сметану, масло, – я, не задумываясь над тем, как тяжко это им достаётся, собирала своих подружек, и они в один присест уминали всё, что бабушка рассчитывала растянуть недели на две. История с гусями странным образом отложилась во мне. Я считала, что девочки вообще всегда голодны. Бабушка чуть не плакала, а отец, приезжая в город, опять «учил» ремнём. Поделом, конечно. Но я становилась старше и мучительное чувство стыда и унижения переносила трудно. С течением времени, правда, «кожаные изделия» сменил другой способ наказания.

Мне было уже шестнадцать лет, когда в школе разрешили на вечерах танцевать. До этого запрещалось. А тут вдруг объявили, что на школьном вечере будут не только танцы, но и вовсе – маскарад. Это было так романтично и ново, что наша фантазия разыгралась в полной мере. На нас с одной девочкой возложили обязанность поехать в театральные мастерские и отобрать там костюмы. С неописуемым энтузиазмом я рылась в кладовых, подбирая самые экзотические костюмы: арлекина, русские с кокошниками, цыганские, испанские. Себе выбрала польский костюм: казакин из голубого бархата, отороченный мехом, и белую бархатную юбку, расшитую серебром. Оформление квитанций задержало нас допоздна. До начала оставалось около получаса, когда, забежав домой, я налетела на маму:

– Дай скорей поесть!

Вот тут и возникло грозное папино:

– Как ты смеешь таким тоном разговаривать с матерью? Как смеешь требовать?

Снова отец был прав. Я тут же бросилась к маме просить прощения. Мама простила. Но папа был не в духе, и это решило дело.

– Никуда не пойдёшь, никаких маскарадов!

– Папочка, прости, я была не права. Разреши мне, пожалуйста!

– Нет.

Всё было кончено. Я знала, как неколебимо отец отстаивал своё слово. Доводы, что в школе никто не знает, как распаковать мешки с костюмами, тоже впечатления не произвели.

– Позвони и расскажи по телефону.

Плакали мои сестрёнки, просила за меня мама. Ничего не помогало. По времени маскарад был уже в полном разгаре, а я, опухшая от слёз, сидела взаперти. Сестрёнки доносили, что разговаривать с отцом пошёл мой дядя. Совсем уже поздно дяде-парламентёру удалось уломать отца, мне разрешили пойти, но за время этого сражения я так перемучилась, что уже и сама не хотела идти.

– Как же я там появлюсь с заплаканными глазами? – обратилась я к своим защитникам.

Сообразив, что маскарадная маска, о которой сестрёнки были наслышаны, поможет скрыть опухшее от слёз лицо, они куда-то умчались и притащили не что-нибудь, а противогаз: решили, что именно это и есть аксессуар маскарада. В быту этот предмет защиты от химической войны также именовался маской. Плохо запомнив первый в своей жизни маскарад, поскольку исправить настроение было уже нельзя, я никогда не могла забыть открытой радости своих сестричек за то, что была прощена. Не оставляло и недоумение от пристрастия отца наказывать именно меня.

Как-то, встретив меня под Тихвином зимой на розвальнях, папа выбрал дальний кружной путь через лес. Ярко-багровое солнце садилось. Безмолвный заснеженный лес был невообразимо, неправдоподобно красив. Хотелось думать, что, самолично встретив меня, отец преподнёс мне эту красоту в подарок, как бы желая, чтобы я забыла его прошлую жестокость. И я всё простила ему. Всю последующую жизнь я вспоминала нашу молчаливую поездку, звучный скрип полозьев, мороз и красноватый предзакатный лес.

Если под Тихвин я ездила к родителям на летние и зимние каникулы, то в близкую Ириновку, куда папа был позже переведён, – еженедельно, с субботы на воскресенье. Для семьи здесь был выделен отдельный домик, фактически хутор. От вокзала он отстоял версты за три. Забавы ради в семье его называли «виллой». Место было уединённое, живописное.

Зимой мы с сёстрами лихо скатывались на санях с высоченной горы. В одиночку я сломя голову мчала с горы на лыжах, взбиралась наверх и снова съезжала, не зная, что такое страх или осторожность. В тёплое ириновское лето научилась ездить верхом на лошади. Вряд ли я тогда ведала, что во мне скрывается такой сорвиголова. Лыжи ли, сани или верховая езда – я овладевала всем мгновенно. Мчаться на коне по полю, сшибаясь со свистящим ветром, было ни с чем не сравнимым удовольствием. Чувство лёгкости и могущества наполняло ликованием и манило опять его испытать в скачке.

Впервые в жизни я имела на «вилле» отдельную комнату. Днём её заливало солнце, вечерами наводнял лунный свет. Приволакивая из лесу срубленные ветви, я ставила их в ведро, и комната продолжала необозримый ириновский лес. Перечитывала «Войну и мир», читала Шпильгагена, Кервуда, Марлитт. Стряпала свою жизнь из лунных вечеров, ароматов, грёз, из литературных ситуаций и образов. Даже ручей в лесу для меня был овеян романтикой, позаимствованной из книг, а не журчал сам по себе. В доме священника, где жила моя подруга Настенька, была старинная библиотека. Мы выбирали сонники и книги о хиромантии. Переборов сопротивление упругих и сильных ветвей сирени, открывали небольшие оконца. Стегая по рукам, по раме, ветви врывались в комнату. Усевшись на подоконник, мы отыскивали пяти-шестилепестковые цветки «на счастье». Я зарывалась лицом в дурман щедрых и жирных гроздьев персидской сирени. И потому, я думаю, была так поражена позже картинами Врубеля. Остолбенев, стояла против его «Сирени», безоговорочно уверовав в то, что всё на свете одушевлено, всё внутри имеет свои глаза, наделено способностью укорять и разговаривать с человеком. Сочетание городской «цивилизованной» жизни и загородного «варварства» воспитало стойкое романтическое мироощущение.

Я ходила на торфяные болота и смотрела, как брандспойтами размывают коричневый торф, как режут его на брикеты и складывают в невысокие колодцы-штабеля. При виде общего негонкого, но расторопного труда я неизменно испытывала радость.

Папой было заведено, чтобы вся семья принимала участие в субботниках, которые устраивались на стройках. Если паче чаяния сирена возвещала о торфяном пожаре, бежали его тушить даже дети. Никаких поблажек для семьи! Сколько раз на строительствах к маме обращались начальники отделов снабжения: «Ефросинья Фёдоровна! Ну, пусть Владислав Иосифович „с заскоком“, зайдите сами на склад, выберите себе и детям обувь, мануфактуру. Нельзя же так…» Однако это было против семейных принципов и воззрений. Во главе угла была личная честность. Родители относились к этому свято-серьёзно. Мама предпочитала перешивать мне свои платья, Валечке и Реночке – мои.

Непривычно и странно было видеть маму ухаживающей за коровой, разбалтывающей в ведре отруби. Ещё так недавно, на том же Андогострое, небольшой кружок умных и интеллигентных ленинградцев воспевал маму в серенадах. Теперь роль «принцессы» отошла в прошлое. Её сменила другая – батрачки.

Я видела, как сильно изменился отец. Он надевал брезентовый плащ, сапоги и уезжал на стройку, где пропадал до ночи. Разговаривал простуженным голосом. Вечно кто-то срывал ему сон: то пришёл состав с грузом, то пригнали колонну машин за торфом. Он поднимался и уходил в темень. Я не помню, чтобы он когда-нибудь был в отпуске, не помню, чтобы хоть раз весело рассмеялся. Бывший комиссар, мыслящий человек, страстный спорщик, в Ириновке он ещё больше посуровел. Под глазами у него набрякли нездоровые мешки.

Вместе с папой в дом приезжали усталые, всегда чем-то озабоченные сослуживцы. Они усаживались за стол, где непременно возникала водка. Всё чаще и чаще я стала видеть отца пьяным. Как и прежде, меня не допускали к проблемам родительского бытия, но выпивки настолько не вязались с идеалами и обликом отца, что я впрямую спросила маму:

– Папа стал пить? Почему?

Стараясь объяснить происходящее, желая защитить отца, мама растолковывала, что у отца сейчас такая проклятая должность. Как начальник строительства, он то и дело вынужден «выбивать» необходимое: доски, кирпич, железо, транспорт. А чтобы уламывать представителей разных ведомств, волей-неволей приходится с ними выпивать: с кем бутылку, а с кем и две. Получалось, будто выхода нет и каждодневные выпивки – неизменный удел начальника стройки.

Мой сверхсправедливый отец погибал. Но однажды острая жалость к нему уступила чувству неожиданному и незнакомому – вспыхнувшей ненависти. Случилось это так.

Июньской белой ночью мы возвращались домой от друзей родителей. Ехали от них на тарантасе, сестрёнки спали, припав друг к другу, я дремала под цокот копыт и сквозь дрёму слышала, как родители ссорятся. Зная, что отец много выпил, я старалась не вслушиваться в его пьяную брань. Но вдруг он сильно, с размаху, нанёс маме удар, да такой, что она не удержалась и вылетела из тарантаса. Дико заорав, я на ходу спрыгнула за мамой. Отец натянул вожжи, лошадь остановилась, и мама, вскочив на ноги, выхватила из тарантаса обеих сестрёнок. Всё это заняло какие-то секунды, я только успела подняться с земли и увидеть искажённое злобой, чужое лицо отца. Он тут же яростно хлестнул лошадь, и тарантас шальным зигзагом одними левыми колёсами влетел на мост без перил; правые колёса повисли над пустотой. Как тарантас не перевернулся, как не свалился в реку – уму непостижимо. Но вряд ли отец даже понял, что в этот миг произошло. Проскочив мост, он умчался.

Убедившись, что руки-ноги целы, мы с мамой с трудом успокоили плачущих сестрёнок и пошли домой пешком. Я была не в себе. В первый раз в жизни я увидела, что отец поднял руку на маму.

Дома горел свет, и отец зверем метался по комнате. Он искал и не находил свой бумажник. В бумажнике была большая пачка казённых денег. Поняв, чем это чревато, мама строго взглянула на меня и сказала:

– Иди. Ищи вдоль дороги. Надо найти. Надо, понимаешь?

Было часа четыре утра. Превозмогая страх за маму и сестёр, я вышла из дому к просёлку и, внимательно осматривая обочины, побрела вдоль дороги. Прошла версты две и на краю канавы увидела толстый отцовский бумажник.

Щебетали птицы. Первые лучи солнца осветили стволы берёз. А возвращаться надо было к жизни некрасивой, дикой, которую я ни за что не хотела принимать в себя. Войдя в дом, я бросила бумажник на стол. Отец не поблагодарил. Его помрачённое в тот миг сознание занимал уже другой вопрос.

– Где мама? – спросил он зло.

Я знала, где мама скрывалась в те вечера, когда он приходил пьяным. Но с вызовом ответила:

– Её нет!

Мой тон привёл отца в бешенство.

– Говори, где она!

Тогда, не помня себя, я крикнула ему в лицо:

– Не ска-жу, где она! Не ска-жу! Ты понял?

Отец двинулся на меня. Он был страшен. Глаза его налились кровью, пальцы сжались в кулаки. Но в тот момент и я свилась в сплошной ком безоглядной ненависти. Не пытаясь заслониться, не отступая ни на шаг, знала одно: ударить себя сейчас не позволю. Не дам. Ни за что на свете. Смотрела ему прямо в глаза. Он процедил сквозь зубы:

– Уйди! Убью!

– Убей! – выкрикнула я, не помня себя. – Убей!!

Отец запнулся, обмяк и сел. После происшедшего отец дал маме слово никогда не пить. Слово своё он сдержал. Больше я никогда его не видела даже выпившим. Характер у него был сильный. Я же была озадачена и ошеломлена силой вспыхнувшей во мне тогда ярости. Недоумевала: где это вызрело, как? Грыз стыд и чувство вины.

Мне очень хотелось быть признанной отцом, но нашим отношениям, как видно, не суждено было сложиться. Я страдала. Знаю, спроси я его: «Папа, почему ты никогда не поинтересуешься, что у меня на душе?» – он бы ответил: «Делай хорошо своё дело. Это скажет о тебе всё. Вот и вся премудрость». Среди папиных сослуживцев были такие, которые кочевали за ним со стройки на стройку. Инженер Михаил Иванович Казаков был одним из его постоянных спутников. Он чаще других бывал у нас в доме. Когда-то поддразнивал меня – девчонку, потом перестал. И однажды в Ириновке постучал ко мне в комнату.

– А я сбежал от них, – сказал он о тех, кто шумел в столовой.

Неожиданно для меня он заговорил о том, как ему грустно сознавать разницу в годах: он уже стар, ему тридцать пять, а я так молода. И – поцеловал меня.

У меня появилась собственная тайна. Про его приход я никому не сказала.

* * *

Друг отца Иосиф Антонович Курчевский в очередной раз переманивал папу переехать, теперь уже на Назиевские разработки. Назиевское строительство считалось обжитым. В посёлке на станции Жихарево были двухэтажные дома, стадион, теннисный корт и клуб. На стройке работало много молодёжи. Приехав туда, я сразу очутилась в компании выпускников ленинградских технических вузов. По субботам уже на станции меня поджидала весёлая компания, и даже папа смирился с тем, что я окружена молодыми людьми. Каждый из них стремился сочинить какую-нибудь поэму, сатирические стихи или рассказать историю, подлинную или вымышленную. Это вносило дух соревнования. Когда подошёл черёд Ч., он рассказал нам следующее.

Один советский специалист, будучи в командировке в Лондоне, проходил через площадь и увидел, как от стены собора отошла дама в чёрном и быстрым шагом направилась к нему. Бросив к его ногам записку, мгновенно исчезла. Поколебавшись, инженер поднял записку, попытался при свете фонаря её прочесть, но увидел, что она написана на незнакомом языке.

Утром, придя в советское посольство, он рассказал о случившемся и показал записку. Записку унесли и через несколько минут приказали: «Через час из порта в Советский Союз отходит пароход. Вы должны на нём отбыть отсюда». Он пытался протестовать. Его не слушали. Приказ есть приказ. А записку ему вернули.

Удручённый нелепо сложившимися обстоятельствами, советский гражданин стоял на палубе, когда начался сильный шторм. Команде приказали сбрасывать лишний груз в море. Он присоединился к матросам и усердно помогал при аврале. Когда же шторм утих и капитану доложили о самоотверженной помощи пассажира, тот велел пригласить его к себе в каюту. В разгар беседы, доверившись дружескому тону, наш специалист поведал капитану историю с запиской, не без основания полагая, что капитан знает не один язык и сможет ему перевести загадочную записку. Но, прочитав её, капитан изменился в лице, приказал запереть инженера в карцер и держать его там до тех пор, пока пароход не войдёт в советские воды. У обескураженного инженера оставался шанс показать записку жене по приезде домой. Его жена преподавала иностранные языки. После первых минут встречи он поведал о своих злоключениях, ожидая наконец разгадки. Но жена, глянув на записку, сказала, что он должен немедленно и навсегда покинуть их дом и больше в семью не возвращаться. Объяснений дать не пожелала. Отчаявшийся инженер ухватился за последнюю возможность: обратиться в бюро переводов. Уж тут-то ему обязаны перевести записку. Но когда инженер пришёл в бюро и полез в карман, записки там не оказалось.

Мы слушали упоённо, были заинтригованы до последней степени. С подобным концом никто не хотел мириться. Все требовали разгадки. Но как мы ни просили Ч. раскрыть, что же там было написано, он нам не уступил. На следующий день, встретив меня, рассказчик сказал, что если мне действительно интересно, что было в записке, то он может написать текст. Условие одно: способ перевести я должна найти сама. Записка была вручена. Я её развернула. Не по-немецки. Не по-французски. Не по-английски. Как же её перевести? Игра продолжалась. Было интересно.

В нашем классе Илья Грановский изучал эсперанто. Я без колебаний дала ему записку. Нахмурившись, Илья сказал, что это объяснение в любви. Способ объясниться, придуманный Ч., немало меня позабавил. Все эти воскресные впечатления были как бы внепрограммными, «внеочередными», идущими в обгон возрасту, равно как и моё признание маме, когда в газете появились первые фотографии новых маршалов: «Мамочка, я влюбилась!»

– В кого? – испуганно спросила она.

– В Тухачевского!

– Ну, дочь, ты далеко пойдёшь, – оценила мой выбор мама.

Газеты и радио тем временем оповещали о новых политических заговорах. Выяснялось, что недавние руководители страны устраивали крушения на железных дорогах, аварии в шахтах, отравляли продукты и т. д. Наши «вожди» оказывались «врагами». Сфера, в которой происходили столь непонятные и жуткие катаклизмы, была так далека и чужда, что вообще казалась не имеющей отношения к текущей жизни. Разум легче принимал информацию о землетрясениях, чем неполадки во власти собственной страны.

Одну из самых пугающих эмоций вызвало самоубийство Гамарника. Сама по себе эта фигура была так же далека, как Каменев, Зиновьев и другие. Поразил факт самоуничтожения как свидетельство человеческого отчаяния. Увиденное когда-то на газетном снимке лицо, обрамлённое чёрной бородой, казалось значительным, умным, заставляло думать о себе. Сама не зная почему, я была убеждена, что этот человек ни в чём не виноват, но, будучи невиновным, чего-то страшно боится.

Подвиги челюскинцев, перелёт через Северный полюс перекрывали муть этих странностей и неудобоваримых судов над членами правительства. Но однажды слово «враг» приблизилось и к нашей семье. В Москве арестовали фронтового друга родителей. Того самого Шлемовича, который работал в Кремле и всегда привозил вкусные гостинцы. Написала об этом его жена. Отец и мама собирались послать ему посылку. Я хоть и не вмешивалась в дела родителей, на этот раз пыталась их поторопить. Выяснилось, что адрес изменился, надо было ждать.

Я видела, как отец подавлен арестом друга. Тогда люди ещё не признавались, что по ночам не могут заснуть, прислушиваются к скрежету тормозов, к шороху автомобильных шин, и если машина останавливается возле дома, то цепенеют от страха. Мысль о том, что в разладе «с партией и народом» могут оказаться и мои родители, мне, понятно, в голову не приходила и не могла прийти.

По Ленинграду в те годы расхаживали мужчины в габардиновых пальто, часто с собаками на поводке. Они представляли собой особый тип людей. У всех у них было что-то общее. Явственнее всего это общее проявлялось в вальяжной хозяйской походке, когда человек уверен в себе, от каждого собственного шага получает наслаждение, и прятать это нет надобности.

У моих телефонных разговоров с подругами и друзьями были обжитые темы: о заданных уроках, о кино, о молодых людях и т. д. Но вот среди привычных звонков раздался необычный. Бабушка позвала к телефону. Спросили:

– Это Тамара Владиславовна? – Так меня ещё никто не называл.

– Да.

– Здравствуйте. С вами говорит друг ваших родителей.

– Здравствуйте. А кто вы?

– Вы меня не знаете.

– Нет, я всех знаю.

– А меня не знаете. Как они поживают?

– Спасибо, хорошо.

– Значит, вы живёте на этой же квартире, никуда не переехали?

– А вы у нас бывали?

– Неоднократно. Кровать в большой комнате стоит справа, буфет у стены тоже справа. Трюмо у окна в левом углу. Так?

– Так. Но если вы у нас бывали, тогда я вас непременно знаю. Как вас зовут?

– Михаил Михайлович.

– А как ваша фамилия?

– Это я вам скажу, когда мы увидимся.

– Вы хотите к нам прийти? Но мама с папой сейчас живут в Жихареве.

– Знаю. Я хочу, чтобы вы сейчас подошли к углу Первой линии и набережной. Я вас буду там ждать.

– Зачем?

– Мне надо кое-что передать для папы, вы ведь поедете к ним на выходной день?

– Поеду. Но вы лучше принесите к нам домой.

– Я вас прошу прийти туда, куда сказал. Жду вас. Приходите минут через пятнадцать.

Звонивший повесил трубку. Ни про какого Михаила Михайловича я никогда не слыхивала. От разговора остался чрезвычайно тягостный осадок. Но уклониться от встречи я посчитала себя не вправе. Что-то хотят передать папе – значит нужно пойти. У меня в тот момент сидела подруга, и я попросила её сходить вместе со мной.

На углу набережной и Первой линии было дежурное место свиданий, и там стояло несколько человек ожидающих. На мой вопрос: «А как я вас узнаю?» – мне было сказано: «Я к вам подойду сам». Мы ждали. К нам никто не подходил, и я уже решила уйти. Но едва мы сделали несколько шагов, как меня окликнули: «Тамара Владиславовна, можно вас на минуту?» Меня остановил холёный мужчина лет сорока в дорогом драповом коричневом пальто, сильно надушенный. Запах его духов меня долго потом преследовал. Михаил Михайлович начал с выговора:

– Зачем вы пришли с подругой?

– А разве нельзя?

– Конечно. Вы должны были прийти одна.

– Что вы хотели передать папе?

– Раз так получилось, то уж лучше в следующий раз передам.

С тем я и ушла. Человек этот, несмотря на свою респектабельность, показался мне неприятным. В субботу я поехала в Жихарево и про звонок и про свидание рассказала не отцу, а маме. Мама добросовестно пыталась вспомнить Михаила Михайловича среди бывших знакомых, но безуспешно. Что же он хотел передать папе? На этот вопрос мы с мамой ответить не могли. Главного инженера стройки звали Яков Ильич. Очень сдержанный человек. Он учил меня играть в теннис. Корт был недалеко, и, когда я приезжала к родителям, он кричал под окном: «Том, нас ожидает корт».

Вечером в клубе был концерт ленинградской бригады, и мы пошли все вместе. Сели в первый ряд: мама, Яков Ильич, я, ещё несколько человек. Последним в программе был фокусник. Он манипулировал платками, кувшином с водой, ещё чем-то и, подойдя к краю сцены, обратившись ко мне, предложил подняться и подтвердить, что в кувшине действительно нет воды. Я хотела было отказаться. С присущим ему добродушием Яков Ильич уговорил:

– Да поднимитесь, загляните, что там.

По окончании фокуса объявили антракт. Навстречу поднимавшимся с места зрителям двигались трое незнакомых. Они вплотную подошли к Якову Ильичу: «Следуйте за нами!» И, взяв его в кольцо, повели к выходу. Яков Ильич не проронил ни звука. Даже не обернулся. Так и ушёл между этими людьми. Просто ушёл. Арест был произведён у всех на глазах, в людном клубе. Действительность превратилась в какую-то нереальность. Всё как-то сместилось, сплющилось. Я не могла поверить, что присутствовала при аресте хорошо знакомого человека.

Более чем через год, когда многое изменилось в судьбе и нашей семьи, я встретила Якова Ильича на улице. Едва узнав, забежала вперёд: да, это был он. Яков Ильич оказался «счастливчиком». После следствия его выпустили на волю. Он был скуп на слова, почти ничего не рассказал, но, загнув обшлаг пальто и пиджака, показал «браслет», выжженный вокруг кисти руки. И пояснил: следователь тушил об него папиросы.

И снова не верилось в то, что вижу это своими глазами. А человек, представившийся другом родителей, снова позвонил через месяц. И опять не пожелал назвать свою фамилию. Я проявила настойчивость. Тогда он ответил: Серебряков.

– Как дома? – осведомился он.

– Спасибо, хорошо. Я спрашивала маму, она вас не помнит.

– Ну, об этом после. Сейчас есть дело поважнее. Вы собираетесь ехать в Жихарево на воскресенье?

– Да.

– Так вот. Вам на этот раз не следует туда ехать.

– Как? Почему?

– Ничего особенного. Беспокоиться не надо, но ехать тоже не надо.

– Объясните, почему? Что-нибудь случилось?

– Ничего не случилось. Но я прошу вас не ехать. Всё!

Я уже боялась этого человека. Боялась его имени, его недомолвок, пугающего смысла его усечённых фраз. Как всегда, в субботу я собралась ехать к родным. В поезд садилась с чувством неуверенности. По приезде во всё посвятила маму. Ей было виднее, в какую минуту сказать об этом отцу. Весь день я просидела дома. На звонки просила маму отвечать, что меня нет. Папа уже давно, разговаривая с кем-нибудь из посторонних, не без гордости представлял меня: «Это моя старшая дочь». Мне стала видеться в этом доля доверия.

К вечеру того дня папа уходил на товарную станцию встречать состав с вербованными, которых набирали в Центральной России. Я попросила его взять меня с собой. Было неодолимое желание по-взрослому, серьёзно поговорить с отцом о Серебрякове. Готовилась к разговору как «старшая дочь». Папа в сапогах, в брезентовом плаще шагал впереди. Я едва поспевала за ним. На станции выгружались приехавшие на заработки люди. Папа приветствовал их речью. Духовой оркестр хрипло, в захлёбе от полившего дождя, проиграл марш. Мы возвращались к дому, когда уже стемнело. За пеленой дождя перемигивались огни стройки.

– Папочка, – начала я, – знаешь, несколько раз звонил какой-то человек, отрекомендовавшийся твоим другом. Я не знаю, что ему надо, но он просил меня сегодня не ехать сюда.

Папа отмахнулся:

– Это тебя твои кавалеры разыгрывают.

– Что ты! Я видела этого человека. Он пожилой, он…

– Ерунда!

Отец не поверил мне, не встревожился, не захотел продолжать разговор. Диалог опять не состоялся. В воскресенье часов в десять вечера я уезжала в Ленинград. Поскольку мой приезд уже перестал быть тайной, на вокзал, как обычно, меня провожали друзья. Мама тоже пошла. Со ступеней вагона я обернулась, чтобы ещё раз со всеми попрощаться. И в тот же момент увидела, как от станционного помещения к поезду идёт Серебряков с собакой. Мама почувствовала, как я испугалась, и мгновенно обернулась именно на него. Он сел в один из первых вагонов. Поезд тронулся. Только этот взметнувшийся мамин взгляд и был каким-то утешением. Мне было страшно сидеть в полупустом вагоне пригородного поезда, зная, что рядом едет непонятный, что-то знающий про нас человек. Может, и не враг, но и не друг. Я неотрывно смотрела в вагонную дверь, ожидая, что он войдёт сюда вместе с собакой. Он появился на перроне в Ленинграде.

– Ну что ж, будем знать, что вам доверять нельзя, что вы человек несерьёзный. – И прошёл мимо.

Я ничего не ответила, да и не сообразила бы, что сказать. Фраза эта обижала, мешала, замутняла существование.

Через несколько дней арестовали директора строительства Иосифа Антоновича Курчевского. Папа был настолько потрясён арестом друга, что не мог ни с кем разговаривать. Не откладывая в долгий ящик, папу тут же исключили из партии за то, что он давал рекомендацию «врагу народа» Курчевскому. С поста заместителя директора отец был смещён и назначен начальником транспортного отдела. Мама рассказывала, что отец трое суток не ложился спать, повторяя только одну фразу: «Какое эти трое имели право исключать меня из партии?» Исключало его не общее собрание, а тройка из бюро. Мама плакала: «Владек! Тебя тоже арестуют!» Папа яростно кричал: «За что? За что меня арестуют? Не городи глупости! Не смей произносить это вслух!»

В пятницу, 22 ноября 1937 года, мама приехала в Ленинград, чтобы взять кое-какие вещи. В субботу после школы мы вместе должны были их увезти. Мама переночевала дома. Вернувшись из школы, я её не застала.

– Где мама? – спросила я бабушку.

– Садись пообедай, – заплакала она.

– Где мама?

– Сядь поешь, – повторила бабушка.

В комнату вошёл сосед, которому родители сдавали комнату.

– Тамара, вы взрослая девочка, – сказал Давид Абрамович, – надо быть мужественной. Сегодня ночью арестовали вашего отца.

Ещё плохо понимая, что с нами случилось, я только слышала, как, заглушая всё остальное, гремели слова: «Вашего папу аресто-ва-ли!» Телефонистка из Жихарева рассказала маме, как ночью пришли за папой, как делали обыск, как папа, по словам понятых, в несколько минут стал весь белый – поседел на глазах. Когда его уводили, сестрёнки бежали за ним до станции. Их отгоняли, но они всё бежали за ним и плакали. Телефонистка подобрала их и до утра продержала у себя.

После её звонка мама кинулась на вокзал к первому попавшемуся поезду. Схватив оставленные вещи, я заторопилась следом. В трамвае люди разговаривали между собой, словно ничего не произошло. Всё вдруг отодвинулось, стало посторонним, чужим. В поезде, забравшись на вторую полку, чтобы ни с кем не общаться, я смотрела в окно. Уже выпал снег. Папа возник где-то в глубине сознания. В сердце. И там его вели двое с винтовками. Папа оступался, проваливался в снег… двое подталкивали его. Я не могла одолеть, переварить эту картину: папа молча шёл и шёл под конвоем по ходу поезда… Я, оказывается, сильно любила своего сурового, безупречно честного отца. Едва не проехав станцию, забыв в вагоне все вещи, всё-таки успела выскочить из поезда.

Дома после обыска всё было разбросано. Из угла комнаты без слёз смотрели перепуганные сестрёнки. Ни к чему не притронувшись, лежала в постели мама. Попросила протопить комнату и что-то сварить поесть. Я хотела пойти к позвонившей в Ленинград телефонистке, но мама остановила:

– Не надо. Она просила не приходить. Для того чтобы позвонить нам, она ездила на другую станцию.

И теперь, уже без всяких вопросов, я всё стала понимать сама. Папы не было. Мира, в котором мы до сих пор существовали, не стало.

Было 23 ноября 1937 года.

Мы сразу оказались в полной изоляции. Как в ночь резни гугенотов, ворота нашего дома оказались помеченными знаком уничтожения. И ничто уже отныне не могло этого отменить. Не просто было сообразить, что надо делать сперва, что потом. Мама всё время плакала. Решений никаких принимать не могла. Я поняла и это.

На следующий день я неуверенно сказала: «Надо переезжать в Ленинград». – «Да», – послушно ответила она. Стало ясно, что я имею право голоса. И теперь, очевидно, решающего. Но я не была к этому готова. Следовало через что-то перепрыгнуть, нащупать под ногами какую-то прочность.

Начали собирать вещи. Их надо было переправить на вокзал. Мама позвонила в правление Назиевстроя. Жене арестованного начальника транспортного отдела в транспорте отказали. Вдвоём мы начали перетаскивать вещи на себе. В такие минуты рождается острое внутреннее зрение, душевная зоркость. Я ещё верила, что, увидев, как мы с мамой тащим на себе наш скарб, мои поклонники, столь изобретательно объяснявшиеся мне в любви, ринутся на помощь. Нет. Посёлок будто вымели. Из окон домов глядели знакомые, но на улицу не выходили.

И всё-таки, когда мы волокли на себе швейную машину, один человек не выдержал, вышел навстречу. Это был тот самый Михаил Иванович Казаков, который в Ириновке в один из лунных вечеров постучал ко мне в комнату и с которым меня связал первый в жизни тайный поцелуй. Когда он, твёрдо ступая по земле, шёл к нам навстречу, что-то из стремительно исчезавшего мира задержалось. Михаил Иванович дорого заплатил за этот порыв души. Через пару дней он был исключён из партии «за связь с семьёй врага народа».

Мы вернулись домой, в Ленинград. Надо было искать по тюрьмам папу. А как это делается? Куда и к кому обращаться?

Глава вторая

Со дня папиного ареста я стала именоваться «дочерью врага народа». Это была, так сказать, моя первая политическая кличка, полученная от Времени. В школе меня перестали вызывать на уроках. Под каким-то предлогом пересадили на последнюю парту. Но потрясение от происшедшего в семье было так велико, что частности принимались послушно, почти как должное. Папин арест обязывал ко многим незамедлительным решениям, в том числе к устройству на работу. Занятия были заброшены. Я выискивала объявления на доске: «Требуются…» Мозаичный цех, выплачивающий ученикам стипендию, показался наиболее приемлемым, и я с тоскливым чувством отправилась в школу забирать документы.

Выслушав меня, завуч Нина Васильевна Запольская плотно прикрыла дверь учительской, негромко, но решительно сказала: «Что бы там ни было, Тамара, надо закончить десятилетку. Осталось всего полгода. Я тебя не отпущу! Для приработка найду тебе учеников». Твёрдая позиция завуча школы по отношению к судьбе одной из учениц была, казалось бы, естественной, но не в трясине опешенности и растерянности конца 1937 года, когда в одночасье нормальное превращалось в свою противоположность. Вмешательство завуча Нины Васильевны, как и помощь Михаила Ивановича Казакова при нашем переезде в Ленинград, казались мигающими огоньками чего-то ещё существующего, но уже подпольно. А я со всей страстью цеплялась за устойчивость прежних представлений о жизни.

Нина Васильевна нашла мне учеников. Главное как будто уладилось. Фокус, однако, заключался в том, что главным стало разом всё: поиски тюрьмы, где находился отец, мамино здоровье, присмотр за сёстрами, попытки совместить учёбу с работой. Жизнь начиналась всерьёз. Буквально через пару недель после папиного ареста меня вызвали на бюро комсомольского комитета. Длинный стол был покрыт кумачом. На стене – портреты Сталина и Ежова. Солнце косой трубой высвечивало неприкаянность пылинок.

Новый комсорг и члены бюро приступили к разговору. Было сказано, что я всегда была примерной комсомолкой, поэтому мне и хотят помочь. В данный, решающий момент всё зависит от меня самой. Для того чтобы всем было ясно, что при создавшемся положении вещей я продолжаю мыслить как настоящий член ВЛКСМ и гражданин своей страны, я должна публично отречься от своего отца – «врага народа». Долг каждого честного человека – поступить именно так. Другого выхода нет. Как я отношусь к сказанному, что думаю, спросили меня в заключение. К тому, чтобы отречься от отца? Раздумывать тут было нечего.

– Мой отец ни в чём не виноват! Он не враг народа! – отрезала я.

– Откуда ты это можешь знать? Кто тебе дал право ручаться за отца? – жёстко наступали на меня.

– Право? Никто не давал. Я знаю своего отца. Он невиновен!

– Что ж, докажи.

Что значит «докажи»? Была вера, не допускающая мысли о виновности отца. Я могла рассказать о его перегруженности, бескорыстной самоотдаче, о том, как важно ему было, чтобы дети росли правдивыми и честными. А «доказать»?.. Впрочем, разговор об «отречении» представлялся мне средством, используемым для устрашения, для проверки моей готовности защитить отца. Не может же быть в самом деле серьёзным предложение отречься! Через несколько дней я прочла объявление: состоится комсомольское собрание. Один из вопросов повестки дня – обо мне.

На собрании я слушала, но опять не верила, что всё это относится ко мне. Председатель очерствевшим голосом докладывал о какой-то Петкевич как о «дочери врага народа», для которой органы НКВД не являются, видите ли, авторитетом. Она не верит, что её отец арестован за дело, и не желает отказаться от него, что и ставит её в данной ситуации вне комсомола.

– Кто за исключение Петкевич из рядов ВЛКСМ?

Поднялся лес рук. «За» не проголосовали лишь двое: отличник из нашего класса Илья Грановский и мальчик из параллельного класса. Решение формулировалось так – исключить из комсомола: 1) за потерю политической бдительности (за то, что прозевала в собственной семье «врага народа» – отца); 2) за клевету на органы НКВД (поскольку неверие в виновность отца означает неверие в справедливые действия наркомата внутренних дел). Третий пункт почему-то не запомнила вообще.

Казалось, кто-то непременно и немедленно должен всё это аннулировать. Уж во всяком случае в последней инстанции – райкоме комсомола – возмутятся недопустимо глупым решением комсомольского собрания. С этим я туда и шла, когда вызвали.

– Положи на стол комсомольский билет. Решение правильное. Ты больше не комсомолка! – хладнокровно подытожили там.

«Положи комсомольский билет. Ты больше не комсомолка!» Вынув из сумочки комсомольский билет, я подошла к столу секретаря райкома и положила его. Меня ещё долго преследовала картина «леса рук» и райкомовского вышвыривания. На нервной почве (как сказали врачи) у меня отнялись ноги. В доме запахло лекарствами, отварами трав. В дверь никто не звонил. Мы оказались отрезанными от мира, от половодья бывшей привычной жизни. Но вошедшая в дом нужда, как беспощадный лекарь, в упор требовала разобраться с собой.

* * *

Сразу же по приезде в Ленинград мы стали разыскивать папу. Кто-то посоветовал нам поехать на пересыльный пункт. На меня глянули беспомощные мамины глаза, и я поняла, что ехать придётся мне. На пересыльном пункте папа в списках – не значился. В «Крестах» папиной фамилии – не нашли. Встреченные там женщины объяснили, что первым делом следует обратиться в справочное бюро Большого дома на Литейном. Дом действительно был большой, особенно по тем временам. Построен он был уверенно, фундаментально, «перспективно». Серое современное здание олицетворяло незыблемость и прочность власти.

Пересыльный пункт, «Кресты», Большой дом по-новому открывали не только город, в котором я знала памятники и дворцы, трамвайные и автобусные маршруты, но и совсем другую жизнь. Названия тюрем, решётки на окнах, растерянные лица людей, с которыми пришлось стоять в очередях, стали зримой границей, за которой попросту виделся конец света. Но там находился отец. Ему надо было помочь во что бы то ни стало.

До того как войти в справочное бюро Большого дома, я считала, что мы относимся к тем особым, но всё-таки немногим, на кого накатила беда. Похожий на вокзал, огромный, с колоннами зал справочного бюро оглушил. Он был до отказа забит людьми. Нельзя было понять, толпа это или нескончаемо длинная очередь. Если очередь, то где искать конец? Стоял гул, а многие люди, возле которых я оказывалась, молчали, исступлённо глядя в одну точку. Степень общей наэлектризованности была так велика, что и меня заразила мгновенно. Прежде чем понять неизмеримость несчастья, я его увидела глазами, почувствовала кожей. Свежая, всепотрясающая мощь боли, исторгавшаяся невиданной массой людей, непостижимым образом не рушила стен этого здания.

Ошеломлённая, не зная куда ткнуться, я всё же отыскала конец очереди. Совершенно незнакомые люди вполголоса доверительно делились друг с другом тем, как всё случилось: позвонили, вошли, сказали… Начали всё переворачивать, ворошить бельё, книги, письма… закончили обыск… увели… Рядом женщина подробно рассказывала, как муж, столько ночей прислушивавшийся к каждому ночному звуку, стал вдруг необыкновенно спокоен, только её всё просил не терять мужества, странно улыбался и подбадривал.

– А мой муж, – говорила другая, – повторял только одно: «Верь мне! Слышишь? Ты должна верить в то, что я ни в чём не виноват! Ты и детям должна внушить, что их отец невиновен. Это очень важно. Больше я тебя ни о чём не прошу!»

– А мой муж кричал: «Не имеете права! Это недоразумение! Не смеете невинного человека забирать!» – добавляла следующая.

И вдруг кто-то из стоявших рядом тихим отстранённым голосом спросил:

– Как думаете, их там пытают? Говорят, страшно бьют, одному рёбра сломали.

Именно с этой секунды я знаю: не каждый вопрос, не всякое слово сознание успевает перехватить у других чувств. Всё внутри похолодело от страшного вопроса. Какие-то люди могут папе ломать рёбра? Один живой человек другому? За что? Как это? Я не умела о таком думать. Но понятие «арест» изнутри стало обрастать ещё большим ужасом.

Последними в очереди были немолодая дама со взрослым сыном.

– Кто у вас? – спросил юноша.

– Отец. А у вас?

– Тоже отец.

Последовали вопросы: когда арестовали? Сколько человек в семье?

– Как ваше имя? – спросили новые знакомые.

Я назвалась, они тоже:

– Я – Эрик. А мама – Барбара Ионовна.

Над одной из дверей этого адского зала звенел звонок с интервалом примерно в минуту-две, что означало: следующий, заходи. В справочном пропускнике не задерживали. Вопрос, ответ, окошечко захлопывалось. Оттуда выходили уже не в зал, а прямо на улицу. В тот первый день очередь до нас не дошла. Договорились, что на следующее утро мать и сын скажут, что я стою перед ними.

– Фамилия? – спросил назавтра лысый человек в окошечке справочного.

– Петкевич, Владислав Иосифович.

– В тюрьме на Шпалерной.

И деревянная задвижка поставила точку.

Памятуя о случае 1926 года, когда в папе «опознали» царского офицера и посадили в тюрьму на Шпалерную, мама так и говорила: «Я знаю, знаю, он на Шпалерной».

В очереди Большого дома я узнала, что ежемесячно в тюрьму можно передать тридцать рублей, что день передачи определяет начальная буква фамилии арестованного. Оказалось, фамилия отца Эрика тоже начиналась на «П». На Шпалерной нам дообъяснили:

– Буква «П»? Второе число каждого месяца.

Комиссионные магазины Ленинграда в 1937–1938 годах походили на свалки дорогих старинных вещей: ковров, картин, изысканных люстр, серебра, хрусталя, мехов и одежды. На Невском проспекте, у Главного штаба, в сером, ложноготического стиля здании под «комиссионку» был отведён отсек первого этажа. Отстояв немалую очередь, мы с мамой сдали сохранившиеся у нас тарелки с вензелями и хрустальные бокалы. Часть вещей отнесли в скупку, где деньги выдавали сразу на руки. Так мы насобирали папе на передачу и себе на жизнь.

Второго декабря, в день передачи, поднялись в пять утра. Зажгли электрический свет. Проснувшиеся сестрёнки испуганными глазами наблюдали, как мама плачет, навьючивая на меня тёплый платок и заставляя надеть валенки. В то тёмное жгуче-морозное утро я села в первый вышедший из парка трамвай насильственно повзрослевшей.

На Шпалерной увидела шмыгавших в парадную, наискосок от тюрьмы, таких же, как я, людей. На лестничной площадке третьего этажа шла запись. Подходившие, стремясь протиснуться к записывающему, волей-неволей создавали шум и толчею. Заспанные жильцы дома открывали двери своих квартир и, возмущённо ругаясь, гнали непрошеных гостей на улицу. Услышав угрозы позвать дворника и милицию, люди шли искать другую парадную, откуда их таким же образом выставляли. От ворот тюрьмы прогоняли также, поскольку туда то и дело подкатывал «чёрный ворон». Шпалерная пасть открывалась и заглатывала тех, кого привозили в «воронке».

Мы дрогли на морозе. Наконец в восемь часов открыли двери тюрьмы. Очередь смолкла, вытянулась в цепочку. Я не сумела понять, отчего, войдя в помещение тюрьмы, вдруг лишилась сознания. То ли от самого явления тюрьмы, то ли от ещё не осознанного более глубокого предчувствия.

Когда моя очередь подошла, я передала в окошечко тридцать рублей на папино имя, плохо представляя внутри тюремных коридоров ларёк, где папа мог бы что-то себе купить.

С моими знакомыми по справочному бюро мы договорились теперь встретиться в прокуратуре, чтобы добиться приёма у Позерна. Но буквально через несколько дней в газете появилась статья, клеймившая главного прокурора как «врага народа». Советовали идти к Заковскому, затем к Гоглидзе, но они тоже оказывались «врагами». Перемалывание имён продолжалось. В приёме как таковом всем отказывали, предлагая изложить просьбы в письменном виде. И вряд ли кто-нибудь знал, куда девались заявления с мольбой «ввиду невиновности… прошу освободить моего отца… мать… мужа…».

Однажды, когда в приёмной прокуратуры все сосредоточенно писали, неожиданно поднялся мужчина и стал громко и жарко говорить о том, что на наших глазах совершаются преступления в отношении старых большевиков и вообще настоящих людей, что, если мы будем сидеть и ждать у моря погоды, истребят нас всех… Один человек говорил, остальные жадно, с испугом ему внимали. Никто его не прерывал, никто не арестовывал. Фактически это была страстная политическая речь. И удивительное дело, она казалась необыкновенно смелой, волнующей и… преувеличенной. Ведь существующей властью считался отстрадавший своё историческое время класс рабочих и крестьян. Не могла же эта рабоче-крестьянская власть наносить вред своему народу?

* * *

В разного рода приёмных, которые мы посещали вместе с моими новыми знакомыми, Эрик рассказал, что учится в медицинском институте, на третьем курсе. Мечтает стать хирургом. При одной из встреч в прокуратуре вдруг спросил:

– Что же с нами будет?

– Что вы имеете в виду? – насторожилась я.

– Как что? Ведь семьи арестованных высылают.

– Почему высылают? Куда?

– Потому что мы родственники «врагов народа». Куда? Во всяком случае не близко.

Я услышала об этом впервые. Значит?.. Нет! Я и это сочла преувеличением. Не может быть такого! Это страшно! Маме я решила вовсе не говорить о ссылке.

* * *

Хотя я и продолжала ходить в школу, жизнь фактически переместилась в «казённые дома». Валечка и Реночка учились. Мама болела, постоянно плакала, и я её никуда не пускала.

В один из вечеров к нам пришёл папин фронтовой друг Красовский. Он долго не видел отца и выбрался его проведать. Дома было мрачно, голодно и тускло. Услышав от мамы, что отца арестовали, Красовский буквально взвыл, рухнул на колени перед папиным портретом, висевшим на стене, и громко, жутко запричитал:

– Комиссар! Батька ты наш! Что ж они натворили? Тебя – и арестовать? Да если тебя… так на чём тогда свет держится? Что они там с тобой делают?

Я до этого и представить себе не могла, что мужчина может так плакать. Та папина прежняя, неизвестная мне жизнь, которой я не интересовалась, обозначилась вдруг как главная, как точка отсчёта его Судьбы. Слова Красовского: «Что они там с тобой делают?» – мигом связались с тем, что я слышала в Большом доме о пытках. Я вдруг поверила в существование потёмок мира, подземелий, где человеку причиняют невообразимую боль, которую он не в силах вынести.

Красовский сходил за вином. Они допоздна сидели с мамой, говорили о папе, вспоминая военную молодость. И мне казалось, уже никогда не будет ничего, кроме мрака, страха и натуги.

После Нового года, 2 января, я снова передала на Шпалерной для папы тридцать рублей. А когда мы с семьёй П. встретились там ещё через месяц, удивились поредевшей очереди.

– Моего отправили в этап, – повторяли многие, один за другим отходя от тюремного окошечка на Шпалерной.

Словарь пополнялся. Незнакомые словосочетания – «судила тройка», «отправили в этап» – были исполнены непонятного и пугающего смысла. В открытое окошечко и мне ответили: «Петкевич? Отправлен этапом». То же сказали Эрику. Этап? Дальняя дорога? Куда? И на сколько? Возникли измученные папины глаза. Его выводили через эти ворота? Ночью? Гнали в машину, потом в вагон? И в какую нереальную даль увезли теперь из Ленинграда?

Провожая меня до трамвая, Эрик сказал, что написал мне письмо, но просит прочесть его дома. «Нехорошо, что в такое время, в пору такой трагедии я говорю Вам это, – было написано там. – Но мы не знаем, что с нами будет завтра. Может, и вас, и нас сошлют. Вас в одну сторону, а нас – в другую. Я не могу без Вас жить. Я Вас люблю».

Издалека пришлось бежать моему сознанию к смыслу написанного. Я ничего подобного не чувствовала. И в помине не было похожего, ответного. Письмо как-то всё осложняло. Я не поверила тому, что прочла. Отвечать не стала. Эрик позвонил по телефону. Сказал, что понимает, как меня смутило признание, и просил считать, что письма не было: «Мы должны остаться друзьями».

Снова надо было идти в справочное Большого дома. Только там могли сказать, на сколько отца осудила «тройка» и куда его отправили. Уже обвыкшаяся, притёршаяся к обстановке справочного зала, я стала замечать здесь каждого в отдельности. Никогда больше не встречала вместе такой бездны прекрасных женщин. Вольготно было бы здесь художнику в выборе красивых осанок и лиц, но веками накопленная прелесть, достоинство были помечены страданием и мукой. Такие женщины не бились в истерике. Они даже туда приходили строго и элегантно одетыми и причёсанными. Их потрясённые умы владели искусством оценивать ход вещей пронзительно ясно и точно. Одна пленительно красивая, поразившая моё воображение женщина обратилась ко мне:

– Кто у вас, дитя моё?

– Папа.

– Отец? А у меня муж.

Она так песенно произнесла слово «му-уж», что, казалось, разом открыла, как прекрасна бывает любовь и её тайна. Расспрашивала меня о семье. Рассказывала о себе. И я не заметила, как и почему так легко стала с ней откровенна. Я говорила ей то, чем ни с кем до сих пор не делилась, сказала даже, что не прощу тех, кто отвернулся от нас с мамой в день отъезда из Жихарева, как и тех, кто голосовал за моё исключение из комсомола. Она слушала меня и, не выразив ни согласия, ни одобрения, мягко и печально резюмировала:

– Запомните, дитя моё, вот что: никогда не надо торопиться делать выводы.

Может, не словами был оттиснут смысл этого совета, а интонацией мудрости, но он остался со мной навсегда. И не однажды пригодился мне в жизни. Красота её задумчивого лица, продолговатые серо-голубые глаза, волосы, собранные в пучок, изысканность речи и эти слова живут во мне как память об исчезнувшей человеческой культуре. Там в беседах завещали и дарили столь нестандартные советы, что многие из них осмысливались значительно позже и служили вечно…

– Меня, конечно, сошлют, но вы такая юная. Дай Бог, чтоб вас оставили! – сказала эта дама на прощанье.

– Моя знакомая, – донеслось откуда-то сбоку, – красивая очень женщина, глаз не отвести, и смелая необыкновенно, дошла, представьте себе, до прокурора. Диван у него стоит в кабинете для просительниц… Ну и заверил, что мужа освободит. Обещанного, конечно, не выполнил. А теперь сам загремел.

Иные застигнутые врасплох чувствами люди, избывая здесь горе, всё ещё сохраняли осколки наивной веры в «гарантии». Многие пытались отыскать логику, назвать свой случай ошибкой. Но кто-нибудь горьким скептическим замечанием обязательно обрывал эти попытки:

– Господи, да неужели вы не понимаете, что всё это обдуманно, что делается это специально, чтобы уничтожить интеллигентных людей?

Мне, семнадцатилетней, невозможно было поверить ни в правдивость рассказов о прокуроре, о прорвавшейся к нему на приём женщине и диване, ни в прозорливость догадок об умышленности репрессий.

Очередь моя подошла. Как всегда перед справочным окошком, перехватило горло, и я не сразу смогла выговорить папину фамилию.

– Десять лет. Магадан. Без права переписки, – ответили мне.

Так порешила «тройка».

Всю дорогу меня не покидала мысль, что маму известие о десяти годах и Магадане сразит. Я решила не выкладывать всё сразу, но, увидев мамины глаза, смотревшие прямо в душу, ответила как есть. С того момента между нами установился взрослый язык правды во всём.

* * *

Позже кто-то надоумил сходить ещё раз в справочное Большого дома. Когда этап прибывает на место, говорили, там дают более точный адрес. Тот последний визит в Большой дом был отмечен одним острым, пронзительным впечатлением. Это случилось вдруг: ровный, приглушённый шум голосов сник. Откуда-то изнутри зала накатила тишина. Всё смолкло внезапно и тревожно. Как и многие, я не сразу поняла, где и что произошло. Появившись из боковых дверей, пробиваясь, прорезая толпу, гуськом шли с котомками в руках мужчины с обритыми головами. Их было человек двенадцать-пятнадцать. Кто они? Куда шли? Но инстинкт плотной толпы мгновенно организовал им коридор. Первый из идущих внезапно остановился и захлёбывающимся голосом выкрикнул женскому скопищу:

– Матери! Жёны! Дочери! Слушайте нас! Хлопочите! Вы здесь не напрасно! Пишите всюду! Видите, мы первые из тех, кого выпустили благодаря вашим хлопотам! Женщины, родные, добивайтесь правды! Боритесь!

Боже, что тут началось! Освобождают!!! Всё взорвалось. Справочное бюро НКВД превратилось в шумное, воспалённое поле. Всхлипы рыданий, возгласы и лавина вопросов:

– Откуда вы? С этапа? Из тюрьмы? Сколько отсидели? Кормят как? Скольких выпустили?

И облегчение: ну конечно же, этого и надо было ждать! А вы говорили! Дурной сон прошёл! Недоразумению конец! Выпускают! Администрация Большого дома уже наводила порядок, мужчин подгоняли, а женщины ещё наперебой цеплялись за них вопросами. Царило ликование. Возрождённая вера взвинтила нервы, опьянила. Верить хотелось зримому, услышанному, а не тому, что было уже Судьбой и не поддавалось пониманию. Не все предались ажиотажу. Нет. Многие тут же поостыли. И даже я, несмотря на начавшийся пляс воображения, ощутила в себе раздвоенность. Домой я тем не менее мчалась с вестью: «Видела, выпускают!»

Мы пили чай, строили планы: папа вернётся, его надо будет подлечить; ни о каких отъездах из Ленинграда теперь и речи быть не может; какая досада, что его успели отправить на этап, на возвращение уйдёт больше времени, ведь дорога дальняя… Но папа не вернулся.

Маленький отряд, пересёкший зал справочного бюро Большого дома, мог быть случайной партией выпущенных на свободу заключённых. Мог быть инсценировкой, провокацией, как считали некоторые. Всё виденное позже давало основание считать, что попытки мужественных и честных людей в аппарате рвануть руль в другую сторону действительно имели место. Место, но не успех. За отчаянный замысел прекратить сумасшедший потоп, сдержать лавину арестов им самим пришлось позднее разделить судьбу репрессированных. Ушедшие эшелоны с арестованными продолжали отстукивать вёрсты к восточному краю Союза, к океану, к бухте Нагаево, к смерти. Дармовая рабочая сила заключённых уже приносила стране доход. Дело было задумано прибыльное.

Магадан – папин адрес. И всё. Что такое «без права переписки» – поняли буквально. Я думала об отце постоянно. Так получилось, что, битая им, так и не узнавшая, что такое отцовская нежность, я оказалась связанной именно с ним особенно прочно и навсегда.

В наследство достались неразрешимые вопросы: почему с моим отцом, со множеством таких, как он, жизнь обошлась именно так? Он руководствовался светлой идеей строительства нового, справедливого общества, стремился быть полезным ему. Это в его жизни было главным. Но при этом он на свой страх и риск успевал остановиться и сделать так, как подсказывала ему совесть. Тепла в семье было мало. Душевность почиталась излишеством. Самым страшным злом в семье была объявлена ложь. Органическое её неприятие. Ни в чём. Ни одной копейки, помимо жёсткой зарплаты. При этом в доме никогда не велись мелочные разговоры. Никакого мусора в общении, в словах. Отец, красивый в молодости, вернулся из Сибири после коллективизации худым и измождённым. Опростился и огрубел на строительствах. И совсем больным стал ко времени ареста. О чём он думал, что чувствовал при аресте? Потом, когда пришлось повторить его путь, я уже не разумом, а клетками ощущала, как он переносил свою долю.

* * *

Отец Эрика тоже получил десять лет. Место назначения – тот же Магадан, тоже «без права переписки». Не успели мы с мамой освоить «выданные» нам новости, как раздался телефонный звонок Эрика:

– Мы получили повестку. Нас выселяют из Ленинграда. В трое суток должны освободить квартиру.

Первая мысль: «Значит, и нас…» Высылка – мгла, почти что смерть. Мама рвалась к телефону поговорить с Барбарой Ионовной. Представив, что сейчас происходит в их доме, я отговорила её. Эрик просил приехать к ним утром. В их темноватой квартире, обставленной добротной мебелью, был беспорядок. Вещи складывались, связывались, готовились на продажу. Сдержанная и суховатая Барбара Ионовна собственными руками разоряла десятилетиями создававшийся дом и – не плакала. Мы с Эриком стаскивали вещи в скупку: перегруженные «комиссионки» не вмещали того, что несли семьи, отправлявшиеся в ссылку.

На освобождавшиеся квартиры охотники находились тут же. Чаще всего это были следователи и работники НКВД. Нередко хорошая квартира сама по себе являлась прямым поводом для высылки семьи арестованных. Место ссылки семье Эрика не назвали. Только в Москве предстояло узнать, куда им предписано следовать дальше. События громоздились одно на другое. Невозможно было расположить их в какой-то последовательности.

Через три дня Эрик с матерью уезжали с Московского вокзала. Мама, которая давно хотела познакомиться с этой семьёй, просила взять её на проводы. Я не решилась и на это. Она могла не выдержать сцены прощания матери со старшим сыном, Валерием. Эрик избегал внятного объяснения, почему не тронули старшего брата.

Так и получилось, что моя мама не познакомилась ни с Эриком, ни с его матерью. Только живая и лукавая моя сестричка Валечка упросила как-то взять её с собой на встречу с Эриком. Сестричке было одиннадцать лет. По каждому поводу она выносила собственное суждение. Эрик ей понравился. На вопрос «чем?» сказала: «Понравился, и всё. Он красивый и хороший». Провожать их на вокзал пришли несколько человек. Эрик надеялся, что в Москве они выхлопочут отмену ссылке. Ни на шаг не отпускал меня от себя, просил клятвенных заверений, что буду отвечать на его письма. И перед отходом поезда опять сказал:

– Я вас люблю. Это навсегда, что бы со мной ни случилось.

Барбара Ионовна заплакала только в последнюю минуту. Всё было смутно и неестественно. Поезд тем временем уже отошёл от платформы. Приходившие провожать Эрика шли впереди, переговаривались, даже смеялись. И, уходя с вокзала, я отчётливо поняла, что далеко не все потрясены происшедшим. Я не однажды ловила себя на том, что смех или веселый говор окружающих стала воспринимать как что-то ненатуральное, даже кощунственное. И долгое время оброненная кем-то формула «жизнь продолжается» оставалась для меня непонятной и оскорбительной.

* * *

Со дня на день и мы ожидали повестки на выселение. Она не приходила. И наша вроде бы «незаконная» жизнь стала набирать привычный ход. Сумбур из веры в то, что несчастье ссылки нас обошло, и постоянной неуверенности стал привычным самочувствием. После папиного ареста круг наших знакомых распался. Многие друзья родителей были арестованы, семьи высланы. Оставшиеся, посочувствовав друг другу, увязали в своих заботах. Моё исключение из комсомола отсеяло большую часть моих друзей. Был период, когда мы существовали в абсолютном вакууме.

Один визит стал для семьи событием огромной внутренней значимости. Накануне одного из выпускных экзаменов я заночевала у своей подруги Нины, которая оставалась мне верной. Рано утром за мной прибежала Валечка:

– Иди скорее, у нас что-то случилось!

Не ответив на вопрос «что именно?», она умчалась. Я бросилась за ней. Взволнованная мама встретила словами:

– Приехал какой-то странный человек, спрашивает тебя. Я чувствую, что он от папы.

В комнате сидел мужчина не совсем понятного возраста в сильно поношенном костюме и с таким бледным, пастозным лицом, что казался неизлечимо больным. Я представилась. Человек начал задавать мне вопросы. В каком я классе? Работает ли мама? Как и на что мы живем?

Я понимала, что приехавший спрашивает об этом не из пустого любопытства. Не желая спугнуть гостя, прилежно отвечала. На завтрак у нас был один перловый суп. Мама разогрела его, подала на стол, мы вместе поели, и только после этого приехавший полез в карман и вынул оттуда письмо. Конверт был надписан папиной рукой, письмо адресовано мне: «Дорогая доченька, пишу тебе, так как уверен, что маму с маленькими выслали. Думаю, что тебе дали возможность доучиться…» Папа писал, что ни в чём не виноват, спрашивал, где мама, как себя чувствует, как сестрёнки, на какие средства мы существуем. О себе сообщал, что работает в бухте на Охотском море по колено в воде. В конверт было вложено сто рублей.

Нас с мамой бил озноб. Мы не могли понять ни условий папиного существования, ни состояния его здоровья, ни происхождения денег. Бросились к приехавшему с вопросами: как, что, где? Он отвратил все вопросы неожиданным:

– Я не знаю вашего мужа и отца. Я никогда его не видел.

Мы не поняли ответа:

– А письмо?

И наш гость стал рассказывать о таком, чего наше воображение не могло измыслить. В Магадане, в лагере, где находился отец, мало кто знает друг друга по фамилии. Все заключённые значатся под номерами. Номера нашиты на бушлатах. Только находящиеся в одном бараке имеют представление о своих соседях. На ночь бараки запирают на замок.

Значит, тюрьма, арест – это ещё не всё? Есть нечто более ужасное? Как может человек ходить «под номером», жить без имени и фамилии? На папе, на людях нашиты номера? Если бы мне, например, сказали, что превратят в какое-то животное, я была бы не в состоянии представить себе конкретность такого превращения, лишилась бы разума. Неправдоподобие рассказа о номерах, слова «бушлат», «барак», «замок», «работа по колено в воде» внушали ужас. Жизнь заполнялась какими-то противоестественными понятиями. От них некуда было деться.

– Как получилось, что вы привезли нам письмо от отца, которого не знаете? – спросили мы.

Оказалось, существует очередь для тех, кто осуждён «без права переписки». Каждый освобождающийся должен доставить на волю несколько писем. На освобождение этого человека пришлась папина очередь.

– А вы сами из Ленинграда? Ваш дом здесь?

– Нет, сам я из Средней России.

– И вы специально приехали привезти папино письмо?

– Можно считать, что так.

После того как первая схема верований была изничтожена в пух и прах, все идеалы были сокрушены, а нужда в них была настоятельной, я слушала этого человека голодно, ненасытно, что-то отталкивая, чем-то пропитываясь. В сознании раздвигались границы ранее существовавшего пространства, делая его и шире, и страшнее. Должен был привезти письмо… Глядя на болезненное лицо приехавшего человека, я понимала, что это героизм. Подлинный, не рассчитанный на внешний эффект, не книжный, а исходящий из ещё неизвестных глубин. Инстинктивно я чувствовала, что выражать ему свой почти что восторг неуместно. Надо было что-то сделать для него. Но что?

Мы с мамой приготовили ему ванну, положили на лучшую нашу постель, просили у нас погостить. Я побежала покупать билеты в театр. Выбрала свою любимую Александринку. Сидя в уютных, обшитых тёмно-красным бархатом креслах на спектакле «Таланты и поклонники», я то и дело поглядывала на соседа: нравится ли ему Негина – Парамонова? Великатов – Гайдаров? Сама Корчагина-Александровская? Доволен ли он? И начинала понимать, что спектакль ему ни к чему и неинтересен, но очутиться в обстановке театра приятно. Он как-то размягчился, отдыхал, но был где-то так далеко, что это не исчислить никакими тысячами вёрст.

То, что этот человек привёз нам первое и единственное письмо от отца, следуя обязательствам личного долга, убеждало в том, что человечность, в которую так пошатнулась вера, на этом свете всё-таки существовала. Более строгая, но ёмкая, она находилась в другом измерении. Ко всему наш гость, словно угадав наши с мамой мучения, сказал, что попытается связаться со сплавщиком леса и попросит его передать от нас письмо отцу. Сам предложил это и к вечеру приехал с согласием сплавщика. Мы с мамой писали нескончаемо длинное письмо, стараясь уверить отца, что у нас всё благополучно, что мы все вместе, в Ленинграде, ждём и непременно дождёмся его.

* * *

Заверение главы государства о том, что «сын за отца не отвечает», известно было со времён коллективизации, когда сыновей и дочерей раскулаченных высылали в Якутию, Соловки, в дома трудновоспитуемых, а тех, кто уцелел, не принимали в вузы страны. В 1937–1938 годах этот лозунг обрёл вторую жизнь, когда «дети врагов народа» в большинстве своём были высланы. Мы составили исключение. «Должны быть благодарны!» – говорили нам не однажды.

– Но ведь с тремя же детьми… – оправдывалась мама.

– Что ж, что с тремя. И с шестью высылали, – резонно возражали ей. Были правы. Норм вообще не существовало.

В конце 1938 года, когда чёрное слово «арест» стало возникать реже, меня неожиданно вызвали в Василеостровский райком комсомола, где некоторое время назад отобрали комсомольский билет. Без каких бы то ни было объяснений, без тени виноватости или извинения на этот раз там объявили:

– Можешь взять свой комсомольский билет.

«Отдай! Положи!» – а теперь: «Можешь взять!» Так просто? Комсомол для меня означал всё лучшее и высокое. Проголосовав за моё исключение, провозгласив: «Ты больше не комсомолка!» – молодёжный союз самоуничтожил себя. Я помнила недели своей тяжёлой болезни после исключения. По-прежнему считала отца невиновным. На его бушлате был нашит номер, он работал по колено в воде. Ничто во мне не отозвалось на холодное «возьми». А если так, не бесчестно ли брать назад отнятый документ? Я окаменело ответила:

– Не надо!

И ушла. Отказу от комсомольского билета ужаснулись все – и взрослые, и ровесники. Меня хором называли глупой, слишком гордой, «с фанабериями». Особенную боль причиняло «логическое» умозаключение: «Значит, правильно исключили». С того момента, видимо, на меня было заведено особое «досье». Ведомая одними эмоциями, из всех сложностей я выходила на своевольные ориентиры. Только согласие собственных чувств с поступком давало ощущение правоты и свободы.

* * *

Мой приработок, приобщённый к деньгам от продажи вещей, был недостаточен для содержания семьи из пяти человек (бабушка тогда ещё жила с нами). Выручила случайность. В период папиной периферийной службы мама сдавала комнату семье М. После ареста папы комната осталась за ними. В разговоре с мамой они делились намерением обучить свою старшую дочь, мою ровесницу, росписи тканей. Есть-де у них приятельница, которая за плату обучает этому выгодному ремеслу. Навестив их, эта знакомая однажды постучала к нам в дверь:

– Разрешите позвонить от вас по телефону?

На плечи у эффектной зеленоглазой женщины была накинута косынка с необычайно смелой цветовой раскадровкой: от туманно-красноватого, оранжево-жёлтого цветов через болотный она уярчалась до буйно-зеленого. Я загляделась. Заметив мой интерес, она неожиданно предложила:

– А хотите, я вас научу рисовать батиком?

Мы с мамой поблагодарили и отказались.

– Бесплатно, конечно, – угадав причину отказа, тут же прибавила она.

Так запросто участие и насущная помощь вошли тогда в наш дом. Как призналась потом сама Елизавета Георгиевна (так звали эту художницу, впоследствии моего друга), интерес ко мне пробудился у неё «от противного». Семья М., рассказав ей про наши обстоятельства, охарактеризовала меня как личность малоинтересную, заурядную, в чём были совершенно правы. Я не являла миру ни дарований, ни человеческой законченности, а представляла собой бесформенный моток фантазий и смятения. Итак, прежде урока мастерства росписи тканей я получила от Елизаветы Георгиевны – или, как её называли, «бель Лили» – прекрасный урок: искать в человеке лучшее и обратное тому, что о нём говорят.

Первое время я работала как подсобница у неё на дому. Работая в артели, Лили брала и частные заказы. Среди её клиентов были известные ленинградские балерины и модницы. На однотонный или тускло расцвеченный отрез крепдешина заказчицы она наносила затейливый узор, превращая ткань в яркое многоцветье. Думаю, что непринуждённая обстановка этих рисовальных уроков и возгоревшаяся дружба между тридцатилетней художницей и мною помогли развиться моему импровизационному началу. Я увлеклась росписью на ткани и не раз бывала смущена похвалами своей наставницы.

Позже у меня в артели приняли экзамен, и я стала самостоятельной надомницей. Привезла из артели подрамники, резиновый клей, анилиновые краски, парашютный шёлк, который тогда выдавали для росписи дамских косынок, и «гнала» заказы. Новым промыслом увлеклась и моя сестрёнка Валечка, став моей верной помощницей и подвигая меня к поиску новых композиций своим наивным восхищением. Заработок оказался приличным. Мы стали «оборачиваться». Дома всё делали сами. И как будто установилась некая норма жизни и быта семьи. Мы начали верить, что «справимся с жизнью».

Близились выпускные экзамены. Лили распорядилась, чтобы мы купили самый дешёвый материал – лионез, натянула его на подрамник, разрисовала. Мама отыскала кусочек чёрного бархата, и платье для выпускного вечера было создано.

Это я так раньше думала, что не прощу «леса рук» за моё исключение из комсомола. Но свойства юности внесли поправки в отношения с одноклассниками. Меня признавали одной из самых красивых девочек в школе, стремления к дружбе тоже нельзя было искоренить, и к выпуску я позабыла обиды. Нас всех ждала новая жизнь, в испуге и радостных ожиданиях перед будущим растворилось всё преходящее. За столом на выпускном вечере у моей тарелки лежал стих:

Тамара сегодня докажет собой,

Что розы цветут в нашем крае зимой!

Не надо было гадать, кто автор. Ильюша Грановский отвёл меня к окну, за которым звенели трамваи, сказать, что следующее утро для него будет самым злым, потому что не надо идти в школу, а следовательно, ждать встречи со мной.

– Ты ведь не захочешь видеть меня вне школы? Скажи!

Другой мальчик следил ревнивыми глазами. Третий уже шёл приглашать танцевать.

Учителя после раздачи дипломов с неучительской интонацией желали нам удачи и счастья. Педагог по литературе Гильбо декламировал: «Было двенадцать разбойников, был Кудеяр-атаман…» Мы как будто впервые видели его. Казалось, вовсе его не знали. И когда через много лет стало известно, что он одним из первых погиб от голода в блокадном Ленинграде, вспоминали его именно таким – озорным и неожиданным. Строгая математичка утратила свою неприступность, а очаровательная физичка высказала вдруг уверенность, что «первой замуж выйдет, конечно, Тамара». Оказалось, что уверенность была общей. У меня такой прогноз вызвал глубочайшее недоумение и обиду.

* * *

Выпускной вечер, с весёлыми и печальными словами, вальсами и польками, объяснениями и растерянностью, не до конца понятной виной и благодарностью друг к другу, жизнь сберегла в неприкосновенности и неповторимости на долгие десятилетия. Все спрашивали: «В какой институт пойдёшь?» Я хотела держать экзамен в институт иностранных языков, на английский факультет. Прельщали перспективы литературных переводов. Никак не лежала душа к преподавательской деятельности, а реально институт сулил последнее.

С мамой мы всё обсудили. Она не возражала. Днём – учиться, вечером – работать. Стипендия и приработок. Должны были обойтись. Я сдала экзамены в Первый государственный институт иностранных языков.

Дортуары прежнего Института благородных девиц источали романтический дух, хранили эхо тайн давних сверстниц. Я была влюблена в здание института, в сад, выходящий на Неву, в его полуразвалившуюся каменную стену, в прелестных девушек, сдававших со мной экзамены, в факт приобщения к студенческому сословию, даже в трамвайную линию к институту – через Дворцовый мост, где только успевай рассмотреть, какого цвета небо над Петропавловской крепостью, над Зимним дворцом. Мне было восемнадцать лет. Вопреки всему, я попросту безумно влюблялась в жизнь и снова ей верила. О-о! Моё будущее будет прекрасно! Бессовестно победно, не усмирённый несчастьем, бил в глубине источник жизни, ни названия, ни силы которого я не ведала.

Пророки ошиблись. Предложение выйти замуж не заставило себя ждать, но я отказала. После сдачи экзаменов в институт мама уговорила меня съездить к дяде, который жил под Тихвином, там, где когда-то работал отец. Я помнила одушевлённый сумеречный омут сиреневой гущи, ржаные поля, распевающих птиц, вечерние туманы тех мест. Дядя на вокзале усмешливо сказал:

– А тебя здесь ждут!

– Кто? – спросила я, уже догадавшись.

История была памятна не столько страхом перед взрослым плановиком стройки, всегда пристально наблюдавшим за мной, четырнадцатилетней, сколько тем, что родители этого будто бы не замечали. «Отпустите вашу дочь покататься со мной на велосипеде», – обратился он как-то к родителям. «Спросите её сами», – ответила мама. Тогда я поспешно куда-то спряталась и искренне удивлялась: «Он так странно смотрит. Я его боюсь. Неужели мама не видит этого?»

Посёлок очень застроился. Невырубленные сосны придавали ему курортный вид. Папа зачинал всё это. Его не было. Выходило, и взаправду – «жизнь продолжается».

– Решай сама: принимать приглашение или нет. Мать Юзефа ждёт нас на пироги, – забавлялся дядя.

– Принять, – распорядилась я.

Возраст требовал романтических сюжетов. Появился первый из них. На столе роскошный ужин. Юзеф Ксаверьевич так же неотрывно смотрит. Ко мне внимательны и мать Юзефа, и его сестра! Внезапно на посёлок обрушилась гроза. Гром, заглушивший звуки скрипки, на которой играл хозяин, широкая роспись молний по тучам опоэтизировали званый вечер.

Через неделю Юзеф по всей форме сделал предложение. Я ответила «нет». Всё было как положено: жених «в отчаянии», и сердце чуть замирало. В мольбах и обхаживаниях матери и сестры Юзефа крылась какая-то истинная разгадка сватовства, но мне нужны были только краски и знаки. Поездка открыла куда более важную ценность. Не успела я в Ленинграде открыть дверь квартиры, как мама воскликнула:

– Господи, я тут чуть голову не потеряла. Отправила тебя – и только тогда вспомнила, что там Юзеф.

Так снялось недоумение по поводу родительского невмешательства. Значит, мама и тогда всё видела, понимала, боится за меня и теперь, мама любит меня. А мне это нужно было более всего остального на свете. С раннего детства я была приучена называть родителей «папочка», «мамочка». Так и называла их всегда. Маму очень любила. Но несколько лет жизни врозь в отрыве от родителей образовали некоторую брешь. И хотя я с мамой была откровенна, глубокой доверительности недоставало. Теперь иное слово, реплика заново открывали её. Как-то в домовой прачечной мы с ней стирали бельё. Стоя над деревянным корытом, не различая за клубами пара маму, я стирала и пела. Мама неожиданно подошла, поцеловала меня и сказала:

– Спасибо, что ты поёшь.

Униженность, благодарность, ещё бог весть что было в этом. Тут и песня осеклась, и сердце заныло. Фактически я не знала, что происходит в маминой душе. Она то совсем отступала от дел, и мне начинало казаться, что я чуть ли не глава семьи, то вдруг требовала полного послушания. Какое-то равновесие мама обрела только года через полтора после папиного ареста. Сказала, что пойдёт работать, и действительно устроилась на недолгое время. Но то было преддверием ещё более тяжкого её душевного состояния.

Уступкой неумолимости жизни стало мамино решение определить бабушку в дом престарелых. Идею подала сама бабушка, втайне надеясь, что её уговорят остаться. Но вскоре бабушка безропотно переехала туда. Опять всё было мучительно непонятно. Дом, куда я ездила навещать бабушку, напоминал приют, которого я так боялась в детстве. Свой век бабушка закончила там.

Вообще же я то и дело как вкопанная останавливалась перед собственными поступками или чувствами. Мне и в голову не приходило, например, задуматься, люблю ли я своих сестёр. Они были неотъемлемой частью меня самой. Выяснилось, что я сущий дикарь в своих чувствах к ним. Выйдя однажды из квартиры, увидела, как Валечку во дворе бьют двое мальчишек. Не успев даже подумать, что совершаю, я выхватила из штабеля дров полено и запустила им в одного из нападающих. Полено угодило в голову, и вечером к нам в дом явились родители пострадавшего с картинным доказательством моего хулиганства: у мальчишки был огромный желвак на лбу. Стыд и уверенность в своей правоте спорили во мне. Случись опять такое, как поступила бы, не знаю.

Младшая, Реночка, была воплощением доброты. Если кого-нибудь наказывали, она плакала, всегда всех мирила, сама никогда и ничем никого не обидела. Больше всех папа любил её. С Реночкой и произошла умопомрачительная история. Возвращаясь из булочной, я увидела возле ворот чем-то возбуждённую толпу. Заметив меня, соседка бросилась меня утешать: «Не волнуйся, всё обошлось!» Поняв, что приключилось несчастье, я ни вопроса задать, ни слова вымолвить – не могла. Реночка, как рассказали, выбежала на мостовую, была сбита грузовиком, но так, что, подкинутая вверх, перевернулась и, падая, села на подножку притормозившего грузовика. Свидетели происшедшего говорили, что не верили своим глазам. Самой Реночки нигде не было видно. Бросаясь то в одну сторону, то в другую, я отыскала её в одном из подъездов. Белая как стена, онемевшая, она сидела под лестницей. Казалось, что она больше никогда не заговорит вообще. Схватив её на руки, прижав к себе, совсем обезумев, я металась с ней как угорелая, пока она наконец не выговорила первых слов. Я становилась старшей сестрой моим младшим, Валечке и Реночке.

* * *

Из города Фрунзе, места ссылки Эрика и Барбары Ионовны, одно за другим прибегали письма. Самым мучительным наказанием было то, что никто из них не знал срока ссылки. Пожизненно? Пять или десять лет? Сколько? Об этом ссыльных не оповещали. Как недипломированный врач, Эрик смог устроиться санитарным инспектором и на четверть врачебной ставки в амбулаторию. Оба тосковали по Питеру. Эрик описывал Киргизию – климат, быт. Они снимали комнату в частном доме с земляным полом. Воду носили из колодца. В каждом письме Эрик писал, что любит меня. На письма я отвечала. На чувства его – ничуть. Но в душе доминировало ощущение вины за то, что я учусь, а он лишён этой возможности, за то, что им хуже, чем нам.

Со временем определился круг моих постоянных товарищей. Как ничто иное, дружба удостоверяла причастность к живой, настоящей жизни. Совместная учеба, интересы, тайны, которые поверялись друг другу, постепенно стали составлять мою отдельную, собственную жизнь.

С Давидом Нейманом мы жили в одном доме, учились в одном классе, вместе росли. В трудные времена он не предал дружбы. Сначала по-детски, потом по-юношески был влюблён. Бросал в окно цветы, выведывал у мамы, что мне нужнее всего, чтобы сделать ко дню рождения подарок; находил способ подкинуть в дом арбуз или шоколадку, а то и упросить свою мать «перешить Томочке платье». Всего не перечесть.

А подруг было четыре. Все учились в одной группе, на английском факультете. Нина Изенберг, с которой мы закончили одну школу и вместе держали экзамены в институт, была самой близкой подругой. Жила Нина вдвоём с мамой. Отец имел другую семью, но любил дочь, часто её навещал. Обширную библиотеку, в которой было много теософской литературы и собраний сочинений классиков, он подарил дочери. Мы с Ниной запойно читали Соловьёва, Кржижановскую и верили в переселение душ. Дом у них был своеобразный: старинная мебель, мягкие бездонные кушетки. Золотистые и розовые абажуры со стеклянными воланами создавали празднично-томное освещение. Жардиньерки, цветы, книги, белые кресла и стулья. Уют.

Нинины отношения с матерью казались мне удивительными. Они были дружны и напоминали больше подруг, чем мать и дочь. Сама Нина была неизменно добра, говорила негромко. Задумчивая и глубокая, своими огромными карими глазами смотрела на мир так, словно ей известна тайна бытия. Лицо её иногда озарялось таким внутренним сиянием, что я замирала. Степень её одухотворённости выражала не чрезмерность, а меру естественности её чувств. Через много лет, когда они с матерью, разочаровавшись и в семейных, и в прочих мирских отношениях, ушли в религию, я не удивилась: а куда ещё можно было поместить подобное душевное богатство?

Лиза Райскина – тростиночка с живыми чёрными глазами – была порывистой и пылкой, часто влюблялась, и всегда в очень красивых молодых людей. Все события начинались для неё с шумов и ароматов: шины попискивали, асфальт был мокрый, лунный свет заливал дорогу, пахло черёмухой. И только после подобного вступления появлялись «он» и его слова. С поразительной последовательностью она воспроизводила происходящее во всех подробностях и оттенках.

Лиза родилась в многодетной семье. Мать её имела властный, деспотический характер. Деньги ставила превыше всего на свете. Сознание Лизы было порабощено бездной предрассудков, регламентировано словом «нельзя». Мать так прочно вколотила в неё неуважение к естественным душевным движениям, что вся её жизнь и тогда, и после превратилась в борьбу живых чувств с различного рода запретами. Стремясь вырваться из-под кабальной материнской опеки, Лиза жадно впитывала всех и вся. Открытость и искренность её были поразительны.

Интересная, наблюдательная и скептичная Рая Ш. была самой умной из нас, самой серьёзной, ироничной. Остроты её были невесёлыми, с горчинкой. Рая говорила нарочито неторопливо, отчеканивая не только слова, но и слоги: «Так вот, я и го-во-рю…» Над ней тяготел груз ещё не понятой нами жизни. Её влюблённость в студента гидрографического института Е. радости приносила мало, однако она была предана своему чувству. Жила Рая с мамой и очень любила свою младшую сестрёнку Сашеньку.

Мы были очень разные, но ощущали себя единым сплавом. В нашу компанию вошли и два Кирилла. Одного из них, блондина, мы называли «Кира-белый», другого, брюнета, – «Кира-чёрный». Оба учились в гидрографическом институте. Остроумный Кирилл-белый, которого ввела в наш круг моя школьная подруга Сара, был душой компании, постоянно пересыпал речь английскими словами. Излюбленным его тостом было: «За процветание!» Кира-чёрный – полная противоположность ему. Неразговорчивый, осторожный, скрытный. Был образован, но грешил самоуверенностью.

В нашей компании был ещё один их сокурсник – Коля Г., внук художника Маковского. Жил Коля через три дома от нашего в прекрасной квартире, которую украшал красивый лепной потолок. Высоченные окна с мраморными подоконниками выходили на Неву. В комнате стоял рояль, а оба Кирилла хорошо играли. Потому чаще всего мы проводили время у Коли. Однако однажды мама сказала: «Прошу тебя не встречаться с молодыми людьми по углам, пусть твои подруги и ваши мальчики приходят к нам в дом». И после этого мы часто собирались у меня.

Это была компания очень неглупых, интеллигентных молодых людей. Объединяла нас не только приязнь друг к другу, но и любовь к музыке, стихам. Слушали Скрябина, Шопена, Шуберта. Читали Есенина, Ахматову, Северянина. Говорили о книгах, были в курсе всех музыкальных конкурсов, спектаклей, спорили о Боге, в ходу были афоризмы Оскара Уайльда и… вздор юности.

Время от времени появлялись в компании и новенькие. Я была крайне смущена, когда ко мне в институте подошла студентка французского факультета Роксана Сиобори и сказала, что приходит к нам на факультет специально для того, чтобы полюбоваться мною. Пробормотала ей в ответ что-то светское. Однако она проявила недюжинную настойчивость, попросила разрешения зайти ко мне домой. Едва знакомство переставало быть мимолётным, я тут же предупреждала: «А вы знаете, у меня арестован отец». Роксане сказала тоже. Обстоятельство это она приняла как-то особенно близко к сердцу, сочувственно, подкупив тем и маму, и меня.

Приехав к нам однажды и засидевшись допоздна, Роксана себя плохо почувствовала. Мы её оставили у себя ночевать. В последующие дни ей лучше не стало. Она пролежала у нас около двух недель. Мы с мамой выходили её, и она стала своим человеком в доме. Роксана училась на пятом курсе французского факультета, была старше меня лет на семь. Внешность у неё была броская: некрасивая, худощавая, с чёрной чёлкой на лбу и выдвинутой вперёд нижней челюстью. Несмотря на сохранявшееся между нами «вы» и возрастную разницу, мы увлечённо разбирали с ней весь мир по косточкам. Если у всех моих подруг были семьи, то Роксана была одинока.

Осложнялась эта дружба тем, что Роксану категорически не приняли все остальные. Не нравилась она им, и всё тут. Я находилась в нелёгком положении человека, который сводил несводимое. Как верный друг, я отвоёвывала для неё сантиметр за сантиметром:

– Ну можно Роксана придёт сегодня вечером со мной? Ей так тоскливо!

Соглашались, хотя и скрепя сердце. Мало рассказывая о себе, Роксана всё-таки не скрыла того, что ей нравится один человек. Говорила, что хочет знать, каким он покажется мне. Так она однажды появилась в нашей компании с голубоглазым седым мужчиной. Знакомый Роксаны представился: «Яворский». Гость рассматривал нашу коллекцию открыток Парижского салона, составлявшую гордость Коли Г. С одной из них он подошёл ко мне. На разъярённом мифическом животном, изо рта которого извергалось пламя, а шерсть стояла дыбом, вцепившись в его гриву, сидела обезумевшая нагая женщина. Называлась картина «Страсть».

– Он мне не понравился, – сказала я Роксане.

– Такие мужчины не могут не нравиться! – заносчиво ответила она. – Если вы будете утверждать, что остались к нему равнодушны, я не поверю. Вы вообще со мной не откровенны, – не могла уже остановиться она, – у вас столько поклонников. Вы хотите, чтобы я поверила, что вам никто не нравится? Да? – настаивала Роксана.

– Никто мне не нравится. В самом деле, – убеждала я её.

Роксана неожиданно взорвалась:

– Ну да, за вами хвост молодых людей, но вам никто не нужен, а я вот не нравлюсь Яворскому, и, по-вашему, за мной ухаживать больше некому? Так знайте: ухаживают! И романов у меня достаточно! Представьте! Да, да! Бывает так: ночью «он» приезжает за мной на машине, увозит к себе, становится передо мной на колени и целует подол вот этой самой дерюжной юбки. Целует! Да!

В Роксанином монологе был странный драматический вызов, отчаянная попытка утвердить себя и… прорвавшаяся неизвестно откуда неприязнь ко мне. Непривычная тональность разговора – поразила. И трудно сказать, почему в достоверность картины – ночь, машина, «он», стоящий на коленях и целующий край её юбки, – я так безоговорочно тогда поверила, ещё не зная, как важно вовремя остановиться и вдуматься в смущающий неясный подтекст. В нём, оказывается, таится куда больше правды, чем в буквальном, дословном. При столкновении с казуистикой своего времени чаще всего я оказывалась примитивной и несообразительной.

* * *

Прочно связанный с папиным арестом, Серебряков между тем никуда не исчез и регулярно напоминал о себе. В телефонной трубке то и дело возникал его вкрадчивый рокочущий баритон; он задавал ошеломлявшие меня вопросы. Стоило мне понять, что звонит он, как сердце обрывалось и всё во мне начинало вибрировать, как под током. Папу ещё держали на Шпалерной, когда Серебряков позвонил в очередной раз:

– Тамара Владиславовна, хотите я устрою вам свидание с отцом?

Это в ту пору, когда я упрямо прохаживалась под стенами тюрьмы в надежде, что окно папиной камеры выходит на улицу и он увидит меня! Надо ли было спрашивать, хочу или нет? Но я не понимала самого Серебрякова. Зачем и почему он стремится сделать нам доброе? И не злое ли его доброе?

– Хочу, – отвечала я чуть ли не в обмороке.

– Прекрасно. Я знал, что вы так ответите. Тогда выходите сейчас к дому и захватите свой паспорт. Я скоро подъеду.

Паспорт? Я знала, что паспорт постороннему доверять нельзя. Но ведь при первой встрече Серебряков отрекомендовался папиным другом. И хотя это ничем не подтверждалось, слово «друг» всё-таки связалось с его именем. Что было делать? Ведь речь шла о том, чтобы увидеть отца. Я мучилась, колебалась, не находила решения.

«При обыске у вашего отца взяли общую фронтовую фотографию и „Историю партии“ Кнорина», – сказал он сразу после папиного ареста.

Мама проверила: так и было. Кто же он? Из дому я вышла, но паспорт с собой не взяла.

– А почему надо паспорт?

– Вы что, не доверяете мне?

– Доверяю, – отвечала я, не желая его обидеть.

– Тогда в чём дело?

Я молчала. Серебряков не помогал. Ждал. И в очередной раз бил без промаха:

– Ну что ж, не очень, значит, хотите видеть отца!

Горячка душевного разброда толкала к кустарной логике. Слышала ли я, чтобы кому-то давали свидание? Нет. А если Серебряков может устроить тайное свидание, тогда зачем ему паспорт? И тут же контрольный виток: а вдруг такой ход мысли – уловка и оправдание бесхарактерности? Трусости? Вдруг я вправду могу увидеть отца? Разве Серебряков не имеет права на смелый план, в который меня нельзя посвятить?

Когда Серебряков ещё до ареста папы не велел ехать в Жихарево, а я поехала и он на Московском вокзале, уличая меня в ненадёжности, бросил: «Так и запишем, что вам верить нельзя», им был применён точный психологический расчёт. С тех пор я и «выкручивалась» в одиночку, только бы доказать ему свою надёжность. Я будто держала перед ним экзамен. Неправда! Мне верить можно! И положиться на меня – тоже можно. Папа был уже отправлен в Магадан, а Серебряков то и дело звонил, придумывая «благотворительные» акции:

– У меня к вам срочное и важное дело. Выходите к воротам своего дома. Я сейчас подъеду.

Возле ворот Серебряков стоял вместе с шикарно одетым человеком маленького роста.

– Познакомьтесь. Это – Дейч Ричмонд.

Дейч Ричмонд протянул руку. А у меня всё внутри сжалось, и стало почти дурно. Знакомство с иностранцем в 1938 году? Когда переписка с рижскими родственниками квалифицировалась как «связь с заграницей»?

– Тамара Владиславовна, я хорошо знаю, как вы бьётесь, как трудно вам живётся. Дейча надо обучить русскому языку. Он хорошо заплатит, а деньги вам пригодятся. Договорились?

Дейч улыбался, будто только догадываясь, о чём идёт речь. Я чувствовала, что разыгрывается инсценировка и содержание её нечисто. Но опять же: кем разыгрывается? Я поблагодарила и отказалась, сказав, что не сумею и не возьмусь. Маме я не всё рассказывала про Серебрякова. О паспорте, например, ни словом не обмолвилась. История с Дейчем Ричмондом превосходила прежние опыты. Я оказалась в тупике. Шпионы они? Работники НКВД? При мысли о следующем возможном звонке я вся сжималась. Надо было кому-то рассказать, чтоб помогли. Но кому? Кому?

Мои друзья знали о Серебрякове как о странном папином друге. Писали ехидные стишки:

Тамара наша всё болеет,

У телефонной трубки млеет,

Когда среди других звонков

Звонит Эм Эм Серебряков.

Никто так и не мог ответить на вопрос: кто он? Тема папиного ареста продолжала отчёркивать меня ото всех и всего. Я решилась: авторитетом для меня являлся бывший комсорг по школе Давид Самойлович Хейфиц. Не до конца убеждённая, что поступаю правильно, я всё-таки решила сделать его своим «доверенным лицом». Давид Самойлович откликнулся, велел согласиться на встречу, но перед этим позвонить ему.

Очередной звонок с «безотлагательным» делом не заставил себя ждать. Я успела дозвониться до Давида Самойловича. Он сказал: «Бегу» – и действительно подоспел к моменту встречи. На этот раз Серебряков пригласил меня в кино.

Подъехали мы к кинотеатру «Баррикада», когда сеанс уже начался. Серебряков наклонился к окошечку кассы, и мне показалось, что я уловила жест, о котором только слышала: работники НКВД отворачивают лацкан пиджака, когда им нужна «зелёная улица». Шла картина «Комсомольск». Героиня актрисы Макаровой ловила на Амуре шпиона.

– А вы могли бы так? – спросил Серебряков.

Я не знала, сумела бы задержать шпиона или нет. Но почему так оскорбительно и плоско меня спрашивали об этом? На обратном пути, увидев Давида Самойловича в автобусе, я успокоилась. Но именно моего спокойствия Серебряков и не хотел.

– Не простудились прошлой ночью на Неве? – «заботливо» спросил он.

Около двух часов ночи мы действительно выходили с нашим соседом к Неве. Было наводнение, и мы пошли проверить, высоко ли поднялась вода, поскольку жили на первом этаже. На набережной в тот момент было человека три-четыре. Серебрякова я там не видела. Откуда же он мог знать, что я выходила ночью на Неву? Откуда? Мне стало очень страшно.

– Вам идёт зелёное платье, – не отступал он.

В зелёном платье я была на днях у знакомых. Серебрякова не было и там. Что же это всё значит? Серебряков всё глубже всаживал копья осведомлённости. Я уже почти плакала. Да что же это такое? Давид Самойлович попросил дать ему день или два. Я едва дождалась часа, когда он меня позвал.

– Ну, кто он? Что ему надо?

– Успокойся, больше он не будет тебе звонить.

– Но кто он? Кто? – жадно допытывалась я.

– Я сказал тебе всё, что нужно. Ни о чём больше не беспокойся.

Ответ Давида Самойловича был равнозначен предательству. Он что-то знал и не открывал мне. Я поняла: это запрет. Чей-то. Страшные «кто-то» и «что-то» вились вокруг, но не давали обнаружить себя. Их методом было подсылать, надзирать и мучить.

Почему я не решалась сделать самое простое – взять и сказать Серебрякову: «Оставьте меня в покое, не смейте мне звонить»? Я инстинктивно чувствовала в нём представителя непонятной мне силы и власти, сражаться с которой мне было не по плечу. Ничего, кроме рабского терпения, я не могла этому противопоставить.

Серебряков и после этого не исчез. Под разными предлогами он то и дело напоминал о себе. Но некоторый перерыв после вмешательства Давида Самойловича всё же наступил. Спасительным было одно: вручённое природой мироощущение. Оно перевешивало проклятую муть чьих-то игрищ.

* * *

Перед майским праздником, когда корабли вошли в Неву, отец Кирилла пригласил нашу компанию на экскурсию. Мы осмотрели рубку корабля, кубрик, потом нам подали по большущему куску мясного пирога, густо посыпанного сахарным песком. Всё было необычно. Грело майское солнышко, невская водичка облизывала могучий корпус корабля. Матросы, их молодость, дисциплина, вид набережных с воды, осмысленно бегущий по ним транспорт, дворец, невыразимо любимый город – всё слилось для меня в дивное ощущение настоящего. Казалось, нас окунули в идеальную сферу порядка, налаженности и безупречности: таким здесь всё было ясным, здоровым и гармоничным. Я чувствовала, что принадлежу именно такой жизни, пронзительно люблю её, что всё меня касается. И благодарила судьбу за то, что стою здесь, не выслана, не лишена этого. Я верила в счастливое и особое.

И хорошее ведь было. Были сестрёнки, мама, и, в конце концов, жив был отец. В жизнь буквально ворвался друг моего детства. После переезда на Васильевский остров я ни разу не видела брата и сестру, с которыми так дружила на Карповке. И вот через восемь лет передо мной предстал Вова Данскер: громкий, восторженный и уверенный в себе студент медицинского института.

В белые ночи мы мчались с ним наперегонки на велосипедах по опустевшим улицам и набережным или отправлялись через Тучков мост за цветущей яблоневой веткой, которую мне непременно хотелось получить. Наши прогулки на остров были весёлыми и лёгкими. Шли пешком через мосты и наперебой читали: «Идёт-гудёт Зелёный Шум…» Все Вовины «извержения» начинались со слов: «Слушай, что я тебе скажу!»

– …Спускаться тебе по мраморным ступеням посольств, окружённой дипломатами и советниками. Отвечать тебе по-английски и по-французски на вопросы государственной важности. Быть тебе второй Коллонтай! Так пророчествую я – Владимир первый.

– Не быть! – отвечала я, стараясь попасть ему в тон, шуткой снижая всё реальным пониманием вещей.

Основанием для допущения Вовиных фантазий была репутация нашего института. Многих студентов с третьего курса отправляли за границу на практику. Делились впечатлениями вернувшиеся из Америки, рассказывали фривольные и анекдотические истории побывавшие в Париже. О самой практике умалчивали. Но ощущение перспектив, далеко идущих возможностей было очевидным для многих студентов. Ходили слухи, что тех немногих молодых людей, которые у нас занимались, уже загодя готовят к дипломатической деятельности. Относилось это и к некоторым студенткам.

У меня для подобного будущего не было чистой анкеты. «Запятнанная» биография служила прочной гарантией того, что в этом плане приятных неожиданностей не последует. Не было к тому же честолюбия, не было и нужного уровня успеваемости. Мои подруги после занятий шли домой выполнять домашние задания, а я бежала в артель рисовать косынки. (Неожиданно вышел приказ, запрещающий работать на дому. Надо было ходить в артель, как на службу.)

* * *

И в институте я была не совсем своя, а в артели среди немолодых женщин вообще чувствовала себя случайной. Переквалифицировавшиеся бывшие пианистки, учительницы и домохозяйки за работой болтали. Самой актуальной темой были мужчины. О них говорили без стеснения, разбирали по косточкам со знанием дела. Да и о жизни женщины были нелестного мнения.

– Жизнь? А, будь она неладна! – начинала самая старшая, Людмила Ивановна. – Не заметила, как состарилась. Ну, со мной ясно, а ты вот, – обращалась она к соседке, – тебе тридцать лет, посмотри, на кого ты похожа! Вся в морщинах, опухшая, вялая. Ну что это за дела? Плюнь ты на него! Мужики все скоты. Им только дай да подай. Вот скажите: найдётся такой дурак, который откажется поцеловать нашу Тамарочку? А кто подумает о том, чтобы она не ходила в стоптанных туфлях? Кто ей в дождь принесёт галоши и зонтик?

Разговоры эти тогда коробили. Святое и бытовое в моём сознании не сочеталось, всё это казалось вульгарным. Как можно не верить в прекрасные чувства и отношения? Целостность веры – защита.

Первой на эту целостность покусилась Лили. Она не нравилась моим подругам. По-иному, чем Роксана, но так же категорически. Ей ставили в укор практичность, предприимчивость. Но я не забывала её доброты при первом появлении в нашей семье и была к ней по-настоящему привязана. Для меня она оставалась доброй феей.

У неё был любопытный дом. Свою большую комнату она попеременно превращала в две или три, выгораживая спальню для детей, для себя и уголок гостиной. Талантливая, с отменным вкусом, неистощимая в выдумке, она могла покрасить стены в интенсивный синий цвет, потолок – в кремовый, а через некоторое время оклеить эту же комнату имитирующими дворцовый штоф обоями. Сочиняла себе экстравагантные туалеты. Была гостеприимна. Любила музыку. С игривым задором рассказывала, что она «из рода Малюты Скуратова». Но вот пришло испытание. Не справляясь с частными заказами, она время от времени просила ей помочь. Один из свиты молодых людей напрашивался мне в помощники и попутчики. И мы привыкли, что Лёва натягивает нам на подрамники шёлк, а мы с нею быстро, в четыре руки, рисуем. В один из воскресных дней во время работы Лили воскликнула томно:

– Ах, Тамарейшен, скажите мне что-нибудь!

Уловив счастливое состояние её духа, с намерением поддержать его, я начала:

– А мы вас любим. Я люблю. Лёва вас любит…

Лёва грубо оборвал меня:

– Кто вас просил? Что вы наделали?

В первую секунду я опешила, а в следующую поняла: не знаю что, но что-то скверное. Рванулась бежать из комнаты, но Лили, опередив меня, повернула в двери ключ:

– Нет, нет, Тамарочка, останьтесь, не уходите. Вы должны понять нас и простить. Вы на десять голов выше и чище нас, но мы любим друг друга.

Было стыдно. Я задыхалась. Требовала открыть дверь. Они каялись, просили в чём-то помочь. Я ничего не слышала. Меня потряс не Лёва. Он мне был безразличен. Но Лили? Их общий обман был невыносим. К тому же, узнав про Лёву, муж Лили, который хорошо ко мне относился, не поверил, что я ни о чём не подозревала. Назвал меня «ширмой» – это я восприняла как оскорбление. Объясняться с ним я не стала и на всю жизнь унесла ощущение бессилия перед такого рода «превратностями». Отношения с Лили была загрязнены: «Это и есть жизнь? Для чего рождается человек?» Наступил тяжелейший душевный кризис.

Однако через пару месяцев Лили позвонила по телефону. Сорванным, слабым голосом простонала:

– Тамарочка, приезжайте скорее, я умираю!

Муж от неё ушел. Лёвин след простыл. Она лежала одна, температура выше сорока. Лили то бредила, то приходила в сознание и тогда просила ни в коем случае не вызывать «скорую помощь». У неё нашли заражение крови и еле-еле спасли. В наших отношениях ещё долго сохранялась неловкость.

– Приходите сегодня, я хочу вас познакомить со своей сестрой! – попросила она как-то.

Сестра приехала с мужем в гости. В юности Лили и Каминский (муж сестры) любили друг друга. Однажды поссорились. Лили уехала в Днепропетровск навестить мать. А через некоторое время туда пришла телеграмма от родной сестры: «Поздравь меня, я мадам Каминская». После предательского замужества сестры Лили с отчаяния тоже вышла замуж. Через год с ребёнком ушла от мужа. А у второго её мужа сохранилась старая привязанность. Она звонила Лили по телефону: «Милочка, принимайте мужа, он пошёл от меня домой, совсем ещё тёпленький». Лили со слезами вспоминала своё прошлое. А я от подобных открытий съёживалась.

«Взрослая» дружба с нею приблизила к пугающей стороне жизни, в которой не существовало ни великодушия, ни уступчивости, где умение захватить что-то хитростью и силой возводилось в доблесть. За всем этим таились неизвестные, непонятные чувства. И самым страшным было то, что они исходили из отношений между близкими людьми. Я смотрела на импозантного Каминского, с видом побитой собаки следовавшего по пятам за Лили, на её самоуверенную непривлекательную сестру, которая только посмеивалась, и всеми силами души отвергала всё это. Жаль было Лили. Она открылась мне как человек несчастной Судьбы. В результате из всех перипетий наших отношений выработалось что-то вроде обоюдного сострадания. Многие даже называли её моей «дубль-мамой». Она часто пыталась заслонить меня собой.

Имя одного человека, с которым меня познакомила Лили, я должна упомянуть особо. Москвичу Платону Романовичу Зубрицкому было тридцать два года. Работал он в наркомате кинематографии по обмену фильмами с заграницей. Он был как раз из тех, которые приходят встречать в дождь с зонтиком и галошами. Вскоре после знакомства я услышала:

– Давайте-ка пойдём в «Пассаж» и купим вам новые туфельки.

Разговор о «Пассаже» я приняла в штыки; от заботы всё-таки дрогнула. Поняла, что в жизнь постучался внимательный и добрый человек. На его влюблённость отозвалась лишь дружбой. Для продолжения этих редкостных отношений жизнь изготовила впоследствии странное место и время.

* * *

Меня тянуло к сверстникам. Влюбиться? Выйти замуж? Ну конечно же, всё это ждёт меня, но ещё не пришло. Три мои подруги уже давно влюблены. Моя дорогая Ниночка заламывает руки, благодаря Бога за радость любви к своему избраннику.

– Ты не представляешь, какое это счастье! – с придыханием говорила она. И глаза её были полны слёз.

Я и сама видела, как она счастлива.

– Мой Е. собирается в экспедицию на Северный полюс. Вот бы поехать вместе! – мечтательно произносит изысканная, умная Раечка.

– Се-рё-жа! Се-рёж-ка! – выпевает Лиза влюблённо. – Верно ведь, он лучше всех? Ну скажи!

А я? Немного увлеклась пустым А., потому, наверное, что он дразнил меня за привязанность к Загоскину, начисто перечёркивал «Юрия Милославского» и «Аскольдову могилу», в которых я находила что-то для души.

По отношению к этому нашему кругу всё «артельное», где я зарабатывала деньги, было как бы пришлым, добавочным. А в кругу друзей-сверстников царило тогда безоглядное доверие. Мы радовались тому, что кому-то идёт новая шапочка. Утоляли потребность поделиться соображениями о жизни, о человеке. Мы знали всё не только друг о друге, но и о мамах и сёстрах друг друга. Перезванивались по телефону и виделись ежедневно. Наш дом никогда не пустовал. В нём все существовали открыто и раскованно.

Именно поэтому стало как-то тревожно и смутно, когда в ритме встреч явно что-то нарушилось: то один долго не приходил, то другой, с туманными объяснениями или вовсе без них.

Первой явилась с неожиданным и страшным разговором прямая, искренняя Лиза.

– Поклянись, что никому не скажешь! Меня вызывали.

– Куда?

– В Большой дом. Спрашивали про всех нас. Про тебя тоже.

– Что?

– Про тебя в общем мало. Они только сказали: «Ну, настроение этой девочки нам понятно. У неё арестован отец. Она не может хорошо относиться к советской власти…» Они ведь про всех спрашивали, чего ты так испугалась?

– А ты?

– Что я? Сначала перетрусила. Но тот человек такой внимательный. Знаешь, как он меня принял? Снял пальто, усадил. Мне, конечно, было приятно, что они мне доверяют. Про Раю спрашивали.

– А там что, не один был?

– Двое.

– А про Раю что?

– Сказали: «Вот вы все так бедно одеваетесь, а у вашей Раи есть беличья шуба. Вы не задумывались, откуда она у неё? Ведь её мать мало зарабатывает».

– При чём тут шуба?

– А правда, откуда у Райки шуба? Она что-то говорила про дядю. Может, он ей купил? Мы ведь не задумывались: откуда?

Пересказанные Лизой вопросы столь мрачного и злодейского для нашей семьи государственного учреждения, как Большой дом, навели на меня ужас. По десяткам оттенков я улавливала, что сама Лиза ничуть не смущена вызовом. Напротив, горда. Вызов делал жизнь Лизы значительнее, осмысленнее. Она, как и все мы, была простодушна. В том, что походя в нас заронили недоверие друг к другу, она не разобралась. Недоверие только посеяли. Прорасти оно должно было само.

Прежде про такого рода вызовы мне слышать не приходилось. Теперь я стала всматриваться в каждого из друзей.

Следующим был Давид Нейман.

– Ты только не волнуйся, Томочка. Меня вызывали в Большой дом. Интересовались, что делаем, когда собираемся, о чём говорим. Почему собираемся у тебя и у Коли. Я прикинулся недоумком. Сказал: «Ну, собираемся. Как все, так и мы», – только и добавил Давид.

Больше о вызовах никто не упоминал. Можно было только гадать: вызывали Кириллов? Или Раю? А Колю? Нину? Может, они решили молчать, как им было велено? Ни одного из них я не спросила об этом. Если человек сам ничего не говорит, значит не хочет. К Лизе и Давиду сохранила глубокую благодарность за прямодушие. Большой дом?! Там вечно освещены окна. Там занимаются «врагами народа». И теперь – мной. Безыскусный Лизин рассказ о вызове оказался неисчерпаемым поводом для размышлений.

Слишком много уже было в жизни неясностей, начиная с того, что мы больше ничего не знали о папиной судьбе. Непонятно было, почему меня донимает Серебряков и кто он. Почему мой комсорг отказался пояснить, что это за фигура? Всё вместе это казалось сущей тьмой, но после Лизиного рассказа я обрела хоть какую-то возможность представить себе точку зрения органов власти на себя, на нашу семью. С тоской раздумывая над каждым пересказанным Лизой словом, я поняла, что сентенция: «Настроение этой девочки нам понятно… У неё арестован отец. Она не может хорошо относиться к советской власти!» – фактически повешенная на меня этикетка: «Брак!» Меня как бы вывели из действительной жизни.

Но я срослась со своими сверстниками, хотела верить, что папу выпустят, всё объяснится, хотела быть участницей жизни своего поколения. Я любила жизнь. Была полна сил. Обида и бунт во мне попеременно сменяли друг друга. Вера в прояснение, в свою счастливую звезду побивалась отчаянием.

* * *

Коля Г. был самый сдержанный из нас, молчаливый. Мои родные любили его больше других. Маме он не отказывал ни в одной просьбе: чинил электричество, врезал замок. К сестрёнкам был неизменно внимателен, баловал их. Меня – любил. Мы продолжали собираться, хотя не так часто, как прежде. Однажды Коля пригласил меня в комнату отца, чтобы сказать «нечто важное». Зажёг старинную лампу в форме костра. Усадил меня в вольтеровское кресло. Собравшись с духом, вымолвил: «Я тебя люблю. Будь моей женой».

Я Колю не любила. Пока не было этих слов, было легко. Теперь, когда надо было сказать «нет», всё осложнилось. Тем не менее трудное «нет» прозвучало, и мы вернулись в большую комнату, где Кирилл-белый играл на рояле.

За окном слышался непривычный грохот, гул. Поначалу на него не обращали внимания, но он усиливался. По Первой линии Васильевского острова шли войска, ехали походные кухни, двигались танки. Мы уселись на широкие мраморные подоконники в ожидании конца шествия. Конца не предвиделось. И тогда кто-то из мальчиков произнёс: «Война?!»

На улицу из домов стали выходить люди. Образовались толпы. Так мы в тот вечер увидели начало финской войны. Услышали же о ней утром, когда объявили по радио. В трамваях я видела плакатики с общеизвестными в те годы словами Сталина: «Ни одной пяди чужой земли не хотим. Но и своей земли, ни одного вершка своей земли не отдадим никому». Внешние государственные отношения казались беспроблемными. И вдруг – война. Откуда? Почему?

Через несколько дней обоих Кириллов призвали в военкомат и зачислили в лыжный батальон. А Коля Г. попросился на фронт добровольцем. Когда мы пришли к военкомату проститься с уходящими на фронт, мальчики показались незнакомыми, осунувшимися. Их нарочитое бахвальство – сковывало. Плакали родные. Мысль о том, что кого-то из них могут убить, казалась невероятной. Я казнила себя за Колю. Дома на меня смотрели как на злодейку. Все его жалели: довела, мол.

Ленинград затопила темнота. На фонарных столбах и в подворотнях зажглись синие лампочки, едва освещавшие тротуары. Зима выдалась лютая. Без электрического освещения улицы города выглядели незнакомо. Разной конфигурации и высоты дома предстали при лунном свете сросшейся каменной массой.

Линия Маннергейма, выстроенная под носом у города, оказалась серьёзным препятствием. Финны боролись яростно, с ненавистью, организованно и в одиночку. Рассказывали, как они в маскировочных белых халатах спрыгивали с деревьев на наших бойцов и зверски расправлялись с ними.

Письмо, пришедшее от интеллигентных Кириллов, также ошеломило. Они описывали, как при взятии Выборга наши красноармейцы громили и крушили квартиры, ломали мебель и били зеркала. Всё, что становилось известно про войну, лишало права судить поступки одних и других прежними, «мирными» нормами. Что-то непонятное круто меняло людей.

По окончании войны, услышав, что войска возвращаются, я вместе со всеми выбежала на ту же Первую линию Васильевского острова. Ликующие ленинградцы опустошали ларьки, раскупали папиросы и плитки шоколада, бросали их красноармейцам. Сами же красноармейцы, не разделяя восторга победы, которую только что добыли, сидели в открытых грузовиках настолько измученные и усталые, что мало-помалу крики стихли. Нечеловеческая выпотрошенность солдат умерила возгласы и усмирила толпу.

Наши мальчики возвратились живыми. Кира-белый был ранен в ногу разрывной пулей. Он вскоре женился на моей однокласснице Саре. Неожиданно объявил о своей женитьбе клявшийся мне недавно в вечной любви Коля Г. Из Белоруссии к нему приехала милая, спокойная женщина и поселилась у него. Дома теперь за Колю заступалась я.

* * *

Платон Романович, приезжая из Москвы, постоянно уговаривал меня пойти с ним в оперетту или в ресторан.

– Как? Вы ни разу не были в ресторане? – удивился он.

– Ни разу.

– В таком случае пойдёмте в «Европейскую».

Мне было уже девятнадцать лет, но без маминого разрешения я никуда не ходила.

– Ну что ж, иди, – позволила она.

Платон Романович приехал с рыжим другом.

– А это Сёма. Самый мой близкий дружище. Знакомьтесь.

Сверкающий ресторанный зал «Европейской» своей церемонностью, усердием электрических лампочек, туго накрахмаленными скатертями, мраморными колоннами, бра, разноцветными бокалами зажёг незнакомые чувства. Помимо воли хотелось иначе ступать, быть по-иному одетой. Я чувствовала себя потерянной.

Когда подошли вышколенные официанты, я на вопросы Платона Романовича, что заказать на ужин, ответить не смогла. Чутьё подсказало моим спутникам, что на некоторое время меня следует оставить в покое. Ярким пятном смотрелся цыганский хор. Дружные смычки выводили вольную мелодию, что никак не вязалось с обликом зала. Едва я успела освоиться с новизной обстановки, как заметила в дверях крупного человека с пшеничной шевелюрой. Он неторопливо прошёл к середине зала, меланхолично прислонился плечом к колонне и, медленно поворачивая голову, обводил взглядом сидящих в ресторане людей.

Я узнала в нём чтеца Владимира Яхонтова, которого впервые слушала в Ленинградском лектории, будучи школьницей восьмого класса. В его программе тогда была речь Димитрова. В ярком артистическом исполнении Яхонтова она производила неповторимо победное впечатление. Слышала я и другие его программы. И вот сейчас он стоял в этом зале! И без того взвинченная непривычными эмоциями, я едва поверила в истинность происходящего, когда встретилась с ним глазами и увидела, как, не отводя от меня взгляда, он направился прямо к нашему столику. Сердце застучало где-то в горле. Как сквозь сон, я услышала голос Платона Романовича:

– Володя! И вы в Ленинграде? Садитесь к нам!

Едва ответив на приветствие, отмахнувшись от ритуала знакомства, Яхонтов в продолжение какой-то своей фантазии плавно перенёс свой стул к моему, поставив его чуть позади, и, наклонившись ко мне, неожиданно обрушил:

– У одной дамы умирал муж. О-о, как она горевала! Стоя у смертного одра, клялась рыдая: «Мой дорогой, я буду тебе верна до последнего дня своей жизни!»

Я мгновенно приняла условия игры и вся обратилась в слух.

– «Дорогая, – произнёс умирающий, – будет достаточно, если ты останешься мне верной до тех пор, пока не высохнет моя могила», – продолжал тем временем чтец. – Навещавшая соседнюю могилу вдова была поражена, увидев, как дама в чёрном обмахивает могилу веером. «Что это значит?» – спросила она у служанки. «Муж моей госпожи только что умер. На смертном одре сказал, что будет вполне достаточно, если она будет ему верна до поры, пока не высохнет его могила».

Яхонтов закончил притчу. Все вокруг зааплодировали. Платон Романович разлил вино, они уже о чём-то говорили, а я всё ещё хмелела от воздуха надвещной страны, в которую таким преудивительным образом попала. Не принимая участия в разговоре, я, замерев, гадала: уйдёт этот великолепный чтец или нет? Он не ушёл. Во мне всё пело. Трое мужчин провожали меня до дому. Яхонтов читал Маяковского.

– Как? – спросил он.

– Не понимаю Маяковского, – ученически ответила я.

– Вот и прекрасно. Об этом мы и поговорим завтра, в двенадцать дня, у Медного всадника, коль эти двое не поняли, что им давно следовало убраться!

Перемахивая сумасшедшими прыжками дворовые лужи, не понимая, в шутку то было сказано или всерьёз, я неслась домой.

– Мамочка, завтра в двенадцать дня Яхонтов назначил мне свидание!

И, почти не уснув в ту ночь, прогуляв на следующий день лекции в институте, ни в чём не уверенная, к двенадцати отправилась к назначенному месту.

Город был погружён в густое молоко тумана. Его мглистая зыбь поглотила здание Сената, памятник Петру, съела простор над Невой. Туман топил человеческие фигуры, глушил гудки машин.

Мы возникли друг перед другом внезапно. Крупный человек по-деловому подхватил меня под руку и, в продолжение пира, заново рождал слова: «Люблю тебя, Петра творенье, люблю твой строгий, стройный вид!..» Я понимала, что главное для Яхонтова – он сам. Град Петра и я – аудитория. Но боже мой, разве этого мало для счастья? Рушились стены обыденной жизни, текла музыка. Он пел себя, город и всё-таки немножечко меня. Это был – восторг!

На громкое рифмование из тумана вынырнул милиционер. Увидав кусочек непонятной яви, снова исчез. У памятника явственнее всего просматривались хвост и копыта коня. Потом мы шли вдоль набережной, слушая, как волна бьёт в свои гранитные одежды. Может, та прогулка в океане «всемирного» тумана под руку с Владимиром Николаевичем, читающим стихи, была лучшим днём моей юности. Скорее всего, так. Городские афиши извещали: вечером в Филармонии он будет читать «Ромео и Джульетту».

– На ваше имя будут оставлены два места, – сказал он.

Кого же взять с собой? Того, кто потише. Кто не расспрашивал бы и не говорил, а только присутствовал. У окошечка администратора собственная фамилия прозвучала как пароль у входа в Зазеркалье. Выдав две контрамарки в середину пятого ряда, мне будто сказали: «Ах, ваше сиятельство! Вы? Пожалуйте!»

Очутиться в хрустальной сказке филармонического зала, опереться локтями о полированный, цвета слоновой кости, подлокотник кресла – уже праздник. Но когда понимаешь, слушая сильный певучий голос, что он обращён к тебе, звучит для тебя (я была выбрана чтецом как адресат), тут уж вовсе теряешь голову. В антракте мы с подругой даже не поднялись, чтобы выйти в фойе. На меня с любопытством оглядывались. Подруга произнесла: «О-ой!» А я сидела не шелохнувшись, дабы не спугнуть чуда.

Но вот на себя обратила внимание шагавшая по галерее женщина цыганского типа. Она шла смело, чуть не с вызовом. Волосы были распущены, в ушах – крупные кольца серёг, и почти слышно, как бренчат браслеты. «Это – к нему, за кулисы. Первый раз так не идут!» И «цыганка» пригасила волшебство.

– Почему вы не зашли ко мне? Почему меня не подождали? – спросил Яхонтов по телефону на другой день.

Он пригласил меня и на следующий концерт. В программе был Зощенко. В первом ряду сидел автор с женой. Он мало смеялся, но аплодировал. Рассказы Зощенко пользовались тогда необычайной популярностью. Яхонтов читал их отнюдь не весело, а с каким-то подчёркнутым сочувствием к незадачливым зощенковским персонажам. В «Путешествии по Крыму» он усаживался в выемку рояля и, раскачиваясь между его боками, пластикой передавал муки пути, переводившие удовольствие в кошмар.

Мама заметно нервничала, когда я уходила на второй концерт. Я спросила, что её беспокоит. И тут выяснилось следующее. Роксана, по-прежнему находившаяся на положении нашей полужилицы, подзуживала маму:

– Вы что, думаете – эти походы носят невинный характер? Ведь он не мальчик!

Зачем Роксане понадобилось вносить разлад в наши отношения с мамой? Для чего ей надо было травить маму? Как она могла при этом с прежней жадностью расспрашивать обо всём, если не верила в мою искренность?

– Вы на меня за что-то сердитесь? Сердитесь, да? – донимала меня расспросами Роксана.

– Нет.

– Я же чувствую. И мне жизнь не в жизнь. Ну простите, если я в чём-то виновата. Я ведь вас так люблю! Я вас боготворю!

«Да, она действительно меня любит», – думала я, не в силах устоять перед её уверениями.

Уезжая в Москву, Яхонтов просил писать ему. И я ни за что не вспомнила бы содержания своих наивных писем, если бы Владимир Николаевич не звонил иногда по телефону и не пересказывал бы, что его в них поразило. Он говорил, что первым делом в груде корреспонденции отыскивает мои конвертики.

Разного рода оттенки отношений убеждали меня в безграничности человеческих чувств. И я представляла, каким головокружительным и невыразимо глубоким будет счастье, когда я полюблю сама. Один из наших институтских преподавателей как-то сказал: «Смотрите, я вам не прощу, если вы выйдете замуж за несовершенного человека. Ваш муж должен быть и красив, и умён, и тонок». А как же иначе? Я была намерена оправдать самые высокие ожидания, ни на йоту не погрешив ни против красоты, ни против содержания.

Пока же трезвая прозаическая жизнь всё настойчивее спорила с идиллическим воображением. Своеволие и чувство независимости соседствовали с болезненной неуверенностью в себе, с забитостью, остававшейся с детства. Несуразное сочетание нередко приводило к полному разладу с собой, грозило всю меня уничтожить.

* * *

Мама, на которую я смотрела как на атрибут жизни детей, вдруг спросила:

– Тамочка, ты не возражала бы, если бы к нам пришёл один человек?

– Зачем? – насторожённо и холодно спросила я.

Мама замолчала. Она уповала на то, что старшая дочь поймёт её, не воспротивится её праву быть живой. И обманулась. Ей было всего тридцать девять лет. У неё было свое сердце. И мы могли в тот момент стать ближе… Но где-то в бухте Нагаево по пояс в воде папа грузил камни. На его бушлате был нашит номер. Он был лишён права писать нам и получать от нас письма и помощь. А разве мама жила не с этим? Драматизм её жизненного ощущения в полной мере проступил, когда всё чаще и чаще мама стала покупать вино и в одиночку выпивать рюмку-другую. С неизбывной тоской в глазах, стыдясь и казня себя, она искала в том спасение.

– Где моё платье, мамочка?

– Оно… Я его продала, детка.

Увидев, что это не шутка, я ужаснулась и возмутилась, бушевала, грозила уйти из дома. И однажды ушла в институтское общежитие. Но, прибежав домой и застав маму в постели с компрессом на голове, увидев замкнувшихся в себе сестрёнок, тут же вернулась.

– Мамочка, не делай этого! Перестань!

– Я больше не буду!

Но всё начиналось сначала. Рушилась мамина и наша жизнь. Мама и вино? Она прошла фронты и плен. Любила петь старинные романсы. Её женскому очарованию поклонялись. Когда принципиальность отца стала в партийном аппарате неугодной и его перебросили на хозяйственную работу, она спокойно, без надрыва, следовала за ним по стройкам, занималась домом, размешивала пойло для коровы…

Тридцать седьмого года моя мамочка-мама перенести не смогла.

Несмотря на «болезнь», которую мы всячески старались скрыть от окружающих, мама оставалась высшей инстанцией семьи. Все вещи были проданы. Сёстры подрастали. Их надо было одевать. Мама вдруг спохватывалась, оформлялась на работу и по три-четыре месяца работала, пока вновь не побеждало безволие.

* * *

В Ленинграде свирепствовали различного рода эпидемии. Тяжело заболела и я. Угодила в больницу. Довольно долго там пробыла. Больные рассказывали, как ходили смотреть на «такую молоденькую умирающую». Лечащий врач, желая опробовать новое лекарство, перевёл меня на другое отделение как безнадёжную – и вылечил. Почувствовав себя уже совсем здоровой, я спросила, когда меня наконец выпишут.

– Через пять дней я ухожу в отпуск, и вас выпишут, – ответил врач.

И в день выписки распорядился:

– Получите свои вещи, оденьтесь и идите направо к воротам. Я вас буду ждать там с машиной.

Я не хотела замечать выразительных взглядов тридцатишестилетнего доктора, о машине слышать – тем более. И когда Валечка принесла мне в больницу вещи, мы пошли к трамваю и благополучно добрались до дому. В квартире пахло куриным бульоном. Царская, при наших возможностях, мамина подготовка к встрече растрогала.

Не прошло и получаса, как в дверь позвонили, и явился доктор.

– Разрешите? Здравствуйте! Как же так, Тамарочка ещё так слаба, почему она не захотела, чтобы я привёз её домой? A-а, у вас ещё две дочери? Вам, наверно, нелегко живётся?

Доктор обаял маму, соседей, тётю Марию и зачастил к нам. Усаживая на колени сестрёнок, интересуясь делами тёти, он подолгу беседовал со старшими.

– Как же это вы, – говорил он маме, – столько лет не выезжали на дачу? Это необходимо и детям, и вам. У меня в Вырице дом. Приглашаю вас к себе на всё лето. Там и лес рядом, и река.

Я возненавидела его. Никак не могла понять окружающих: что в нём нашли? Начиная от внешности, голоса, приторности обращения, мне всё в нём было неприятно.

– Что Тамуленька хочет? – спрашивал он меня в третьем лице.

– Ящик конфет, – выпалила я, желая ему досадить.

Мама лишилась дара речи, когда на следующий день он выгружал на стол товарный ящик сластей.

– Никто меня не учил таким выходкам! – оправдывалась я перед мамой после его ухода. – Но я не хочу, чтобы он приходил к нам.

Хотела сказать больше: «Ему здесь делать нечего! Он мне отвратителен. Я не могу находиться с ним в одной комнате! Не смей его принимать!» Но я никогда не разговаривала с мамой так равноправно.

Доктор М. предложил выйти за него замуж. Защищена диссертация. Есть дача. Квартира. Есть рояль: «Тамуленька и дети будут учиться музыке». Подруги иронизировали: бывает, мол, находят счастье на курорте, в хорошей компании, но чтобы в больнице?! Никто из них не принимал всерьёз такого «жениха». Увидев его, Лили не постеснялась сказать ему:

– И думать не смейте! Как вам не стыдно!

Не так просто обстояло дело с «домашним советом». Соседи, хоть и не были близкими друзьями мамы, очень жалели её. Тётя тоже видела, как мы бьёмся. Исходя из этого, все заняли чёткую позицию:

– Что ж, Тамара, ты – старшая. Выучилась. Закончила школу. Теперь надо сестёр поднимать. Думать надо не только о себе. Человек с положением. Любит тебя. Что тебе ещё надо? Посмотри на маму, на младших своих. Да и пора уже замуж.

Беспощадная норма стороннего взгляда на жизнь нашей семьи. Чужая разумность. Жизненный опыт. Даже требовательность, не только укор. Как реально и ощутимо это надвинулось тогда и стало душить меня! Я вглядывалась в непротестующее выражение маминого лица и запутывалась ещё больше. Да разве можно желать, чтобы я вышла замуж не любя?!

При мысли о докторе М. как о муже у меня всё леденело внутри. Я стала дурно спать и, как ни пытала себя в поисках выхода, кроме мысли о том, что лучше броситься в Неву, чем выйти замуж за М., ничего изобрести не могла. Как к самому главному испытанию, готовилась к разговору с мамой. Дома уединиться было негде. Я позвала её к Неве:

– Мамочка, ты хочешь, чтобы я вышла замуж за доктора?

В глубине души я надеялась, что мама накинется на меня с упрёком: «Как ты могла подумать? Ты что, с ума сошла?» Мама не накинулась. С беспредельной усталостью ответила примерно так, как я и хотела:

– Раз ты его не любишь – нет. Конечно, я хочу, чтобы ты была счастлива.

Но я увидела, я поняла, что надежд и правды в маминой некатегоричности неизмеримо больше, чем в её уклончивых словах. Она надеялась именно на выгодное замужество старшей дочери. Маминым словам я сказала «спасибо», скрыв, что сумела за ними прочесть. Моё «не могу» разрывало меня на части. Переступить его я оказалась не в силах.

* * *

Ещё в школе по книге «Занимательная грамматика» я научилась, приблизив текст к уровню глаз с наклоном на сорок пять градусов, читать суженные, вписанные в круг буквы. Написанное таким способом письмо пришло от Серебрякова из Крыма. Кроме привета и сообщения о погоде, там не содержалось ничего. Ему было важно, напоминая о своём существовании, держать меня в состоянии постоянного страха.

Недели же через две тётя рассказала, что в квартиру позвонил мужчина, одетый во всё кожаное, и принёс убитого зайца. Через час позвонил Серебряков:

– Я был на охоте, и мой шофёр должен был завезти вам подарок.

Олицетворявший какую-то абракадабру жизни, убитый заяц производил тягостное впечатление. Я не знала, что ответить Серебрякову. Но расхрабрившаяся мама неожиданно выхватила у меня трубку:

– Приглашаю вас на зайчатину!

Всё рассказанное мною о Серебрякове казалось ей неубедительным. Она хотела сама составить впечатление о непонятном субъекте.

Серебряков приехал с «двоюродным братом» (так он отрекомендовал спутника, носившего три шпалы в голубых петлицах военного мундира). В презент была привезена коробка дорогих конфет и бутылка шампанского. Я смотрела, как оба, раздеваясь, водружали на вешалку – один своё коричневое, драповое, надушенное пальто, другой шинель, и опять чувствовала, как всё в душе пустеет и почва уплывает из-под ног.

– Вы говорили дочери, что знали моего мужа, но я вас никогда не видела, – начала мама.

Тщетно было бы ожидать от него смущения. Серебряков легко и добродушно отвечал:

– Ну, мы с ним преимущественно встречались на службе. А у вас я как-то был. Был. Вы, наверно, запамятовали.

И Серебряков принялся живописно рассказывать об охоте: о токовании и повадках глухарей, о том, как приходится, затаив дыхание, выжидать, пока не выследишь тетёрку, или утку, «или вот зайца». Напротив матери с тремя дочерьми сидел совсем не страшный человек и увлечённо расписывал утреннее пробуждение леса, а во мне только креп страх. Если бы он взял и сказал: «Да, да, следим за вами, наблюдаем», было бы куда легче. Пусть мучительно, но перенесла же я вывод НКВД: «Она не может хорошо относиться к советской власти».

– Несимпатичный человек, – только и сказала мама после визита Серебрякова. – Нет, я его никогда раньше не видела. Не помню. Кто он? Что ему надо?

Соседка рассудила по-своему: «Он просто влюблён в Тамару. И какой респектабельный мужчина!» Мне часто говорили в ту пору: «У тебя чересчур обострённое восприятие всего. Мистическое чутьё мешает тебе жить». Мистическое? Чересчур? Но люди, которые вызывали это «чересчур», были реальны, назойливы и неприятно активны. Почему окружающие так слепы?

Я больше ни с кем и ничем не делилась. В одиночку пережила и то, что случилось вскоре. Возвращаясь из института домой в трамвае, я выронила рукавичку. Сидевший рядом человек молниеносно поднял её. И только я хотела сказать: «Спасибо!» – как он внятным шёпотом процедил: «Нельзя быть такой рассеянной, Тамара Владиславовна!» Я в испуге глянула на него. Нет, нигде раньше я этого человека не встречала. Даже тип такого рода людей был мне мало знаком. Откуда он меня знает? То же, серебряковское «Тамара Владиславовна». Кто он? Его стёртое лицо было уже отрешённым, будто совсем не он только что назвал меня по имени и отчеству. На секунду показалось, что это слуховая галлюцинация. Но я уже была в состоянии понять, что сказанное – личная прихоть шпика. Догадывалась о том, что, нарушая инструкцию, он сам себе позволил насладиться эффектом моей растерянности. Не рыцари, а филёры перекочёвывали в мою жизнь из книг. И мне ночами стало сниться, что меня гонят и травят, как на охоте.

Тяжело было перенести визит Серебрякова, происшествие в трамвае. То, что произошло вслед за этим, оказалось ещё больнее.

Моя сокурсница Ирочка Шарнопольская пришла ко мне однажды с двумя своими земляками из Севастополя. Оба Миши учились в Ленинградской военно-морской академии. Старший из них, Миша Карпов, стал часто заходить к нам. Не слишком разговорчивый, всегда жадно хватавшийся за книжки, просидев в воскресенье пару часов, просил разрешения прийти в следующее. Ему явно нравилось бывать в нашем доме. Мама часто говорила: «Славный человек Миша!» Он и вправду был славный. Простой и цельный. Очень какой-то надёжный. Иногда, взяв коньки, мы вместе отправлялись на стадион. И вот он пришёл чем-то очень расстроенный. Попросил выйти с ним на улицу.

Наперекор ветру мы дошли до сфинксов на набережной, и Миша без пауз выпалил:

– Мне в академии велели выбирать: или вы, или академия!

Я поторопилась выговорить:

– Вы всё правильно решили, Миша. Конечно, академия.

– Понимаете, моя мать возлагает надежды на меня…

Но, ещё раз бросив: «Всё правильно! Всё правильно!» – я уже неслась по набережной, потом по Первой линии к дому, мимо дома. Боль набирала силу и гнала меня. Откуда в академии узнали, что он бывает у нас? Почему к нам нельзя приходить? Я – чума? Как мне быть? Как жить? Это – навсегда? «Настроение этой девочки…» «Или вы, или академия…»

Я понимала, что государственное учреждение – НКВД – перечёркивает меня. Нацеленно, неостановимо. Но с такой же силой я не желала этого принимать. С эгоизмом молодости утешала себя тем, что не оставлена дружбой Роксаны, Раи, Давида, Нины и Лизы, что наперекор всему буду счастлива. Буду!

В стремлении обойтись этим собственным миром я в девятый, десятый раз отправлялась в кинематограф, чтобы погрузиться в утреннюю прелесть Венского Леса, где синкопы пастушьего рожка и цокот копыт тощей Рози помогали рождению вальса и любви Карлы Доннер и Штрауса, той прекрасной любви, которая делала несчастной добрую, милую Польди.

Настоящей всё-таки была жизнь на экране. В ней таились подлинный смысл и радость. Это должно происходить в человеческой жизни. Того, что было в моей, быть не должно!

* * *

Получив к ноябрьским дням поздравительные телеграммы от Эрика из Фрунзе, от Яхонтова и Платона Романовича из Москвы, я находилась в радужном настроении. Но когда к вечеру следующего дня от Эрика принесли ещё и денежный перевод «на дорогу», как там было сказано, от хорошего настроения не осталось и следа. Перевод полоснул по душе чем-то острым, словно несчастье.

Всё, касающееся Эрика – знакомство в Большом доме, ссылка, – тесно связалось с арестом папы, с нашей семейной бедой, и занимало в жизни главенствующее, особое место. Поначалу переписка с Эриком велась как бы по долгу. Обращение, повторяющееся в течение трёх лет ко мне как к «любимой и единственной», сделало её в конце концов привычной, хотя и отвлечённой. Денежный перевод нарушал установившийся характер отношений. Этот резкий жест был, скорее всего, кем-то подсказан, и я догадывалась кем. Старший брат Эрика Валерий, возвратившись из Фрунзе, куда он ездил навещать родных, сказал как-то: «Надо вам скорее пожениться. Чего вы тянете? Имей в виду, там за Эркой многие охотятся». После его слов я даже на какое-то время прервала переписку. Слишком бесцеремонен был этот совет.

Как бы то ни было, денежный перевод потребовал от меня решения. Не оттягивая, не отговариваясь, кратко и определённо я должна была ответить: приеду или нет. Об этом просил человек, лишённый прав передвижения. Долг это? Или подспудная надежда на счастье? Семья! Институт! Ленинград!.. Всё бросить?

Педагогического будущего было не жаль. Это не моё. Я сама ещё не знала, кем хочу быть. С кем-то из знакомых мама делилась: «Слушаю, как моя дочь пересказывает спектакли и фильмы, которые вместе смотрим, и ловлю себя на том, что смотрели вместе, а я как будто ничего не видела. Слушать её интереснее, чем смотреть». Мама угадывала мою тайную страсть проникаться подробностями, раздумывать над тем, что потрясло. Но я не предполагала тогда, что это может стать основой какой-то профессии.

– Что ответить Эрику, мамочка?

– Смотри сама, – отстранилась она.

Сама? Отослать перевод? Приписать «не приеду» и жить, как жила? Я сердилась на перевод Эрика, на него самого, но ответила: «Приеду». Думала: если решусь там остаться, то смогу существенно помогать своим. Не знала я самого простого: как люблю свою горемычную семью, несчастную маму, младших сестёр и свой город.

Когда я перед самым отъездом объявила друзьям и знакомым о своём решении, переполох поднялся неописуемый. Меня называли сумасшедшей, призывали опомниться, остановиться, отменить. Говорили: «Ты не можешь, не должна этого делать». Но я почему-то могла. Всё холодело внутри, но… могла…

Всё «моё» не нравилось мне. Не нравилась собственная внешность, угнетала работа. Не нравились душевная смута, мерзкий страх, беспомощное ожидание удара от кого-то, от чего-то, Серебряков, слежка НКВД, осуждение окружающих за то, что не вышла замуж за доктора. Преследовало ощущение, будто арест отца сорвал, столкнул меня с места и я с бешеной скоростью мчусь на санях с горы к гибельному пункту, назначенному чьей-то властной волей. И мне с такой же нечеловеческой силой хотелось соскочить с этих саней, обманув «пункт назначения», чужой воле противопоставить свою, пусть безрассудную. Ведь я ещё не начинала жить. Пора было стать самой собой, отыскать своё, установиться на нём. Должны же были кому-то понадобиться мои фантазии, мой бред, мои устремления к свету, мои силы? Вдруг всё это нужно именно там? Я мысленно протирала окно вглубь будущего. Оттуда проступала трёхлетняя верность и долготерпение Эрика. Гнала и другая сила, суть и смысл которой до конца не открывается человеку. Нераспознанную и неотвратимую, её чаще всего называют Роком. Единственным человеком, поддержавшим мою решимость ехать, была Лили.

– Эрик молод, красив. Его любовь к вам заслуживает удивления. Но запомните: в ту секунду, как вы увидите его, вы поймёте, надо вам оставаться или нет. Это будет одно мгновение, но вы всё почувствуете сразу. Если он не ваш человек, немедленно дайте мне телеграмму, я вышлю деньги на обратный путь.

Для отступления этого было не так уж и мало. Уверовав в то, что мгновение, открывающее Истину, непременно приходит к человеку, я немного успокоилась. Но среди шума и предотъездной толчеи вдруг начисто утратила уверенность в нормальности того, что совершаю. И когда поняла, что это действительная разлука с мамой и сёстрами, смертельно испугалась.

Отныне всё уже двигалось само собой. Я, как утопающий за соломинку, хваталась за сказанное Лили. Все хлопоты она взяла на себя. Собрала даже что-то вроде приданого и сказала, что поедет проводить меня до Москвы. Накануне отъезда она по телефону заказала номер в гостинице «Националь».

На перроне у вагона стояло человек тридцать, может, и больше. Кроме мамы и сестёр, я никого не видела и никого не воспринимала. До этих предотъездных минут мне и в голову не приходило, что сердце может испытывать такую надсадную боль, такую рвущую тоску. Мы с мамой смотрели друг на друга и начинали понимать то, что до этого не умели объять ни умом, ни сердцем. И ошибки свои, и промахи, и всё случайное, и самое большое, глубокое. Во мне всё кричало: «Мамочка моя, Валечка, Реночка! Я не хочу, не могу от вас уезжать! Мои родные, единственные! Я не понимаю, что делаю, что происходит!»

Поезд тронулся… Уже не стало видно мамы, сестёр… И только, прихрамывая, вровень с вагоном, до самого конца платформы всё бежал и бежал Давид. Друг моего детства и юности в последнюю секунду сунул мне в руки пакет: коричневую кожаную сумку с монограммой – «Дорогой Томочке. Давид». В сумке лежало пятьдесят рублей и записка: «Дорогая Томочка! Зачем ты это делаешь?»

Не помня себя, не стесняясь, я навзрыд плакала, уткнувшись в железный угол тамбура. Поезд набирал скорость.

* * *

В Москве нас встречал Платон Романович со своим рыжим другом Семёном. Был ясный, прохладный ноябрьский день. Шикарный номер, заказанный Лили в «Национале», просто ошеломил. Окна выходили на Манежную площадь, прямо на Кремль.

До этого мне бывать в Москве не приходилось. По улицам сновали двухэтажные автобусы. Кривые переулки с деревянными домишками казались уютными, названия улиц милыми: Мещанские, Арбат, Калашный ряд. Москва понравилась.

Присутствие Лили спасало от одиночества и потерянности. Я на какое-то время перестала даже ощущать смысл и цель путешествия. Но вот по телефону заказана плацкарта до Фрунзе. Это значит, что через два дня я двинусь дальше. Менее всего в таком состоянии я была пригодна для объяснений. Платон Романович на них настаивал. Узнав, куда и зачем я еду, он не слишком поверил, что я сказала всю правду.

– Ехать самовольно туда, куда людей высылают? Для этого должны быть веские причины. Надо очень любить человека. Если это так, могу понять. Но ведь этого нет?

– Не знаю.

– Именно это и необходимо знать! Боже мой, вы ведь его не знаете, не любите! Точно так же, как и меня. Так выходите замуж за меня. Я вас люблю. Одумайтесь! Ну услышьте меня! Люблю! Люблю!

Но я в тот момент шла без оглядки и, как бы тяжело мне ни было, верила в будущее. Какими разумными доводами можно этому воспрепятствовать?

Мы с Лили вышли посмотреть Красную площадь. В предвечерних сумерках зажглись пухлые кремлёвские звезды. Казалось, туда налит жидкий огонь. Прихватывал лёгкий морозец. Мы медленно поднимались вверх. И вдруг я увидела шагавшего нам навстречу одетого по-зимнему Яхонтова. Уверенности, что он меня узнает, не было, а сама я не решилась бы его окликнуть. Но он увидел. Узнал.

– Как? В Москве? И не дали знать?

У него был свободный вечер. Мы вместе дошли до площади, вернулись в гостиницу, посидели, и он потихоньку предложил мне «удрать». Вдоволь набродившись по Москве, мы зашли поужинать в Новомосковскую гостиницу. Владимир Николаевич заказал себе гору раков. Ел их красиво, с аппетитом, читая при этом незнакомый литературный текст: как некий «он» поедал таких же раков… Сидевшие за столиками посетители узнавали его, голоса стихали. Почувствовав внимание аудитории, Яхонтов стал читать громче. Получился импровизированный концерт, по окончании которого раздались аплодисменты благодарной публики. Нам принесли кофе. Владимир Николаевич умело орудовал кофейником и чашечками на подносе. Как и в Ленинграде, когда я ныряла за ним в туман, я в тот московский вечер чувствовала себя необычайно празднично.

При выходе из зала Яхонтов задержал меня в холле: начал спрашивать, куда я еду, зачем и почему. «Это любопытство, а не живой интерес», – решила я про себя и ответила что-то уклончивое. Владимир Николаевич нахмурился и с неожиданной горячностью сказал:

– Вы совершаете ошибку. Этого делать нельзя! – И, став по-незнакомому серьёзным, спросил: – А если каждый месяц посылать вашей маме пятьсот рублей, тогда не поедете во Фрунзе?

Такого я никак не ожидала, но в сказанном услышала нечто оберегающее и широкое. Было хорошо оттого, что вопрос прозвучал. Мир всё-таки меня поддерживал. Наверное, в награду за то, что, несмотря на беды, я считала его прекрасным. То, что Платон Романович и Владимир Николаевич старались довести до моего сознания, будто мой отъезд – ошибка, я объясняла дружескими соображениями. Они не были людьми моей Судьбы. Тот, к кому я ехала, мог им оказаться. Я сама должна была полюбить. С этого должна была начаться истинная жизнь. А в ссылке то или в столице – дело десятое!

К поезду Платон Романович привёз корзину: набор продуктов и коробку конфет – «для вашей будущей свекрови». Лили заплакала: «Мне так надо, чтобы вы у меня были счастливы! Но если хоть что-то не так, немедленно телеграфируйте и возвращайтесь обратно».

Опять всё происходящее казалось нереальным. Слёзы мешали сказать что-нибудь вразумительное. Я просила передать приветы домой. Поезд отошёл. Я обречённо заняла своё место. Впереди было пять суток пути к неизвестному городу ссылки Эрика – Фрунзе, к нему самому.

Глава третья

По дороге в Среднюю Азию я чувствовала себя продрогшим, потерявшимся щенком. Неизвестен был край, город, семья и, главное, тот человек, к которому лежал путь. Всеми способами я силилась представить себе Эрика и Барбару Ионовну не такими, какими увидела их три года назад в очереди справочного бюро Большого дома, а сегодняшними. Барбара Ионовна казалась мне воплощением интеллигентности. Эрика дорисовывали письма. Даже для друзей имя «Эрик», «письма от Эрика» были олицетворением любви и постоянства. Мне не раз говорили: «Прямо-таки „Гранатовый браслет“!»

В Эрике я не сомневалась. Всё дело было во мне: отзовусь ли я на его любовь? Свершится ли при встрече то таинственное пробуждение, о котором я так много читала и слышала? Уже остались позади российские пейзажи, начались степи. За окном появился верблюд с гордой осанкой, буднично жующий траву. Я воскликнула:

– Смотрите, верблюд!

На меня равнодушно глянули: «Ну и что?» Поскольку экзотика никого не удивила, я решила, что с минуты на минуту увижу редкостных птиц, поразивших когда-то воображение на прекрасных иллюстрациях бремовских томов. Но на телеграфных проводах сидели воробьи, а с земли то и дело взлетали озабоченные, мрачные вороны.

День… третий, четвёртый. Невозмутимо и педантично время обращало часы в сутки. Степи сменила пустыня. Там бесновался песчаный буран. Песок забивал оконные щели, рот, хрустел под колёсами. Говорили: скоро будет Арысь, откуда одна ветка пойдёт на Казахстан, другая – на Киргизию.

Из равнинной скуки выметнулись горы, отроги Тянь-Шаня. Гуще стали тесниться селения – белые мазанки и ряды пирамидальных тополей. Вдали виднелись снежные вершины. Зачастили туннели. Вырываясь под открытое небо, поезд какое-то время шёл по ущелью из зеленоватого камня. Красивый и чуждый пейзаж поражал уживаемостью степного раздолья с заносчивостью гор.

Кончались пятые сутки пути. Мы подъезжали к станции Пиш-Пек. Следующим должен был быть город Фрунзе. На подходе к вокзалу поезд последний раз толкнуло, и он остановился. Руки и ноги налились тяжестью, в голове шумело. Ощущение провала. Безвременье. За окном появилось лицо Эрика. Я сразу узнала его. Он очень возмужал. Как в безвоздушном пространстве, услышала его голос:

– Мама, она здесь!

Эрик пробирался в вагон навстречу выходящим. Мы коротко взглянули друг на друга. Его лицо освещала улыбка безудержной радости.

– Где чемодан?

– На полке.

Барбара Ионовна смахнула слёзы, обняла меня, сказала неопределённое:

– Ну-у, Тамара!

С вокзала Эрик повёл нас окольными, незаасфальтированными улочками – как потом признался, намеренно, чтобы затем поразить главной улицей столицы Киргизии. Город походил на дно чаши, обрамлённой горами со снежными вершинами. Вдоль улиц в арыках негромко лепетала вода. За тополями, обронившими последние листья, ютились мазанки. В едином транспортном потоке наряду с автобусами и машинами вышагивали несущие поклажу ишаки и верблюды.

Дорогой мы перебрасывались ничего не значащими фразами. Всё было как в странном сне. Эрик никак не мог согнать с лица улыбку, одновременно выражавшую и торжество, и неуверенность. В непривычном, новом мире эта улыбка стала единственной точкой опоры.

На улице Токтогула стоял вытянутый в длину своих четырёх комнат дом, в котором они жили. Двери каждой из комнат выходили прямо в палисадник. Мы вошли в общую семейную комнату. Там сидели старший брат Эрика Валерий, его жена Лина с маленькой дочкой Таточкой. Я не знала, что они тут гостят. Попросив Валерия, чтобы он довёл меня до поликлиники после того, как я отдохну, Эрик убежал на работу проводить амбулаторный приём.

– Как в Ленинграде? Слышно ли что-нибудь про папу? Возвращается ли кто-нибудь из ссылки? Что об этом говорят?..

Несмотря на то что Валерий и Лина сами недавно приехали из Ленинграда, Барбару Ионовну интересовало всё:

– Правда ли, что с Невского собираются снять трамвайную линию? А фонари на проспекте всё те же?

Я раздавала гостинцы, отвечала на вопросы. Валерий торопил:

– Ну пойдём, пойдём, я тебя провожу к Эрику.

В смутном, взбаламученном после дороги состоянии, так ни минуты и не отдохнув, я направилась в поликлинику. Из кабинета, на котором было написано «хирург», вышел больной. Больше в очереди никого не было. Эрик, в белом халате и белой шапочке, поднялся навстречу. Валерий ушёл. Мы остались вдвоём. Вот и смолкли все шумы мира, когда я услышала горячие слова, сказанные прямо в душу:

– Я не верил, что ты приедешь. Не верил! Понимаешь ли ты, что для меня значит твой приезд? Конечно же, не понимаешь!

Эрик говорил о том, как ждал, как мечтал, как любит меня. И я уже знала, что никуда отсюда не уеду, потому что пришла тишина, почти покой, почти радость, потому что я в первый раз в жизни поняла, что значит сделать человека счастливым. И я никогда не слышала так близко стук другого сердца. Был ли это предрекаемый Лили миг? Похоже, да.

Мне отвели комнату Эрика, самую дальнюю. Электрического света здесь не было. После вечернего чая, когда вся семья собиралась за общим столом, мы вдвоём уходили в город, рассказывая друг другу обо всём значительном, что вместилось в три года, разделявшие нас. Под журчание арыков ступали по чёрной мякоти земли незамощённых улиц. Шаг к шагу. Слово к слову. Молчание к молчанию. Над нами сиял звёздный свод. Почему он на чужбине такой яркий?

На двадцать шестое декабря 1940 года была назначена наша свадьба.

* * *

Высланные жили без паспортов. Каждые десять дней должны были «отмечаться» в милиции, подтверждая, что безвыездно проживают в предписанном месте. Поскольку у Эрика не было паспорта, ЗАГС отказался нас регистрировать. Пришлось затратить немало усилий, чтобы выхлопотать подобие временного удостоверения личности. Именно туда ему и поставили штамп о браке. Мне же по всей форме – в паспорт. Процедура оформления была казённой и краткой, без каких бы то ни было свидетелей. Дома Барбара Ионовна и Валерий по очереди сказали: «Ну, поздравляем!» Лина зачем-то повесила мне на шею связку сушек. Не понимая, что это может означать, я приписала это или неизвестному мне обычаю, или стремлению как-то обозначить своё поздравление.

Из Ленинграда от мамы и от друзей пришли поздравительные телеграммы. Мне исполнилось двадцать лет, Эрику – двадцать два. Он притягательно улыбался. Был мягок, вкрадчив, полуленив в движениях. Обаяние прикрывало какую-то неявную, лично ему принадлежащую силу. Вспыхнувшая любовь к нему привела меня в неизвестную праздничную страну. Ждать, слушать, узнавать его шаги, по выражению глаз угадывать желания, поражать его десятками затей и выдумок стало смыслом ежеминутного существования и затмило всё остальное. Уверовав в единственность наших с Эриком отношений, я безоглядно вручила ему свою душу.

С бытом освоилась без всякого труда: таскала из колодца воду, мазала кизяком земляные полы, бегала на базар за провизией для всей семьи. Растрафаретив всевозможные тряпочки, наводнила наше жильё «коврами» и салфетками. Сложив вдвое марлю, сострачивала простыни.

В каком бы конце города Эрик ни находился, в обеденный перерыв он прибегал домой. Иногда ради пяти-десяти минут – «проверить: правда ли, что это – правда?». Но если в эти выкроенные минуты он не успевал заглянуть к матери, Барбара Ионовна сердилась. Я считала, что она права, и пеняла Эрику за упущение: конечно же, раньше сын целиком принадлежал ей, она к этому привыкла, и теперь ей больно.

Над старым диваном в общей комнате висела прелестная фотография моей свекрови – совсем молоденькой, в белом платье, с белой розой, в день своего первого выезда на бал. Её ностальгические погружения в отошедшую жизнь вызывали сострадание. Я была преисполнена чувства глубочайшего к ней уважения и участия. Каждый день она вспоминала мужа, надеялась, что он жив. И о чём бы ни говорила, начало было неизменным: «Видел бы меня Толя в этой обстановке!..» Мир измерялся одной мерой: «Толя бы пришёл в ужас!», «Толя бы за меня рассчитался!».

Ссыльные, в моём книжном представлении о них, должны были пребывать в кипении мысли, спорах об истине. Я чаяла встретить здесь значительных и умных людей, которые могли бы мне помочь прорваться к зрелости, к ясности, побороть царивший в сознании хаос. Но ссыльные во Фрунзе жили тихо, закрыто, хотя между некоторыми из них завязывались приятельские или дружеские отношения.

В городе я часто спрашивала Эрика: «Кто эта дама? А эта?» Он объяснял: жена, дочь, сестра дипломата, комкора, торгпреда, комдива и т. д. Женщины с дивными лицами и совершенными фигурами смешивались на улицах с коренным населением. Одни ещё следили за собой, другие понемногу опускались. Одинаково растерянные люди по-разному несли свой крест. Несхожие по интересам, запросам и целям существования, все фрунзенские ссыльные почитали себя счастливчиками, поскольку местом их ссылки оказался город.

– Подумайте, одна из жён Тухачевского, с которой он разошёлся лет за десять до ареста, – услышала я в одном из разговоров, – та, которая была выслана в кишлак, говорят, отлично держалась, хорошо одевалась, аборигены на неё пальцами показывали, а потом сорвалась, начала пить и теперь совсем спилась…

– А я вчера получила письмо от дочери своей приятельницы, тоже из кишлака, – отвечала собеседница, – пишет, что мать не выдержала и повесилась. Девочка в полном отчаянии. Надо как-то ей помочь. Пошла бы хлопотать, чтобы её сюда перевели, но боюсь.

«Боюсь!» Сама ссылка, оказывается, не являлась пределом наказания. У проклятия имелись «дочерние» муки, вроде страха перед внутренними ссылками по Киргизии. Такие перемещения нередко несли с собой смерть. Вместо активно пульсирующей мысли, которую здесь надеялась найти, я встретилась с горьким стремлением высланных просто выжить и устоять.

Барбара Ионовна имела свой узкий круг знакомых. Её приятель Николай Михайлович, человек до чрезвычайности аккуратный, чистюля, не уступал, например, ссылочному быту ни одной из своих привычек – сам себе готовил, сервировал стол, заправлял за ворот белоснежную салфетку. «С чувством, с толком, с расстановкой» праздновал за трапезой в хибаре своё одиночество и выглядел драматично и жалко в попытке заслониться от всех проблем «формой».

Другая знакомая свекрови, Клавочка, никак не могла решить, стоит ли ей выходить замуж. От её кручины, от снисходительно-одобрительных поддакиваний окружающих, что-де бессмысленно ждать мужа, которому предстоит сидеть ещё десять лет, тоже исходила тоска.

Как о близком друге в семье много говорили об Ане Ф. Муж её тоже получил десять лет лагерей. Одного этого было достаточно для сочувствия. Тридцатилетняя, маленького роста женщина пригласила нас в гости. Усадив за стол, неожиданно убежала на кухню, долго не появлялась, да и потом скрывалась за ширму, плакала, и я никак не могла понять, почему мы не уходим, раз так не ко времени оказались в этом доме. Причиной её слёз, объяснила Барбара Ионовна, была какая-то история с сыном. При всём том я успела резко не понравиться Ане Ф. Прощаясь, она довольно едко заметила, что понять, зачем я приехала сюда из Ленинграда, ей не под силу. Я была обескуражена и тоном, и смыслом сказанного, но постаралась ничем не выдать тяжёлого чувства, возникшего к приятельнице свекрови.

Были во фрунзенской ссылке и совершенно замечательные люди. Чаще и более, чем о ком бы то ни было другом, Барбара Ионовна рассказывала об Ольге Александровне П., с которой дружила. Ольга Александровна происходила из царской польской фамилии Замойских. Её муж, генерал П., во время Гражданской войны перешёл на сторону Красной армии, имел от Ленина охранную грамоту, невзирая на которую в 1937 году был арестован и расстрелян. Жену вместе с сыном-историком выслали. Говорили, что Ольга Александровна была образованнейшим человеком, владела пятью или шестью языками, хорошо музицировала, была когда-то любимой ученицей Падеревского. Я жаждала её увидеть, но, когда она пришла к Барбаре Ионовне, оказалась не в состоянии признать в ней потомственную графиню. На улице, не зная, кто она, я подала бы ей милостыню. На пожилой женщине было грязное, заскорузлое пальто, седые волосы сбились в колтун. Её запущенный вид привёл меня в полное замешательство, но спокойствие и достоинство речи поразили с первых же фраз. Понадобилось время и навык, чтобы научиться сводить воедино небрежение к внешнему обличью с тем содержательным, что открывалось в разговоре. Я потом не однажды встречалась с Ольгой Александровной, выслушала немало её удивительных рассказов и всегда заново приноравливалась к блеску её речи, меткости и остроумию. Вспоминая прошлое, она оживлялась, пересыпала свой рассказ французскими словами, не сомневаясь, что собеседник их поймёт. Как захватывающие новеллы, воспринимались описания скачек, которыми они с первым мужем увлекались. Однажды на скачках этот блестящий молодой офицер сорвался с лошади и погиб.

Неумело лавируя между кроватью и столом, забывая о комнате, похожей на склад ветоши, где всё было разбросано и накидано, где высилась гора грязной посуды, она вытаскивала из чемодана альбом с фотографиями. Разглядывая его, я переселялась в другое время. На кабинетных фотографиях была запечатлена ослепительно красивая, с величественной осанкой женщина. Великолепные волосы, сдержанная улыбка, сознание собственной неотразимости; с плеч спадает то соболий палантин, то горностаевая накидка – и это всё она.

– Вы всегда в мехах, Ольга Александровна! – замечала я.

– Да, я меха предпочитала бриллиантам, – оживлялась она.

Теперь жизнь низвела все гербовые и родовые преимущества Ольги Александровны до нуля. Полнейшая неприспособленность к физическому труду, созданию бытового уюта отрешали её, в свою очередь, от реального ссылочного мира. И самым удивительным было то, что она не чувствовала себя обездоленным человеком. Мать и сын всюду появлялись вдвоём. И куда бы они ни шли, между ними вёлся нескончаемый, целиком поглощавший их разговор. Всё внешнее обоим было глубоко безразлично. Глядя на их увлечённое погружение друг в друга, я понимала, каким значительным, духовно наполненным был их мир. Не этот ли образ единого царства двоих был моей заветной потребностью и заветной мечтой?

Больше всех ссыльных мне по душе пришлась Варвара Николаевна Крестинская, сестра заместителя наркоминдела Крестинского, бывшего одно время нашим послом в Берлине, а затем в Париже. Но это, можно сказать, было уже моим личным знакомством. Я с радостью откликалась на предложения Варвары Николаевны «вместе походить». Сдержанная, строгая, всегда в безукоризненно белой блузке, она располагала к разговору о самом насущном и важном. После одной из бесед я стала почитать её высшим для себя авторитетом.

От отца-адвоката Эрик унаследовал интерес к юридическим наукам. Изданные к тому времени два тома Судебных отчётов с записью допросов Пятакова, Каменева, Бухарина, Крестинского и других он, разумеется, купил. Читал мне вслух. Опубликованные не в газете, а под книжной обложкой, пространные, охотные признания подсудимых в умышленном вредительстве повторно и более наступательно возвращали всё к тем же вопросам, что и в тридцать седьмом году. Неужели? Зачем? А если они невиновны, то почему приписывают себе преступления, которых не совершали? Я по-прежнему инстинктивно противилась додумыванию того, что к признанию их понуждали пытками.

– А ты как думаешь? – со страхом спросила я однажды мужа.

– К ним применяли химию, – высказал Эрик свою версию.

– Что значит – химию?

Химия? И живой человек? Я похолодела от ужаса, что такая прямолинейность связей возможна. Когда эта тема возникла в разговоре с Варварой Николаевной, я с тупой бестактностью спросила её, как она относится к признаниям брата. Варвара Николаевна скорее отрезала, чем ответила:

– Я фальшивок не читаю. Я знаю своего брата. Мой брат ни в чём не виноват!

Подсознательно я надеялась на некое политическое разъяснение. Но гордый, литой ответ «я знаю своего брата» содержал куда больше. Неподверженность общественному психозу обвинений была не только личным правом близкого человека, но и его обязанностью. Варвара Николаевна «узаконила» то, к чему я подошла вслепую, интуитивно, ответив при исключении из комсомола: «Я знаю своего отца. Он невиновен».

Сколько ясного и здорового я унесла в жизнь после бесед с ней!

* * *

Находясь в плену своих сердечных чувств, по макушку занятая делами по дому, я не сразу заметила, что всё чаще наталкиваюсь на холодность, а то и вовсе на откровенное недружелюбие родственников Эрика. Но вскоре сомнения в том, что отношения с родными мужа не сложились, исчезли окончательно. Барбара Ионовна была со мной неровна, Лина просто враждебна. В их комнате часто вёлся разговор на повышенных тонах, но стоило мне войти, как споры пресекались. Эрик приходил от них всегда расстроенный, но отмалчивался.

Обедали мы все вместе. Сидя во главе стола, Барбара Ионовна делила мясо на порции и раскладывала всем в тарелки с супом. Однажды мне в тарелку она ничего не положила. Я бы не придала этому особого значения, если бы Эрик не вспыхнул, не посмотрел выразительно на мать и демонстративно не переложил мясо из своей тарелки в мою. На глазах у всей семьи происходило что-то постыдное. Не зная, как следует себя вести, я терялась. По моему разумению, отношения с людьми должны были быть отражением того, что сам несёшь к ним в сердце. Впрочем, меня смущало многое. Казалось, например, что мать разговаривает с сыном на языке незнакомых понятий:

– Эрка, хочешь, я тебе продам для Тамары своё осеннее пальто?

– Сколько ты за него возьмёшь?

– Ну, я его, конечно, поносила как следует, но драп ещё хороший.

И она назначала цену. На язык моей семьи такое было непереводимо.

– Слишком ты любишь, слишком балуешь моего сына, Тамара, – покачивала она головой.

Что значит «слишком» и почему об этом сокрушается мать, я тоже не понимала. Денежная ситуация в доме Эрика была запутанная и сложная. Как я узнала позже, Валерия, занимавшего в милиции должность младшего следователя, оставили в Ленинграде потому, что он отрёкся от арестованного отца. Это уберегло его от ссылки, но с работы он некоторое время спустя всё равно был уволен. Валерий смертельно обиделся, не стал никуда устраиваться и приехал во Фрунзе, как выяснилось, не в гости, а насовсем. Существовали они здесь без определённой программы действий. Внутри семьи это без конца обсуждалось. Меня в это не посвящали. Ввиду огромного наплыва ссыльных устроиться на работу во Фрунзе практически не было возможности. Получалось, что семья из шести человек существовала на заработки одного Эрика.

По сути, я была «лишним ртом» в чужом клане, нищей невесткой, не только не принёсшей в дом никакого приданого, но и озабоченной достатком собственной семьи. Для того чтобы посылать маме подмогу, я выискивала аккордные заказы, вроде изготовления таблиц и вывесок для больниц и амбулаторий. К моим заработкам Эрик добавлял какую-то сумму из своей второй зарплаты, чтобы я ежемесячно могла посылать маме мало-мальские деньги.

Ещё в Ленинграде, в 1937 году, ссылка Эрика и Барбары Ионовны была осмыслена и прочувствована как сверхнесчастье. Всё неправедное, что исходило от Барбары Ионовны теперь, перевешивалось фактом этого несчастья и потому было неподсудно. Но вот я надписала Барбаре Ионовне нашу с Эриком фотографию: «Дорогой маме от любящих её детей». Тут и были поставлены все точки над «i». Прочитав надпись, она как хлыстом стеганула меня по самому незащищённому:

– Я мать для своего сына. А таких дочерей у меня может быть десяток!

Слова и тон потрясли меня. Я не нашлась что ответить. Хозяйка дома, в котором мы снимали жильё, видя, что я часто плачу, сказала:

– На-ка тебе сковородку, чайник, дам пару кастрюль, примус у тебя есть, вот и жарь-парь себе в удовольствие. И подальше от них, – кивнула в сторону общей комнаты.

В нерешительности я спросила Эрика, не лучше ли нам столоваться отдельно. Он обрадовался и объявил матери, что будет давать им деньги, но питаться мы будем самостоятельно. Готовить я, кстати, не умела. Стала на рынке прислушиваться к диалогам между хозяйками, подходила к наиболее симпатичной и храбро просила:

– Скажите, пожалуйста, а что можно сделать из такого куска мяса? Можно я провожу вас немного, и вы мне расскажете?.. А после того как обваляю в муке?.. А сколько лука?.. И научите меня, пожалуйста, делать вареники… А потом? А сахар нужен?

О-о, мир был населён добрыми людьми. Вооружённая десятком рецептов, я бежала «жарить-парить», гордо выставляла на стол свои достижения и радовалась похвалам Эрика:

– Ну и ну, я такого вкусного не ел никогда!

Мой дом! Мой Эрик! Его любовь, его немудрёные сказки – вроде той, что каждую ночь, едва я засыпаю, прилетает сова, садится на ветку карагача и смотрит к нам в окно, оберегая нас, – глушили горечь семейного разлада.

Наступила весна. Не робкая, как в Ленинграде, а властная, бурная. Солнце отпаивало теплом землю, деревья. Набухли и тут же полопались почки. С гор, наполняя арыки, мчался гремучий, мутный поток воды. Стоя на бунтарском ветру, я развешивала постиранное бельё, перебрасываясь шутками с хозяйкой. Потом ушла в дом что-то подсинить. А когда вышла с тазом, услышала, как из-за дувала соседка говорит нашей хозяйке:

– Эта вон какая! Эта куда лучше, чем та цаца!

– Та больно гордая, заносчивая… Да и некрасивая…

«Эта»? «Та»? О ком это они? Обо мне – и ещё о ком-то? Не может быть! Но от услышанного перехватило дыхание. Сомнений не было: их пересуды касались меня и ещё кого-то, кто имел отношение к Эрику. У него есть кто-то ещё? Подобной мысли я не допускала. Не представляя себе, как можно об этом спросить, я замкнулась. Но открытия лепились одно к другому. Валерий громко отчитывал в саду Эрика:

– Ты куда как хорош! Твоя Ляля приехала, хвостом вильнула – и фьють! Сообрази это и береги Тамару, дурья голова!

– Эрик, – спросила я тогда, едва не теряя сознание, – кто такая Ляля?

– Какая Ляля? Какая Ляля?

– Ты меня спрашиваешь?

– Не знаю я ничего. О ком ты говоришь?

– О той Ляле, что приезжала сюда.

– При чём здесь я? Кто тебе сказал?

– Ты сам расскажи.

– Никто сюда не приезжал. Я ничего не знаю.

– Эрик, ты лжёшь? Ты умеешь лгать?

Из холода бросало в жар. Он смотрел мне в глаза и лгал. Я видела это. Эрик любил Лялю. Их детская дружба со временем переросла в любовь. У Барбары Ионовны хранилась её фотография. Я ошеломлённо вглядывалась в чужое лицо, не понимая, какое может иметь отношение эта незнакомая Ляля к моему Эрику. Соседка говорила «некрасивая», но чем глубже я всматривалась в её холодное лицо с широко расставленными глазами, тем губительней оно мне казалось.

Да, Ляля приезжала во Фрунзе. Побыла, посмотрела на их жизнь и сказала:

– Быть женой декабриста не мой удел!

Эта фраза хранилась в «архиве» семьи. Ляля уехала. А что же Эрик? Значит, он и её приглашал приехать? Кого же он звал сперва? Её? Меня? И письма писал обеим? Одинаковые? Это был обвал, крушение. Я не могла выбраться из-под обломков. Лет в шестнадцать я прочла «Жизнь» Мопассана. Супружеские измены означали для меня человеческий обман. Я прощать обман не собиралась. Тем не менее первое, что я захотела и сумела услышать в заверениях Эрика, было то, что он любит только меня, и его скулящее «прости, прости!». Я жадно впитывала слова о своей единственности, несравненности, чтобы хоть как-то устоять на ногах. Эрик слов не жалел.

Учуяв, какое действие произвела на меня новость о Ляле, Барбара Ионовна и Лина с азартом бросились в атаку. Возвратясь из города домой, я нашла подсунутое под дверь письмо. Без адреса, без имени. Всего несколько слов: «Эрик любил и любит одну Лялю. На тебе он женился, чтобы отомстить ей за отказ». Я, конечно, слышала, что бывают анонимные письма, но, чтобы их писали родные или мать мужа, предположить не могла. Злобная, жалящая сила письма хватанула щипцами за горло. Я задохнулась. Бежать без оглядки! Немедленно! Денег не было ни копейки. Кинулась к хозяевам. Качая головой, они отсчитали мне на дорогу. Я бросилась на вокзал. Навстречу с работы шёл Эрик:

– Ты куда?

– Я уезжаю. Я всё узнала.

– Нет, нет! – закричал он. – Я умру, брошусь под поезд, сделаю что-то страшное! Я не могу без тебя жить!

Он просил, умолял, обещал разъяснить всё до конца, притащил за руку мать:

– Отвечай, зачем ты это сделала?

Бледная и трясущаяся Барбара Ионовна начала страстно выкрикивать оскорбления в его адрес, будто ища теперь союзника во мне:

– Он в двенадцать лет украл у меня старинные золотые монеты и отнёс их в Торгсин! Вот он какой! Ты его ещё не знаешь! Он лжец! Он негодяй!

– Что ты несёшь, мама? – стал взывать к ней Эрик. – Что ты делаешь? Замолчи!

Видно, долго копился счёт друг к другу у матери с сыном, и теперь швырялось в лицо и глупое, и гнусное. Миф об интеллигентности Барбары Ионовны, всей их семьи на глазах расползся по швам. Чтобы не быть свидетельницей безобразной сцены, я убежала и спряталась в глубине сада. Эрик звал меня. Из своего укрытия я видела, как, сняв очки, протянув вперёд руки, он наугад вступал в темноту, заглядывая во все уголки. И вопреки желанию я ощутила степень его беспомощности, стыда и растерянности. То, что должно было его уничтожить в моих глазах, неожиданно вызвало прилив жалости.

Я осталась. Эрик часто сбегал с работы – проверить, не уехала ли я. Его постоянная тревога была столь очевидна, что я снова стала принимать её за любовь. Нелегко было примириться с тем, что в его прошлом была Ляля, что вместо доверительного рассказа он всё запутал ложью. Но в конце концов я уверовала в то, что он лгал из страха потерять меня.

Почтамт в моей жизни занимал едва ли не главное место. «Ты правда счастлива?» – спрашивала мама в каждом письме, почему-то не слишком полагаясь на мои заверения. Я получала также уйму писем от друзей. Писали все: Давид, Кириллы, Рая, Лиза, Роксана, Лили. Я и раньше понимала, что Рая – самая умная из нас. В письмах это проявилось ещё явственней. Обстоятельные, подчас с едкими характеристиками, они почти зримо доносили до меня перипетии ленинградской жизни друзей. Лиза писала, как и говорила, в импрессионистской манере, эскизно. Как всегда, была глубока в своих листках любимая Нина.

На почтамт я ходила ежедневно. Девушка, выдававшая письма до востребования, однажды приметила стоявшего на почтительном от меня расстоянии Эрика и окликнула его:

– А вам тоже есть письмо!

Ему ничего не оставалось делать, как подойти и взять протянутый конверт.

– От кого? – спросила я.

То, что он получает письма не только на дом, но и до востребования, было для меня неожиданно. Эрик пробормотал что-то несвязное и спрятал письмо в карман.

– Покажи мне! – потребовала я.

Он заметался, но письма не вынул.

– Или ты сейчас же покажешь, от кого письмо, или я уеду! – не отступала я.

И тогда, вынув из кармана письмо, он изорвал его в клочки и выбросил в урну. Было ясно, что Эрик живёт двойной жизнью, что ходит украдкой на почтамт, что Ляля – не только прошлое, но и настоящее. Решение уехать стало неколебимым. Билет до Ленинграда был куплен. Эрик стоял у вагона, как больной. Опять клялся в единственности любви ко мне, умолял не покидать его, обещал никогда и ничем не огорчать.

Я теряла уверенность в своей правоте, обвиняла себя в том, что, требуя показать чужое письмо, вела себя недостойно. Ни со мной, ни за мной Эрик уехать не мог. Получалось, я била лежачего. Но, тоскуя по своим родным до физического изнурения, я должна была, несмотря ни на что, побывать дома. Пообещав Эрику вернуться через пару недель, я уехала.

* * *

В голубых петлицах у троих попутчиков по купе были ромбы и шпалы. Они дружно выходили, давая мне возможность устроиться на ночь, согласно организовывали чаепитие, сетовали, что я в плохом настроении, и просили разрешить их спор:

– С кем остаётся Штраус в конце фильма «Большой вальс»? С Карлой Доннер или с Польди? С кем из них Штраус стоит на балконе у Франца-Иосифа?

– На балконе стоит один Штраус. Он грезит о Карле. Польди стоит внизу, в толпе, – отвечала я.

– Ничего подобного, – возражали они. – Штраус женится потом на Карле Доннер.

– Так вы просто не поняли фильма. Карла в конце является ему как грёза, как видение. И только.

Никакими словами и доводами убедить этих троих в том, что Штраус не ушёл от Польди, я не смогла. Они стояли на своём.

– Вот вы про любовь Штрауса толкуете. А сами-то в неё верите?

Поезд подошёл к Оренбургу. Чей-то незнакомый голос прокричал:

– Есть здесь Петкевич? Где Петкевич? Получите телеграмму!

Телеграмма была от Эрика: «Подтверди телеграфом что вернёшься иначе не переживу люблю». Резкий, колючий ветер сбивал с ног, но я бежала по обледенелой платформе к телеграфу, находившемуся сбоку станционного здания. Завернула за угол. Оренбург! Вольный дух степей, другой век, пушкинский Пугачёв… А может, мука – это непременный довесок любви? Додумался ведь Эрик послать телеграмму в поезд, остановить меня своим страхом перед одиночеством. И путь домой стал чуть легче.

Мои спутники подтрунивали: «Ну, теперь-то нам всё понятно. Вот она, значит, какая бывает любовь!»

– Так что же у вас за цель в жизни? – не оставляли они меня в покое.

Забавляясь, они походя затронули самую горячую точку. Я остро чувствовала, в каком нахожусь тупике. Помнила хлёсткую боль и косматую силу, с которой настаивала: «Покажи письмо!» Мне надо было выучиться самоё себя вводить в берега. И я храбро ответила:

– Цель в жизни? Усовершенствовать себя!

Лётчикам я доставила своим ответом немало весёлых минут. Они-то были самоуправляемы, их профессия выучила владеть и собой, и стихией. На следующий день пути самый старший по возрасту и чину подошёл к окну, у которого я стояла:

– А вы вчера очень неглупо ответили, будто намерены соорудить из себя некое совершенное здание.

Мерно стучали колеса. Мелькали селения, полустанки.

– Видите вокзал? – спросил он. – Один из вокзалов огромной страны. Сейчас он чистенький, как порядочный гражданин. А для меня он тот, каким я видел его в Гражданскую войну: грязный, переполненный тифозными больными, трупами.

И через паузу, раздумчиво, словно спрашивая самого себя:

– Неужели придётся пережить ещё раз что-нибудь подобное?

Это был март 1941 года. До начала войны оставалось три месяца.

Поезд прибыл утром. Домашних я о приезде не оповестила, хотелось услышать их радостно-удивлённые возгласы. Едва я вошла во двор нашего ленинградского дома, как, не узнав меня, в деловом запале мимо промчалась Валечка. Во дворе возле подъезда стоял грузовик, доверху нагруженный нашей мебелью и вещами. Забрасывая что-то наверх, около него стояли мама и Реночка. Не понимая, что происходит, я направилась к ним, растеряв все приготовленные к встрече слова. Мама ахнула:

– Что случилось? Что с тобой? Почему ты такая худая?

Я знала, что изменилась до неузнаваемости, но как-то забыла об этом.

– А у вас-то что произошло?

– Мы переезжаем.

Оставалось только зайти в квартиру и попрощаться со стенами. Домашнего «гнёздышка», пусть горького, больше не существовало. С невыразимо тяжёлым чувством я залезла в грузовик и вместе со всеми поехала на новое местожительство.

Не справившись с безденежьем, мама обменяла две наши комнаты на одну возле Витебского вокзала, на четвёртом этаже без лифта. Окно выходило в стену. Полутёмное жильё – обвиняло! То, что мама решилась на обмен, не посоветовавшись со мной, даже не написав о задуманном, настолько обескуражило и подавило, что я сдалась на милость чувству своей вины, своей несостоятельности. Готовой было вырваться откровенности о собственных неурядицах места не нашлось, и хорошо было то, что предстояло заняться обустройством нового места.

Предстать перед своими ленинградскими друзьями я могла только «счастливой», на другое не было права. И когда о моём приезде разведала Роксана, а потом и другие, пришлось прибегать к притворству: «Да, да, всё хорошо! Очень хорошо!» Подруги учились, были уже на третьем курсе института. Рассказывали о практике в школах, упрекали за то, что, приехав в Ленинград, я мало уделяла им внимания, говорили, что без меня всё распалось. Я жадно впитывала тепло их признаний. Очень их всех любила.

Когда-то от взрослой Лили я узнала, какими сумеречными могут быть семейные отношения. Но ей самой не изменяли при том ни жизнерадостность, ни оптимизм. Стремясь увидеться с ней, я хотела допонять, как это удаётся. Незнакомый мужской голос по телефону сказал, что она больна и видеть её нельзя. На вопрос, с кем я разговариваю, мне ответили:

– С мужем Елизаветы Георгиевны.

Я тоже назвалась, и тогда мне разрешили приехать «на полчаса». Дверь открыл представительный мужчина. Лили лежала в постели белая как стена и протягивала мне навстречу руки. Оба её сына сидели за столом, делали уроки. Мальчики тоже вскочили, но новый папа не разрешил отвлекаться. Выразительные взгляды и жесты Лили красноречиво давали понять, что она не только несчастна, но даже боится этого человека. В короткие минуты, когда мы остались одни, она шепнула:

– Он настоящий садист! Отлучает меня от детей, страшно к ним ревнует!

– Почему у него такая власть над вами? – спросила я, зная её свободолюбие.

– Сама не знаю, – как-то жалко ответила она.

Я надеялась поделиться с ней всем происшедшим со мной во Фрунзе: я ведь снова собиралась ехать туда. Но объяснения не понадобились. Она воскликнула:

– Я вижу, вижу, что виновата перед вами! Вы несчастны! Я это чувствую. Какой ужас!

Я сидела на краю её постели. Мы смотрели друг на друга и плакали. Позже в разговоре по телефону она призналась, что не написала о своём браке, боясь быть непонятой. Но, потрясённая когда-то предательством её родной сестры, я понимала её нелёгкую, путаную женскую судьбу, как и непоправимость любой вкривь и вкось идущей жизни. Моё недоумение граничило с отчаянием: мама не поделилась со мной планом обмена квартиры, Лили – замужеством. Я не могла обойтись без них. Они – могли!

Полузабытые, незначительные на первый взгляд воспоминания сбегались одно к другому, превращаясь в обвинения мне. Ещё до папиного ареста, перетирая как-то пыль, я сняла со стены портреты родителей и, поправляя покосившуюся мамину фотографию, обнаружила под стеклом портрет незнакомого мужчины. Причёска, крой платья говорили о том, что это давний, времён её юности снимок. Я тогда заложила его обратно, маме ничего не сказала. Но старая мамина тайна скреблась в душу. Теперь я понимала: моя мама не знала счастья, а я посмела сказать ей жестокое «зачем?», когда она спросила, не возражаю ли я, если к нам придёт «один человек»… Сколько же она должна была пережить перед тем, как в её жизни появилось вино. Однажды она отдала себе отчёт в том, что не справится с ношей жизни. Выхода не нашлось. Она сдалась. Я, возомнившая, что, выйдя замуж «по подсказке сердца», смогу поддержать семью, тоже обманула её надежды. Помочь не смогла.

В один из дней, закрывая дверь квартиры, я услышала внизу голоса сестрёнок, возвращавшихся из школы. Реночка рассказывала Вале о каком-то школьном происшествии и заливалась своим шелковистым смехом. На моих сестёр, как говорила бабушка, «напал смехунчик», и обе, буквально покатываясь от смеха, не могли подняться по ступеням. Затопленная разливами безудержного детского смеха, я замерла у двери. Чувство нежности и любви к ним судорогой прошлось по сердцу: мои сестрёнки, мой бедный «отчий дом», моя несчастливая мама. Я любила свою семью. И теперь металась, не зная, как им помочь. Теснило странное удушье, которое отводило мысль о возможности вернуться и жить в Ленинграде.

Вырученных от обмена квартиры денег могло хватить разве что на полгода. Валечка училась только в шестом классе, Реночка – в третьем. Ухватившись за шаткую мысль, что во Фрунзе сумею что-нибудь изобрести, я решила уговорить маму переехать туда, чтобы жить вместе.

– А что, если ты переедешь во Фрунзе, мамочка? – приступила я к главному разговору.

Помолчав, мама улыбнулась:

– Ты так считаешь? Я сама об этом подумывала.

В очередной раз она упрекнула меня за то, что я не взяла её на вокзал при отъезде Эрика и Барбары Ионовны в ссылку: тогда она имела бы представление о семье моего будущего мужа. В результате мама согласилась:

– Ладно. Пусть только девочки закончат учебный год. Летом и переезжать легче. – И добавила: – Так тому и быть. Надеюсь, что и у тебя к тому времени всё как-то уладится.

– Что именно?

– Не выглядишь ты счастливой.

Мамино согласие на переезд поубавило вины и смуты. Мы обе перевели дыхание. Телеграммы от Эрика приходили не только на моё, но и на мамино имя. Он просил поторопить меня с возвращением. Маму нетерпение Эрика, видимо, убеждало.

Две с половиной недели пролетели быстро. Билет лежал в кармане. Мама из полученных за квартиру денег купила мне туфли и платье: «Ты же у меня без приданого». Покупки были расточительством. Я отказывалась. Но в тоне мамы появилась усталая настойчивость. И я, «разутая, раздетая», приняла подарок.

И вот снова вокзал! Опять прощание. Родная измытаренная мамочка! Прости, что я допустила этот неправедный обмен квартиры, прости за то, что не я купила тебе туфли и платье, а ты мне, за всё, за всё прости меня… Я ничего тебе не рассказала о своей жизни, потому что испугала бы тебя, а мы непременно должны жить вместе. Я успокоюсь только тогда, когда это осуществится.

Поезд не успел дойти до семафора, как мамино лицо, на которое я неотрывно глядела до последней секунды, вдруг исчезло из моей памяти. Пропало. Я в панике силилась достать его из чёрного провала. Не получалось. Господи, что это? Мамочка, где ты? Постепенно память восстановила родные черты, но смертельный испуг успел обдать холодом.

В Москве, закомпостировав билет до Фрунзе, я позвонила Платону Романовичу. Он примчался к поезду с упрёком: приезжала, была в Ленинграде и не известила! Почему? С пристрастием спрашивал: счастлива? Уверяла: да. Мы шли по платформе. Платон Романович попытался взять меня под руку. Я отвела её.

– Ну да, нельзя, мы ведь замужем. Какая же ты… любимая!

Он в каждом пустяке оказывался неожиданнее и щедрее, чем я ожидала.

– У меня к тебе просьба, – сказал он. – Будь непременно счастлива. А когда родишь сына, назови его Серёжей. Обещай! Хорошо? Я всегда мечтал иметь сына Серёжу.

Поезд отходил, когда он ещё раз крикнул вслед:

– Серёжей! Ладно? Се-рё-жей!

* * *

Прямо с вокзала Эрик повёл меня в новую комнату, которую снял, чтобы мы жили отдельно от его родных. Комната была маленькая, но в центре города. Ко всему меня ожидала умопомрачительная новость: приглашение на переговоры о работе в театральных мастерских в качестве художника прикладного искусства. Киргизский и русский театры имели свои мастерские, и все работы по росписи задников, изготовлению утвари и прочего реквизита осуществлялись непосредственно в них. Работа в театре! Могла ли я об этом мечтать?

Меня представили несколько странной на вид художнице Трусовой, которая должна была меня проэкзаменовать. Некрасивая и неприветливая, Наталья Николаевна дала мне задание, одобрила выполнение, и я была зачислена в штат. Устроившись на работу, я повеселела. Могла теперь регулярно посылать маме больше денег. Эрик к идее маминого переезда во Фрунзе отнесся одобрительно, даже обрадовался. В письмах мы с мамой оговорили, что к концу учебного года я уже должна буду подыскать им квартиру.

Эрик был неузнаваем. Внимательный, заботливый, он купил мне чёрный панбархат на платье, сам договорился с портнихой. Однажды пришёл с работы взбудораженный. Новый директор, не посвящённый в то, что он высланный, предложил ему командировку. Поскольку отмечаться полагалось раз в десять дней, а в милиции он был накануне, дней в запасе оказалось достаточно. Командировка была в город Ош. Для того чтобы туда попасть, надо было пересечь часть территории Узбекистана. Вырваться из города, к которому Эрик был намертво прикован, было соблазном. Я поддержала безрассудство: попросила на работе несколько дней в счёт отпуска, и мы собрались в запоздалое свадебное путешествие по Средней Азии. Увидев нас в окне поезда, знакомая пара высланных закрыла лицо руками, выражая крайнее своё неодобрение. Но даже этот жест не омрачил радости от нашей авантюры.

Мы с Эриком не отрывались от окна: ехали через киргизские степи, туннели, то приближаясь, то отдаляясь от гряды гор, тянувшейся параллельно железной дороге. Пахло полынью и пожарами. В сумерках проступавшую сквозь землю соль в Ферганской долине я приняла за снег, чем развеселила спутников. В горах то и дело вспыхивал огонь, сопровождавшийся грохотом. Велись военные манёвры, никоим образом не вязавшиеся с мирным пейзажем. В городах мы выходили, бежали на рынок. На азиатских базарах горы фруктов лежали прямо на земле. От многообразия красок, дешевизны и обилия кружилась голова. В Ташкенте успели налюбоваться кривыми улочками, орнаментами, фонтанами и розами. Чувствовали себя совершенно свободными, беззаботными путешественниками.

Изнуряющая жара в высокогорном Оше переносилась ещё труднее, чем в дороге. Спасение наступало только вечером. Сидя на подоконнике в гостиничном номере, мы слушали, как в городском саду духовой оркестр наигрывал вальсы, и молили Бога, чтобы никто не постучался к нам в номер, поскольку прописана была я одна: Эрик паспорта не имел. Он мог только отчаянно повторять, что сделает, если кто-то попытается что-нибудь предпринять против нас, особенно против меня:

– Пусть только попробуют что-нибудь сказать, пусть попробуют!

Вылазка наша осталась без последствий. Мы приняли это как должное. Не будучи ни в чём виноватыми перед государством, имели же мы право хоть на что-нибудь?! Что ж, что ссылка – факт, очевидность? Мечтать о будущем она не мешала. В клинике хирург Царёв, под началом которого работал Эрик, иногда разрешал ему делать операции. Эрик был счастлив без меры. Хирургия привлекала его больше всего.

– Представляешь, был такой хирург Оппель, – приступал он к излюбленной теме. – У него в операционной всё было не в белом, а в чёрном цвете… Были ещё знаменитые братья, хирурги Вредены. Эммануил Романович при операции аппендицита делал разрез в пять-шесть сантиметров. Ему было важно, чтобы шов был красивый. А его брат Роман Романович оспаривал такой подход…

Рассказы о хирургах и хирургии были пересыпаны медицинской терминологией. Я останавливала Эрика и спрашивала, что такое «анамнез», «бокс», «гистология». Он увлечённо объяснял.

– Эрик, ты должен закончить институт! Должен!

Идея эта постепенно обретала контуры, стала программной. О «Серёже» Эрик и слышать не хотел, мотивируя тем, что думать о ребёнке в условиях ссылки – преступно. Все помышления Эрика о будущем упирались в срок ссылки. «Вот кончится ссылка, уедем, начнём…» – рефрен любого разговора. И всё, что сулило будущее, было «изумительно». Однако, слушая его, я всегда ловила себя на странном ощущении, что мысленно не следую за ним. Я не ощущала, «не видела» будущего. А если и пыталась что-то представить, всё перекрывал какой-то чёрный полог.

Когда Эрик спросил меня вдруг: «Можно к нам придёт мама? Она хочет с тобой помириться», – я обрадовалась. Любая ссора была для меня мучительна. Со свекровью – тем более. В саду я развела на камнях огонь, приготовила голубцы. Барбара Ионовна неуверенно спросила:

– Ну как, Тамара, сможешь меня простить?

– Уже простила.

– Эрка тебе не рассказывал, как нас обчистили?

Из Ленинграда ей написали, что родственники продали оставленные ими вещи – серебро, малахит и прочее – и деньги истратили на себя. А голубцы уже доклёвывали куры… Сконфуженность облегчила примирение.

* * *

Мир моих собственных причуд был скрыт от всех. Если дождь переходил в ливень, а Эрик, уйдя на работу, забывал захватить плащ, я брала спасительное обмундирование и зонтик и отправлялась его встречать. Аллеи были безлюдны, и, шлёпая по лужам, я начинала вдохновенно читать стихи, исступлённо доигрывать неизвестно где и как зародившиеся сюжеты; я повелевала, миловала, спасала, в кого-то перевоплощалась, натиску недобрых сил ставила преградой гневное шиллеровское «нет»… Меня увлекала, вбирала в себя эта странная страсть игры. И чувствовала я себя в эти минуты необыкновенно счастливой и свободной.

Театр и мастерские располагались в тенистом дубовом саду. К выпуску готовилась «Коппелия». Работать приходилось допоздна. Эрик приносил мне в театр обед. Я сидела на скамейке и расписывала кувшины. Главный художник подошёл посмотреть и вдруг, выхватив у меня из руки кисть, мазнул меня краской по щеке. Он убегал, я, побросав всё, – за ним: догнать, отплатить! Перепрыгивая через скамейки, мчась сквозь солнечную чересполосицу, я не заметила, как налетела на разговаривавших невдалеке Эрика и главного режиссёра Русской драмы Уринова, – и остановилась как вкопанная. На следующий день Уринов явился к нам в цех и, подойдя ко мне, очень серьёзно, даже как будто с обидой стал меня укорять:

– Нехорошо получается! В какое вы меня поставили положение? Приезжает, понимаете ли, на гастроли Смирнов-Сокольский и чуть ли не выговор мне делает: «Как же ты до сих пор не взял в театр Тамару Владиславовну Петкевич? Она ведь замечательная актриса».

Я и шутку не сразу оценила, и с ответом не нашлась, смешалась, а он продолжал:

– Ну так как, попробуем вас на роль Ксении в «Разломе»?

– О-о-о!!!

Я смотрела «Разлом» в одном из ленинградских театров. Была влюблена в роль Ксении. Но – театр? Сцена? Роль? И я? Господи! Возможно ли такое? Прибежав домой, я с сильно бьющимся сердцем рассказала Эрику о состоявшемся разговоре.

– Нет, нет и нет, – оборвал он. – Какой театр? Ты ведь шутишь, правда? Это легкомысленно! Мы же в ссылке. Я прошу тебя. Я тебя очень прошу: выкинь это из головы.

Доводы Эрика были вполне разумны. И в самом деле, это ведь – ссылка. Действительно! Работа, которую я имела, – удача, надо ей дорожить. Надо быть серьёзной. А что-то собственное, моё – это не главное в жизни. Почему? Я не знала: почему?!

– Нет, – понуро ответила я главному режиссёру на следующий день.

* * *

Перед премьерой «Коппелии» всех нас позвали на верхнюю галерею посмотреть оттуда задник, разостланный на полу. Мы с Натальей Николаевной Трусовой тоже поднялись. Пожилая художница, которую все уважали за талант, но называли за глаза «придурковатой», выглядела и правда нелепо. Волосы заплетены в две тонюсенькие косички, перевязанные красненькими ленточками, выражение лица унылое.

– Знали бы вы, как я мечтала вот о таком моменте там, в лагерях! – сказала она вдруг.

– Где, Наталья Николаевна? – насторожилась я.

Отец её, как бывший домовладелец, был арестован ещё в 1927 году. И пропал. Сама Наталья Николаевна училась в Петербурге, в частном художественном училище барона Штиглица. Как одна из талантливых и преуспевающих учениц, была отправлена в Италию. На фотографиях, которые она мне позже показала, в девушке с толстенной косой и весёлыми глазами невозможно было узнать нынешнюю старуху. Фотографий было много: у моря, у памятников, в музеях – у картин, за обеденным столом в итальянской семье. После возвращения в Советский Союз Наталья Николаевна вышла замуж, а через два месяца после свадьбы её арестовали. На допросы следователь выводил её к линии железной дороги, когда курьерский поезд проходил станцию, где располагалось НКВД. На поводке вёл собаку.

– Ложись на рельсы, – приказывал он.

В таком положении ей надлежало отвечать на вопросы, которые он задавал. Она слышала, как приближается состав, пыталась вскочить. Следователь кричал:

– Лежать!

Он доводил её до безумия. Иногда натравливал на неё собаку. Дрессированная овчарка по команде бросалась на неё – и только в последнюю долю секунды, когда Наталья Николаевна уже теряла сознание, следователь менял команду «возьми» на «не тронь».

Отсидела она восемь лет. Муж, с которым было прожито так мало, дождался её. Но через две недели после возвращения жены умер у неё на руках.

– Как же вы живёте сейчас? – потрясённо спросила я Наталью Николаевну.

– Как? Есть радости. Когда просыпаюсь ночью, можно зажечь свет, почитать. Могу открыть окно в сад и смотреть на звёзды. Могу выпить стакан компота, который варю себе с вечера.

И про бантики свои сама сказала:

– Я ведь знаю, что старая, только иногда забываю об этом. Те годы кажутся непрожитыми, вот я и путаюсь в этой неразберихе, беру и цепляю бантики. Надо мной, наверно, смеются. Впрочем, мне это всё равно.

Много лет спустя в Публичной библиотеке в альбомах по прикладному искусству я находила фотографии предметов, выполненных по эскизам Н. Н. Трусовой: инкрустированные столики и кресла, посуда. Окружающие любопытствовали: «Что вас связывает?» Вместе мы ходили на субботники рыть БЧК – Большой Чуйский канал – и вместе трудились в театральных мастерских. С работы я часто провожала её домой. Среди своих дел думала: «Наверное, она сейчас готовит себе компот… А может, сидит у окна…» Я жалела Наталью Николаевну. Пережитое ею казалось мне непостижимым. И возможно ли, чтобы распахнутое в сад окно, стакан компота составляли конечные радости человеческой жизни? Как в этом случае надо уметь смотреть на звёздный свод? Что нужно ощущать в порции фруктовой жидкости?

С театра началось и знакомство с семьей Анисовых. Александр Николаевич Анисов, один из режиссёров Русской драмы, в прошлом был антрепренёром Нижегородского театра. Его жена Мария Константиновна Бутакова была пианисткой. Разница в возрасте между Анисовыми и нами с Эриком была тридцать пять лет, но я этого не замечала. Очень привязалась к добрым, гостеприимным супругам и полюбила уютные вечерние застолья в их доме. Мария Константиновна дала мне многое из того, чего я ждала от свекрови: теплоту и участие. С замиранием сердца смотрела я все спектакли театра, слушала рассказы Александра Николаевича о репетициях и об актёрах. Ни с чем не сравнимое удовольствие получала от музицирования Марии Константиновны. Музыка всегда приводила меня в согласие с самой собой.

* * *

22 июня 1941 года, открыв в кухню дверь, несмотря на прикрученный в репродукторе звук, я расслышала непривычно напряжённый голос Молотова: «…немецкие войска… вторглись…» И сразу, без раздумий: война?! Всё! Конец! Всё вело к несчастью! Вот оно! Я крикнула Эрика. Он выслушал и так же кратко произнёс:

– Это всё!

Первая мысль – о маме: она с сёстрами должна оказаться здесь. Сию же минуту! Сломя голову я бросилась на почтамт перевести маме деньги на дорогу, телеграфировать: «Немедленно выезжайте». На почте была толчея. Все торопились связаться с родными. А Эрик? Как всё решится с ним?

День, второй… седьмой… Ещё не совсем понятная сила, лавина немецких солдат и техники прогибала западную границу страны. Брест, Минск были уже сданы. Ехала, летела, чеканно наступала чужая армия, затаптывая нашу кичливую угрозу: «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим!» Популярная предвоенная песня почти буквально повторяла сталинские слова…

В начале июля всех работников театра собрали в зрительном зале, где была установлена чёрная плошка репродуктора. Ждали выступления Сталина. «Товарищи! Граждане! Братья и сёстры! К вам обращаюсь я, друзья мои!» Он избрал единственно возможную интонацию обращения: всё и все призывались к борьбе, к обороне.

От мамы пришла телеграмма, а затем и письмо: они приедут чуть позже, мама мобилизована на рытьё окопов. С кем оставались в Ленинграде сёстры, из письма понять было нельзя. Надолго ли она мобилизована, тоже было неясно. Вопрос о том, будут ли призывать в армию высланных, также не прояснялся. Зато через две недели после объявления войны в армию призвали Валерия, старшего брата Эрика. На проводах Барбара Ионовна вдруг сорвалась и бросила Эрику:

– Тебе-то что! А вот Валеру берут!

Во Фрунзе стали прибывать эвакуированные. Наша хозяйка взяла к себе квартирантку. На руках, на шее, в ушах у изнеженной женщины висели золотые украшения. Её холёность была вызовом всему, что было участью высланных и тех, кто уже успел пострадать от войны.

В городе я неожиданно увидела того странного поклонника Роксаны – Яворского, с которым она познакомила нашу компанию в Ленинграде. Мы встретились глазами. Он меня узнал, но не поздоровался. И в меня с этого момента, бог весть отчего, вселилось тягостное чувство. Мучило что-то неясное, разъедающее… Тридцатипятилетний мужчина успел эвакуироваться, а мама рыла окопы в прифронтовой зоне.

Мама тем временем написала, что переправлена в другое место. В паническом испуге я мысленно обращалась к её сердцу с заклинанием: «Да скорее же! Скорей! Приезжайте!» Подбиралась так близко к её душе, что вдруг набрела на смутную догадку о чём-то очень её личном: рытьём окопов мама навёрстывала упущенное в бездеятельности последних лет. Я и понимала, и отказывалась понимать оттяжку. В Ленинграде сгорели Бадаевские склады. Наконец пришло письмо, в котором мама извещала, что на днях они выезжают во Фрунзе.

После длительного перерыва стали приходить письма и от друзей. На конвертах стояли штемпели самых неожиданных городов. Лиза писала из Биробиджана, Рая – из Новосибирской области. Обе описывали передряги эвакуации, вагонный быт, нищенское устройство на месте, спрашивали, можно ли перебраться во Фрунзе. Только Нина и моя семья оставались в Ленинграде. Кириллы и Коля Г. были на фронте. О Роксане никто ничего не знал. С фронта пришло письмо от Платона Романовича, полное вопросов обо мне, о маме, о сестрёнках. Он просил писать ему, потому что я для него самый дорогой человек. И тут я впервые поверила, что это так и есть.

При самых различных ведомствах Фрунзе организовывались курсы медицинских сестёр. Эрика пригласили вести такие курсы при Верховном Совете Киргизии.

* * *

Как-то мы с Эриком пошли навестить Барбару Ионовну, засиделись у неё допоздна и в результате остались ночевать. В своей кроватке мирно спала Таточка, старшая дочка Валерия и Лины. Сама Лина легла рядом с младшей. Барбара Ионовна устроилась на диване. Ночь была очень жаркая и лунная, дверь в сад оставили открытой. Звук шпокающих о землю переспевших яблок напоминал летние месяцы в Белоруссии в далёком детстве. В такую благостную ночь война казалась дурным измышлением.

Мы ещё переговаривались друг с другом, как вдруг поблизости затормозила машина. В двери соседнего дома, где тоже жили высланные, застучали. Послышался приказ: «Откройте!» Голоса, шум, перемежающиеся с тишиной рыдания. Что-то падало… Превратившись в слух, мы как пригвождённые сидели на своих постелях, ловили звуки, отлично понимая их значение. Шёл обыск. Извне – война, изнутри – неунявшиеся аресты. Соседа увезли. Наутро стало известно, что ночью арестовали ещё шестерых высланных.

Мы снова стали бояться ночей, тормозящих у дома машин. Страх за Эрика был теперь постоянным. Стоило ему не прийти вовремя с работы, как я уже не сомневалась, что он арестован. Неслась к нему на службу. Если его там не оказывалось, бежала к Барбаре Ионовне или на курсы. Бывало так, что возвращалась ни с чем. Внутри всё стыло: конец! Но он являлся.

– Где ты был, Эрик? Я чуть с ума не сошла.

– На работе.

– Я только что оттуда. Зачем ты снова лжёшь? Объясни наконец: почему и зачем ты лжёшь?

– Глупо, конечно. Прости. Ну, встретил Брагина и Воробцова, зашёл к ним. Больше не буду, честное слово. Учи меня, учи.

Со словами «больше не буду» вползало что-то линялое, закрывающее его. В фанатичной устремлённости к искренности, единству я всё ещё не была готова к мысли, что близкий человек может оказаться не до конца откровенным и ясным. Требовала, чтоб он не лгал. С чувством опустошённости в сердце опять убегала в глубину сада. И снова, близоруко щурясь, своим неуверенным шагом, протягивая руки вперёд, Эрик шёл меня искать, бормоча: «Боже мой, где же ты?»

«Не каждый может обойтись самим собой, не всякий есть зрелая сущность, – пыталась разобраться я в себе. – Может, в помощи друг другу только и кроется истина и смысл?» Попав в своеобразный плен покаянных обещаний Эрика, я, помимо своего желания, стала чем-то вроде учительницы – надеялась: добьюсь, выучу, изменю. Уповала на то, что «ученик» образумится. На короткое время я переводила дыхание.

Как-то раз, занимаясь в доме уборкой, я услышала скрип калитки. Ни Эрика, ни хозяйки дома не было. Я поспешила выйти. Во дворе стояли четверо мужчин. Стояли странно: не вместе, врозь. На расстоянии двух-трёх метров друг от друга. Словно ловить меня собирались.

– Вам кого?

Они стояли, смотрели на меня и… молчали.

– Что вы хотите? – спросила я ещё раз.

– А вот пришли вас арестовать! – ответил один из них.

От сердца, от мозга отлила кровь. Почти теряя сознание, я прислонилась к косяку. И тогда один из пришедших с холодной усмешкой произнёс:

– А здорово вы испугались! Здорово побледнели! Невиновный так не обомрёт! Хозяйка нам ваша нужна. Где она?

Так «пошутив», четверо мужчин направились к калитке. Тот, кто глумился, обернулся ещё раз:

– Да-а, здо-о-орово вы побледнели. Есть, значит, за вами что-то. Не иначе.

Как тайный грех, изгоняла я из себя этот впаянный с ленинградской поры страх. И вот он! Он – во мне! В тот момент он пробрал меня до смертной тоски. С мамой связь опять прервалась. Я нигде и ни в чём не находила себе места.

* * *

Зима началась в ноябре. Мокрый снег падал хлопьями, сплошной стеной. Мы с Эриком шли в центр города. К забору городского сада был прислонён щит, наполовину залепленный снегом. Виднелись только две крупные буквы: ЯХ. Подойдя вплотную к щиту, я рукавичкой сдвинула слой сыроватого снега. Афиша сообщала: 28 ноября в зале Филармонии состоится концерт В. Н. Яхонтова. Здесь? Во Фрунзе? Ещё и в день его рождения? Невероятно!

У Филармонии мы оказались в тот момент, когда из машины вышел Яхонтов. Едва скользнув взглядом окрест и по мне, он быстро прошагал под колоннаду здания, но тут же рывком обернулся:

– Вы?

– Я, Владимир Николаевич. Познакомьтесь. Мой муж.

Без паузы Яхонтов обратился к Эрику:

– Дайте слово, что оба зайдёте ко мне после концерта. Обещайте. Я должен быть в этом уверен.

Зал был переполнен. У рядов стояли приставные стулья. Публика смешанная: местные, эвакуированные, высланные. В программе – Достоевский, композиция «Настасья Филипповна». Появление на сцене крупного человека, словно бы вытесанного из камня, было встречено аплодисментами. Яхонтов сел в кресло у небольшого столика. В руках «держал» воображаемую книгу.

Когда-то при чтении романа я была захвачена характером князя, теперь же – Настасьей Филипповной. Яхонтов прояснял мощь распоряжавшихся в мире страстей. Мятежная, богатая натура мучилась и мучила, жалела, издевалась, любила, подсекала себя и, словно заговорённая, шла на гибель. Всё, что происходило в тот вечер в филармоническом зале города Фрунзе, было не чем иным, как волшебством. Где я была те три часа? Что со мной происходило? Не знаю. Настасья Филипповна стала личным страданием.

После концерта я поздравила артиста с днём рождения.

– Действительно. Совсем забыл. И как это вы запомнили? – удивился он.

О чём-то мы, наверно, говорили. Но я никак не могла вернуться на землю из страны, которую уже не в первый раз всё открывал и открывал этот человек, удивительный чтец. Во Фрунзе я слышала многие из его программ: Есенина, Маяковского, Пушкина, Шекспира. Своим голосом он творил что-то совсем ещё не бывшее. В вокально-пластическую живопись превращал «Песню о Буревестнике», где голос был заодно с графикой беснующейся стихии. И всё-таки ничто меня так не поразило, ничем я так не была отравлена, как «Настасьей Филипповной» и Юродивым из «Бориса Годунова»:

Месяц светит,

Котёнок плачет,

Юродивый, вставай,

Богу помолися!

. . . .

А у меня копеечка есть.

. . . .

Взяли мою копеечку; обижают Николку!

. . . .

Борис, Борис! Николку дети обижают.

. . . .

Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича…

Читая этот монолог, Яхонтов становился на колени, свешивал голову набок. Голос забирался в беспредельную высь, вползал на странной мелодике в душу, прочерчивал замысловатую кривую и ещё долго не исчезал, почти слышно впадая в тишину. Как можно было исторгнуть из себя такой стон? Такую неизбывную тоску? Что надо было постичь своим талантом?

На следующий день после концерта я делилась впечатлениями с нашими старшими друзьями Анисовыми. Они слушали и загадочно улыбались. Потом сказали, что вечером нас ожидает сюрприз. Сюрпризом был Яхонтов. Александр Николаевич жил по соседству с семьёй Яхонтовых в Нижнем Новгороде. Анисов помнил Яхонтова мальчиком, называл его Володичкой.

Мария Константиновна натушила в духовке целую сковороду нарезанного репчатого лука, поставила это подрумяненное лакомство на круглый стол. Мужчины говорили о положении на фронтах. Яхонтов высказывал соображения относительно «второго фронта». Какое-то время спустя, вспоминая его прогнозы, я поражалась многим его дальновидным предречениям. Если я отлучалась на кухню помочь Марии Константиновне, Владимир Николаевич обращался к Эрику:

– Пусть она не уходит. Когда она рядом, мне светло и тепло.

Яхонтов писал воспоминания о нижегородских ярмарках, читал у Анисовых свои наброски. Тут же, во Фрунзе, находилась и жена Владимира Николаевича – Попова. Иногда я видела, как тихая, всегда погружённая в себя женщина проходит мимо окон Анисовых. Владимир Николаевич о ней никогда не говорил и, кажется, нигде с ней не бывал.

Скоропалительность и безалаберность эвакуации из Москвы 16 октября 1941 года, пережитый в дороге страх, толпы беженцев, которые Владимир Николаевич увидел в пути, как-то перевернули его сознание. Он не уставал рассказывать, как при налётах немецкой авиации они выскакивали из автобуса и бежали через поле к первой попавшейся канаве, чтобы залечь там, спасаясь от бомб. Рассказывал так, будто ждал, что кто-то опровергнет, скажет: «Вам просто не повезло, в тот день всё случайно сбилось. Вообще же порядок есть». Вырванный из круга привычного обожания, он не мог осознать войну, новое отношение к себе. Почти с детской непосредственностью рассказывал о разнице в отношении персонала гостиницы к нему и к Любови Орловой. Приехали они вместе и жили в гостинице «Киргизстан». Популярность Орловой ни в какое сравнение не шла с его известностью. Сказывалось это, в частности, в том, что повар ресторана для Любови Орловой сочинял бефстроганов, а Яхонтов должен был довольствоваться котлетами. Сквозь иронию этих рассказов проглядывала уязвлённая гордость и обида избалованного человека.

Раз-другой я видела Владимира Николаевича в городе. Он брался помочь мне нести с рынка тыкву или картошку. По дороге рассказывал какую-нибудь историю. Частная, казалось бы, беседа подспудно рассчитывалась на желающих послушать, поэтому за нами всегда увязывалось несколько любопытствующих. Вот он рассказывает, как в день концерта его вызвали в военкомат. Ждать, когда до него дойдёт очередь, дело долгое, а вечером концерт. Он подходит к военкому, объясняет: поскольку его фамилия на букву «Я», он, дескать, рискует опоздать. Военком обещает вызвать без очереди, но забывает. Яхонтов напоминает о себе вторично. Военкому не до концертов, и он одёргивает его:

– Жди, артист, имей терпение.

Наконец его выкликают:

– Эй, Яху́нов!

Тут Яхонтов останавливается, опускает корзину на землю и показывает, как, прижав к животу шапку и сделав ноги колесом, он подковылял к столу военкома:

– Яхонтов я. Яхонтов!

В восторге от разыгранной интермедии, наши уличные зрители дружно смеются. Своего рода реванш за непопулярность у военкома и обслуги персонала «Киргизстана»! Прерывая разговор на полуслове, Яхонтов иногда просил:

– Обернитесь, посмотрите незаметно: кто идёт сзади нас? Мне кто-то смотрит в затылок.

Я оборачивалась. За нами шли ничем не примечательные люди. И ещё как-то:

– Посмотрите, кто-то следит за мной!

Однажды Владимир Николаевич попросил зайти к нему в гостиницу за рукописью. Я остановилась в дверях номера.

– Да пройдите же сюда!

Я нерешительно шагнула. Он схватил меня за руки и с силой рванул к себе:

– Неужели ты не чувствуешь, как мне нужна, необходима?!

Я испугалась, убежала. Опять оказалась «зелёной», но в куда более критический момент для этого человека. Не романного и не пошлого происхождения был тот порыв. Откровенней и сильней здесь бушевали загнанность, хаос и жутковатое душевное ненастье. Художником, глубоко чувствующим Настасью Филипповну и Юродивого, была прочувствована хворь его времени во всей её неизлечимости. Он оттуда протягивал руки. Как скоро опыт схожего больного одиночества должен был настичь и меня! Как мало должно было пройти времени, чтобы суметь понять его!

* * *

Стало уже ясно, что из-за блокады Ленинграда моя семья выехать не успела. Им позарез нужны были продукты и деньги. Даже во Фрунзе буханка хлеба стоила на чёрном рынке 100–150 рублей. Простаивая часами на барахолке, я продала не только последнее платье, но даже купальный костюм. Воспалённо воображала, как привожу в Ленинград мешок сухарей, консервы, как мы всё-таки выбираемся во Фрунзе, где я всех ставлю на ноги. Неотступно преследовал один и тот же сон: в попытке отыскать своих я лазаю по подвалам, переворачиваю и переворачиваю полуживых людей с бирками на шее. Их несметное множество, а меня пустили на пару часов. И я не нахожу, не узнаю ни мамы, ни девочек. Днём, куда бы я ни шла, я вглядывалась в лица прохожих с неотвязной надеждой увидеть моих родных, эвакуированных каким-то составом. В мужских, женских, молодых и старых лицах мерещилось лицо одной Валечки.

В смешении кошмаров и жажды быть вместе с родными вызрело твёрдое решение ехать в Ленинград самой. Я сказала об этом Эрику. Забеспокоился он только тогда, когда я пошла в военкомат. Но там этим вопросом не занимались, переадресовали в политуправление. Через две недели я получила оттуда отказ. На курсах медсестёр при Верховном Совете учились и секретари ЦК Кутарева и Парыгина. Эрик часто рассказывал, как хорошо к нему относятся обе женщины. Если бы попросить их разузнать о судьбе мамы… Но Эрик ответил:

– С такой просьбой мне к ним обращаться неудобно.

В день по нескольку раз я бегала на почтамт. И наконец-то, вдруг, мне выдали письмо с ленинградским штемпелем. Схватив его, я выскочила на улицу. Кое-как разорвала конверт. Малограмотным почерком было написано: «Тамара. Тебе надо знать правду. Твоя мама умерла от голода. Я сама еле двигаюсь. Хоронить её было некому. Смогли только вынести её на лестничную площадку. Валя и Рена в больнице. Евдокия Васильевна»…

Я… кричала. Долго. Дико. И – страшно. Остановить меня было нельзя. Чудовищная, непереносимая боль. Мама умерла от голода… Её выбросили на лестницу… Никакая правда не имела права быть такой бесчеловечной. Моя мёртвая мама выброшена на лестницу. На ту самую, где я так недавно с замершим сердцем слушала смех своих сестёр… Боль рвала, убивала, изничтожала…

Откуда-то издалека я услышала голос Эрика: «Перестань. Неудобно…» Но я не могла «перестать». Кинулась прочь. Куда-то, где можно было броситься на землю. Крушить, молить и звать. Я отказывалась верить в смерть от голода. Она не вязалась с тем, что мы знали о Ленинграде.

«Что самое страшное на свете, мамочка? Война?» – «Голод, детка!» Так ответила мама, когда мне было одиннадцать лет. Она что? Ведала свой конец?

В аллее, куда я убежала, с дурацкими словами ко мне стал приставать пьяный.

– У меня в Ленинграде от голода умерла мама, – выговорила я.

– Простите, простите…

Пьяный попятился, и это странным образом утешило. Замёрзшая, опустошённая дотла, я медленно пошла домой, к тому единственному человеку, который должен был помочь и которому было стыдно за мои дикие крики. Не слишком хотелось идти туда. Но он, наверно, ждал. В какой больнице мои сёстры? Что с ними?

Эрик всё же уговорил своих влиятельных знакомых в Верховном Совете сделать запрос о моих младших сёстрах. Ответ пришёл мгновенно. Обе сестры в больнице № 4 на Обводном канале, состояние тяжёлое. Я снова написала заявление в политуправление. Просила разрешить мне выезд, чтобы выходить их и привезти сюда. На имя главного врача больницы в Ленинград посылала телеграммы и письма. В выезде мне отказали вторично. Главврач ответил, что сёстрам делают переливание крови, но состояние их критическое.

В блокадном Ленинграде, где умирают от голода, кто-то давал для переливания кровь? И её вливали моим сестричкам? Я тут же пошла на донорский пункт. Ежемесячно стала сдавать по пятьсот граммов крови. Масло, полученное в пайке донорского пункта, перетапливала и складывала в глиняные горшочки, уверенная, что этим подниму сестёр. Главврач ленинградской больницы, осведомлённый о правительственном запросе, обещал при первой возможности переправить сестёр с провожатым во Фрунзе.

«Первая возможность» не появлялась. Главврача взяли на фронт. Новый главврач молчал. Я забрасывала тех немногих, кто ещё находился в Ленинграде, просьбами не оставить моих девочек, сообщить мне, в каком они состоянии. Одна из знакомых ответила телеграммой, от которой я чуть не лишилась остатков разума. Там было три слова: «Мама Валя больнице».

Значит, мама жива? Они с Валей в больнице? А где же Реночка?

На почтамт зашёл Яхонтов. Увидев, в каком я состоянии, взял телеграмму и обратился к начальнику почты. Телеграф сделал запрос во все пункты следования телеграммы. Пунктов было много. Телеграммы в войну шли через Сибирь. Дубли подтверждали содержание. Внёс ясность лишь сам Ленинград. Решив, что «мама» – это обращение, цензура оставила это слово, а «Реночка умерла» – изъяла. Полный текст был: «Мама Реночка умерли Валя больнице».

То есть Реночки тоже больше нет в живых? Младшей, самой доброй и ласковой, всегда за всех просившей прощения Реночки? На этот раз я не кричала. Не смогла и заплакать. Превзойдя всякий человеческий счёт, жизнь люто расправилась с нашей семьёй. Много лет спустя сестра рассказала, как, лёжа на соседней кроватке, младшая сестрёнка перед смертью взывала к ней: «Валечка, мне больно! Я умираю, помоги, мне больно! Помоги!» Чудом уцелевшая средняя сестра, выйдя из больницы, побрела домой. Комната была разорена. Она зашла к соседке. Та ответила:

– Родственники ваши здесь всё позабирали. Остальное я продала. Думала, ты умрёшь.

Ослабевшая и одинокая Валечка добралась до детского дома и попросила её там оставить. Пережитый голод дал осложнения на ноги. Она слегла. Не могла ходить. На какое-то время я опять потеряла её след. И только из Углича, куда по Мариинской системе вывезли этот детдом, я получила её страшное письмо.

Четырнадцатилетняя сестра бесхитростно и неутешно описывала то, что её мучило: как, получив однажды на все карточки хлеб, поднимаясь по лестнице на четвёртый этаж, едва передвигая опухшие от голода ноги, она отщипывала кусочек за кусочком от общего пайка и съела его весь. Отогреть душу сестры могла бы я одна. Написала заведующей детским домом, в котором находилась Валечка, умоляя доставить её ко мне. Деньги на переезд её и сопровождающего, как она велела, я незамедлительно выслала. Ждала со дня на день приезда сестры.

* * *

Ещё осенью 1942 года, проявив твёрдость, я заставила Эрика подать заявление в медицинский институт. Он должен был его закончить, должен был стать дипломированным врачом.

Эрик выдвинул условие:

– Если ты тоже поступишь в медицинский. Мы всё должны делать вместе. Учиться и работать в какой-нибудь больнице тоже вместе.

У войны, ссылки, у жизни, истребившей мою семью, отвоёвывать, кроме этого бесповоротного «вместе», больше было нечего. Что-то скомкав в себе, я согласилась.

Преодолев страх перед анатомичкой и всем, что с этим связано, я сдала экзамены и была принята на первый курс. Эрика, закончившего три курса в Ленинграде, зачислили на четвёртый без экзаменов. Оба мы стали студентами эвакуированного во Фрунзе Харьковского медицинского института.

Группа, где я училась, состояла преимущественно из выпускников средней школы. Я была «старшей». Девочки на уроках анатомии вынимали надушенные платочки. Я воспитывала в себе волю, обходясь без оных. Через «публичку» Эрик доставал атласы и книги. Я с головой ушла в занятия. Успевала по всем предметам. С великим удовольствием оставалась после лекций, чтобы кому-то объяснить пройденное. Особенно часто занималась с киргизским мальчиком Чингизом. Он благодарно и усердно внимал латыни и анатомии. Я читала дополнительную литературу и скоро стала «первой» студенткой. Жаждала на занятиях, чтобы меня вызвали, отвечала на «отлично». В том, что я получу сталинскую стипендию, сомнений уже не было. Она была нужна. Курс был очный. Работу в театре я оставила.

Нелегко было в военное время справляться с хозяйством. Дров и угля не было. Для того чтобы добыть топливо, я, крадучись, вечерами всаживала в какой-нибудь забор топорище и выламывала доску. Ещё лучше было набрать впрок ненужного барахла, намочить его в мазутной луже и растапливать им печку. Тряпьё начинало хрипло и сердито урчать и быстро нагревало чугунную буржуйку. Барбара Ионовна часто бывала у нас. Приходила, по её любимому выражению, «дуть кофе»; принесла к нам на хранение остатки своих вещей. Ко мне она теперь относилась с подчёркнутым уважением.

В январе 1943 года началась зимняя сессия. Я боялась только за последний экзамен. Как раз перед ним подошёл срок сдавать на донорском пункте кровь. Ни пропускать, ни откладывать эту процедуру я не считала для себя возможным. После неё случались сильные головокружения, одолевала слабость. Эрик пришёл за мной на пункт, помог дойти до дому. Я неукоснительно продолжала перетапливать донорское масло – теперь уже для одной Валечки, которую ждала и не могла дождаться. Поднять её, поставить на ноги было делом первостепенной важности. Часть донорского пайка позволила нам с Эриком отпраздновать успешное окончание сессии. На мазутном огне я напекла оладий, о которых в ту пору многие могли только мечтать. Эрик вынул припрятанные им для подарка мне туфли:

– Примерь. Это тебе. Если бы не ты… Всё в тебе… Спасибо за всё.

Мы сидели вдвоём, грелись у ещё не остывшей буржуйки. Больше всего на свете я хотела спать, спать и спать. Расстилая постель, прислушивалась: казалось, кто-то ходит под окном.

– Сходи посмотри. Слышишь? – попросила я Эрика.

– Слышу, это ветер! Тебе померещилось.

– Вот опять…

– У тебя просто расходились нервы. С завтрашнего дня – каникулы. Отдохнёшь.

Отоспаться? Это хорошо. После окончания сессии, сдачи крови, горя и бед я чувствовала себя больной.

– Спи, спи, – говорил Эрик. – Завтра утром, когда пойду на работу, не буду тебя будить. Договорились?

– Угу.

– Спи.

Глава четвёртая

30 января 1943 года начинались зимние каникулы. Со сна я виновато пробормотала Эрику: «Не сердись, что не встану тебя проводить». Осторожно прикрыв за собой дверь, он вышел на кухню. Сквозь дремоту я слышала его осторожные шаги, позвякивание железного стерженька в полупустом рукомойнике, скрип буфетной створки. Шумы были приглушённые. «Меня берегут, любят», – убаюкивала я себя.

Попив чаю, Эрик вернулся в комнату за портфелем. Надел пальто, нагнулся, поцеловал. Не вырываясь из тёплого полусна, я ответила ему. Я приоткрыла глаза только тогда, когда он выходил из комнаты. Свет из кухни высветил Эрика и впечатал его силуэт в зрительную память. Дверь за ним закрылась. Я повернулась к стене и уснула, не подозревая, что в эти мгновения Эрик уходит из моей жизни навсегда.

Вскочила я около девяти утра. Барбара Ионовна обещала прийти утром, а надо было успеть сбегать на рынок. Между делом вспомнила, что собиралась проверить, нет ли следов: почудилось вчера или кто-то всё же ходил под окном? Потом примерила туфли, подаренные Эриком. Они были впору. Я надела галоши, поспешила на базар и про следы забыла. Мороз во Фрунзе упал. Утра бывали туманные, влажные. А днём уже совсем по-весеннему грело солнышко. Путь был неблизкий. Новые туфли стёрли ноги. Обратно шла медленно, вдыхая горную свежесть, стекавшую с гор Алатау.

Не доходя квартала полтора до дому, увидела, как из калитки нашего дворика вышла незнакомая женщина в каракулевом пальто и каракулевой шапочке. «Наконец-то! Валечку привезли!» – закружилось, занялось сердце от радости. Несмотря на стёртые ноги, быстрей заковыляла навстречу женщине, задерживая её выкриком: «Вы к Петкевич?» Женщина в каракулевом пальто утвердительно кивнула головой, остановилась. Дошагав, я распахнула калитку. Валечки не было. Значит, с вестями от неё?..

– Вы откуда? Из Углича? Из Ленинграда? Проходите, раздевайтесь. Садитесь.

Женщина прошла в дом, но не села. Ответ её был неожиданно прозаический:

– Я за вами. Вас срочно вызывает директор института.

– Зачем?

Мелькнула мысль: что-то с Эриком. Потом вспомнила, что меня оповестили о сталинской стипендии. Значит, по этому поводу. Наверное, так положено.

– Хорошо, – сказала я, – но ко мне сейчас должна прийти свекровь. Дождусь её. И приду. Да я вот, видите, ещё и ногу так некстати стёрла.

Гостья без всяких церемоний подошла к этажерке, отыскала там кусочек картона, сложила его раза в четыре и протянула мне:

– Подложите под пятку, и пойдёмте. Он ждёт вас сейчас.

Зачем я так срочно понадобилась директору института? И какая странная женщина! Её беззастенчивое хозяйское поведение коробило. Ничего не ответив, я подложила в туфлю картонку.

– Ну как?

– Благодарю. Лучше.

Наскоро написала Эрику записку: «Меня вызвали в институт. Скоро буду». Почему-то ни слова не оставила Барбаре Ионовне. Подложив под камень ключ и записку, пошла за незнакомой особой. Откуда в нас это вялое непротивление чужой настойчивости и беспардонности? Послушание первому встречному? Подчинение слову, приказу?

Я хромала. Женщина сделала попытку взять меня под руку. Я инстинктивно отклонилась. Всего-навсего надо было переобуться. Я разнервничалась и не сообразила это сделать. Мы молча спустились вниз по улице. Всего полквартала. У обочины стояла легковая машина. Я заметила её, когда возвращалась с рынка, но, охваченная нетерпением – вдруг и правда привезли сестру? – прошла мимо, даже не взглянув, кто в ней сидит. Женщина внезапно остановилась у машины. Твёрдой рукой открыла дверцу и резко сказала:

– Сюда!

В машине сидели двое мужчин в форме НКВД. Всё во мне сбилось, затвердело.

– Почему же вы сразу не сказали? – вырвалось у меня.

– Так лучше.

Я оглянулась. Улица, как беззвучный выстрел, кратко вспыхнула весенним теплом. Я увидела одиноких прохожих. Серая тоска залила нутро. Улица не видит. Улица не понимает. Ей безразлично. Дверца машины защёлкнулась и отсекла меня от естественных связей со всем: средой, устремлениями, привязанностями, даже воздухом, которым человек дышит на свободе, как хочет. «Арест? Да нет! Не может быть…»

Не так давно вызывали приятелей Эрика. Они доложили: интересовались нами. Вызывали когда-то в Ленинграде и моих друзей. Теперь, видимо, решили о чём-то спросить лично меня. Но почему так много людей в машине? Я так и не посмотрела на сидевших рядом мужчин. Дама казалась главной. Сплоховала моя фантазия. Не могла себе представить, чтобы меня явилась выманить из дому особа в каракулевом манто. А я ещё рванулась ей навстречу! Думала, она добрую весть принесла.

Машина катилась вниз, к центру города. Остановилась возле здания НКВД, занимавшего целый квартал. Двое вышли. Третий ждал, когда выйду я. Указали на главный вход. Там деревянный барьер. На посту дежурный:

– Паспорт!

За ним протянута берущая рука – каракулевая дама предупредила, что его надо взять «к директору института». Интуиция образованнее разума. Отдавая паспорт, я почувствовала: отсюда мне выхода нет.

Границы между свободой и неволей на государственных картах СССР не обозначены. В отличие от помеченных, эту заставляют переходить насильно. Внутренний шлагбаум почти беззвучно перерезает человеческие судьбы.

Меня вели по коридорам. Я уже находилась по ту сторону смысла. С папками под мышкой, мимо проносились военные обоего пола. За дверьми кабинетов стучали пишущие машинки. В конце коридора мигал семафорный свет. Военная форма, сапоги, ремни. Учреждение, при мысли о котором я неизменно ощущала страх. Вот оно – изнутри. Толкнув одну из многочисленных дверей, сопровождавший сказал:

– Сюда!

Окна узкого, незначительного на вид кабинета были зарешечены, выходили во двор.

– Сядьте здесь, – было указано на стул у двери.

Пошарив по ящикам письменного стола и что-то взяв, военный ушёл.

Я была предоставлена самой себе. В груди всё тупо ныло. Мысль, как подбитая птица, никуда не могла взлететь, кружилась над тем, что будет с Эриком: придёт на обед, удивится, прочтя записку, начнёт беспокоиться, кинется искать… А куда? То, что за мной приехали трое из этого учреждения, что я очутилась здесь и вот сижу в ожидании неизвестно чего, ко мне словно бы не имело отношения. Втащить свою мысль в этот кабинет я не могла. Да, скорее всего – это вызов. «На окнах, знаешь, решётки. Этот военный нарочно ушёл так надолго, чтобы помучить меня…» – примерно так я расскажу об этом Эрику.

Прошёл час. И два. Взять и уйти… Подойти к барьеру, где отобрали паспорт, и сказать: «Я больше там не нужна». Нет, этим я недолго тешила себя. Я даже не решалась встать со стула. Казалось, в кабинете сотня глаз и ловушек. В конце концов усталость, голод, измученность и возбуждение образовали гремучую смесь. Я стала задыхаться. Вырваться на улицу, куда угодно! Только вон отсюда! Сейчас же! Немедленно! Кипели слёзы, горела голова. И тут военный снова вошёл в кабинет.

– Если я вам нужна, то приду позже. Сейчас мне надо уйти. Там очень волнуется муж, – сказала я срывающимся голосом.

– Придётся подождать столько, сколько нужно будет нам, – отчеканило официальное лицо и мягче добавило банальность: – Мужьям невредно иногда поволноваться.

Он забега́л ещё и уходил опять. Терпение истощалось. Снова переходило в бунт. То я храбрилась, то теряла власть над собой от бешенства и протеста. Жажда оказаться вне стен этого дома доводила до умопомрачения. Где-то метался Эрик. Я рвалась успокоить его и быть утешенной им. Но объяснять, что мне устроили пытку ожиданием, почему-то было не надо. Я это знала так хорошо, будто когда-то пережила этот род казни.

Ощущая предельную степень усталости, я вдруг с отчётливой ясностью поняла, не мозгом, а всем своим существом, что терпеть мне отныне придётся много, без конца. Что подобное, бесчеловечное будет в моей жизни теперь всегда. Будет только хуже. И навсегда – хуже. Открылось это как истина. Жестокая и бесстрастная. Ну а я не умела терпеть, не умела сносить бездушие. И я упала духом.

Меня уже держали более десяти часов подряд. На ручных часиках было девять вечера, когда военный наконец расположился за столом и начал опрос: «Фамилия, имя, отчество, год рождения, образование; имя отца, матери, есть ли сёстры, братья, кто муж?» Анкета была заполнена. По моему разумению, он должен был приступить к чему-то главному, ради чего меня сюда привезли. Но он опять ушёл, оставив меня в ночной пустой комнате, за стенами которой уже не стучали машинки и не слышно было шагов.

Только в час ночи военный вошёл в кабинет так, что я поняла: надолго. Он велел мне пересесть к столу. Подняв глаза и чеканя слог, медленно произнёс:

– Петкевич! Вы… а-ре-сто-ва-ны!

Всё живое во мне, вся я мгновенно свилась в клубок, оторвалась у самой же себя от сердца и со страшной скоростью покатилась в какую-то тьму, глухоту, преисподнюю. Удивилась: сколько же пространства заключено внутри! Как долго и как отдельно скатывалось сердце-шар, догоняя меня! Это и есть «то»! То самое страшное на свете, чего я так давно уже боялась. Так человек оказывается на другой орбите, в другом измерении, где даже дышать требуется по-иному. Хотелось упасть. Нейтрализовать, стереть сказанное беспамятством. Была физическая потребность отключиться от ощущения, что жива. Хотя бы сон, в конце концов, хотя бы чтоб никого вокруг и… совсем тихо…

Показав ордер на арест, следователь уселся поудобнее и приготовился работать. Начался первый допрос.

– Итак, Петкевич, расскажите о своей контрреволюционной деятельности. Всё! Всю правду!

Неужели надо отвечать? А я ничего не могу. Даже голос этот слышать не могу.

– Никакой контрреволюционной деятельности не было. Вы ошиблись.

– Мы не ошибаемся. Лучше расскажите всё сами. Ну!

– Мне нечего рассказывать.

– Начните с рассказа о том, – продолжал он, – с каким заданием вы были направлены ленинградским центром во Фрунзе. Что сюда везли? Как фамилия человека, с которым связывались по приезде во Фрунзе? Кто инструктировал в Ленинграде перед отъездом?

В ожидании предстоящего разговора я не перестраивала своё сознание. Необходимости оборонять себя не было. Вся моя жизнь была нараспашку. Я чувствовала себя в состоянии опровергнуть любую ошибку. Но сейчас в невообразимом, чудовищном наборе «Ленинград – центр – Фрунзе» я едва узнавала своё решение ехать к Эрику, приезд во Фрунзе. Значит, эти вопросы всё-таки имели ко мне отношение?

– Дайте сюда вашу сумочку, – потребовал следователь, – и часы снимите с руки. Положите на стол.

Что-то всколыхнулось внутри. Отдать сумочку с десятком мелочей? С ножницами, письмами, пудреницей, на которой выгравировано: «Дорогой Томочке от Давида»? Только что отняли жизнь, а сумочку было жаль. Мне давали понять, что ничего лично мне принадлежащего больше нет? Да, так.

Я сидела не шелохнувшись. Следователь привстал, перегнулся через стол и хватко забрал из рук сумочку. Часы я сняла сама, чтобы он ко мне, не дай бог, не прикоснулся.

– Ну а что везли отсюда, из Фрунзе, в Ленинград, когда внезапно выехали весной? – вернулся к допросу следователь.

Так трактовалось здесь, в НКВД, моё отчаяние после ссоры с мужем и свекровью, когда я рванулась домой, к маме. Я, как первоклашка, отвечала, что ни о каких центрах не имею понятия, что нигде, никто меня не инструктировал, ничего никуда не возила.

– С какой разведкой были связаны? Какую диверсию должны были осуществить здесь? – теснил меня следователь куда-то к краю пропасти.

Каменьями летели в меня вопросы: чудовищные до идиотизма, не имеющие отношения к представлению о нормальном. Не было больше ни воздуха, ни пространства, куда можно было бы переместиться, спрятаться, отвалив нагромождение измышлений. Неутомимый следователь спрашивал и писал протокол. И вера в логику, правду покинула меня. Что-то здоровое вынырнуло ещё раз, доплясало своё странное «тра-ля-ля» и исчезло совсем.

– Вы меня с кем-то путаете, – пыталась я время от времени протрезвить воздух этой комнаты.

– Нет, Петкевич, мы вас ни с кем не путаем. Поймите: чистосердечное признание – единственный выход для вас.

И следователь опять и опять дознавался: какая разведка, какое задание? Допрос он прервал внезапно. Тоном сожаления за «непростительную оплошность», почти с простой человеческой интонацией, которая воспринималась теперь как мерзкое лицемерие, он воскликнул:

– Ведь вы же голодны! С утра ничего не ели!

Позвонив, он велел принести две порции «второго». Ночью, в три часа, в казённом кабинете НКВД появившийся на столе бефстроганов представился адской едой. Если упрямство – признак жизни, значит я была жива. Я знала, что к пище ни за что не притронусь.

Отужинав в одиночестве, следователь продолжил допрос. Кроме «не знаю», «нет», «не слышала», мне нечего было отвечать. Он взывал к моему разуму: во-первых, «отвечать правду»; во-вторых, «всё-таки поесть». И снова спрашивал:

– Какое вознаграждение вы получали от тех, на кого работали?

Измолачивание вопросами прекратилось вдруг. Следователь вызвал дежурного:

– Отведите арестованную в камеру!

Разве сердцу было ещё куда падать? Оно упало. Я немало слышала о камерах тридцать седьмого года. В какую меня?

– Прямо, – говорили мне, – налево, направо, вниз, налево.

Наконец одна из дверей открылась во двор, в ночь. Квадрат звёздного неба над головой взвизгнул вместе с дверью и отлетел куда-то ввысь. Ещё несколько ступеней вниз, и я очутилась во внутренней тюрьме НКВД. Появились надзиратели. Открывали ворота, замки и тут же их задвигали, защёлкивали. Длинный коридор. По обе стороны множество дверей. Под потолком тусклые лампочки.

Было чувство, что по коридору иду не я, а только часть меня. Остальная «я» на каждом шагу всё падала и падала плашмя. Потому что невозможно было всему этому быть. Даже в ошпаренной, вымороченной действительности – невозможно. Но «падала» я в самой себе, в ровно двигавшейся оболочке себя. «А-а-а!» – кричало ослепшее нутро. Опять гремели ключи. Как много железа вокруг! В камерах тридцать седьмого года, рассказывали, негде было лечь из-за скопления людей. А сколько здесь? Какие, кто они?

Дверь отворили. Там была кромешная тьма, яма-пропасть. Я обернулась. Сзади стояли дежурный и мой следователь. В последнюю секунду он не протянул, а резко сунул мне мою чёрную шляпу, которую почему-то держал в руке. «Это карцер», – сообразила я. И шагнула туда. За мной заперли дверь. Из какой другой тьмы я вплыла в эту? Желание было одно: лечь. Пошарила рукой, ногой по полу, по стене. Нигде ничего. Кроме стен, цементного пола – ничего.

Изнеможение. Бессилие.

Какое-то время я простояла, притулившись к стене, потом съехала и села на цементный пол. Знобило. И жгло внутри. Мозг горел. Вставала опять. Снова, как мешок, съезжала на пол. Не находила места. Незрячий бунт швырял из угла в угол. Дичая, освобождаясь от всяких условностей, я стала биться головой об стену. Надо было сломать этот понимающий всю безнадёжность положения аппарат, чтобы ничего не разуметь. Падала замертво и вскидывалась опять.

К справедливости я не взывала. Уже знала: её нет! Вдруг самое наивное и глупое из всего обернулось надеждой. Эрик часто говорил: «Если они только попробуют с тобой что-нибудь сделать… я им тогда…» Он! Им! За меня! Глухо закричала: «Эрик! Эрик, где ты? Хочу домой! Почему я здесь? Не могу! Не хочу! Помоги! Помогите же!» Пронеслось, потонуло и это. Остался цементный пол карцера. Я призывала силу, которая могла бы переместить куда-то эту нестерпимую реальность. Когда я совсем обессилела, явилась ещё одна простая мысль: образ этой камеры и есть надел, который мне пожизненно дан. Какой бы неукротимой ни становилась моя душа потом, в какие бы разомкнутые миры ни отправлялась, я знала: возвращаться придётся в свой дом-одиночку. И никакому психиатру уже не дано было перекроить это знание. Разве что любви и теплу?..

Тогда, за один бесконечный день 30 января 1943 года, всё сразу потеряв, я поняла про жизнь самое жестокое. И то, как измывались над отцом, какую он сносил муку, – поняла тоже. Но собственный опыт не похож ни на чей другой. Он – дело особое. Ещё ночью в шляпе, вручённой мне следователем, я обнаружила хлеб: он был подан к бефстроганову. Посреди этого бреда всё же сохранялось что-то человеческое.

Утро заявило о себе тем, что у потолка зажглась гнойная жёлтая лампочка. При электрическом освещении камера-карцер оказалась страшней, чем в темноте. Стены каменного мешка были в брызгах, подтёках неизвестного происхождения, кричали именами и надписями, сделанными ложечными черенками, процарапанными ногтями. Не один ты здесь бесновался, выворачивался наизнанку. Не один.

Тюрьма оживала. Мимо дверей прошаркало множество ног. Раз, три, пять… Кто-то надрывно кашлял. Гремели металлической посудой. Неоднократно открывался «глазок». Чужие глаза рассматривали, как я себя веду.

– Параша в углу, – доложил надзиратель в окошечко.

Я и сама поняла, что означает бак в углу. Это «невообразимое» имело имя? Дрожа от холода, я всё-таки свернула потуже пальто и шляпу и села на них спиной к «глазку». Наконец опять открылось окошко в двери, и мне протянули кружку бурды и кусок хлеба. Время теперь размечалось характером шумов тюрьмы: обед, ужин. То и дело где-то открывали двери камеры, слышалось: «Выходи». Я тоже ожидала вызова. Но подошла следующая ночь. Меня не вызвали на допрос и не пригласили выйти на свободу с тысячами извинений…

Карцер находился под лестницей. По ней то и дело сбегали и поднимались люди в сапогах с подковами. Разрывной звук бомбил голову. От него некуда было деться. Я дрожала от холода, тупела от каменного грома. Казалось, ещё что-то легонько сдвинется – и я сойду с ума, тогда боли не станет. Но с ума я не сошла. Природа не хотела подсказывать, чем можно спастись, как сохранить, как удержать человеческое самоощущение. Отчаянию ничто не препятствовало, и оно, как зараза, овладело мною.

В карцере меня продержали трое суток. На четвёртые – двери открылись.

– Выходи. Прямо, направо, выше…

Деревянно ступая по коридору, я очутилась у двери. Дневной свет резко ударил в глаза. Успела понять, что это тюремный двор. Всё закружилось и куда-то полетело. Провал. Поднялась сама. Невдалеке на треножнике стоял фотоаппарат. Мне накинули через голову бечёвку с четырёхзначным номером на бирке:

– Повернитесь в профиль! Теперь в фас!

Этой тюремной фотографии, кстати, суждено было сыграть немаловажную роль в последующей моей судьбе. Для очередной манипуляции завели в кабинет. Моя ровесница в форме работника НКВД ловко намазала мне мастикой подушечки пальцев и оттиснула их на бумаге. Каждое из этих действий тюремных служб обезличивало, унижало. Сама аббревиатура – НКВД – внушала смертельный страх. Давний, вжитой, до той поры посещавший как приступы болезни, он теперь проник глубоко и парализовал. Я не представляла ни того, что меня ждёт, ни того, как я с этим буду справляться.

* * *

Обратный путь по коридору был длиннее. Карцер остался позади. Трёхсуточное испытание одиночеством завершилось. Надзиратель открыл дверь камеры в другом колене коридора. Там были люди! Как при начале жизни на земле, я обрадовалась им. Люди! Все женщины, которых я увидела, показались приветливыми, слились как бы в одно лицо, одну грудь, к которой хотелось припасть. Я заплакала. Услышала:

– Не плачьте!.. Пусть поплачет!.. Не трогайте её!.. Идите сюда. Вот ваша койка… Ой, да ведь я вас знаю. Сколько раз видела вас в городе с мужем. Такая красивая пара! Любовалась вами… Только что с воли? Как там?.. За что же вас?

Разноголосица участия понемногу заткнула течь горя.

– Нет, ложиться днём здесь не разрешают. Можно только сидеть, – предупредили женщины.

Но после трёхсуточной маеты голова всё-таки упала на подушку. Тут же открылся глазок.

– Эй, поднимись! Или в изолятор захотела?

Это относилось ко мне. И опять то же чувство сказало мне: «Будет вечное превозмогание, вечное изнурение. Привыкай». В камере стояло десять кроватей с жидкими соломенными матрацами и такими же подушками, накрытых белёсыми, застиранными одеялами. У дверей – параша на всех. Надо разучиться стесняться, вытравить само представление о стыде. Возможно ли? Какая мука!

Камера в подвале. Окна на уровне дворового асфальта. На окнах решётки и козырьки. Неба не видно. У стены – деревянная полка. На ней алюминиевые миски, кружки и таз для стирки. На стене «Правила поведения заключённых во внутренней тюрьме НКВД». «Нельзя», «запрещается» – пунктов пятьдесят. День организовывает строгое расписание: подъём, вынос параши, прогулка на тюремном дворе, допросы, допросы, допросы, еда, немного сна в начале ночи и после – уже ночные вызовы на допрос. Во время прогулок обыск в камерах. После прогулок обыскивают нас. Чужие руки шарят вдоль тела. Надо выучиться мертветь, чтобы не ударить по мотающемуся перед глазами чужому лицу. Надзиратели через «глазок» могут нас рассматривать сколько хотят.

У тюремной жизни два этажа: наверху – допросы; внизу, в подвале – камера, дом. Там, наверху, я должна была понять, чем неугодна своему государству. На допрос вызвали незамедлительно. Кабинет другой. Следователь тот же. Ему года тридцать три или тридцать пять. Выше среднего роста. Блондин. Глаза чуть навыкате. Простоватое, но неглупое лицо. Представление о его внешности, правда, сложилось много позже. Тогда внимание к подобным подробностям отсутствовало. Прежде всего, он был полпред Зла.

– Подумали? Обо всём? Поймите, Петкевич, увиливать бесполезно. Итак, с каким заданием вы были направлены во Фрунзе ленинградским центром?

– Ни о каком ленинградском центре не имею понятия. Во Фрунзе приехала к своему будущему мужу! – отвечала я опять с надеждой, что мне всё-таки поверят.

– Решили упорствовать? Мы знаем всё. Вам это понятно? Понятно или нет? Отвечайте: с какой разведкой были связаны? – долбил и долбил следователь.

Один из допросов вела каракулевая дама, которая меня арестовывала:

– Вы ещё молоды. Ещё не поздно стать человеком. Советую вам во всём чистосердечно признаться. Тогда мы вам поможем стать на верный путь.

Тон воспитательницы детского сада, предлагающей «спасение», был особенно непереносим. Наткнувшись на моё молчание, она стала кричать:

– Ишь какая! Видели и таких. Забудьте, что у вас есть характер!

Она была охвачена каким-то исступлённым желанием превратить меня в плазму, сырьё, которое можно выворачивать как угодно. За что-то непонятное ненавидела меня.

– Забудьте, что вы женщина! Да, да, придётся об этом забыть, – бесновалась она.

Последующие допросы вёл прежний следователь.

– Итак, вернёмся к заданию, которое вы везли из центра. Кому? Что именно? Назовите фамилии.

Он изначально отказывался верить в мой добровольный отъезд из Ленинграда, в личные мотивы этого шага. Мои ответы: «Не знаю. Не было. Ни к кому» – вывели его из себя. Сорвавшись, следователь тоже стал кричать:

– Знаете! Было! Их фамилии!

Мне был известен один способ жить: открытость, искренность. И чтобы этому верили. Но именно на это никаких надежд не оставалось.

Следователь тем временем задал новый, потрясший меня вопрос:

– Вот вы говорили, что хотите прихода Гитлера. Что были намерены делать при нём?

Вопрос был нацелен в живую, незаживающую рану. Следователю было известно: в Ленинграде умерли мама и сестра, их задушила блокада, война, Гитлер. Как я вообще могла хотеть прихода Гитлера? Кем надо было меня считать?

– Ничего подобного я никогда не говорила. Не хотела. Не могла хотеть. Не могла говорить.

– Говорили, Петкевич. Хотели.

Это и был, видимо, тот главный удар, которого я ожидала после разминки следователя на вопросах о «центре» и «разведках». В военное время за любое слово похвалы немецкой армии карали особо строго. Однако и по прошествии десяти или двенадцати допросов я всё ещё не понимала, в чём суть главного обвинения. Обвиняли во всём. И мне всё стало безразлично. Больше, чем ходом следствия, я была теперь озабочена мыслью: как угадать момент для вопроса об Эрике? Сказали ему о моём аресте? Что с ним? В ближайший из дней я решилась:

– Скажите, что с моим мужем? Вы объяснили ему, где я?

Неожиданно злобно следователь ответил:

– Вы не о нём беспокойтесь, а о себе. Так будет лучше.

Ни на одно мгновение мне не приходила в голову мысль о том, что Эрик тоже может быть арестован, а тут вдруг ожгло: неужели? Обоих? Нет! Не может быть!

* * *

Чаще всего на допрос вызывали после отбоя. Дёргали по два, иногда по три раза в ночь. Но как бы ты ни был измучен ночными допросами, вставать надо было в «подъём», а досыпать днём категорически воспрещалось.

Сложившиеся отношения с соседками по камере стали хоть и зыбким, но спасительным кругом, за который человек держится, оказавшись в беснующемся мутном океане допросов, бессонницы и невропатии. То у одной, то у другой из сокамерниц начиналась истерика. Переждав кризис, все старались успокоить друг друга. Исповеди, рассказы, взаимовыручка имитировали жизнь случайной, более чем неоднородной, но «семьи». Наедине с собой можно было остаться, только зарывшись с головой под одеяло.

Женщины в камере были разные по характеру и поведению. Олечка Кружко – соседка по койке справа – была по профессии чертёжницей. В свои двадцать шесть лет имела двоих детей. Она шёпотом рассказывала мне, как ей хорошо в домашнем кругу: на ночь она стелила постели, укладывала детей по кроваткам. Простыни у неё ослепительно-белые, туго накрахмаленные. В их спальне приглушённо играет музыка, и они с мужем делятся впечатлениями прожитого дня. Рассказывая об этом, Олечка и плакала, и смеялась.

Обвиняли её в том, что она рассказывала анекдоты, «подрывающие устои советской власти». Но следствие у неё проходило легко, и она не сомневалась, что выйдет на волю. Для меня её вера в освобождение была одной из самых непостижимых психологических загадок. Однако Олечкин оптимизм действовал благотворно.

Суховатая немолодая Александра Васильевна, врач, на все внешние раздражители реагировала спокойно. Злой окрик надзирателя объясняла: «Плохо спал!» Пожалуется кто-нибудь на голод – она спокойно скажет: «А на фронте?» О себе рассказывала мало. В освобождение не верила. Мужа и сына Александры Васильевны взяли на фронт в один и тот же день. Утром, в момент прощания, она повисла у них на шее и в голос запричитала: «Не отдам! Не отпущу! Кровопийцы! Сталина и Риббентропа фотографировали вместе, мерзавцы!» Ей инкриминировали «контрреволюционную агитацию».

Две киргизки лет по девятнадцати держались друг за дружку и существовали отдельно от всех. Одна из них, Рая К., с целью заполучить льготы объявила себя женой Героя Советского Союза. Её разоблачили. Вторая тоже попалась на какой-то пошлой авантюре.

С самой молчаливой из всех, грузинкой Тамарой, как-то случилась истерика. Она бурно, взахлёб зарыдала, кинулась к двери и начала что есть силы колотить:

– Немедленно ведите меня к следователю! Сейчас же! Если не поведёте, я всем расскажу, что я дочь Серго Орджоникидзе!

Сходство с портретом Орджоникидзе действительно было.

– Но как же вы здесь очутились? За что вас арестовали? Почему здесь держат? – спрашивали мы наперебой.

– Ни за что! Они требуют, чтобы я на них работала, а я отказываюсь. Вот и держат. Сказали, что выпустят, когда я соглашусь… Но я больше молчать не буду.

В углу камеры стояла кровать Полины. Сорокалетняя женщина терпеть не могла, когда её называли по отчеству. По профессии была санитарным врачом. Рослая, красивая, жуликоватая и грубоватая Полина любила «озоровать», петь сиплым, пропитым голосом. Иногда вскакивала на кровать и, вскидывая свои немолодые жилистые ноги в канкане, пародировала «танец маленьких лебедей». Её байки коробили. «Вот идём мы с приятельницей, – начинала она, желая отвлечь кого-нибудь от слёз, – гуляем, смотрим: окно в сапожную мастерскую, сидят сапожники, работают. Мастерская в подвале, форточка открыта. Тут я задираю платье, спускаю с себя штанишки и сажусь прямо в форточку своим роскошным задом. Сапожнички бросают заколачивать гвоздики, поправляют очки, чтобы удостовериться, что это не сон. Один берёт шило – и к окну… Я еле зад уношу…»

«Любовник мой был в армии Андерса. А я из-за него – к нашим!» – неунывающим тоном рассказывала она о своём деле.

С допросов Полина возвращалась словно со свиданий: возбуждённая, с блестящими глазами. И о следователе говорила с двусмысленной усмешкой.

– Вы одна из нас, Полина, не пропадёте в лагере, – заметила как-то Александра Васильевна.

– Не пропаду! Мне бы только скорее в лагерь, где мужичков поболе! И молите Бога, чтоб рядом со мной оказаться. Я и вам пропасть не дам! – с хохотом отвечала она.

Вера Николаевна Саранцева была старше меня лет на двадцать. Ярко-синие глаза и умные губы то и дело меняли выражение, отражая смену настроений и раздумий. Юрист по образованию, Вера Николаевна владела несколькими языками. Была начитанна и категорична в суждениях. Мне до неё – независимой, спокойной и разумной – было так же далеко, как до любой планеты.

Отвечая на вопросы своей тётки, она написала в письме, что «жиры» во Фрунзе «в цене». Цензура утверждала, что написано «жиды», а не «жиры», и ей предъявлялось обвинение в антисемитизме. Остальные обвинения были ещё абсурднее. Вера Николаевна тоже не сомневалась в том, что её освободят. Но полагалась не на милость следователя, как Олечка Кружко, а на собственную способность юридически грамотно отстоять себя. Я потянулась именно к ней. Завораживало её ровное жизненное самочувствие, внутреннее достоинство, знание законов. Уже в тюрьме Вера Николаевна узнала, что арестовали и мать. За неё она волновалась значительно больше, чем за себя. Считала, что горячий и вспыльчивый нрав матери навредит на следствии обеим. Передачи приносили почему-то одной Вере Николаевне, и она каждый раз упрашивала надзирателей большую часть переправить матери.

В тюрьме было одно утешение: библиотека. И какая! Она состояла из реквизированных у арестованных книг. Имена владельцев замазаны жирной чернильной полосой. Мы с Верой Николаевной читали запоем Толстого, Стендаля, Цвейга и т. д. О прочитанном спорили.

– Знаю, кого вы мне напоминаете: Ветрову! – сказала она однажды. – Помните её портрет в Петропавловской крепости? Она облилась керосином и сожгла себя.

Нет, я не помнила. Но с той поры стала представлять силу отчаяния когда-то жившей Ветровой, подтолкнувшего её к тому, чтобы опрокинуть на себя и поджечь керосиновую лампу. Такой ход к «породнению» часто связывал меня и впоследствии с живыми или давно ушедшими людьми. Эпохи, века, государства становились в этих случаях только одеждой, прикрывающей вечно длящуюся живую человеческую боль.

Внешне Вера Николаевна была похожа на народоволку. Вышагивая туда-сюда по камере, она иногда напевала. Раньше я с ней никогда не встречалась, но чего-то добивалась от своей памяти. Смутные, неопределённые ощущения понемногу сложились в воспоминание. Во Фрунзе, на главной улице, был дом, где часто играли Шопена и Рахманинова. Я всегда замедляла шаг, чтобы насытиться музыкой. За окном рассмотрела вишнёвого цвета абажур и круглый стол, как у Анисовых.

– Вы жили на улице Дзержинского, дом семь? – спросила я у Веры Николаевны.

– Да, – удивилась и подтвердила она.

Начавшаяся в камере внутренней тюрьмы дружба с нею помогла пережить месяцы следствия, другие испытания, прошла через всю жизнь.

Многие из женщин знали фамилии, имена своих следователей. Иногда описывали их внешность, манеру говорить. Описания были так точны, что кое-кого я узнала в тех шестерых, что зашли однажды в кабинет во время допроса и уселись в кресла. Один из них стал задавать вопросы, перебивая моего следователя, другой молча курил. После обсуждения моей контрреволюционной деятельности они были не прочь «поболтать».

– Ну а кого вы больше всего любите из писателей? Бальзака – вот как? Нравится?

Малограмотные, малокультурные люди были вполне довольны собой и жизнью. Война этих следователей не касалась. Они воевали по-своему. Здесь. По воскресеньям в камеру входил дежурный и приносил передачи. Кроме грузинки Тамары и меня, передачи получали все.

В глубине души я, конечно, надеялась, что однажды услышу свою фамилию и по передаче пойму, что с Эриком. И вот меня действительно выкликнули. Дежурный внёс в камеру небольшой пакет и три глиняных горшочка, в которых хранилось перетопленное мною для Валечки масло из донорских пайков. Я торопливо развернула пакет. Обнаружила в нём своё бельё, роговую расчёску, мелочи. Кто собирал эту передачу? Барбара Ионовна? Эрик? В ней, казалось, было всё нужное и всё-таки чего-то не хватало. Горшочки с маслом, которое я копила для сестры, особенно огорчили.

Как сестрёнка выберется из всех бед одна? Что думает о моём молчании? Теперь-то стало понятно, почему мне отказывали в разрешении поехать к родным в Ленинград. Я писала заявления на выезд, а мне в это время готовили ордер на арест. С получением передачи я всё-таки оживилась. Зачерпывая ложкой масло, бросала его всем в миски с баландой. На поверхности серой бурды тут же появлялись тёплые золотистые колечки жира. Подойдя к Вере Николаевне, хотела положить и ей, но она, отдёрнув миску, запротестовала:

– Нет! Оставьте себе. Неизвестно, сколько вам придётся сидеть.

Я подошла к параше и выбросила туда её порцию.

– Ну и характер у вас! – возмутилась она, поддержанная общим гулом неодобрения.

Характер?! То, о чём каракулевая женоненавистница приказывала забыть? Но ведь его как бы и не было. Я не ведала, в чём он таится сейчас, при каких обстоятельствах проявится и даст о себе знать. Меня пугали собственная инертность на следствии, растерянность и опустошённость. Кроме страха и боли, во мне, казалось, не было ничего.

– Передачу получили? – деловито спросил следователь, вызвав меня на допрос.

– Получила. Вы не знаете, кто принёс? Муж? Или свекровь?

– Я! – ответил следователь.

– Что значит – вы? – не поняла я.

– Мы только вчера сделали в вашей квартире обыск. Вот я и собрал то, что вам может понадобиться.

Я давно уже ненавидела его. За это «собрал», за сердобольный жест возненавидела ещё круче. Делали обыск? Только сейчас? А как же вещи Барбары Ионовны, которые она принесла на хранение? Но волнение по поводу вещей свекрови следователь тут же снял.

– Знаем, что там были её вещи. Она их получила обратно… Где и как вы познакомились с Серебряковым? – оборвал он разговор.

– Кто такой Серебряков? – переспросила я, даже не поняв сперва, о ком меня спрашивают.

– Опять увиливаете? Да, Серебряков! Не знаете такого? Не помните?

– Я знала Серебрякова. Но в Ленинграде. – И, поддавшись неуместной наивности, неожиданно для самой себя спросила: – Скажите: кто он? Я не поняла, кто он такой.

Ответа не последовало. Вопрос не повторялся. Но всё, что относилось к ленинградской поре, стало вдруг предметом главного интереса следователя.

– Что можете сказать о Николае Г.? О Рае Ш.? О Лизе Р.?

Что я могла сказать о своих друзьях? Преданно их любила, доверяла беспредельно.

– В Ленинграде, собираясь на квартире Г., вы читали запрещённые стихи Ахматовой и Есенина. Не Маяковского, между прочим, читали, не Демьяна Бедного, а упаднические. После чтения стихов вели антисоветские разговоры. Кто их обычно начинал?

Легко ориентируясь в сведениях о нашей ленинградской компании, следователь называл далее имена обоих Кириллов, имена Нины, Роксаны… Не поспевая за потоком обвинений, я удивлялась: при чём тут наши безобидные ленинградские сборища, чтение стихов? Всё это казалось пластами такого глубокого залегания, о которых, кроме нас самих, и знать-то никто не мог. Почему о них спрашивают на следствии? Почему называют «антисоветскими»?

– Мы не вели антисоветских разговоров, – отвечала я.

– Вели антисоветские разговоры. Мы всё знаем, Петкевич!

И надоевшая, казавшаяся пустым звуком присказка-рефрен «мы всё знаем» стала вдруг обретать правдоподобие. В бумагах на столе следователя содержался немалый объём информации обо всех нас.

– Кто рассказал анекдот такой-то? – спрашивал следователь. – Вы говорили, что на конкурсе пианистов премии раздавались неправильно… Говорили, что система обучения в школе непродуманная… Любыми способами вам надо было насолить советской власти…

Путешествие в собственное прошлое через призму чьих-то домыслов, доносов и толкований – форменное безумие. Ни себя, ни бывших фактов узнать нельзя. Оказываешься перед необходимостью учитывать существование сторонней, неумной точки зрения, которая искажённо толкует события твоей жизни. Волей-неволей и у самой рождается «двойное зрение».

– А вы знаете, Петкевич, что мы вас хотели арестовать ещё в Ленинграде? – разрешил себе пооткровенничать следователь.

Знала ли?.. Получалось, я была права, считая реальностью предощущение беды, а не течение фактической жизни – лекции, работу, время суток, улыбку, беседы с подругами. Не случайно чувствовала, как вокруг меня всё глохло, вязло, как нечем становилось дышать. Древним предчувствием это процарапывалось тогда сквозь здравый смысл и логику. Значит, «знала». От этого и бежала.

– Что с моим мужем? Где он? – спросила я с неожиданной для самой себя внезапностью и напором.

– С мужем? Он тоже арестован. В тот же день, что и вы. Рано утром.

Эрика арестовали раньше меня? Я писала ему записку, а он был уже арестован? Он находится рядом? Здесь? Весть об аресте Эрика была убийственной. Больше я ни на чём не могла сосредоточиться. Мне казалось, что он не перенесёт ни ареста, ни тюрьмы. Вопросы следователя до меня теперь доходили с трудом. Но он продолжал допрос так, словно сообщил мне, холодно на улице или не слишком.

– Разрешите мне передать мужу половину масла, – попросила я следователя.

– Не разрешу, – резко ответил он.

– Я очень прошу.

– Нет!

– Почему?

– Хотя бы потому, что ваша свекровь ему передачи носит, а вам – нет.

– Всё равно, разрешите. Пожалуйста.

– Этот негодяй обойдётся и без масла. Всё!

Почему Эрик негодяй? Может, он ударил его на допросе? Или оскорбил? Нет, на Эрика это не похоже. Тогда в чём дело?

Позже я узнала, что 30 января следователь забегал в кабинет, где я томилась, из соседнего, в котором допрашивали Эрика – также до самой ночи. Что у нас с ним – «общее дело»? Или каждому предъявляют особые обвинения? Почему Барбара Ионовна носит передачи сыну, а мне нет? Считает меня главной виновницей? В те годы так и говорили: «Это она из-за мужа пострадала» или «Его посадили из-за жены». На том и кончались поиски причины. «Ведь фактически речь всё время идёт теперь о Ленинграде, – стала думать я. – Про Фрунзе уже почти ничего не спрашивают. Может, действительно нас арестовали из-за меня?»

Допросы следовали один за другим. Из достоверных и вымышленных сведений следователь «наводил» вокруг меня какие-то магические круги, вроде бы не имеющие чётких очертаний, но я оказывалась виноватой во всём на свете. И когда после заявления, что меня хотели арестовать в Ленинграде, последовало другое: «Мы хотели вас обоих арестовать в Ташкенте» (там, где во время «незаконной» командировки Эрика мы любовались среднеазиатскими орнаментами и улочками?), я почувствовала себя раздавленной: значит, всё время была погоня и слежка, слежка, слежка…

У допросов появились непротокольные «привески».

– Ну зачем вы сюда приехали? Зачем? – спросил вдруг следователь.

– Вы же только что сказали, что хотели арестовать меня в Ленинграде. Так не всё ли равно?

– Хотели. Но ведь не арестовали!

Он спрашивал, не хочу ли я «попить чаю». У него, дескать, «случайно» есть с собой булка и сахар. И как что-то непременное следовала сентенция: «Иллюзии, одни иллюзии. Пора вам снять розовые очки». Эти «добавки» коробили, раздражали. Разобравшись с моим ленинградским прошлым, следователь вернулся к актуальной теме военного времени:

– Что же вы всё-таки собирались делать при Гитлере, если бы дождались его прихода?

– Зачем вы мне задаёте этот вопрос? Я никогда ничего подобного не говорила. Я не могла, поймите, не могла ждать прихода Гитлера.

– Да нет, Петкевич, говорили, что ждёте.

– Кому я такое говорила? Скажите: кому?

– Кому? Мураловой говорили.

– Какой Мураловой? – Я впервые слышала эту фамилию.

– Не знаете такую? – И, взяв со стола какую-то бумагу, следователь прочёл: – «Я, Муралова, – (далее следовало имя, отчество), – приходила мыть полы к хозяйке, у которой жила Петкевич. Там я слышала, как Петкевич говорила: „Хоть бы Гитлер скорее пришёл, сразу бы стало легче жить“».

Всё дальнейшее было на том же уровне. Действительно, к хозяйке приходила женщина мыть полы. Я здоровалась с ней. Тем и ограничивалось знакомство. Кто заставил её сочинить этот бред?

– Дайте мне очную ставку с Мураловой. Пусть она подтвердит при мне, что я это говорила.

– Будет и это, – пообещал следователь.

Затем допросы обрели новый оттенок. Куда более трудный, чем сочинённые обвинения.

– Расскажите, что говорила Зорина, когда приходила к вашей свекрови.

– Я редко бывала у свекрови и никогда не принимала участия в разговорах.

– Нас интересуют антисоветские высказывания Зориной. Вспомните. Это важно.

– Не помню.

– Напомню. Зорина рассказывала, будто Сталин уничтожил письмо-завещание Ленина. Помните такой разговор? Далее она говорила, что Сталин мстил Крупской. Было такое?

– Не при мне. Я не слышала.

– Тогда ответьте, кто из вас лжёт: вы или ваш муж? Он говорит, что вы оба принимали участие в разговоре.

– Я этого не помню.

– Вы утверждаете, что говорите только правду. Где же ваша хвалёная правдивость в данном случае?

Далее по ходу следствия выяснилось, что меня обвиняют ещё и в антисемитизме. Основанием служило чьё-то свидетельство, будто, находясь на почтамте, я, обращаясь к некоему гражданину, сказала: «Вы, жид, встаньте в очередь». Отец воспитал во мне истинно интернациональное сознание. И тот, от кого приходилось слышать слово «жид», казался мне всегда недоразвитым, серым существом. Незнакомая не только с этой лексикой, но и с мышлением подобного рода, я вынуждена была теперь доказывать, что и это обвинение – нелепая фальшивка. Тем не менее «нелепости» были сбиты в статьи, и следователь зачитал мне сформулированные обвинения. Их было три: связь с ленинградским террористическим центром, контрреволюционная агитация и антисемитизм.

Я прекрасно понимала: меньше статей обвинения или больше – никакого значения не имеет. Достаточно и одной, чтобы не выпустить на свободу меня и Эрика. У нас обоих в 1937 году были посажены отцы. Он – высланный. Я – приехала в ссылку. И он, и я – потенциальные враги советской власти. Всё! Действительные или предполагаемые? Ну, это для следствия деталь несущественная.

Когда вечером нас из камеры повели в душ, я, объявленная преступником, обвиняемым по трём политическим статьям, искренне удивилась, что на свете уцелела вода. Она лилась, омывала и казалась такой отрадной.

Я уже еле держалась. Эрик был арестован. Барбара Ионовна отказалась от меня. Силы для существования мог дать только сон. При неисчислимом количестве допросов он был дефицитом. Иногда этот тяжёлый тюремный сон прерывался нечеловеческим, звериным воем. От него стыла кровь, леденело нутро. Крик нёсся из того же забетонированного подземелья. Где-то рядом мучили арестованного. Он мог быть виновным, мог не быть. Что это меняло? Истязали живого человека. Вой и чужая боль контузили не на час, не на день. На всю жизнь. Нас, разбуженных, схваченных за живое криком предсмертья, вскидывало с постелей в глубоком среднеазиатском тылу. И снова казалось, что прошедшие допросы, подведённые под статью обвинения, – только начало, преддверие чего-то ещё более нечеловеческого, что самое опасное и страшное впереди.

* * *

В 1937 году подследственные сидели у стола напротив следователей. Случалось, что при такой мизансцене доведённый нелепыми обвинениями до исступления человек хватал со стола чернильницу или пресс-папье и запускал ими в своего мучителя. Опыт был учтён. И в последующие годы стул для подследственных ставился ближе к дверям. В ожидании новой обоймы вопросов я на очередном допросе сидела именно там. Следователь долго молчал, сосредоточившись на выверке протоколов. Я посматривала на него и думала: «А вдруг и он кого-нибудь истязает и бьёт?»

– Не положено, правда, – сказал он вдруг, – но я включу радио. Послушайте. Соскучились, наверное? Посидите. Отдохните. Я сегодня не стану вас допрашивать.

В кабинете тепло, светло. Не так, как в камере. Напряжение мало-помалу отпустило меня. Я приметила, что стол следователя покрыт чёрным стеклом. За окном темень. По радио передавали музыку Чайковского к «Лебединому озеру». Музыка, гармония были не из этой жизни. Казались угловатыми. Почти враждебными. Но всё-таки дарованный покой усыплял. Незаметно для себя я отключилась и будто исчезла с лица земли. Да так исчезла, что не уследила, как следователь, то и дело подходивший к шкафу, внезапно остановился возле меня.

– Какие у вас красивые волосы, Тамара! – как взрыв, как землетрясение, оглушили меня его слова.

Это было хуже, чем удар, которого я постоянно ожидала. Коварство? Иезуитский манёвр? Как противостоять этим методам – я не знала. Следователь опустился на колени. Я вскочила. Сердце бешено расшибало всё изнутри.

– Не бойтесь меня, – сказал он. – Я вас люблю, Тамара!

От неправдоподобия, от дикости его слов меня охватила паника. Я потерялась. И тут же испугалась собственного вопроса, который вдруг вытолкнула из меня незнакомая хладнокровная логика:

– И давно это с вами случилось?

Он ответил коротко:

– Давно.

Несводимо и противоестественно было всё. Слова громоздились, и я запоминала то, что он говорил, случайными звеньями, блоками.

– Я знаю вас… вы чисты и невиновны. Знаю всю вашу жизнь. Знаю вас лучше, чем вы сами знаете себя. Знаю, как жили в Ленинграде, как нуждались. Про сестёр, про вашу мать знаю, про фрунзенские годы. Вы разве не помните меня? Я приходил к вам в медицинский институт, в группу… в штатском, конечно. Вы однажды пристально так посмотрели на меня. Потом мы приходили к вам домой. Нас было несколько человек. Один из наших сказал: «Пришли вас арестовать»… Вы тогда так страшно побледнели…

Следователь говорил что-то ещё и ещё. Казалось, что замахнувшаяся для какого-то замысловатого, чудовищного удара рука остановилась на полдороге, но добьёт всё равно. Мне было до ужаса страшно. Разламывался, трещал весь мир. Я не могла этого вынести.

– Пусть меня уведут в камеру.

После допроса с «объяснением», пребывая в панике, растерянности, я, как мне показалось, наконец нашла выход. В камере рассказывали, что у арестованного есть право просить другого следователя. Едва меня вызвали на следующий допрос, я заявила:

– Прошу передать моё дело другому следователю. Если вы этого не сделаете, я обращусь к начальнику тюрьмы.

– Думаю, вы правильно поступили, – ответил он, – что сказали об этом сначала мне, а не начальнику тюрьмы. Знаете, что будет с вами, если я передам ваше дело другому следователю? Вас упекут на все пятнадцать лет!

– Пусть. Сколько дадут, столько и дадут. Всё равно.

– Кому? Мне не всё равно. Я не теряю надежды, что вы уйдёте отсюда на свободу…

И продолжал увещевать:

– Выкиньте мысли о другом следователе. Вы для меня только подследственная, и всё. Понятно? Верьте мне.

В идее замены следователя было нечто большее, чем потребность избежать несусветных объяснений. Другой следователь мог лучше относиться к Эрику, короче и определённее вести допрос. Враждебность тоже обязана быть чёткой и ясной. Однако ни к одному из шести следователей, которые наведывались на допросы и спрашивали, люблю ли я Бальзака, я попасть не хотела. Все они, как один, были чуждой, незнакомой породы. Но я стояла на своём: «Другого следователя!»

– Поймите наконец: для вас это смертельно.

– Смертельно? Почему?

– Читайте! – протянул он мне пачку листов.

Машинописный текст гласил: «Петкевич превозносила военную технику Гитлера, говорила, что мечтает о его приходе… говорила, что ненавидит советскую власть» и т. д. Запомнить всё я была не в состоянии. Это формулировала уже не Муралова, нет. Кто-то другой.

Не дав дочитать и десятой части, следователь выхватил у меня листы и разорвал их в клочья. Теперь не узнать, кто автор сфабрикованного текста. И зачем он уничтожил написанное? Не инсценировка ли это? После ознакомления с очередным клеветническим доносом я поняла, что напрочь врыта и зацементирована в эти стены. Освобождение могло прийти лишь с разрушением самих стен.

Предъявленные обвинения – связь с «центром», террористические и диверсионные задания, восхваление техники Гитлера – вытекали из наклеенного в своё время в Ленинграде этим же самым органом власти политического ярлыка: «Эта девочка не может хорошо относиться к советской власти». Но если при этом, пусть единожды, нечаянно, следствие прорывается за кордон штампа и признаёт: «Знаю, вы невиновны», то на чём же в таком случае зиждется противостояние следователя и заключённого, похожее на смертный бой?

– Вот вы употребляли в своей ленинградской компании такое выражение, как «энтузиаст от сохи», – обратился ко мне следователь. – Кого вы имели в виду? Кого так называли?

Не имеющий юридической силы вопрос был задан следователем с особым поисковым пристрастием, так, словно он был лично оскорблён хлёстким выражением. Мы действительно по молодости лет «щеголяли» этим словосочетанием. Оно несомненно означало злую и резкую оценку невежд всех мастей. Здесь, в кабинете следователя, это выражение обрело вдруг особо обидный, социально ехидный смысл. И между делом объясняло что-то существенное. Возможно, самое существенное.

К сражению друг с другом людей побуждает глубоко залегающее в них несходство: классовое, генетическое и даже эмоциональное. Не аристократка по происхождению, я не стала предъявлять свой природный демократизм. Ничего вразумительного ответить не смогла. Была словно бы уличена и даже внутренне залилась стыдом, погрешив против идеи равенства. По тем же законам бреда сама себе прикидывала срок. Мы легко попадаемся, когда отождествляем этическое сознание с юридической виновностью. И ещё немаловажное обстоятельство: чувствовать себя хоть в чём-то виновным иногда желанней, чем опротестовывать абсурд.

Следователь учуял мою растерянность и не отступал:

– Кого именно вы так называли?

Но чем настойчивее он доискивался конкретного адресата, тем энергичнее подталкивал к самовыработке личного образа мыслей. И если бы не причудливые «колена» дальнейшего хода следствия, я быстрее организовалась бы во что-то стоящее.

* * *

Утром в камере рассказывали сны. Толковали их как вещие. Олечке Кружко, мечтавшей о своём доме и тугих накрахмаленных простынях, все сны выходили «к воле». И (невероятно!) Олечке объявили об освобождении. Возбуждённая, говорливая, собираясь домой, она клялась, что, пока мы все находимся во внутренней тюрьме, будет носить нам передачи. Особенно мне.

– И вообще, если будут какие-нибудь просьбы, передавайте мне всё через доктора.

Доктора, молчаливую женщину, не проявлявшую к нам ни внимания, ни интереса, мы видели крайне редко. И мне было дивно, что у сидевших рядом со мной людей могли быть какие-то особые контакты с персоналом тюрьмы. Олечку торопили. Перецеловав всех нас, всплакнувших и взбудораженных, она ушла. Её освобождение на всех произвело сильное впечатление. Одна Вера Николаевна по каким-то причинам не разделяла общего радостного по этому поводу настроя.

В камере остались одни неверующие. Вера Николаевна, правда, не отказалась от борьбы за себя. Она не раскисала, оставалась подтянутой, подолгу взад-вперёд ходила по камере. Учила меня тем французским пословицам, которые мне особенно нравились. Например: «Между кубком и губами ещё достаточно времени для несчастья» или «Горе тому, кто чем-нибудь выделяется». Вера Николаевна правила мне произношение, и я с удовольствием повторяла за ней трудные носовые гласные. Человек умный, исполненный мужества и достоинства, она в быту часто оказывалась беспомощной и трогательной. Я всё глубже привязывалась к ней.

Об Эрике я думала всё время. Едва дежурный надзиратель спрашивал: «Кто пойдёт мыть пол? Добавку дадим», я тут же отзывалась. Не за добавку. За шанс возле дверей камер услышать его голос или самой подать ему знак. Но двери в камерах были окованы железом. Только иногда случалось уловить то ли стон, то ли хохот. Я мыла цементный пол тюрьмы. Выливая во дворе воду, успевала заглотнуть дополнительную порцию воздуха.

* * *

Была середина марта. Полтора месяца следствия остались позади.

– A-а, княжну Тараканову привели! Садитесь, – пытался шутить следователь, вызвав меня на один из самых неканонических допросов. – Картину помните? Флавицкого, кажется?

И тут же вернулся к Гитлеру. Подобрался, стал официален, сух и напорист. Но это был уже чистейшей воды фарс.

– Итак, вы говорили, что хотели прихода Гитлера.

Опять? Да что же это?

– Я не хотела прихода Гитлера.

– Нет, вы хотели и говорили об этом.

– Нет, не хотела и не говорила.

– Говорили.

– Нет.

– Говорили.

– Нет!

– Говорили!

Тон следователя был безапелляционен. Я уже знала, что с этого места он не сойдёт, не отступит. Как всегда в этих случаях, ощущение реальности и смысла уплывало. Душевное изнурение переходило в физическую усталость и безразличие.

– Разве можно хотеть прихода Гитлера? – всё ещё отстаивала я своё.

– Говорили. Хотели.

Продолжать тупую перепалку? Эту дурацкую игру? Борьба за своё «нет» показалась вдруг унизительной. Не мужеством вовсе, а трусостью.

– Хотела! Говорила! – выхлестнуло из меня.

– Что хотели? Что говорили? – переспросил следователь.

– Говорила: «Хочу, чтобы пришёл Гитлер!»

– Но вы не хотели этого. И не говорили, – тяжело произнёс он.

Теперь он меня укорял. А только что, за минуту до этого, был глух и непробиваем.

– Не самым худшим образом я вёл этот допрос, Тамара Владиславовна. «Другой», на котором вы настаивали, допрашивал бы вас иначе, – серьёзно и тихо сказал он. – Поймите, запомните: ночью и днём, при любых условиях ответ должен быть один: «Нет!», «Не говорила!». Поняли? Поняли это?

Что-то я уловила, смутно, не очень чётко: следователь преподал мне урок грамоты сражения. Но зачем он учит меня этому? Арестовать для того, чтобы учить освобождаться? Выходит, вообще жить – значит отбиваться от клеветы, гнусности и тупости? Я так не могла! Не хотела! В ту же ночь с последовательной неумолимостью меня снова вызвали на допрос. И снова следователь был резким, острым как нож. Мне предъявлялось ещё одно обвинение.

– Вот здесь есть показания, что вы говорили, будто в тысяча девятьсот тридцать седьмом году пытали заключённых…

– Да, говорила.

– Но это ложь! – жёстко оборвал следователь.

Впервые за время допросов внутри у меня что-то распрямилось, отпустило, стало легче дышать.

– Не ложь! Правда! Правда! Я сама видела у нашего знакомого, выпущенного в тридцать восьмом году на волю, браслетку, выжженную на руке папиросами следователя. Я сама видела человека, у которого были переломаны рёбра на допросах. В тридцать седьмом пытали. Это правда. И я это говорила!

– Ложь! Клевета! Никаких пыток не было, – чеканил, срезал меня следователь. – Ясно?

– Были! Были! – утверждала я.

– Не было! – Следователь вскочил.

Ценный урок следователя я обратила теперь против него:

– Были!!!

Моя запальчивость, внезапно обретённая, возродившая меня независимость торжествовали.

– Были!!!

Следователь подошёл ко мне вплотную. В ту минуту я не боялась его. Он посмотрел мне прямо в глаза. Переждал какие-то секунды.

– Вы видите это? – спросил он, растянув губы и проводя пальцем по ряду своих металлических зубов.

– Вижу, – отозвалась я.

– Так всё это, – сказал он медленно, – тоже было выбито в тридцать седьмом году… но… этого не было!!!

Немало шоковых потрясений пришлось пережить и в последующие годы. Этой встряски забыть – не могла никогда. И опомниться – не могла тоже! Долго ещё что-то крутилось во мне, маялось, въедалось. Следователь уже писал, сев на место. Я не могла проронить ни слова, ни звука. Сбитая с толку, я потрясённо думала в камере: «Что же это за человек? Почему тридцать седьмой год? Правда? Ложь? Почему он сейчас – следователь? И как отважился мне сказать такое?» Я очутилась лицом к лицу с таким разворотом жизни, который в канун двадцатитрёхлетия нелегко было постичь.

* * *

29 марта 1943 года мне исполнилось двадцать три года. Было воскресенье. Дверь камеры отворилась, дежурный оповестил: «Передачи». Среди других назвал и мою фамилию. Более всего я была обрадована тем, что Барбара Ионовна наконец смягчилась. Высыпала содержимое мешочка: лук, чеснок, варёные яйца, ватрушка. Что-то неясное, помню, смутило, но отчёта в том себе до конца не отдала. Угощение распределила на всех. Несмотря на то что в воскресенье следователи отдыхали, меня днём вызвали на допрос. Кабинеты были пусты. Коридоры особенно гулки.

– Получили передачу? – спросил следователь.

– Да, спасибо, что разрешили.

– У вас ведь сегодня день рождения. Поздравляю. Передачу вам собрала моя мать. Она тоже просила вас поздравить.

Происхождение передачи ошарашило. При чём тут мать следователя? Что за ересь? Значит, Барбара Ионовна и сегодня не пришла ко мне? Я вдруг поняла, что ватрушку и яйца вкрутую купил сам следователь в тюремном ларьке. Чувство унижения и обиды было нестерпимо. Я едва сдерживалась, чтобы не заплакать.

– Что вы можете сказать о Николае Г.? – безжалостно приступил к допросу следователь, вернувшись к ленинградской теме.

О Коле Г.? Я была уверена, что он на фронте. Вспоминала о нём тепло. Коля когда-то любил меня, моих сестёр, маму.

– Коля? Романтичный, добрый, порядочный человек.

– Романтика! Романтика! Когда вы научитесь смотреть на всё трезвыми глазами? Почему всё время за иллюзии прячетесь?

В хаосе допросов я давно поняла, что следователь добивается от меня своего понимания вещей. Но это было уже безумие. «Какое ему дело до моих иллюзий? Куда он лезет?» – неприязненно думала я и запиралась на все замки.

Не сумев вызвать меня на продолжение разговора, он протянул мне лист бумаги. «Протокол допроса Г. Николая Григорьевича, осуждённого на 10 лет по статье 58, часть вторая», – прочла я. Коля тоже арестован? Осуждён? Прошёл эту же пытку? Бедный! Среди прочих вопросов и ответов такой: «Что вы можете сказать о семье Петкевич?» И вот – его показания: моя мама и я систематически вели антисоветские разговоры и вовлекали в них его. Мы, то есть я и мама, были злостно настроены против советской власти и т. д. Из протокола явствовало, что мы с мамой сбили его с пути истинного.

Свет померк в глазах. Нет! Нет! Только не это. Он сам так не мог говорить. Его били, заставили. Не иначе. Удар был слишком сильный. Казалось, после этого не смогу принять никакой боли. Но главное было ещё впереди.

Неожиданно следователь спросил, нет ли у меня какой-нибудь просьбы. Он, мол, готов ради дня рождения выполнить любую. Просьба? Была. Самая огромная из всех. Постоянная. Сущая.

– Дайте мне свидание с мужем! – выдохнула я с трепетом, с надеждой, не успев опомниться от предательства давнего друга.

– Зачем?

Что можно было ответить? Для того чтобы увидеть его, понять, как он и что с ним, ощутить себя необходимой, убедиться в том, что никаким арестам и тюрьмам не поломать завоёванного пережитым. Следователь снова порылся в папках, что-то достал и… опять протянул двойной, исписанный чьей-то рукой лист. Со страхом и тоской я приняла его…

Рукой Эрика на листе для тюремных протоколов излагалась история его связи с одной из высланных. «…Наша связь с Анной Ф. продолжалась и после женитьбы на Петкевич», – заключал Эрик.

Анна Ф.? Память готовно воспроизвела: Барбара Ионовна уговорила навестить её. Та, мельком взглянув на меня, ушла на кухню. Похоже, плакала. Барбара Ионовна сбивчиво объяснила: она расстроена из-за своего ребёнка… Наползли уже не столь давние две-три глубоко личные подробности, отлучки Эрика, очевидное враньё… Всё непонятное разом было горько и грязно объяснено.

То, что я узнала, о чём прочла, было так же страшно, как арест и тюрьма. Отнята гордость сердца, само оно, опора, всё. Главный сосуд, по которому сердце сообщалось с тайнами, со смыслом жизни, был рассечён. Измена! Вот она какая! Как все обманутые, я без конца повторяла: за что? Почему? Обнаружилась когда-то Ляля. Я смогла это принять. Но кто и что для него тусклая Аня Ф.? Естественно и позволительно было тогда усомниться, задать вопрос: не подлог ли это? Нет, сомнений не возникло. Права заявить: «Не верю. Я знаю своего мужа!» – не отыскалось. Чуть больше житейского опыта – догадалась бы об этом давно. Пускай я не могла понять природы социальных, политических катаклизмов. Но в человеческих взаимоотношениях должна была ведь как-то разбираться. Ведь жизнь – моя. Как Эрик мог мне изменять? Я не сумела стать любимой. Изъян – во мне?

Через много лет Вера Николаевна в своих воспоминаниях, описывая, как сильно привязалась ко мне в тюрьме, делала оговорку: «Не принимала я в Тамаре одного: её религиозности». Прочитав, удивилась. Разве я тогда верила в Бога? Наверное, так, без полной веры, в отчаянии обращалась: «Господи, помоги! Не оставь меня! Спаси же меня, помилуй!»

* * *

На очередном допросе следователь вдруг мимоходом бросил:

– Мечтали увидеть мужа? Сегодня увидите.

Нам разрешили свидание именно теперь? Меня привели в просторный кабинет, где уже находилось несколько человек. Среди прочих я увидела небритого, очень бледного Эрика. Лицо его передёрнулось. Он как-то затруднённо, медленно поднялся, что-то сказал мне. Оглохшая, ослепшая, я не осознала ни своих, ни его слов. Спустя два с половиной месяца после ареста мы видели друг друга впервые. Поразила его измученность, его отделённость от всего и всех. Кроме жалости к нему, не возникло ничего. Не понимая, что происходит, отозвалась на свою фамилию. Мне указали на место возле стола. Чужой следователь задал вопросы по анкете и, предупредив, что за дачу ложных показаний положена статья номер такой-то, стал спрашивать, какие антисоветские разговоры вела при мне Зорина. Слышала ли я, как она называла Сталина «кровопийцей»?

В сидящей перед столом женщине я узнала приятельницу Барбары Ионовны, о которой мой следователь спрашивал на одном из предыдущих допросов. Я ответила, что не слышала от Зориной этих слов. Следователь обратился к Эрику:

– Вы подтверждаете факт подобных высказываний Зориной?

– Нет, – ответил он.

– Однако есть ваши показания, что Зорина хулила Сталина, – настаивал следователь.

– Я не слышал, – отвёл от себя обвинение Эрик.

Как всегда подтянутая, Зорина, чуть высокомерная, бледная, сидела не поднимая глаз. Казалось, её переполняет чувство презрения и к следователю, и к Эрику, и ко мне. Наши ответы не производили на неё никакого впечатления. Глаз она так и не подняла. Было впечатление, что этот горький и гордый человек за пережитое здесь не прощает и не простит никого.

Что же это было? Очная ставка? Сеанс, на котором должно было состояться разоблачение Зориной и Эрика? Меня увели первой. Видела ли я Эрика? И да и нет. Что я поняла про него? Что он измучен.

* * *

Не было случая, чтобы на допросах я заплакала. Однажды это произошло. Следователь опять спросил, есть ли у меня какие-нибудь просьбы.

– Нет.

– Никаких?

– Никаких.

– Но они ведь могут и не касаться следствия, – настаивал он на чём-то. – Может, я что-нибудь мог бы всё-таки сделать для вас?

– Мне ничего не надо.

– Совсем?

– Совсем.

– Я на почтамте получаю вашу корреспонденцию. Разве вы не хотите узнать что-нибудь о сестре?

Во мне всё дрогнуло.

– Хочу.

Следователь открыл ящик письменного стола и вынул оттуда распечатанные треугольнички Валечкиных писем: «Почему ты мне ничего не пишешь, Тамуся? Когда заберёшь меня отсюда?..» Где-то в угличском детдоме изнывало сердце младшей сестрёнки, а меня мытарили во внутренней тюрьме НКВД. Я плакала. Безутешно. Навзрыд.

Допускаю, моё горе могло произвести впечатление на следователя. Но когда он сказал: «Если всё будет так, как ожидаю я, вы скоро увидитесь с сестрой; если же случится худшее, я её не оставлю. Моя мать, – (её имя возникло вторично), – добрый и хороший человек, она приютит Валечку», я тут же пришла в себя.

Следователь не в первый раз ошеломлял не укладывающимися в положенные рамки поступками и словами. Его идиллические посулы звучали в стенах этого учреждения как издёвка и кощунство. Он бывал искренним. Несомненно. Я не могла этого не видеть. Но искренность характера не исчерпывала. Чуть ли не через день следователь сказал, что у него есть и другие письма. Он хочет показать, что мне пишет Роксана.

Письмо предварялось эпиграфом: «Я безумно боюсь золотистого плена ваших огненно-рыжих волос». Слова из песенки Вертинского в тюрьме прозвучали неуместно вычурно. Начиналось же оно так: «Любимая! Неповторимая!» Далее Роксана писала, как ей одиноко и пусто без меня.

– Любит она вас? Да? И – очень? – с подчёркнутым, педалируемым интересом спросил следователь.

– Любит, – ответила я. – Она – мой друг.

Непривычно раскачиваясь на стуле, не проронив больше ни слова, следователь пристально глядел на меня. Я не понимала, с сожалением или с любопытством. В усилии разгадать подтекст его непонятного поведения внутренне заметалась. А он, неожиданно встав из-за стола, на ходу расстёгивая брюки, направился ко мне.

В неописуемой панике я вскочила со стула и, с силой нажав на дверную ручку, толкнула дверь кабинета. Подоспевший следователь рванул её обратно и при этом рассадил мне косяком двери скулу. Тут же привёл себя в порядок и, повернувшись спиной, долго стоял у окна, упёршись обеими руками в раму открытой форточки. Дрожь от омерзения, от гадливости не проходила. При полном молчании следователь позвонил и вызвал конвоира.

В несопоставимых плоскостях располагались чувствования и понятия подследственной и следователя. Ему, мнившему себя хозяином жизни и обстоятельств, это в голову не приходило. В камере, увидев разбитую скулу, охнули:

– Били?

– Нет. Рябой вёл и нечаянно стукнул дверью, – свалила я на конвоира.

Дня два меня не вызывали. Я вообще никоим образом не могла представить, как следователь сможет продолжать допросы. Когда же вызов последовал, было стыдно смотреть на него, как на физиологически осрамившегося человека. Одно из двух: или следователь тщательно готовился к этой встрече, или все его действия объяснялись внезапно охватившим его порывом раскаяния.

– Я виноват перед вами! – начал он. – Простите! Сейчас я вам предоставлю возможность посадить меня как минимум лет на пятнадцать. Впрочем, чушь! Я верю вам. Садитесь сюда. Быстро читайте!

Он вынул из сейфа папку. Но я не хотела больше сюрпризов. Не хотела ни читать, ни узнавать ничего. Страсть, настойчивость, приказ вложил он в своё: «Читайте! Вы должны это прочесть! Должны это знать!» Я раскрыла папку: «Дело». «Контраст» – стояло на первой странице. Там же значились псевдонимы двух агентов. Первый – Алмаз, второй – Норд. Далее следовала анкета первого из агентов – Алмаза: Роксаны Александровны Срогович. Значит, настоящая фамилия Роксаны не Сиобори, а Срогович. И по национальности она не гречанка. И возраст не тот.

Далее в дело были вшиты наиподробнейшие отчёты агента Алмаз о том, кто, когда и зачем приходил в нашу ленинградскую квартиру, кто и что говорил, по какому поводу и как высказывались я и мама, как реагировали на одно или другое событие, известие. Число, час, обстоятельства – всё излагалось по форме. С утра до утра, дни, месяцы, годы (!) за нами велась слежка. Придя к нам в дом и притворившись больной, Роксана разыграла подготовленный заранее сценарий. Симулируя болезнь, осталась у нас, чтобы мы выходили и поставили на ноги лично к нам приставленного в её лице государственного служащего, агента НКВД.

Небо обвалилось на меня. Случилось нечто неправдоподобное, жуткое. Я не могла дальше читать. Резко отшвырнула «Дело», даже не посмотрев, кто значится под вторым псевдонимом – Норд. Хватит! Всё плыло. Я попросилась в камеру.

Наша семья – под микроскопом НКВД. Что же НКВД узнало? Что я говорила: мой отец невиновен? Что не захотела взять обратно билет члена ВЛКСМ после того, как меня стадно, лесом рук, исключили из этой организации? Что говорила: «В тридцать седьмом году издевались над арестованными»? А моя несчастная, бедная мать? Та, что до последнего дня рыла окопы, защищая родной город, и погибла от голода? Заурядные, оставшиеся одни после ареста отца, чем мы были им интересны? Боже мой! Боже!

Украли жизнь! Всю. На всё повесили ярлыки. Истолковали. Не пожалели денег на специальных сотрудников, дабы задокументировать всё, что говорила моя персона с семнадцати до двадцати лет! И кто? Государство, власть! Я пыталась это осмыслить, но не могла. Значит, вокруг меня были только подлые предатели? Значит, я не встретила ни одного стоящего человека? Чего же я стою сама, если любила их и считала своими друзьями?

Прятаться было не за что. Ни единой частности, поступка, движения в собственность не оставлено. Всё просвечено, обращено в служебное доносительство, выброшено на ярмарочные столы НКВД для всеобщего обозрения. Это был конец. Вместо законов природного существования действовал дикий, обезумевший механизм – спрут, пожиравший судьбы и души. Не было больше ни времени, ни добра, ни зла – только боль, режущая, уничтожающая, только мерзость и муть.

* * *

Жизнь, если она тем не менее продолжается, начинается с малого. Угорев от навалившегося кошмара, поддавшись малодушной усталости, я не заглянула во вторую анкету осведомителя-профессионала. Этим заготовила себе наказание – мучиться неведением.

Я вдруг захотела узнать: кто второй? Кто? Вопрос разбухал, стал занимать собой всё пространство. Кто скрывался под псевдонимом Норд? Днями и ночами мой мозг подставлял теперь всех по очереди под этот образ, под слово «Норд». Все могли! Если мог изменять Эрик… Если Коля Г. дал такие показания… Если Роксана была Алмазом… Значит, все могут! Все! Я знала, что не посмею спросить следователя: кто второй? Он должен был бояться последствий своего покаянного порыва. Ведь он показал мне то, что хранилось под грифом «Совершенно секретно».

Я потребовала от самой себя: ищи! найди! Вспоминались когда-то мелькнувшие оговорки той же Роксаны: «Увозит к себе на машине! Целует край юбки…» Боже, как просто это теперь расшифровывалось! Учреждение, именуемое НКВД, имело особый набор средств и приёмов работы со «своими» людьми. Надо вовремя было внимать каждому сигналу чувств. Мимо скольких таких мелочей пронесла меня колесница несмекалистой молодости! Да, это был самодельный метод дознания. Но я – нашла.

Прежде всего, само слово «Норд» – север. Тут наличествовал романтический характер индивидуальности агента. Несомненно, это мой сверстник или сверстница, пережившие увлечение папанинской эпопеей, чкаловским перелётом. И в пытливом воображении возникли глаза… одной из подруг. Да, Норд – это она! В псевдониме отсвет её любви к гидрологу Е., у которого на фуражке красовался полярный голубой флажок. Тут дань его рассказам про Север. Тут и её характер. Сотни, тысячи раз все последующие годы я выверяла свои зыбкие, жуткие подозрения: вдруг я оклеветала умную, интересную Раю Ш.?

Спустя двадцать с лишним лет я успела три или четыре раза встретиться с нею. Ничем не выдав своей догадки, ждала от неё порыва, объяснений. Я случайно оказалась в Ленинграде, когда она умерла. Стояла на кладбище с мучительным вопросом к себе: «Всё-таки вдруг не она?» На крышку гроба бросила смёрзшийся ком земли. Оттуда автобус всех довёз до Московского вокзала. Понуро, с тяжёлым сердцем я направилась к трамвайной остановке. Меня окликнул её муж. Сердце у меня заныло.

– Вы должны её простить, Тамара! – сказал этот человек.

– Да. Конечно.

Значит, мужу она призналась. Значит, мучилась. Всё-таки.

* * *

У Полины и Веры Николаевны следствие подошло к концу. Оставалось подписать «дело». Затем предстояло пережить суд. После приговора переводили в городскую тюрьму. Оттуда – на этап и в лагерь. О городской тюрьме рассказывали все, кто что о ней ведал: в камерах уйма народа, уголовники и политические вместе, мат, бьют, насильничают, проигрывают в карты человеческие жизни. При мысли о грядущем я цепенела. Робко спрашивала Веру Николаевну:

– Может, мы и в городской тюрьме попадём в одну камеру?

– Нет, моя Тамара, – стояла на своём Вера Николаевна, – меня должны освободить. Им нечего предъявить мне в обвинение.

Продолжая верить в своё «отвоюю», она волновалась только за мать. На суде они должны были встретиться. Я стеснялась признаться, как дорожу возникшей дружбой. Она не была сентиментальна. Но, прощаясь, мы обнялись, обе заплакали. Ведь расставались, как видно, навсегда. Вера Николаевна обещала, выйдя на волю, разыскать мою сестрёнку Валечку, уж во всяком случае написать ей обо мне. Говорила, что непременно навестит Барбару Ионовну, потому что была, как она говорила, «лично задета» отказом свекрови от меня.

– Держитесь, Тамара! Я вас никогда не забуду! – были её последние слова.

* * *

Месяцы допросов показали, как глубоко государство изучило не столько надуманную, «контрреволюционную», сколько мою личную жизнь. Теперь, когда следователь при допросах стал добавлять: «Суд оправдает вас, но надо, чтобы вы слушались меня», я снова насторожилась. Чутьё заменяло мне многоопытность. Потому, вероятно, когда следователь сказал: «На днях с вами будет говорить один человек. Приготовьтесь к разговору с этим человеком», я расслышала в том сугубо ведомственный спецмотив, выдающий намерения следователя, и захлебнулась непонятным мне ещё самой новым страхом перед этим «одним человеком».

– Ольга Кружко из вашей камеры ушла на свободу? – спросил следователь.

Все недомолвки и намёки объяснились. Поистине, с романтическими бреднями надо было расставаться. Значит, тосковавшая по своему уютному дому Олечка Кружко ушла на свободу «осведомителем». Может быть, моё дело следователь мыслил закончить таким же образом?

Еженощные трехмесячные допросы настолько изнурили и так отвратили от жизни, что если я чего-то ещё и хотела, то только одного: спать! Это была последняя степень измученности. Только в таинственной тьме сна из расщелин каких-то вековых пород била живая вода. Но сон рвал резкий, скребущий звук. Кто-то насильно отрывал от источника, на чём-то настаивал, тупо бил и бил по голове: «Петкевич! Петкевич!» Свою фамилию я давно уже воспринимала как что-то полувраждебное. Надо было снова превратиться в нечто материальное, с руками и ногами, встать, всунуть рассыпанную во сне по всем временам и ипостасям безымянную, расформировавшуюся энергию в то, что именуется «Петкевич», и переправляться в этом нежеланном биографическом обозначении по этажам вверх на допрос. Но если нет сил, никаких, то как? Каждую ночь доходишь и садишься на стул несобранная, и каждый раз тебя доводят до ещё большего опустошения.

В кабинете за письменным столом на этот раз сидел человек в штатском. Следователь стоял у него за спиной, опершись о подоконник. А я? Бессмысленно и вяло зафиксировала присутствие обещанного «одного человека». Это ничего не меняло. Я хотела спать! Даже здесь, на стуле. Или упасть на пол, но только спать. Нудным голосом «один человек», как в первый день ареста, спрашивал: имя, фамилия, где, что? Как будто всё началось сначала.

– Вы говорили, что в тридцать седьмом году пытали заключённых? – крепнул его голос.

– Говорила!

– Что немецкая армия, не в пример нашей, хорошо оснащена?

– Говорила!

– Что хотите прихода Гитлера?

– Говорила!

Мало-помалу в голове становилось всё чётче, яснее. Наконец-то я сама себя выпускала на волю, да ещё и на публике. Видела, как следователь за спиной человека в штатском хватался за голову, делал мне знаки остановиться, образумиться. Но нет! Паника следователя только подхлёстывала меня.

– Да! – отвечала я на всё. – Говорила! Да! Да!

Пусть всё расшибается вдребезги. Существеннее и отраднее было чувствовать, что ещё есть чему расшибаться! Хотя бы ради этого! Я лихо, «с ветерком», катилась с горы всё в тех же санях, с которых соскочила, чтобы стать счастливой в городе Фрунзе. И в первый раз в этих стенах мне было хорошо от ощущения вдруг пришедшей свободы, напоившей меня чувством жизни.

– Уведите! – приказал человек в штатском.

На следующий день следователь сказал: «Это был прокурор». И я, дескать, погубила собственными руками, своим упрямым характером всё, всё на свете, с таким трудом «организованное» им.

Но я иным провидением знала, что и так всё погублено, ничего я к тому не прибавила, не убавила. Меня быстро увели, и я провалилась в сон, где не было ни допросов, ни людей, ни меня самой. Как немое кино, вспоминала я потом жестикуляцию и мимические экзерсисы следователя за спиной его соратника. Это всё не имело ко мне ни-ка-ко-го отношения.

* * *

Подписать «дело» меня вызвали днём. «Дело» представляло собой толстенную розовую папку. Я открыла его, как книгу про кого-то чужого. На первой странице – моя фотография, на шее бирка с номером, в фас, в профиль, чёрные отпечатки пальцев. Затем анкетные данные. В результате к суду за мной остались две статьи: 58–10, часть 2-я – контрреволюционная агитация во время войны, – и 59–7 (так, кажется) – антисемитизм. Следователь указал, где надо расписаться в том, что меня ознакомили с «делом».

– Можете посмотреть дальше! – не без ехидства заметил он.

Я перевернула следующую страницу розовой папки. Там была фотография Эрика с такой же биркой и номером. Худой, обрит. Отпечатки пальцев. Схватила боль. Хотела захлопнуть папку… но что-то странное, едва мелькнувшее, остановило: незнакомая фамилия! Фамилия: Ветроградов. Имя: Эрик. Отчество: Павлович. Почему Ветроградов? Почему Павлович? Ведь я же знала, что отца Эрика зовут не Павлом. И фамилии наших отцов начинались на букву «П».

– Что это? – спросила я.

– То, что видите! Ваш муж во всей красе своей фантазии, – удовлетворённо заметил следователь.

Я была в растерянности. Невозможно было допустить, чтобы Эрик всерьёз выдавал себя за вымышленного человека. Если так, он болен! Но потом пришло другое соображение: а может, это мудрее, чем кажется на первый взгляд? Может, эта абракадабра рождена в ответ на абсурдность обвинения? И показалось, что я набрела на истинное побуждение Эрика: он смеялся над ними! Нашёл свой способ посмеяться. В нём сработал какой-то другой, лукавый механизм. Не столь примитивный, как у меня. В этом измышлении я готова была увидеть изобретательность, способность к игре. И потому-то следователь так люто ненавидел его?! Конечно!

Впрочем, профессор Ветроградов не был придуманной фигурой. Эрик вспоминал это имя наряду с Оппелем, Вреденами, рассказывал о его исследованиях психических аномалий. Зачем он выбрал его в отцы? Когда такие загадки связаны с близким человеком, мыслишь кратко: ты не знал его до конца. Хотя бы на минуту надо было его увидеть! На минуту – наедине! От этого зависело многое. Я перевернула страницу. За предыдущей шла другая анкета. Там было всё, как на самом деле. Я захлопнула папку, так ничего и не поняв. Следователь не вызывал дежурного: что-то собирался сказать.

– Послушайте меня! Прошу! На суде вы должны всё отрицать!

– Что – всё?

Я не пыталась вникать в смысл чрезмерной заинтересованности, чуть ли не пафоса «личной» борьбы следователя за мою судьбу. Жалость? Потребность оправдаться перед собой за безнравственность службы?

Меня не били. Не держали под прожекторами и не гасили об меня папиросы. Следователь неоднократно рвал в клочки то ли протоколы, то ли доносы. Возможно, самое страшное он от меня отвёл. Но меня не умиляли, не трогали его манипуляции со следственными материалами. По данному ему службой и личному заносчивому праву следователь решил прополоть мою жизнь, вырвать из неё сорняки, показать, как много в ней фальшивых и ненужных людей, но превысил все допустимые пределы. В намерении переформировать другого человека он, заодно с монстром-государством, содрал весь дёрн с ещё зелёными, нерешительными побегами двадцатитрёхлетней жизни. Мне нечего стало на себя натянуть. Я не имела никакой защиты. Всё причиняло боль. В тот момент я, однако, радовалась, что следственная мука позади и что я не буду больше видеть этого непрояснённого, сумбурного «врачевателя».

Через несколько дней объявили: завтра суд. Весь день в канун суда я была в приподнятом настроении. Бог весть откуда это взялось. Следующий день должен был принести встречу с Эриком и решение суда. В камере были уже все новенькие. Я стирала свои мелочи. Мыла голову. Кто-то из женщин поливал мне из кружки. Утром 4 мая 1943 года, в день суда, женщины в каземате наставляли меня:

– Нет, нет, идите в сереньком костюмчике… Волосы зачешите, как было неделю назад… Да не так. Давайте я поправлю… Увидят вас, заулыбаются, освободят… Помяните моё слово: уйдёте с суда на волю… Счастливо! Благослови вас Бог…

Я всех перецеловала.

– И вам дай Бог! Прощайте!

Сердце рвалось куда-то в поднебесье с такой безумной силой, что и вправду нельзя было не отпустить меня на свободу. Откуда это беспричинное, неуместное ликование? Меня вывели на тюремный двор. Май, весна! В воздухе – вкус свежести: льнул шелковистый ветерок. Бездна жизни во всём. Во дворе толпились конвоиры. Стоял начальник тюрьмы, чьим именем я грозила когда-то следователю, – седой усатый фронтовик с орденами на кителе. Глядя на меня, он взаправду улыбался.

– Ну, – сказал он, – почти уверен: пойдёте на свободу.

Свобода! Господи, свобода! Если бы только она одна, и ничего больше!

– А сами-то верите, что выйдете на волю? – спросил начальник тюрьмы.

Обо что-то споткнулась в себе.

– Не-е-ет, – сказала вместо трепыхавшего в груди – «хочу верить».

– Вот тебе и раз! – разочарованно промычал он.

Только когда меня вывели за ворота внутренней тюрьмы НКВД, я осознала, что меня конвоируют четверо охранников. Двое впереди, двое позади с винтовками наперевес. Почему так много? На секунду изумилась, но вдруг увидела – улицы города, клейкие листики деревьев, мчащиеся машины, солнце, людей. Простор, весна почти физически втянули в себя, и конвойная четвёрка превратилась в тоненькую железную паутинку вокруг, совсем вроде несущественную в океане воздуха, воли и ароматов. Вокруг буквально гремел солнечный, благоуханный день.

Отвыкнув в тюрьме от простора, я шла как во сне, странно перемешанном с явью. Шла, ступала по земле: вошла в этот отдельный сияющий день, как в престольный праздник. Знают ли эти люди, что они на воле? Что воля имеет запах, вкус, необозримость? А люди эти стояли в длиннющей очереди вдоль дома с вывеской «Нан», что значит по-киргизски «хлеб». Ведь идёт война. Война! Я вспомнила листики плотной бумаги с квадратиками для числа, месяца – карточки на хлеб, на продукты. И конкретность войны, очередей потеснила весенний день и волю. «Я попрошусь на фронт! Во взрыв! В удар! В огонь! Чтоб удержать цельность, смысл жизни и смерти, нужна чистота действий. Это сейчас только там, на войне. Не в тюрьме».

Прохожие оглядывались: ведут государственного преступника! Вот знакомое лицо… На меня глянули и отвернулись: «не вижу, не знаю». Ну да. Это знакомо по тридцать седьмому году. И вдруг наперерез – вышагивающий профессор из медицинского института, мой преподаватель, тот, кто говорил: «Эта студентка – моя гордость!» Увидел меня, узнал, растерялся и тоже отвернулся.

Вели по главной улице города. От тюрьмы до здания суда – более полукилометра. У дороги играли мальчишки лет десяти-двенадцати. Увидев «процессию», бросили игру. Слова одного влетели в самую глубь души:

– Отпустите её, дядьки!

И не успела я заглотнуть подарок детского великодушия, как его перекрыли слова другого:

– Расстреляйте её, мерзавку!

Главная улица успела выплеснуть в лицо всё своё «человеческое». Мальчишки, играющие у дороги, остались позади, а выкрики их я унесла с собой на всю жизнь. Сколько в этой разности – «отпустите», «расстреляйте» – правды. Нет единой меры вещей. Она расколота, и это будет вкоренено не в одно поколение.

Сейчас увижу Барбару Ионовну, неотвязно думала я с самого утра, она будет стоять у здания суда. Она крикнет: «Тамара, я наняла тебе адвоката». Не выдержит и заплачет. Я скажу ей: «Не плачьте, мама», чтобы всё-всё успеть этим словом выговорить. Ведь до ареста она приходила мириться, просила её извинить, а потом, наверное, испугалась. В том, что Барбара Ионовна сегодня должна прийти, я не сомневалась ни секунды.

Только об Эрике думать было непросто. Я шла на суд и на свидание с ним.

У здания, где размещался областной суд, стояла небольшая толпа. Я искала глазами Барбару Ионовну. Не находила. Ещё и ещё раз обегала взглядом стоящих и не могла понять, почему лица многих мне кажутся знакомыми. Не сразу дошло до сознания: Боже! Это же студенты моей институтской группы! Человек семь. Впереди всех однокурсник Чингиз. Мои товарищи! Почему они? Не из-за меня же?! И вдруг поняла: из-за меня!!! А я о них совсем забыла. Мы так недолго учились вместе. А они узнали про суд, пришли. Пусть здесь смешано любопытство и страх, отвага и недоумение. Но ведь пришли! Я о них не думала, а они… Следователь как-то сказал: «Институт дал на вас блестящую характеристику». Эти слова сверкнули тогда и потонули в пучине следственной мути. Как я не знаю жизни! Не умею разглядеть в ней главного.

Чингиз просил у конвоиров разрешения отдать мне какой-то свёрток. Они посмотрели, что в нём, и разрешили.

– Это тебе, это тебе! – торопился отдать принесённое киргизский мальчик, сжимая мне локти.

В пакете лежало четыреста граммов масла, сахар, хлеб. Знакомые порции донорского пайка! Чтобы раздобыть эту еду, Чингиз пошёл на донорский пункт и сдал кровь. Всё уцелевшее во мне заплакало. Надо же! Надо же! Никогда я больше не встречала Чингиза. Ничего не знаю о нём. Даже фамилию его не могу сейчас вспомнить. И он не знает о том, что по сей день у меня перехватывает горло при мысли о нём. Этот мальчик открыл счёт добра на жестокой странице моей жизни. Открыл так вовремя.

* * *

Меня ввели в зал суда. Судейский стол, деревянный барьер, скамья подсудимых… Зал был пуст. Я села на какой-то стул. Торопливыми шагами вошёл невысокого роста человек.

– Моя фамилия Ба́рен. Я – ваш адвокат. Общественный адвокат.

Иначе – представитель суда. Так положено по закону, оказывается. Если подсудимому не наняли адвоката, его предоставляет суд. Без этого процедура не может состояться. Игра! Уже не тридцать седьмой год!

– Как настроение? – спросил Барен. – У меня хорошее. Я верю в успех. Юридически в деле нет состава преступления.

«Юридически… нет состава преступления!» – эта фраза долго сопровождала меня потом.

Адвокат задал несколько уточняющих детали вопросов, а затем-затем… В зал ввели Эрика. И это стало важнее суда. Следовавшие за ним и охранявшие меня конвоиры ничего не сказали, когда он бросился ко мне.

– Когда тебя?

– В восемь утра. Только снял пальто, вошёл в кабинет. А тебя?

– В одиннадцать. Пришла с рынка, возле дома женщина в каракулевом манто, сказала, что вызывают к директору института. Записку тебе написала. Положила под наш камень.

– Не верь им, родная.

– ??? Зачем ты про профессора Ветроградова?

– Я их ненавижу.

И самых-самых главных вопросов я Эрику не задала. Не захотела. Он и без того жадно всматривался, искал во мне обвинителя. Отодвинула всё. Взгляд, состояние, весь Эрик, как я считала, говорили больше, о большем. Слабый Эрик был на удивление спокоен, держался мужественнее, чем я ожидала. Подошёл его адвокат. Сыну Барбара Ионовна всё-таки наняла защитника. Нам велели пройти и сесть на скамью подсудимых. Публики в зале не было. Не пустили. Но была «моя» публика: Чингиз забрался на сук тополя под окном, чтобы следить за происходящим оттуда.

– Встать! Суд идёт!

Вошедшие люди с будничными, равнодушными лицами расселись на свои места. Вся я, бывшая когда-то неразъёмным целым, начала болезненно разрываться на части: сердце и мозг отказывались допустить то, что мы, реальные, Эрик и я, сидим на скамье подсудимых. Меня стал бить жестокий, беспощадный озноб. Эрик крепко сжал мне руку: «Успокойся!» Воображение сорвалось с цепи, подставляя Плевако и Кони на место моего общественного защитника. Только стыд и пыль останутся сейчас от судейского стола. Прекрасная сила слова всё это сметёт!.. Тем временем я отвечала на вопросы; фамилия, имя… Слышала, как отвечает Эрик.

– Вам предъявляется обвинение в контрреволюционной агитации… Признаёте себя виновной? – спросили меня.

– Нет!

То же – к Эрику:

– Вам предъявляется… Признаёте себя виновным?

– Нет!

Судья улыбнулся почти поощрительно, переглянулись между собой люди за столом. Значит, их не смущает ни фальшь, ни игра? И суд шёл дальше.

– Свидетельница Муралова, вы подтверждаете высказывания Петкевич против советской власти?

– Да.

– Что именно она говорила?

– Что нехорошая власть.

– Точнее.

– Не знаю.

– Что она ещё говорила?

– Не помню.

Едва знакомая женщина, приходившая к хозяйке мыть полы, сбиваясь и переступая с ноги на ногу, давала свои глупейшие показания. Больше свидетелей у меня не было. С Эриком дело пошло веселее.

– Свидетель Воробцов, что вы помните из антисоветских высказываний П.?

– Он не хотел идти на субботник, на строительство БЧК (Большого Чуйского канала).

– Как он объяснял свой отказ?

– Говорил: «Как я буду оперировать больных после субботника? Мне надо руки беречь, а не мозоли натирать лопатой».

– А может, он прав? – рассудительно вставил судья. – Сами-то вы легли бы под нож хирурга, если б он только что поставил в угол лопату?

– Нет! – радостно ответил Воробцов.

– Значит, П. был прав? – спросил довольный собой судья.

Адвокат Барен, защищая меня, нажимал на «отсутствие состава преступления», призывал обратить внимание на то, что «малограмотная свидетельница Муралова» фактически не припомнила ни одного разговора с обвиняемой, который можно было бы считать предосудительным. Далее он убеждал суд в том, что обвинение в антисемитизме нельзя считать состоятельным, поскольку у меня много друзей-евреев, что мне несвойственны такие выражения, как «жид».

Адвокат Эрика, привлечённый Барбарой Ионовной, говорил неопределённо, размыто.

Сломала атмосферу суда речь прокурора. Его выступление было похоже на отборную брань. С пеной у рта он изрыгал: изменники, отщепенцы, вражеские, антисоветские, антиобщественные элементы, от которых надо очищать землю… В заключение потребовал обоим по пятнадцать лет лишения свободы. Судья обратился к Эрику:

– Вам предоставляется право последнего слова.

Он отказался. Предложили мне.

– Прошу отправить меня на фронт, – вместо последнего слова сказала я.

Суд удалился на совещание. Нас с Эриком отвели в комнату рядом с залом суда. Три с лишним месяца назад пришли в наш дом наделённые бесовской властью люди, растащили нас в разные стороны, запихнули в тюрьму, выпотрошили и изломали душу. Теперь дали десять минут. В ожидании приговора, когда могли вот-вот отнять свободу, надо было заслониться, заручиться хоть чем-то, хоть как-то.

– Если дадут срок, будешь меня ждать? Я люблю тебя, люблю, верь мне, – торопливо говорил Эрик.

– «Рассмотрев дело… – заученно читал судья, – П. Эрика Анатольевича… по статье 58, часть 2-я, и статье 59, часть 7-я (антисемитизм), приговорить к десяти годам лишения свободы, пяти годам поражения в гражданских правах и конфискации имущества…

…Петкевич Тамару Владиславовну… по статье 58–10, часть 2-я, приговорить к семи годам лишения свободы, на три года лишить гражданских прав, конфисковать имущество; по статье 59, часть 7-я, – оправдать…»

Десять лет лишения свободы Эрику, семь лет – мне! Казалось, один состав судей осуществлял процедуру суда, другой – выносил приговор. Но в том-то и дело, что один. Нам вручили едва различимый текст приговора – последний экземпляр из-под плохой копирки. В течение трёх суток мы имели право его обжаловать в вышестоящие инстанции. Сомнений в фарисействе и фиктивности этих формулировок и инстанций не было.

– Прощайтесь! – сказали нам.

И мы попрощались.

* * *

После суда меня поместили в небольшой служебный кабинет с решёткой на окне, приспособленный под камеру, где не было даже подобия койки. В прежнюю камеру «не полагалось». Закрыли на засов, на замки. Значит, и Вера Николаевна провела ночь после суда рядом с нашей общей камерой? Вдруг она и правда уже на свободе?

Осознать путешествие из тюрьмы в суд и обратно, осмыслить приговор и предстоящие семь лет заключения было не по силам. Мозг механически отстукивал: семь лет… семь лет… Эрику – десять… Чего? Нежизни? Кто построил эти дробилки, докалывающие орехи?

На замызганном письменном столе кабинета рядом с приговором я положила донорский паёк, принесённый Чингизом. Всего-навсего в институте я помогала киргизскому мальчику разбирать латынь на медицинских атласах. И вот – его бесценный дар: сдал кровь, да ещё взобрался на сук тополя у окон суда! Душа грелась возле пайка Чингиза. Думала об Эрике. Дело было уже не в «простить или нет», а в тупом недоумении: семь и десять лет лагерей… Я составила стулья, легла на жёсткое ложе. Сон был тяжёлый, чёрный, похожий на толстый слой накиданной на меня сырой земли.

Где-то опять заскрежетало, загремело железо. Открывали замок и засовы. Принимать хоть что-то из реальности не было сил, но в кабинет почти вбежал следователь. От испуга я села, подняв каменную голову. Он был неузнаваем. Волосы растрёпаны, воспалённые глаза покраснели. «Пожар? Несчастье с Эриком?»

– Мне показалось, что вы повесились! – выдохнул он. – Я не ждал такого приговора. Я был уверен, что вас освободят…

Говорил, что надо подавать кассацию. Подошёл к зарешеченному окну. Нелепо, неестественно прозвучали безвкусные слова:

– Семь раз без вас расцветёт урюк. На восьмой будет цвести при вас…

Да, урюк красиво цветёт в Киргизии: бело-розовым цветом… Иными виделись мне предстоящие семь лет.

– Может, у вас будут какие-нибудь просьбы? – спросил опять следователь.

Просьба неожиданно нашлась. Мне было жаль фотографий, забранных при обыске: родителей, застенчиво улыбающихся сестёр Реночки и Валечки, кипы других. Это было всё, что осталось от прежней жизни.

– Сохраните фотографии, – пересилила я себя.

– Сохраню! Что-нибудь ещё?

– Нет!

Уснуть я уже не могла. Накатил страх перед общей тюрьмой. Неизбежность ужаса придвинулась вплотную. В самом деле: почему я не повесилась? Ведь, сидя у себя в кабинете, опытный следователь вычислил для меня самоубийство. Нет, в ту ночь я ещё не думала о нём. Всего ещё не умела представить. Рано утром за мной пришёл начальник тюрьмы:

– Собирайтесь.

– Куда?

– В городскую тюрьму.

Я помертвела.

– Ну-у, – бормотал начальник.

– Разве нельзя здесь остаться?

– Здесь? Нельзя… Я что-нибудь сделаю. Попрошу, чтоб вас… не в общую камеру…

В тюремном дворе стоял «чёрный ворон». Машину затрясло по булыжной мостовой. Обнаружив щель, я прильнула к ней, разглядывая знакомые улицы Фрунзе. И вот грязно-белый дувал с проволокой наверху. Городская тюрьма! Квадрат земли за забором, где преступники близко притёрты друг к другу и к безысходности.

Идущий по канату полагается на свой внутренний аппарат, чутьё. Канат был в руках произвола. Отсюда и звериная оглядка на тех, от кого зависишь. Есть в глазах, движении, голосе нечто незлое – успокаиваешься. В противном случае – напрягаешься, пытаясь отгадать, откуда и какой силы последует удар. Сторожевое удвоение себя и страшного мира.

Трое конвоиров у входа в тюремное помещение о чём-то совещались. Речь шла явно обо мне. На минуту моё внимание отвлекли проходившие близко заключённые с баками пищи. Испугал цепкий, утробный мужской взгляд, брошенный в мою сторону. Потом я заметила, что один из конвоиров возвратился из глубины корпуса с серым байковым одеялом в руках. Вспоминая последующее, по сей миг не могу отдать себе отчёта в испытанном и пережитом. Очевидно, страх парализовал меня. Что-то в сознании отказалось осмыслить какую-то логику происходящего.

Конвоир встряхнул одеяло и накинул мне его на голову. Прихватив концы одеяла руками, распорядился:

– Шагай! Буду говорить куда.

И стал командовать: «Прямо, вниз, влево». Без малейшего сопротивления, ничего из-под одеяла не видя, я ступала, как мне диктовали. Абсолютную власть надо мной возымел предельный накал воображения: картина из «Князя Серебряного» Алексея Толстого. Разве не так расправлялся с неугодными Малюта Скуратов? Впотьмах переставляя ноги, я ожидала одного: сейчас вместо пола окажется открытый люк… занесу ногу… полечу вниз… убьюсь. Конец… Ноги, оказывается, росли из сердца. Это оно, разбухшее, бешено бьющееся и потерянное, шагало, ватными палками ног проволакивая меня над ожидаемой пропастью-смертью. Не сразу до меня дошёл гул голосов, ощущение, что вокруг скопище людей. Так же завернутая в одеяло, я вошла в узкий коридор из плотной возбуждённой человеческой массы.

– Прямо шагай! Быстрее! Быстрее! – торопил конвоир.

Меня окружал гогот, грязная брань, отборный мат. Затем – порог, и за нами захлопнулась дверь. Шум стал глуше. Конвоир скинул одеяло. Мы очутились в бане. Наполовину умершее, постаревшее сердце стало медленно отходить.

– Мойся. Через двадцать минут приду. Закройся на крюк. За дверью мужики, – бросил конвоир.

Онемевшими руками я накинула крюк. В бане было холодно. На скамьях вверх дном лежали деревянные шайки. Не раздеваясь, без намерения мыться, я села на скамью, пытаясь унять дрожь после «смертной казни». Пусть не состоявшейся, но пережитой. Наверное, и действительную приняла бы так же, без возгласа и протеста. Абсолютное безволие, способность поверить в любую форму расправы и неспособность этому противостоять. Кто же я? А дрожь всё била и била. В дверь стали стучать.

– Эй… – кричали оттуда, – открывай, мы тебя сейчас…

Следовали соответствующие обещания.

Слышала. Только не сразу поняла, что такое может относиться ко мне. С той стороны налегали на крюк. «Не может быть»… Это заклинание было отвергнуто навсегда. Может быть всё! Отныне может быть всё! Я ещё сидела, глядя на двигавшуюся железяку крючка. Эти скотски орущие за дверью мужчины могли сейчас ворваться… и случится нечто… страшнее смерти… куда страшнее сочинённого люка. Ужас прошил всю, подсёк ноги, сжал горло, лютым холодом залил внутри. Видела: крюк еле держится. Хотела кричать. Голоса не было. Надо было вскочить – не могла сдвинуть себя.

В стене, вдоль трубы, шла щель, через неё был виден двор. Ослепшая, липкая от ужаса, я подползла к щели, силясь закричать. Но горло сдавило железным кольцом. Сначала я услышала свой крик, потом поняла, что кричу. Затем окрики за дверью:

– А ну отвали, а ну!

Ещё брань. И – тишина.

– Открой, это дежурный конвоир.

Поверила, сбросила крюк и… провалилась в никуда. Мокрая от холодной воды, которой меня облил конвоир, приводя в чувство, уже без одеяла, тащилась я по коридорам, которые мнились «скуратовской плахой». Через двор меня подвели к другому корпусу, посадили в угол, надолго забыли.

– В камеру сто шесть её! – услышала я через какой-то промежуток времени.

«Соломинка» была одна – обещание начальника внутренней тюрьмы: «Попрошу, чтоб не в общую». Как же я держалась за эту соломинку! Конвоир вставил в дверь ключ. Сколько там? Кто там? Да, старый усатый начальник сдержал слово.

Через отворённую дверь я увидела узкую камеру с двумя железными кроватями у стен. Посередине камеры стояла молодая женщина, расчёсывая длинные волосы. Чутьём поняла, что эта женщина из породы незнакомых мне людей.

– По какой? – спросила она.

И тут же сама ответила:

– Вижу!

– А вы? – задала я встречный вопрос.

– «Вы»? – не то передразнивая, не то смеясь, переспросила она. – «Мы» только вот полчасика назад из камеры смертников – сюда. Вот как «мы»!

– Это моё место?

– Твоё.

Женщина, на вид лет двадцати семи, была на удивление красива. Среднего роста. Лицо мягкой овальной формы, нежная кожа, красивые серые глаза. Волосы? Чудо! Но… Пока это «но» было в манере говорить и в «ты». Голос у неё был скрипучий, резкий. И взгляд – отжитой. Она внимательно посмотрела на меня и припечатала:

– Красючка!

Пытаясь нащупать общую тему разговора, я спросила:

– Вы обжаловали приговор? Да?

– Отец родной, дедушка Калинин помиловал. Расстрел десятью годами заменил.

Я оглядела камеру. Окно зарешечено у самого потолка. С наружной стороны на нём – жестяной козырёк. Поскольку он снизу, виден только клочок неба. Стены – сырые, облезлые. Все разговоры хотелось отложить на потом. От бессилия валилась с ног. Слава богу, здесь днём лежать не запрещали. В этом тюремном комбинате шумы и запахи были резче, откровеннее, чем во внутренней тюрьме. Даже ложки и миски выглядели отслужившими срок.

Потрясённая собственным безволием, продолжала мучить себя вопросом: как я могла так потеряться? Почему? А ещё вещала лётчикам в поезде Фрунзе—Ленинград, что цель жизни – «усовершенствовать себя». Хотелось что-то вспомнить. Да, напутствие папы: «За всё надо бороться!» Боже мой! Как? Теперь и отец с важным для него убеждением, и я, не принимавшая это убеждение, – оба находились в тюрьме!

Я оказалась голым человеком на голой земле. Всё надо было начинать с азов. Всё, что знала, думала, чувствовала, – не годилось. Детский рисунок жизни был отменён давно, более поздний – недавно.

На некоторое время Валя, как звали мою соседку по камере, фактически её хозяйка, заслонила собой весь мир. Для того чтобы наново прорубиться к жизни, надо было понять её судьбу, мотивы поступков… И это было принципиально важно. В быту моя соседка оказалась уживчивой и лёгкой. Вслух она моё поведение комментировала так: «Всё молчишь! Всё думаешь! Брось, ополоумеешь» и т. д. Сама за собой, видимо, не замечала, что тоже часами молчит.

История её была такова. Росла беспризорной. Лет с восьми главари шайки, которые её прибрали к рукам, ставили её «на стрёме». Так и пошло. Подросла. Замуж вышла рано. В шестнадцать лет родила сына. Мужа любила. Им был сам главарь. Вскоре он «засыпался на одной мокрухе». Его посадили. Она продолжала «ходить на дела». Тоже попалась. Отсидела. Вышла. Сына воспитывала сестра. Жили втроём: она, сестра и сын. А сейчас снова «влипла».

Таким был первый срез её рассказа о себе. Второй был глубже и страшнее.

Шайка, в которую она была втянута, занималась «политическими убийствами». В город, где она жила, приезжали военные специалисты. В функцию Вали входило знакомство с намеченным к уничтожению. Она приглашала его «на ужин» по указанному главарём адресу. Там его убивали. Документы убитого использовались в «политических целях». Каких? Она не знала. Валя искренне путала такие понятия, как «шпионаж» и «шантаж».

Длительное пребывание в «одиночке», в камере смертников толкало Валю к откровенности «до дна». Ей приходилось принимать участие и в процедуре убийства. Насмотревшись в Валины глаза, в засевшую там бело-мертвенную точку, я потом узнавала убийц по глазам. Как и многие встречавшиеся мне позже люди этого типа, Валя испытывала потребность выговориться, рассказать всё как можно подробнее. Когда начиналось описание «брызг крови», я пыталась отключиться, не вникать. Но однажды сама захотела выслушать её до конца.

– В общем-то, мне всё одно – расстрел или десять лет, – начала она. – Если жить хочется, так только из-за одного: чтоб увидеть сына, Шурку. Задал он мне задачку.

«Задачка» заключалась в следующем: дело, за которое Валю приговорили к расстрелу, было «крупное». «Снятых», то есть убитых, было несколько человек. И вопреки заведённому порядку, документы убитых находились временно у неё. Эти документы она сложила в шкатулку, а шкатулку поставила на полку в стенной шкаф. Квартира была из двух комнат. Валя с сестрой и сыном сидели и пили чай, когда позвонили в дверь. Вошло человек пять из НКВД. Предъявили ордер на обыск. Валя поняла: конец. И, зная, что исправить ничего нельзя, осталась сидеть за столом, даже не обернулась, когда приступили к осмотру шкафа. Сижу, рассказывала она, и просчитываю: вот они обшарили нижнюю полку, там – ничего, сейчас приступят ко второй, возьмут в руки шкатулку, откроют… крикнут: «Вот!»… Но время шло, а обыск продолжался. Она повернулась – ни в руках обыскивавших, ни на полке шкафа шкатулки не было. Лихорадочно начала вспоминать: куда же спрятала? Обыск прошёл и во второй комнате. Шкатулку не нашли. Валю всё равно арестовали. На свидании сестра ухитрилась шепнуть: «Знаешь, Шурка, как только позвонили, схватил шкатулку, по водосточной трубе забрался на крышу и убежал. Говорит, что никто никогда не узнает, куда он её дел!»

– Меня мучает, – говорила Валя, – как он учуял, что в этой шкатулке погибель для матери? Ведь ничего ж не знал. Ведь я ж никогда ничем себя не выдала. Так как же это он? Хочу его увидеть. Нет у меня других желаний.

Действительно, как мальчик мог догадаться, что шкатулка – улика против матери? Неужели понимал, что его мать – преступница? И хотел её во что бы то ни стало спасти? Так её любил? Чем всё понимал? Чистотой? Или уже искушённостью?

Я тоже думала о мальчике. Его ясночувствие происходило из таланта натуры. Я пыталась это Вале объяснить. И Валя жадно слушала.

Думаю, что рассказанная ею история про сына помогла нам обеим. Столкнувшись лицом к лицу один на один с женщиной-убийцей, я очутилась перед невозможностью обогнуть, обойти её стороной. Мне предстояла не одна, не две подобные встречи. Надо было решать: принимать всякую жизнь в себя и жить? Или не принимать и не жить? Отрицать, делать вид, что таких людей и всего, что с ними связано, не существует, как до сих пор, было уже нельзя. Уверенность в том, что в сознании может только что-то осесть, но изменить никак и ничего не удастся, стала органической.

Просыпаясь, я подолгу глядела на голубой разрешеченный квадратик неба за узким окном. Над нами, как видно, была одиночная камера. Мужской голос выпевал одни и те же слова, выводил какие-то душещипательные рулады:

За тюремной стеной…

Заперты ворота…

Там преступники…

Срок отбывают…

Думаю, вся тюрьма слушала сильный, красивый голос, певший о том, как отец охранял сына, как, поставленные судьбой по разные стороны тюремной стены, они не могли друг другу помочь, как отец стрелял в сына при побеге.

День городской тюрьмы двигался рывками, нервно. После обеда нас выводили на прогулку в «собачник». Это был четырёхметровый квадрат, отгороженный от других кирпичом из самана метра в три высотой. Вместо крыши – небо. Пол – земля. Лепились эти «собачники» один к другому по окружности тюремного двора. Туда выводили заключённых из маленьких камер, запирали на замок, чтобы между собой не общались. Непосредственно в тюремный двор выводили людей из больших камер. Валя знала и расписание, и порядок.

– Хочешь видеть своего Эрика? – спросила она. – Давай быстро расчёсками копать яму под стеной. Мне тоже надо увидеть своего Костю.

О Косте Валя раньше не рассказывала. Только на двух маленьких думочках, которые она каким-то образом пронесла с собой в тюрьму, было вышито: «Спокойной ночи, Костя!» и «Любимый Костя». В вырытом под основанием выходившей в тюремный двор стены «глазке» Валя не увидела своего Костю. Уступила место мне. Я легла на землю. Среди вышагивавших друг за другом сорока или более мужчин был и Эрик. Заложив руки за спину, он шёл той неуверенной походкой, которую я без приступа тоски не могла видеть. Как же ты далеко, Эрик!

Как-то после отбоя в сон вполз чей-то шёпот: «Петкевич… Петкевич!» Показалось? Нет! Шёпот ещё и ещё раз повторился. Звали через окошечко в дверь. Вскочила.

– Возьми. Муж передал. – Дежурный просовывал мне пайку хлеба.

Эрик! Хлеб! Дежурный! Знак живой жизни.

Моя соседка переждала, пока я успокоилась.

– Любишь? – спросила она.

– Да.

– Слушай, что я тебе скажу, и мотай на ус, – стала учить Валя. – Когда вызовут на этап, осмотрись. Если твоего Эрика не будет, устрой скандал: обзови конвоира, плюнь ему в рожу, разозли, чтобы он отказался тебя брать на этап. Поняла? Я без Зойки, хоть режь, не пойду.

– А кто эта Зойка? – спросила я Валю.

Валя села на кровать.

– Ладно. Слушай. Это тебе тоже надо знать. Мой Костя – это Зойка. Не понимаешь?.. Ну, она – мой муж! Ясно?

Когда-то я прочла и далеко не всё поняла в «Златокудрой девушке» Бальзака. Но то – литература. Услышать это как реальный факт – иное. Валя рассказывала о своей любви к неизвестной уголовнице как о «счастье», которое ей было тягостно, но к которому она – приговорена.

– Ты слушай и понимай. В камере, когда меня в первый раз посадили, спали рядом. Она ко мне начала приставать. Я ведь замужем была и мужа любила… Но это въедливее. После Зойки мне все мужчины противны. Это плохо. Понимаю, а сделать с собой ничего не могу.

Валя подробно рассказывала об уродливом мире извращений, жаловалась: «Знаешь, какая она ревнивая?!» А закончила неожиданно страшно:

– Думаешь, к тебе приставать не будут? Будут. Особенно если в женский лагерь попадёшь. Ты – нежная. Увидишь, что баба в штанах, голос низкий, стриженая, сторонись!

После подобных уроков учительница Мрака засыпала, а для меня всё острее и понятнее становились слова следователя: «Показалось, что вы повесились!» Лагерь в рассказах Вали представал вертепом, сумасшедшим миром насилия, хитрости, крови. У меня ум за разум заходил. Следующим руководством к действию у Вали была «заповедь»: не работай!

– Не вздумай работать! – говорила она. – Заездят. Состаришься в два счёта. Захвораешь. Кому нужна будешь? Не будь дурой. Сразу откажись. Сразу!

Я впервые услышала, что в лагере есть «отказчики», что политические потому «дрянь» и «сволота», что прилежно работают. А её, мол, и так обязаны в лагере содержать. Своими познаниями Валя мостила мне дорогу в следующий отсек ада. Временами она говорила горячо и убедительно: «Нет в мире справедливости. Нет! Одни только басни…» Природу её своеобразного «идеологического» протеста я тогда понять не могла. За будничной, смышлёной Валей существовала другая: страшная своей катастрофической освобождённостью от всех правил и норм, от всех обязательств перед кем бы то ни было – и перед собой в том числе. И я чувствовала, что она ещё не предел отпетости. Раньше мир делился на дурной и светлый, испорченный и добрый. Теперь он превращался в единый человеческий слив помоев, добра, жестокости, зверств и беззащитности.

Дней через десять уже ночью дежурный выкрикнул Валину фамилию:

– Холмитова! С вещами!

Валя обрадовалась. Быстро собралась. Попрощалась. Бросила:

– Жаль мне тебя. Хорошая ты девчонка, хотя и… – жестом она изобразила, – с придурью.

Часа через два Валю привели обратно. Глаз был подбит.

– Зойки не было! – отчеканила она. – Подождём.

Смачивая глаз, она грязно ругалась. В ответ на плевок конвоир стукнул её прикладом. В следующую ночь пришли за мной. Сжалось сердце от тех же слов:

– Петкевич! С вещами!

Разве расскажешь, что это за чувство, когда тебя выкликают по где-то кем-то составленному списку? В какой путь? По каким законам существования? И главное, за что?

– Не смей уходить в этап без Эрика! – доносилось Валино напутствие. – Дура будешь! Себя погубишь! A-а, знаю, что напрасно говорю.

– До свиданья, Валя! Спасибо!

Для этапа были собраны одни женщины. Многие, как я, беспомощно озирались. Я поняла, что преимущественно здесь все по 58-й статье. Стало легче. Кто-то сказал, что этап формируют в женский лагерь. Названия места никто не знал. Нас обыскивали. Стригли. Сумочки, оставшиеся мелочи заставили сдать якобы на склад, с тем чтобы уже никогда их не вернуть.

Ночь была долгая, томительная. Спал ли Эрик где-то здесь, в тюрьме? Или его раньше меня угнали этапом? Я обречённо ждала дороги в лагерь, в заведомо враждебный и опасный для человека мир.

Глава пятая

Ночь перед этапом так и прошла без сна. Выдали паёк: пятьсот граммов хлеба и две ржавые селёдки. В тюремный двор уже заглянуло солнце, а нас всё ещё не строили. Кто-то из особо жаждущих разузнать место назначения этапа преуспел в этом – мы должны были проследовать в Джангиджирский женский лагерь.

– Не слышали, сколько это от Фрунзе?

– Километров пятьдесят-шестьдесят…

– А чем нас туда повезут?

– Повезут? А пёхом топать не нравится?

Причина задержки стала ясна, когда из изолятора вывели женщину, лицо которой было в иссиня-жёлтых подтёках, опухшее, со следами недавних побоев. Она шаталась, жмурилась от света. Видимо, её долго отхаживали. Молоденький, со смазливым личиком командир этапа пронзительно закричал:

– Всем смотреть сюда! Всем! Это чучело задумало бежать из лагеря. Так вот: она за это получит что полагается, а сейчас поведёт вас дорогой, которой бежала. Если дадим круг вёрст в сто, благодарить будете её. Ясно? Всем ясно, спрашиваю?

Безучастную ко всему беглянку поставили головной в колонне. Нас пересчитали: сорок человек. Прямоугольник (десять рядов по четыре человека), окружённый конвоирами и собаками, был готов к отправке. Командир напутствовал:

– Три шага вправо, три влево считаются попыткой к побегу! Понятно? При побеге будем стрелять. Повторяю: три шага вправо, три влево – получите пулю.

Открыли тюремные ворота. Мы вступили на мостовые города. В одном его конце ютился дом с нашей опустевшей комнатой, в другом ещё спали моя свекровь, Лина и трёхлетняя Таточка. По мере того как исчезали очертания города, я почти физически чувствовала, как от насильственного натяжения рвались не до конца ещё изношенные чувства и представления о жизни, которые до той поры и составляли меня. Какого небожеского происхождения чуждая сила уводила меня в этом строю неизвестно на что, непонятно куда? Почему ей следовало повиноваться?

Мы шли и шли. Никто ни с кем не разговаривал. Только молоденький командир всё надсадно кричал на ту несчастную, которая, спотыкаясь, тащилась в голове этапа. Часов до десяти шли относительно спокойно. Но постепенно всё, чему мы поначалу радовались после трёхмесячного пребывания в камере, – воздух, ветер и солнце – оборачивалось испытанием. Голубое небо, становясь кандально-синим, безжалостно изливало на наши головы раскалённую лаву. Ветер и шаг впереди идущего поднимал песок, забивая рот, глаза, волосы. Песок и солнце. Строй. Конвой. Оружие. Беснующиеся собаки.

Мы уже перешли предел своих возможностей, а нам не разрешали останавливаться. Упала одна, вторая. Если на окрик: «Встать, стрелять буду!» – женщины не поднимались, их взваливали на телегу и везли за нами. Так разъяснилось предназначение двух подвод, приписанных к этапу. Не знаю, через сколько вёрст нам разрешили сделать первый привал и залезть под телеги, на которых лежали получившие солнечный удар люди, прикрытые рогожей. Мы управлялись с хлебом и ржавыми селёдками. Воды не полагалось. Приходилось отворачиваться, когда конвоиры отвинчивали фляги, из которых им в рот текла волшебно-серебряная вода.

Лицо уже было сожжено солнцем, от глаз остались щели. Командир хохотал:

– Принял в этап польку, а приведу монголку! Ха-ха…

И снова путь… под всерасплавляющим солнцем. Я не знала, что смогу вынести, а чего не осилю. Ощущала себя непонятным производным абсурда. «Забудьте, что вы женщина!» – учила каракулевая дама. Теперь возникла новая опасность – забыть, что ты вообще человек. И чтобы отвлечься от этого, я шла и шла, ведомая нечеловеческим, ошалелым упрямством, удивлявшим меня самоё. В этапе я была самой молодой. Рядом шли пожилые женщины, перемогая себя. Если падали, то молча, без жалоб. Здесь сразу становилось ясно, насколько ты одинок.

«Дойдём, там поспим, отдохнём», – утешали себя.

Селение Джангиджир обошли стороной, оно осталось слева. Перед нами замаячили огороженные рядами проволоки два больших барака с парой подсобных помещений. Зона в пустыне. На четырёх вышках по углам несли службу вооружённые охранники. Но кровь остановилась в жилах, и ледяная стужа начала растекаться по ним не от вида зоны как таковой. Там, за проволокой, стояла шеренга полуживых существ, отдалённо напоминавших людей. В зное и пекле дня они стояли как вкопанные. Что или кто это? Чтобы не обезуметь, это необходимо было незамедлительно понять. Усталость, физическая боль – решительно всё отступило, рассеялось перед фактом того, что «такое» существовало. Мы подошли ближе и уже чётко могли рассмотреть: да, то были люди! Их было человек десять: разного роста скелеты, обтянутые коричневым пергаментом кожи, голые по пояс, с висящими мешочками иссохших, ничем не прикрытых грудей, с обритыми наголо головами. Кроме нелепых грязных трусов, на них не было ничего. Берцовые кости заключали вогнутый круг пустоты. Женщины?! Неужели это женщины?

Все страдания жизни до той минуты, до того, как я вблизи увидела этих людей, были ложь, неправда, игрушки! А это было настоящее! Правда! Буква «А» подлинного алфавита страдания и муки рода человеческого. Всё во мне содрогнулось. Было ли это чувством сострадания к живым человеческим останкам или ужас перед ними, не знаю. Для этого же самого привели сюда и нас?!

Когда этап пропустили через вахту, миновать пергаментные тени оказалось невозможно. Проходя мимо них, мы, к своему удивлению, расслышали осмысленную человеческую речь:

– Вы с воли? Как там?

– Мы полгода просидели в тюрьме. Не знаем.

Нас сортировали по баракам. Я попала в рабочий. Двухъярусные нары опоясывали стены. Кроме дневальной, в бараке никого не было. Все находились в поле. Тени вошли за нами. Ко мне подошли сразу три. Каждая дотронулась костяшками пальцев.

– У меня на воле такая дочка…

Другим я напоминала внучку, сестру. Некоторые из них, стоя поодаль, просто смотрели на вновь прибывших. Сколько пределов, границ переступили они? Многие из них числились инвалидами, были «сактированы», то есть списаны актами врачебной комиссии как непригодные к работе, подлежащие освобождению. На волю их тем не менее не отпускали и без работы не оставляли. Сидя на нарах в своём инвалидном бараке, они сучили пряжу с веретена.

За проволокой лежала бескрайняя степь. Ветер нёс и крутил песок. Этот мир был до отказа заполнен перехватывающей горло жарой, песком, вышками, сверхмыслимой жестокостью. Я решила уйти из него, выбыть. Покончить с собой. В категорически явившемся чувстве не было ни паники, ни отчаяния. На этой черте смерть была естественнее, выносимее. Я пыталась сообразить: как, чем? Не было ни яда, ни бритвы, ни омута. Так что? Выйдя из барака и блуждая по зоне, я наткнулась на кусок верёвки. Её здесь «производили». Теперь надо было решить: где? Уборная представляла собой яму, обнесённую в углу зоны невысоким частоколом камыша, и была на виду у часовых. Вверху, на углу барака, скрещивались поперечные балки, поддерживавшие крышу. Они выступали полукрестом. Это годилось. Но место без помех просматривалось с двух вышек. Значит, следовало дождаться темноты, и тогда… Лишь несколько часов ожидания… Следователь, оказывается, хорошо знал, что говорил: «…мне показалось, что вы повесились».

Я зашла в барак. Замкнувшись на спасительной мысли об уходе, стала ждать темноты, чтобы покончить с обезображенной жизнью.

Из отупения вывел шум. Барак наполнялся пришедшими из степи «работягами». Они подходили к своим местам на нарах. Значит, прошло много часов. Уже наступил вечер.

– Что, у нас новенькие? Был этап? – спрашивали пришедшие. Только один вопрос. Больше никто друг другом не интересовался.

Вернувшиеся с работы люди тоже были худые, коричневые от солнца. Руки и ноги в ранах, вымазанных зелёнкой. Одни тут же завалились на нары. Другие, напротив, деятельно занялись приготовлением пищи. В бараке затопили плиту, труба от которой была выведена прямо в окно. Несколько человек сгрудились возле неё.

Всё, что происходило на моих глазах, было отталкивающе удивительным. Человека четыре, присев возле плиты на корточки, бросили в огонь двух черепах, которых им посчастливилось поймать в степи. Когда панцирь раскалялся, черепаху щепками извлекали из огня и с силой кидали об пол. Панцирь раскалывался и освобождал обгоревший ком черепашьего мяса. Счастливчик приступал к варке «французского» супа. Под восклицания остальных: «Надо же, какой жирный!» – женщина в углу трудилась над чем-то бело-красным и скользким, выгребая охапку кишок и потрохов. С сосредоточенностью голодного человека она, оказывается, раздирала суслика. Поимка зверька возбуждённо обсуждалась. Здесь была и зависть к редкостной удаче, и похвала конвоиру, который не помешал настичь добычу.

Я глядела на обрабатывавших свой дополнительный паёк женщин, переводя взгляд с одной на другую. Красное платье в цветочек на одной из них задержало моё внимание. С ним было что-то связано. Надо было совершить усилие, чтобы вспомнить, что именно… И вдруг… Ну да, это платье я видела в камере. Вера Николаевна упрашивала надзирателя передать платье её матери. Значит, эта женщина – Мария Сильвестровна, мать Веры Николаевны? Разволновавшись, я подошла к худой, остриженной под ёжик, сидевшей ко мне спиной незнакомке. Дотронулась до её плеча. Она повернулась… и, не успев ещё осознать случившегося, я услышала возглас:

– Тамара! Вы? Здесь?

Глаза показались знакомыми. Но лицо… И где волосы?.. Прошло лишь полтора месяца, а я не узнавала Веру Николаевну. Это была она… Сердце неожиданно открылось. Хлынули слёзы.

– Не убивайтесь так, друг мой, – утешала меня Вера Николаевна, – переживём как-нибудь и это. Какое счастье, что мы опять встретились! Идёмте – я познакомлю вас с моей матерью. Мы здесь вместе.

Мария Сильвестровна поразила непомерной худобой и спокойствием. Её умиротворённость объяснялась, конечно, тем, что рядом с нею находилась дочь.

– Значит, вас, Вера Николаевна, так и не освободили?

– Пока нет, но должны.

– Сколько же вы получили?

Расклад у них был точно такой, как у нас с Эриком: Мария Сильвестровна получила десять лет, Вера Николаевна – семь.

* * *

Вера Николаевна уговорила соседку потесниться, чтобы устроить меня рядом на нарах. Под голову были выданы серые наволочки, набитые соломой, и рваные половинки одеял. Свет от лампочки у потолка барака не достигал изголовья. На сегодня смерть была отменена.

– Спите, Тамара, – оборвала дальнейший ход расспросов Вера Николаевна, – завтра и вас погонят на работу. Здесь настоящая каторга. Надо много сил. Попробуем упросить нарядчика направить вас в нашу бригаду. Спите!

В пять часов утра ударом молота в подвешенный у вахты кусок рельса возвестили о подъёме. Слезая молча с нар, я, как и все женщины, должна была сделать усилие, чтобы выдернуть себя из сна. Начиналась лагерная жизнь. Дежурные внесли в барак цинковый бак с бурдой, как здесь называли подкрашенную чем-то коричневую жидкость – «кофе». Распределяли пайки хлеба. Их вес определялся выработанным накануне процентом. После завтрака – пересчёт всех заключённых, проверка. Затем – разбор по бригадам и выход на работу.

Бригада, в которую я попала, собирала срезанные на поле стебли конопли – «тростник» – и ставила их в суслоны. От нещадно палящего солнца спрятаться было некуда, а помочь солнцу скорей скатиться за горизонт человеку было не дано. До обеденного перерыва прошло несколько вечностей.

Обед привезли в поле. Суп с кукурузными крупинками, догонявшими одна другую, именовался «баландой». На второе – жидкая кукурузная каша. Одолеть рабочий день, длившийся до захода солнца, было настолько трудно, что, казалось, второго дня я не переживу, не вынесу. Неужели так может быть ежедневно? Как спастись от солнца? Выпоров из пальто подкладку, я соорудила косынку с козырьком.

Учило всё. Собственное изнурение, подсказки других: «В лагере руководствуются одним – гнать, не давать опомниться, не давать мыслить, держать живот в голоде, наказывать недодачей хлеба». Пришлось поверить и в то, что нарядчик, прораб, бригадир, тем более конвоир – далеко не полный перечень лагерных должностных лиц, за которыми власть, сила, неограниченные возможности для проявления личных свойств характера и, как прямое следствие их своеволий, – жизнь или смерть заключённого. То есть лагерь – это не только непосильный труд. Лагерь – надругательство одного человека над другим.

– Лучше, чтоб о нашей дружбе не догадывались. Не делитесь этим ни с кем, – неожиданно сказала мне Вера Николаевна.

– Почему? – удивилась я.

– Лагерь этого не терпит.

* * *

Как человек смелый и независимый, Вера Николаевна была у начальства лагеря не в чести. Работая в поле, она как-то проколола стернёй ногу. На подошве образовался нарыв. От боли она не находила себе места. Поскольку в лагере было много температурящих и «лимит» на больных был выбран, освобождения ей не дали. В просьбе остаться в зоне на трёхсотграммовой пайке тоже отказали. Тогда Вера Николаевна заявила, что на работу в таком состоянии всё равно не выйдет. За отказ от работы полагался изолятор. Но он был переполнен, и Веру Николаевну заставили стоять у вахты – на солнцепёке. Переминаясь с больной ноги на здоровую под палящим солнцем, на раскалённом песке, в котором местные жители умудрялись печь яйца, она выстояла часа два. В зону её принесли с солнечным ударом и раздувшейся ногой. Но солнечный удар не стал её нравственным поражением: Вера Николаевна оставалась как бы несломленной. И логика зла выстраивала события по порядку уже сама. В зоне зазвучало слово «этап». Вера Николаевна с матерью хотели одного: остаться здесь и – вместе. Во Фрунзе они прожили много лет. Отец Веры Николаевны, оставшийся на воле, посылал им денежные переводы и приезжал с передачами.

В списке назначенных на этап зачитали фамилию Веры Николаевны и мою. Мария Сильвестровна в этап не попадала. Вера Николаевна возмутилась:

– Это бесчеловечно! Как вы можете меня разлучать со старой матерью? К тому же вам известно, что моя кассационная жалоба рассматривается в Верховном Совете Киргизии. Меня скоро освободят…

Реакция на протест Веры Николаевны оказалась неожиданной. Объявили, что моя фамилия попала в список по ошибке и я остаюсь на колонне. Вера Николаевна была права: спасительная для людей совместимость раздражала начальство, была неугодна духу и смыслу режима. Этап уходил в Нижний Тагил.

– Держись, мама, береги себя, опекай Тамару, – шептала, прощаясь, Вера Николаевна.

Мы с Марией Сильвестровной стояли у проволоки, глядя вслед уходящим. Я намеревалась сказать ей в утешение тёплые слова, но, уже не сдерживая слёз, она произнесла, указывая в сторону начальства:

– А вы, видно, приглянулись кому-то из них!

Ударил и ход мысли, и тон. Я понимала, что замечание вызвано нестерпимой болью от разлуки с дочерью. Отмолчалась.

Встреча с Верой Николаевной сверхчудом помогла мне протащиться через страшные чувства и дни. После её ухода в этап, после слов Марии Сильвестровны во мне что-то захлопнулось. Я оказалась не готова ни к какому общению с окружающими. Если меня о чём-то спрашивали, отвечала, на том всё и кончалось. Я впала в некий род прострации. Никого не видела. Никого не слышала.

* * *

В Джангиджире находился совхоз, специализировавшийся на сборе тростниковых кенафа и конопли и переработке их в волокно – исходное сырьё для верёвок и мешковины, в которых нуждался фронт. Поставка продукции числилась за совхозом. Фактически же всю работу от начала до конца выполняли заключённые.

Работали на полях. Был и завод. В большом крытом сарае стояли три машины – декартикаторы: система металлических валов, вращающихся навстречу друг другу. Тростник-конопля вправлялся в эти валы и проминался. Затем в виде волокна поступал на решётку с крупными зубьями – трясилку, которая стряхивала с него отходы от стеблей – костру. Приёмщица снимала с машины уже вороха воздушного, кудрявого волокна. Наказанием этого вида работы были миллиарды мельчайших иголочек, образующихся при разбивке стволов конопли. Иголочки забивались в поры, постоянно искалывали всё тело. Ни вытряхнуть из одежды, ни выветрить их никоим образом не удавалось. Выход был один: выносить муку днём и ночью, во сне и бодрствуя.

Самой трудной операцией из всех работ на заводе считалась «задача» волокна в машину. «Задавать» тростник значило рассыпать его в ряд по параметру валов и запускать в них. Машины тарахтели, громыхали, всё помещение завода застилала мгла из пыли и колючек. Разглядеть приёмщицу, снимавшую волокно с машины, было невозможно.

Случалось, грохот вдруг перекрывал нечеловеческий крик. Изнурённая двенадцатичасовой работой «задавальщица» не успевала выдернуть попавшую в петлю тростника руку; бывало, и обе руки затягивало в прижатые друг к другу вращающиеся стальные валы. Остановить машину не успевали. Помочь – тоже. Человек оставался без рук. Истекал кровью.

Был и ещё один вид каторжных работ, увечащих и без того измученную нещадным солнцем человеческую оболочку, – так называемая мокрая трёпка. Кенаф в огромном количестве закладывали в искусственные водоёмы. Месяц или два он там вымачивался. На поверхности водоёма образовывался толстый беловатый слой беспрерывно шевелящихся червей. В водоём был проложен бревенчатый помост, на который клали вынутый из воды кенаф и били по нему деревянной ступой. Размолотый таким образом кенаф разделывался в белое блестящее волокно, напоминавшее блоки шёлковых нитей. Этот допотопный способ обработки и назывался «мокрой трёпкой». Попадавший на «мокрую трёпку» ходил весь в ранах. Истощённые тела людей были изъязвлены вонючей водой и червями. Гнилостный запах водоёма и толща белых червей были гибельны не только для ног, рук, но и для психики работающих. Спасения от «мокрой трёпки» люди искали, усердно заискивая и перед нарядчиком, и перед бригадиром.

Нарядчицей была красивая полька, сохранившая все признаки некогда благополучной жизни, Марина Венцлавская. Прорабом – Михайловский, тоже поляк. Он, собственно, был единственным мужчиной в этом женском лагере. Хотя ни к одному из них я никогда ни с чем не обращалась, казалось, что это они уберегли меня от «мокрой трёпки», которой я боялась, как и все.

В очередной этап снова зачитали мою фамилию. Приказали идти к конторе. Там собралось человек десять. Все поляки. В «польский» этап попали и Михайловский, и Марина. Со мною же всё решилось быстро. Выяснив при анкетном опросе, что я родилась в России и в Польше никогда не бывала, меня тут же отправили обратно в барак.

Из полевой бригады меня вскоре перевели на завод, где работа велась круглосуточно. Поставили к декартикатору на «задачу» волокна. Я мечтала о ночной смене, избавлявшей от непереносимой жары. Бывало, что тростник опаздывали подвозить, и тогда выпадали минуты простоя. Машины замолкали. Нам разрешали выйти с завода и лечь на спрессованные кубы волокна, готового к вывозу. Наступали незабываемые мгновения передышки.

Как навязчивые идеи, меня преследовали в тот период две-три непонятно почему возникшие ассоциации. Громыхание машин на заводе напоминало шумы Витебского вокзала, с которого мы в детстве уезжали в Белоруссию. Каждый день я переживала ту же растерянность, что и тогда. А стоило выдаться минутам отдыха, я «переселялась» в дом Ростовых из «Войны и мира» Толстого, «проживала» бал, всё, что чувствовала Наташа, когда пряталась за кадку с цветами. Неизъяснимый свет этих толстовских сцен нисходил на меня как спасение и становился тайным убежищем от реальной жизни.

Конвоиры были разные. Случалось, терпимые, но чаще – изуверы. «Тот» был страшен. Молодой, холодный, будто из стали выделанный. Рассказывали, что недавно он убил заключённую, предварительно изнасиловав её, что «она не первая и уж, понятно, не последняя». Его прозвали Зверь. Во время простоя он сидел на кубах волокна выше всех нас. Автомат держал стоймя. Луна била ему прямо в лицо. Я смотрела на него снизу и вроде бы ничего не думала, тем более не собиралась говорить. И вдруг сама себя услышала:

– А скольких вы убили?

Зачем спросила? Не знаю. Все повернули головы, перестали дышать.

Зверь не смутился, не вспылил. Холодно ответил:

– Тебя пристрелю – будешь пятая.

Вскоре привезли тростник. Женщины потянулись к уборной, находившейся метрах в тридцати. Хотела пойти и я. Одна из заключённых тронула за локоть:

– Не ходи. Скажет потом: «В побег хотела».

Послушалась. И – очень удивилась. Удивилась тому, что у кого-то нашлись силы на участие. На работу водил он же. Проливными дождями размыло дорогу. Огромную лужу мы пытались обойти, пробираясь по краям. Зверь вскинул автомат:

– Не нарушать строй! Буду стрелять!

Едва мы вступили в лужу и оказались по колено в грязной воде, как он приказал:

– Садись!

Поначалу не верили. Но он остервенело вопил:

– Кому говорю – садись! Стрелять буду!

И мы… сели. Как это до горячки мучило потом, как оспаривалось всем, что ещё оставалось от собственного «я». Но тогда мы – сели. И жаловаться кому-нибудь было бы пустой и безумной затеей. Инструкции и законы охранники и нарушали, и соблюдали каждый по-своему. Характеры и нравы проявляли себя здесь нестеснённо, выставляя напоказ садизм и низменное властовкусие.

* * *

Когда месяца через два я увидела своё отражение в дверном стекле медпункта, не сразу сообразила, что это я. Поблизости, однако, никого другого не было. Уловить что-то «своё» было уже невозможно. Я и не заметила, как превратилась в скелет.

Есть хотелось постоянно.

Окружающие по-разному распоряжались своей пайкой. Одни её, как я, съедали утром целиком, другие делили на три и больше частей, распределяя эти доли на весь день. Последние были разумней. По возвращении с работы им было чем перекусить. Я же, придя с завода, сразу ложилась спать. Сон хоть как-то помогал избавиться от щемящего чувства голода.

Однажды из-за высокой температуры я была освобождена от работы. В бараке находились дневальная и я. Напротив меня, возле постели одной из женщин, лежал кусочек хлеба, граммов двести. Куда бы я ни поворачивалась, мысль о чужом куске хлеба не оставляла. Желание есть было неодолимо. Решив тогда в упор, не отводя глаз, смотреть на хлеб, я стала вколачивать в себя: «Это чужой хлеб! Чужой! Если я протяну за ним руку, я – воровка! Ни за что! Я обойдусь! Надо терпеть! Учиться ещё и ещё терпеть!» Дразняще, настойчиво хлеб маячил перед глазами: «Мама… сёстры… блокада. Они всё время хотели есть». Мне удалось выплыть из удушливой муки голода. Поняла: срам мне не грозит!

Многие на колонне получали посылки и денежные переводы. На деньги можно было купить отходы от масла – пахту, которую местное население приносило на «пятачок» у зоны. В бытность здесь Веры Николаевны она давала мне её попробовать. Казалось, вкуснее этого напитка на свете ничего нет.

В своём безопорном существовании я необъяснимым образом ждала не кого-нибудь, а всё ту же свекровь. Без её ведома, как надежду на выручку. Ежевечерне я выглядывала за зону: «Я увижу, увижу её на месте для свиданий с целой буханкой хлеба. Она приедет. Она не оставит меня».

* * *

Обитатели барака были примечательны разного рода «небылью». Про грубую Голубеву говорили: «Это не она, а он!» Ходила она хоть и в рваных, но брюках. Была из тех, от которых в городской тюрьме остерегала Валя Холмитова. Впрочем, эта сторона жизни барака напрочь тогда ускользала от моего внимания.

В бараке было очень много иностранок – немок, француженок. Сдержанные, молчаливые, многие из них никак и ничем себя в бараке не проявляли. «Если бы я стал на мой родин проститьют, – острила одна из них, – я не попаль бы сюда в лагир».

Ярче других запомнились две немки: Крафт и Шаап. Сидели обе за шпионаж. На кого они работали, разобрать было нельзя. Все их рассказы о «шпионской деятельности» сводились почему-то к описанию любовных похождений. Они были невероятно худы, истощены, но женское начало в них было столь могущественно, что даже в этих условиях реализовывало себя. Находясь днями в бараке (на работу их, как инвалидов, не выводили), самодельными крючками они вывязывали себе из волокон кенафа не только юбки, но и шляпки, сооружая на них целые палисадники из кенафных цветов. Выпрашивали в медпункте стрептоцид, акрихин и зелёнку и красили эти цветы. Надев кокетливые шляпки, они отправлялись на помойку, которая находилась в углу зоны, и перерывали её сверху донизу. Проводя на ней часы, спокойно и вдумчиво выбирали из неё всё пригодное. Обсасывали и глодали кости, которые выбрасывала обслуга, рвали лебеду, другие травы и поддерживали себя крапивными супами. Им нравилось рассказывать о своих бывших туалетах, приёмах.

– Перед тем как я шёл на бал, – рассказывала Крафт, – я втираль в кожу лица перламутровый настойк. Меня, конечно, спрашиваль, какой я пользуюсь косметик, но я держаль это в секрет…

– И нам не расскажете? – спрашивал кто-то из женщин.

– Вам? О-о! Вам – расскажу! Запоминайт: спирт и уксус развести пополам и бросайт в раствор настояжчий перламутровый пуговиц. Через несколько дней она растворяйт в смесь. Вот и вся фокус. Надо смочить ватку и вотрить в кожу. Запоминаль?

– До следующего-то приёма в посольстве там или где – не забудем, – отвечали.

В бараке спорили, кому лучше: тому, кто в лагерь попал молодым, или тому, кто уже в преклонном возрасте.

– Понятно, тому, кто молодой! Отсидит и выйдет, столько лет ещё впереди, – говорили одни.

– Да нет, – не соглашались другие. – Уж если на то пошло, нам, пожилым, хоть есть что вспомнить! Всё-таки пожили. А молодые? И не жили, и неизвестно, удастся ли.

Каким выжженным и пустынным должен был стать к тому времени мир, если абстрактное великодушие этого аргумента я возводила в личное сострадание к себе. Про себя я думала: пожилым действительно легче, они успели спрятаться в свои биографии хоть частично, успели сделать Судьбу своей. А я не могу ничем заслониться. До меня добрались и мытарят битую, ещё не сформировавшуюся, врасплох застигнутую душу.

Жизнь подобные дебаты объявляла схоластикой. Боль для всех возрастов была едина. Марию Сильвестровну вызвали во второй отдел. Полагая, что пришло известие от Веры Николаевны, она позвала меня с собой. Но её ознакомили с бумагами, присланными мужем для оформления развода. Ждать, когда освободят приговорённую к десяти годам заключения шестидесятилетнюю супругу, отец Веры Николаевны почёл неразумным: встретил другую женщину, решил жениться.

Я с ужасом смотрела на Марию Сильвестровну: думала, она тут же умрёт. Но она с ходу подписала бумагу и вышла оттуда с прямой спиной и сухими глазами. Так в одно мгновение была перечёркнута и молодость, и жизнь вообще. Вместе с неработающими инвалидами Марию Сильвестровну вскоре отправили в другой лагерь.

* * *

Меня вызвали в контору к новому техноруку. Говорили, на воле он был инженером крупного завода. Некрасивый интеллигентный человек объявил, что назначает меня бригадиром полевой бригады, обслуживающей декартикатор. Бригадирство требовало активности, мобилизации всех сил, умения добиваться от бригады расторопности, дисциплины, всего того, что я не умела, не могла и не хотела осваивать.

– Я не гожусь! Не могу! Не смогу! – в панике отнекивалась я.

– Здесь не спрашивают. Здесь – назначают, – оборвал меня технорук.

Зачем меня принудительно вытаскивают из сумрака? Чего от меня хотят? Я – только вол, но внутренне свободный вол. Испуганная, подавленная, я не представляла себе не только дальнейшей лагерной жизни, но даже элементарно – грядущего дня. Перед лагерем мне надо было отвечать за выполнение норм, выработки, а перед бригадой из девяти женщин, никогда не занимавшихся физическим трудом, за то, чтоб они были сыты. Бригада «гнала» волокно. Хочешь получить 600 граммов хлеба – положи на весы в конце рабочего дня 750 килограммов волокна. Того лёгкого волокна, которое так быстро становится на солнце невесомым. После первого дня моего бригадирства весы замерли на цифре 450 килограммов. В переводе на хлеб – 400 граммов.

– Так не будет ийти, – сказали иностранки, – надо халтурьять, как все.

«Как все» – значило: кто-то к основным обязанностям должен добавить ещё одну – бегать к протекавшему метрах в ста арыку, зачерпывать ведром воду, погружать в него веник и, обдавая водой сходившее с машины волокно, утяжелять его до 750 килограммов. Практика была новая. На заводе такой способ был неприменим. И потом: как отнесётся к этому конвоир?

Старый Архип был из понимающих. Молчал. Спасибо тому охраннику! Но от «вольняшек»-то, взвешивавших продукцию, не скрыть, что волокно увлажнено!.. Забирать волокно приезжали разные. Однако наряд с утяжелёнными водой и вписанными 750 килограммами подтверждали все. Ещё и подмигивали: «Ну, чего ты?.. Порядок!»

Моложе всех в бригаде – я. Мне и приходилось, подменяя то одного, то другого, бегать от машины к арыку туда и обратно. Пятидесятиградусная жара выматывала, ноги подкашивались, из глаз сыпались искры. Казалось: ещё шаг – и рухну. И так изо дня в день.

Недели через две в разгар операции обрызгивания старый конвоир что-то выкрикнул. Я оглянулась. Верхом на лошади во весь опор к нам скакал технорук. Бросать ведро и веник было бессмысленно, поздно. Я была поймана с поличным. Технорук Портнов осадил лошадь возле меня и, не слезая с неё, произнёс:

– От кого от кого, но от вас не ожидал!

Заключённый-начальник ускакал, а я стояла как пригвождённая. Хотелось провалиться сквозь землю. Да, стыд! Да – прежний! Он сжигал. Но сильнее была обида, боль: «Поймите, ведь это только чтоб не умереть!» Но разве это и так не ясно? Разве это надо объяснять? Встревоженные женщины гадали: что теперь будет? В зону мы возвращались пришибленные. На разнарядку, куда после работы собирали всех бригадиров, чтобы завизировать наряды, я шла, ожидая, что технорук при всех обвинит меня в мошенничестве. И снимет меня с бригадирства, чем облегчит и душу, и жизнь.

Не сказав ни полслова, Портнов подписал заявку на хлеб.

Как же следовало начинать следующий день? Голод был Сциллой, совесть – Харибдой. Внутреннего согласия тут быть не могло. «Неправо-правым» делом было получить хлеб для бригады. Мы продолжали «побрызгивать», натягивая вес волокна хотя бы на пятисотграммовую пайку. Я про себя удивлялась: что мог этот человек рассмотреть в такой растерянной и опустошённой доходяге, какой была я? Зачем вызвал малые силы к действию и предъявил при этом нравственный иск, который я не оправдала? Слова «от кого от кого, но от вас не ожидал» слишком глубоко задели меня.

Жизнь между тем, коль тебя вызволили из угасания и ты существуешь, принимается испытывать и выучивать дальше.

После работы дежурный по бригаде должен был забираться в узкую щель под трясилку и, лежа на спине, стаскивать с зубьев машины нити волокна. Железная рама ограничивала движения, не давала пошевелиться. Включить машину, когда её кто-то чистит, значило изуродовать человека. В день моего дежурства я и лежала под машиной, как вдруг на меня обрушился грохот и гром. Трясилка заходила, руку вместе с волокнами начало мотать, от сильной боли помутилось сознание. Тишина наступила так же неожиданно. Общими усилиями меня вытащили. На правой руке повредило фалангу. Хлестала кровь.

Я знала, что рубильник могла включить одна только Юля Эккерт. Её ненавидящий взгляд преследовал меня повсюду. Когда нас привели этапом, Юля стояла среди тех пергаментных скелетов, которые так нас испугали. Никого уже из них не было в живых. Юля уцелела, начала работать в бригаде, но силы её таяли на глазах. Она жаждала кому-нибудь отомстить за себя. Я, хоть и с «рёбрами наружу», но – бригадир, казалась ей более удачливой. Едва уняв кровотечение, чувствуя себя разнесчастной, я ждала хоть каких-нибудь слов утешения от бригады. Подошедшая ко мне Маргарита Францевна сказала:

– Вы не должны на неё сердиться, Тамара.

Хотелось слов тёплых, услышала – строгие. И сама понимала, что не должна. Но всё же…

От духоты, от клопов мы часто сбегали из барака, предпочитая спать на земле. После «покушения» Юля норовила лечь ко мне поближе. Через несколько дней, проснувшись утром, мы увидели – Юля мертва. Поистине: «Вы не должны на неё сердиться!» Как верно, что больше пожалели тогда не меня, а Юлю.

* * *

Нам не завезли хлеба: день, два, три… Начальник колонны отдал распоряжение – людей на работу не выводить. Дважды в день выдавали по миске пустой баланды. Не спалось. Двери барака были настежь распахнуты. Степь хорошо резонировала, был явственно слышен доносившийся из конторы голос начальника колонны. Связавшись по селектору с городским начальством, с увещевательного тона он перешёл на крик:

– …Лагерь пять дней без хлеба… лагерь не работает! Я не могу видеть за проволокой голодных людей… Если завтра не подвезёте хлеб, открою зону и выпущу всех, кто ещё может стоять на ногах! Пусть идут, кто куда хочет!

И хотя все эмоции были подавлены – я давно в этом смысле находилась на голодном пайке, – тон начальника взволновал: разве смеет ещё кто-то на земле так безбоязненно разговаривать? Кто-то решается заступиться за таких, как мы?

О начальнике нашей колонны я до той поры имела весьма смутное представление. Молодой человек, редко бывал в зоне. Однажды душной ночью, делая обход вместе с приехавшей сюда работать врачом выпускницей мединститута, они оба зашли в наш барак. Остановились на пороге. На юной женщине было розовое платье. Он был в форме. Как на странное видение, смотрела я на них из своего угла на верхних нарах: «Молодые!» По всему было видно: им хорошо вдвоём. Я мысленно «благословила» эту пару, препоручая им быть счастливыми за самих себя и немного за меня тоже.

* * *

На работу мы ходили в истлевших от жары лифчиках и когда-то бывших цветными, а ныне просто грязных трико. Всякая другая одежда с воли сгорела на солнце дотла. Мой «намёк» на сарафан, сооружённый из подкладки пальто, доживал последние дни. Нелепость вида бригады, шедшей на работу, дополняли смесь французской и немецкой речи и сопровождающий нас вооружённый конвоир. Когда мы, вконец замученные, возвращались через посёлок в зону, местные жители останавливались, покачивали головами, сердобольные души кидали нам в строй по огурцу.

В посёлке у единственного дерева – карагача – мы увидели однажды легковую машину. Возле неё стоял человек в штатском. Он напряжённо всматривался в проходившую мимо него полураздетую бригаду заключённых-женщин и никого, похоже, не узнавал. Это был мой следователь. Трудно было предположить, что ему надо было здесь, что он хотел увидеть, что хотел понять. Ни возмущения, ни ненависти к нему уже не было.

Вообще из города нет-нет да наезжали какие-то комиссии. Нас выстраивали и задавали вопросы:

– Жалобы есть? Клопы, вши есть?

Мы молчали. Хотя бараки кишели паразитами, не помню, чтобы кто-то пожаловался. Никакое слово правды ничего не могло изменить. Стоя в строю неподалёку от очередной группы приехавших, я услышала свою фамилию.

– Покажите, кто здесь Петкевич, – просила одна из вольнонаёмных дам джангиджирского нарядчика.

Меня бесцеремонно разглядывали чужие глаза. И под этим пристальным взглядом я ощутила себя такой, какой и была: запущенной, скелетообразной, бесконечно далёкой миру, к которому принадлежала эта женщина. Я было подумала: «Может, кто-нибудь из медицинского института просил узнать обо мне?» Но об истинной причине я не догадывалась.

* * *

Хлеб привозили по-прежнему нерегулярно: «Война!» Труднее становилось вставать, тяжелее работать, душили голод и грязь, жалили иголки конопли. Жизнь иссякала. И если бы кто-то спросил меня: «Какой же источник тебя всё-таки питал?» – искренне ответила бы: «Не знаю». Но потом, вне логики жизненных обстоятельств, вспомнила бы странное ощущение соседства каких-то божьих волн и степные, лунные ночи Киргизии. Они были храмом. Работая в ночную смену, мы оказывались в самом сердце лунной азиатской ночи. Она гудела, была наводнена шуршанием песка, трав, стрёкотом цикад. Полуголодное существование уводило не то к забытью, не то к вознесению. Казалось, будто тебя вовсе нет, ты только то, чем внемлешь мирозданию. Что-то вокруг происходило, творилось. Земля со страстью призывала к себе лунный свет, упивалась им, ополаскивалась, принимала в себя. Сияние позванивало. Я «видела» высоту ночи. И понимала: грандиозное, недосягаемое – оно есть.

Когда менялась смена, засыпая в бараке, я чаяла хоть единожды, превозмогая бессилие, прорваться сквозь сон, выйти, чтобы ещё раз попасть в величие ночи. Эти мгновения поили… Притащившись с работы после дневной смены, я усаживалась на землю, прислонялась к стене барака, без мыслей и чувств смотрела сквозь проволоку за зону, в степное пространство. Следя за тем, как дрожит и успокаивается к ночи раскалённый воздух, я однажды реально, зримо различила вдали нагромождение прихотливых силуэтов домов, крыш. Зрелище возникшего красновато-туманного города завораживало. Это был степной мираж. Вымысел. Непостижимость. Тайна.

* * *

Как-то после работы в барак зашёл технорук. Экономя последние силы, все недвижно лежали на нарах.

– Кто хочет пойти поработать в совхоз? Им надо построить овощехранилище. За это обещали накормить.

Через какую-то паузу вызвалось идти человек семь.

– Может, и вы? – обратился ко мне технорук.

Хотя я понимала, что это шанс выжить, подняться было выше сил. Но ко мне обратились лично. Кто-то извне помечал меня «на жизнь». И, преодолев нежелание двигаться, я слезла с нар.

Было часов восемь вечера. Жара чуть спала. В совхозе объяснили, что сначала надо заготовить саман. Мы вырыли яму, замесили глину для азиатского кирпича. Одни подносили воду, другие рыли котлован. Трудились не спеша. Норм не было. Конвоир над душой не стоял. Слышались детские голоса, побрякивали вёдра, бидоны. Вот женщина, подоив корову, вошла в дом… заплакал ребёнок… в одной из мазанок потушили свет… Человеческая жизнь? И она ещё есть на белом свете? Хотелось вспомнить её…

Нами остались довольны. Уже было совсем темно, когда нас усадили за стол под навесом, дали каждому граммов по двести хлеба, принесли соль, арбузы, огурцы. Разве могло такое присниться?

Утром ждал подъём, работа в поле. «Придут ли за нами вечером?» – вот о чём мы думали. Совхозные вольнонаёмные привыкли к нам, мы – к ним. У каждого завелись шефы, которые подсовывали хоть и полугнилую, но всё же картошку, а то и кусок дунганской дыни. Хлеб, соль, арбузы мы получали ежевечерне. Раз побаловали даже варёными макаронами. И – уж что было совсем неслыханным делом – предложили помыться к бане, о которой мы напрочь забыли. В зоне для бани воды не хватало. Единственное, что лагерь в состоянии был сделать, – это регулярно прожаривать наши тряпки, помогая избавиться от насекомых.

* * *

Я догадывалась, что по соседству со мной существуют интересные люди, но не находила в себе ни сил, ни желания для общения; далеко обходила даже самоё себя, не зная, заживёт ли когда-нибудь разорванное нутро. Мне была особо симпатична высокая молодая женщина по имени Дагмара. Она многократно пыталась завести со мной разговор. Я оказывалась не в состоянии его поддержать. Как-то раз, обидевшись на меня, она сказала:

– С вами неприятно разговаривать. Вы словно отсутствуете.

Я сознавала её правоту, но изменить нечего не могла. Проще было перекинуться в мир Анны и Вронского, чем с кем-то говорить о себе, о лагере или о прошлой жизни. И всё-таки одному человеку удалось меня разговорить.

Наша дневальная Евгения Карловна, пожилая, домовитая и услужливая, на работу не ходила. Барак содержала в том порядке, который был возможен в адских условиях безводного существования. Раз Евгения Карловна заменила мне солому на сено, чтоб голове было удобнее, в другой раз припрятала для меня кипяток. Встречая с работы, восклицала: «Наконец-то!» Внимание её возникло словно бы на пустом месте, без всяких к тому оснований. Мне было ново, что в бараке меня кто-то ждёт, что кому-то небезразлично, сколько мы выработали хлеба, и т. д. В глубине души я даже чувствовала себя виноватой за малость обратной отдачи.

Однажды Евгения Карловна поведала о своей семейной драме. В дочери души не чаяла, любила мужа. «Раз сижу, жду мужа с работы, – рассказывала она, – ужин закутала, чтоб не остыл. Его всё нет и нет. Пришёл очень поздно, стал в дверях, зачем-то повернул ключ и сказал: „Сядь, Женя, я должен сообщить тебе: у меня сифилис“». Рассказывая, Евгения Карловна плакала, как плакала, видимо, и тогда… Я одеревенело слушала её историю, жалела эту женщину.

– Расскажите о себе, Тамарочка! – стала просить она. – А мама у вас есть? Сёстры, братья? Отец?

– Мама и сестра погибли от голода в блокаде Ленинграда. Одна сестра где-то в детдоме. Отец сидит в Магадане. Муж сидит недалеко от Фрунзе.

Евгения Карловна хваталась за голову: «Ах вы, бедная девочка! Представляю, что у вас на душе!»

В ноябре неожиданно собрали очередной этап. Зачитали и мою фамилию. Я растерялась, испугалась дорог, неизвестных мест, уголовников. Завернув в своё плюшевое, бесподкладочное пальто шерстяную кофточку и туфли, купленные Эриком перед арестом, приготовилась к этапу. Ко мне подошла нарядчица:

– Вас ждёт технорук, зайдите к нему в контору.

После летнего инцидента с жульническим обрызгиванием волокна я видела его только на разнарядках и ещё когда он предложил идти на работу в совхоз. Он со мной не заговаривал, я – тем более. Зачем он вдруг меня вызывает? Усталый и мрачный, Портнов предложил сесть и с места в карьер сказал:

– Это я настоял, чтобы вас включили в этап.

Я не нашлась что ответить. Он продолжал:

– Надо быть осмотрительней в выборе друзей. Понимаете, о чём я говорю?

Нет, я не понимала. Каких друзей? У меня их не было.

– Вами стал интересоваться оперуполномоченный. Ваша Евгения Карловна даёт ему полный отчёт о том, чем вы с ней делитесь, – продолжал технорук. – Поверьте, сейчас для вас самое лучшее – новое место. Я желаю вам только хорошего. И не повторяйте ошибок!

Боже мой! Опять я ничего не смыслю в механизме жизни! Было худо, неловко. За дверью конторы уже строили тех, кто уходил в этап. Я поднялась:

– Спасибо.

– Подождите, – остановил меня Портнов.

Он зашёл за перегородку, вынес оттуда пару шерстяных носков и протянул мне:

– Зима идёт. Не знаю, где вы окажетесь. Возьмите. Это у меня лишние. И да благословит вас Бог!

Он подошёл ко мне, вложил в руки носки и поцеловал в лоб:

– Как хочется, чтобы у вас всё хорошо сложилось, милая вы девочка!

Я горько и больно заплакала, прижав носки к груди. Среди провожавших стояла и Евгения Карловна. Я твердила про себя: «Дрянь! Дрянь! Зачем же вы такая дрянь?» Душевное буйство не унималось. Что она говорила оперуполномоченному? Что, что, что? Почему я так примитивна и всё время попадаю в руки стукачей? Почему никак не могу понять, что любая форма доверительности – криминал и глупость, что исповедальная «искренность» Евгении Карловны – наживка? И чего от меня хотят? Зачем гоняются за мной? Жизнь безнадёжно искорёжена. Предательство – её неотъемлемый атрибут.

За спиной мы оставили уже много вёрст. Возмущение сменилось кротостью. Я шла и думала о человеке, который уличил меня однажды в обмане, а теперь счёл нужным заслонить от лагерных вывертов; о подаренных им шерстяных носках; о донорском пайке Чингиза; о перемешанности и неравных пропорциях Добра и Зла; о необходимости принимать наконец всё это «в связке», таким как есть, и о своей неготовности к этому.

И – Эрик! О нём думать было особенно сложно. Почта долго ничего не приносила. Но вдруг от него стали приходить конверты-треугольнички: то они шли потоком, то с длительными перерывами. Он писал, что работает по специальности, врачом-хирургом. На жизнь не жалуется. Поначалу я думала, что он не хочет меня огорчать, но у него хватало сил на прежнюю горячность: «Люблю тебя… думаю… мечтаю. Не могу жить без тебя…» Треугольнички были единственной нитью, связывающей меня с миром. И я вчитывалась в них, перечитывала снова и снова. Увы! Это не было ни поиском, ни обращением души к душе. Более того, чтобы описывать, в каком лагере нахожусь я, нужны были вопросы и тревоги Эрика. Не замечая разницы в жизненном самочувствии, в последующих письмах он продолжал рассказывать, как удачно практикует, сколько и каких операций сделал не только заключённым, но и вольнонаёмным: «Оперуполномоченный не знает, как меня отблагодарить за удачный исход…», «Начальник колонны готов сделать для меня всё, что угодно, после того как я избавил его от аппендицита…». Наверное, от безысходности, от крайнего истощения являлась никудышная мысль: если все готовы сделать для него всё, почему он не пытается похлопотать о моём переводе к нему или в зону полегче? Я тут же укоряла и стыдила себя: «Ни от кого ничего не надо! Я – сама. Сама!»

* * *

Этап уходил в ночь. Как и по дороге сюда, по степи беспорядочно мотались мёртвые колёса перекати-поля. Конвой был спокойный. Лаяли сопровождавшие нас собаки. Потом и они замолчали. Утих ветер. Высыпали звёзды. Мигающий свод казался живым, холодно-отчуждённым. Вязаными верёвочными тапочками движущийся этап шуршал по песку.

В том ночном этапе из Джангиджира во мне выметнулась не то фантазия, не то грёза: когда-нибудь я обо всём расскажу, как сейчас ещё и самой себе не умею. Может, человеку, который захочет услышать это от меня. Может, ребёнку. А может, вообще ВСЕМ поведаю об увиденном и пережитом.

Какое множество людей, погружённых в схожие «колодцы», одолевало тогда дороги на фронты и в лагеря! Рушились прежние миры, рождались новые потребности и верования… И никогда при этом я не чувствовала так близко Бога, как тогда. В тапочки набивался песок, стирал ноги… Конец дороги был непредставим. Кроме изнеможения и боли, ничего не существовало вообще.

Из колонн, расположенных по пути следования, к нам дважды присоединяли группы заключённых. Только к вечеру следующего дня, уже солидным отрядом, мы дотащились до города Фрунзе. Даже когда мы подходили к нему вплотную, казалось: ещё куда-то свернём, обойдём, но в нём не окажемся. Тем не менее к тюрьме нас вели по одной из центральных улиц. Горожане жались к кромке дороги, уступая место этапу.

Находиться снова в городе, видеть ничем не нарушенное течение жизни, сознавать, что в нескольких кварталах отсюда, в доме, где жила Барбара Ионовна, сейчас неторопливо усаживаются ужинать или просто беседуют, было странно. Неожиданно я увидела идущую нам навстречу сокурсницу по институту. На её плечах было знакомое белое боа, в котором она появлялась на занятиях. Она шла под руку с молодым человеком. Бешено заколотилось сердце. Сейчас она узнает меня… попытается мне что-то крикнуть? Изумится, во всяком случае?

Мы поравнялись. Она кинула на меня беглый взгляд. Показалось, что мы встретились глазами, но… она не узнала меня. Ни сочувствия, ни элементарного любопытства к этапу эта пара не проявила. И я опомнилась… Господи, да разве мыслимо узнать меня? Я – часть драной подконвойной массы, которая свободным людям кажется одним лицом, чужим и неуместным.

Нас разместили в городской тюрьме. Вошедший в камеру на следующее утро надзиратель прокричал: «Пойдёте на склад картошку перебирать. Кто по бытовой – выходи!» Бытовичек вызвалось немного. Когда обратились к 58-й, я решила идти.

Вероятно, самое непредвиденное случается так запросто лишь на войне и в тюрьме. Заворачивая с одной улицы на другую, мы вышли именно на ту, где жила моя свекровь. Невдалеке уже просматривался её дом. Мы могли ещё свернуть, пойти к нижней или верхней части города – и всё-таки неуклонно двигались к дому, где жила Барбара Ионовна.

До этой минуты я не знала, какой окована болью. Меня било как в лихорадке. Сотрясали рыдания. Здесь я жила… с другой стороны дома был сад. Эрик звал туда посмотреть на яблони. Туда же я убегала при ссорах глушить свои вспышки… Теперь меня вели под конвоем мимо, без права остановиться и зайти в этот дом…

– Тише, тише! Молчите! – урезонивали женщины, стискивая мне локти.

У дома, сидя на корточках, совком рыла песок Таточка.

– Таточка, девочка, беги, скажи бабушке, что Тамару ведут! – скороговоркой на ходу наставляли женщины ребёнка.

Имена родных Эрика я едва могла выговорить. Трёхлетняя девочка поднялась, посмотрела на странных людей и серьёзно, доверительно ответила: «Нашей Тамары нету!» В то же мгновение я увидела в окне Лину, кормившую своего второго ребёнка. Женщины замахали руками, показывая на меня, но мы уже миновали дом.

Когда Таточка всё-таки передала дома: «Тёти сказали – Тамару ведут», Лина сообразила, в чём дело. Минут через тридцать над забором склада, куда нас привели перебирать картофель, появилась её голова. Она, как бы по своим делам, вошла в склад и передала мне кусок хлеба.

– Завтра принесём тебе передачу в тюрьму, – сказала она.

Я ждала какого-то душевного слова, порыва. Лина держалась сухо. И со всей отчётливостью я поняла, что напрочь изъята из жизни этой семьи. Этап на следующий день собирали с утра. Я ждала обещанную передачу. Тщетно.

Когда нас построили по восемь человек в ряд, я не увидела ни головы, ни хвоста колонны. Конвой был усиленный. Собаки беспокойно вертелись, рвались, лаяли. Таким большим этапом я шла впервые. Нам выдали всё те же верёвочные тапочки, а идти на этот раз надо было по булыжной мостовой. Внезапно я увидела, как с одной из нижних улиц города наперерез нам бежит Барбара Ионовна. Она сильно поседела. Волосы у неё были растрёпаны.

Видимо, она не предполагала, что зрелище множества заключённых людей, собак, конвоя может быть так реально связано со мной. Закинув голову, она закричала: «Та-ма-ра!! Та-ма-ра!!» И этот крик, в котором было столько доселе неизвестного, ворвавшись в душу, всё в ней перевернул. Восстановилась связь с жизнью, связь, столь необходимая каждому сердцу. Я так устала существовать без тепла, а она живым голосом кричала: «Та-ма-ра!» Хотелось упасть на землю, незаметно сползти в канаву, переждать, когда этап пройдёт, и сказать ей только одно слово: «Спа-си-бо!»

Вопреки здравому смыслу Барбара Ионовна хотела пробиться ко мне, но конвоир, взяв наперевес винтовку, резко оттолкнул её… Она пошатнулась и осталась стоять возле дороги, глядя нам вслед.

Никогда потом я не могла вспомнить, сколько мы прошли вёрст. Булыжник быстро стёр подошвы тапочек, превратив их в лохмотья. Многие уже шли босиком. На привале я вспомнила о подарке технорука, но поздно: носки уже не могли спасти. Боль была нестерпимой. На наши стоны никто не обращал внимания. Боялись побегов. Гнали, не давая отставать. Этап спешили доставить на место до наступления темноты.

Не доходя метров ста до вахты Новотроицкой колонны, я потеряла сознание. Кто и как занёс меня в барак, не знаю. Ноги разрывало от боли.

Барак был огромный. Сплошные двойные нары опоясывали стены. Той частью сознания, что вечно была начеку, я отметила, что барак без разбора заполняли мужчинами и женщинами; что внесли парашу, одну на всех, поставили её у дверей и заперли дверь барака с внешней стороны. На нарах, рядом со мной, сидела и плакала молодая женщина, у которой ноги тоже были содраны в кровь.

– Вы по пятьдесят восьмой? – спросила она.

– Да. Как вас звать?

– Соня Бляхер. У меня тоже пятьдесят восьмая.

Мы обе сидели в пальто, дрожа от холода и боли. В бараке стоял шум, гам, мат. Устали не все. Не все обессилели. Распоясавшиеся мужчины-уголовники незамедлительно оценили обстановку. Выкрикнули:

– Приготовьтесь, сейчас будем курочить берданы! – (то есть отбирать передачи).

В этапе было много киргизок. Местные родственники носили им продукты едва ли не мешками. Уже через несколько минут человек восемь, явно уголовного вида, принялись отбирать у женщин вещи, еду. Женщины кричали, кусались, рвали мешки обратно… И тогда, по-настоящему озлясь, «рыцари» начали стаскивать заартачившихся с нар, вместе с добычей, на середину барака.

Сдёрнув сопротивлявшихся киргизок – одну, другую… пятую, отпихнув ногами мешки, озверевшие, вошедшие в раж уголовники начали их раздевать, бросать на пол и насиловать. Образовалась свалка. К ней присоединялись… Выхлынуло и начало распространяться что-то животное и беспощадное. Женские крики глушило ржание, нечеловеческое сопение…

В чреве запертого грязного барака по соседству с животным насилием с Соней началась странная беззвучная истерика, она впилась в меня ногтями. Мы заползли с ней в самый тёмный угол нар, желая превратиться в ничто, в пыль, в дым, чтобы нас никто не видел, чтобы мы сами ничего не видели, не слышали. Но я увидела… Увидела, как с другой стороны барака к нам направлялись человек пять мужчин. Что делать? Умолять? Кричать? Стучаться им в душу? Нет! Убить! Убить надо их и себя! Всё равно кого! Дверь оставалась наглухо закрытой, хотя находившиеся ближе колотили в неё, звали на помощь охрану…

…А пятеро приближались. Управлять собой, что-то решать было уже невозможно. Страшное, будь то убийство или насилие, могло беспрепятственно творить само себя. Пятеро мужчин подошли совсем близко и… уселись рядком на край нар. Мгновенно пришло понимание, что они – защита, что мы теперь вне опасности!

– По какой? – спросил один, повернувшись к нам.

– Пятьдесят восьмая, – выдавила я из себя.

– Откуда?

– Соня с Молдаванки. Я из Джангиджира. А вы?

– Мы из Токмака.

Сердце заныло.

– Значит, вы должны знать моего мужа?!

– Кого именно?

– Эрика Анатольевича.

– Так это наш доктор. Вы его жена? А ведь он тоже был назначен в этот этап. Его отстояла… ну, отстояли его. Могли бы здесь встретиться…

В чаду исступлённого возбуждения на сегодня мы были заслонены Провидением от того, что жутче смерти. И про себя я обожествила этих пятерых.

* * *

Двери открыли только утром. Тут же начали выкликать фамилии. Барак опустел. Увели и «ночных хозяев». Осталось человек тридцать. Соню и меня в этап не вызвали. Идти мы бы всё равно не могли. В бараке воцарилась тишина. И мы с Соней уснули. От сна, возврата памяти к минувшей ночи я отходила медленно, и отошла бы ещё не скоро, если б не разговор на верхних нарах. Вполголоса беседовали двое мужчин. Я прислушалась.

– Ты с какого в партии?

– С восемнадцатого.

– Как же в тридцать седьмом уцелел?

– Сам не знаю. А ты?

– Я с двадцатого.

– Скажи, ты что-нибудь понимаешь?

– Чего тут понимать? У них разнарядка на НКВД. Дают им: в Коми, на Востоке построить столько-то железных дорог, столько добыть свинца. Вот и выискивают себе бесплатную рабочую силу. Нас с тобой, прочих…

– Брось чепуху городить. Тут в чём-то другом дело.

– То не чепуха, браток. Факт!

– А сам знает?

– Как не знать? Знает! Ну а ты что думаешь?

– Можно с ума сдвинуться.

– А то!

Я видела их потом. Шла с ними дальше в этап. Обоим лет по шестьдесят. Лица изборождены морщинами. Коммунисты с восемнадцатого и двадцатого! У одного под курткой виднелась тельняшка. И они прожили ночь массового насилия, общую парашу для мужчин и женщин, крики ненависти, издевательский хохот. К каким своим историческим воспоминаниям они присовокупили эти? Во всяком случае, они ни за кого не вступились, никого не бросились оборонять.

А разговор этот я не забыла. Ничто не могло стереть его из памяти. В простом, спокойном обмене мнениями было нечто чудовищное. О Сталине говорилось как о главаре бандитской шайки. Осатанелость грандиозных размахов пятилеток связывалась с тем, что служащие НКВД хватали кого попало, давали по десять лет, превращая тех, кто им неугоден, в рабочий скот. Я отталкивала от себя леденящую мозг, неправдоподобную догадку. Неужели плановое, сознательное превращение огромнейшей части людей в бессловесное поголовье для блага других – это и есть правда нового общества? Того общества, за которое бились мой отец и мама?

* * *

За полтора последующих месяца я попадала в пять этапов – по совхозам Киргизии. Поля были под снегом. Мы тяпками срубали замёрзшую капусту, дергали мёрзлый турнепс, грузили на платформы твёрдую, как камень, сахарную свёклу; «подножный корм» поддерживал нас.

На одной из колонн я встретила санврача Полину, с которой сидела в камере внутренней тюрьмы НКВД. Она была такая же неунывающая и смешливая. Поужасалась тому, что стало со мной, и пообещала познакомить со своим «героем», с которым переживала «небывалый роман». Вечером действительно познакомила. И с кем! С одним из тех пятерых, которые спасли нас с Соней от новотроицкой жути. Теперь, при более нормальных обстоятельствах, я увидела хорошего, негромкого человека. Привкус, неудобство от ситуации, в которой нам пришлось увидеть друг друга впервые, стесняли. Я потом долго мучилась из-за того, что не нашла нужных слов для выражения чувств больших, чем благодарность. Было очевидно, что инициатива защитить нас принадлежала ему.

К тому моменту жизни уже выстроилась небольшая шеренга людей, подаривших мне право считать этот мир возможным для существования. С Чингиза, технорука Портнова и этих пятерых мужчин я заново начала чтить Человека.

* * *

Беловодский лагерь, куда нас привели последним этапом и где я надолго задержалась, располагался у подножья Тянь-Шаня. Был ли Беловодск посёлком или небольшим городком, я так и не узнала. Подразделение составляли две зоны: мужская и женская. Все служебные помещения – кухня, баня, медпункт, контора и пять бараков – располагались в мужской зоне. В женской находился один длиннющий, с маленькими слюдяными оконцами барак. Нас привели в холодный, свирепо-дождливый день. Поскольку барак был врыт в землю, вода и грязь беспрепятственно стекали в него. Слезая с нар, люди оказывались по щиколотку в грязи.

Сгрудившиеся на верхних нарах любопытствующие аборигены, свесив в проход головы, аттестовали каждого из спускавшихся в барак по скользким ступенькам новичков.

– Красючка пришла! Смотрите, – указали они на меня.

Я чётко различила недружелюбие и прозвища, и встречи. В Джангиджирском лагере были одни политические. Здесь верховодили уголовники. Слышался отборный мат. Место для нас нашлось только на голых верхних нарах. Ни подушек, ни матрацев не было. Под голову я подложила узелок с сохранившимися туфлями и шерстяной кофточкой. Каждый раз, когда я пыталась выменять эту кофточку в Джангиджире на хлеб, женщины меня отговаривали, пугая зимними холодами.

Ещё до подъёма кто-то растолкал меня. На нижних нарах скопом, целой колонией, как то было предписано ранжиром, располагались мелкие воровки. Похожие на кикимор, с ужимками и гримасами, выплясывая на подложенной под ноги доске, «шалашовки» демонстрировали украденные у «новеньких» вещи. На одной были мои туфли, на другой – шерстяная кофта.

– Ну как? Не худо-ть?

Обобранные до нитки во время мертвецкого сна, мы должны были подтвердить их «не худо-ть»! Как надо было вести себя с этими вымороченными существами, я решительно не представляла. Но так ознаменовалось начало дикой беловодской жизни.

Утром я увидела: в конце барака нары были разобраны и там стояли шесть или восемь кроватей с перинами и двумя-тремя пышно взбитыми подушками на каждой. Возле кроватей топилась чугунка и пол был сухой. Здесь проживала привилегированная часть женского барака – «бандерши». Любое приказание вельможных уголовниц прислуживавшие им «шестёрки» тут же кидались выполнять.

Ко мне подошла женщина с широким испитым лицом, простуженным голосом, назвалась бригадиром и сказала, что я зачислена в её – Ани Фёдоровой – бригаду. Бригада эта рыла котлован для фундамента эвакуированного сюда Харьковского сахарного завода. Уже была вскопана довольно обширная площадь, метров триста или около того.

Бригады работали непосредственно в яме. По дну ярусов были проложены стальные трапы, по которым земля вывозилась наверх. Глинистая почва облепляла колёса тачек и плохо обутые ноги. Чтобы сдвинуть с места тачку с землёй, требовалась немалая физическая сила. Нормы были высокие. Во имя шестисот-семисот граммов хлеба лезли вон из кожи.

А метрах в ста от нас, среди копошащейся рабочей массы, кружком сидели и преспокойно играли в карты уголовники. Играли они не только на деньги. Ставили и на человека. Проигравший должен был к концу рабочего дня прирезать того, кого проиграл. В жертву втихаря всаживали нож и тут же закидывали труп землёй. Полагаться на заступничество охраны не приходилось. Конвой и уголовники были крепко связаны между собой. Рассказывали: чтобы отчитаться за количество людей, конвоир откапывал зарезанного, стрелял в него и сдавал как убитого «при попытке к бегству».

Каждый, кто рыл здесь землю, понимал: в любую из секунд жуткой лотереей он может быть превращён в смертника. Стиснутому страхом сознанию ничего не оставалось делать, как обходиться ухарством: а-а, жизнь так жизнь, смерть так смерть.

Примерно недели через две Аня Фёдорова, раздавая большие пайки хлеба, глядя мне прямо в глаза, протянула оставшуюся четырёхсотграммовую взамен заработанных семисот граммов. Доли секунды мне были предоставлены на то, чтобы возмутиться и веско заявить: «Отдай мне заработанное!» Чего бы это ни стоило, однажды я должна была обозначить себя неуступчивой. Заторможенная неуверенностью в себе, которая поминутно меня подводила, я упустила эти мгновения – и проиграла куда больше, чем могла предположить.

Я понимала, что отобранный хлеб Аня в оплату за свою безопасность отдавала «бандершам», фактическим хозяйкам смрадного общежития. Вокруг воровали, меняли, дрались и мирились, судили, рядили. Я слышала, но не воспринимала похабную, грязную ругань, видела, как люди приспосабливались к жизни барака, друг к другу. Многие женщины, никогда раньше не сквернословившие, быстро осваивали мат и уже этим подстраивались под уголовный дух лагеря. Инстинктивно отстраняясь, избегая соприкосновения с кипучим окружением, я вызывала откровенно враждебное к себе отношение, что и не замедлило проявиться.

Поначалу я обрадовалась, когда меня перевели из Аниной бригады в другую. Бригада была подряжена очищать от камней участок земли, по которой собирались тянуть железнодорожную узкоколейку к будущему заводу. Камни весом в шестнадцать-двадцать килограммов и больше надо было вкатить, взвалить на платформу и отогнать эту платформу к месту сброса. Изо всех сил я старалась не отставать от сильных и здоровых уголовниц, из которых состояла бригада. Сердце упало от предчувствия чего-то страшного, когда одна из них «завелась»:

– А что? Красючка наша – молодец! Смотрите, какая прилежная. Ей и одной ничего не стоит сгонять платформу…

Будь я сама собой, может, и сумела бы ответить спасительно остроумно. Не смогла. Снова упустила время. Продолжала толкать платформу, на которой стоял конвоир и лежали валуны. Конвоир глядел поверх меня, словно ничего не происходило, а распоясавшиеся «блатнячки» уже орали сдобренное ругательством:

– А ну гони, с…, гони, а ну давай…

Злобная забава горячила их и, изощряясь в мате, они хлестали:

– Дай ей под зад, чтоб быстрее гнала!

Гнусность налетела со скоростью смерча. Оставалось одно: глубоко вбить в себя страх, обморочность, молчать, чтобы хотя бы этим «не уступить» себя. Больше не держась за платформу, «блатнячки» гуляючи шествовали за мной. Кое-как одолев последние несколько метров, я опустилась на землю. Бригада устроила себе перекур. Временно удовлетворённые, обо мне как будто забыли. Но точка не была поставлена. Это я уже хорошо понимала.

По вышедшему во время войны указу за самовольный уход с работы, как и за опоздание, судили. У станков работало много молодёжи пятнадцати-шестнадцати лет, преимущественно девочки. Многие не выдерживали, сбегали с заводов. Им давали по пять лет и отправляли в лагеря. Называли их «указницами». К ним часто приезжали родители и привозили продукты. «Блатнячки» эти передачи отбирали, девочки плакали, просили вернуть. Над ними смеялись.

Я лежала на нарах, впав в обычное полуголодное забытьё, когда в бараке начался очередной скандал. Плакала одна из «указниц»: украли передачу. Не ново. Но девочка оказалась боевитая, сообразительная, верно сориентировалась: «Надо держаться сильных» – и бесстрашно пошла в конец барака жаловаться управительницам. Те жалобу приняли, и… началось представление. Полуголые, воинственные, вооружённые досками, выломанными из нар, они отправились искать виновного, собираясь «восстановить справедливость» на виду у всего барака. Ребром доски человека обычно били до хруста в костях. После расправы уносили «мешок с переломами».

– Щас найдём твою передачу! – пообещали они обиженной девочке. – Эта? – спрашивали у привлечённой для «операции» свиты «шестёрок». – Эта? – оглядывали тех, кому было предписано существовать на верхних нарах.

– Вот эта, эта! – прокричала одна из мелких блатных, указывая на меня. – Она украла!

…И они двинулись ко мне. Полуголые бабы столпились вокруг, собираясь при всех бить воровку.

Смертельный холод пробежал от сердца к низу живота и парализовал меня. Я не могла двинуть ни рукой, ни ногой. Вот и всё! Вот такой конец!

– Да вон она, передача! – крикнул кто-то снизу.

«Судьи» неохотно обернулись на вытащенный из-под нижних нар мешок, схватили его и направились на «хутор» уничтожать содержимое. «Указница» пошла пировать вместе со спасительницами.

Я всё ещё лежала, время от времени теряя сознание, но стараясь при этом удержать ощущение, которое раза два уже посещало меня при чрезвычайных обстоятельствах: отворялись какие-то створки внутри, добавлялось чуть-чуть пространства. И приходила мысль: может, я кем-то хранима?..

* * *

Как навсегда мы принимаем в душу постороннего человека, чья рука выводит нас из предсмертья к жизни! При этом вздрагивает время собственной судьбы, и мы запоминаем это «вдруг».

Каждое утро, когда нас выводили на работу и повторяли, что будут при попытке к бегству стрелять, нашу колонну своей особой летучей походкой обегал прораб Беловодского лагеря. На нём был брезентовый плащ с капюшоном, в руках – блокнот. Яркими чёрными глазами он оглядывал каждого, оценивая его рабочие возможности, давал задания бригадирам. Это был болгарин Христофор Родионович Ергиев. Неожиданно он вызвал меня из строя:

– Пойдёте в бригаду Батурина.

И тут же крикнул:

– Батурин, возьмёшь эту девочку к себе в бригаду!

– У меня работать надо! – возразил тот.

– Она и будет работать. Всё!

– У меня надо кирпичи таскать! – сказал теперь уже мне Батурин.

– Я буду таскать кирпичи, – пообещала я.

Гриша Батурин был бригадир обстоятельный, «с принципами», как он говорил о себе. Хитроватый такой мужичок, с тонким бабьим голосом, быстрый и добрый. У него никто не скандалил. Хлеб выдавали без надувательства. Бригада его работала непосредственно на территории строительства завода, в так называемой зоне оцепления, поскольку конвой здесь не стоял над душой, а действительно оцеплял огромную площадь, на которой одновременно трудилось множество бригад. В бригаде работали мужчины и несколько женщин. Неожиданно я очутилась среди пусть усечённых, но всё-таки человеческих норм.

Значит, и вправду изменить «программу судьбы» возможно, только до конца испив ту пресловутую «чашу». И ни каплей меньше.

То, что мне необходим какой-то род внутренней «перемонтировки» по отношению к окружающему, я понимала отлично. Но с момента следствия я чувствовала себя чем-то затвердевшим, что не росло, не зрело и не развивалось. Для возрождения нужен был другой воздух, чуть солнца, «живая вода». Движение могло родиться лишь в результате каких-то «тайных свершений» – или не возникнуть вообще.

Заветный «пятачок» в Беловодске, как и в Джангиджире, тоже был. Возвращаясь с работы, все выглядывали, не стоит ли кто из родственников и близких с буханкой хлеба. Надежды многих оправдывались. С исступлённой настойчивостью я еженощно видела во сне Барбару Ионовну с желанным хлебом. После того как я услышала во Фрунзе крик: «Та-ма-ра!» – ожидание её приезда стало idee fixe, сущим идиотизмом. Позже она дважды прислала мне перевод на десять рублей; на том дело и кончилось.

Хотя Беловодский лагерь, не в пример Джангиджирскому, располагался близко от железной дороги, хлеб сюда доставляли тоже с перебоями. Настали дни, когда его перестали подвозить. Здешний начальник не кричал по селектору, что выпустит из зоны голодных людей. И на работу нас гоняли, как прежде. После трёхдневного голодания утром, задолго до подъёма, в бараке поднялся непривычный шум: шёпот, беготня. Друг другу все передавали:

– Хлеб не дают, на работу не выйдем! Никто сегодня на работу не пойдёт!

Несколько смельчаков стали заколачивать изнутри двери барака. Откуда взялись гвозди и молоток при ежедневных обысках, понять было невозможно. Дверь заколачивали наглухо, со знанием дела.

– Все теперь заодно! Понятно? Ясно? – спрашивали организаторы.

Я впервые почувствовала, как и во мне заговорили какие-то силы, хоть и еле живые. Значит, в бараке есть люди, которых я не угадала раньше? Даже если это блатные – пусть! Они сумели возмутиться, пробуют противостоять! Фактически это была забастовка. Казалось, все задышали в едином ритме. Притих даже блатной закуток на перинах. Лежавшие под слюдяным окошечком докладывали:

– Мужчины вышли… построились… глядят в сторону нашего барака… ждут нашего выхода… переглядываются… что-то поняли…

Напряжение стало душить, когда зашептали:

– Ну, всё! Идут нарядчик и надзиратель!

В дверь начали стучать. Она не поддавалась. С той стороны догадались, что она заколочена.

– Открывайте! Худо будет! Кому сказано? Открывайте сейчас же! – приказывали оттуда.

– Пока не дадите хлеба, не откроем! – выкрикнули из барака. – Без хлеба на работу не пойдём!

С наблюдательного пункта сообщали:

– Ушли обратно, в мужскую зону… А мужчин уже повели на работу…

И затем:

– Опять идут к нам… у них лом, топоры…

Дверь начали ломать. Она затрещала… и разлетелась под топорами в щепки. В барак вошло начальство в полном составе, испытывая каждого не терпящим неповиновения взглядом.

– Кто зачинщик? Выходи!

Нетрудно представить, что последовало затем.

Во всех случаях дороги вели в третий отдел к оперуполномоченному. Сначала нарядчик вызвал одну партию людей, человек шесть, затем – другую. После двух вызовов в барак пришли надзиратели и забрали в изолятор тех, кто непосредственно заколачивал дверь.

– У-у, продажные шкуры, дешёвки, – бросали предавшим те, кого уводили.

Забастовочный дух, посетивший тогда барак, преобразил многое, мобилизовал и сильных, и слабых, дал иллюзию готовности к отпору. Но то, что пару часов назад создавало единство, было размозжено кнутом и страхом. Когда пристыженные, злые и голодные мужчины вернулись с работы, в мужской зоне начали шуметь, раздались крики, а вскоре последовали предупредительные выстрелы с вышек. Только к ночи всё успокоилось.

Хлеб на следующий день привезли, но я уже не могла стоять на ногах.

* * *

Лазарет, в который меня поместили, был набит до отказа. На плотно придвинутых друг к другу топчанах лежали отощавшие люди с бело-жёлто-зелёными лицами. Мужчины и женщины вместе. Лазаретный барак был тоже врыт в землю. Полагаться стоило только на сон и отдых от работы. Больничный паёк и отсутствие лекарств поправке не способствовали. Было холодно. Тонкое серое одеяло, которое я натянула до подбородка, тепла не давало.

Против меня лежала худенькая «шалашовочка», вначале укравшая у меня кофту, а потом спасшая от избиения. Это она крикнула тогда: «Да вон она, передача!» Всё хотелось спросить её: «Почему ты так сделала?» Но знала: она огрызнётся. Пожалеть для неё было проще, чем объяснить почему.

Шёл март. И именно в этот весенний месяц вдруг ударили злые морозы. На четвёртый день моего пребывания в лазарете, уже поздней ночью, в Беловодск привели этап. Для столь свирепых холодов экипировка заключённых оказалась чистейшей фикцией. Одного за другим в лазаретное подземелье вносили людей с обмороженными руками, ногами и лицами. Многие были без сознания. Лицо одного из ожидавших помощи показалось мне знакомым, но я не сразу поняла, что это джангиджирский технорук Портнов. Он был так слаб, что не открывал глаз. Что за эти три месяца могло с ним произойти? Почему он попал в этап?

В тот момент я хотела одного-единственного: иметь кусок хлеба и кружку сладкого чая, чтобы помочь ему. Бессилие нищего – отвратительно! Старый узбек, которого положили возле меня, без конца просил: «Пить! Пить!» Сосед слева – тоже. Раз-другой я, пересилив себя, поднималась, вливала в рот стонущим по глотку воды. Но просили отовсюду. Проснулась я неожиданно, вдруг. По одну и другую сторону от меня лежали уже мертвецы. За ними пришли с носилками не сразу. Уносили и возвращались опять: шесть… семь… девять… В тяжёлом сне метался Портнов.

Впечатления ночи потрясли. Я сидела на краю топчана, мучительно силясь принять какое-то решение. Оставаться в этом погребе было невмоготу; от мысли, что придётся выходить на работу в такую стужу, внутри всё сводило. Помощи ждать было неоткуда. Значит, вопреки всему, собрав остатки сил, надо было превзойти себя – попытаться выйти на рекордный паёк. Тогда, получив восемьсот граммов хлеба, я пятьсот граммов возьму себе, а триста принесу Портнову. Нет, шестьсот – себе, а двести пятьдесят – Портнову… То ли это был бред, то ли призрак «воли к жизни», но он обрёл очертания решения. Прийти к нему помог джангиджирский технорук. Сейчас ему было худо. Я хотела, я очень хотела что-то для него сделать. И всё-таки сумела пару раз передать ему по куску хлеба.

* * *

По моей просьбе я была выписана из лазарета.

Чтобы выработать рекордный паёк, надо было от склада к стройплощадке нести едва ли не пятнадцать кирпичей зараз. Я просила накладывать мне по семь. Рассчитала шаги «от» и «до». Ни одного лишнего движения. Только эти кирпичи, эти шаги. Я должна была, делая вместо одной проходки две, справиться. «Трудно только первый день. Потом наемся хлеба, и будет легче», – уговаривала я себя.

На пути была узкоколейка. Переходить через неё с кирпичами – самое непростое. Об неё я и споткнулась, не дотянув до обеденного перерыва каких-нибудь пару часов. Упала вместе с кладью. С полнейшим безразличием ко всему, даже не пытаясь подняться, я лежала на земле и глядела в голубое небо. Больше ко мне ничто из окружающей жизни не имело отношения…

…Возле меня кто-то остановился. Сначала я увидела сапоги, полу брезентового плаща. Незнакомый человек присел возле меня на корточки.

– Сколько вам лет? – спросил он.

– Двадцать три.

– А срок?

– Семь лет, – машинально отвечала я, лёжа на земле поперёк рельсов.

– Какая статья?

– Пятьдесят восьмая.

– Понятно. Пойдёте работать на завод нормировщицей? Давайте помогу встать. Пошли к бригадиру. Где он?

Вольнонаёмный харьковчанин, главный инженер строительства завода, Василий Иванович Лукаш помог мне подняться. Я не верила ни одному его слову, хотя такие случаи бывали. Слышала. Заводское начальство обращалось к лагерному с просьбой отрядить для работы нужных им специалистов. В этом случае завод выплачивал лагерю за квалифицированного работника 15 рублей 50 копеек в день. Такие сделки заключались к обоюдной выгоде, тем более что это не требовало режимных уступок. Вольные и заключённые и так сталкивались в зоне оцепления. Но при чём тут я, никакой не специалист?

После разговора с главным инженером бригадир Батурин сходил к начальнику, передал предложение, и лагерь «уступил» меня заводу. Василий Иванович препоручил меня старшему нормировщику. Меня водили в слесарные мастерские, в механический цех, показывали детали, знакомили с разного рода операциями, выдали справочник по нормированию, дали на пробу заполнить наряды и заключили: «Толк будет!»

Бывают мужчины, в которых определённо проглядывает некое материнское начало. Лукаш был из таких. Жизнь моя изменилась самым радикальным образом. Приходя вместе со всеми из зоны, я шла в контору. Дождь, снег, ветер были теперь за окном. Я училась какой-никакой, но специальности. В конторе был репродуктор. Здесь ждали и слушали сводки Информбюро. Читали письма родных с фронта, рассказывали о «похоронках». И война заняла в сознании то место, какое она занимала в жизни всех людей страны.

В 1944 году в армию стали брать и тех, на кого была «бронь». Мобилизовали и моего спасителя Лукаша, которого я про себя называла мужчина-мать. Я стеснялась напоминать ему о себе. А тут, увидев меня возле мастерских, он сам подошёл:

– Ухожу на фронт. Заместителя просил, чтобы вас держали на заводе. Так что не беспокойтесь. Всё будет хорошо.

Будучи замороженной, я не выговорила того, что чувствовала, не сказала ему: «Вернитесь невредимым, хороший человек». Не сумев выразить свою благодарность, всегда казнила себя потом за это. Позже пришла повестка и его заместителю. Сдавая дела следующему, этот незнакомый человек не забыл ему передать просьбу Лукаша. Меня и в этом случае оставили на заводе.

* * *

В Беловодске нам выдали кое-какую одежду. Помимо телогрейки, я получила хлопчатобумажные брюки и гимнастёрку с настроченными на них пятью или шестью вопиюще разноцветными заплатами. На ноги выписали резиновые бутсы. Баня на колонне означала выдачу двухлитрового ковша воды, которым надо было обойтись. Чёрные струи грязи стекали с каждого, кто пытался мыться. Как и большинство, я предпочитала малой порцией воды помыть только голову. Горячая, вынутая из дезкамеры одежда имитировала ощущение смены белья.

Трудно сказать, какое впечатление произвело появление в заводской конторе такого несуразного «субъекта», как я. Там сидели две вольнонаёмные учётчицы, паспортистка и работавшая на заводе семья эвакуированных ленинградцев: мать и две дочери. Старшая, Нирса, моя ровесница, до войны училась в Консерватории, была хороша собой и очень мне нравилась. Насторожённость, даже известная ощетиненность вольнонаёмных сотрудников постепенно отступили, сменились расположением. С Нирсой мы подружились. Однажды она принесла на завод живую розу:

– Это – тебе!

Подарок не только растрогал – потряс. Мучительное ощущение собственного несоответствия почитаемым нормам мешало общению, перекрывало пути к другим. Преподнесённая роза была равнозначна снятию «карантина». Помог выйти из самозаточения и ссыльный Альфред Ричардович П. Величественный старик с белой ухоженной бородой часто заходил в контору. Мало с кем разговаривая, он усаживался на табуретку и подолгу молча смотрел на меня. Одно и то же происходило ежедневно.

– Тебе не страшно, что он… так? – шёпотом спросила как-то Нирса.

– Ничуть.

Мне было хорошо. На меня нисходило целительное успокоение, когда этот старый человек что-то вычитывал во мне. Возможно, я кого-то напоминала ему. Иногда казалось, что, несмотря на разницу в возрасте (лет в пятьдесят), мы одинаково тоскуем о чём-то безвозвратно ушедшем. Однажды Альфред Ричардович, приурочив свой приход к обеденному перерыву, принёс пол-литровую бутылку патоки и сушёный урюк.

– Эту роскошь прислали мои дети. Вы не откажетесь разделить это со мной? – спросил он церемонно, едва ли не робко.

Обходя мастерские, зону оцепления, я видела людей голодных и сытых, в лохмотьях и неплохо сшитых бушлатах, русских и киргизов. Люди дробили камень, клали кирпичи, замешивали цемент, тесали брёвна. Были заняты подневольным трудом. Ритмом, ладом строительства каким-то чудом помогали себе. И я пропитывалась каждой подробностью: словом и поступком встреченного человека, патокой, розой. Ими мостилась своя тропа.

Между тем моя работа «под крышей» в качестве нормировщицы закончилась так же внезапно, как и началась. И не по вине завода. Мы стояли в строю после рабочего дня. Нас должны были вести в зону. Заключённый инженер Шавлов взял мою руку и высокопарно произнёс:

– Гляжу на свои и на ваши руки, и передо мной встаёт вся трагедия нашей жизни! Если бы вы знали, как мне вас жаль!

– Почему жаль?

– Как, вы не слышали? Есть приказ: всех заключённых с завода отозвать. Очередная кампания по усилению режима.

– Давай опять ко мне в бригаду, – ободряюще предложил Гриша Батурин.

Бригада Батурина работала теперь в карьере. Надо было кайлить гравий, грузить в вагонетки и доставлять на завод. Я согласилась.

* * *

В вечерние послерабочие часы звякнут пустые баки, которые дежурные уносят из зоны после ужина, смолкнет перекличка охраны на вышках и как будто выдаётся часок для себя. Работяги выползают из барака, усаживаются вдоль стен, впадают в забытьё, «отходят». Прислонившись к стене барака, вытягивала ноги и я. Нагретая за день земля отдавала натруженному телу тепло, утишала ноющую боль. Небо понемногу темнело. Над степью – океан воздуха. Он активно, даже как-то осмысленно вибрировал, перемешивая разной степени нагретости слои. Можно было неотрывно глядеть на его неугомонную работу. От земли поднимался пар. Пахло дальними степными пожарами.

Отвлёк крик: «Этап идёт!» У зоны начала собираться толпа. Всегда много таких, кто чего-то ждёт. Здесь и вправду случались самые неожиданные встречи. Прокурор или следователь не раз оказывался за проволокой вместе с тем, кого недавно засадил сюда. Лагерники мгновенно узнавали об этом. Пристально следили за тем, как будут развиваться их отношения. Подсознание нацеленно ожидало драматического исхода. Но время корректировало эти «поединки». Став заключённым, следователь тщился оправдаться перед бывшим подследственным. В критических же ситуациях вмешивалось начальство, отправляя одного из двоих в другой лагерь.

В тот весенний вечер подходивший к зоне этап бурно приветствовали находившиеся в Беловодском лагере поляки. Они узнавали соотечественников и знакомых. Срывая с головы кепи, подбрасывали их вверх, что-то выкрикивали. Одного из прибывших прямо от вахты повели в изолятор.

Поляков в Беловодске было много. Им предлагали принять советское подданство; они отказывались, их свозили в лагеря. Встреча с ними во многом изменила моё миропонимание.

Они лагерь всерьёз не принимали. В арестах видели намерение попугать. Безоговорочно веровали, что польское правительство их в обиду не даст и вот-вот вызволит отсюда. «К Рождеству будем дома!» – уверяли они. И когда Рождество проходило, улыбались: «Ну, значит, к Пасхе!» Они держались друг друга. Не теряли чувства юмора. Я, кажется, впервые улыбнулась, когда смешливый, знавший русский язык поляк на вопрос одного из членов приехавшей в зону комиссии: «Кем работаете?» – ответил: «Паровозом».

– Не понимаю, – уязвлённо ответил энкавэдэшник, – поясните.

Поляк, ничуть не смутившись, иронически дообъяснил:

– Пру вагонетку с камнем. Вместо паровоза. Та-ак!

Поляк Генрих, тоже неплохо говоривший по-русски, ведал на родине лесничеством, что вполне вязалось с его обликом: добродушный увалень, похожий на медведя.

– В чём надо помочь? – спрашивал он во время работы.

– Вы тоже верите в скорое освобождение? – поинтересовалась я.

– Иначе никак не можно! – расплылся он в улыбке.

Понять природу их уверенности и оптимизма мне было не под силу. Мы покорно ели то, что нам давали. Они возмущались:

– Или добавляйте, или не будем работать.

Им разрешили прикупать кукурузную кашу в заводской столовой. Нам – нет. Заслышав, как они смеются, острят, я думала про себя: «Кроме страха, безнадёжности, страдания, есть разве что-то ещё? Почему мне это недоступно?» Впрочем, я тогда считала: без прикрас, такими, как есть, лагерь и жизнь понимаю я! Они – легкомысленны. Никуда-то их не отпустят! Им здесь сидеть и сидеть!

Нет, они всё понимали как надо. За их спиной был опыт естественной жизни.

* * *

Утром следующего дня, когда мы пришли на работу, Генрих шепнул:

– Вчера, пани Тамара, этапом привели Генюша. Это плохо.

– А кто он такой?

– О-о! Генюш – государственного ума человек и… немножко мой друг.

Судя по вниманию к нему, Генюш был для поляков арбитром – и не только в политических спорах. Я увидела его на территории завода дня через три. Во время обеденного перерыва они с Генрихом подошли ко мне. В таком же военном френче и кепи, как и большинство поляков, худощавый, подтянутый человек лет сорока сказал по-русски: «Я уже очень знаком с вами через Генриха, пани Тамара. Так?» И представился сам: «Юзеф». Как и все поляки, на лагерь он смотрел как на временные неприятности. Истинный характер этого человека был хорошо скрыт за насмешливостью. По отношению ко мне определился тон лёгкого поддразнивания и любопытства.

– Как же вы будете в Варшаве обходиться без польского языка? – смеялся он. – Начнём учить его? А как пани попала сюда? Не пошла на демонстрацию Первого мая? Или она – диверсант?

– А у пани Тамары были красивые платья? – поинтересовались однажды оба друга, увидев уродливые заплаты на моей лагерной робе.

– Были.

– На них вместо цветов был комбайн или трактор?

Я охотно поддерживала иронический тон, тем более что в самом деле носила когда-то платье с модным в те годы «промышленным» рисунком из тракторов. Мне отдали дань, когда разговор зашёл о литературе.

– У нас мало женщин, которые бы столько читали, – сказал Генюш.

Это помогало. Это было важно.

Генюш отчитывал меня за «непротивление»:

– Так себя вести не можно. Смирение не есть лучший способ жить.

Оба друга работали в зоне оцепления. Я же попадала на завод, когда бригада Гриши Батурина из карьера пригоняла вагонетки с гравием. Когда могли, они старались мне помочь.

Несколько дождливых дней превратили глинистую почву в месиво. Как я ни силилась удержать на ногах свои трухлявые бутсы, одну из них глина «отчавкала». Наезжающие сзади вагонетки не позволяли остановиться. Путь пришлось продолжать одной ногой в обувке, другой – без неё. При мысли, что мои «опекуны» могут стать свидетелями такой неловкости, я сильно нервничала. Они как раз и подошли. Генюш налетел на конвоира и, понятно, ничего не добился. Но башмак к следующему рейсу поляки где-то раздобыли.

– А знаете ли вы вообще, что такое жизнь? – интересовались два друга.

Я приняла вопрос серьёзно:

– Знаю.

И тогда они наперебой стали меня «просвещать»: рассказывали про охоту, приёмы, рождественские праздники, концертные залы, верховую езду, схватки, споры до утра, про то, как приятно покупать для любимой женщины конверт с кружевным бельём… От их воспоминаний оставалось чувство сверкающих, стремительных зигзагов.

– Жизнь, пани, вещь замечательная. О-о-о!

В полновесности их подачи слово «жизнь» обретало самозащищающий смысл. Отодвигая в сторону свои неуклюжие представления, я замолкала и слушала.

На работу все заключённые приходили с собственными котелками, привязав их верёвкой к поясу поверх телогрейки. У обоих друзей были аккуратные, с вогнутыми боками военные котелки. Я стыдилась своего проржавленного, круглого, жестяного и, получив обед, отходила как можно дальше, чтобы пообедать в одиночку. Генюш разгадал этот манёвр. Был предложен сговор: обедать, ходить на работу и в зону вместе, называться – «как у вас принято: колхоз!». Если им удавалось прикупить дополнительно порцию кукурузной каши, Генюш расшлёпывал её в три наших котелка, невзирая на мои отнекивания и смущение.

Как-то в отстроенном корпусе завода прорвало трубы. Согнали всех. Вёдрами, ковшами, чем попало мы вычерпывали воду. Промокли все до нитки. Некстати похолодало. После аврала нас торопливо строили, чтобы скорее довести до зоны. Прихваченная весенним морозцем одежда напоминала гремучую кору. Нас пересчитывали раз-другой. Потом опять и опять…

– Побег! – пронеслось по рядам.

Дополнительно вызванный конвой «прочищал» завод, трубы, котлы, закутки. Было ясно: пока беглеца не найдут, барака нам не видать. Продрогшие, мы переминались с ноги на ногу, подпрыгивали. Пытаясь согреться, мужчины тузили друг друга.

Высыпали звёзды. Подошедший Генрих сказал:

– Вы совсем замёрзли. Есть у вас игра, когда бегут парами. Как она называется?

– Горелки.

– А приговорка какая?

– «Гори, гори ясно, чтобы не погасло, глянь на небо, птички летят, колокольчики звенят, раз-два-три, последняя пара, беги!»

– И пани Тамара, в белом платье и в беленьких туфельках, мчится, а я её догоняю, – подхватил Генрих. – Смотрите, во-о-он моя любимая звёздочка – Вега. Когда нас освободят, обещайте, глядя на неё, вспоминать меня.

В который раз прочёсывали территорию, а беглеца не находили. Вконец окоченевших, нас наконец повели в зону. Генюша рядом не оказалось. Посмотрела влево-вправо, увидела, помахала ему рукой, но он не ответил. Подошёл только вечером, когда строились после работы.

– С Генрихом теперь раздружусь. Вчера приревновал вас к нему. Мне раньше это чувство было незнакомо.

«Звёздочка Вега», «приревновал»… На какое-то мгновение эти слова заслонили безобразие лагеря. Но застреленный беглец, лежавший у ворот зоны ногами в канаву, молодым лицом к нам, тут же вернул к реальности. Этой картины ничто не могло перевесить: убитый протест, расстрелянный порыв к свободе. В назидание! Нам!

* * *

Бригаду Батурина перевели работать на камнедробилку, находившуюся на территории завода. Эта работа была чуть легче прежней.

Когда мы рано утром приходили на завод, выпадали три-четыре особенные минуты. Возле склада, в котором мы получали инструмент, ручками вверх стояли ещё не разобранные работягами, облепленные комьями глины тачки. Если сесть в такую тачку и откинуться назад, можно было вообразить, что сидишь в шезлонге. Горы Алатау складывались из трёх предгорий. Первое было сплошь покрыто алыми тюльпанами, за ними виднелся коричневый земляной перевал. Венчало их причудливое скопление ледяных вершин. Сидя в тачке, ёжась от холода, я старалась захватить миг, когда солнце начинало румянить ледяные вершины Алатау.

Как-то я несла из мастерской болты. Не обратив внимания на знак «проход запрещён», решила пройти по прямой через донельзя захламлённый участок, но услышала крик: «Стой!» – сопровождаемый смачным ругательством. Осмотрелась. Крик относился ко мне. Невдалеке ещё дёргалась наступившая на оголённые электрические провода лошадь. Я растерялась. Не знала, что предпринять. Перешагивая, перескакивая через провода, ко мне пробирался Генюш. Подхватив на руки, вынес из смертельно опасной зоны.

Поздно вечером, лежа в бараке на нарах, я пыталась осознать не оставлявшее меня весь день смутное беспокойство. В какое-то мгновение, когда Генюш выносил меня, крепко прижав к себе, я почувствовала… вспомнила… у меня есть грудь… Это что-то напоминало… Я – женщина? Это – неловко, неудобно… Это не нужно… «Забудьте, что вы женщина», – внушала мне каракулевая дама. Я – забыла! Как хорошо они владели грамотой унижения! Как самовластно распоряжались не только человеческой судьбой, но и природой!

Опять лили дожди. Мы вязли в грязи на работе и в бараке, куда с улицы стекала грязь. Ночью кто-то растолкал меня:

– Выйди, тебя зовут из мужской зоны.

По прохудившейся крыше барака стучал дождь. Под жестяными покрышками фонарей тускло светили электрические лампочки. Бегавшая вдоль запретной зоны лаяла, гремела цепью собака. С мужской стороны лагеря меня окликнули по имени. Я еле-еле различала за нейтральной полосой и за двойным проволочным заграждением худощавого, с седеющими висками человека – Генюша.

– Это я вызвал вас, я, – расслышала я сквозь шум дождя его голос. – Меня увозят. Надо прощаться.

«Увозят? Ночью? Это на расстрел», – внятно ударило мне я голову.

– Ухожу на волю! – продолжал он. – Слышите?

«Какую волю? Ах, боже мой! Он ничего не понимает! Не знает, что ночами увозят на расстрел!»

– Я слышу вас, слышу, – пыталась я ответить.

– Вы драгоценны мне. Я не думал, что нас увезут внезапно. Прощайте. Хочу на память оставить вам свой котелок. Бросаю. Ловите.

Через проволочные ряды перелетел и плюхнулся в лужу его военный котелок. С вышки закричали: «Кто там? Кто?» Охрана забеспокоилась. Луч прожектора начал шарить вдоль проволоки.

– Мы можем не встретиться… Целую ваши руки. И да хранит вас Бог! – торопился закончить Генюш.

Заразительна и велика была вера в то, что его ждёт освобождение. Кто же прав? Я – с пещерным багажом сознания, не ведающая, что такое закон и право, или – дай-то бог – он? Я прижала грязный котелок к груди и мысленно повторила слова: «И да хранит вас Бог!» Первый раз я услышала их в Джангиджирской зоне от технорука Портнова, который умер здесь, в Беловодске.

Первой сформированной тогда в СССР Польской дивизии было присвоено имя Тадеуша Костюшко. Собранных ночью поляков привели в Беловодский военкомат для зачисления в эту дивизию. Они её «своей» не признавали, хотя все просились на фронт. Генюш в категорической форме отказался принять предложение. За ним отказались и остальные. Из военкомата всех поляков вернули в зону, а через два дня куда-то отправили.

– Что, осиротела? – спрашивали меня. – Заступников теперь не́ма?

– Не́ма! Осиротела.

Но я немало приобрела. Раз и навсегда осталась озадачена непререкаемой верой поляков в своё правительство, верой в то, что они не забыты им. Ведь сама я искренне считала, что связь между отдельным человеком и правительством страны, в которой он живёт, сводится к одному: к постоянной борьбе. Поляки не желали быть униженными, не соглашались на подобную уродливую связь. Более того, не отказывались от личного права на выбор, в какой армии служить. Я запомнила их джентльменство (смешное нынче слово), то, как до костей промёрзший человек способен различить на небосклоне любимую с детства звёздочку. Не забывала их умения осветить подлую некрасивость жизни духовными словами: «И да хранит вас Бог!»

* * *

В лагере всё то же: подъём, команда «стройся», выход на работу, натужные усилия выработать рабочую пайку хлеба. И вдруг – неожиданное предложение. Занятный мужичок, бригадир Гриша Батурин глянул своими хитрющими глазками и тонким голосом произнёс:

– Чего хотел сказать… Не знаю вот как!

– Говорите, Гриша, что такое? – испугалась я.

– Вы грамотная, интеллигентная там и прочее… Мне газета попалась, там рассказ напечатан, сильно за душу берёт. Взяли бы да прочли в клубе для всех!

Что это он? Какая чушь? Рассказ, клуб, сцена? Газету всё-таки взяла. Прочла: Елена Кононенко, «Жена». Ранило фронтовика. Остался без обеих ног. Из госпиталя написал жене письмо: если она захочет увидеть его таким, то он приедет и будет ждать её на вокзале. Женщина в назначенное время, не чуя под ногами земли, бежит к станции. Увидев «обрубок» когда-то любимого мужа, останавливается как вкопанная. Муж видит, как она ошеломлена. Хочет отковылять обратно. Но через минуту жена с криком муки, жалости и боли: «Се-рё-жа!» – бросается к изуродованному войной мужу, припадает к нему. Рассказ задел. Принимая чужую боль, мы начинаем жить истиннее. Память у меня была счастливая: прочла раз-другой – всё запомнила, хотя никогда ничего не читала со сцены. Сказала бригадиру:

– Я выучила, Гриша.

– Так я ж знал! Василий на баяне сыграет. А вы после.

Узнав, что я выйду на сцену, две или три женщины подошли ко мне в бараке.

– Хотите надеть моё платье? – одна.

– Посмотрите, может, моё? – вторая.

Выбрала. Надела. Причесалась. Волновалась до дурноты. В маленький клуб народу набилось битком. Крик жены из рассказа преследовал меня по ночам. В нём выразилось всё глубинное, пробитое войной и лагерями, когда, кроме как вывернуть себя наизнанку, человек ничего не мог сделать. Ослеплённая болью, я читала. Не помню как… Плакал бригадир Гриша Батурин, плакала «шалашовка», выручившая меня, плакали мужчины – ИТР, голодные, в рваной спецодежде работяги, заполнявшие зал.

Чувство счастья? Возможно ли так назвать то, что было тогда со мной? И почему именно Гриша отыскал для меня применение – несколько иное, чем советский суд? Отношение ко мне изменилось. Да и сама я стала в чём-то иной, узнала про себя нечто новое.

Начальник лагеря, периодически обходивший колонну, построенную к отправке на работу, вдруг остановился возле меня:

– Новенькая?

– Нет, – ответил за меня прораб-болгарин Ергиев, – я вам о ней говорил: работала нормировщицей на заводе.

– Нам самим нормировщики нужны! – оборвал его начальник и обратился ко мне «с претензией»: – Почему я раньше вас не видел?

В тот же день меня назначили нормировщицей. Я должна была замерять земляные работы. Начальственная милость повергла в панику: ведь нормировать труд заключённых значило определять норму хлеба таким же, как я! Перед первой разнарядкой зуб на зуб не попадал. За столом сидели бывалые дяди-уголовники, хваткие, неуступчивые люди. На меня глядели косо: как понимать «манёвр» начальства?

Я замеряла метры нарытых траншей, кюветов, котлованов. У меня получалась одна цифра, в нарядах бригадиров значилась другая, превосходящая мой замер в несколько раз. Невольно вспомнилось, как я в Джангиджире «побрызгивала» волокно. И, вопреки своему желанию, я стала снова подписывать «туфту», заявив бригадирам, что должна быть в курсе всех приписок. Трусила, терялась, но старалась держаться. Мечтала, чтобы меня вернули в бригаду Батурина на общие работы.

Когда через несколько дней нагрянули с проверкой, последовал приказ по лагерю: «Нормировщицу такую-то посадить в изолятор на штрафной паёк». Я обрадовалась: снимут! Не сняли… Как пострадавшей за «общее дело», мне в изолятор передали пайку хлеба. Я уже отлично знала цену акциям такого рода, как и приветствиям «блатнячек», недавно подгонявших меня матом, а теперь кивающим: «Нормировщица, привет!» И всё-таки из поворотов жизни выбирала крохи миролюбия.

В бараке отношение ко мне тоже изменилось. Особое внимание стала проявлять Женя Ш., сидевшая по одной из бытовых статей:

– Сиди, не вставай, я тебе принесу ужин.

– Я сама, Женя, не надо, спасибо.

– Чего ты всё «спасибо» да «сама», надо помогать друг другу. Можем вместе в этап попасть. Ты красивая, но тряпок у тебя нет. А у меня навалом. Дам надеть. На тебя кто-нибудь из начальства глаз положит, ты меня тоже не забудешь. Идёт?

Я уже всего насмотрелась, много знала, но выверты лагерной жизни были неисчислимы. Сидевшая радом «блатнячка» презрительно усмехнулась:

– Да пошли ты её подальше! Она ж, пока несёт тебе ужин, руками из котелка гущу выбирает, а ты после этого жрёшь.

Мне и здесь предлагали то пахту, то сухарик. Я отказывалась. Ещё поглядывала в сторону «пятачка»: «Приедет Барбара Ионовна! Приедет! Не может не приехать…» Давно уже не ожидая писем от Эрика, я всё ждала приезда свекрови.

В самых неожиданных местах по ходу следования на работу – то из-за сарая, то из-за брёвен – появлялись чьи-то родственники. Особенной изобретательностью отличались жена и сестра Александра Иосифовича Клебанова. Эти две женщины возникали в самых непредвиденных местах. Зэки внутри шеренги перестраивались, давая возможность счастливчику очутиться с краю, услышать новости о доме и семье.

Окружённый заботами близких, Александр Иосифович чаще других предлагал мне: «Ну хотя бы стакан молока?» Я говорила себе: «С какой стати!»

Как-то, уединившись на обед в своей дощатой разнарядочной, позабыв обо всём на свете, я доскрёбывала со дна котелка кукурузную кашу. Скрежет алюминиевой ложки о жесть котелка дошёл до собственного сознания, когда я увидела стоявшего на пороге Клебанова. Не знаю, сколько времени он наблюдал за моим самозабвенным усердием, но я долго после этого старалась не встречаться с ним взглядом. А вскоре, замеряя землю, почувствовала голодную дурноту. Очень хотелось есть. Успела только шагнуть во времянку-мастерскую. Когда пришла в себя, увидела Александра Иосифовича. Он держал в руках ложку и котелок с чаем, в который накрошил сухарей.

– Одного хочу, – произнёс он сердито. – Хочу когда-нибудь встретиться с вашим мужем. У меня есть что ему сказать.

Видимо, сильное, что-то по-людски сочувственное было в его запальчивых словах. Горькое тепло залило душу.

* * *

Гудок на обед застал меня однажды в кузнице. Рабочие ушли, а я села в угол, чтобы съесть свой паёк. За стеной кузницы разговаривали расположившиеся на обед мужчины:

– …А кто её муж?

И сразу вспомнился давний эпизод. В первое же утро по прибытии в Беловодский лагерь перед выходом на работу нарядчик выкрикнул:

– Где здесь Петкевич?

– Я.

– Идём, – сказал он заговорщицким тоном, – пойдёшь сейчас со мной в мужскую зону, там тебя твой мужик ждёт.

«Твой мужик, твоя баба» – терминология здесь иной быть не могла. Сердце упало. «Сейчас увижу Эрика. За то время, что нас перебрасывали с одной колонны на другую, его перевели сюда?..» Шла за нарядчиком, не успев привести себя хоть в какой-то порядок, страшась, что Эрик просто не узнает меня.

– Вон там он ждёт, за хлеборезкой, – указал нарядчик на угол барака.

За хлеборезкой стоял незнакомый человек.

– А тот, кто спрашивал Петкевич? Где он?

– Я и спрашивал. Вчера вечером увидел, что вас привели этапом. Не узнаёте меня?..

– A-а, вы?

…Узнала! Это тоже был один из новотроицких защитников.

– Меня зовут Пётр Гордеев. Тогда не успели познакомиться. Помните?

– Конечно помню. Но зачем вы так сказали нарядчику? Зачем назвались моим мужем?

– Ну а что такого? Я ж помочь хотел. Чудачка, я ведь не какая-нибудь шпана, всё-таки – инженер-строитель. Ведь правда – хотел как лучше. Будут знать, что кто-то есть, приставать не станут.

Что-то ещё говорил инженер-строитель Пётр Гордеев, успевший набраться лагерного опыта. С чувством несказанной оскорблённости и обиды я пыталась тогда понять логику его поступка. В общем-то, он и в новотроицком ужасе избрал себе роль защитника… И теперь, в кузнице, я услышала, как он отвечал на кем-то заданный вопрос: «А кто её муж?»

– Доктор. Эрик Анатольевич. Я с ним на одной колонне был, – пояснял он. – Живёт там с начальницей санчасти. Она ему обставила жизнь: живи – не хочу. В сале недостатка нет. Даже шампанское ему в зону приносит.

Наконец мне всё стало понятно. Приезжавшая в женский лагерь Джангиджира и рассматривавшая меня женщина и была той самой начальницей санитарной части колонны, где находился Эрик. Полюбив его, она захотела увидеть его бывшую жену.

Как пожня, на которой выкосили остаток немудрёного урожая прошлой жизни, я в беловодской кузнице осознала себя бесповоротно и решительно одинокой.

* * *

Стало известно: собирают этап. В дальние лагеря. Сердце на этот раз зашлось категорическим желанием: уехать! Не ждать больше писем от Эрика, которых он не писал. Не высматривать на «пятачке» Барбару Ионовну с буханкой хлеба, которая снилась ночами. Остатками сил я стыдилась этих жалких чувств, самой себя. Неверность тех, кого я считала своей семьёй, была предъявлена сполна. Хотелось решительно отсечь то, что ещё болело, унижало и тащилось за мной.

«Утром пойду к прорабу, попрошу включить меня в этап», – думала я, дивясь пробудившейся во мне воле. Но под утро в барак вошёл нарядчик со списком. Была там и моя фамилия. Всё решилось само собой.

Возле железнодорожных путей охрана расставила палатки. В одной выдавали обмундирование, в другой обыскивали. Не дожидаясь, когда это сделают женщины-охранницы, письма Эрика в Джангиджир, которые мне до тех пор удалось сохранить, порвала сама. Ветер поднял обрывки, они покружились и улеглись на среднеазиатскую землю. Вот и всё! Черта была подведена. Из соседних лагерей подвозили новые и новые партии заключённых. Этап готовился большой. Я ещё оглядывалась: вдруг Эрик окажется здесь? Нет. Его – «берегли»…

Подали длинный товарный состав. Нас стали грузить в замызганные грязно-красные товарные вагоны, в которых перевозили скот.

Глава шестая

Этап шёл на Север. Куда именно – держалось в секрете.

Едва мы, разбитые на группы, начали занимать вагоны, как в ход пошли сноровка и сила. Уже через несколько секунд наглядно определилась иерархическая структура нашего вагона. На верхних нарах у зарешёченного оконца оказалась рослая черноокая армянка Наташа Шаталова. Рядом расположились её фаворитки из «бытовичек».

Охрана велела выбрать старосту, определить график дежурств, чтобы выносить парашу. Старостой объявили Наташу. Выбор, надо сказать, был удачный. Красота волевой старосты производила впечатление даже на охрану. Ко всему она имела низкое меццо-сопрано и пела цыганские романсы. Сидела за хищение по знаменитой во время войны 107-й статье.

Дальние лагеря рисовались многим как житные угодья. А пока надо было осваивать дорожную данность. В середине вагона стояла железная печка-буржуйка. На ней – чайник. Возле – горстка чурок и ведро каменного угля. На полу, служившем здесь нижними нарами, и верхних настилах была негусто набросана солома.

Мне досталось место на полу в углу вагона, одно из худших. С одной стороны – холодная стена вагона (дрогнуть и переносить несносную боль в суставах пришлось всю дорогу), с другой – болтливая и жалкая Нелли, сидевшая за мелкое воровство. В стремлении произвести впечатление бывалой лагерницы она бахвалилась, что сидит второй раз, с апломбом заверяла, что на Севере будет легче и куда как лучше, чем в Беловодске. Указывая на свою землистую кожу, учила:

– Вот смотри, смотри, какой у меня хороший цвет лица. А знаешь, что я делаю? Мне и кремы никакие не нужны. Я мочой умываюсь.

Какая-то часть женщин была замкнутой, молчаливой, а большинство проявляло баламутный нрав. В вагоне вспыхивали ссоры, разнимали дерущихся неизвестно из-за чего. И только тогда, когда затапливали буржуйку, узницы стихали, а кто-то, напротив, начинал истерически рыдать. Сидевшая за убийство громоздкая женщина жаждала исповедоваться и подсаживалась ко всем по очереди. Рассказывала, как схватила топор, как ударила, потом следовали подробности о брызгах крови на стене и ещё более страшное. Это было невыносимо. Вперив малоподвижные беловатые глаза в собеседника, она словно вертелась в колесе известного ей одной ужаса. Просыпаясь по нескольку раз за ночь, я видела, как она сидит, открыв пустые, страшные глаза, прикованная к своему кошмару. Вагон вёз ворох беды, вывернутого нездорового воображения, неврастении, элементарной грязи.

Медленно, с остановками мы ещё несколько дней ехали по Средней Азии. Состав часто загоняли на запасные пути, потом паровоз маневрировал, резко толкал вагоны туда-сюда, и снова стучали колёса. Как же много в жизни холода и железа: рельсы, засовы, замки, хватка Судьбы. Ехали неделю, восемь, девять дней. Вдруг с верхних нар донеслось:

– В Россию въехали! В Россию! Лес-то какой!

Все по очереди лезли смотреть в зарешёченное оконце. В душе что-то заныло.

И затем уже не крик, а громкий Наташин шёпот:

– Ой, женщины, сколько раненых!

И опять все карабкались на верхние нары. Смотрели. Замолкали. Один за другим мимо нас проходили санитарные поезда с ранеными. На полках пассажирских вагонов лежали изувеченные, забинтованные головы, руки, ноги. Эти составы своим ходом везли беспамятство, крики, смирение, неизбывную боль… Загипсованное, окровавленное несчастье войны.

В Сызрани нас ожидала длительная остановка. Объявили, что поведут в баню. Под конвоем вывели в город. И впрямь – Россия! Какая же она другая по сравнению со Средней Азией! Здесь отчаянно лопотали листочки тополей и берёз. Свежий ветер трепал волосы. Конец мая. Весна. С грачами. Ещё холодная. Резвая. Звонкая. Дом! Забытое, родное проникало в клетки. Как жила без этого? Как могла? Вдали мелькнула Волга. С юности мечтала увидеть её. Вот какая получилась встреча с великой рекой. Из груди вырвалось что-то вроде всхлипа.

Нас привели в настоящую баню. Из одного, другого, третьего кранов лилась вода. Кто был поздоровее, брызгался и кричал: «Вода-а!!» От самого её наличия, потока, ненормированности впору было голову потерять. За долгие месяцы мы обросли корой грязи и теперь отмывались выданным нам граммов в двадцать кусочком мыла, споласкивались, обливались снова и… счастливо слабели. Как же мы отвыкли от ощущения чистоты!

И снова холод, стук колёс, хлопотливый ритм небольшой скорости… После Сызрани стали задерживать выдачу хлеба, а затем она вообще прекратилась. «Нет хлеба!» – объяснили нам.

– Не имеете права оставлять нас без хлеба! – закричала Наташа.

Снаружи стали бить прикладом в дверь.

– Молчать! Или в изолятор захотела? – Наташины чары на конвоиров больше не действовали.

Против нашего состава остановился идущий на фронт эшелон. Впопыхах не разобравшись, что за товарняк стоит перед ними, солдаты высовывались из окон, подтрунивали:

– Эй, девицы-красавицы, куда с таким шиком шлёпаете?

Вместо ответа, оторвавшись от окна, Наташа внезапно соскочила на пол и начала бить кулаком в стену вагона.

– Есть хотим! Где наш хлеб? Дайте нам хлеба! – обозлённо, настоянно на голоде кричала она.

Её взрывной крик с размаху ударил по нервам, подцепил, заразил остальных. Стучал и кричал уже весь вагон, за ним следующий, третий. И вскоре изнутри состава в стены и двери камер на колёсах колошматили сотни кулаков, весь двадцативагонный состав.

– Отдайте наш хлеб! Есть хотим! Хле-е-ба-а! Хле-е-ба-а!

Стоял уже не крик, а рёв. И не горлом орали, а голодной утробой, шальной надеждой на то, что, вопреки произволу, кто-то заступится за находившихся под замком. У вагонов забегали – начальство, охрана. Забеспокоились не на шутку. Пытались унять. Но поздно. Состав готовы были разнести в щепу.

Из военного эшелона наблюдали, переговаривались. Догадались, что за состав стоит перед ними. Задетые за живое нашим воплем, оттуда выпрыгнули несколько военных. Подошли к конвойной верхушке.

– Кто старший? Им положен паёк. Почему не даёте им хлеба?

Начальник поезда стал угодливо предлагать военным для выяснения пройти к нему в вагон.

– Принесите накладные. Объясните при всех! – Тон военных становился до крайности резким. Среди прочих выделился особенно взвинченный голос:

– Не имеете права морить людей голодом!

Услышав эту требовательную, накалённую интонацию, наш состав смолк.

– За кого заступаетесь, товарищи? За кого за-сту-па-е-тесь? – стал их стыдить начальник конвоя. – За пре-ступ-ни-ков.

В напряжённой тишине мы услышали бешеный крик заступника-фронтовика, поразивший срывом на предельно высокую ноту:

– За кого? За своих матерей и жён, которые могут здесь оказаться!

Словно кайлом, эта пронзительная нутряная правда сбила с души все наросты. Недвижно лёжа в углу на полу вагона, я зажала рот, чтобы не закричать беспомощное и страшное: «Да, да, мы ни в чём не виновны, над нами издеваются. Мы не понимаем за что!..» Как и многих, меня сотрясала истерика.

– Ошибочку допускаете, товарищи военные, – отбивался начальник поезда.

Но фронтовики не отступали.

– Несите накладные! И не задерживайтесь! Мы возвращаемся на фронт после ранений, – доносилось до нас. – Нам надо знать, что в тылу всё делается как положено!

Яростная сшибка невозмутимого персонала охраны, наглевшего в тылу, с оголёнными нервами фронтовиков, уже понюхавших огня и смерти, оставила о себе пожизненную память. Военный эшелон дёрнулся, тронулся с места. И тут притихших женщин словно прорвало. Из женских глубин вырвалось что-то страстное, перемешанное с непристойностью.

– На́ меня, кудлатый, на, бери!.. – кричал и кричал чей-то голос невидимому заступнику. – Эх, нам бы с тобой сейчас…

Из отъезжающего состава так же откровенно ответили.

– Возвращайтесь с войны живыми, парни! – неслось им вдогонку из нашего поезда.

И составы продолжили путь. Их – к войне и пулям. Наш – к другому аду. Фронтовики тогда добились своего: увидели, что в накладных фиксировалась ежедневная выдача хлеба и мыла. По спекулятивным ценам конвоиры сбывали их на местных рынках во время долгих стоянок. Возможно, я что-то и забыла из пережитого. Но знаю наверняка: заступничество и сострадание военных помогло нам сохранить толику души.

– Он прав, сто раз прав! – сурово, без слёз, произнесла молчавшая всю дорогу женщина. – Сидим «за колоски», за то, что прокляли войну. Мы что, не матери их? Не сёстры?..

День за днём. Ещё сутки прочь, ещё… Их уже настучало двадцать. Поезд шёл теперь по одной колее.

– Вторую, видно, нам строить придётся, бабы, – произнёс кто-то.

– Кругом один лес, жилья никакого не видно, – транслировали сверху. – Э-э, да ведь это тайга!

Ждали наступления сумерек, темноты. Тщетно. Их подменили холодные белые ночи. Всё время светло. Только когда нам выдавали жалкий паёк, мы понимали, что сейчас утро. Двадцать третьи… двадцать четвёртые… Черенком алюминиевой ложки Наташа продавливала на вагонной стене палочки. На двадцать пятый день поезд замедлил ход и остановился. Тишина. Как в колодце. Даже звон в ушах. Батюшки, да ведь это край света! Охрана отодвинула створы вагона.

– Выходи дышать! – крикнули и приставили сходни.

Спотыкаясь от слабости, от головокружения после месяца пути, женщины сползли, уселись на землю. Заметив возле колеи канаву, многие потянулись к ней пить. От торфяного дна вода казалась коричневой. На торфяных болотах, где когда-то работал отец, я в детстве насмотрелась в похожих карьерах на шныряющих головастиков и жучков. Пить не стала.

На одном из следующих полустанков часть вагонов отцепили. В немногих, что остались, нас провезли ещё километров сто и наконец высадили: станция Светик. В какой мы географической точке? Понятно, что Север, но где?

Невдалеке от состава стояла группа местной автократии. Женщина в форме сотрудника НКВД, с жёлтыми, протравленными перекисью волосами и яркой краской на губах, показалась муляжом. Облик её не вязался с белёсой мглой таёжной северной ночи, с окружавшей нас чащобой, с нашим собственным бессилием. Вынимая из стопки формуляры, она выкликала прибывших по фамилии, цепко, опытно отсматривала каждого, сортировала на группы: «Туда!», «Сюда!».

Выкликнули мою фамилию. Сердце на какую-то секунду замерло, будто понимая ответственность момента. Смерив меня сверлящим взглядом, начальница скомандовала: «Туда!» По мгновенно проявившейся неприязни, по уже отобранным женщинам я поняла, что «туда» – неизмеримо хуже, чем «сюда». Что во мне, замызганной, шатающейся от тошнотворной слабости, «вычитала» крашеная чиновница? По каким признакам она делила людей?

Сортировка между тем продолжалась. Ага, Наташе тоже сказали: «Туда!» – и она тоже сникла, тоже что-то поняла. Хорошо, что мы будем вместе. За стойкий, весёлый нрав я её почти полюбила. А вот с воровкой Нелли нас развели. И мне жаль. «Подоткни под себя мою телогрейку, пока я у печи сижу. Ведь зуб на зуб не попадает… Хочу вместе с тобой попасть на колонну, около тебя человеком себя чувствую», – жалобно говорила она мне в пути. Стоя теперь в группе напротив, приподнятым подбородком указывая на распорядительницу, Нелли то собирала губы кувшинчиком, то растягивала их, беззвучно произнося ругательства.

Нас построили, пересчитали, окружили конвоем и собаками и повели. Всё так, будто мы и не пересекали страну с юга на север, словно не поменяли лагерь. До бревенчатого частокола с проволочным верхом, вышками и охранниками мы протащились ещё километра три. Наконец-то жильё! Хоть какое-то, но пристанище. Над одной из крыш вился дымок. А вдруг это для нас топят баню? Но, пропуская через вахту, нас тут же предупредили: «В пять утра – на работу!» Указали барак. Четырёхместные нары-вагонки: два места наверху, два – внизу. Пронзительный запах сырых, недавно тёсанных брёвен.

– А клопов-то, клопов! – ужаснулся кто-то.

Их было столько, что и представить себе невозможно. Накинувшись на нас с хваткой лютых зверей, они одолели всё: усталость после месячной дороги, потребность в сне, жажду отогреться. Спасения не было. Забрав соломенные матрацы, многие из нас попытались переселиться на улицу. Оттуда прогнал холод. А в пять утра нас поднял удар в рельс: на работу!

Как и железнодорожная станция, лагерная колонна называлась «Светик». Название опровергалось решительно всем. Стена высоченных старых елей делала это место убийственно угрюмым. Вдоль дороги, по которой нас вели на работу, заросли иван-чая превышали рост человека, грозили поглотить всё. Работа здесь была одна: лесоповал. Я попала в бригаду по распилке стволов. Пилили весь день, до отупения, до боли… сверх неё, до одеревенения и далее… Ни выпрямиться, ни разогнуться. Кровавые мозоли появились тут же.

Необходимость приноровиться к партнёру, не подвести организовывала силы, хозяином которых себя уже не чувствовал. Силы были посторонние, то ли спасительные, то ли подлые – не разберёшь. Рядом мужчины валили лес. Ломаясь и треща, ударяясь ветвями о соседние деревья, стволы с гибельным шумом бухались о землю. Сначала при крике: «Отойди! В сторону!» – отбегали, но вскоре прыти поубавилось, стало безразлично. И так день за днём.

Уже через месяц непосильная работа оболванила, превратила в бесформенный ком. Чудовищное «надо», которому так рабски подчинялся заключённый, по-паучьи высасывало кровь, всё имевшееся и то, что могло бы быть.

Ночью в бараке топилась печь, сушились намокшие за день портянки, брюки, бахилы. Помещение заполнялось густым чадом пота и прелости. Хотелось вырваться из него, глотнуть воздуха, но тут же дурел, засыпал, несмотря на клопов. Никого из окружающих, ни одного лица, даже из тех, кто спал рядом на нарах, я не видела, не воспринимала, не запомнила. И не до отчёта было самой себе: кто ты, что и почему? Лес, пила, брёвна, мысль о хлебе – и опять тот же круг.

Вот они – дальние лагеря!

О чём-то можно поведать внятно. Об ужасе колонны «Светик» вспоминать и то удаётся по складам. Номинально вольнонаёмное начальство было, понятно, и там. Управляло же колонной худшее: начальство из заключённых. Жить или не жить – на «Светике» решал нарядчик и начальник КВЧ (культурно-воспитательной части).

Когда пришёл наш этап, первейшим делом нарядчика был выбор красивой девушки в «жёны». И отобранная им женщина оказалась действительно хороша. Нарядчику не возбранялось поселиться в отдельной кабине, пристроенной к бараку, обзавестись хозяйством и жить в собственное удовольствие. За эту дарованную лагерем привилегию нарядчик отвечал остервенелым служением начальству и цифрам плана. Стоны: «Мне худо!», «У меня температура!», «На руках сплошной волдырь!» – каким-то образом оскорбляли «личность» нарядчика. Верзила с массивным красным носом и толстыми жирными пальцами свирепел и, ругаясь отборным матом, самолично стаскивал с нар просившего о пощаде. Если кто-то сопротивлялся, его уволакивали в изолятор, оставляя на трёхсотграммовой пайке. Остальную часть хлеба этот валун из плоти и самоуправства забирал себе. Его любимой поговоркой было: «Волк тебе друг!» В тайге это звучало.

Здесь, в Республике Коми, на лесоповале, мысль о «плане», который якобы спускался на НКВД (о чём двое старых большевиков толковали на новотроицкой пересылке), мне больше не казалась абсурдной. Чьими рабами или крепостными являлись мы? Для ответа на «простенький», убийственный вопрос нужны были силы, досуг и точность. Но, боже мой, как верно было определено кем-то в Джангиджире: «В лагере руководствуются одним – гнать, не давать опомниться, не давать мыслить, держать живот в голоде, недодавать хлеба».

* * *

Если я имела какое-то представление о том, что происходило на колонне, то только благодаря Наташе. Её спасли земляки, занимавшие здесь «командные» посты. Один всесильный армянин заведовал хлеборезкой, другой – каптёркой. Защищённая такими покровителями, Наташа пыталась помочь и мне: «Пойдёшь в каптёрку мыть пол? Каптёр за это даёт полкило хлеба». Я старательно мыла щербатый, плохо обструганный пол, залезала под полки с казёнными бушлатами, обувью, гвоздями. Но не угодила хозяину каптёрки. Полкило хлеба он дал, но больше, как передала огорчённая Наташа, звать был не намерен.

А Наташа на этой колонне влюбилась.

Когда нас привели на «Светик», из заключённых на колонне был только обслуживающий персонал. Баней заведовала семидесятипятилетняя, морщинистая, с глазами, словно у вываренной рыбы, женщина. Рассказывали, что у неё «роман» с молчаливым парнем, которого здесь именовали парикмахером. Разница в возрасте между ними – пятьдесят лет. Оба эти человека производили странное впечатление – то ли полурастений, то ли полулюдей. Как Наташу угораздило влюбиться в сонного рыжеватого парикмахера, уму было непостижимо. За то, что он брил вохровцев, ему из-за зоны приносили гитару. Наташа пела, он аккомпанировал. Видимо, это их и сблизило. Нелепость заключалась в том, что парень, похожий на водоросль, то и дело от статной, красивой Наташи бросался опять к семидесятипятилетней заведующей баней.

Наташа загорелась мыслью организовать на колонне концерт. Репетируя после отбоя, можно было подольше сидеть с брадобреем. «Кто умеет танцевать? Кто что умеет?» – бросила Наташа клич. Желающие нашлись.

– Выручи! Помоги! – уговаривала меня Наташа. – Если ты согласишься вести концерт, тогда что-нибудь может получиться. Сделай это для меня! Ну согласись. Прошу!

Я сдалась. Измотанность и безразличие надоумили скрыть, что я в Беловодске выступала с рассказом Елены Кононенко «Жена». Концерт состоялся. Наташа имела громкий успех. Её просто не отпускали со сцены. Я исполняла роль конферансье. На свою беду! На следующий же день меня вызвали в КВЧ.

Какова была функция такого лагерного образования, как КВЧ, объяснить нелегко. Газеты? Библиотека? Радио? Кино? Всё это отсутствовало. Начисто. Ведал КВЧ на колонне «Светик» освобождённый от всяких других обязанностей некий Васильев, мрачный, болезненного вида, худой, жилистый человек.

– Садись, товарищ, – указал он мне на стул.

Помещение КВЧ представляло собой каморку со столом, двумя стульями и плитой. Линялая ситцевая занавеска, вероятно, отгораживала постель. Васильев начал с похвал тому, как я вела концерт. Потом последовали вопросы: «По какой статье? Срок? Где училась?» Сам отрекомендовался бывшим заместителем секретаря ЦК комсомола Украины.

– Встречался с Постышевым. Работал с Косиором. Завидовали! Написали анонимку. Оклеветали. Посадили. Теперь страдаю вместе с вами. – Спросил, тяжело ли мне на лесоповале, и сам же ответил: – Заморить человека на лесоповале ничего не стоит. Поразмыслю, подумаю о твоём переводе в зону. Может, и в КВЧ устрою. Развернём тут работу.

Коробило его «ты», «товарищ» и «развернём работу». Встречается такая порода полностью чуждых людей. Васильев был из их числа: казался неживым, неодушевлённым. Невозможно было принять за улыбку оскал его жёлтых лошадиных зубов, хотя лагерный удачник явно старался расположить к себе. Внезапно поднявшись со стула, он схватил меня за руки. Засопев, рванул к себе и к занавеске. Опередив собственную сообразительность, с откуда-то взявшейся силой я оттолкнула его так, что он ударился головой о край плиты и полетел на пол. Парализовал наползший ужас: «Убила человека!» Но через пару секунд привставший начальник уже рычал:

– Сыг-ны-ю-у! Сгною! В ногах будешь ползать, пощады будешь просить… Сгною!

Одна только мысль о насилии мутила мне рассудок. Она была конечной, как предельная черта ужаса, за которым следовала – смерть. Именно его, насилия, я на протяжении всей жизни боялась неизъяснимей и превыше всего. Не помню, как добралась до барака. Острое чувство обрыва жизни было единственным внятным чувством, а ядовитое, мстительное «сгною» – лагерной достоверностью, перспективой гибели.

* * *

Изо дня в день, неделя за неделей одно и то же: подъём в пять часов утра, наспех выпитая бурда – чай с кусочком хлеба, команда: «Становись в четвёрки!» Болотистая почва постанывала под ногами, когда нас вели бригадами в лес. При каждом шаге ступня отжимала влагу. Менялось одно: участки леса. Пилы притуплялись, а мы всё пилили и пилили казавшиеся железобетонными стволы деревьев.

Изнурительный труд, соседство с топором иным путали мысли. Нет-нет да кто-то и отрубал себе палец или два (отважившихся на это называли «саморубами»). Шли на это, лишь бы избавиться от лесоповала, изнеможения, мошкары, которые в течение всех часов жалили непосредственно в нервы.

Больше чем на пятьсот, а в лучшем случае на шестьсот граммов хлеба «потянуть норму» не удавалось. Хлеб выпекался со жмыхом. Пайка походила на камень. Во время обеда маленькими черпачками стали выдавали «витаминное довольствие» – отвар из еловых и сосновых иголок. Но разве могло это помочь? Многие заболевали цингой. Настигла она и меня. Сначала на ногах обозначились лиловые пятна, очень быстро – гнойные очаги, затем открылись язвы.

Как-то после работы я нерешительно направилась в медпункт. Фельдшер обработал раны и… дал освобождение от работы. Ни в какие законы, ни тем более в милосердие нарядчика или прораба я, разумеется, не верила. И когда утром в бараке женщины собирались на работу, от неуверенности в мало-мальское «право быть больной» мне становилось худо. Сердце ныряло вниз, но я всё-таки не поднималась. Едва пересчитали построившиеся бригады и проверили списки заболевших, как тут же в барак прибежал нарядчик.

– А ну, быстро, – направился он ко мне. – Или помочь?

Нет-нет! Помогать было не надо! Страшась жирных рук нарядчика, которыми он стаскивал с нар, я как могла быстро слезла сама. Присутствовать при отправке бригад на работу начальник КВЧ Васильев считал для себя делом обязательным. В любую погоду он, как гипсовая статуя, желтел возле вахты, проверяя, кого освободили.

Вечером фельдшер зло бормотал:

– Не дам больше освобождения. От Васильева так нагорело, что сам могу костей не собрать.

Он мог бы и не говорить: и так было понятно. Такие, как Васильев, не шутили. Пообещав мстить, предпочитали действовать за спиной и уничтожать методически, со вкусом. Буквальный смысл его угрозы «Сгною!» был уже налицо. Я с трудом передвигала ноги – колодообразные, словно приставленные. Я загнивала.

Утром при ударе в рельс удавалось понять:…это лагерь… надо! Что надо? A-а, идти на работу. Я сползала с нар и тащилась к вахте. Зло имело физиономию Васильева, персонифицировалось в нём. Я утрачивала чувство реальности. С тем, что было за пределами лагеря, меня уже ничего не связывало. Я думала только о своей сестре, о ней одной. Где мыкалась моя Валечка? Чаще всего с ужина мы возвращались в барак последними: моя тёзка Тамара Тимофеичева, преподаватель литературы, Наташа и я.

– Подождите! – остановила нас однажды Наташа перед входом в барак. – Понимаете, что мы погибаем?

Я только тут заметила, как сильно Наташа изменилась. Почему? Что с ней происходило? Спрашивать, интересоваться этим, как раньше, не было сил.

– Давайте поклянёмся друг другу… – предложила она, – поклянёмся друг другу: если кому-то из нас повезёт очутиться на другой колонне, он должен вытянуть остальных. Пусть каждая даст клятву!

На секунду в душе что-то засветилось. Она хорошо придумала. Мы взялись за руки, и каждая поочерёдно произнесла: «Клянусь!»

– Бывают и такие Воробьёвы горы! – подвела итог Тамара Тимофеичева.

Способность участвовать в жизни другого человека как-то совсем атрофировалась. Глаза равнодушно наблюдали, как кто-то, думая о своём, сидел и раскачивался на нарах, подобно сомнамбуле; как ночью приходили и выдёргивали кого-то из женщин, вызывая в постель – к нарядчику, прорабу или Васильеву; как по возвращении их опустевшие глаза устремлялись в дымную, подсвеченную горящим фитилём барачную тьму и как они тут же отворачивались к стене, торопясь доспать оставшееся до подъёма время. Обыденные, почти не вызывающие эмоций картины лагерной жизни.

Встряхнуть могло лишь нечто из ряда вон выходящее. Кто-то на лесоповале вовремя не отбежал, и его убило спиленным деревом, кого-то зарезали в зоне или в бараке, кому-то в изоляторе доломали кости. Эти «происшествия» поражали. Более всего ужасала некая общая человеческая обречённость, историческая судьба. Вторым планом представлялась жизнь сведённого на нет человека, и, как факты, это запоминалось уже на всю жизнь.

Самое уязвимое и беззащитное у большинства – психика. На «Светике» я стала свидетелем одного из самых невыносимых отступлений от человеческого начала: гуртового озверения людей. На распилку брёвен меня несколько раз ставили в пару с чахлой, до крайности измученной женщиной. В бараке она едва ли не каждому рассказывала о двух своих дочурках семи и девяти лет, оставшихся на воле.

– Пропадут они, помрут без меня! – твердила она. – Ну сами подумайте, как они могут без меня жить? Ну как могут?

Более десятка раз вохровцы пересчитали наши построенные для возвращения в зону четвёрки. Одного из заключённых недоставало. Объявили: «Побег!» Ещё и ещё раз обшарили край леса. Может, умер кто? Без сознания? Не нашли. Выяснилось, что нет матери двоих детей.

Отчаянная решимость бежать из лагеря как будто не вязалась с затурканностью этой женщины – и одновременно проистекала из неё. С охраны за побег взыскивали. И вохровцы в таких случаях сатанели. Усиление режима принимало самые непредсказуемые формы. Например, попроситься теперь отойти в лес «оправиться» означало оказаться под буквальным надзором конвоира. Это действовало на психику людей. Раздражение накапливалось, искало выхода. Получалось так, что пенять надо было на того, кто бежал. Такова логика окостеневшего мышления.

Женщину искали несколько дней. В тайге имелись посты. В вырытых землянках дежурили вохровцы. Примерно через неделю в середине дня вдруг замолчали пилы и топоры. Из леса вышли трое оперативников. Впереди шло нечто ступающее. Она! Вместо одежды на ней болтались одни лохмотья. Лицо превратилось в красный, вспухший блин. Изъеденная в кровь москитами, она остановилась, обвиснув на собственном скелете, безразличная ко всему окружающему.

Но вместо жалости и сострадания из нутра таких же заключённых, как она, вырвалась безудержная злоба. Это был до предела разогретый психоз. В измученную женщину летели чурки, камни и грязные слова. Скрученные жёстким режимом люди мстили не лагерному начальству, а ей. Расправлявшиеся с самой несчастной из всех были так страшны, что ум заходил за разум. Агрессия обезумевшей массы людей – зрелище нестерпимое. Нечеловеческое.

Ни оперативники, отыскавшие беглянку, ни конвой, усевшийся перекурить, не пытались усмирить сорвавшихся с цепи людей. Но вот злоба иссякла. Так же внезапно, как и вспыхнула. Кого-то остановили, кто-то опомнился сам.

Женщина лежала на земле. Подойти к ней не разрешали. Что пережила она в эти семь дней, блуждая по тайге, пытаясь из неё выбраться, жуя коренья и ягоды, осталось известным только ей и Богу. Что было с ней дальше? Одни говорили, что ей добавили срок; другие – что она не выдержала следствия и умерла. Если её девочки живы, они так никогда и не узнают о пережитом их матерью во имя любви к ним.

Мысль о побеге приходила в голову, наверное, каждому. Как фантазия, томила и меня. Свергнув власть воспитанности, разума, все клетки вдруг начинали вопить: «Хочу домой, до-мой хочу!» Но убеждение, что от НКВД скрыться невозможно, стирало эту идею, как мел с доски. Да и куда бежать? К кому? Никакого дома у меня на всей этой земле – не было, не существовало.

* * *

Нежданно-негаданно на колонне появилось новое лицо: врач. Петра Поликарповича Широчинского привели сюда небольшим местным этапом как «штрафника». На злосчастный «Светик», оказывается, ссылали. Отсидевший из десяти лет срока шесть, в своём почтенном возрасте сохранивший следы былой барственности, велеречивости, доктор выглядел здесь белой вороной. Тем же самым он объяснил и причину ссылки: «Одним своим видом я действовал на нервы начальнику прежней колонны». Слишком многое определял мотив всё той же «классовой ненависти».

Обстоятельством прибытия Петра Поликарповича на колонну Судьба мне, как говорят в подобных случаях, «подстелила соломки». Осмотрев мои раны на ногах, он поднял брови и сказал:

– Нам с вами, деточка, во что бы то ни стало надо выправляться.

История с освобождением повторилась «от» и «до». Пётр Поликарпович освобождал, Васильев – гнал на работу. Доктор пытался противостоять. Как-то попросил задержаться после приёма, подставил мне скамеечку под больные ноги и рассказал о себе и о лагере. От него я узнала, что наш лагерь называется Северный Железнодорожный (сокращённо Севжелдорлаг, или СЖДЛ), что дальше к северу располагаются Усть-Вымский, Абезьский, Интинский, Воркутинский и другие лагеря. Он же объяснил структурное деление лагеря на лагпункты, которые группируются в отделения. Мы, например, принадлежали к Урдомскому отделению. Но более всего меня поразило, что есть, оказывается, колонны, на которых много интеллигенции и почти нет уголовников. Чаще других в рассказах Петра Поликарповича мелькало имя Тамары Григорьевны Цулукидзе, заслуженной артистки Грузии:

– На колонне «Протока» Тамара Григорьевна создала театр кукол. Изумительная актриса, женщина редкостного обаяния и изящества. Хорошо бы вам с ней встретиться! А знаете, верю – встретитесь!

Желание Петра Поликарповича всеми силами ободрить меня трогало. К тому же опальный доктор был не только прекраснодушным мечтателем. Он добился невероятного: моего перевода в бригаду, работавшую на огородах. Вместе с другими заморёнными женщинами я теперь старательно выполняла задания агронома Зайцева. В обеденный перерыв бригада грелась у костра. К Зайцеву прибегала вольнонаёмная девушка-агроном, приехавшая после окончания института работать на Север. Опытные женщины говорили, что они любят друг друга, и ворчали:

– Чего на рожон лезут? Ведь при конвое! Прятались бы хоть как-то!

Если бы знать, как близко, лицом к лицу сведёт меня судьба с трагическим исходом этой любви, я бы тогда зорче всмотрелась в этих влюблённых. Вольная и заключённый? Противозаконно! Наказуемо!

Мой перевод с лесоповала в огородную бригаду сильно ущемил самолюбие Васильева. Как бывший руководящий работник, он мог уступить всё, кроме страсти властвовать и карать. По его распоряжению меня дополнительно определили в бригаду пожарников. После полного рабочего дня я отныне обязана была дежурить по зоне с двенадцати до двух часов ночи. Сон таким образом уворовывался и разбивался. Как заведённый механизм, проспав с десяти вечера до двенадцати ночи, я поднималась на ночное дежурство. Обходя колонну, «берегла» лагерные строения от пожара.

Заключённые спали. Лаяли овчарки. Менялся на вышках караул. Гудела, почти выла за забором от ветра стена высоченных угрюмых елей. Мне начинало казаться, что я существую в доисторический период, что на земле, кроме собак и вохры, больше никого и ничего нет и ещё не было…

В один из вечеров, едва мы вернулись с работы, нас стали подгонять:

– Быстро ужинать! И всем в медпункт на комиссовку!

– Что такое комиссовка? – поинтересовалась я.

Объяснили, что приехала врачебная комиссия, будут всех осматривать, больных отправят в лазарет. В медпункте я застала длиннющий хвост. Увидев приехавших проводить комиссовку врачей, подумала: «Есть ещё на свете такие лица? Надо же!» Когда подошла моя очередь, Пётр Поликарпович указал врачам на меня:

– Я вам о ней говорил.

Улыбчивый, со светлыми глазами на привлекательном, подвижном лице врач повернулся в мою сторону:

– Пройдите за ширму. Разбинтуйте ноги. Разденьтесь.

Бросив на секунду выслушивать меня, поинтересовался:

– В формуляре написано, что вы учились в Институте иностранных языков, а потом в медицинском. Верно?

Спросил, знаю ли я английский язык, умею ли говорить. Я от волнения смогла вспомнить только одно английское слово, a little – немного.

– Цинга! Госпитализация! – заключил после осмотра врач.

Прикрыв глаза, довольный Пётр Поликарпович ободряюще кивнул мне головой. Казалось, что происходит нечто справедливое, хорошее, но будто в театре, а я – статист в разыгрываемом спектакле. Госпитализация? Неужели меня положат в больницу? Невозможно представить!

После комиссовки на колонне всё угомонилось. Подошло моё время заступать на пожарное дежурство. Сделав один круг по зоне, я поравнялась с медпунктом, когда там скрипнула дверь и двое приезжих врачей вышли на крыльцо. Один из них закурил, другой запел незнакомую мне тогда песню: «Тёмная ночь, только пули свистят по степи, только ветер гудит в проводах, тускло звёзды мерцают…» Прислонившись к углу соседнего барака, я заслушалась. Текли слёзы. Один из врачей сошёл с крыльца и направился прямо ко мне:

– А я думаю – чей это платок белеет? Разве вам разрешено так поздно ходить по зоне?

– Я не хожу. Я дежурю.

– Как дежурите? Вам надо лежать. Вы тяжело больны.

Комиссовавший меня врач неожиданно взял мои руки. Наклонившись, поцеловал их. Господи Иисусе! Мир перевернулся! Что это? Вольный человек целует мне руки? А я совсем одичала. Я в самом деле давно уже не знала, кто я… какая… Зачем?

– Доктор Перельман хотел вас забрать к себе в лазарет. А я вас не отдал ему. Переедете в Урдому. У нас есть электрический свет, есть книги. Подлечим вас, и всё у вас будет хорошо, – не то говорил, не то гипнотизировал меня похожими на небылицы обещаниями доктор.

Как могло произойти, чтобы врач, которого я несколько часов назад совсем не знала, говорил мне такие человеческие, такие сами по себе целительные слова? Но потому, что говорил их вольный человек, это не столько радовало, сколько ранило, оглушало. Я опиралась рукой о стену барака, боясь лишиться чувств от волнения, от появившихся вдруг надежд.

Врачи на следующий день уехали, и жизнь на колонне пошла своим чередом.

– Как фамилия этого доктора? – спросила я Петра Поликарповича.

– Того, кто вас комиссовал? Бахарев! Всё, всё! Считайте, что вы уже в лазарете, – заверял меня довольный ходом дела Пётр Поликарпович.

Надежда попасть в лазарет, вырваться отсюда стала буквально сводить с ума. Хотелось знать, дождусь ли я отправки, дотяну ли до неё. Одни говорили: придётся ждать неделю, другие – две, три, а то и месяц. Я очень испугалась, когда ко мне вдруг подошёл экономист колонны. Он был из крымских татар, сидевших по 58-й статье.

– Хочу с вами поговорить. Вы меня знаете? Меня зовут Рашид.

Весь обслуживающий персонал колонны был для меня на одно лицо. Видела, наверное, но не знала. То, что он начал «излагать», показалось мне в тот момент изуверской атакой на едва забрезжившую веру в то, что судьба наконец сжалится надо мной. Он сказал, что в списках на этап в лазарет видел мою фамилию, что ему понятно: для меня это единственный выход, но… но он всё равно не хочет, чтобы я туда ехала; что давно хотел мне чем-нибудь помочь, но Васильев на колонне – сила; что я даже представить себе не могу, сколько потребовалось хитрости от него и доктора Петра Поликарповича, чтобы перевести меня с лесоповала в огородную бригаду; что я ему нравлюсь, потому что я – чистый человек, а они, татары, это ценят; что он не говорил мне этого, поскольку боялся, что я приму его за второго Васильева, а сейчас торопится остеречь меня: ехать к Бахареву в лазарет я не должна.

– Этот доктор не оставит вас в покое. Он – бабник!

Безжалостный внутренний переводчик выбрал и перевёл главное: «Чудес на свете не бывает. Слышала? Ты предупреждена. Ты знаешь». Но. Боже мой, зачем мне это знать? Чтобы пойти и сказать: вычеркните меня из списка? Я отказываюсь ехать в лазарет? Добровольно остаюсь на «Светике»? В Беловодске Генюш корил меня за «безропотную стойкость», как он называл это. Но вот сейчас, осознав собственную неспособность к борьбе за существование, на краю буквальной гибели, на границе, где жизнь и смерть были друг к другу впритык, мой ропот выразился в желании во что бы то ни стало вырваться оттуда, где осуществлялось обещание меня «сгноить». Это «вырваться» было позывными воли к жизни. Именно сюда Рашид нанёс свой неожиданный удар. И я отвернулась от него.

Непросто было подойти к Петру Поликарповичу и спросить:

– А что собой представляет доктор Бахарев?

– Какое это имеет значение? Вы отдаёте себе отчёт, какой конец вас ожидает здесь? – насупившись, ответил он.

– Но всё-таки, что он за человек?

– Ну, я знаю, знаю, о чём вы спрашиваете. Да, говорят, он любит женщин. Но я ему всё объяснил про вас. Он не посмеет с вами вести себя неподобающим образом. Вам надо срочно выбираться отсюда. Вы уже инвалид!

Как жадно я схватилась за эту отговорку! Действительно, с чего я взяла, что могу оказаться предметом его поползновений? Какой я вообще «предмет»? С чего это пришло на ум Рашиду и мне самой? Инвалид, доходяга! Только бы вырваться, только бы убраться отсюда… «Господи, что со мной будет?» – замирала я, слушая, как вошедший через несколько дней в барак нарядчик зачитывал фамилии назначенных в лазаретный этап. Меня в списке не было. А разве я не знала, что будет именно так? Знала! Ведь Васильев ещё не довёл дело до конца. Он – доведёт!

Попрощавшись с Тамарой Тимофеичевой, которую увозили в лазарет, я присела на брёвна. С убийственно хозяйским спокойствием Васильев провожал уходящих за зону людей. Этап ушёл. Я осталась сидеть на брёвнах. Ветер ударял в спину, подбираясь под воротник гнилой телогрейки, утаскивал накопленное малое тепло. Завтра тот же портяночный дух, пожарное дежурство, чёрная пропасть сна, похожего на смерть, и дыхание этой смерти.

Хоронясь и прячась, Пётр Поликарпович упрашивал кого-то из вольных позвонить в отделение, узнать, возможно ли что-то поправить. Он рассказал, что доктор Бахарев предпринял ещё одну попытку вызволить меня отсюда, будто бы зачем-то порвал мой формуляр и у него из-за этого неприятности. Всё это плохо задерживалось в памяти, поскольку в какое-то «ещё» и «опять» верить было наивно и глупо. Моё присутствие в жизни ничем не подтверждалось – разве только фамилией в лагерных списках и сочувствием двух-трёх людей. Тем больше я была поражена, когда спустя пару недель за мной, совсем уже потухшей, прибежали в барак:

– Быстро! Скорей с вещами на вахту!

– Клятву нашу помню! Но если не увидимся, никогда тебя не забуду! – успела я сказать Наташе.

– Молодец Бахарев! Какой молодец! – восхищённо повторял провожавший меня до вахты Пётр Поликарпович.

Какую самоотверженную жалость надо было проявить к умирающему человеку, чтобы приложить столько сил для его спасения, сколько их потратил доктор Широчинский! «Это всё вы сделали, дорогой Пётр Поликарпович, всё вы!» – хотела я поблагодарить его, как хотела поблагодарить Лукаша в Беловодске, – но опять не смогла, не сумела.

– Мы ещё встретимся и, увидите, будем вспоминать всё это как гнусный и скверный анекдот, – сказал мне на прощанье старый доктор.

Мы не увиделись. Не дождавшись освобождения, на той же проклятой колонне умер этот хороший человек – доктор Пётр Поликарпович Широчинский.

Я ещё оглядывалась – вдруг откуда-нибудь вынырнет Васильев и крикнет: «Назад!» Но вот дверь вахты с силой шваркнула, и бревенчатый частокол скрыл от меня провожавших.

Доктор Бахарев, умудрившийся сверхмыслимым образом выслать за мной специального конвоира, представлялся мне теперь магом и чародеем. Конвоир попался весёлый. За то, что я едва передвигала ноги, прозвал меня «старушенцией», торопил, чтобы успеть к проходящему поезду. При нашем появлении пассажиры плацкартного вагона насторожились. А когда одна из женщин обратилась к конвоиру: «Можно её, – указав на меня, – чайком угостить?» – и тот ответил: «Можно, мать, можно», в вагонной людской тесноте я со всей полнотой ощутила беспредельность российского сумбура и сердобольности.

* * *

Вдоль железной дороги от станции Урдома до колонны мы прошли чуть больше километра. Я падала с ног. Конвоир довёл меня до вахты и «сдал». Я уже собиралась войти в зону, но оттуда стремительными шагами вышла женщина. В её взгляде были какая-то дежурная подозрительность и заведомое недружелюбие. Чёрными глазами она буквально ожгла меня. Конвоир и дежурный переглянулись, и моё радужное настроение улетучилось. Проученная «покупочным» осмотром вольных окололагерных женщин, я уже знала, чем это бывает чревато.

Колонна выглядела чистенько. От одного корпуса к другому вели аккуратные дорожки. Мне указали дорогу к бане. За несколько минут до нашего прихода в зону впустили небольшой этап. «Хвост» его был ориентиром.

В предбанном помещении с прибывшими разбирался молодой красивый врач – Евгений Львович Петцгольд. Сюда же буквально через несколько минут заскочил главный врач урдомского лазарета Бахарев. Оглядев поступивших больных, он вскользь бросил мне:

– A-а, приехали наконец?

Быстро раскидав формуляры на стопки, он отдавал распоряжения, кого куда отправить. Я попала в группу хирургических больных. В шестиместной палате стояла свободная кровать. Подушка, одеяло и комплект белья не то что изумили, а просто озадачили. В переходе от безобразного к более или менее нормальному есть что-то безысходно горестное и обидное. Полтора года я существовала в бараках при коптилке. А тут вечером и в самом деле зажглась электрическая лампочка. Отвернувшись к стене, не шевелясь, я лежала в чистой постели почти без мыслей. Когда в палату открывали дверь, привычно пугалась – вдруг за мной: это ещё что? Марш на «Светик»!

Мне предписали постельный режим. Поднималась я только на перевязки и в столовую. Лишь очутившись на больничной койке, я сама поняла, как тяжело больна. На «Светике» было недосуг рассмотреть свои раны. Здесь во время перевязок я увидела, что ноги изъязвлены до самой кости. Дёсны и язык распухли, я постоянно мучилась от внутреннего холода.

Прошло немало времени, прежде чем я смогла что-то понять – если и не про лазарет в целом, то хотя бы про корпус-барак, в котором лежала. К нему была пристроена операционная. Для вольнонаёмных имелось родильное отделение. В самом лазаретном бараке было десять палат, до отказа заполненных больными с переломами, увечьями, флегмонами и прочими хворями. Столовая и кухня находились тут же, в бараке. Пищу готовили две добросовестные чистюли, неслышные в движениях монашки: Нюра и Саша. Не помню, по какой статье они отбывали десятилетний срок. Но их деятельное начало само по себе врачевало.

В хирургическом корпусе оперировали не только в особые операционные дни: бывало и ночью. Кого-то выписывали и отправляли снова на рабочие колонны, принимали новых больных партиями и отдельно, кого-то выносили в морг, расположенный в углу зоны. Захоронением называлось сбрасывание в общие ямы за зоной в лесу.

Постепенно я перезнакомилась со всеми, кто лежал рядом. Самая общительная, тётя Поля, сидела за спекуляцию. Проницательная, сметливая, видавшая виды, она была «героем дня»: через пару недель заканчивался её срок, и она выходила на волю. На следующее же утро после прибытия в Урдому в палату зашла женщина, похожая на надзирательницу, которая пригвоздила меня взглядом у вахты.

– Кто это? – спросила я соседок по палате.

– Старшая операционная сестра. Её теперь Верой Петровной величают, а была просто Верка, – охотно разъяснила тётя Поля. – Я с ними обоими сидела в Коряжме.

– С кем – с обоими?

– Дак ведь она лагерная жена главврача.

«Слава богу», – подумала я и удивилась:

– А разве доктор Бахарев тоже сидел?

– А как же? И он с тридцать седьмого года оттрубил что положено.

– По какой статье?

– Он за что-то политическое, – просветила тётя Поля, – а она бытовичка, работала кассиршей в магазине. За растрату посадили. В лагере они и сошлись. Он раньше освободился. Теперь и она сюда приехала. Она баба деловая, но больно ревнивая.

Действительно, отличавшаяся целеустремлённой энергией Вера Петровна была в корпусе полновластной хозяйкой. В нашей и соседних палатах ей шили, вязали. То и дело её приглашали примерить халатик, приладить кофту, спросить, надо ли вывязывать на рукавицах узор, и т. д. За это мастериц дольше задерживали в лазарете. В зону и домой она вечно шла нагруженная сумками. Обед ей готовили на колонне те же монашки. Их же выпускали за зону убирать ей жильё, мыть полы, стирать.

Второй медсестрой в корпусе была большеногая, некрасивая Броня, имевшая срок по 58-й статье. Она подобострастно, приторно-елейным тоном разговаривала с доктором, с Верой Петровной, свысока и надменно – с остальными. Квалифицированная, аккуратная, она как хороший чиновник выполняла в корпусе подсобную работу.

Врачебные обходы совершались каждое утро. Иногда в палату заходили врач и сестра. Порой несколько врачей сразу. Рассказывали, что среди них есть и «кремлёвские», называли их фамилии. Урдомским лазаретом управляли двое начальников. Один, как и положено, представлял военизированную охрану НКВД; другим, истинным распорядителем всей жизни колонны был главврач. Оба начальника, похоже, ладили между собой.

По мнению окружающих, Бахарев как хирург и гинеколог был профессионален, талантлив, ответственен как администратор. Под его контролем находилось буквально всё. Ни одна мелочь не оставалась незамеченной. Он успевал задать больному вопрос, нажать на инстанции, да так, что лазарету выделялось и нужное оборудование, и дефицитные лекарства. Главврач выглядел жизнерадостным и уверенным в себе человеком. Казалось, лагерные возможности, непонятно как, приведены во внутреннее соответствие с его реальными планами и желаниями.

* * *

Лечение и лазаретная обстановка постепенно ставили меня на ноги. До полного выздоровления было не близко, но я уже бродила по корпусу. К общению с людьми не тянуло. Я пребывала в привычной для себя прострации. Самопогашенность была нормой. Когда не забывший своего обещания доктор спросил: «Принести что-нибудь почитать?» – я неожиданно для себя ответила:

– Не надо пока. Спасибо.

Книги? Не готова была и к этому. Доктор, однако, не оставлял меня в покое. В его почти терроризирующем внимании было такое множество взаимоисключающих оттенков, что каждое его обращение ставило меня в тупик. Иногда, стоя в коридоре и выслушивая кого-нибудь из больных, он приоткрывал дверь в нашу палату и, продолжая разговор, то и дело поворачивал голову в мою сторону, давая понять, что главное для него – оглядка сюда. Тон его мог мгновенно измениться, стать чуть ли не приказным, когда он давал распоряжение:

– Пройдите в дежурку, помогите сестре Броне скатать постиранные бинты.

Или:

– Латынь знаете? Тогда помогите Вере Петровне обновить этикетки на бутылках с лекарствами. У неё и так много обязанностей.

Старшая сестра при этом поджимала губы и сухо бросала:

– Раз велено – делайте.

Мои ненавязчивые попытки достичь в общении с ней терпимого тона решительно отвергались. Она не могла сдержать бурную, спонтанно возникшую неприязнь ко мне и всячески её подчёркивала. Доктор делал вид, что не замечает этого, и предлагал:

– Пусть Тамара Владиславовна разберёт истории болезни. Покажи ей, как это делается.

Болезненно перенося её явную антипатию, я обрадовалась, когда однажды Вера Петровна сама обратилась ко мне:

– Сможете ходить в аптеку получать лекарства?

Я накинула на больничный халат телогрейку и пошла выполнять поручение. Дверь аптеки, размещавшейся в пристройке с другой стороны корпуса, открыл горбоносый человек с весёлыми глазами и представился:

– Абрам Матвеевич.

Узнав, что я пришла за лекарствами от Веры Петровны, он даже присвистнул:

– Ну-ну, заходите! Это не-бе-зын-те-ресно…

Мой приход нарушил беседу небольшой компании, сидевшей в маленькой приаптечной комнатушке.

– Давайте знакомиться, – сказали мне. – Присаживайтесь.

– Лена, медсестра из третьего корпуса, – назвалась привлекательная молодая женщина в белом халате.

Двое мужчин привстали. Один показался суховатым и хмурым. Реплики другого выдавали пошловатость и недостаток ума.

– Как вы расцениваете это нововведение? – не оставлял какой-то своей темы Абрам Матвеевич. – Наша Вера, никому ранее не доверявшая сию акцию, вдруг присылает нового человека. А? Ну? Значит, не только хитра, но и умишко имеется.

– Пожалуйста, дайте, что выписано для корпуса. Там ждут, – пыталась я перевести разговор.

– Да садитесь, садитесь, – меланхолично вмешалась Лена, – вас ведь сюда для того и прислали, чтобы вы подольше побыли в нашей компании: авось кто-то из наших друзей начнёт за вами ухаживать и опередит Филиппа.

Справившись с десятком различных чувств, я поняла, что столь своеобразным способом приглашена к дружеским отношениям. Не в добрый час, однако, постучалась я в аптеку. В определении тактических соображений Веры Петровны Лена оказалась точна. Несмотря на мои просьбы не приходить, один из сидевших тогда в аптеке, Семён Николаевич, стал навещать меня в корпусе. Вера Петровна всячески поощряла его участившиеся визиты. Человек с наголо обритой головой, в поношенном военном френче, служивший ранее в ОГПУ, а затем в НКВД, пугал меня. Его привычка пристально глядеть тяготила.

– Вы, похоже, относитесь ко мне как к чуме. Разве я не прав? Но я ведь к вам как к духовнику прихожу. Не прогоняйте! Мне надо исповедаться вам. Вы должны меня выслушать! Худо мне, – почти вымаливал Семён Николаевич. И на рассказы не скупился.

– Что? Страшно? – спрашивал после очередной истории.

– Страшно! – соглашалась я. – Видите, я плохой утешитель.

– Не надо мне утешений. А если отвернётесь от меня, пропаду вовсе, – объявил он как-то и тут же приступил к очередной исповеди.

– В начале тридцатых годов было. Нас мобилизовали на изымание золота. Слышали о таком? Мы их вылавливали десятками, сотнями. Пол в помещении, куда загоняли арестованных, был обшит железом. Дверь задраивали. Начинали их подогревать с боков и снизу. Будь здоров, какую нагоняли температуру. Вот тут-то и начинались «танцы». Кричали, вопили, сразу вспоминали, куда и сколько попрятано, наперегонки рассказывали. Были, конечно, и невиновные. Однажды пришёл, знаете, домой усталый, измученный, а жена в слезах: «Умоляю, прошу тебя, Сеня, разреши поговорить с тобой жене одного из задержанных». Та тут же из комнаты выскочила и – бах передо мной на колени, ловит, как мне руки поцеловать. Так я, знаете, так шуганул обеих!.. Жену собственную выгнал…

Легко было представить себе, как этот службист, не отличавший принципиальности от садизма, замучивал людей. Пересказывая всю подноготную, оправдывая полновластие ОГПУ «исторической необходимостью», он только теперь пытался что-то понять про то, что творил. А мне, как видно, некоей сверхсилой вменялось в долг всматриваться в жизнь, какой она являлась, и не сметь отгораживаться от неё своим «не могу, не хочу слушать».

Выздоровевший после длительного лечения, Семён Николаевич был назначен на этап. Он просил, чтобы его не отправляли, буйствовал, сопротивлялся. Когда этапируемых погрузили в вагоны, он вскрыл себе вены. Его спасли, вернули в лазарет. Он всем был в тягость. Я про себя обрадовалась, когда наткнувшийся на него главврач рассвирепел:

– У вас тут кто? Родственники? Чтоб я вас в хирургическом корпусе больше не видел!

Когда-то они сидели вместе на одной из колонн, были в приятельских отношениях, обращались друг к другу на «ты». И неожиданно такая вспышка.

Прощаясь перед выходом на волю, тётя Поля оставила мне свой некрашеный дощатый чемодан:

– Это тебе на память. Чтоб не забывала тётю Полю!

– Не надо, тётя Поля, спасибо. Мне и положить-то в него нечего.

– А ты не забижай меня. Тебе вон ещё сколько годов сидеть. Будет что положить. Я от сердца тебе дарю. Жалею я тебя.

Широколицая, ширококостная, грубоватая женщина глянула остро, пронзительно, показалась вдруг мудрее умного, и сердце сжалось от её, казалось бы, нехитрых слов:

– Влюбился ведь в тебя наш доктор. Ты берегись. Не очень ему верь, но дело твоё сурьёзное.

* * *

В крошечном закуточке корпуса, где разрешалось раскуривать цигарки, ходячие больные рассказывали друг другу эпизоды из своей жизни, делились обстоятельствами дел, за которые был вынесен приговор. Правда была едва отличима от легенд о собственном прошлом. Оно представало в преувеличенном великолепии. В глазах при этом была загнанность и тоска. Тут же прогнозировалось будущее страны и разгадывались частные сны.

Сном, приснившимся мне, я делиться ни с кем не хотела, но была им ошеломлена. Я находилась на невообразимой, нечеловеческой высоте. Внизу текли реки, раскраивая землю на треугольники и квадраты; обозначались горы, хребты, угадывалась жизнь широко раскинувшегося города. Над этим неохватным пространством высился каркас гигантского моста. Мне непременно надо было перебраться на другую сторону. Шаг за шагом я передвигалась по металлическим краям фермы, держась за что-то, похожее на перила. И вдруг, преодолев уже более половины пути, очутилась перед обрывом. Два или три фрагмента моста отсутствовали. Ступать больше было некуда, держаться за перила одними руками – не было сил. Сейчас сорвусь, полечу вниз… И – всё исчезло. И чувства все, и ситуация – пропали. Но вдруг неожиданно я осознала себя на другом, реально недосягаемом конце моста.

Сон был необычно захватывающий и живой. Удивление от него так никогда и не прошло. Что за тайна крылась в той паузе, когда и сознание, и подсознание были отключены? Впрочем, в какой-то части смысл приснившегося чуда был равен факту реальной жизни. Вопреки аресту, среднеазиатским лагерям, колонне «Светик» жизнь не оборвалась. Что за непостижимая сила творила мою Судьбу? Какой ангел-хранитель оберегал меня?

* * *

Самым конкретным и чётким желанием тех дней было одно: чтобы моя искренняя благодарность Филиппу Яковлевичу Бахареву, упование на его порядочность в корне изменили бы характер его настойчивого интереса ко мне. Это сокровенное желание порождалось не инфантильностью. Я была остро и тяжело больна не цингой. Я просто находилась в совершенно иной плоскости существования. Не появлялось даже потребности собрать себя воедино. Мне могли помочь лишь время и тишина. Но агрессивный дух лагерного быта, как и напористые свойства характера врача, имел и собственные циклы, и свою направленность.

В дежурство Брони, в неурочное время, меня вызвали на осмотр. В дежурке находился только Бахарев.

– Как чувствуете себя? Жалобы есть? Пройдите за ширму. Я вас послушаю.

«Выписывают? Или что-то хуже?» – сжал меня неотступный страх.

То, что хуже… Врач возжелал платы за то, что больная была признана им больной, за ухлопанные усилия на то, чтобы вырвать её со «Светика». Всё помертвело до бесчувствия. Воля и силы покинули меня… Сидя на медицинском топчане после ухода врача, пригвождённая убийственным чувством потери себя, я не могла двинуться с места. Было смертельно худо.

В дежурку вошла Броня. Не глядя на меня, прошла к столу, процедила непререкаемо осуждающее: «Да-а!» – так, словно именем всех живущих на свете обязалась уничтожить меня. По щекам у неё скатились две слезы. «Неужели она пожалела меня?» – дрогнуло внутри. В этом была такая голодная и алчная потребность! Но это относилось не ко мне.

– Как всё-таки жестока жизнь! – произнесла она философски. – Я так уважаю Веру Петровну. Мне так её жалко!

«Действительно жалко!» – согласилась я про себя. Осуждение посторонней женщины не шло ни в какое сравнение с собственным судом. Ничего не бывает мучительнее того, когда оказываешься меньшим, чем ожидал от себя. До этого мгновения силу жить давали гордость, сознание хоть какой-то нравственной состоятельности, а теперь? Лазейки в жизнь через «женское» начало для меня – не существовало. Этой стихии я не была подчинена. Ещё до рождения совершается обручение индивидуальной природы человека с «задачей» Судьбы. Заносить руку на характер и целостность этого сложения – нельзя!

Но у Бахарева были свои соображения.

– В пятой палате лежит тяжёлый послеоперационный больной. Возле него надо подежурить. Сможете? – спросил он на следующий день.

При деле было легче. Трое суток я просидела возле умирающего. Через пару недель в числе других меня вызвали на комиссовку. Партию выздоравливающих больных отправляли обратно на рабочие колонны. Многим приходилось возвращаться туда, откуда их доставили в лазарет. Такая перспектива страшила до умопомрачения. За столом сидели трое врачей.

– Покажите ноги… язык…

– Рановато, пожалуй, выписывать, – заметил один из членов комиссии.

– Выпишем! – перебил его Бахарев.

И не успела я освоить сказанное, как он обратился ко мне:

– Оставляем вас работать в хирургическом отделении лазарета! Жить перейдёте в барак медсестёр.

Решение было столь неожиданным, что показалось оговоркой. Меня оставляют здесь? Я буду работать в лазарете как медсестра? Но?.. A-а! Вот оно как!

* * *

Курс медицинского института меня, естественно, ничем практически не вооружил. Учиться пришлось на месте, по ходу дел. По утрам в лазарете проводились «летучки», на которых докладывалось обо всём, что случилось во время ночных дежурств, о состоянии тяжелобольных. Среди старых, опытных врачей лазарета на кратких совещаниях или в прозекторской я неизменно волновалась. Усердию не было предела. Хотелось ни в чём не оплошать. Я даже вспомнила многие латинские термины. И когда могла подсказать забытое кем-то из старших латинское название нерва или мускула, хваталась за это как за соломинку.

Рано утром, накинув на плечи телогрейку, я перебегала в лечебный корпус (то есть барак) и оставалась там допоздна. Работы невпроворот: раздача лекарств, перевязки, выполнение врачебных назначений, кормёжка. Нагрузки каруселью сменяли одна другую. Рука у меня, как говорили, оказалась лёгкой. Я радовалась готовности, с которой больные шли ко мне на перевязку, дорожила просьбами посидеть в палате, разобраться в письмах, которые получали больные.

По соседству с медицинским общежитием жили счётные работники колонны. Преимущественно это были женщины, сидевшие с тридцать седьмого года. Ко мне они отнеслись более чем дружелюбно, хотя я для них была человеком из другого лагерного набора и поколения, не прошедшего их кошмара. О поре тридцать седьмого года они рассказывали нечасто. Но если уж кто-то начинал ворошить прошлое, репликами, добавлениями участвовали и остальные.

Наш этап пришёл уже на отстроенные ими колонны, этих же людей принимала нетронутая, дикая тайга. Железной дороги не было. К месту назначения их гнали пешим ходом. На сосне прибивалась дощечка с номером запланированной колонны, и заключённые начинали её строить для себя. Пилили лес, рубили, тесали. Себе сооружали времянки, охране – более основательное жильё и вышки, рыли колодцы, кормили собой тучи москитов и комаров и здесь же хоронили людей, не вынесших надругательства. Первыми гибли те, кто до тридцать седьмого года сидел над научными трудами, кто был «мозгом» своей страны и не умел держать топор или пилу: гибли от болезней, грязи и холода, от непосильной работы.

От этих рассказов нередко волосы вставали дыбом. И весь этот ужас размещался в реальной истории государства. Что они прошли? Как могли это вынести? Как уцелели? Меня притягивала к этим женщинам атмосфера общности и мудрости их отношений, но беседы и здесь почитались роскошью. Едва человек заканчивал работу, как тут же устремлялся в барак к своему месту: написать письмо, выпить чашку «холостого» чая, покопошиться в своём крохотном хозяйстве.

Попавших в обслугу работяги называли «придурками». В это прозвище-кличку вкладывалась досада за собственную участь. Между тем «придурки» не придуривались, а работали на своих местах не за страх, а за совесть. Экономисты, плановики, работники бухгалтерии были из заключённых. На откупе их разумения находилось всё лагерное производство. Часто дело решал даже не профессионализм, а просто разносторонняя одарённость человека. На какую-нибудь пригодную специальность переучивались журналисты, инженеры, педагоги.

Всеобщей симпатией на колонне пользовался шестидесятилетний Матвей Ильич, о котором говорили: «кремлёвский работник». Чем он занимался в прошлом, я не интересовалась. На колонне же он ведал продстолом, иначе говоря, занимался снабжением и распределением продовольствия среди заключённых. В какой-то мере и среди вольнонаёмных. Впервые услышанное слово «пересидчик» связано именно с ним.

Нередко официальный срок, означенный в приговоре, заканчивался, но человека не освобождали. В деле появлялась приписка: «До особого распоряжения». Без дополнительного суда «пересидчика» продолжали держать в лагере на положении заключённого без поблажек, без скидок. Таким «пересидчиком» и был Матвей Ильич. Этому жизнелюбивому, с ярко-голубыми глазами человеку я обязана очень многим. Позже он рассказал, что жена умерла сразу же после его ареста. Сына на воспитание взяли дальние родственники, по-своему понимавшие происходящее: раз арестовали, значит «враг народа, ну а дитё, конечно, ни при чём». Окончив институт, сын получил диплом инженера-химика и мечтал остаться в Москве. Тогда от него потребовали оформить отказ от отца. Для Матвея Ильича всё сошлось воедино. Его вызвали во второй отдел, разом ознакомили и с отказом сына, и с постановлением «не освобождать до особого распоряжения».

Вскоре после начала моей работы в хирургическом отделении, как-то под вечер, он зашёл в корпус:

– Не мог отказать себе в удовольствии прийти познакомиться с той, которую здесь так старательно прячут.

Я игривый тон не подхватила. Возникла некоторая неловкость. И как раз в этот момент мы оба услышали голос Филиппа Яковлевича. На лице гостя обозначился самый неподдельный испуг. Он по-мальчишески беспомощно метнулся и… спрятался за дверь. А у меня при внезапном появлении главврача, по словам очевидцев, всегда «отливала кровь» от сердца, я становилась «белой как стена». Ни один человек в жизни ни до, ни после такой реакции во мне не вызывал.

Когда доктор, взяв то, за чем забегал, удалился, Матвей Ильич вышел из своей засады. В считаные секунды мы многое узнали друг о друге. И оба нервно рассмеялись.

– Здорово его боитесь? – спросил мой гость.

– Нет! – попыталась я отстоять себя.

Матвей Ильич не стал меня изобличать.

– Ну а я, выходит, испугался! Не конфуз ли для старого дурака?

В лице Матвея Ильича я на все времена обрела верного заступника и опекуна.

– Зайдите в каптёрку, – сказал он однажды, – там вам бурочки шьются. Надо примерить.

Даже дыхание перехватило: посторонний человек заботится о том, чтобы я ходила с сухими ногами! Я давно привыкла к дырявым «баллонам», с покорностью, перешедшей в бесчувствие, принимала мокрое, холодное и голодное. После долгих отнекиваний примерила бурки, голенища которых были сострочены из кусков старых одеял. Носила их долго-долго, благословляя Матвея Ильича потеплевшим сердцем.

Сам ты ещё не очень разобрался, кто и что ты есть, а у человечества припасены души, именно на первых порах готовые помочь со всей безоглядностью. Тем они и подсказывают, каким тебе положено стать, дабы соответствовать Божьему промыслу. Не раз во время пребывания на Урдомской колонне Матвей Ильич подкидывал мне и хлебную надбавку. Как будто невзначай, с проказливо-виноватой улыбкой протянул однажды свёрток со сливочным маслом. Я от такого подарка сбежала. Он вручил его Броне.

– В рационе зэков масла нет. А от вохровцев не убудет, – пытался он отвести от смущающих мыслей.

Броня уже давно сменила своё верноподданство Вере Петровне на преданность мне. Мы с ней руками отщипывали кусочки масла и буквально заглатывали его, не переставая изумляться его вкусу.

Я не забывала о тех, с кем обменялась клятвой на «Светике». Тамару Тимофеичеву отправили в лазарет ещё при мне. А что с Наташей? Спросить у Филиппа Яковлевича я не решалась, но поделилась своей тревогой с Матвеем Ильичом. И тогда он сам попросил доктора разузнать о Наташе. Подосадовав на меня за недоверие, тот разузнал. Наташа находилась на одной из колонн этого же отделения, была там хорошо устроена и предложение перевести её сюда отклонила – «до худших времён». Мы с ней встретились позже.

Дружба же с Матвеем Ильичом не прерывалась и тогда, когда моё местопребывание изменилось. Мы переписывались. В одном из писем он поделился: встретил хорошую женщину, привязался к ней, был счастлив. Недолго… Освобождения из лагеря Матвей Ильич не дождался, умер на Урдомской колонне. Женщина, о которой он писал, оказалась верным человеком. Она похоронила Матвея Ильича возле колонны, на высоком холме. Когда бы я потом ни проезжала эти места – днём ли, ночью ли, – как на пост выходила к вагонному окну, пытаясь разглядеть крест на могиле внимательного, великодушного друга.

* * *

Наступила зима. Лёгкий и сухой, прокалённый где-то в вышине стужей снежок сменили сырые лохматые хлопья. Снег всё падал и падал, будто возымел намерение засыпать все лагерные постройки и всё живое. Утром, чтобы обозначить дорожки, ведущие от барака к бараку, работали все скопом. Сугробы выше человеческого роста перекрывали вид колючих заграждений, в них уютно глохли людские голоса.

Было ясное солнечное утро. Выйдя с летучки, доктор Петцгольд запустил в меня снежком, я – в Лену, с которой подружилась после знакомства в аптеке, затем все вместе – в медбрата из шестого корпуса Симона. Вышедшему следом Филиппу Яковлевичу, как вольнонаёмному начальнику, присоединяться к нам было не к лицу. Он остановился и взглядом, полыхавшим от возмущения, велел немедленно прекратить игру.

Оживление в таких случаях исчезало. Я постоянно спотыкалась о своё душевное неблагополучие. В отношении Филиппа Яковлевича ко мне, правда, многое изменилось. Почувствовав моё внутреннее сопротивление, он, желая вернуть доверие, держался ровно, даже обходительно. Но взгляд его и при этом неизменно выражал некую сверхнаполненность чувств, едва ли не обожание. Всё это походило на осаду и держало в напряжении. Перенасыщенная атмосфера сковывала.

И всё же я в одиночку, про себя, переживала тогда счастье возрождения. Я находилась в нормальной среде. Труд был человеческий. Голод не томил. Общежитие медсестёр всего на восемь коек, белый халат, полученный для работы, достаток воды, умывальник, кусочек мыла, которым в любую минуту можно было намылить руки, не переставали радовать. Всё, что я видела и слышала, воспринималось ярко и сильно. В барачной печи трещали дрова, за окном – мороз. В огне и холоде была жизнь. Никогда ранее я не видела, чтобы сумерки были такими синими, а серые рассветы так затаённо и дразняще обещали день, хлеб и жизнь. Под небольшой горой мимо колонны осиливали дорогу поезда. Их натужные гудки возвещали о том, что они одолевают пространство. Ощущая себя площадью, снятой внаём Жизнью, где она сама себе была главой и творцом, я не могла умерить ни взволнованность, ни тоску.

На лазаретной Урдомской колонне завязалось не одно знакомство, перешедшее затем в дружбу, сумевшую выдержать всё, что случилось потом. По вечерам на колонне кто-то играл на скрипке.

– Кто это играет?

– Симон, медбрат из шестого корпуса.

– Он музыкант?

– Нет. Журналист. Москвич. Убеждённый холостяк.

– А скрипка откуда?

– Друзья прислали.

Симон был человек иронический. Сам про себя говорил: «Знаю, что показательно некрасив, но уж поверьте на слово: неглуп, право», и в глазах появлялись смешинки. У него-то, как когда-то у Наташи, и возникла однажды идея «сбить» концерт. Он пришёл ко мне в корпус:

– Капа Догадаева станцует испанский танец. Я буду играть на скрипке. Павел Иванович – на ложках. Из-за зоны обещали на вечер принести баян, на нём сыграет Сергей. А вы?

– А я ничего не умею.

– Прочтите какую-нибудь басню. Ну пожалуйста.

После концерта на «Светике» – боялась, но всё же дала себя уговорить:

– Хорошо. Попробую.

Только однажды, в Беловодске, я прочла со сцены рассказ Елены Кононенко «Жена». Та женщина из рассказа, бросившаяся к искалеченному мужу, видно, чего-то не докричала во мне. Газетной вырезки с текстом не было. При обыске вохровцы уничтожили её. Выручила память. Трусила я перед концертом невероятно. Вся из взорванных и разлетевшихся в разные стороны частей, я на сцене почувствовала себя слитой воедино. Многие плакали. Меня превозносили:

– Слушайте, это не шутка. Вы – просто талант!

С Таней Мироненко мы стали друзьями позже, года через четыре после встречи в Урдоме. Но и там её поддержка не раз выручала. Худая, смуглая, зеленоглазая, с прямой чёлкой, Таня казалась мне очень строгой и ни на кого не похожей. Она работала в лаборатории вместе с доктором С. По её собственному определению, она переживала тогда счастливую пору своей жизни. Её и доктора С. связывало глубокое чувство и взаимопонимание. Они умно обходились с этим достоянием. На людях были сдержанны и официальны друг с другом.

Однажды, когда я собиралась закапать больному в глаза назначенные ему капли, какое-то странное чувство остановило мою руку. В последнюю секунду я отвела пипетку. В сильнейшем замешательстве бросилась в лабораторию к Тане:

– Таня, не знаю, но мне вдруг показалось, что в этой бутылке не то лекарство, что тут написано, цвет какой-то не тот.

– Не то! – подтвердила она мою догадку, проверив. – Могли быть серьёзные осложнения.

– Как можно? Ведь… – Назвать всё своими именами казалось немыслимым.

– Выходит, можно.

И Таня стала меня наставлять:

– Никому ни слова! Особенно ей. Поняли? Скажите Вере Петровне, что нечаянно разбили бутылочку с каплями. Ни словом, ни взглядом не должны выдать, что догадались о подлоге. Хорошо поняли?

Мне казалось: лучше объясниться с Верой Петровной, поговорить. Но замораживала сама мысль о том, что она решилась за счёт больного расправиться со мной.

– Но…

– Никаких «но»!

Дальновидность совета тогда была «не в пору», но я ему подчинилась.

Направляясь на следующий день в ту же лабораторию за результатами анализов, среди ожидавших у двери больных я внезапно увидела того самого Васильева, начальника КВЧ со «Светика», который олицетворял для меня не только лагерную скверну, но и негодяйство в целом. Как он здесь очутился? Что ему надо?

Таня тормошила меня: «Что случилось?» Я объяснила, как могла. Обратно надо было снова идти мимо него. У меня подкашивались ноги. Таня разузнала: Васильев поступил в лазарет как больной. Сидел в очереди в лабораторию, чтобы сдать анализы. Было установлено: у него язва и тяжёлая форма туберкулёза. На «туберкулёзной» колонне через несколько месяцев он и скончался.

Мысли о каком-то своём будущем? Здесь, в лагере? Нет. О таком я не думала. Как и большинство сидевших по 58-й статье, я не верила в то, что вообще когда-нибудь выйду на волю. И всё же иногда мелькало нечто похожее на панику: я – никто. Никакой профессии у меня никогда уже не будет. Именно поэтому объявленное главврачом на очередной летучке распоряжение поразило.

– Завтра плановая операция. Будете на ней присутствовать, – обратился он ко мне. – Вам надо учиться. Постарайтесь внимательно смотреть, как Вера Петровна будет подавать инструменты.

Я была взволнована. Только и вообразить не могла, чем для меня обернётся этот желанный грядущий день.

Под диктовку Веры Петровны на следующее утро я приступила к выполнению первейших обязанностей операционной сестры: по всем правилам мыла руки, осторожно вынула из бокса халат для врача, помогла его надеть… Закрытую в обычные дни недели операционную восприняла как экзаменационный зал. Застеклённая с трёх сторон пристройка была обращена в безбарачную сторону зоны. Блестели хорошо накрашенные полы. Там было прохладно. Как всегда, на операции присутствовало ещё двое врачей. На тележке ввезли больного.

Я слушала отрывистые приказания Филиппа Яковлевича: скальпель, зажим, пинцет. Вера Петровна тут же подавала то, что требовалось. Тщась не замечать обилия крови, пытаясь перемочь дурноту, я целенаправленно смотрела только на столик с инструментами. Но внимание раздвоилось. Последней мыслью было: надо подойти к подоконнику, опереться… Так и не дойдя до него, я потеряла сознание…

Очнулась уже в предоперационной. Первым чувством был стыд: не выдержала, не оправдала! Ещё больше стало не по себе, когда на лицах выходивших с операции врачей увидела не улыбку, соотносимую с обстоятельствами, а скорее ухмылку, смысла которой не улавливала. Находившаяся рядом Броня объяснила:

– Вы потеряли сознание. Доктор Петцгольд бросился вам помочь, хотел вас вынести из операционной, а Филипп Яковлевич закричал: «Не троньте её!» Тот растерялся, спросил: «А как же?» А доктор в ответ: «Пусть кто-нибудь другой, не вы!»

Выслушав Броню, я помертвела от чувства позора. Почему в моей жизни всё так обострённо уродливо и безобразно? Господи, почему? Однако это было лишь начало. Едва больного вывезли из операционной, как оттуда раздался даже не крик, а визг Веры Петровны. Она материлась. Угрозы сыпались одна за другой:

– Чтобы сию минуту, немедленно этой сволочи, этой стервы не было на колонне! Сейчас же! Отправь её сию же минуту, иначе я тебя засажу за решётку. Окажешься там вместе с ней!

Сволочь? Стерва? Это я? В горячке, не помня себя, я шагнула в операционную пасть.

– Да! Отправьте меня отсюда. Отправьте немедленно! Пожалуйста, отправьте! Прошу! – слышала я свой сдавленный шёпот.

О таком безысходном стыде, как прежде о беловодском ужасе с блатнячками, я и помыслить не могла. Прошло несколько часов. Я лежала в бараке на своей койке. Пришла Таня:

– У нас в лаборатории сидит эта «хвороба». Просила, чтобы я привела вас. Хочет поговорить с вами.

– Не могу! Не хочу!

– Надо! Встаньте! Это – надо!

Не пойти! Сделать что-то по-своему, не так, как хочет она или он? Но… поднялась.

Смирно сидевшая в лаборатории Вера Петровна не имела, казалось, ни малейшего отношения к недавно визжавшей и сквернословившей. Как всегда громоздя слова одно на другое, она затараторила: если я хороший человек, то сейчас же забуду обо всём, что произошло; сейчас же вернусь в корпус и приступлю к работе. Она давно могла сделать так, чтобы я была на штрафной колонне, а там, и я об этом знаю, меня уже давно прикончили бы. Но она ведь этого не сделала. Так вот, если я не хочу, чтобы Филипп Яковлевич выгнал её из дома, я должна всё забыть и сказать ему, что мы помирились. Да, она знает, что он её не любит, а любит меня. Но она без него жить не может. Согласна быть у него домработницей, мыть ему ноги, что угодно делать, только быть возле него. Мне сидеть ещё долго. Она подсчитала: пять лет. За это время он ещё сто раз влюбится. Она-то знает его лучше, поэтому сейчас всё должно остаться как есть. Блажь эта у него скоро пройдёт, как уже не раз бывало. Хоть это-то мне понятно? Так что давайте считать, что ничего не произошло, всё забыто. Договорились?

Я сказала, что надеюсь на её содействие и помощь в отправке меня на другую колонну. Она снова зашлась:

– Значит, будете добиваться, чтобы он меня выгнал? Да? Зачем вам это нужно? Вы же знаете, что он мне этого не простит! Я вас прошу сказать ему, что мы помирились… А вы…

А я? Я впервые слышала о готовности «быть домработницей», «мыть ноги». Доводы и способ её уговоров открывали какую-то неизвестную мне житейскую установку. Как ей удалось так всё смешать, что из повода к взрыву страстей я превратилась в главную беду их «вольной» жизни?

– Подтвердите Филиппу, что мы помирились! – настаивала она. – И запомните: вы должны это сделать для меня!

Уходя из лаборатории, она ещё раз подчеркнула: «Должны! Для меня!» Едва она вышла, в лабораторию прибежала Броня: меня разыскивает доктор, я должна немедленно прийти в корпус. В первую минуту тёмная дежурка показалась мне пустой, но до неузнаваемости усталый голос произнёс из темноты:

– Зайдите и сядьте. Свет зажигать не надо. – Он долго молчал. Потом спросил: – Вам рассказать про Веру Петровну?

– Зачем?

– Вы должны знать: она совершенно чужой мне человек.

– Мне это знать не нужно.

– А то, что я вас люблю?

– …

Я знала достаточно. Во всяком случае, о его славе «бабника». Для меня с ним было связано нечто непреходяще унизительное и грубое; сегодня к этому прибавилось скандальное. Да, вырвав с колонны «Светик», он спас меня от смерти. Я отдавала себе в этом отчёт, но… Я была не в силах разобраться до конца с «да» и «но».

– Дороже вас у меня нет никого на свете, – продолжал голос. – Сегодня я это понял.

– Отправьте меня, пожалуйста, отсюда.

– Вы действительно этого хотите?

– Да! Действительно хочу.

– И понимаете, что вас ожидает?

– Понимаю.

– Что ж, об этом особенно беспокоиться не стоит. Это каждую минуту может случиться и так. Сам я этого делать не буду.

Он говорил спокойно, серьёзно, не так, как всегда. Не было и следа человеческой безвкусицы, которая то и дело подводила одарённого врача. Какой же он настоящий? Когда? Он говорил ещё и ещё: только сейчас ему открылся другой мир; только теперь он понял, как мерзко жил до сих пор, не задумываясь о смысле существования; он любит впервые в жизни. Я была опустошена. Хотела одного – уйти.

– Вы мне ничего не скажете после того, что услышали от меня? Вы и сейчас ещё хотите уехать?

Я не могла хотеть оказаться на «Светике» или на какой-нибудь подобной колонне, конечно же нет. И произнести вслух: «Да, хочу!» – не могла также.

К утру следующего дня ничего не улеглось. Я не могла думать о предстоящей встрече ни с ним, ни с ней. Жизнь была немила. Куда-то надо было деться, переместиться. Но хода в другое измерение я тогда ещё не находила – и покидать что-то постоянное не решалась.

Какими бы добрыми ни были отношения с некоторыми из людей на колонне, дружбой это считаться не могло. Попросив Броню заменить меня на дежурстве, я направилась в третий корпус.

– Лена, разрешите мне немного побыть у вас?

Она налила мне кружку кипятка: «Согрейтесь». Из окна дежурки хорошо просматривалась лагерная контора. Перед началом работы туда заходили все вольнонаёмные. И я увидела, как по обледенелым ступеням на крыльцо конторы незнакомо медленно и тяжело поднимался главврач. Воротник шинели был поднят. Всегда стремительный, он едва переставлял ноги. Из него будто ушла жизнь. Неподконтрольная поза, движения оказались выразительнее его слов. Я слишком хорошо знала это заторможенное состояние. Он страдает? Из-за меня? Сжалось сердце. Что это я? Он действительно мой единственный защитник. Если бы он не выхватил меня с той лесной колонны, я давно была бы в свалочной яме. Человек не смеет такое забывать.

– Скажите, чтобы Филипп Яковлевич зашёл сюда, – попросила я Лену.

Я видела: он почти бежал к корпусу. Став на колени, за что-то благодарил. Меня постоянно сторожила болезненная неуверенность. Но в тот момент, вопреки здравому смыслу, я поверила: этот человек вправду любит меня. Это нелепо, странно, но это так. Более того, в вольном и неуёмном я опознала такого же внутренне зябнущего человека. Не забывая вызова за ширму, пережитого унижения, была теперь сбита с толку острой жалостью к нему. Зачем и откуда она явилась? Показалось – или вправду пришло некое чувство обретения: друга, мужчины, заступника?

* * *

При бесконечной смене лазаретных больных, так или иначе, хотя бы ненадолго, оказываешься вовлечённым в судьбы многих людей. Жаловаться на недостаток впечатлений не приходилось.

Приступая к ночному дежурству, я обошла все палаты. Больные засыпали. Своего верного помощника, санитара-казаха, я тоже отпустила спать. Вернувшись в дежурку, зажгла свет и принялась списывать с историй болезни новые назначения. Вдруг кто-то рывком открыл дверь дежурки, по-обезьяньи ловко извернулся и повернул в дверях ключ. Очутившись один на один с чужим человеком, заскочившим в дежурку неизвестно зачем, я насмерть перепугалась. Глаза у него бегали. Больной был новый, только поступил.

– Дай эфир, сестра!

– Зачем? – не узнала я собственный голос.

– Дай эфир! Где он?

Я до этого мгновения не знала, что иные наркоманы пьют эфир.

– У меня нет эфира, – выдавила я из себя.

– Есть! Дай эфир! Иначе удушу!

Он мог это сделать: вид у него был явно ненормальный.

– Эфир в операционной. Она закрыта.

– Дай ключ!

– Ключ у врача.

Мне было страшно. Выручить никто не мог. Стоя в нижнем белье у двери, синюшно-бледный человек дрожал и твердил одно: «Дай эфир!»

– Я дам тебе немного спирта. Выпей.

– Нет! Эфир! Нужен эфир!

«Стой на своём», – подсказывало что-то неведомое, подспудное, то, что или формирует, или разрушает человека в минуты опасности.

– Эфира нет! Не будет. Ясно?

Наркоман упал на колени. Стал сухо и зло умолять: «Не могу! Умру! Эфира, эфира дай!» Я уговаривала: «Иди спать. Я никому ничего не скажу. Останешься в лазарете. Иначе, сам знаешь, снова – общие работы».

Но обесчеловеченная сила не понимала слов. Её невозможно было усмирить. Растягивая время, я продолжала ещё и ещё что-то говорить и наконец увела его в палату. Вернувшись в дежурку, почувствовала, как на меня навалилось знакомое серое изнурение, так хорошо умеющее сжирать «вещество жизни». Страх неистребим. И каждый раз у него незнакомое обличье. Однажды можно не найтись – и тогда всё!

Живут люди разно. И умирают по-разному.

В один из корпусов поступила вольнонаёмная больная с температурой сорок и пять. Диагноз: малярия. Состояние тяжелейшее. Лабораторные анализы скверные. Случай обсуждался на «летучке». Филипп Яковлевич велел перевести больную из терапевтического в хирургический корпус. Принимая дежурство, я подошла к её кровати. Лицо показалось знакомым. Не она ли прибегала на «Светике» к агроному Грише Зайцеву посидеть возле костра? Да, она. Зоя была без сознания. Бредила. Только на время приходила в себя.

– Это не малярия. Сепсис! – сказал Филипп Яковлевич. – Что вы сделали? – наклонялся он к ней, как только она приходила в сознание. – Расскажите, что вы с собой сделали?

– Ничего! – отвечала она сухими, растрескавшимися губами. – Ничего.

Консилиум собирали несколько раз. Распорядились внутривенно вводить спирт. Внутримышечно – физиологический раствор. Больше ничего не было. Снова и снова Зоя впадала в беспамятство. Бредила: «Гриша, смотри, сколько воды, всё поле в воде… сколько моркови. Ты помоги мне… Не надо плавать, не надо плавать…»

Принесли большую лампу-«молнию». Поставили у изголовья. Вокруг – врачи. Склонившись над Зоей, Филипп Яковлевич сторожил проблески сознания, опять спрашивал её:

– Расскажите: что вы сделали?

Я не могла понять, чего от неё добиваются, зачем мучают без толку. Зоя неожиданно пришла в себя, трезво, осмысленно обвела всех глазами, отыскала Бахарева и с чувством презрительного превосходства победно произнесла:

– А всё-таки я вас обманула, доктор!

– Вы себя обманули, – ответил он и дал команду: – Ещё физраствор!

Едва я ввела иглу в уже не откликавшуюся мышцу бедра, он отменил:

– Не надо, уже ничего не надо…

Вскрытие явило дичайшую картину: гной, гной… Она сама себе сделала аборт – морковкой. Знавшая об этом соседка сообщила, но слишком поздно.

Молоденькая девушка приехала на Север по распределению после окончания сельскохозяйственного института, встретила на лагерных «угодьях» заключённого, круглолицего парня, и полюбила его. Должен был появиться ребёнок, и вот альтернатива: либо ребёнок, либо Гриша. Выбрать первое? Гришу заслали бы на штрафную. Посоветоваться не с кем. Вокруг заключённые-доходяги да жёны вохровцев. Последние могли донести. Так, никого не отыскав в советчики, неопытная Зоя всё совершила одна.

Был уже час ночи следующего дня, когда кто-то постучался в окно дежурки. Такого ещё не случалось. Я погасила свет, приподняла угол занавески. Человек просил открыть дверь в корпус. И прежде чем узнать, я догадалась: Гриша Зайцев! Только как он попал в зону? И что я ему скажу? Он меня не узнал, вообще ничего перед собой не видел.

– Как умерла Зоя, сестра? Расскажите.

Зайцев замёрз, еле ворочал языком, лязгал зубами. Я налила ему кипятку, что-то говорила. Плохо слушая, он перебил:

– Ради всего святого, бога ради, отведите меня к ней!

– Куда к ней?

– К ней! К ней! Туда, где она лежит. Сами знаете.

Знала, понятно. Каким-то образом проникший в зону человек приехал издалека, надеясь увидеть её живую, а теперь хотел посмотреть хотя бы на мёртвую.

– К ней, сестра! К ней! Прошу вас!

Я взяла в кладовой «летучую мышь», сняла с гвоздя огромный железный ключ от прозекторской. Мы вышли в ночь к будке в углу зоны, через которую прошло уже столько людей. Там на столе лежало то, что было Зоей. Гриша обхватил её, навалился с рыданием: «Зоя, Зоя, что они с нами сделали? Что ты натворила? Слышишь меня, слышишь? Это я, Зоя! Я!..»

Страшась его громких причитаний в ночи, света лампы, я трясла его за плечи: «Нельзя так, Гриша, нельзя…» Силой оторвала его от ушедшей, силой вывела оттуда. Он ещё посидел немного, схватившись за голову. Потом ушёл.

Иногда я думала: никто, кроме меня, не знает про этого Гришу то «самое-самое», что сделало его таким, каким он где-то живёт на земле. Я видела миг, который «решает» человека. Возможно, у него теперь есть семья. Может быть, он бывает несносным. Я не знаю, где он. А ему и в голову не приходит, что в меня впечатана судьба их двоих. Хотя… кто-то ведь всё-таки впустил его на колонну! Кто-то из охраны пожалел. В споре с законом человечность неисповедимыми путями сохраняла себя там, где её истребляли.

Работа в лазарете открывала тех, кто там лежал, и тех, кто их лечил, с непредусмотренной стороны. В прошлой врачебной практике старого терапевта Розовского с родами было, видимо, связано что-то драматичное. Он боялся, когда в его дежурство поступала роженица. Это знали все. Решили разыграть. Доктора Петцгольда уговорили лечь в сани и подвезли к крыльцу. И когда из-под дерюги вместо роженицы вылез рослый коллега, доктор Розовский под общий смех ушёл в корпус рассвирепевший. А мне нравилось принимать роды. Научившись вправлять головку, я с волнением ждала момента, когда на свет появится новый человек.

В ночных операциях было что-то смутное. Медленно текло время, более выпуклыми и безнадёжными становились происшествия.

Как-то привезли больного с переломом бедра. Мужчина был большой, грузный. Взяв ножницы, я осторожно разрезала сырые ватные брюки, чтобы освободить для осмотра место повреждения. Даже умеющему усмирять больных Бахареву долго не удавалось определить характер перелома. От малейшего прикосновения человек вскрикивал, не давал к себе притронуться. Главврач распорядился готовить его к операции. Когда больному дали эфир, он под наркозом стал грязно ругаться. Врач прощупал огромный бугор на бедре.

– Перелома нет, – объявил он, – имитировать его помогла костная мозоль, образовавшаяся после давней травмы.

Теперь подошла очередь ругаться врачам. Дежурный доктор Розовский тут же послал узнать, не уехал ли конвоир, доставивший сюда симулянта, дабы немедленно отправить его обратно на колонну, наказать за обман. Мне было жаль заключённого. Всё говорило о том, что он прибыл из ада. Он симулировал перелом, чтобы получить возможность отлежаться, передохнуть. Затаив дыхание, молча ждала, что скажет главврач. Снимая халат, посмотрев на меня и поняв, чего я от него жду, он распорядился:

– Отнесите его в палату. Ни за каким конвоиром ходить не надо.

Решения такого рода бывали глубже иных объяснений. Виновато и смирно этот человек пролежал у нас пару недель.

Всё время что-то придумывая, Филипп Яковлевич не просто много делал для меня, он – творил. Не могу сказать иначе об идее создания при лазарете курсов медсестёр. Собрав пять человек из среднего медперсонала, он ввёл чтение лекций и практическое обучение, к которому привлёк лазаретных врачей. Вовсе невероятной казалась договорённость в местном управлении ГУЛАГа о документальном засвидетельствовании окончания этих курсов.

Немалые усилия он приложил к тому, чтобы начать добиваться моего освобождения: нашёл адвоката, писал в Москву. Был уверен в успехе. С защитным легкомыслием я поверила в «необыкновенность» его любви. Я видела, как тревога сходила с его лица, когда, приходя утром на работу, он видел меня на месте, как благоговейно прижимался щекой к моему бушлату, висевшему на том же крючке, на который он вешал свою шинель.

Думаю, в ту пору сам доктор не отличал в себе уверенности от самоуверенности. «Я знаю! – говорил он. – Верь мне, положись на меня!» Законы лагерного бытования были ему ясны настолько, что он, казалось, не жил, а делал ставки в азартной игре.

* * *

Обо всём, что касалось жизни людей за зоной, мы имели такое же смутное представление, как и они о нашей. Но что-то порой становилось известно. Вольнонаёмная Ася Арсентьевна, фармацевт, развлекала рассказами: «Ну-у, Вера вчера разошлась. Так орала, так посуду швыряла, что дым стоял коромыслом!» Зато в зоне Вера Петровна теперь вела себя ровно. Так же энергично давала задания: починить, поштопать, связать – и не придиралась.

– А как же? – доверительно рассказывала она нам. – Когда собираю Филиппа Яковлевича в командировку, жарю ему в дорогу котлетки, картошечки наварю и, чтобы не скучал, четвертиночку присовокупляю.

Из города, где Вера Петровна жила до ареста, она перевезла домашний скарб, престарелую мать и шестилетнего сына от первого брака. Мальчику сказали, что на Север его везут к отцу. Филиппа Яковлевича ребёнок называл папой.

– Папа, идём домой! – прибежал как-то за доктором в зону хорошенький черноглазый мальчик.

Они уходили вместе. Я смотрела им вслед. Оглянувшись, Филипп Яковлевич быстро вернулся назад:

– Мне показалось: если я вернусь, тебе будет легче.

Он умел находить нужные слова. В то время от вольнонаёмных приходилось слышать, что они успели посмотреть много трофейных фильмов. В самом слове «трофейные» была новизна, обострявшая интерес к недоступному для нас предмету.

– Ты ведь за всё это время ни разу не была в кино? – раздумчиво сказал как-то Филипп Яковлевич. – Я что-нибудь придумаю.

И придумал. В нарушение всех правил, по какой-то сверхнормативной договорённости нас, человек пятнадцать заключённых, собрали однажды и повели в клуб вольнонаёмных, находившийся в двух километрах от колонны. Боясь проронить слово, едва доверяя происходящему, мы молча шли строем. На некотором расстоянии за нами следовали конвоир, главврач и Вера Петровна. Я словно со стороны видела эту несводимую во что-нибудь сообразное картину: наш строй, конвоира с винтовкой и двух вольных супругов…

Вольнонаёмные были шокированы нашим появлением в их законной цитадели. Под «винтовочными» взглядами мы прошли в последний ряд. Едва погас свет, кто-то из вошедших в зал крикнул: «Бахарев! На выход!» Это означало, что в лазарет поступил тяжёлый больной и доктор не увидит фильма. Застрекотал аппарат. На простынном экране появилось название киножурнала «Ленинградская кинохроника». Меня охватила боль, такая, что, казалось, мне вскрыли грудную клетку. Я закусила себе руку, чтобы не застонать. В старом довоенном журнале, как прежде, текла Нева, неповреждённые мосты, дворцы, площади, набережные были несказанно прекрасны. Невозможно было поверить, что родной город существует на той же земле, что и лагерь. Мысль о войне, блокаде, о гибели мамы и Реночки тысячью осколков впилась в меня. Боль была нестерпимая, невообразимая. Дикая.

Американский трофейный фильм назывался «Ураган». Изголодавшееся воображение было пленено романтической историей с трагическим концом.

На следующий день после ужина в самой большой из палат хирургического корпуса я пересказывала фильм больным. Жадный интерес был так велик, что больные не могли угомониться до ночи. Требовали: «Ещё раз с начала до конца! Ещё раз снова!» И я опять рассказывала о любви смуглых Мерамы и Теранги. О том, как он попал в тюрьму, бежал из неё, как его ловили, о том, как наконец удался побег и была их свадьба. Как утром Мерама, проснувшись первой, увидела, что с острова улетают птицы, – плохая примета. К вечеру начался ураган. Островитяне устремились в храм. Падая ниц, молились, просили пощады. Но ветер и вода расшибали стены последнего убежища людей, цветущий остров смывало с лица земли. Все – гибли.

Взяв в руки карандаш, я на клочке бумаги кадр за кадром описала этот фильм и для Филиппа.

* * *

Заканчивался 1944 год. К вечеру 31 декабря я должна была сдать Броне дежурство, но предупредила, что уйду из корпуса только после вечерней раздачи лекарств. Я уже давно к этому дню подкапливала спирт.

Сестра-хозяйка монашка Нюра поменяла в палатах бельё. Как это всегда бывает по праздникам, больные лежали погрустневшие. Я знала, кому из них надо сказать ласковое слово, кому поправить подушку, кого спросить о письме. Налив в мензурки вместо микстуры по нескольку граммов спирта, поднесла выздоравливающим. Проглотив «угощение с Новым годом!», они в ответ ошалело улыбались и молча прикрывали глаза.

К нам в медицинское общежитие Матвей Ильич «забросил» хлеб с маслом. От Филиппа принесли небольшую ёлочку. Украсив её кусочками ваты, я затопила в бараке печь и села у огня. Часов в десять вечера дверь неожиданно открылась, вбежал Филипп: «Я не мог уйти, не поздравив тебя с Новым годом! Люблю тебя на всю жизнь!» Вместе с Верой Петровной они шли встречать Новый год с начальством в клуб.

Леночка готовилась к встрече Нового года в аптеке вместе с Абрамом Матвеевичем. Таня – в лаборатории с доктором С. Все разошлись. Не дождавшись полночного часа, я легла спать. Разбудили меня сразу двое: с одной стороны койки стояла Леночка, с другой – Абрам.

– Быстро! До двенадцати остаётся пятнадцать минут! Мы даже карамель сварили. Мигом!

Я была растрогана: «Подумали обо мне? Им же лучше вдвоём!»

В ледяном просторе над зоной сверкали яркие звёзды. В аптеке было тепло и уютно. Мы надеялись, что вохровцы сами встречают Новый год и не придут с проверкой.

– С Новым, тысяча девятьсот сорок пятым годом! За волю! За окончание войны! За амнистию!

К часу ночи я была уже в бараке. В шесть утра нужно было сменить Броню. Уже поздно вечером 1 января, когда я, отдежурив, находилась в бараке, за мной пришёл санитар:

– Доктор вызывает.

Едва я переступила порог лазаретного корпуса, открылась дверь маленькой палаты для вольнонаёмных рожениц, и Филипп, схватив меня за руку, буквально втащил туда, благо там никого не было.

– Как встретила Новый год?

От неожиданности, резкого рывка и тона – растерялась:

– Хорошо. Леночка и Абрам пригласили меня к себе.

– Я о ней всё время думал, а она пошла встречать Новый год в аптеку!

Железными руками он схватил меня за горло и начал душить. Ужас пресёк и мысль, и чувства. Он опомнился, отскочил. Через минуту уже стоял на коленях, просил прощения, пытался целовать руки. Но яростный срыв оскорбил меня, задел что-то глубинное и неприкосновенное. Я и в самом деле не могла больше выносить сложившейся на колонне жизни, вечной подозрительности Филиппа, слежки Веры Петровны и – самой себя.

– Броня, отдежурьте за меня. Скажите врачу, что я больше на работу не выйду. Пусть меня немедленно отправят отсюда. Я больше не могу! Не могу!

Броня передала. Мы с ней сидели в общежитии, когда, рванув на себя дверь, появился Филипп. Он был настолько пьян, что не мог стоять на ногах, и как был в шинели, так и повалился лицом на мою койку. На колонне знали про каждый шаг друг друга, тем более вольнонаёмного, да ещё главврача. С минуты на минуту следовало ожидать появления вохры. Нетрудно было представить, что нас всех ожидает. Броня заметалась:

– Гражданин начальник! Филипп Яковлевич! Встаньте! Вам здесь нельзя находиться! Встаньте. Я отведу вас. Пожалуйста. Ну давайте я помогу вам, ну…

Бахарев не двинулся с места. Заплетающимся языком пробормотал:

– Уйду, если она меня простит! – И затем: – Встану, если она пойдёт в корпус.

Я накинула телогрейку и вышла. Он не отставал:

– Если сейчас же не простишь, сделаю что-то страшное. Раз не любишь – жить не буду.

Пререкаться с пьяным в корпусе было бессмысленно. Надо было одно: чтобы он немедленно ушёл домой, за зону. На его «прости!» ответила: «Прощаю». На его «скажи, что любишь» заставила себя сказать: «Люблю». Едва я так ответила, как он, торжествующий и трезвый, как ни в чём не бывало встал из-за стола, на котором секунду назад беспомощно лежала его голова.

Сценарий был разыгран с пугающим расчётом и правдоподобием. Совершенно трезвый, Филипп просил простить его за ревность, безумие и дикость. Не скупясь на слова, повторял, как любит, что никуда отсюда не отпустит, что я себя не знаю, а он знает, я во всём талантлива, он видит, как я работаю, прочёл описание фильма, он поражён и т. д. и т. п. Полагая, что исповедь не исчерпала всех чувств, он даже клеймил самого себя: да, он любил женщин, каждую «победу» отмечал «палочкой» и только теперь понял, как это пошло и гнусно. Его откровенность коробила. Куда-то всё ползло, проваливалось.

Однажды во время дежурства меня вызвали на крыльцо. Кто-то хотел меня видеть. Возле корпуса стоял тот самый крымский татарин Рашид, который на «Светике» бесстрашно высказал свои опасения перед моей отправкой в лазарет. Я пригласила его зайти в дежурку. Ни о чём не расспрашивая, он заметил, что меня совсем не узнать, – до того я стала красивая.

– Как вы здесь оказались? – спросила я.

– Меня по наряду перевозят на другую колонну, но я упросил сделать здесь остановку. Хотел вас увидеть.

Минут десять он посидел, опустив голову. Потом непонятный, едва знакомый человек ушёл. Мимо меня будто прожурчала чистая река. Я глянула в неё… и отвернулась.

* * *

Несложившаяся прошлая жизнь редко напоминала о себе тупой болью. Воспоминания, похожие на обломки подорванного судна, когда-то и куда-то державшего путь, плавали в сознании вразброс. Но иногда со дна души всплывал призрачный, но целостный силуэт бывшей жизни и словно чего-то требовал от меня. Миражный зов становился укоряюще сильным, к чему-то призывал. Я думала: «Никто на свете так и не знает, где я нахожусь». И конечно, этими «никто» были Эрик и Барбара Ионовна. Ощущение неизбывного чёрного одиночества продолжало глодать. В одну из таких минут я послала Эрику небольшое, но горькое письмо со своим адресом.

Ответ не пришёл, а будто прилетел:

«ИТК № 1. Молдаванка.

Моя бесконечно любимая жена! Сегодня, в канун Нового года, после стольких мучительных месяцев безвестия о тебе, я держу в руках листочек, написанный твоей рукой. Боже мой! Я плачу. Ты понимаешь, моя любимая, моя Тома, – я плачу. Как я люблю тебя, как мучительно больно мне читать твои слова. Всё сразу смешалось. Ты же – моя Тамара, моя жена, мой любимый и дорогой друг, самый дорогой в этой жизни. Ты поторопилась уехать из Киргизии, так как мой перевод на главврача и зав. хирургическим отделением был согласован с твоим переводом, причём начальство во Фрунзе разрешило нам совместное пребывание на № 1. Недавно было послано отношение в ГУЛАГ о том, чтобы тебя этапировали обратно. Я безумно, по-сумасшедшему люблю тебя. Сейчас, как и давно, на меня со стены смотрит твой портрет. Он всегда со мной. Все остатки дней жизни – все они наши, твои и мои. Люблю тебя. Это чувство стало ещё сильней. Напиши мне, как быть, может, просить, чтобы меня отправили к тебе?..»

Письмо было длинное. Повторы походили на заклинания, а я не верила ни единому слову, никаким письмам в ГУЛАГ и согласованиям с начальством о «совместном пребывании». Наверное, я ждала посильно искреннего и серьёзного порыва, который бы выручил хоть частицу прошлого. Из письма явствовало одно: хорошего у него мало. Хаотический поток слов выдавал беспомощность, жажду за что-нибудь ухватиться. Я была обязана признаться себе в том, что это – итог и моей жизни. В его потерянности, загнанности узнавала своё. Друг для друга мы с Эриком оставались знаками какого-то бесславного, абсурдного биографического виража. Но эта малодостойная переписка удерживала «связь времён».

Переписка в последующие годы возобновлялась и прерывалась снова. И совсем уже поздно, только через пять лет, в 1949 году, в одном из писем Эрик написал то, чего я ждала тогда.

Когда-то в Беловодске напоивший меня чаем с сухарями после голодного обморока Александр Иосифович Клебанов сердито произнёс: «Хочу когда-нибудь встретиться с вашим мужем! У меня есть что ему сказать». За какую-то провинность Эрика впоследствии отправили именно туда, в Беловодск. Они с Клебановым встретились.

«Тамара! – писал Эрик. – Мой единственный друг и моя любовь – самая большая и самая больная! Вот что сразу же хочу тебе сказать: в те годы я был не таким, как сейчас. Сейчас мучаюсь, не понимаю, как я мог оставить тебя в те страшные дни. Единственным, что оправдывает мою подлость тогда, было то, что мне приходилось трудно. Я был неопытен и совсем неумён. С тех пор как я после безуспешных поисков тебя получил ту маленькую почтовую открытку, написанную твоей дорогой рукой, я до сегодняшнего дня мучился тем, что сделал так отвратительно. Я скрывал это от тебя, делал вид, что этого не было, но сколькими бессонными ночами, полными мучений, оплачивала мне моя совесть за это… один Бог да я сам знаю. И хорошо, что ты мне написала. Прости меня, родная! Прости и помилуй меня! Только прости! Я много делал и делаю людям хорошего и всегда думаю: это за мой грех по отношению к Тамаре.

Если закрыть глаза и вспомнить прошлое, то всегда ты была со мной. И в зимнюю стужу беловодской зимы, когда я с тоской читал слова, написанные твоей дорогой рукой на толстом картоне механического цеха, где ты работала и где я, глотая слёзы и думая о тебе, водил напильником, стоя за тисками. И тогда, когда мне было совсем худо, мои губы шептали родное слово „Тамара“, и мне становилось теплее. Потом тяжёлые шахты далёкой Сулюкты, где я, стоя по пояс в воде, глубоко под землёй, в старой шахте, которая глотала людей, грязный и вшивый, шептал имя „Тамара“. Оно и там согревало меня. Потом – Сибирь, где было ужасно холодно и так же голодно. Затем сыпной тиф и крупозная пневмония, потом пиелонефрит, и всё равно, метаясь по постели в бреду, имя „Тамара“ заставляло всех, кто был со мной рядом, знать о том, что ты, моя жена, для меня – всё. Так пойми же меня. Могу ли я быть без тебя, могу ли остаться жить, зная, что ты можешь быть не со мной. Пусть все невзгоды и тяжести, перенесённые мною, мои муки тобою выговорят тебе, что я не могу жить без тебя.

Безмерно люблю тебя. Пойми меня, моя жена, и прости всё. Я вторично не боюсь написать тебе, что, если ты меня оставишь, меня не будет… Правда, мне надо будет сидеть ещё три года после твоего освобождения, но ведь мы будем вместе? Да?..»

Это письмо пришло, когда всё стало действительно необратимым. А после первого письма Эрика я принялась за ответ. Зачем-то в дежурку зашёл Филипп. Он спешил: его вызывало начальство.

– Что ты пишешь?

– Письмо Эрику.

– Ах вот как! – Запнувшись лишь на секунду, он стремглав вынул из кармана ручку, выхватил письмо и размашисто расписался на половине исписанного мною листа. – Вернусь из отделения, дашь мне прочесть.

Дверь за ним закрылась. Я тупо рассматривала росчерк его фамилии. Начальственная подпись означала: он мне не верит. Он никому не доверял. И не стеснялся это обнаружить.

* * *

В урдомский лазарет привезли с этапом больных жену писателя Сергея Третьякова – автора нескольких книг, пьесы «Рычи, Китай!». Через некоторое время Ольга Викторовна Третьякова оправилась и была оставлена на колонне работать в конторе – не то учётчицей, не то счетоводом.

Писатель Третьяков, друг Маяковского, был в тридцать девятом году расстрелян. Ольга Викторовна получила десять лет лагерей. Кто мог знать, что в лагерных пределах мне дано будет встретить не одну жену в прошлом знаменитых, а затем расстрелянных мужей. Позже я близко узнала и Анну Абрамовну Берзинь – жену Бруно Ясенского, Тамару Григорьевну Цулукидзе – жену Сандро Ахметели и многих других.

Ольга Викторовна отбывала седьмой год срока. Общение с ней вернуло меня ко многим прежним чувствованиям и темам, так сильно волновавшим ранее, без и вне которых я давно самой себе казалась пропавшей без вести или подменённой. Ольге Викторовне, думаю, тогда было около сорока пяти лет (я никогда не интересовалась возрастом друзей и знакомых). Худенькая, среднего роста, в очках, с седеющей головой, она напоминала немолодую курсистку. Вспоминая прошлое, она расцветала, но никогда при этом не заслоняла собой сути того, о чём вспоминала.

В выходной для вольнонаёмных день, как только я справлялась с раздачей лекарств, Ольга Викторовна приходила ко мне в дежурку хирургического корпуса. Высматривая её в окно, я видела, как она медленно идёт по тропинке между сугробами с корзиночкой в руках: там были две уютные домашние чашки, маленький кофейник и кофе, который она получала в посылках от дочери. Я затапливала буржуйку. Начинался наш «ритуальный час».

«Осенью тысяча девятьсот такого-то года, – начинала Ольга Викторовна, а я замирала и вся превращалась в слух, – мы с Серёжей приехали в Париж. Первым делом решили…» Или: «Оказавшись в Берлине, помчались…» и т. д. Для неё Париж, Берлин, Нью-Йорк были реальными, земными городами с музеями, соборами, знакомыми писателями и поэтами. Для меня – «тридевятым царством»! Я жадно слушала её рассказы о путешествиях и приключениях, но более всего любила, когда она читала стихи, говорила о муже или Маяковском. Страна человеческих отношений оставалась для меня наименее изведанной, самой трудной и загадочной на свете, а именно в ней мнились главные ценности жизни.

«В цвете наши вкусы с Серёжей совпадали, мы оба чувствовали яркое… оба были недальновидными», – продолжала Ольга Викторовна. Позже она доверительно посвятила меня в пережитую личную драму, поразив не тем, что случилось в их жизни, а главным образом тем, как достойно оба с этим справлялись, как не подозревали, что на них надвигается арест и уничтожение. Расстрел Сергея Михайловича Третьякова разом разрубил все узлы драмы и самую его жизнь.

Тайным моим желанием было понять истинные мотивы смерти Маяковского. Не объяснённый в те времена школьным преподаванием литературы факт самоубийства поэта был ребусом, который страстно хотелось разгадать.

Вам, Третьяков,

заданье тоньше,

вы —

убеждённый фельетонщик.

Нутром к земле!

Прижмитесь к бурой!

И так

зафельетоньте здорово,

чтобы любая автодура

вошла бы

в лоно автодорово, —

написано у Маяковского.

Превратившись в само внимание, теперь я «нутром к земле прижималась к бурой» и пропитывалась настроением их компании, кипением страстей и тоской. «Осип в тот вечер спорил с Володей… я хотела, чтобы Серёжа принял его сторону, а он поддержал Осипа… Володя горячился, потом замолчал, – вспоминала Ольга Викторовна, – сел в угол, взял кошку на руки…» Или: «Лиля в тот вечер поддразнивала Володю. Он хмурился, мучился, будто что-то не мог проглотить…» И опять он усаживался на какой-то стул, поглаживая теперь уже собаку… Голос внутренней боли поэта начинал звучать главенствующе сильно. Не такой уж любимый Маяковский, «трибун», ниспровергатель «норм» – и этот новый, со столь ранимой душой, из рассказов Ольги Викторовны, постепенно срастались во взрывное единство. Я усваивала главное: человек мечется, пластается в поисках такой единственно угодной добычи, как любовь. Признание и даже творчество в иных случаях не спасают.

Из рассказов Ольги Викторовны моя память, к сожалению, не удержала ни дат, ни множества интересных характеристик.

Она порой молча сидела и грелась у огня. Просила меня рассказать о себе. А что я могла ей поведать? Я давно не разворачивала туго свёрнутое в рулон нутро, не знала, что там уцелело, а что вконец изъязвлено ядовитой кислотой предательств. Да и не успела ещё нажить никакого «биографического богатства». Одно, незамутнённое, всё-таки всплыло:

– Я была знакома с Яхонтовым.

– С Володей? Господи, я его прекрасно знала! – воскликнула она. – Как он читал своего тёзку! А как Есенина! Пушкина! Мастер! Великий мастер!

Я обрадовалась, что могла рассказать о встрече во Фрунзе, о незабываемой «Настасье Филипповне», о наших ленинградских прогулках в тумане. Здесь, за проволокой, всё это казалось прекрасным и грустным вымыслом. А его страх? Пронзительно чувствуя власть страха над ним, я думала: как странно, что именно этим страхом он так ощутимо присутствует в настоящем! Интересно, что бы он сказал, узнав, где мы с Ольгой Викторовной находимся?

Воскресные кофепития с Ольгой Викторовной, её воспоминания – скрашивали жизнь.

Ещё одним существенным обретением я обязана ей. На других колоннах лагеря у неё было множество друзей. Минуя официальную почту, «через руки» они обменивались письмами и тем, что сочинялось и писалось в лагере. Я была потрясена. Творящее начало? Здесь? Оно не убито? Мне представлялось, что все разобщены, замурованы в отдельные клетки-колонны, в собственные несчастья. Оказывается, нет: между людьми существовала связь.

– Была бы счастлива, если бы вы встретились с Борисом Генриховичем Крейцером. Сейчас он находится на Сольвычегодской колонне. Умница. Прелестно рисует! – восклицала Ольга Викторовна.

Она рекомендовала то одного своего друга, то другого:

– На Центральной колонне работает Лев Адольфович Финк. Талантливый, горячий человек.

Как на «Светике» Пётр Поликарпович «знакомил» меня с Тамарой Григорьевной Цулукидзе, здесь Ольга Викторовна «вводила» в свой круг. Ещё до встреч я уже многое знала об этих людях и благоговела перед ними.

– Найдёте время прочесть рассказ моего друга Бориса Шустова? Я принесу вам. Рассказ называется «Рубль».

И Ольга Викторовна приносила. Так мне открылось, что на каких-то параллелях лагеря отвоёвывает себе право существовать и быть обособленная духовная стихия. Та самая, в предчувствии познания которой когда-то мне так жадно и властно хотелось жить. Именно она вручила мне кончик нити Ариадны и оживила эту нить. Многие друзья Ольги Викторовны стали впоследствии и моими друзьями. Её стремление объединить всех, кого она знала, сыграло в этом огромную роль.

– Вы читали «Очарованную душу» Ромена Роллана? – спросила она как-то. И огорчённо покачала головой на моё «не успела». – Жаль, нет её здесь у меня. И всё-таки «дарю» её вам. Это ваша книга!

Да, я долго-долго чувствовала себя необыкновенно счастливой, после того как прочла и перечла страницы этой книги. И по сей день числю этот подарок – дорогим.

Ольга Викторовна уходила к себе в барак, и настоящее заявляло о себе вывертами истинно лагерного свойства. Прибегал маленький шустрый надзиратель, которому я делала внутривенные вливания глюкозы (она, понятно, назначалась только вольнонаёмным), закатывал рукав гимнастёрки, обнажая свою малокровную детскую руку, и взахлёб, доверительнейшим образом рассказывал о своей охоте на людей:

– Сам «опер» вызвал, приказал накрыть этих двоих, – он называл имена заключённых, которых я знала, – проучить за то, что в лагере крутят роман. Залёг я в траву в углу зоны. Там трава высокая… Лежу, жду. Ну, думаю, сейчас я их! Вдруг вижу – тот выходит из барака и боком-боком за каптёрку. Глядь, а тут и она из своего общежития вымахивает и тоже – шмыг туда. Я выжидаю сколько надо. Потом ползком и – хоп, явился перед ними в самый подходящий момент. Ох и испугались они! Побледнели! Трясутся оба! Слова сказать не могут. Здорово я их, а?

Надзиратель разражается хохотом в восторге от своей находчивости. Он – власть! Он – всё может! От истошного, как хворь, возбуждения конопатого надзирателя становится не по себе.

– Зачем вы так? Представьте себя на их месте…

– А зачем мне себя на их месте представлять? Я не фашист, не сволочь, как они! Расстреливать таких надо, вот что!

Однако конвойная служба и разложение мира на себя и «сволочей» сотворили своё дело с маленьким вохровцем. Он вдруг взял и пустил себе пулю в лоб. Покончил свои корявые связи с жизнью. Что-то жуткое оказалось и ему не по силам.

* * *

В разговоре со мной окружающие прямо никогда не касались темы Филиппа. Отсидевшие здесь годы, прошедшие огонь, воду и медные трубы, люди, похоже, жалели меня. И не только. Обмануться было нельзя. И – берегли. Без укора. Без наставлений. Через стыд и боль в бытийной гуще, ещё не давая ей имени, я познавала одну из самых великих человеческих ценностей: «материковое» единство людей. В эпиграфе из Джона Донна к роману Хемингуэя «По ком звонит колокол» это выражено предельно ёмко:

«Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе: каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если Волной снесёт в море береговой Утёс, меньше станет Европа, и так же, если смоет край Мыса или разрушит Замок твой или Друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе».

Нечаянно услышанный обрывок резкого разговора между медбратом шестого корпуса Симоном и Филиппом потряс меня. Удивила и степень накала чужого вмешательства, и то, что оно вычленяло ещё неясную грозовую опасность, начисто не замечаемую мною. Я ещё обживала своё возвращение к жизни. Вся была в плену этого состояния. В прошлом своему приятелю по лагерю, а ныне главврачу Симон выговаривал:

– …Ты её губишь, Филипп. Элементарная порядочность требует, чтобы ты оставил её в покое…

– Ты ничего не понимаешь. Я её люблю. И это, в конце концов, не твоё дело…

Окончательно я растерялась, когда Симон пришёл без обиняков поговорить со мной лично.

– Не могу, знаете ли, забыть, как вы со сцены читали рассказ «Жена». У меня есть знакомые в агитбригаде. Хотите, я напишу им про вас?

Не зная ещё, от чего именно меня хотят спасти, я отгородилась молчанием, неопределённым «не знаю». Симон не сдавался:

– Простите, что вмешиваюсь. Но мне кажется – вы не понимаете, что живёте под дамокловым мечом. Допускаю, что Филипп вас по-своему любит. Но с Верой-то он никогда не расстанется. Они – два сапога пара. Одним только наживанием денег на абортах их связывает верёвочка куда более крепкая, чем его любовь к вам. Ведь он боится её. И не зря. Вера хитра и злопамятна, она не уймётся, пока не загонит вас в тартарары…

Мне всё показалось наветом. Наживание денег на абортах? Бред какой-то. Вздор. Каких? Где? Я про себя возмутилась. Задела и фраза про «два сапога». По легкомыслию, по житейской неопытности я никогда не воспринимала Филиппа и Веру как семью. Не могла я тогда смириться с тем, что в мою жизнь таким неслыханно грубым образом стучится человек, который впоследствии подарит мне проникновенную дружбу. Не могла себе представить, что жизненные повороты заставят не раз вспомнить каждое слово этого безжалостного разговора. Неискоренимая вера в прекрасное, помысел о нём при всём, что я уже к тому времени изведала, продолжали сохранять для меня права наиглавнейшей человеческой реальности. Иначе я ещё жить не умела.

* * *

На колонне усиленно поговаривали о скором приезде агитбригады, ТЭКа. Называли фамилии отдельных артистов. «Да вот приедут, сами увидите и услышите». Я никак не могла взять в толк: лагерь ведь, при чём же тут артисты? Что такое агитбригада, ТЭК? Они приехали поздно вечером в такой лютый мороз, что из барака в барак перемахивать надо было одним духом. Я дежурила. Был один из самых спокойных лазаретных вечеров, в душе – откуда-то взявшийся мир, тишина. Я вымыла руки, заглянула в осколок висевшего зеркала и не сразу отошла от него. Сама за собой я искренне не числила ни талантов, ни красоты, о коих говорили окружающие. А тут впервые в жизни (от переизбытка жизненных сил, наверное) вдруг себе понравилась. Мне двадцать четыре года. Я молода! И в самом деле хороша, кажется?

Хлопнула входная дверь, и на пороге появилась незнакомая пожилая женщина с весёлыми глазами. Сверх лагерного бушлата и меховой ушанки из серого кролика, она была замотана в кусок одеяла. Вместо «здравствуйте» она неожиданно воскликнула:

– Ого, какая здесь сидит королева! Ну и ну! Кто вы, милочка? Медсестра? Да мы в два счёта заберём вас отсюда! Ах да, я не представилась. Мы из ТЭКа – театрально-эстрадного коллектива, то есть из агитбригады. Меня зовут Ванда Казимировна Мицкевич. А вас?

И после произнесённой тирады и знакомства она спросила, где можно увидеть главврача. Я объяснила ей, где искать Филиппа. Буквально через несколько минут после ухода Ванды Казимировны в хирургический корпус началось форменное нашествие. Сменяя друг друга, приехавшие артисты заглядывали сюда по очереди с одним и тем же вопросом: «А не скажете ли вы, где можно найти главврача?» Я заранее предвидела, какая мне предстоит выволочка за организованный Вандой Казимировной «смотр».

Действительно, доктор тут же примчался. Распорядившись, куда и как разместить приехавших артистов, он вернулся, чтобы сделать мне внушение: артисты – народ легкомысленный. Он был бы крайне удивлён, если бы выяснилось, что я этого сама не понимаю. Встречаться с ними я не должна. Это его категорическое требование.

Вечером следующего дня ТЭК давал представление. Торопили с ужином. Столовую надо было перепрофилировать в клуб. Отовсюду сносили скамейки, ставили их в ряды. Оставшуюся часть оборудовали под сцену. «Ах, Аллилуев – тенор! Как он поёт! А Сланская – сопрано! Есть и баритон – Головин! Ерухимович, конечно же, что-то новенькое придумал», – слышалось отовсюду.

Приготовления женщин к лагерному концерту тоже были чем-то новым и заразительным. В деревянном чемодане, подаренном мне ушедшей на волю тётей Полей, лежала всё та же марлевая косынка, подкрашенная синькой. Бурочки, сшитые Матвеем Ильичом, были на мне. Я решила идти на концерт в белом халате: будто бы прибежала с дежурства. Но «конторские» соседки запротестовали и предложили на выбор три платья. Поддавшись всеобщему радостному возбуждению, я выбрала одно из чужих платьев. Незатейливое, забытое удовольствие иметь наряд к лицу кружило голову.

В клубе всё уже было заполнено до отказа. Теснились, усаживались. Стихли. И вот занавес из серых больничных одеял дрогнул и рывками начал раздвигаться, открывая ярко раскрашенный задник, изображавший прерии. Заиграл оркестр. Меня тут же куда-то рвануло, поволокло, затянув ошейник памяти и боли у поскользнувшейся на музыке души. Я залилась слезами. Плакали уже все, очутившись лицом к лицу с этим мощным неречевым языком. Радио на колоннах не было. Я вовсе забыла, что музыка есть и может выражать так полно и многозначно то, что человек таит в себе…

В экзотических костюмах на сцене появились персонажи оперетты «Роз-Мари». Наваждением показалась знакомая ария Джима: «Цветок душистых прерий…» Опереточный сюжет растрогал, выбрал из сложной архитектоники чувств самое немудрящее, мелодраматическое. Второе отделение состояло из концертных номеров: акробатическая пара, танцоры. Солисты Аллилуев, Головин и Сланская действительно впечатлили более всего, как и юморески в исполнении Ерухимовича. Позабыв всё на свете, потеряв представление о месте и времени, мы слушали и, не стесняясь друг друга, смеялись и плакали, проживая слаженную гармонией мысль, тоску, желания и отчаяние…

Когда после концерта объявили: «Сейчас будут танцы», я просто не поверила. Само слово «танцы» казалось залётным, криминальным; того, кто его произнёс, должно было ожидать неминуемое наказание. Скамейки между тем были в пару минут сдвинуты к стене, опрокинуты одна на другую, и круг для желающих танцевать был освобождён.

Я видела, как выразительно смотрит на меня Филипп, приказывая взглядом: «Уйди!» Но уйти в общежитие, когда оркестр заиграл вальс и всё внутри встрепенулось, было выше сил. Хотя бы круг вальса, один только круг, потом уйду. Так велика была жажда вспомнить, как я когда-то кружилась в танце в Ленинграде – будто взлетала куда-то, не помня себя от лёгкости, радости и восторга.

От приглашающих не было отбоя. Ко мне уже направлялся прославленный солист Аллилуев. «Не подчинюсь приказу! Не уйду!» Хотелось кружиться, всё быстрее, всё шире захватывать пространство. Но мешала не только зона, а и это яростное, повисшее надо мной «уйди». Совершив над собой насилие, я вышла из клуба.

Освещённые окна опрокидывали свой свет в морозную ночь. Смикшированная тощими стенами столовой музыка была слышна и здесь. Совсем хмельная, я обежала в вальсе один барак, другой. Хотелось взвиться со свистом туда, в бездонную звёздную высь, стать ведьмой, оседлать вон ту серебряную краюшку луны. Господи Боже!

Молодость моя! Моя чужая

Молодость! Мой сапожок непарный!

Воспалённые глаза сужая,

Так листок срывают календарный…

Одни, вернувшись с танцев, тут же ложились и засыпали, другие просили друг у друга закурить и вспоминали о любви, о доме, о муже, лёжа с открытыми глазами, грезили о чём-то своём.

На следующий день мне сказали, что директор ТЭКа хочет со мной поговорить. Сердце отчаянно заколотилось.

– Говорят, вы хорошо читали здесь со сцены рассказ Елены Кононенко «Жена». Как смотрите на то, чтобы работать с нами? Нам нужна чтица. Мне кажется, вы не пожалеете, если согласитесь. Порядок у нас такой: я докладываю начальнику политотдела, там смотрят ваше дело и, если статья не очень страшная, спустят наряд. Ну как? – ждал ответа Семён Владимирович Ерухимович.

Хотелось тут же сказать: «Бог мой! Да, да, да, да! Конечно же! Я согласна!» Но вымолвить решительное «да» мешала мысль: а что скажет Филипп? Разве я имею право самочинно дать согласие, не спросив его? Ведь я обязана этому человеку жизнью! Понимала: чувство это рабское, жалкое, унижающее… Но, приравнивая «да» к предательству, я не могла через него переступить.

– Дайте мне подумать.

– Подумайте! Хотя обычно никто этого не просит.

Молодой директор с располагающей улыбкой был нетороплив, обстоятелен и дипломатичен. Он ещё порасспрашивал обо мне. Перед уходом повторил:

– Решайтесь! У нас хорошо!

Куда делась моя решительность? Или горькие её результаты замкнули что-то в душе? Если бы Филипп меня освободил! Если бы сам сказал: «Поезжай! Там тебе будет лучше!» Он не мог не понимать, что надо именно это сказать. Но я знала: сам он меня не отпустит. Не тот это был человек.

Встречи с директором ТЭКа я избежала. Так ничего ему и не ответила.

* * *

Примерно через месяц на меня из политотдела пришёл наряд. Филипп прибежал разъярённый:

– Ты добивалась этого! Ты просила тебя взять туда!

Он не верил моему «нет». Слышать ничего не хотел. Но не подчиниться политотделу – не имел права. Был назначен день отъезда. Филипп изложил свой не подлежащий обсуждению план. Он сам повезёт меня в Княжпогост. Пойдёт к начальнику САНО (санитарной службы) и отвоюет меня. Операционная сестра в лагере – дефицит. Не знаю, как он ухитрился избавиться от конвоира, который должен был доставить меня на Центральную колонну, но он сумел получить его полномочия и даже наган.

– Я буду стоять за дверью политотдела и, если услышу, что ты ответишь: «Хочу в ТЭК», убью тебя там же из этого нагана.

– Тебе не придётся меня убивать. Я не соглашусь, – ответила я, присягая собственным перед ним долгом.

Я прощалась с друзьями, с прильнувшими к окну больными – ненадолго. Для видимости конвоир довёл меня до поезда. Затем куда-то исчез. Уже не на цинготных, а на здоровых ногах я поднялась в вагон. До Княжпогоста, где находилось управление лагеря, езды было около четырёх часов. Мы ехали вдвоём с Филиппом.

Словно в театре, я наблюдала в вагоне беспечную, как мне казалось, жизнь свободных людей: из корзин вынимали провизию, водку; раскинувшись, спали на полках; беседовали; а за вагонным окном у длинного умывальника, врубленного в землю, стоя умывались зэки. Сейчас отужинают и пойдут в свои полные клопов бараки. Вон вышки, и опять тайга, и снова колонны… По радио звучала ария Германа из «Пиковой дамы»: «Сегодня – ты, а завтра – я. Так бросьте же борьбу, ловите миг удачи!..» На меня эта ария действовала странно. Я боялась взгляда на жизнь как на лотерейную игру.

В Княжпогост мы прибыли около часа ночи. Поезд недолго постоял и ушёл дальше на север, к Воркуте. И тут мне вдруг стало панически страшно. Я не умела отрываться от людей, от мест, к которым прибивала Судьба. Сейчас Филипп доведёт меня до незнакомой колонны, сдаст, и тогда… Филиппу было не легче. Он не мог вести меня, не мог меня «сдавать». Он просто был не в силах сдвинуться с места. Прижавшись лбом к углу станционной постройки, он бил по стене кулаком и не говорил, а мычал:

– Не могу! Ничего не могу!

Я похолодела от страха, когда он сказал: «Подожди» – и направился к деревянному поселковому дому с вывеской «Гостиница». Спрашивать, какой ценой Филипп добился в гостинице номера, чтобы не вести меня сразу на колонну, я не стала. Несколько часов мы просидели в темноте, как в берлоге, с ощущением парализующего страха, обрекающего на напряжённый счёт разбухших, отёкших минут. Ни о какой иллюзии свободы – речи быть не могло. Даже такой бесшабашный человек, как Филипп, был до крайности подавлен.

К началу рабочего дня мы уже стояли возле двухэтажного дома, где помещался политотдел. Там нас ожидал приставленный ко мне боец.

– Привёз по наряду заключённую Петкевич, – доложил он в приёмной.

– A-а, это в ТЭК? Отведите её на ЦОЛП, – (Центральный отдельный лагерный пункт).

– Пожалуйста, – начала я, – дело в том, что я хотела просить оставить меня работать операционной сестрой в урдомском лазарете…

Меня прервали:

– Приедет начальник политотдела, ему всё изложите. Он сейчас в командировке. Пока вас отведут на ЦОЛП.

Мы молча шли втроём к колонне. Не доходя до вахты, остановились. Надо было прощаться. Насовсем? Я повернулась к Филиппу. Он был бледен.

– Люблю тебя больше своей жизни. Знай это. Помни. Навсегда люблю. Без тебя жить не могу. Сейчас пойду к начальнику САНО. Сделаю всё, чтобы тебя вернуть! – Он чуть усмехнулся. – Подарю ему свой золотой портсигар. Может, это будет действеннее просьб. Я тебя верну. Верну!

Потрясённая мерой искренности его горя, цинизмом крепостного откровения – обмена человека на портсигар, – я, как во сне, переступила вахту чужой колонны. Филипп остался за забором на воле.

Мне указали на угол зоны, где следовало искать барак ТЭКа. Лил сильный дождь, превращая снег в месиво, в рыхлые лужи. Огибая лужи, я плелась в указанном мне направлении. Зона была непомерно большая. Рядами стояли бывалые, из почерневших брёвен бараки. Все на одно лицо.

Меня обгонял пожилой бородатый человек, опиравшийся на палку.

– Скажите, пожалуйста, вы не знаете, где здесь театральный барак? – спросила я.

– Знаю-с! – ответил человек и посмотрел на меня с превеликим любопытством и даже со смехом в глазах. – Иду как раз туда.

– Можно я пойду с вами?

– Можно-с! – прибавил он опять насмешливое «с». – Ну а плакать? Это – непременно?

– Нет… да…

Больше не говоря ни слова друг другу, мы благополучно дошли до барака. Какое этот необычайный, похоже – духовно неукротимый человек мог иметь отношение к лагерю, к зоне? Почему он здесь? Да благословит Бог то мгновение, ту встречу с режиссёром ТЭКа Александром Осиповичем Гавронским!

Вдоль стен театрального барака стояли койки. Посередине нелепого помещения – длинный стол. Барак был одновременно репетиционным помещением и общежитием для мужчин ТЭКа. В дальнем левом углу потёртый плюшевый занавес выгораживал кабину для «дирекции». В правом углу – на уровне этой кабины – на подставку из кирпичей была водружена перевёрнутая набок железная бочка, превращённая в печь. Мощные сырые поленья, набросанные в бочку-печь, шипели. Огонь пытался осилить воду, пропитавшую дрова, сдавался, отступая, и снова облизывал их. Сидя каждый на своей койке – «личной жилплощади», – мужчины заканчивали утренние дела перед репетицией.

– У-у, кто к нам приехал! – приветствовали меня.

Посыпались вопросы и приглашения:

– Присаживайтесь к огоньку! Давайте-ка налью вам горяченького чайку. Располагайтесь.

Я почувствовала себя среди друзей. Уже знакомый мне молодой директор ТЭКа Ерухимович объяснил:

– Вас сюда вызвали не по нашей инициативе. Я понял, что вам из Урдомы уезжать не хочется. Дело в том, что начальник политотдела, самолично просматривая дела, увидел вашу фотографию и занёс вас в список. Так что не обессудьте.

Приехала я не одна и не первая. Для пополнения труппы на этот раз было вызвано человек шесть. Из специалистов нашли одного музыканта – отменного пианиста и дирижёра, выпускника Бакинской консерватории, обаятельнейшего человека Дмитрия Фемистоклевича Караяниди, пробывшего до этого момента семь лет на общих работах. Остальные к искусству отношения не имели.

Немолодая общительная Милица Алексеевна старалась казаться юной, оживлённой и как-то мгновенно тускнела, когда на неё не смотрели. Хорошенькая Ольга и ещё несколько женщин искренне радовались тому, что кривая судьбы вынесла их с общих работ, и не скрывали этого. Связанная словом, данным Филиппу, я обратилась к директору ТЭКа:

– Пожалуйста, скажите начальнику политотдела, что я вам не гожусь. Мне действительно нужно уехать обратно.

– Просите об этом нашего режиссёра, а то он, по-моему, уже прикидывает пьесу с расчётом на вас, – ответил он уклончиво, указав на встреченного мною в зоне человека с бородой. – Поговорите с ним.

Александр Осипович не произнёс никаких «почему?», «отчего?». Моя просьба «забраковать» меня для ТЭКа, кажется, вызвала в нём повышенное любопытство. Оба обещали не вмешиваться и не настаивать на моём зачислении. Со дня на день ждали прибытия начальника политотдела. Решал всё он один.

Вокруг шла особая, отличная от всего ранее виденного жизнь. Настраивались инструменты. Распевались певцы, разминались танцоры. В помещении стояла звуковая неразбериха, от которой непонятным образом возникало ощущение согласованности и уюта. Удивительно было увидеть в пайках тэковцев американский яичный порошок и макароны. Отпечаток исключительности лежал на всём. Общим с остальной лагерной жизнью была лишь несвобода. На второй или третий день пребывания на ЦОЛПе в театральный барак вошла женщина, поразившая меня – как и Александр Осипович – нелагерным видом.

– Кто это? – спросила я.

– Тамара Григорьевна Цулукидзе.

Это о ней на «Светике» с таким восхищением говорил доктор Широчинский, добавляя: «…верю, что вы с ней встретитесь!» И вот она была рядом. Я любовалась ею, изысканной, исполненной женского очарования, не решаясь подойти и заговорить. Впечатлений было много. Они набегали отовсюду. Здесь все казались мастерами, каждый был по-своему интересен. Но я чувствовала себя временной гостьей. Перед глазами было измученное, больное лицо Филиппа, его требовательные и умоляющие глаза. Я не могла забыть, как он колотил кулаком об угол станции, повторяя без конца: «Не могу!»

В барак вошёл Александр Осипович. Изящно отставив свою палку и опершись на неё, приподняв бровь с нарочито горестным вздохом, он во всеуслышанье заявил:

– Баба-то моя… стаскалась!

Жаргонизм был столь неожиданным, так не вязался со стилем и обликом этого человека, что я опешила… и рассмеялась. Более того – начала хохотать, чего со мной вообще после ареста не случалось. Словно что-то в тот миг спало с меня, освободило от чего-то принудительного, сковывающего. Александр Осипович лукаво и победительно смотрел на меня. Это и стало началом нашего с ним «личного» знакомства. Речь же тогда шла об актрисе кукольного театра Мире Гальперн, одной из верных почитательниц Александра Осиповича.

Наконец начальник политотдела Штанько вернулся на колонну из командировки. Его сопровождала многочисленная свита. Лагерные чины в добротных отутюженных шинелях, начищенных скрипучих сапогах появились на пороге барака. Под раболепное и утихомиривающее «ш-ш-шшш!» нас, вновь прибывших, построили посередине барака. В накинутой на плечи шинели «гражданин начальник» производил осмотр пополнения.

– Что умеете делать? – спросил Штанько, подойдя к самой немолодой из прибывших Милице Алексеевне.

– Танцевать умею, петь могу, – ответила та.

– Так-так! – нагловато хохотнул он. – Ну а вы? А вы? – спрашивал он поочерёдно каждого.

Запрятав под платок волосы, стараясь выглядеть спокойной и безучастной, когда, казалось, вот-вот выпрыгнет сердце, я ждала своей очереди.

– Как фамилия?

Я назвалась. Штанько прищурился. «Значит, начальник САНО просил его не задерживать меня в ТЭКе», – поняла я.

– Чем сумеете нас порадовать?

– Я ничего не умею! – отважно выдержала я взгляд начальника.

– Петь-то умеете?

– Петь? Не умею.

– Танцевать?

– Не умею.

– Читать? Играть?

– Нет. Не умею.

И после некоторой паузы его резюме:

– Нет, значит? Ну что ж! Не умеете – стало быть, научитесь! Останетесь здесь! – уже с заметным раздражением поставил он точку.

Воспользовавшись приходом начальства, директор ТЭКа атаковал его просьбами. Напомнил об обещании сшить новые костюмы для солистов, включить в программу какие-то песни и т. д. и т. п. Я была больше в смятении, чем в отчаянии. Неведомо откуда взявшаяся смелость заставила меня подойти к начальнику политотдела:

– Гражданин начальник! Разрешите мне только съездить в Урдому за вещами!

Штанько повернулся. В глазах появилось любопытство.

– Так много вещей? – Глаза его откровенно смеялись.

– Не очень. Но…

– Но что? Бахарева повидать надо?

Вопрос был задан так, что я ничего другого, кроме «да», ответить не могла. Откровенность, видимо, всё и решила.

– Дайте ей конвоира! Пусть съездит на три дня. Не больше! Всё! – отдал он тут же распоряжение начальнику колонны.

В одно мгновение я прослыла отчаянной, а царским жестом Штанько все были просто поражены. Через три дня меня ждали в ТЭКе. Всё устроилось как нельзя лучше. Если бы только я помнила, чем в лагере оборачивается своеволие!

* * *

С пологого склона Урдомской колонны просматривался каждый, кто к ней подходил. Встреча превзошла все ожидания. Я была просто обескуражена, увидев, как безоглядно, забыв об элементарной режимной осторожности, прямо к вахте навстречу мне мчится Филипп.

– Приехала! Приехала! – повторял он, не стыдясь слёз.

Упование на то, что тебя любят «сумасшедшей любовью», – довольно известная ловушка для молодого сердца. И я ободряла себя: «Как он меня любит! Разве можно было не попытаться приехать?» Самая строгая в суждениях по этому вопросу, экономная на слова Таня Мироненко сказала в тот же вечер:

– Понимала, конечно, что он увлечён вами, но не думала, что настолько захвачен и так любит. Он без вас просто мертвец.

Трёхдневный срок быстро домотал себя до конца. Я понимала, что теперь-то уже мы расстаёмся навсегда. Про себя удивлялась спокойствию, даже безмятежности главврача. И тут он как бы невзначай объявил:

– A-а, ты никуда не едешь. Всё улажено. Остаёшься работать здесь.

Такой человек, как начальник политотдела, вряд ли мог поменять своё решение. Кто же вмешался? Кто распорядился меня оставить? Сердце у меня упало. Я поняла, что сама играю с огнём.

Рабочая жизнь вошла в свою колею. Я дежурила, делала перевязки, уколы, готовила к операциям боксы, подавала инструменты. Опять приходила Ольга Викторовна. Я рассказала ей о знакомстве с Александром Осиповичем.

– Не только на вас он произвёл такое впечатление. Десятки людей находятся под его обаянием. Умён очень, но и саркастичен. Остерегайтесь попасть ему на язычок. Режиссёр он, между прочим, первоклассный.

Прошло около двух недель. Вечером, уже в нерабочее время, из-за зоны прибежал Филипп сказать, что с колонны «Светик» пришла телефонограмма: его срочно вызывают туда, попал под поезд человек.

– С дежурства не уходи, – попросил он, – вернусь – сразу зайду.

Он убежал. И минут через тридцать в корпус, где я дежурила, вошли двое незнакомых оперативников. Я ещё не поняла, что сейчас должно произойти, но всё во мне помертвело.

– На сборы пять минут! И – на вахту!

Отправляют на штрафную колонну!

Зашла в общежитие взять свой деревянный «исторический» чемодан. Один из оперативников еле удерживал беснующуюся овчарку. Мы сразу двинулись в путь. Напрочь забылось, шли мы или ехали. Страх перед штрафной колонной помутил разум.

Штрафной колонны в лагере боялись даже самые «тёртые калачи» и отъявленные уголовники. Чтобы очутиться на ней, надо было уже в лагере кого-то убить. Сюда свозили беглецов со сроком за побег, тех, кто организовывал на колоннах политические бунты или распространял листовки. Но в первую очередь штрафная колонна была царством уголовников. Так страшно мне было только в ту ночь, когда следователь предъявил ордер на арест.

* * *

Зловещая штрафная колонна, которую объезжали стороной все комиссии и тот же ТЭК, находилась на правом берегу реки Вычегды. Обнесённая несколькими рядами проволоки, она охранялась усиленным конвоем и умноженным количеством собак. До того как я увидела лица обитателей колонны, испугали физиономии охранников.

Доставили меня к ночи. В бараке стоял знакомый по «Светику» смрад от сохнувших у печи портянок и бахил. Спали не все. Как водится в многолюдных бараках, по ночам кто-то «соображал» себе у печки еду из посылочных или уворованных продуктов. Неспавшие на мой приход, казалось, не отреагировали никак. Отыскав свободное место, я забралась на верхние нары. Фантазия страха не скупилась на картины: подойдут… всадят нож… стащат на пол барака, начнут бить ногами куда и как попало… О том, чтобы подавить страх, не могло быть и речи. Но сон в конце концов свалил. И, как прежде, ещё затемно разбудил удар в рельс: подъём!

В бараке закопошились невыспавшиеся, угрюмые женщины. Не все. Идеологически подкованные отказчицы, исповедующие установки: «Не работать! Не превращаться в овцу! Заездят, состаришься, кому нужна будешь?» – безбоязненно продолжали досматривать сны. И удивительное дело: вошедший в барак нарядчик и здесь их тревожить не стал. Придирался выборочно: мат, рукоприкладство, удар взашей, визг. Знакомая партитура. Я украдкой бросила взгляд на подходивших к вахте людей. Уже имелся опыт: откровенное любопытство тут же могло породить смертельную ненависть. Не смотреть, не поднимать глаз было верней.

Меня определили в бригаду, которая рыла траншеи. Сгодился беловодский навык. К середине дня я уже была без сил. Но знала, что перейду одну черту усталости, другую – и буду рыть землю дальше. Рассказали о недавнем возмущении на колонне. Из-за урезанных паек хлеба зэки взбунтовались, начали требовать проверки. С вышек в зону повернули пулеметы. Приказали замолчать. По тем, кто не подчинился, дали очередь. Убили около десятка человек, увезли, зарыли в лесу. Психическая подавленность ещё витала в воздухе. Итак, снова борьба за норму, грязь, мат и страх. Разговоров со мной никто, слава богу, не заводил. Во сне я видела кубометры земли, лопату, пробивавшую мёрзлые слои земли.

Меня вызвали в медпункт. Сказали, что Филипп просил местную санслужбу чем-нибудь помочь мне.

– Вопрос: чем? – раздумывал фельдшер. – Не в нашей власти дать освобождение от работы. Всё под контролем. Единственное, что можем, – это просить перевести вас в мастерские.

В слесарной мастерской, как и всюду, надо было «гнать» норму.

– Моя фамилия Милославский, я москвич. Познакомимся, – подошёл ко мне один из интеллигентных штрафников. – Вас-то за что сюда?

– А вас?

– Посмел написать в ГУЛАГ о том, что начальство обворовывает заключённых. Видели такого наивного дурака?

Милославский дал целый ряд советов: «Ни с кем в бараке не общайтесь. Не вздумайте выражать недовольство. Припаяют дополнительный срок. Здесь многих вызывают в третий отдел, предлагают сотрудничать. Притворитесь дурочкой. После работы из барака никуда не выходите. Даже за водой – ни-ни. Не дышать! Не смотреть! Не видеть, не слышать».

Дней через десять после перевода в мастерские за мной опять пришли из медпункта:

– Возьмите этот тюк белья и отнесите в дезкамеру. Там вас ждут.

Ждать мог только один человек: Филипп. Как он мог проникнуть на страшную колонну? Банщица молча указала на лесенку, ведущую непосредственно в дезкамеру, куда закладывалось бельё для прожарки. В тот момент баня была выстужена, не топилась. Я открыла маленькую дверцу в помещение, где низкий потолок из деревянных балок не разрешал встать в полный рост. Голова уткнулась в потолок. Прямо на полу там сидела Вера Петровна!

– Скорее садитесь рядом. У меня несколько минут, – торопила она.

Почему она? Зачем? Как всегда скороговоркой, она начала:

– Во-первых, я привезла вам ботинки, Филипп беспокоится, что у вас ничего нет на весну. Вижу, что кстати: вон какие у вас мокрые ноги. Во-вторых, он хлопочет через начальника САНО, чтобы вас перевели в Межог. Это самый крупный сангородок в лагере. Филипп совсем голову потерял. Ему кажется, что вас здесь убьют или будет что похуже. В связи с этим он делает одну глупость за другой. Вот вам листочек бумаги, напишите ему, чтобы не сходил с ума. Не хотела вам говорить, он не велел, но всё равно узнаете. Дело в том, что Филипп находится под следствием, его собираются судить.

Она пересказывала события последнего времени:

– Вызов на линию к попавшему под поезд был фиктивный. На время, пока вас забирали, Филиппа надо было удалить. Он приехал туда, увидел, что никакого несчастного случая нет, сразу всё понял, помчался обратно, прибежал в корпус и увидел, что на вашем месте сидит Хан-Дадаш, – (медбрат из другого корпуса). – Тот ему и брякнул, что вас увезли на штрафную. Филиппу стало плохо, вызвали доктора Розовского и меня. А утром, как назло, привезли рожать жену начальника оперчекгруппы. Филипп лежал, не в силах был подняться. Ему бы хоть смолчать, а он заявил: «Не пойду! Болен, и всё. Он, – то есть начальник третьего отдела, – не посчитался, отправил её на штрафную, теперь пусть его жена рожает как хочет». Доктор Розовский, сами знаете, как боится роды принимать! Пока побежали за одним, за другим, замешкались. Женщина и родила в дежурке, почти без помощи. Теперь дело передали прокурору. Филиппу этого не простят. Там на него и так зубы точили. Вы, может, не знаете, он ведь от пятнадцати нарядов на вас откупился. Теперь ему всё припомнят.

Выложив все эти ошеломляющие новости, деятельная Вера Петровна уехала. Я поочерёдно пыталась осмыслить факт за фактом. Трудно было поверить в то, что Филипп отказался принимать роды. Прежде всего он был врач. Нужна была какая-то нечеловеческая взбешённость, чтобы ответить: «Не пойду!» «Откуп» от пятнадцати нарядов казался тоже невероятным. Получается, я давно подлежала отправке на штрафную колонну? Он это знал?! И по истечении трёх дней, которые мне разрешили пробыть в Урдоме, посмел задержать меня? И как, собственно, он «откупался»? Деньгами или каким-то другим способом? Каким? Что будет делать теперь, когда ему собираются скрутить руки те, с которыми он прежде так ладил? Непосильные вопросы!

И снова череда дней: работа, ежеминутная оглядка, изнурение и полная потерянность. Неожиданно меня вызвали на вахту с вещами. На вахте в ожидании этапа стоял пожилой человек высокого роста.

– Доктор Федосов, – отрекомендовался он. – Вас тоже по наряду к Малиновской?

Я не поняла.

– Ну, в Межог то есть?

Тот или иной лагерный пункт здесь нередко связывали с фамилией начальника или главврача. «Отправили к Вагановой» означало – на туберкулёзную колонну, в Протоку. «Попал к Малиновской» – в психиатрическую больницу или в детприёмник в сангородке Межог.

– Не пугайтесь, – сказал мой попутчик. – Межог – это не только психкорпус.

– Может, пойдём по реке? – спросил конвойный. – Лёд ещё крепкий. Или в обход? Это километров на пять дальше.

Нас подгонял резкий колючий ветер. Вызволенные с мрачной, «убойной» колонны, мы даже не оглянулись на покинутый ад. Уже шумела весна. Находясь всё время в угнетённом состоянии, я не заметила её прихода. Идти бы так по реке и идти!..

* * *

Межогская колонна совмещала в себе психиатрический корпус, детский приёмник, лазарет, парниковое хозяйство и другие сельхозработы. Для медицинского персонала и рабочих лесопилки, куда я попала, в Межоге имелся один огромных размеров барак. Часть его была занята четырёхместными нарами – вагонками, остальное пространство тесно уставлено топчанами.

После штрафной колонны я чувствовала себя зажатой, никак не могла расправиться. Это усугубляло крайне скверное физическое самочувствие. Всё было немило, смутно и тягостно. Только некоторое время спустя пришла ошеломившая меня догадка: я беременна!

Необходимость разобраться в случившемся, прийти к какому-то решению гнала меня из многолюдного барака в уединённый угол зоны. Я пыталась обрести в себе объективного советчика, но, кроме отчаяния и паники, не было ничего.

Потеснив всё индивидуальное, арест и лагерь вывернули всё наизнанку. «Земная всячина» заполонила собой, казалось, всё. Факт беременности, как внезапное «стоп», как протрезвляющий удар, обратил к втихомолку вызревающему «я». Это «я» призывало к ответу. Глодали, мутили разум сомнения. Ведь это же лагерь! После рождения ребёнка предстоит пробыть здесь более четырёх лет. Справлюсь ли? Выдержу ли?.. Но подрастает же здесь дочь той самой Миры Гальперн, с которой дружил Александр Осипович Гавронский. Девочка прелестная, к освобождению Миры будет уже большая.

Наши с агрономом Агнессой Алихановной топчаны стояли рядом. Ежевечерне, перед тем как заснуть, она вынимала из ящика тумбочки фотографию мальчика и разглядывала её. Это был удивительно красивый осетинский ребёнок. Черноглазый, безмятежный, в коротеньких штанишках и матроске.

– Кто это? – спросила я как-то.

– Мой сын Женя.

Фотография завораживала. Потребность смотреть на этого мальчика стала и у меня похожей на манию. Иметь такого сына? Держать на руках своего сына или дочь? Это ли не счастье?

Предназначенное лично мне время проносилось мимо жизни. Я осознавала это. Ощущала почти физически. И надо мной всё больше забирало власть нечто более сущностное, чем нынешние обстоятельства. Надежда! Когда же, если не сейчас? У меня будет ребёнок! Наперекор всему. Будет дитя, которому я отдам сердце. Не станет выматывающей тоски и чёрного омута одиночества. Я хочу иметь ребёнка!

Один из пережитых в Межоге вечеров, однако, едва всё это не отменил. Я стояла у барачного окна, обращённого к детским яслям. Небо химически-малинового цвета предвещало ураганный ветер. Ясельные окна кроваво отсвечивали. Агрессивная, лающая окраска оттеняла реальное лицо лагерного уродства. Это было адское видение. Жизнь предстала как гримаса, как арена, отведённая для мучения всему живому. Чудовищным показался сам факт того, что маленькие дети, которых посмели здесь произвести на свет, живут за проволокой. О чём я помышляю? Безумие! Это преступно.

Но ни в какой иной мир ни сбежать, ни переместиться я – не могла. Надо было одолеть этот. Ради будущей жизни. «Ну что это я? Ну что? – отгоняла я от себя наваждение. – Столько пройдено в Никуда, а ребёнок – это подлинность!» Я поверила в то, что, предаваясь материнству, сменю страдательную зависимость от обстоятельств арестантства на глубокую, извечно человеческую связь с жизнью.

Я написала Филиппу. У него к тому времени самым непостижимым образом всё уладилось. Угроза суда отпала. Ответное письмо полыхало мольбой не сметь ничего делать, выражением радости и счастья, обещанием заботиться о нас с ребёнком и ожидать нашего освобождения. «Всю мою жизнь мечтал о ребёнке. Счастлив! Весь ваш навсегда!» – писал он.

Только нас привели с работы, как вошедший в барак нарядчик велел мне следовать на вахту с вещами. Куда меня повезут теперь? С ТЭКом, как я считала, всё покончено. Там меня давно должны были предать анафеме. Наряд тем не менее из политотдела прибыл.

Какой смысл уезжать из Межога при сложившейся ситуации? Через несколько месяцев я всё равно должна была вернуться сюда, поскольку детприёмник был только здесь. Права ли я? Чёткие линии решения оплывали. Шагая с конвоиром к поезду в Княжпогост, на ЦОЛП, я чувствовала себя окончательно запутавшейся.

Глава седьмая

ЦОЛП – это Центральный отдельный лагерный пункт. Отдельным его называли, поскольку начальник ЦОЛПа имел права, равные правам начальника отделения, включавшего в себя не одну, а целую группу колонн. По существу же ЦОЛП являлся управленческой колонной всего лагеря. Именно это и составляло особенность данного удивительного образования.

В 1937–1938 годах, как и урдомские женщины, нынешние управленцы пилили лес, укладывали шпалы, голыми руками в сорокаградусный мороз заливали цистерны нефтью, сдирая кожу с примерзавших к железу ладоней, – при том же голоде и антисанитарии. Можно понять, чем в таких случаях для заключённого становилась работа по профессии или уровню образованности. Не имея никаких честолюбивых целей, послушные творческой воле, эти люди скидывали в общий котёл экономики страны подчас гениальные идеи, проекты, технические изобретения. Иные рационализаторские предложения приносили не только лагерю, но и государству неисчислимую выгоду. Складывалась новая практика использования творческой одарённости – без авторства. Анонимная. Осуществлялась национализация таких богатств, как человеческий интеллект, человеческий талант.

Украсив свой фасад одной из самых привлекательных формул человечества: «Свобода! Равенство! Братство!» – наше общество в середине двадцатого века спасалось рабским лагерным трудом во всём объёме. Придуманные подпункты, части статей Уголовного кодекса обеспечивали государству бесперебойный приток рабочей силы – и узаконили безвозмездное присвоение интеллекта отверженных. Психика вольных, избежавших этой участи, легко примирилась с несмыканием между лозунгом-вывеской и фактической несвободой, неравенством и уж поистине – небратством.

Лагерное начальство и в быту исправно и на все лады пользовалось талантами зэков. Когда возникла необходимость срочно оперировать начальника Севжелдорлага Семёна Ивановича Шеми́ну, подчинённых обуяла паника: «Надо немедленно отправлять в Москву! Здесь некому делать операцию!»

– Есть кому! – опроверг сам Шемина. – Есть Бернард Маркович Шаргель!

За блестяще сделанную операцию одесскому хирургу позже скостили несколько месяцев срока.

Взаимоотношения вольных и заключённых при более близком общении обретали нередко гротесковый характер. В зону, случалось, приходил кто-то из вохры, присматривая себе зэка:

– А ты, – (иногда «вы»), – знаешь чего-нибудь такого про Пятнадцатый съезд партии?

– Знаю «чего-нибудь такого». Был на нём как делегат.

– Так напиши мне тут. Доклад я должен сделать на эту тему.

Политические заключённые такие доклады писали как мемуары. А за зоной малограмотный вохровец, не вникая в смысл, по складам прочитывал на политзанятиях написанное. Тем не менее граница между «друзьями народа» и его «врагами» оставалась неодолимым рубежом.

По приезде на ЦОЛП меня поражало всё: электрические огни посёлка, которые просматривались из-за зоны, настоящая скамейка возле столовой, настоящий клуб. Более же всего поражали люди, непривычная вольготность в их самоощущении и поведении. Вокруг была масса интеллигентных лиц, совершенно удивительных женщин. Работа под крышей многим из них дала возможность сохранить осанку, походку и даже причёски. У одной прямой пробор и узел волос сзади, у кого-то – ровная чёлка или уложенная вокруг головы коса. Лица моложавые, волосы чаще седые. В лагерных «управленческих» дублёнках по ЦОЛПу расхаживали поистине женщины-королевы. Любуйся, дивись, читай характеры и судьбы классов, «прослоек» и личностей. В бараке здесь замечали друг друга, слышали, могли ободрить словом, а то и вовсе перевернуть мышление и душу.

Меня привезли на ЦОЛП, когда ТЭК находился в поездке по трассе. Возвращения коллектива ждали со дня на день. Мне указали место в общем бараке и, к величайшему изумлению, не погнали на работу. Утром после «разводки» дневальная ушла за водой, и в бараке остались одна из цолповских женщин и я. Бледное северное солнышко робко коснулось щеки, сползло и задержалось на заправленных одеялах опустевшего барака. Запутавшаяся в собственных проблемах, я чувствовала себя до крайности подавленной.

– Что вы так убиваетесь? – спросила соседка.

Чтобы не обнаружить истинных причин и не впасть в излишнюю откровенность, я ответила: жизнь кончена, её нет, полагать, что она когда-нибудь вернётся, не приходится, всё, мол, потеряно. И тут на меня обрушилась такая лавина возмущения, что я самым серьёзным образом растерялась.

– Как это – жизнь кончилась? Что значит: её нет?

Казалось, я задела в этой женщине что-то глубоко личное. Она вскочила с койки и, расхаживая взад и вперёд, словно тигрица в клетке, стала меня отчитывать:

– Да кто вам, такой молодой, дал право не считать эти самые мгновения за жизнь? Да, да, и вот эти! Какой другой жизни вы для себя ждёте? Как можете объявлять эту недействительной? Я сижу – скоро будет четырнадцать лет! Какой иной жизни прикажете ждать мне? Вот это и есть моя жизнь! Она – есть! И она – моя! А сколько людей погибло, скольких нет!..

Позже нас многое связало с бурной, жизнелюбивой Вандой Георгиевной Разумовской. Тогда она метала молнии, нещадно и жарко костила меня за сказанное. Возмущение этой жрицы огня было вдохновенным, искренним и не могло примириться с неправедным мировоззрением. Четырнадцать лет неволи не допускали этого. Сколько раз я говорила себе: «Нет, нет и нет! Эта жизнь не моя! Настоящая жизнь начнётся после освобождения. Во всяком случае – с момента рождения ребёнка». Выволочка от Ванды Георгиевны пошла на пользу. Какой-то хлам в моей душе она подожгла.

Как только ТЭК вернулся, меня из общего барака перевели в женский театральный отсек. Четырнадцать коек здесь делили между собой женщины из ТЭКа и театра кукол. Я страшно нервничала. Холодела при мысли о своей полнейшей актёрской несостоятельности, оттого что не сегодня завтра это обнаружится. Что за этим последует? И всё-таки, устраиваясь на новом месте, то и дело ловила себя на появлявшемся чувстве покоя. Новизна ощущения шла вразрез со всякой логикой.

Уже на следующий день вместе со всеми я отправилась «на работу» в театральный барак. На приколотом к двери листе бумаги висел приказ: «К постановке принят „Юбилей“ А. П. Чехова» – и распределение ролей:

Шипучин – Г. Л. Невольский

Шипучина – Т. В. Петкевич

Мерчуткина – В. К. Мицкевич

Хирин – Я. К. Станиславский

Режиссёр-постановщик А. О. Гавронский

Я читала, перечитывала, вбирала написанное. Несусветная причуда жизни! И этот листок бумаги – расписка, удостоверяющая мою причастность к ней. Я даже развеселилась. Твердила про себя: Гавронский, Невольский, Станиславский, Мицкевич, Петкевич…ский…ский…ский…вич…вич. Собственная фамилия не в списке на этап, а среди «действующих лиц и исполнителей»!

Новая жизнь началась с ещё непонятно в чём заключавшихся застольных репетиций. Читали пьесу. Затем – по ролям. Потом каждый должен был сказать, как понимает свой персонаж. За длинным, плохо оструганным столом против меня сидел режиссёр с насмешливыми глазами. Он шутил. Слегка поддевал, дразнил. Этот язык, похожий на половодье жизни, захватывал и притягивал. Праздничное настроение не покидало. Утром я поднималась, шла на репетицию с предощущением счастья, не понимая, откуда оно берётся. На застольном периоде не задержались. Вышли на площадку.

– Тамарочка, – говорил Александр Осипович (оттого что ко мне так обращались, в груди всё таяло), – смотрите: она подбегает к мужу… увидела Хирина, поискала глазами зеркало, сняла шляпку, поправила причёску, вернулась к Шипучину…

Каждую мизансцену он отрабатывал множество раз, искал, подсказывал, придумывал, дополнял. Радостная атмосфера репетиций раскрепощала. Какой-то бес лихо и весело раскачивал качели. Александр Осипович едва успевал выговорить, чего хочет, чего ждёт от меня, как я, зачарованная его подсказкой, отвечала – переосмыслением реплики, движением. Откуда? Что? Почему? Вникать было некогда. Меня кружила, несла неведомая сила. Вроде бы моя, но скорее сторонняя.

Ах, чеховская Татьяна Алексеевна Шипучина! Беззаботное, влюблённое в себя создание! Как она умудрилась сотворить такое с моей жизнью?!

– Нет-нет, она ни на что не обращает внимания, не останавливайтесь, – поправлял режиссёр.

И я-она «выпархивала»:

– «Кланяются тебе мама и Катя. Василий Андреич велел тебя поцеловать. Тётя прислала тебе банку варенья… Зина просила тебя поцеловать. Ах, если б ты знал, что было! Что было! Мне даже страшно рассказывать!.. Но я вижу по глазам, что ты мне не рад…»

– Ну-ка, ещё раз вот это место: «… я вижу по глазам, что ты мне не рад», – остановил меня как-то Александр Осипович.

Я повторила.

– Сохраните эту затухающую интонацию: «…ты мне не рад…» – попросил он. Глядел с интересом. Был, казалось, удивлён. – Да вы, моя дорогая, и Андровской не уступите.

Похвала, как пьяный бродяга, шумела в крови. Сверхслухом, сверхчутьём каждый день я ловила его поправки:

– Продолжайте, рассказывайте своё, о себе. Вам не до юбилея, не до Мерчуткиной, не до Хирина.

Всё то стремительное, неожиданное, что происходило со мной в тот момент жизни, имело отношение и к чему-то трансцендентному. Чудо, которого я так жадно ждала, явилось здесь! Его творил реальный человек – Александр Осипович Гавронский. Я отлично понимала: он отойдёт, и всё во мне пожухнет, потускнеет, «король окажется голым». Понимала, хотя и не знала тогда о существовании такого человеческого свойства, как регенерирующий талант. Этим даром владел человек, которого мне тогда посчастливилось встретить. Никакой другой силе не удалось бы разомкнуть стиснувший меня после ареста обруч.

Каждый, кто работал с Александром Осиповичем, узнавал счастье собственного возрождения. Но ведь ещё три-четыре месяца, и меня отправят в Межог. Всё это исчезнет. Пока же существовал грядущий день, ожидание репетиций, восторг перед режиссёрской выдумкой, упоение тем, что я могу не обмануть его надежды.

* * *

Рано утром 9 мая 1945 года чей-то громкий затяжной крик: «Подъём!» – буквально рассёк сон. Все повскакали с мест: «Боже, что это?»

– Война кончилась! Войне конец! Победа! Мир! Войны больше нет, братцы! Ми-и-ир! – кричали, подхватывали уже не двое, не трое, а десять, двадцать человек.

Обезумевшие от волнения люди выбегали в зону, в другие бараки, обнимали друг друга, трясли, рыдали. Творилось что-то бесконечно искреннее, прямодушное, сотрясающее до основания. Страшное, вопиющее кончилось! И как взрыв – мысль: нас выпустят? Освободят? А как же иначе! В какой это будет форме? Амнистия? Указ? Или просто отворят ворота зоны? Сразу? Завтра? Господи!

– А эти-то чего радуются, контрики? Видали? Артисты! – вырезали нас своими комментариями вохровцы из общего счастья, из общих слёз.

Война сидела в каждом. Накладывала вето на то, чтобы не отчаяться до конца. Война казалась несчастьем бо́льшим, чем заключение. Горе было – общим, а в праздник нас – не впустили. Надо было выламывать себя из общего, отпочковывать, погружаться в реальное понимание вещей: отсидеть придётся всё сполна! И что будет потом – неизвестно. Это такая же правда, как то, что мамы и Реночки не будет никогда, несмотря на конец войны.

То, что на наших судьбах это никак не скажется, мы поняли очень скоро. Даже «пересидчиков», в деле которых было написано «задержаны до окончания войны», на волю не выпустили. Мы – поняли. Заключённые-иностранцы этого никак не могли уразуметь.

Амнистия между тем была преподнесена народу. Государство освободило воров и убийц.

* * *

От начальника политотдела поступил приказ «директору» ТЭКа: «Создать хор!» Упредив вопрос: «А кто будет петь?» – он добавил: «В коллективе есть молодые, красивые. Выведешь всех танцоров и драматических на сцену. Пусть поют!»

Музыкантов в коллективе хватало. Их и приспособили нам в учителя. Кончалась репетиция «Юбилея» – и я присоединялась к остальным участникам, пытаясь взять «ми» и «до». После репетиций хора рядами расставлялись табуретки. К занятиям приступал самый мощный из коллективов – оркестр. Дирижировал Дмитрий Фемистоклевич Караяниди. Старые, опытные «лабухи», признав в нём Богом данного им музыканта, безоговорочно подчинялись его вдохновенным рукам. Оркестр вообще казался особым государством, существовавшим по собственным законам. Здесь даже говорили на «своём» языке: хилять, берлять, башли, чувиха…

– Что это? – то и дело спрашивали новички вроде меня.

Едва начинал петь Макарий, брат известного солиста Большого театра Дмитрия Даниловича Головина, как репетиция превращалась в школу. Голос у Макария был красивый, сильный. Подводил слух. Не попадая в такт, он сердился на оркестр, выходил из себя. Оркестранты, напротив, оставались невозмутимыми. Начинали всё сызнова. И так до тех пор, пока не достигался «унисон». Зато уж после окончания урока тут умели так припечатать остроумной кличкой, что это оставалось за человеком навсегда.

Поражало трудолюбие акробатов ТЭКа, их жёсткий режим в питании, неутомимость и требовательность к себе. Более умелый старался обучить новичка элементам профессии. Атмосфера рабочего барака затягивала. В хлопотливости, занятости была осмысленность и подкупающее душу бескорыстие.

Вечерами нас выводили из зоны обслуживать вольнонаёмных в Доме культуры или в клубе посёлка. Наибольшим успехом во время концертов пользовались наши солисты Серёжа Аллилуев и Макарий Головин. Жёны и дочери начальства кричали им «браво». Мужья раздражались. Не однажды обоих ссылали на какую-нибудь рабочую колонну «за шашни», в которых они были повинны куда меньше инициативных вольных дам. К чести дам, они тут же бросались на выручку, упрашивали мужей вернуть артистов. Их возвращали.

В лагерях не задавали друг другу вопроса: «За что сидишь?» Не спрашивали об этом и Макария. Между тем имя Головиных связывалось с историей убийства жены Всеволода Мейерхольда – Зинаиды Райх. Рассказывали, как, сидя в ресторане, Дмитрий Головин вынул из кармана портсигар, который кто-то из сидевших за столиком артистов опознал как принадлежавший семье Мейерхольдов. С этого будто и началось следствие. Большинство уже тогда считало версию придуманным и пущенным «в жизнь» измышлением, скрывающим политическую подоплёку.

Работа, быт, общение в ТЭКе были сплавлены в единое целое. Поскольку жизнь проходила в разъездах и готовить приходилось самим, продукты в виде сухого пайка выдавались на руки. Питались группами. Меня пригласили в «колхоз», состоявший из директора Ерухимовича, Макария Головина и хорошенькой Олечки К. Готовили мы с Олечкой по очереди и справлялись с этим без труда. Сеня, Макарий и Оля после концерта в вольнонаёмных клубах частенько приносили к столу дары, полученные от зрителей: то банку свиной тушёнки, то кулёк яичного порошка. Олечка умудрилась как-то принести несколько картофелин. Мне за участие в хоре доставались букетики северных цветов. Макарий хохотал:

– Травка полезна. Её и ешь!

Дружили. Увлекались. Не чужды были шутке. Если у кого-то подгорала каша или водой заливало ноты, все, бросив свои занятия, становились в очередь, и каждый из тридцати человек должен был с наигранным участием задать пострадавшему один и тот же вопрос: «Простите, у вас, кажется, что-то случилось?» И не дай бог, если виновнику изменяла выдержка или недоставало чувства юмора.

Олечка пользовалась успехом у мужчин. Замечая, как при её появлении вспыхивает Дмитрий Фемистоклевич, не ведая предначертаний будущего, я тоном старшей говорила:

– Ты только посмотри, Олечка, какой прекрасный, какой красивый человек к тебе неравнодушен. А ты?

Олечка поверила мне.

«Что у вас общего с этой королевой-влево?» – спрашивали меня. А я видела в Оле иную суть. Усвоив с юности урок Лили – игнорировать молву, я также шла «от обратного» и взяла Олю под свою полную и безоговорочную защиту. Медленно, но я всё-таки становилась самой собой.

По наряду в ТЭК из урдомского лазарета прибыл Симон – медбрат, игравший на скрипке. Об Урдоме он говорил немного и твёрдо стоял на своём: «Вы должны порвать с Филиппом!»

Филипп писал часто. О том, что я жду ребёнка, кроме него, не знала ни одна душа. Разобраться в сложившейся ситуации я должна была сама. Голова шла кругом.

* * *

На ЦОЛПе я открывала мир необычайно ярких людей и судеб. Театр кукол, как и ТЭК, обслуживал все колонны Севжелдорлага. То обстоятельство, что оба театра одновременно находились на ЦОЛПе и готовили новые программы, было чистой случайностью. Но именно ей я обязана знакомством с теми, чья дружба стала одной из главных ценностей жизни. Александр Осипович был чрезвычайно увлечён работой Тамары Цулукидзе над сказкой Андерсена «Соловей». И, как мне казалось, Тамарой Григорьевной тоже.

– Вы ещё не видели театр кукол? Непременно зайдите. Сегодня генеральная, – сказал мне Александр Осипович.

На сцене стояла ширма, расписанная китайцем Шанем. В чёрном бархатном платье, в лодочках на высоких каблуках вышла и встала перед ширмой заслуженная артистка Грузии Тамара Цулукидзе. Слегка растянутая речь, скупой изящный жест. Она была неотразима.

Берия был лично причастен к расстрелу её мужа, знаменитого грузинского режиссёра Александра Васильевича (Сандро) Ахметели. Тамара Григорьевна была приговорена к десяти годам «строгой изоляции». Она рассказывала, как беззастенчиво резвились, сталкивая друг друга со стульев, животно-здоровые семеро следователей, перед тем как зачитать ей это обвинение. «Вы были чем-то, – внушал ей один из них, – а теперь вы ничто». И, стремясь показать свою образованность, спросил: «А вы чего-того играли в „На дне“?»

Да, она была «чем-то»: любимой и любящей женой Ахметели, нежной матерью их сына Сандика, обожаемой на родине актрисой. Год Тамара просидела в одиночке ярославской тюрьмы. Затем этапы, лагеря и СЖДЛ.

Посмотрев на ЦОЛПе спектакль, более всего я удивилась самому факту существования такого театра кукол. Через много лет Тамара вспоминала, как на туберкулёзной колонне «Протока», где она работала медсестрой, хирург Трофименко, подхватив пришедшую ей в голову идею создания театра кукол, соорудил из куска дерева головку мальчугана. Обрывки шерстяных ниток стали волосами, пуговицы – глазами. Новорожденного нарекли Стёпкой. Посадили его в КВЧ на шкаф.

– Детей не видели много лет, а тут вдруг среди тусклого, серого – эта озорная, лукавая Стёпкина мордочка! И глаз от него никак не отвести!

Тамара Григорьевна написала текст. Композитор В. А. Дасманов сочинил музыку. Сделали выгородку. О программе узнали в управлении лагеря, вызвали на просмотр. К этому событию мать Тамары из Тбилиси поспешила сшить дочери бархатное платье и прислать туфли. Начальнику лагеря С. И. Шемине куклы и театр понравились. Он приказал набрать нужных людей и создать для детей «представление»: «Наши дети, – (то есть дети вольнонаёмных), – растут хулиганами, нет никаких развлечений. Будете обслуживать их и попутно – лагерных детей». Так кукольный театр перебазировался в Княжпогост.

Друг Александра Осиповича, детская писательница Нина Владимировна Гернет незамедлительно откликнулась на его просьбу помочь с репертуаром и прислала в лагерь не только свои пьесы и пособие «Как делать куклы», но и посылку с бисером, лоскутками бархата и шёлка, клеем и блёстками.

Дети вольнонаёмных с нетерпением ждали приезда театра кукол. Но надо иметь хорошо развитое воображение, чтобы представить, чем стал этот театр для детей заключённых. Ведь лагерные дети не знали, что такое воля, никогда не видели ни коровы, ни курицы, ни ромашек в поле. Знали только одних собак, охранявших зону извне. Поэтому, когда в спектакле «Кошкин дом» на сцене появилась собака, дети так дружно зарыдали, что успокоить их оказалось невозможно. Действие пришлось остановить. А после спектакля «Соловей» к Тамаре подошёл мальчик лет пяти, робко дотронулся пальчиком до её платья, и, когда она наклонилась спросить: «Ты что, малыш?» – он, подняв глаза, затаённо и тихо произнёс: «Тётя, я тебя люблю». От её рассказа что-то хватало за горло. Ребёнку было не важно, как зовут тётю и кто она такая. Он просто почувствовал, что неказистая певчая птичка в нём что-то растревожила, пробудила душу.

* * *

В углу нашего барачного отсека топилась печь. На ней готовили. Возле неё грелись. Отрешённо глядя на огонь, на кучке дров там подолгу сидела «коминтерновка» – чешская коммунистка Елена Густавовна Фришер, в чью обязанность входило шить кукольные туловища.

– Меня зовут Хелла! – поправляла она того, кто величал её по имени и отчеству.

Хелла сильно смягчала твёрдые согласные и наоборот – твёрдо произносила мягкие. Всю жизнь она и потом вместо «вокзал» говорила «вокзаль», а «кисель» у неё превращался в «кисел». Внешность её поражала. Вьющиеся чёрные волосы смотрелись беспорядочной, плохо расчёсанной копной. Черты лица, как и весь облик, принадлежали иной культуре и другим – казалось, историческим – временам. Она будто сошла с рельефа средневековых монет. В её удивительных чёрных глазах полыхала неуёмность.

– У-у, да она раз пять или шесть пыталась с собой покончить, – говорили женщины. – Когда нас сюда везли пароходом, бросилась за борт в реку. Еле-еле спасли её.

Иногда она рассказывала сказки, похожие на быль, а порой – действительные истории, казавшиеся вымыслом. Её собственная история канонична: Коминтерн. В 1937 году супругов Фришер арестовали. Мужу – расстрел. Хелле – десятилетний срок лагерей. Наверное, любопытство друг к другу сблизило нас с Хеллой в дальнейшем, несмотря на разницу в возрасте и несходство характеров.

Внешне театральный отсек женского барака жил относительно спокойной, дружной жизнью. Никто себя не навязывал другим. Но среди населявших отсек женщин беспрерывно что-то происходило. Однажды утром скромная, тихая Хава продолжала спать, когда все были уже на ногах. Голова её странно свисала с подушки.

– Хава, проснись! – стала её тормошить Мира Гальперн. – Хава! Хава!

Из-под подушки выпала записка: «В моей смерти прошу никого не винить». Побежали за врачом. О мотивах поступка мы смутно догадывались. После выхода из лазарета Хава оставалась такой же молчаливой и закрытой для всех. Лишь много времени спустя нам суждено было узнать, у какого пронзительно талантливого человека могла тогда прерваться жизнь.

«Короб женских тел» был похож на чан, о края которого билась лава самых разнообразных страстей, историй и безвыходности.

* * *

В 1945 году из Германии приходили целые составы с трофеями. Лагерное начальство делило между собой тюки тканей, одежду и прочее. Повелением начальника политотдела Н. В. Штанько кое-что выдали нашему ТЭКу и театру кукол. Для роли в чеховской пьесе мне сшили длинное, до полу, платье. Стянув с себя потрёпанную гимнастёрку, я примерила шёлковое великолепие… Себя, одетую по моде начала века, не узнала. Захлестнуло мучительно молодое чувство жизни.

Старожилы говорили, что «пройти у публики» на ЦОЛПе ничуть не легче, чем в театральной Москве. Здесь были завсегдатаи МХАТа, театров Мейерхольда и Таирова. Наступил день сдачи новой программы и премьеры «Юбилея». Будто сквозь горячку, слышала я шум заполнявшегося зала. Вот объявили «Юбилей», перечислили фамилии исполнителей… открылся занавес, и начался спектакль. И вот уже реплика на выход:

– Ба! Легка на помине!

Меня словно столкнули в пропасть.

– Милый! Соскучился? Здоров? А я ещё дома не была, с вокзала прямо сюда…

Обострённым слухом я уловила шумок одобрения зала. Он дал дыхание. Смех ещё больше ободрил. Невзирая ни на какие приготовления к юбилею банка, Мерчуткина как заведённая требовала у помпезного Шипучина «двадцать четыре рубля тридцать шесть копеек»; Татьяна Алексеевна молола своё. В отчаянной погоне за дамами у бухгалтера Хирина рассыпались счёты. Игнорируя свалку, депутация зачитывала юбилейный адрес…

Режиссёрской изобретательности не было конца. Александр Осипович угадал острую, едва ли не детскую потребность в смехе у людей, находящихся столько лет за проволокой. Но не только. Он решал «Юбилей» как еретический фарс. Фантасмагорическое нагромождение глупости, беспечности, тупого, безмозглого напора и дутой фальши образовывало отнюдь не безобидный абсурд ситуации. Легкомыслие и надменность, которыми люди так охотно и бездумно жонглируют, по мысли режиссёра, оборачиваются порой бедами общества.

Зрители подолгу и охотно смеялись. «Юбилей» был принят. Успех громкий и безусловный. Поздравляли и меня. Я, в свою очередь, подошла к Александру Осиповичу со словами благодарности… и, как всегда, ничего путного сказать не сумела. За новое рождение, за вспышку доселе неизвестных мне в самой себе сил и чувств, за волшебство грамоты, за раскатанные просторы как поблагодарить? Благоговением! Я и благоговела перед этим человеком.

* * *

На другое утро после премьеры Александр Осипович протянул мне с наигранной галантностью огрызочек бумаги:

– А это вам-с! Гнусный стишок.

Плюшке

Пылок директор и даже без меры,

Ласково светятся глазки у зама.

«Юбилей» – это только начало карьеры

Шаловливой, лукавой и опытной дамы.

Как сумею грядущего факты учесть я,

Если Плюшка к тому же великая бестия?

Оказалось, что это ещё и акростих! Вместо того чтобы рассмеяться, я страшно расстроилась. И из-за «плюшки» (намёк на полноту?!), и особенно из-за «опытной дамы» и «бестии». Неужели так меня видит Учитель? Вот уж не ожидала… А мне так необходимо быть принятой им по существу!

Надо сказать, что в ту пору я пребывала в атмосфере почтительной и возвышенной влюблённости. Писем, объяснений, знаков внимания, как и ревнивых карикатур, было сверх меры. После премьеры «Юбилея» ко мне подошёл один из управленческих работников, Илья Евсеевич:

– «Палата лордов» в честь вашего дебюта даёт сегодня обед.

«Палатой лордов» на ЦОЛПе именовали отгороженную на пять человек часть барака, в которой жили заключённые управленческие «завы» и «замы». Каждый человек представлялся мне тогда не загадкой, как стало казаться позже, а осуществлённым решением некоего замысла; воспринимался как нечто завершённое, особенное и единичное. Во всяком случае, трое из «лордов» таковыми и остались для меня на всю жизнь.

Чрезвычайно сдержанный и умный Борис Маркович Кагнер, знаток литературы и театра, в управлении лагеря заведовал плановым отделом. По слухам, он был и оставался убеждённым троцкистом. За эту убеждённость к десяти годам в лагере ему добавили второй срок.

Вторым был Николай Трофимович Белоненко, ленинградец, в прошлом крупный инженер. Сидел за «экономическую контрреволюцию». Получил пятнадцать лет лагерей. Поток его бесконечных рационализаторских предложений приносил лагерю огромные доходы. Всё, что с ним произошло затем, фантастично. Об этом чуть позже.

Илья Евсеевич на воле занимался журналистикой. В лагере состоял в должности заместителя начальника финансового отдела управления СЖДЛ. Он дружил с Ольгой Викторовной Третьяковой. Именно через неё мы узнали о существовании друг друга. Она сумела так заинтересовать его мною, что он стал добиваться командировки в Урдому. Приехал туда на следующий день после того, как меня увезли на штрафную колонну. Это ещё больше подогрело его интерес.

Едва я появилась на ЦОЛПе, как, прошелестев выношенным едва не до подкладки кожаным пальто, Илья Евсеевич прошагал в кабину дирекции ТЭКа просить познакомить нас. Вечерами он частенько заходил в ТЭК «на огонёк». Из-под роговых очков смотрели молодые, добрые и более чем печальные глаза. Он влюбился. Безудержно. Пылко. Каждое утро перед окном нашего барака возникала фигура долговязого дневального «палаты лордов». Мне вручалось или письмо, или поэма. И вот – «обед» в честь премьеры, которая превратилась на ЦОЛПе в событие.

* * *

В рабочем театральном бараке все стремились задержаться допоздна. Одни надеялись на партию в шахматы, другие хотели просто поговорить. Я жадно слушала рассказы Александра Осиповича. Он вспоминал великого итальянского трагика Моисси. Помнил до мелочей его игру в роли Освальда в «Привидениях» Ибсена. Заразительно описывал рождение танца Айседоры Дункан. Владел умением так увести из лагерной зоны в мхатовский «Вишнёвый сад», что я теряла представление о сне и яви, их раздельной сути. Но в режимный час открывалась дверь, входил хромой старший надзиратель Сергеев, обводил всех строгими стальными глазами и пресекал беседы коротким словом: «Отбой!» Мы обязаны были разойтись под свои крыши.

Я написала Филиппу об успехе «Юбилея», о том, что встретила здесь замечательного режиссёра Александра Осиповича Гавронского, подарившего мне счастливое, привольное сценическое существование. Филипп не на шутку перепугался и забеспокоился. Могу только догадываться, что ему пришлось преодолеть, чтобы очутиться на ЦОЛПе. Он был непривычно мягок и внимателен. Главный тревоживший его вопрос был – не раздумала ли я? ТЭК не повлиял, не изменил моего решения иметь ребёнка?

– Нет! – ответила я.

В уверенности, что с рождением ребёнка только и начнётся та моя особенная жизнь, которая меня установит в этом мире, было что-то непререкаемое, похожее на высшее повеление. Филипп успокоился. Говорил, что верит мне во всём. И неожиданно настойчиво стал просить:

– Познакомь меня с Александром Осиповичем.

Даже притом, что Александр Осипович многое к тому времени знал о Филиппе, я не решалась подойти и сказать: «Вы не могли бы?.. Я хотела бы вас познакомить…» Но Филипп не отступал, просил. Несопоставимость, несхожесть этих двух людей представала передо мной во всей своей очевидности. Пугала. Но я – решилась. Они с любопытством смотрели друг на друга. После ухода Александра Осиповича Филипп с несвойственной ему потерянностью сказал:

– Он отнимет тебя у меня.

Горечь не содержала ни капли мужской ревности. Значит, он всё понял верно. Что же скажет Александр Осипович? Меня не покидало чувство крайней неловкости перед ним, боязнь услышать слова неприятия. Вечером, закончив с кем-то разговор, он повернулся ко мне:

– Ну что ж, он очень мил, Тамарочка! – И через паузу добавил: – И трогателен!

По тому, насколько ни одно, ни другое определение не подходило к Филиппу, я поняла, что худшее из опасений сбылось: Александру Осиповичу он категорически не понравился. Еле сдерживаясь, чтобы не выдать огорчения, я пыталась отыскать какое-то объяснение его характеристикам Филиппа. Трогателен?! А вдруг он и впрямь уловил ту самую беспомощность в этом энергичном, деловом человеке, на которую, по сути, я и отозвалась? Ведь это есть в нём! К тому же он был в этот раз так растерян… Когда я поднялась, чтобы уйти, Александр Осипович задержал меня. Рисуя на клочке бумаги чей-то профиль, он не поднимая головы сказал:

– Знаете, Тамарочка, я очень благодарен этому человеку. Ведь он вас фактически спас. Этого никуда не денешь!

Я замерла. Благодарен? За меня? И это сказал он – насмешливый, язвительный? Понять и увязать всё в сознании было нелегко.

* * *

Начальство СЖДЛ казалось единым кланом, но у каждого была своя предыстория. Начальник политотдела, высокий и красивый здоровяк Штанько, был «выдвиженцем». Жил в своё удовольствие. Опекал ТЭК и театр кукол. Но в искусстве ровным счётом ничего не смыслил. Его курьёзные высказывания были благодатной почвой для сочинения анекдотов.

Первым его заместителем был Павел Васильевич Баженов. По специальности инженер-путеец. По партийной линии его направили на строительство Северной железной дороги и уже на месте переназначили на работу в политотдел.

Начальник же всего СЖДЛ Семён Иванович Шемина слыл и у работников управления, и у заключённых за образованного и хорошего человека, умевшего во всех видеть людей. Назначение на эту должность означало для него ссылку: в 1937 году была арестована его жена-полька, и он от неё не отказался. До этого Шемина был военпредом Советского Союза в Чехословакии.

Говорили, что, если бы не письмо Шемине народного артиста СССР Николая Константиновича Черкасова, Александра Осиповича давно бы отправили на общие работы. Письмо такое в действительности существовало. В те времена подобные факты становились событием чрезвычайным, «светом в окне». Сколько детей, мужей и жён присылали тогда отказы от своих родных, чтобы где-то там, в далёких городах, не оказаться уволенными с работы или не остаться без учёных степеней. А здесь знаменитый народный артист хлопочет за знакомого режиссёра! Кто-то даже вызубрил письмо наизусть, передал по цепочке остальным:

«…В вашем лагере находится один из видных деятелей театра и кино А. О. Гавронский. Прошу сделать всё возможное для благоприятных условий его работы и жизни. Закончив срок, этот талантливый режиссёр должен ещё долго трудиться на благо нашего искусства».

(Через много лет в один из своих приездов в Ленинград, оказавшись во Дворце искусств, я увидела Черкасова и подошла к нему:

– Разрешите сказать вам несколько слов, Николай Константинович?

Черкасов взял меня под руку, подвёл к дивану, усадил, сел рядом. Он уже тогда был очень болен, шумно и трудно дышал.

– Хочется поблагодарить вас за письмо об Александре Осиповиче Гавронском начальнику СЖДЛ.

Черкасов оживился:

– Было такое! Было. Писал. А что? Помогло? Неужели помогло? Не думал. Не предполагал. Но писал.

Я сказала, что помогло. И не только Александру Осиповичу, но и всем нам, кто знал, что такое письмо пришло в лагерь.

– Спасибо! Спасибо! – несколько раз повторил Черкасов. – Честно говоря, мало надеялся, что поможет.

Пока начальником лагеря оставался Шемина, Александр Осипович был некоторым образом под защитой. Однако истинным хозяином в лагере являлся всё-таки третий отдел.

* * *

Александр Осипович и здесь, в зоне, не оставлял своих занятий математикой и философией. Из барака, где он жил, однажды за мной прибежал человек:

– Александру Осиповичу плохо. Просил позвать вас.

Меня охватило такое смятение, что я утратила способность что-либо соображать. В длинном мужском бараке койки были притиснуты одна к другой, но в двух местах посвободнее обозначалось что-то вроде дощатых перегородок. За одной из них ютился топчан Александра Осиповича. Тут же из пары досок было сколочено подобие письменного стола. Александр Осипович лежал с закрытыми глазами. Вокруг топчана валялись клочки бумаги.

– Был обыск! Забрали всё, что он писал, – объяснил сосед.

Александр Осипович приоткрыл глаза, мутные от душевной боли.

– Да. Всё унесли. Отняли! – сказал он раздельно и снова прикрыл веки.

Что сделать? Что сказать? Теперь – знаю. Тогда – не нашлась. Просто сидела возле него в чужом многонаселённом бараке, присутствуя при чём-то вопиющем. В тюрьме, на лесных колоннах так называемые шмоны производились постоянно. Отбирали запрещённые предметы. Это было другое – ограбление, воровство. Безвозвратно отбиралось то, что производила на свет духовная природа человека. Когда позже Александр Осипович сформулировал позицию человека по отношению к боли: «Как много надо сил, чтобы перенести своё бессилие!» – я неизменно вспоминала тот серый день, барак, его полубредовое состояние, непостижимый для меня способ одоления боли.

Досадую на свою память за всё утраченное, несбережённое.

Я одержимо жаждала вызнать, что такое «цель жизни», возможно ли нащупать в этой взбаламученности свой путь, добиться согласия с собой. Возвращаясь после отбоя в барак, брала в руки карандаш и обрывки годной для письма бумаги, чтобы продолжить разговор с Александром Осиповичем. На следующий день я получала такие же листки от него. И многие годы его ответы оставались для меня ориентиром к разумению жизни. Приведу несколько отрывков из его писем:

«То, что именуется „целью жизни“, не есть нечто вне нас лежащее, к чему мы стремимся. Когда это так, то это абстракция, зыбкая, малоубедительная и реально всегда обманывающая. Цель жизни – не только чаяния, не только направление: это тонус нашей жизни, это ей присущий стержень, непосредственная активность нашего творческого и творящего „я“. В осуществлении через дело, внутреннюю свободу утверждает себя личность, а это, этот процесс завоевания и есть „цель жизни“. Тут сплошные вывихи в философии и религии, в преодолении коих росла наша духовная культура. И вместе – как это просто, если не искать формулировок, а чувствовать. Но о таком мы ещё будем много говорить…»

«Я перечёл приписку на обороте Вашего письма. Девочка моя родная и близкая, я знаю, что я Вам нужен. Всё, что я „делаю для Вас“, я одновременно делаю и для себя. Ну а сами Вы подозреваете хоть, как благодарен я Судьбе (даме, отнюдь мною не почитаемой), Вам – тебе, Тамарочка, – и себе самому за великое богатство от нашей с вами встречи? Кстати, я с первого мгновения как-то совсем по существу и увидел, и понял Вас. Помните? Зашёл по Сенечкиной как будто инициативе лёгкий разговор обо мне и Мире Гальперн. И я в нарушение всего моего разговорного, в частности, стиля до сего дня непонятно почему „употребил“ такое выражение: „Моя баба стаскалась“. Я чувствовал, что Вы не можете не понять, что именно эдакое нарушение и есть – смешное. И Вы действительно звонко, необычайно умно и обаятельно расхохотались. Тут я и получил лазейку, через которую начал проникать в Ваше ослепительное богатство, в Вашу суть…»

Любое движение, любой порыв Александр Осипович переводил на язык творчества, обращал их к человеку, как бы говоря: «Смотри, ты сам прекрасен». Переписка с ним излечивала от целого сонма комплексов. Я долго не решалась заговорить с ним о том существенном, чего не умела уяснить сама: о Филиппе и о себе. Эти отношения оставались тяжёлым душевным грузом. Я называла их «изменой самой себе». Отважившись, однажды в отвлечённой форме коснулась и этого.

«Не надо говорить о своей вине, – отвечал Александр Осипович, – сама же понимаешь, что это неподходящее слово, что всё, не как факт недавнего прошлого твоей жизни, а как отношение к факту, несравненно сложнее и ничем, ни в чём тебя не умаляет, потому что тебя ничто умалить не может (или не должно, если хочешь). Факт, событие, ситуация ничего не говорят, а только то творческое, Человеческое с большой буквы, воспринимаемое как отрицательное, но духовно поднимающее и освобождающее личность.

Вот ты говоришь о „большом событии“, одна сторона которого „искалечена“. Либо ты сумеешь рано или поздно поднять это событие до только большого, вытравив в себе как инакомирное всё, что „калечит“, либо трагически понесёшь в себе боль оттого, что событие не будет для тебя большим. Но я не боюсь для тебя и трагического.

Мне, может быть, тебя иногда и жалко по-комнатному и уютному, но жалеть тебя нельзя. Это было бы унизительно для того, кто делал бы это; это свидетельствовало бы о его малости. Таких, как ты, не жалеют. Их всегда уважают, всегда, даже не только тогда, когда любят…»

Как мог человек, не ведавший подноготной, угадать в намеренно расплывчатых вопросах самую больную, самую напряжённую точку чувствований? Как мог он так ответить? Ведь других решений и впрямь не существовало. «Или поднять до только большого, вытравив в себе как инакомирное всё, что калечит…» в отношении к Филиппу, или нести в себе «боль оттого, что событие не будет большим…». Инстинктивно я ведь уже выбрала первый путь: от меня требуется сосредоточенность, полнота отдачи. В первую очередь я сама должна дотянуть, досоздать эти отношения, «поднять до только большого».

Не подозревая, что я собираюсь скоро покинуть ТЭК, Александр Осипович писал мне: «Мечтаю сделать с тобой Машу в „Трёх сёстрах“. Сама-то ты понимаешь, что ты не Ирина, а Маша?» Колдовская Маша влекла меня. Но всё это было назначено уже не мне. При мысли, как сказать ему, что мне осталось здесь быть недолго, меркнул свет.

Александр Осипович Гавронский. Мой первый, мой самый главный Учитель!

В анкете он писал: «Сын капиталиста». Родился в 1888 году в семье Высоцких. Тех самых, которые прославились в России своей фирмой «Чай Высоцких». Говорят, существовала присказка: «Чай Высоцкого, сахар Бродского, население Троцкого». В молодости на фабрике собственных родителей он устраивал среди рабочих читки политической литературы, сходки и митинги. Числился в партии эсеров. Когда я узнала его, он отсиживал вместе со ссылкой уже девятый год. Поскольку ему добавили лагерный срок (для этого был приставлен провокатор), должен был пробыть ещё шесть. На самом же деле он просидел дольше. Мытарств и передряг предстояла ещё тьма.

Новая программа ТЭКа была уже сдана начальству. Полагалось отыграть её в Доме культуры для вольнонаёмных. Зал был полон. Военизированная охрана с хорошо одетыми жёнами не скупилась на аплодисменты своему крепостному театру. У вольнонаёмных «Юбилей» также имел грандиозный успех.

После спектакля Александр Осипович протянул мне своё очередное «ехидство»:

За сплошные дифирамбы,

Что на Вас потоком льются,

Не мешало Вам, madame, бы

Мне хоть нежно улыбнуться.

Что я, тля, комар ли, клоп ли

Или прочий насекомый,

Словно к лампе к Вам влекомый,

Чтоб лирические вопли,

И терзанья, и печали

Вы мои не замечали?..

Ах, с такими ли стихами

Подъезжать к подобной даме?

И потом, совсем не дело

Состязаться мне с Отелло,

Чтобы стать на склоне лет

Матерьялом для котлет.

А. Г.

6/VII–45 г.

Перед отъездом ТЭКа на трассу для обслуживания зон мне был вручён ещё один листок:

Все спали. Только я слагал

Весёлый очень мадригал,

Чтоб Плюшке прошептать на ушко…

Но мне невесело. И пусть!

Не скрою за улыбкой грусть,

Раз уезжает снова Плюшка.

И снова много, много дней

Быть не смогу я близко к ней,

Почтительно, но всё же рядом,

И не увижу, как она,

Лукавством Евиным полна,

Прищуренным поводит взглядом.

Смешав улыбку со слезами, я прижала «Мадригал» к сердцу. Подхваченная талантом этого человека, я попала в лучший из миров: в причудливый мир искусства и человекотворчества. Наблюдая неожиданные и незаурядные проявления чувств окружающих, внимая прекрасным словам, молодость принимала их как само собой разумеющееся. Но я убеждала себя в том, что в этих затеях не следует искать большего, чем попытка спасти жизнь собственной души.

Как показало время, «игры» имели и своё место, и свою нелёгкую судьбу, и свою протяжённость во времени.

Накануне отъезда ТЭКа на трассу пришёл попрощаться Илья Евсеевич. Попросил меня выйти в зону «поговорить». Пытался дознаться, почему я не отвечаю на его письма, почему холодно принимаю их. Я отказалась от объяснений. Он не на шутку разъярился, с силой разорвал книгу, которую держал в руках, и бросил её наземь. Я повернулась и ушла. Через час в барак за мной пришёл один из «лордов»:

– Илье худо. Пойдёмте к нам. Успокоить его можете только вы.

Я отказывалась. Меня упрашивали. В конце концов я согласилась: «Хорошо. Приду». Илья Евсеевич лежал на койке с мокрым полотенцем на лбу. Вид имел действительно плачевный. Было в этой картине что-то совсем не лагерное, а домашне-мирное. Он приподнялся, стал благодарить за то, что я всё-таки пришла, а значит, как он надеется, простила. От моей рассерженности не осталось и следа. Мы уже спокойно говорили о прежней жизни, и я про себя думала, что бурный, некрасивый срыв никак не выражает этого человека, что я правильно сделала, помирившись с ним, как вдруг в разговоре возник непредвиденный поворот. Илья Евсеевич жадно спросил:

– Ответьте мне на один-единственный вопрос: вы ждёте ребёнка? Я прав?

Вопрос застал врасплох. Если бы он был задан женщиной – куда ни шло. Но спрашивал мужчина, посторонний мне человек. Его догадливость происходила оттого, что я когда-то в Беловодске назвала «материнским началом» в мужчинах.

– Жду, – ответила я.

– Разрешите мне взять на себя все заботы, когда родится ваше дитя! – сказал он.

Искренность, просительную интонацию, с которой это было сказано, я – услышала. Но стеганул смысл. И я отрезала:

– У ребёнка есть отец. Он не собирается от нас отказываться.

Репутация Филиппа Яковлевича как беспутного человека давала основания к такому разговору. Мало кто верил в то, что он любит меня. Откуда же бралась безоговорочность веры во мне? Ведь, бывало, среди текущих событий на ЦОЛПе о своей собственной жизни я начинала вдруг думать с паникой и с испугом. Она начинала казаться навязанной мне некоей сомнительной силой, происхождение которой я объяснить не умела.

Судьба лишь до поры отпустила поводок, предоставила неожиданные цолповские каникулы, чтобы я побывала в центре внимания, среди захлёбов и «ахов». Впереди же, как нечто предрешённое, меня ожидал отзыв всё к тому же суровому пайку Судьбы.

* * *

Задачей ТЭКа было обслуживать рабочие колонны СЖДЛ. Вагона у ТЭКа в тот период не было. Доезжать до колонн приходилось попутными поездами. Конвоиры теснили пассажиров, освобождая для нас несколько купе, чтобы мы не общались с вольными. Но вольные и сами шарахались от нас. Поначалу это ранило. Потом привыкли и к этому.

Замелькали названия станций: Висляна, Иосер, Жешард, Тобысь, Ираэль, Мадмас, Шежам, Микунь… Убогие станционные домишки выглядели вполне невинно. Колонны отстояли от них в двух, пяти, десяти километрах и более. От станций шли к зонам пешком. То и дело встречались сбитые в грязные, серые бригады заключённые, идущие на работу или с работы. Иногда из этой массы вырывался, полоснув, чей-то острый, горячий взгляд.

Бараки на колоннах были переполнены. Нас размещали где попало: в комнатушках при конторах, при медпункте или клубе. Топчанов не хватало. Спать приходилось и на полу, и на столах. Утром репетировали. Вечером давали концерт. Пришедшие из леса или с погрузок работяги, узнав о нашем приезде, спешили отмыться, быстрее поужинать и заполняли клуб или преображённую в него столовую. В первые ряды усаживались вохровцы, за ними – зэки.

Начинался концерт. Все смолкали. Я знала по себе, что на глухих лагпунктах в тайге человеку, которого дубят недоеданием и непосильным трудом, начинает казаться, что на земле давно уже нет ни музыки, ни песен. Наш приезд напоминал о забытом поэтическом слове, подтверждал, что рифма, ритм и размер существуют, следовательно есть цикл, начало и завершение, а значит, если Бог даст, возможно и спасение. На сцену выходили Аллилуев и Головин, тенор и баритон. Положив руки на плечи друг другу, они запевали всем знакомое: «Прощай, любимый город, уходим завтра в море…»

У притёртых друг к другу заключённых-зрителей в арсенале средств для разрядки душевной боли имелось одно: горючие слёзы. Заглядывая в дырочку боковой «кулисы», я видела, как они льются по измученным лицам мужчин и женщин. Неотрывно глядя на этих людей, сама утирая слёзы, я свято уверовала в то, что мы необходимы друг другу. Только эта вера гасила неуходящее чувство вины за то, что нам в ТЭКе неизмеримо лучше, чем им.

Слёзы сменяла улыбка, когда выходила танцевальная пара, потом акробаты. На «Юбилее» запертые чувства взрывались, и смех порой переходил в общий стон. Я как счастья ждала ежевечернего спектакля. Выход на сцену стал смыслом жизни. На каждой колонне у тэковцев были друзья и знакомые. Безвыездно сидевшим в зоне мы, разъезжавшие по трассе, казались полувольными людьми.

– Как там, на воле? Что слышно? – спрашивали нас. – Говорят что-нибудь про амнистию?

Гостеприимный врач Шежамской колонны Нусенбойм после концерта пригласил нас, человек шесть-семь, «на ужин». Подплясывал язычок горевшей в лазарете коптилки. Кто-то из палатных больных просил разрешения зайти, тихо сидел, завернувшись в больничное одеяло. В который раз начинало утрачиваться чувство реальности: всё казалось «другим светом», в котором неизвестно зачем и как очутился. Врач поставил на стол сковородку с поджаренной на рыбьем жиру картошкой. Мы принесли что-то из своих пайков. Расспросы и откровения затянулись до ночи.

За Шежамом следовали другие колонны. Всюду встречались редкие индивидуальности, интересные и странные люди. Попадались истые джентльмены и чудаки. Как пароль в изгнанную страну человеческого общения был почтительный поцелуй руки, просто приветливый взгляд или вырвавшееся из сдавленного горла: «И я ленинградец!»

Колонны прятались в тайге, были раскиданы и по тундре. Мы вязли в дорожной грязи и топи, переезжали, шли и волочились, изнемогая от усталости и тяжести чемоданов с костюмами, инструментами и жалким реквизитом. Наконец на день или два останавливались на очередной колонне, давали концерт, собирали свои манатки и снова – в путь. Так я повидала почти весь лагерь СЖДЛ, раскинувшийся до самой Печоры, с неисчислимым множеством лагпунктов, где за забором и проволочными заграждениями содержались тысячи и тысячи сотоварищей по Судьбе. Зоны, зоны, зоны. Человек.

* * *

В Микунь мы приехали рано утром, а вечером должны были выступать на колонне. Я и представить себе не могла, что меня здесь ожидает. Отыграв «Юбилей», по неустойчивой крутой лесенке я спускалась со сцены в общую комнату, где мы разгримировывались. Помогая мне сойти, наш администратор шепнул:

– Вас здесь ждут.

У противоположных дверей комнаты стоял незнакомый седой человек в холщовой рубахе. Я ожидала – представится, скажет, кто он, что ему нужно. А он молчал и то ли протягивал руки мне навстречу, то ли отстранялся ими от меня.

– Ты только не волнуйся, Тамуся. Только не волнуйся, прошу. Это я, Платон. Ничего страшного. Да, да, это я, – прерывисто и торопливо говорил он.

С именем, с голосом что-то пыталось прорваться сквозь сознание. Но сразу поверить в то, что передо мной стоит Платон Романович Зубрицкий, человек из прежней, вольной жизни, я не могла.

– Не волнуйся, не волнуйся, – слышала я как в бреду его голос и всё не могла сцепить звенья несоединимого. – Когда увидел тебя на сцене, не поверил. Думал, сердце не выдержит, разорвётся. Ты – в лагере?! Ты – здесь?! Подожди, я не могу…

Плакали уже все окружавшие нас. А я никак не могла прийти в себя, осознать происшедшее. Мы вышли в зону. Что-то сминая в себе, безжалостно скручивая, сели на брёвна.

– Рассказывай всё. Как ты тут оказалась? Как? Мне кажется, я с ума сойду.

Он говорил мне «Тамуся», «ты», я, как прежде, «вы», «Платон Романович».

– А вы? Вы же были на фронте! Последнее письмо я получила от вас во Фрунзе второго мая сорок второго года.

– В сентябре попали в окружение, затем – плен, оттуда – сюда.

– Сколько вам дали?

– Меньше десяти никому не дают.

Чтобы в дармовом труде не образовывалась брешь, после войны шли и шли составы с побывавшими в плену фронтовиками, осуждёнными теперь на десять лет по 58-й статье, пункт 1 (измена Родине). Мы пересказывали друг другу обстоятельства жизни последних лет воли и теперь – лагеря.

– Как мама, как сёстры?

– Мамы и Реночки нет. Где-то похоронены без могил. Жива только Валечка. С детдомом была эвакуирована из Ленинграда. Не знаю, где она сейчас.

– Не слышала ли что-нибудь об отце?

– Ничего. Знаю только, что сидим оба. И отец, и я.

– Как и где Эрик?

– Эрик в Средней Азии. Тоже в лагерях. Имеет десять лет срока. Иногда пишет.

– Ну и…

– Он – сам. Я – сама.

– Одна?

– Нет.

Я рассказала ему всё. Увидев ужас на его лице, ужаснулась и сама всему бывшему и сущему. Господи! Зачем он так плачет? Обо мне? О себе? О чём-то большем?

– Не надо, не надо так…

– А это твоё решение – верное? Иметь ребёнка здесь? Сейчас?

– А где? Когда? Не беспокойтесь. Я смогу. Знаю, что смогу.

– Тогда, помнишь мою просьбу, если будет сын, назови Серёжей. Я буду его крёстным отцом.

Ни он, ни я не вспоминали о Ленинграде, театрах, его любимой «Сильве», о том, как он приходил меня встречать, о Яхонтове, о Москве, его заклинании – не ехать во Фрунзе, выйти за него замуж. За ним были война, страдание, плен, седина, срыв в старость. Всё это невозможно было уместить в короткий разговор. Он сбегал в барак. Притащил свёрток:

– Возьми, прошу. На всём свете ты у меня одна родная, единственная. Я и подумать не мог о том, чтобы написать тебе, где нахожусь. И вот… Это – судьба! Здесь тёплое бельё. Оно мне не нужно. Тебе нужней. Приспособь как-нибудь. И банка консервов из посылки.

– Не надо. Я не возьму.

– Не отталкивай меня, Тамуся. Только об этом прошу: не отталкивай.

– Кто же вам шлёт посылки?

– Помнишь моего друга – рыжего Семёна? Он. Посылает, правда, не от своего имени, через чужих. Сам работает в органах. За связь со мной может полететь, если дознаются. Хуже всего то, что переписываться с ним нельзя. А куда тебе писать теперь? Отвечать будешь?

– В Межог. Буду отвечать. Непременно.

Своей добротой, готовностью помочь любому Платон Романович на всех тэковцев произвёл необыкновенное, ни с чем не сравнимое впечатление. Когда пришла пора уезжать, он стоял возле грузовика, на котором нас увозили, и просил моих товарищей: «Берегите её». Не отпуская моей руки, старался улыбаться. В последнюю минуту сказал:

– У меня одно слово к тебе: люблю! До конца жизни!

Я знала, что так оно и есть. Сидя в грузовике, укутанная в какую-то брезентовую покрышку, теперь плакала я. Было жаль отнятой у нас жизни, жаль Платона Романовича. Он был одинок. Ничего, кроме общих работ, ему не маячило. И я от растерянности не нашла для него нужных слов.

* * *

В середине июля во мне повернулся тёплый комочек. Новое чувство вошло в душу потрясением. Отключившись от внешней жизни, я была теперь сосредоточена только на своём, на мысли о ребёнке. Уже не очень хотелось общаться с людьми. Между мной и окружающими появилась некая стена. Все уже были в курсе моих обстоятельств. Я уставала. Не высыпалась. О предстоящем думала умиротворённо.

Через Вычегду мы переезжали на пароходе. Хлопотливо и натужно стучала дизельная машина. Я стояла на корме. Речная вода была так близко и я так пристально глядела в неё, что, казалось, растворилась в ней и текла вместе с нею в отмеренной ей протяжённости. Меня как будто не было, но был – ребёнок. На одной из колонн наши пути скрестились с театром кукол. Около Тамары Цулукидзе был свободный топчан. Мы разговорились. Перед сном она вынула фотографии:

– Здесь я с сыном. Его зовут Сандик. Здесь я в роли Амалии из шиллеровских «Разбойников», здесь – в «Анзоре». Тут – с мужем…

Мне кажется, что фотография способна запечатлеть не только внешность человека, не только воздух времени, целой эпохи, но и некое чувственное «поле». На сохранившихся снимках Тамары присутствовало утешительное свидетельство любви двоих людей. Поистине счастливое прошлое было у этой женщины!

Невозможно было представить себе, что она чувствует, думая о своём знаменитом муже. Южная родина далеко. Сын воспитывается другими людьми. Как и чем она живёт? Зачем всё это так? Почему? Театр кукол следовал в Урдому.

– Вам не трудно будет передать письмо Филиппу Яковлевичу?

– Передам. Знаю его. Он всегда радушно нас принимает.

Что-то она собиралась сказать ещё, но сдержалась.

* * *

Жизнь множественными стоками втекала в лагеря. Разъезжая с ТЭКом, мы повсеместно встречались с солдатами и офицерами, побывавшими в плену у немцев, – «советскими военнопленными». Теперь по селектору нам передали распоряжение начальника политотдела отклониться от маршрута и «обслужить колонну с военнопленными немцами». Мы и понятия не имели о том, что такие имеются в СЖДЛ.

От станции долго шли пешком. Партиями по нескольку человек переходили через скрипучий, шаткий висячий мост, соединявший берега неизвестной речки. Дорога вела вглубь тайги. Командир охраны этой колонны почти вежливо обратился к нам с просьбой не заносить в зону ничего режущего, если таковое имеется. Обещал вернуть, когда будем уходить с колонны. С малой надеждой получить своё незаконное имущество мы сдали его.

Дорожки на колонне были не только чисто подметены, но и посыпаны песком. Бараки возведены на фундаменте. Вместо стёкол в рамы вставлена слюда. Не менее прочего поразил нас и клуб: просторный и вместительный. Появился немец-переводчик, начал изучать программу. Изредка спрашивал что-нибудь. Например: «Что такое ямщик? Это – извозчик?» Вохровцы с семьями давно уже сидели на своих местах. Концерт следовало начинать, а в зал больше никто не входил. Идти в клуб немцы отказались. Последовало замешательство. Забе́гала вохра. Через короткое время построенных в ряды немцев привели в клуб в принудительном порядке. Они чинно, с непроницаемыми лицами расселись по скамьям. В недоброй, напряжённой тишине мы начали концерт.

Шёл первый, второй, пятый номер. Ни звука, ни хлопка. Попробовала было аплодировать вохра, но жидкие попытки выглядели кисло. Концерт был доигран при гробовом молчании.

1945 год. Война была закончена. В неволе, за колючей проволокой томились и русские политзаключённые, многие из которых были осуждены за «восхваление немецкой техники», и военнопленные немцы. Мы воспринимали их как захватчиков, как зло. Кем они считали нас? Чувство ненависти и враждебности одинаково ослепляло и нас, и их.

После окончания концерта, как бы в извинение за конфуз, к нам зашёл начальник в большом чине, пригласил отужинать. Стол был уже накрыт. Нарезанный ломтями белый хлеб, которого мы уже много лет не видели. Котелки с гречневой кашей и, что было совсем уж неправдоподобно, белые пончики! С повидлом! Мы замерли, не веря своим глазам. Немцев так кормят? Обида схватила за горло.

– Садитесь же! Садитесь, – говорили нам.

И вдруг наш нервный и капризный тенор Серёжа Аллилуев неузнаваемо высоким голосом сказал за всех:

– Мы этот немецкий харч есть не будем! Их и кормите! Пусть им, раз для них так.

– При чём тут немецкий? Это наши продукты. Вы должны понимать: этого требует политика.

Мы уезжали оскорблённые, обескураженные. Кто-то нещадно матерился. Кто-то зло и беспомощно плакал. Большинство молчало. Война, кровь, ненависть, политика, мир, жалость; покалеченные, мёртвые, блокадные, пленные – жертвы и здесь, и в Германии. Мы – следствие. Но так ли далека причина от подобного следствия? Не дальше, чем наше несовершенство от нас самих? Всё это предстояло осмыслить не там, не тогда. И никогда – до последней точки. История и человек – вопрос не только профессиональный. Религиозный и человеческий – тоже.

Объехав колонны северного узла, мы получили ещё одно необычное задание. На сей раз нас направили в город Яренск, в котором ни лагпунктов, ни заключённых не было. Дорога вилась между квадратами посевов. Созревал овёс, ячмень, во ржи мелькали васильки. На меня нахлынули воспоминания детства – белорусские поля, жнивьё.

– Знаете, что это? – спрашивала я идущих рядом.

– Нет.

– Да ведь это клевер. Это – вика. А это…

Солнце стояло высоко. Пели птицы. Воля – на минутку! В нелагерных условиях возник целый ряд трудностей. Куда, например, селить заключённых-артистов? По домам? Нельзя. Конвоиров всего два. Распорядились: в гостиницу. Но заселявшие её командировочные возмутились:

– Жить вместе с преступниками? Безобразие! Нас обворуют! Пристукнут! Ах, они не воры и не убийцы? Ну так тем более, с контриками-сволочами рядом находиться не желаем!

После первой волны возмущения сограждане успокоились. Часть съехала. Большинство осталось. Нам заштатная вольная гостиница показалась раем. Настоящие кровати с одеялами, простынями и подушками. Крашеные полы, половики, уютный скрип дверей, титан с кипятком. И сколько мира в пейзаже за окном! Воля так вкусно пахла, так звучала! Окружающая благодать мешала уснуть. Вохровцы заняли места, откуда просматривался каждый выходивший.

Яренской публике так понравились наш концерт и спектакль, что они запросили у политотдела разрешения задержать нас ещё на пару концертов. Разрешили. Представления давались платные. Мы делали полный сбор. Одно яренское впечатление по сию пору теснит мне душу.

Днём нас хоть и беспорядочным строем, но всё-таки под конвоем водили в столовую. По обе стороны дороги дремали мирные одноэтажные домики с занавесочками и цветами на подоконниках. На одном из домов вывеска: «Детдом № 7». На крыльце гомонила группа чем-то чрезвычайно озабоченных детей пяти-шести лет. Две воспитательницы им что-то наказывали, объясняли. Дети нетерпеливо толкались, оглядывались, и едва мы поравнялись с их приютом, как они, словно горох, посыпались с крыльца и торопливо совать нам в руки небольшие кулёчки. Толчея, неразбериха детских голосов: «Держите! Это – вам! Вам!» Ничего ещё не поняв, в растерянности, мы пытались взять кого-нибудь из них на руки, но они опрометью бросились назад.

В кулёчках из исписанных тетрадных листков лежало по морковке и по паре кусочков сахара. Старший конвойный не выдержал, заплакал первым.

Воспитательницы готовили детей к этому загодя. Что же такое они внушали своим питомцам, чтобы сироты в послевоенное голодное время поделились своим лакомством с арестантами? Мы оборачивались, махали руками ничейным озябшим душам малых «человеков», согревших нас на много лет вперёд. И – плакали. Светло, неостановимо, взахлёб.

* * *

Севернее нашего кучно располагались другие лагеря: Усть-Вымский, Ухтинский, Абезьский, Интинский, Воркутинский. Лес, месторождение нефти, угля определяли их производственный профиль. В каждом из этих лагерей имелась либо своя агитбригада, либо театральный коллектив. Вообще у начальников северных лагерей иметь у себя талантливую труппу считалось «хорошим тоном». Начальник Воркутинского лагеря Барабанов, к примеру, славился тем, что «крал» интересных актёров из близлежащих лагерей, оформлял на них наряды через ГУЛАГ. Про Воркутинский лагерь говорили: «Ну, там настоящий театр, там известная Токарская!»

Ухтинская концертная бригада тоже имела славу высокохудожественной. В целом процентов на восемьдесят она действительно состояла из профессионалов. Руководил бригадой артист Эггерт, которого многие знали по фильму «Медвежья свадьба». Было много кавэжединцев, или, как их называли, «харбинцев»: Гроздов, Савицкая, Рябых-Рябовский и другие. Наш директор Сенечка Ерухимович – кавэжединец, как и они, – с детской гордостью повторял: «Так я ж ещё пацаном видел их на сцене в Харбине. Это ж не артисты, а блеск!»

По прихоти одного из начальников СЖДЛ театр из Ухты затребовали в Княжпогост, а нас отправили обслуживать колонны Ухтинского лагеря. Хоть и с трудом, нам также удалось посмотреть концерт ухтинцев из-за кулис. Это был великолепный парад. Свет, костюмы, оркестр – решительно всё было отмечено культурой, вкусом, выдумкой. Пели Зина Корнева, Глазов, обаятельная балерина харбинка Наташа Пушина покорила «танцем с мячом», играл на виолончели известный исполнитель Крейн, исполнялись песенки Беранже. После нашего бедного СЖДЛ в Ухтинском лагере всё казалось осмысленным, технически оснащённым – даже превосходные дороги, по которым нас возили.

Геологи в Ухте нашли тяжёлую нефть, которую добывали шахтным способом. До этого обнаружили радиоактивную воду. На берегу небольшого озера нам показали коттеджи: «Там размещается палата мер и весов, как в Москве. Работают засекреченные заключённые-специалисты». Удивляли и таинственные лаборатории, и строительный размах. Более же всего прочего – сама земля, открывавшая неожиданные, удивительные богатства. Начальник политотдела СЖДЛ как-то усадил нашего директора ТЭКа за имевшиеся в лагерном архиве документы:

– Напиши, понимаешь, создай композицию о строительстве Северной дороги, чтоб стоящая была. Ясно?

Из документов выявилось следующее: в 1922 году в районе Воркуты, находясь в тундре на охоте, некто Попов придвинул к костру камень. Тот загорелся ярким пламенем. Охотник поискал схожий. Бросил и этот в огонь. Эффект такой же. Вернувшись в селение, рассказал об этом, показал находку. Решили отправить «камень» к Ленину. Специалисты определили: антрацит с большим содержанием кислорода. И можно дёшево его добывать, поскольку лежит на поверхности. В том же 1922 году Совнарком принял решение: приступить к изучению большеземельной тундры. Изучали долго. Проблему добычи угля надо было увязать со строительством железной дороги Котлас – Воркута. Бывшая лежнёвая автодорога подлежала замене.

Во время войны, когда Донбасс был отрезан от Ленинграда, Ухта и Воркута приняли на себя функции северных кочегарок. Первый поезд по новой железной дороге, проложенной заключёнными в болотистой местности, вели заключённые-машинисты. Приехавшее начальство бесстрастно наблюдало, как радовались и плакали невольники-первопроходцы, одолев свой первый рискованный рейс.

Из заказанной композиции, однако, было изъято всё, что касалось заключённых. Лишившись главного – кем, как, чьими руками была построена дорога, – правда уступала место дутой истории очередной «стройки пятилетки». Такое слагаемое, как лагеря и зэки, страна признавать отказывалась, объявляя этот факт несуществующим или несущественным.

Позже, когда я вышагивала после концертов по уложенным заключёнными шпалам немалые вёрсты, на меня не раз из глубин сознания наваливался натуральный ужас. Лунными ночами стальные рельсы мертвенно отсвечивали. Призраки оживали. Донимал некрасовский стих:

…Многие – в страшной борьбе,

К жизни воззвав эти дебри бесплодные,

Гроб обрели здесь себе.

Прямо дороженька: насыпи узкие,

Столбики, рельсы, мосты.

А по бокам-то всё косточки русские…

Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?

. . . . . . . .

«Братья! Вы наши плоды пожинаете!

Нам же в земле истлевать суждено…

Всё ли нас, бедных, добром поминаете

Или забыли давно?..»

Не поминали! Даже в «народную память» не допускали. Сбросили со счетов всех времён.

* * *

Поездка в Ухту была прервана телефонограммой: «Немедленно возвращайтесь на ЦОЛП обслужить совещание». Все поезда по расписанию уже прошли. Доехать до Княжпогоста можно было только на товарняке. Подошёл состав с хопперами, до краёв заполненными углём. По команде «Садись!», как и все, я забралась на чугунную раму вагона, стараясь отыскать какую-нибудь опору. Ветер и скорость леденили душу. От мелькавших шпал бешено кружилась голова. Затекли руки и ноги. И казалось, все семафоры были открыты тому составу, чтоб не дать ни минуты отдохнуть, изменить положение, будто внелюдские, шальные силы заключили пари: выдержит живое или нет. Трудно сказать, для чего нужен подобный опыт. Однако на что-то и он годился.

На управленческое совещание, которое мы должны были обслужить, свезли много людей с разных колонн. Был объявлен выходной день. Возле клуба установили громкоговоритель и пустили музыку.

В непривычном, приподнятом настроении все столпились в зоне. Приехавшие отыскивали знакомых. Солнечный день прикрывал уродство. И вдруг мы увидели, что крыши расположенных за зоной домов усыпаны людьми. Поселковые вольные – и взрослые, и дети – глазели на происходящее в зоне. Зэки разгуливали, были оживлены. Вольные, по-видимому, думали, что им самим скучнее, хуже.

В обычные дни после работы, отужинав, заключённые тоже выходили в зону пошагать туда-сюда по дороге, ведущей к вахте. Ходили парами, поодиночке, втроём. Зрелище, надо сказать, было ошеломляющее: тьма значительных, умных, красивых людей! Это было не просто общество. Скорее засаженная за проволоку общественно-историческая формация. Далеко не однородная, изнутри во многом конфликтная, говорившая тем не менее на едином языке. Отменно образованные люди общались между собой без затруднений. О текущих событиях рассуждали примерно так: «Ну а чем вам не Рим…», «Зачем далеко ходить, вспомните Силезию…», «Монтень изложил это более ёмко…», «Платон предлагает иное…».

– А кто этот Давид Владимирович Шварц, с которым вы меня познакомили? – спрашивала я Александра Осиповича.

– Личность вполне замечательная. За любой справкой можешь обращаться к нему. Трудился в редакции Большой советской энциклопедии. Здесь и сестра его – Эсфирь Владимировна. А вот тот уникум – Горелик, физик и математик. Если пожелаешь, расстояние от Сатурна до Земли вычислит моментально и семизначную сумму вмиг умножит на любое число. И вон того человека приметь. Мой сосед. Непременно попрошу, чтобы дал почитать тебе свои сонеты.

В углублённых беседах люди отводили душу, тешили себя воспоминаниями, горячили друг друга спором. О душевном, заветном умели молчать – была выучка.

Во время ухтинской поездки мне показали особу, находившуюся раньше в СЖДЛ и приставленную к Александру Осиповичу. По её доносам ему был добавлен второй срок. Я во все глаза смотрела на эту женщину. В разговоре с Александром Осиповичем с горячностью высказалась:

– Она – не человек!

Александр Осипович смолчал. Когда же я к этому вернулась снова, он с каким-то горьким и отстранённым спокойствием заметил:

– Видишь ли, факт – это ещё не всё.

Меня не однажды удивляла терпимость пострадавшего к доносчику. У всех на глазах происходило множество таких встреч. И что? Вспыхивало негодование, но замирало на полувзлёте, словно поделённое пополам. Всё становилось больше похоже на горечь, чем на ненависть. «Весь сыск испокон веков строился на чувстве ответственности арестованного за близких и родных, – говорил один цолповский знакомый. – На допросах нам угрожали: не подпишете – арестуем мать, дочь, расстреляем жену». Все попадавшие в жернова органов НКВД проходили через это, познавая что-то ещё и ещё неизвестное.

«Факт – это ещё не всё!» Не новая для мира истина открылась мне тогда впервые. Пришла пора иначе понимать и мыслить, подвергнуть пересмотру свои ощущения, подходы, поступки бывших друзей. Являлся иной план жизни. Бог и чёрт, мораль и безнравственность переставали быть конечной инстанцией. За тем и другим возникало своё антипространство. Одно переходило в другое. Понятия замутнялись. Сознание раздваивалось.

Возле цолповской столовой, клуба и конторы в распушённой, разрыхлённой земле был высажен табак. Сладковато-вязкий запах неброских четырёхлистных цветков имел надо мной особую власть. Направляясь вечерами в театральный барак, я специально делала круг, чтобы вдохнуть в себя их отрадный, волнующий аромат. Запах душистого табака стал для меня неотторжимым от представления о ЦОЛПе.

(Несколько лет назад я спохватилась: «Господи, собственно откуда там брались цветы? Ведь нелепость, нонсенс». Я позвонила старому другу:

– Сенечка! Ты помнишь, как пах вечерами на ЦОЛПе табак?

– А как же!

– Так объясни, бога ради: кто его сажал? Чьих рук, чьего сердца это было дело?

– Была такая дама – Инфантьева. Она просила своих домашних присылать ей в посылках семена, сама и сажала их.

– Может, ты тогда и другое мне объяснишь? – решила допытаться я. – На обеде в «палате лордов» стояла бутылка ликёра с самодельной этикеткой…

– Можешь не продолжать. Бруссера помнишь? Пивовара из Горького?.. Ему тоже в посылках присылали, только не семена для цветов, а экстракт и сироп. Он готовил лимонад и ликёр для начальства. И этикетки разрисовывал сам. Он, знаешь, плохо переносил Север и всё острил: «У меня от этих белых ночей темно в глазах».)

Насыщаясь событиями, окружением и настроением, я уже мысленно прощалась с ЦОЛПом. После одного грустного разговора Александр Осипович пригласил меня зайти в барак. Я присела у его самодельного столика. Он что-то вынул из чемодана и сказал:

– Я хочу тебя познакомить со своей женой Олюшкой.

Протянул мне большую фотографию. На меня глянуло прекрасное и горестное женское лицо. Стриженая. В зимнем с меховым воротником пальто. В глазах – застывшая боль.

– Это моя жена Ольга, Тамарочка. Ещё её зовут Зулус. Когда-нибудь ты с ней познакомишься и очень её полюбишь.

«Вот он – тайный источник сил дорогого моего Александра Осиповича», – думала я. Более десяти лет они были в разлуке. Я слышала, что она все эти годы посылала ему посылки и письма, поддерживала его. И разве я могла тогда предположить, что и правда познакомлюсь с ней через шесть лет и она станет родным, бесконечно близким мне человеком.

– Спасибо! – сказала я тогда, возвращая фотографию. – Познакомилась.

Вместе со снимком он достал письмо. Подумав, произнёс:

– Это стихи Олюшкиной подруги, Елены Благининой, посвящённые ей. А муж Благининой – поэт Георгий Оболдуев. Арестован в тридцатых. Хочешь, прочту стихи Благининой?

Ещё бы я не хотела! Только бы он говорил, только бы читал и знакомил!

Из письма Елены Благининой Ольге Улицкой 6 января 1942 года (Благинина жила в полуподвальной квартире на Кузнецком Мосту):

О былом содоме

Памятку сотри.

Стало тихо в доме

На Кузнецком, три.

Не шумят подвальцы

И гостей не ждут.

У хозяйки пальцы

От стужи гудут.

Сыпется зловеще

Мокрая стена.

На хозяйке вещи —

Рванина одна.

Ждёт она подружку

Сердца своего,

Ждёт она подружку,

Больше никого.

Ест она картошку.

Чёрный хлеб жуёт,

Ну и понемножку

Всё-таки живёт.

Божия старушка,

Тихая свеча,

Ваша я старушка —

Ох и живуча!

Еле-еле дышит,

Тащится, бредёт,

А чегой-то пишет

И чего-то ждёт.

Рядом с Бенвенуто —

Пушкин, Тютчев, Фет.

За окном салюта

Карнавальный свет.

Всё-таки в подвале

Хоть неяркий – свет,

Всё-таки в подвале

Хоть плохой – обед.

Пусть промёрзли стены

И харчи плохи,

А живут камены,

И текут стихи.

В залпах нету страха,

В них особый тон,

Будто фугой Баха

Полон небосклон.

Приезжай, подруга,

Я тебе верна.

Трудно друг без друга

В наши времена.

Я попросила разрешения переписать вирши одинокой души: с ними легче жить дальше.

Возле посёлка Княжпогост горел лес. Потягивало дымом. Скоро это обернулось солидным пожаром. Нас вывели тушить огонь. Много часов подряд мы работали бок о бок с вольными, с начальством. Рыли траншеи. Все были в дыму, перепачканы, утомлены. Я вдруг очутилась лицом к лицу с начальником политотдела. Он явно намеревался что-то спросить, но передумал. А через несколько минут ко мне подошёл наш директор Сеня Ерухимович и смущённо сказал:

– Штанько просил уговорить тебя сделать… операцию, чтобы ты не уезжала в Межог.

Из поездки на ЦОЛП возвратился театр кукол. Тамара Цулукидзе привезла письмо от Филиппа. Он беспокоился обо мне, спрашивал, когда меня отвезут в Межог.

– Он провожал меня, – рассказывала Тамара. – Много и горячо говорил, как любит вас. Похоже, что это так и есть. Разоткровенничался, рассказывал, как уходит в лес, смотрит в ту сторону, где вы находитесь, становится на колени и чуть ли не молится вам. Мне не по душе такая патетика, но это, видимо, в его характере? Да? Вы сами-то верите ему?

– Верю!

– Тогда тысячу раз простите!

Я знала за Филиппом тягу к «представлениям» и сама её опасалась, но не слишком. «Ведь любит!» – уговаривала я себя.

Щит у Дома культуры возвещал о концерте московской бригады под руководством композитора Дмитрия Покрасса. Воспользовавшись благодушным настроением начальника, мы попросили разрешения «для уроков мастерства» побывать на нём. Штанько дал добро: «Но только из оркестровой ямы». Покрасс вышел на сцену поприветствовать сидевших в зале. С улыбкой обвёл глазами ряды и, приметив жадно глядевших на него из оркестровой ямы людей с охранниками по бокам, на секунду замер. Последовала пауза осмысления, и, не отводя уже больше взгляда от нас, Покрасс отвесил поклон не залу, а нам. От публично продемонстрированного сочувствия перехватило горло. В зону мы вернулись взволнованные – прежде всего от вызывающей по тем временам дерзости вольного артиста.

* * *

ТЭК снова собирался выезжать на трассу. В маршрутном листе были колонны Южного узла. До Межога, следовательно, я могла доехать вместе с театром. Вечером я зашла в театральный барак. Там всё шло своим чередом. Дмитрий Фемистоклевич с Магометом Утешевым, как истые бакинцы, в подробностях описывали достоинства азербайджанской бани. Олечка уже давно перешла к ним «в колхоз», что-то готовила на плите. Кто-то писал письма. Наигрывали на инструментах, беседовали…

Меня вдруг приковал к месту страх от мысли, что я покидаю ЦОЛП, ТЭК, привычное течение жизни, товарищей, Александра Осиповича. Почему, совершая тот или иной поступок, я мертвею от лютой тоски и ужаса, а остановиться не могу? Каким разумом, чьим повелением я прихожу к тому или иному решению? Почему так послушна приказам Судьбы?

Вокруг не нашлось ни одного человека, который одобрил бы задуманное мною. Но за каждым из окружавших меня людей была своя семья, своя жизнь. А за мной? Вот я и собралась зачинить ту внутреннюю брешь, в которую задувало из черноты мироздания. Я прощалась с цолповскими друзьями. В Межоге тэковцы вышли из вагона. Давали обещание писать.

Мы с вохровцем тронулись в путь. Я всё глядела в сторону поезда, пока он не отошёл.

Глава восьмая

В детстве я сосредоточенно и весело перепрыгивала на одной ножке из одного очерченного мелом на панели квадрата в другой. Теперь мне отводились понастроенные на краях государства квадраты с проволочным заграждением, и из одного в другой я переходила в сопровождении вооружённого конвоира. Первый случай был игрой «в классики». Нынешний – Судьбой. С неразговорчивым охранником предстояло отшагать километров шесть.

Не принимая солнечных лучей в свою кромешную тьму, таёжный лес подставлял им только опушку. Зато поля и луговины выпивали не только тепло, но, казалось, и цвет солнца – таким оно было неярким. Щебетали птицы. Я торопилась вобрать в себя последние глотки воли.

Меня поселили в тот же медицинский барак, в котором я прожила несколько дней в первый приезд сюда. Почти то же место. Люди уже другие. Много новых.

Женщин, имеющих детей, называли здесь «мамками». В такое наименование вмещалось многое: признание некоторых прав, доля снисходительности, жалости и столько же презрения. Как и всё лагерное, разными были и «мамки»: молоденькие и пожилые, из блатных и интеллигентные, с мужьями – отцами своих детей и без оных. Отец, понятно, был желателен всегда, но «светом в окне» для матери становился ребёнок, дитя. Решимость иметь ребёнка в лагере была одиночным восстанием женщин, противостоянием силе, наловчившейся душить и отнимать одно из неотъемлемых прав жизни. Кто выигрывал, а кто был бит в схватке жизнестойких сил с политической и социальной жестокостью, выяснялось позже. Условия поединков были преступно не равны. Каждая жизнь была особой, и настолько, что даже барак не мог превратить людей в однородную массу, как было на «Светике».

Рядом с моим стоял топчан молоденькой медсестры Олечки Удрес, родившей хилую девочку. Отец ребёнка – пожилой врач этой же колонны – нежно пёкся об обеих. Но Олечка часто плакала: «У малютки глаза взрослого человека. Она, мне кажется, прощается со мной…» Девочка и правда вскоре умерла. По бараку расхаживала красивая юная Тоня. Матерью её сделал нарядчик с толстыми мокрыми губами. Она существовала возле него без всхлипов, без жалоб, но во взгляде был напряжённый вопрос: «И это всё? А за что?» К моей землячке, ленинградке Рае, славной и образованной женщине, иногда приезжал с другой колонны заключённый-муж. Девочка у Раи родилась неполноценной, но оба без памяти её любили. Для них никого и ничего, кроме этого дитяти, на свете не существовало.

Едва я перебралась в Межог, как Филипп не просто удвоил, а удесятерил внимание ко мне. Часто писал. Приветы передавал с каждым, кто сюда направлялся. В посылках содержались разного рода мелочи – кусочки ткани, мыло, вплоть до ниток и зубного порошка. Его любовь оберегала. От одного, другого я то и дело слышала: «Как он вас любит! Какая вы счастливая!» В меня вселился покой.

Работать меня зачислили в сельхозбригаду. Рано утром, с подъёмом, я выходила к вахте. И в поле, и на парниках работать приходилось в наклон. Уставала. Возвращаясь в зону, отмывала руки, ужинала и более всего хотела лечь. Но старшие женщины вразумляли:

– Нет, милочка, нельзя! Иди гуляй. Ходи взад-вперёд по зоне.

Я покорно кружила вокруг барака. Внимательно слушала советы, как готовить себя к материнству. Кто родится у меня? Девочка? Мальчик? Вопросы обращала к дароносной природе. Приближалось нечто грандиозное и прекрасное.

* * *

После встречи с Александром Осиповичем я вообразила, что мир избыточно богат такими же, как он, людьми: щедрыми, мудрыми, общительными, а я просто раньше этого не понимала. С этим я разыскала Малицкого, которому Александр Осипович написал письмо.

Малицкий сидел за бараком против болезненной, с восковым лицом женщины. На руки у его собеседницы были натянуты рваные шерстяные митенки, ноги закутаны в дырявый шерстяной платок. Погружённые друг в друга, они о чём-то тихо разговаривали. Малицкий, пожилой, лысый человек традиционно профессорского вида (и на самом деле профессор-математик), взял письмо, вежливо улыбнулся, поблагодарил. И – всё.

Я была разочарована. Письмо должно было стать нитью Ариадны, и вот – обрыв… После двух-трёх столь же скупых и невыразительных встреч с Малицким я написала о нём Александру Осиповичу, попытавшись отыскать деликатные определения человеку, для которого «безразлично всё, кроме его личной жизни». В ответ получила хлёсткую отповедь.

Александр Осипович давно стал обращаться ко мне на «ты». Здесь, в его письме-полотенце, появилось перепугавшее до смерти «Вы». Я поняла, что задела нечто душевно глубокое по отношению к его другу, а себя обнаружила как недалёкую и глупую эгоистку. Само письмо стало «настольным».

«…Мне было неуютно читать о М. Я знал его как человека большого по интенсивности и ясности душевной жизни, редкой открытости и ещё более редкого благородства. С этим человеком я провёл несколько отвратительных „предсмертных“ месяцев в условиях мерзких и подлых, и ни разу в нём не было ничего небезупречного. А Вы знаете, как узнаётся человек в подобных условиях.

Что с ним произошло, я не знаю, но чувствую по Вашему короткому и чёткому замечанию, что он помельчал. Это грустно.

Вот Вы говорите об одержимости „личной жизнью“, при которой не остаётся времени ни для чего другого. Кто-то сказал, что не бывает талантливых или неталантливых тем, а только талантливые или неталантливые писатели. Так и тут.

Понятие „личной жизни“ настолько широко, что расплывается: сюда входит и комплекс романтический, и семейный, и даже творческий. Это огромно по возможному содержанию и как материал для психологического и духовного восприятия… обыватель делает тут много всякой дряни, а Гёте создаёт своего Вертера. Значит, всё дело в одарённости носителя, в том, как воспринимает, живёт и реагирует тот или иной человек. Разница между художником и обыкновенным смертным не в том, что у одного есть так называемая творческая продуктивность, а другой просто живёт. Разница в видении мира, в умении через своё „я“, через волнение своей личности обнаружить чудеса, чувствовать и понимать тайны в обыкновенном, внушать окружающим свою мудрость и зоркость; в способности вскрывать подтекст объективно данного. Творческое воплощение, фиксация, оформление своих чувств и переживаний – это конкретная сторона, не всегда обязательная. Ведь можем же мы себе представить Бетховена, не умеющего писать музыки. Гениальность его была бы нам незнакома, но сам по себе как личность великой потенциальной энергии он был бы тем же самым Бетховеном, только без способности разрядки и потому гораздо более несчастным.

Если бы Гёте в своё время не смог написать „Вертера“, он погиб бы под грузом своей муки, но личность его, переживавшая и знавшая всё, что породило это изумительное произведение, была бы не менее сложной, богатой, одарённой, оказавшись без разрядки.

Когда человек не умеет быть творцом, не владеет конкретным мастерством, но живёт всей полнотой творческой жизни, он как личность ничем не отличается от активного творца.

Мы встречаем людей, поражающих нас своими душевными, моральными, интеллектуальными способностями, но не снабжённых даром их осуществить. В таких случаях человек сам, со своим обаянием, ему свойственным стилем, может стать некой художественной формой. Это можно было бы назвать „творчеством личности“. И такое чаще всего и убедительнее всего проявляется в „личной жизни“. Любовь между двумя человеческими существами – прекрасна. Она включает в себя и мораль, и искусство, когда эти любящие являются друг для друга воплощением жадного, ищущего, творческого начала. Такая любовь поднимает людей, поднимает всё, к чему они прикасаются, и тогда даже быт перестаёт быть формой существования и заскорузлой повседневностью, а становится источником творческой радости.

Но, увы, такое в нашей окружающей жизни не меньшая редкость, чем большое произведение искусства.

Тамарочка, моя родная, эта тема неиссякаемая, как само творчество, а я вовсе не собираюсь писать диссертацию, придравшись к нескольким Вашим строчкам о М. Но я знаю, что всё, что я пишу верхушечно и галопом, для Вас изнутри важно. Это круг Ваших чувств и размышлений и великой Вашей неудовлетворённости. Я очень люблю Вас такой, какой знаю, а знаю я Вас лучше, чем Вы сами себя знаете (пока)…»

Письма пронзали. Открывали «подтекст» существования. Строили душу. И звёздная твердь представлялась прочнее земной. Сумасшедшее чувство волнения от писем Александра Осиповича выталкивало из барака. В спрессованности строк воздуха было больше, чем в кубатуре воздуха, которым я дышала. «Творческая суть человека! Всё в ней! Она приложима и к личной жизни, и к быту, и к материнству, и просто к восприятию. Спасение! – твердила я про себя. – Это карта из замка Иф! Клад зарыт именно тут!.. И только тут!»

Сжигал стыд за суждение о Малицком. Я совсем иначе увидела двоих отъединённых от мира людей, едва ли не без слов разговаривавших друг с другом. Начинала понимать, что метр земли, на котором Малицкий прилаживал сиденье для смертельно больной женщины, не только их условный дом, но и всё их достояние, глубина творимой ими самими жизни.

* * *

Моё дитя колотило ножками. Я задыхалась. После рабочего дня сама заставляла себя ходить. Врачу я не нравилась. Через начальника санчасти Филипп пытался выхлопотать для меня более лёгкую работу. Но я знала: надо «как все!». Каким-то образом в этой формуле непосильное регулировалось со справедливым. И я отказывалась.

Неожиданно меня вызвали во второй отдел. Меня разыскивала по лагерям Вера Николаевна Саранцева, друг по внутренней тюрьме НКВД во Фрунзе и Джангиджирскому лагерю. Не родственники, нет! Друг по тюремной камере… Невероятно! Началась наша с Верой Николаевной переписка, продлившаяся затем тридцать лет. Веру Николаевну всё-таки освободили. В общей сложности она просидела чуть больше года. Конечно же, её не имели права тогда этапировать в Нижний Тагил. Решение о её освобождении шло за ней следом. Плутало. Задерживалось. А её – уже освобождённую! – мытарили по пересылкам. Воля допустила её до себя не сразу. При освобождении объявили, что даже оправданной ей жить во Фрунзе нельзя. Местожительством определили Казалинск. В Казалинске не брали на работу. Вера Николаевна подробно описывала, как жила впроголодь, перебиваясь случайными заработками и питаясь арбузными корками. Её мать Мария Сильвестровна оставалась в лагере.

Первое, что сделала Вера Николаевна, когда отец всё-таки отхлопотал разрешение прописать дочь у себя, – подала заявление на заочное отделение филфака МГУ: решила изучать испанский и итальянский языки. Социальная дискредитация профессии юриста в те годы подтолкнула к тому, чтобы отказаться от неё навсегда.

Во Фрунзе Вера Николаевна отыскала и навестила Барбару Ионовну. Рассказала ей о нашем знакомстве в камере тюрьмы и встрече в Джангиджирском лагере. Не знаю, о чём ещё она ей поведала, но Барбара Ионовна стала часто писать мне, и письма её раз от раза становились теплее и задушевнее. Она просила простить её за несправедливость и чёрствость. Писала, что я очень хорошая, что гораздо ближе и роднее ей, чем собственный сын: «…прости, прости меня за всё, Тамара, если можешь. Я так виновата перед тобой. Прошу, когда освободишься, приезжай ко мне, будем жить вместе…» С каким холодом, ещё не став прошлым, эта семья перечеркнула меня! Возвращение её сейчас переносилось болезненно, было уже не нужно.

Неожиданно с этапом в Межог привели Ольгу Викторовну Третьякову. Мы обе обрадовались встрече. И вместе пережили одно событие. После работы, когда я сидела в бараке на своей койке, Ольга Викторовна с порога сорвавшимся голосом выкрикнула:

– Тамарочка, Володи, – (так она называла Яхонтова), – больше нет!

Я испугалась. Женщины набросились на неё:

– Разве так можно? Она схватилась руками за лицо! У ребёнка теперь может быть родимое пятно!

– Он покончил с собой, – плакала Ольга Викторовна. – Читайте: «Выбросился с седьмого этажа в пролёт лестницы. Оставил записку: „Лечу в стратосферу!“».

Весть и текст записки – оглушили. Что за представление было у него о поступке, который он вознамерился совершить? «Лечу в стратосферу!» Какой вывих и слом сознания у человека-сруба! Расшибить себя самого, такого крупного, с густыми пшеничными волосами, с таким невероятным голосом и могучим талантом?! Питерский туман, прогулка возле Медного всадника, круглый стол в квартире Анисовых во Фрунзе, сковорода с тушёным «военным» луком, походы на рынок за тыквой. Его исповедь и та сакраментальная просьба: «Посмотрите, кто идёт сзади… Кто-то следит за мной!» Человек говорит: «Мне больно. Страшно! Я страдаю!» – а как провидеть степень чужого страдания? Ведь всё дело именно в ней, в нестерпимой степени боли. Ради освобождения от какой муки пресёк свою жизнь артист, гениально читавший Юродивого в «Борисе Годунове» и Настасью Филипповну в «Идиоте» Достоевского? Какое личное поражение захотел превратить в смерть с таким торжеством? «В стратосферу! Лечу!»

* * *

Наступил декабрь. Лишь за две недели до родов меня освободили от работы. В трубе без устали завывал ветер. Мело. Просыпаясь, я смотрела через окно на ряды бараков, занесённые снегом, сугробы и небо. Тщательно причёсывалась. Надевала бумазейное платье, присланное Филиппом. Садилась с иголкой за шитьё раскроенных распашонок. Дорожила одобрением женщин в бараке: «Молодец. Красиво ходишь». Днём барак пустел. Все уходили на работу. Оставались спящие после ночного дежурства медсёстры и дневальная, которой я помогала растапливать печь, чтобы барак поскорее нагрелся.

Мысли и чувства были до крайности обострены. Я думала не про лагерь, а про жизнь и смерть. С некоторых пор стало казаться, что я при родах умру. Была будто «не в фокусе» жизненных сил. А как переместиться, чтобы попасть в надлежащую точку, не знала. Зацепкой была мысль о Филиппе: «Он не допустит. Он не даст мне умереть».

В письмах я, однако, делилась своими ощущениями не с ним, а с Александром Осиповичем. Филипп написал бы мне: «Это издержки нормального, обычного состояния в твоём положении». Александр же Осипович понимал даже то, что было едва уловимо. Описывая аналогичную ситуацию с женой своего брата, он успокаивал меня. Возвращался к этой теме и позже: «Помнишь, как перед родами в Межоге ты была уверена, что будет плохо? И я тогда мучился страшно, потому что ничего в себе не мог найти такого, что могло бы сбить страх и у тебя, и у меня. Тогда я рассказывал тебе о жене брата, которая была чем-то вроде медиума в быту. Она всех поражала умением предвидеть. Даже такие мелочи, как срок прибытия или содержание какого-то письма. И все, конечно, не могли не мучиться только потому, что это – она с её непостижимым даром. А потом всё обошлось. И это было удивительно и неожиданно. Я тебе об этом писал. Так вот, тут я тогда покривил душой. Тут обманул. Обошлось-то обошлось, но она почти не выдержала. Несколько самых знаменитых врачей еле спасли её, и 5–6 дней было страшно и безнадёжно».

Неожиданно перед родами у меня на колонне появилась привязанность. Я подружилась с приехавшей в Межог рожать Серафимой Иосифовной Рудовой. Она была старше меня, но восприятие жизни и мира было у неё редкостно молодым и радостным. Готовясь к рождению ребёнка, она пребывала в столь экстатическом состоянии, что вся лучилась. Человека, с которым она встретилась в лагере (на воле – талантливым физиком М. Корецом), Симочка преданно любила. Должна сказать, что за всю жизнь не знала лучшей семьи – из тех, что произошли отсюда.

Думаю, радость, с которой Серафима Иосифовна ожидала ребёнка, впитала их необыкновенная дочь – Наташа. Яркий, талантливый человек, она сама затем стала прекрасной женой и матерью. Симочка должна была рожать позже меня, но Наташа появилась на свет – раньше. Сима буквально дышала на ребёнка, отогревая девочку любовью.

Я же всё ещё «ходила». С неизбывной иронией Александр Осипович не преминул по этому поводу высказаться:

И неестественно и странно:

Родишь ли ты в конце концов?

И одного ли великана

Иль только пару близнецов?

А вдруг, и это может статься,

Носить ты будешь целый год?

И не желаешь опростаться

Во избежание хлопот?

Седьмого декабря женщины в бараке уловили беспокойство в моих прохаживаниях вокруг печки, напутствовали меня: «С Богом!» – и проводили в лазарет. Там подтвердили ранее сказанное: «Не нравитесь! По всему видно, сказалась работа в наклон». Чувствовала я себя скверно. На третий или четвёртый день состояние ухудшилось. Я видела: врачи растеряны, спорят. Сцепив зубы, я терпела, мучилась. Кто-то наклонился ко мне:

– Филипп Яковлевич волнуется. Звонит по селектору каждый час.

Расслышала и другие слова:

– Кесарево сечение…

Потеряв представление о времени, о достоверности происходящего, куда-то отплывала. Мука и боль выцарапывали назад. Не оставляло постороннее удивление: «Почему же мне ничем не помогают? Чего ждут? Ведь я умираю…» Суматоха. И снова заминка. Хотели, видно, сохранить и меня, и ребёнка. Боялись ударить лицом в грязь перед вольным коллегой. Престиж был важнее, чем я. Потом раздался низкий возмущённый голос зашедшей сюда начальницы сангородка Малиновской:

– Вы что, с ума сошли? Не видите, что мы её теряем? Немедленно кладите её на стол. Кесарево!!!

И почти тут же чей-то облегчённый возглас:

– Приехал! Приехал! Скорее, Филипп Яковлевич, скорее!

Едва доверяя глазам, я увидела над собой сосредоточенное лицо Филиппа, услышала его энергичный приказ персоналу: «Шприц с питуитрином! Мелкими порциями хинин. Ещё шприц».

– Сейчас! Сейчас всё будет хорошо! Ты меня слышишь? Постарайся делать всё, что я буду говорить. Понимаешь? Слышишь? – спрашивал он меня.

Я его очень ждала. Верила, что приедет. Он приехал. Я – дотянула. Но какая беспредельность в боли! Теперь командовал он один, приподнимал мне голову, давал что-то пить. Опять уколы. Снова его шёпот: «Сейчас всё будет хорошо».

…Я родила сына.

У меня сын. Я жива. Филипп рядом. Каким-то образом я многое контролирую: Филипп держит ребёнка на руках. Его торопят: «Пора, Филипп Яковлевич. Может кто-то нагрянуть. Спасибо. Всё. Уходите…»

Скатываясь с кручи, проваливаясь в черноту, выныривая оттуда, ещё увидела: Филипп стоит в углу операционной, плачет. И если бы я имела силы выговорить словами глубокое чувство, охватившее меня, это был бы крик-мольба: «Не смей уходить от меня сейчас! Ни за что не смей! Будь рядом! Хотя бы однажды побудь сколько нужно, только так люди становятся близкими». Но оставаться ему, вольному человеку, возле заключённой, в чужой зоне было нельзя. Я это понимала.

Меня поместили в крошечную каморку, стены которой были выкрашены в розовый цвет. Я осталась одна. Всё отступило. В ту же ночь мне приснился похожий на явь сон: здесь же, в Межоге, при данных именно обстоятельствах открылась дверь и, пошатываясь, вошёл Эрик. Очень несчастный. И только одна я знала, как ему тяжело. Он опустился у постели на колени, уткнулся лицом. Он горевал так сильно, что я не могла этого вынести. Внутри всё разрывалось: «Я перед тобой виновата, Эрик. Хороший ты или плохой – это твоё дело, но всё равно почему-то виновата. Может, не совсем перед тобой, перед собой больше? Не знаю. Не плачь, бога ради. Отпусти меня. У меня отныне другая жизнь». Проснувшись, долго не могла справиться со смятением. Так я в ту ночь простилась с Эриком насовсем. Наступал удивительный день, удивительная, как я считала, жизнь. Я ждала, когда мне принесут сына.

Филипп из-за зоны писал: «Счастлив! Благодарю! На всю жизнь – твой, ваш. Назови сына Юрием. Да хранит вас обоих моя любовь!» Платон Романович умолял назвать будущего крестника Серёжей. Значит – Юрий… Сына записали на мою фамилию. Отчество – Филиппович. В графе «отец» – прочерк.

Поскольку роды были тяжёлые, в лазарете меня продержали дольше обычного. Несколько дней иллюзии нормальной жизни вместе с тёплым клубочком энергии, инстинктов, у которого жадность и требовательность сменялись таинственным сном. Сын! Мой! Мой! В душе всё раскинуто. Ново. Я теперь не напрасно живу на свете. Я – молодец. Я – счастлива. Во главе с главным врачом сангородка Малиновской врачи делали обход. Открылась дверь моей каморки.

– Ну, как тут мужественная Тамара?

Оказывается, сверхтерпение называют мужеством? Иногда кто-то проникающе посмотрит в глаза – и понимаешь: в тебе видят то, о чём сама не догадываешься. За это ты просто должен схватиться. Миг – и перекинут мост. Так посмотрела на меня тогда главврач сангородка Межог – Александра Петровна Малиновская.

– Заберу к себе. Мне такие нужны. Будете работать в ОП.

Так я была определена на работу, находясь ещё в лазарете. Настал день выписки. Моего сына унесли в детприёмник. Теперь каждые три часа я бегала его кормить в один из ясельных бараков. Режим жёсткий. В шесть утра – первое кормление. Работа. Каждые три часа оттуда – сюда. Последний раз в двенадцать ночи. Затем короткий сон. Потом всё сначала. И, как сквозь туман, вечное беспокойство: «Сухой ли? Не плачет ли? Сыт?»

В протянутые материнские руки детей выдавали через окошечко со ставнями. В просторной комнате на низкую скамью усаживалось сразу человек двенадцать кормящих матерей. Надо было научиться отъединяться от всех: «Есть ты, мой сын. И я. Нас двое. Мы с тобой существуем в этом мире вдвоём. И какое нам дело до того, что происходит вокруг? Ты согласен со мной, мой мальчик?»

От вечного холода и сквозняков начался мастит. Температура. Попытки раздобыть что-то шерстяное. И всё-таки через вьюгу и трескучий мороз – туда, туда! Сын стал прибавлять в весе. Родился – три шестьсот, и вот уже пять, шесть… Начал меня узнавать, улыбаться беззубым ротиком, когда я нашёптывала нужные нам обоим слова. Наш с ним мир решительно потеснил всё другое.

– Тамарочка, милая! Моей девочке не хватает молока! – обратилась с мольбой Серафима Иосифовна.

Так кареглазая Наташа стала молочной сестрой Юрика.

* * *

ОП – это оздоровительный пункт. Лагерное начальство изобрело его, чтобы не снижать высокий процент выработки на лесоповале, на земляных работах, на погрузке. Молодых истощённых людей свозили в ОП на подкормку – в основном заключённых, имевших бытовые статьи. Александра Петровна привела меня в один из бараков:

– Ну вот. У вас, Тамара, будет сорок гавриков. Придумайте, как организовать им жизнь. Уверена – справитесь.

– Одна?

– Разумеется!

От беспомощности хотелось тут же сесть на пол в пустом, вмещавшем сорок топчанов бараке и хоть однажды выплакаться до конца: не смогу же я! Не справлюсь! Одна – и сорок неизвестных зэков. Кем я должна для них стать? Медсестрой? Воспитателем?

Через пару часов барак ОП заполнило сорок молодых мужчин и мальчишек. Каптёр облачил их в застиранное нижнее бельё и выдал на всех десять больничных халатов. Я вглядывалась в лица чужих людей. Казалось, легче умереть, чем как-то суметь с ними сладить. Не своим голосом стала давать им задания:

– Вы – принесите дрова. Вы – растопите печь, чтобы в бараке стало тепло. Вы – получите на складе миски и кружки. Навяжите из еловых ветвей веники. Что ещё?

Я бегала по баракам, раздобывала какие-то книжонки, пыталась вспомнить стихи. Обращалась к тем опэшникам, кто постарше:

– Может, расскажете какой-нибудь фильм? Ах да, давайте выберем старосту.

Шанс выжить, радость передышки на какое-то время опьянили прибывших. При каждом удобном случае они заваливались на топчан и запойно спали. Никакой опэшный паёк, конечно, не мог насытить молодых изголодавшихся людей. Они постоянно хотели спать и говорили только о хлебе. Чуть ли не на пятый-шестой день ко мне подошли:

– Сестра, у меня кто-то ночью украл одеяло.

– И у меня тоже.

Как и кому заявить о пропажах? Рассчитываться нечем. Денег ведь нет.

– Кто взял? – растерянно спрашивала я.

Тщетно! На колонне, где существовали рабочие бригады, продать лагерные вещи или обменять их на хлеб ничего не стоило. «Хлеб! Хлеб!» Везде и всюду речь шла только о нём. Вечерами я читала опэшникам книги. Расспрашивала, у кого что болит. Начинало казаться: справлюсь. Но уже не раз, как только появлялось чувство устойчивости, я получала от жизни такую протрезвляющую затрещину, что едва могла удержаться на ногах.

Как и всюду, в Межоге имелись «идейные» отказчики, не желавшие вкалывать на государство. На колоннах, подобных этой, их сурово карали: добавляли немалый срок. Чтобы избежать суда, отказчики прибегали к «мастыркам», симулировали болезни. Способов доставало: прокалывали иголкой подушку ладони под большим пальцем, вводили под кожу керосин, вдыхали истолчённый сахар в лёгкие и т. д. В конце рабочего дня внезапно открылась дверь моей дежурки. Вошли два отъявленных бандита колонны – Иван по прозвищу Бацилла с подручным. Руки держали в карманах.

– Надо помочь корешу! И чтоб никому!..

К ужасу никак не привыкнуть. Неизвестно откуда он вползает вовнутрь, опоясывает до ломоты в голове, в горле, в сердце.

– Что с ним? – спросила я.

– Бери весь инструмент. Пошли!

Что-то накинув на себя, я двинулась за ними. По подставленной к чердаку барака лестнице пришлось забираться наверх. Синяя вздувшаяся рука «кореша» напоминала полено. От впрыснутого керосина образовалась флегмона. Не хуже, чем я, они понимали, что срочно необходим хирург. Но объявиться у врача значило получить дополнительный срок. Боже, как страшно было прикасаться к вздувшейся руке незнакомого урки! Настолько, что я потеряла ощущение себя. Вынула скальпель, сделала надрез, промыла рану риванолом. Забинтовала.

На всех колоннах утром и вечером неукоснительно пересчитывали созванных ударом по рельсу в строй заключённых. Поддерживая с двух сторон, волокли с чердака для пересчёта и этого. Бог был. «Пациент» начал поправляться.

Так же неожиданно, как и в первый раз, в барак снова пришёл Бацилла. Окриком надзирателя поднял всех обитателей барака:

– Всем встать!

Его знали. Боялись не меньше, чем я. Переходя от одного к другому, он испытующе глядел каждому в глаза.

– Ты, падло, украл одеяло, – остановился он возле одного. Потом возле другого: – И ты. Даю два часа. Чтоб одеяла были на месте. И чтоб ни одна тряпка здесь не пропала. Дело будете иметь со мной!

Уворованное вернули. Больше не крали. Так, с математической точностью вычислив для себя полезное, уркачи отблагодарили меня.

* * *

Имя вольнонаёмной заведующей детским приёмником Метряковой произносилось в Межоге со смесью боязни и уважения. Здоровенная, мужеподобная, рябая баба походила больше на фельдфебеля или урядника, чем на врача. Философия у неё была страшная: «Выжил ребёнок? Значит, здоров и должен жить, а умер – так слабак, туда и дорога!» Она тем не менее пеклась о яслях и проводила там много времени. Обслуга была вымуштрована железно. В яслях работали счастливые «мамки», которые могли постоянно находиться возле своих детей. За эту привилегию надо было платить беспрекословным повиновением самодурше.

От ясельного барака, в котором находился Юрик, мой рабочий отстоял метрах в ста. Когда стало тепло и детей начали выносить на улицу, я среди сотни детских плачей узнавала плач своего сына. Срывалась, бежала напрямик, пролезала через дыру в заборе – и непременно налетала на Метрякову.

– Вы что здесь делаете в неурочное время?

– Мой сын плачет!

– Скажите, «плачет»! Ну и что? Пусть плачет.

– Он сильно плачет. У него что-то болит.

– Может, и так. Перестанет болеть – перестанет плакать.

– Разрешите, я только посмотрю.

– Нет.

– Я только взгляну, пожалуйста!

Идеолога «дарвиновского» естественного отбора ничем нельзя было пронять. Проси, плачь, умоляй – не уступит. «Ребёнок сам поправится. А нет – значит…»

Как я ни старалась найти верный тон с Метряковой, ничего не получалось. Встречаясь с ней, я по-дурацки улыбалась, называла её по имени-отчеству. Было или не было за что, говорила «спасибо». Она будто не видела меня. В глубине души ты мог чувствовать себя человеком, но в этом «скопище» человеком всё равно не был. Это подтверждалось постоянно.

Во время кормления я держала сына на руках, когда вплотную ко мне подошла Метрякова и полой своего белого халата бесцеремонно мазнула меня по щеке:

– Ишь ты, не краска! А я думала – намалёванная.

Я вскочила, вскрикнула: «Вы что?» Мы стояли друг против друга: я, с ребёнком на руках, и она, обладавшая преимуществами свободного человека и начальника. Усмехаясь, она выжидала, что я скажу ещё. Заглотнув ком чёрствой горечи, я смолчала. Метрякова ненавидела «мамок». Все они были для неё неким общим числом нарушителей закона. Иногда она появлялась в часы кормления.

– Как держишь ребёнка, идиотка? А ты? Что делаешь, кретинка? Тебе шакала кормить, а не дочку! – швыряла она в лицо то одной, то другой. – Ну, ты же ублюдок, ублюдок!

И ублюдки действительно попадались. Надо иметь незаурядную фантазию, чтобы представить себе, каких разных людей здесь перемешала жизнь.

– Харей мой пацан весь в отца, – хвасталась одна уркачка. – А отец наш прораб. Здоров собой. Мужик что надо.

Во всеуслышание она объявила имя и фамилию папаши своего девятимесячного сына. И тут выяснилось, что прораб является заодно отцом двухмесячной дочки, которую здесь же кормила другая уголовница. Поначалу ситуация забавляла. Но поток словесной мерзости не мог исчерпать злобы, и они перешли к драке. Исцарапанные, окровавленные, обе доказывали: «Мужик – мой. Ты – самозванка». Распаляясь всё больше, матёрая баба схватила младенца за ножки и стала бить им соперницу по голове… Полумёртвого мальчика едва удалось спасти. Подоспевшая Метрякова кричала: «Пусть сдохнет!» И на сей раз, возможно, была права.

Я видела и слышала всё, что происходило вокруг, но существовала глубина убежища: я прижимала Юрика к груди и отключалась.

– Улыбнись мне. Засмейся, сынок!

Он смеялся. У нас с ним был собственный, бескрайний мир. Я вышивала на его кофточках и курточках солнце, зайчиков, инициалы. Сын был обаятельнее всех других детей! Были красивее, но приветливее и нежнее, чем он, – никого! «Милая моя, любимая! Родная! – писал Филипп. – Сейчас без 10 минут 6 часов утра. Я не сплю. Везде, во всём чудишься Ты. Вот солнце встаёт. Я смотрю на него из окна. И в золотистом его круге – Ты, моя дорогая… Я безумно люблю Тебя… Какая радость, что ты живёшь на свете… Напиши, что надо тебе и малютке. Твой. Твой. Твой…»

* * *

В должности начальника сангородка в Межоге состоял Родион Евгеньевич Малахов. Он был из фронтовиков. Чем-то проштрафившегося разведчика направили в войска НКВД «исправлять зэков». Эта категория начальников круто меняла весь образ жизни колонны на военный. Подъём, отбой, вывод бригад на работу, обед, сон – всё должно было выполняться по часам, по минутам. В короткой шубейке, отороченной светлым бараньим мехом, начальник мог появиться всюду: в бараке, в столовой, у вахты при разводке рабочих бригад. С хищным вырезом ноздрей, ярким орлиным взглядом, Малахов казался эталоном здоровья. Разговаривал отрывисто, жёстко. Его побаивались, но уважали. Считали справедливым.

Я ни по каким поводам с ним не сталкивалась и потому не могла понять, зачем меня к нему вызывают. В конторском кабинете под жестяным абажуром горела настольная лампа.

– Тамара Владиславовна? Проходите. Садитесь.

Оттого что он назвал меня по имени-отчеству, на сердце стало легче.

– Как вам здесь живётся?

– Хорошо.

– Работа устраивает?

– Да.

– В бараке как?

– Всё хорошо.

– Вы в каком?

– В медицинском.

– Может, перевести в конторский?

– Спасибо. Я тут привыкла.

– Выходит, вам ничего не нужно?

– Действительно ничего.

– Догадываетесь, почему об этом спрашиваю? Есть в управлении человек, которого я с давних пор знаю и очень ценю: Давид Владимирович Шварц. Он прислал письмо. Просит помочь вам.

Нетрудно было догадаться, что перед Шварцем за меня хлопотали друзья из ТЭКа, и более всех Александр Осипович.

– Так смотрите: если что-то понадобится, приходите ко мне.

Я поднялась. Малахов остановил:

– Если у вас ко мне нет просьб, так у меня к вам будет. Сумеете выучить наизусть «Девушку и смерть» Горького? И прочитать здесь со сцены? А?

– Попробую.

Поэму Горького выучила, прочла. Малахов был доволен. Зрители аплодировали, не однажды просили повторить. С бывшим разведчиком Родионом Евгеньевичем Малаховым жизнь свела меня ещё раз, в один из самых критических моментов, и если бы я послушалась этого человека, счастливее сложилась бы вся моя жизнь. Но об этом позже.

Главврача сангородка Александру Петровну Малиновскую, врача-психиатра, зэки между собой называли Екатерина Вторая. Говорили: «Она не без греха. Любит мужчин». Возможно. Не это было главным в умной и страстной Александре Петровне. На воле – заслуженный врач РСФСР, она, отсидев пять лет в Севжелдорлаге, после освобождения осталась там работать. Для меня она – одна из самых замечательных женщин, встреченных в жизни.

Полная, невысокого роста, с опущенными уголками рта, главврач всегда выглядела обиженной и насмешливо-огорчённой. Психкорпус СЖДЛ был творением её рук. В него помещали и вольных, и заключённых-душевнобольных.

Когда я собиралась в Межог, Александр Осипович написал ей письмо, в котором просил взять меня под опеку. Но сказал: «Женщин она не жалует. Не знаю, как отнесётся к тебе. Боюсь, невзлюбит. Человек же она всё равно редкий». Письмо я ей передавать не стала. «Женоненавистница» же не просто проявила ко мне благосклонность, а так много сделала, что я ей обязана едва ли не жизнью. Позже мы стали дорогими друг для друга людьми. Пришло это со временем и само по себе.

А начались наши взаимоотношения – смешно. На колонне был завхоз, сибиряк, похожий на косолапого хозяина тайги. Цельный и чистый человек. Она отличала его. Желая уберечь от этапа, спрятала на время в психкорпус. Однажды Данила не выдержал, перелез через забор, постучал в окно моей дежурки. Взгляд был затравленный, молил о сочувствии.

– Сбежал я оттуда. Хоть в петлю лезь. Тяжко.

Здоровяк чуть не плакал. Я понимала его, как крепостной крепостного, как сестра – брата.

– Что делать? – спрашивал он.

– Вернуться опять туда, – сказала я Даниле.

Утром Александра Петровна пришла ко мне в корпус грозная, с насупленными бровями. Я ждала – спросит: «Что? Приходил медведь? Жаловался?» Но мы посмотрели друг на друга, и слова не понадобились. Выглядела она провинившимся ребёнком, а ведь была в полном смысле слова личностью легендарной.

Существовал, конечно, архив, в котором хранились истории болезни психических больных. По ним можно было бы составить представление о причинах разрушения сложного мира психики. Картина была бы, несомненно, впечатляющей. Но доступа к документам не было. А легенды ходили.

Одну из самых жутких лагерных историй мне рассказала Хелла Фришер, лечившаяся у Александры Петровны и оказавшаяся косвенным свидетелем трагедии. Тотос Вартанян торговал вином в одном из погребков Армении. Проворовался. Попал на скамью подсудимых. Оттуда проследовал в лагерь. Говорят, что в подавленном состоянии он пребывал изначально. Вскоре он очутился в психкорпусе. Числился тихим помешанным.

С другим психическим больным дела обстояли иначе. У бывшего сотрудника НКВД Воинова был пунктик: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом!» Работая на Лубянке следователем, он в глубине души мечтал о куда больших масштабах операций, чем те, которые осуществлял. Кое-что до ареста сделал. Сотворил бы ещё больше, но очутился в лагере. Многого не успел. В психкорпус попал как буйный. В больное сознание причастного к арестам функционера спроецировалась одна из самых кровавых страниц нашей истории, и в коридоре психбольницы он вывешивал приказы: «Дня такого-то… приказываю арестовать всех женщин Москвы… сослать всех жителей города туда-то… В 24 часа расстрелять таких-то» и т. д. Подписывался он: «Заместитель наркома внутренних дел СССР Воинов». Вывесив приказ, на некоторое время успокаивался, а потом замечал: выстрелов не слышно, движения нет, слёз мало. Помрачённое, но деятельное сознание требовало сатисфакции. Скрытно и тщательно он готовился действовать.

Выбрав час, когда персонал передавал друг другу дежурство, Воинов закрыл дверь в отделение и забаррикадировался. Приказ был: «Рубить всех!» Добытые Воиновым топоры должны были решить дело. «Тихий» виноторговец Тотос Вартанян был призван в исполнители. И смирный больной Тотос, обожавший главврача Малиновскую, называвший её «солнышко» и «мамочка», стал пробираться к её кабинету с группой вооружённых топорами больных. На пути к кабинету нескольким людям отрубили руки, ноги. Всё было залито кровью.

Александра Петровна находилась в этот момент на первом этаже отделения. Услышав истошные крики, она и медперсонал бросились наверх. Взломали двери, порушили баррикаду. Первые же прорвавшиеся тоже попали под топор. На вбежавшую Малиновскую с топором шёл сам Воинов. Старый санитар Михеевич в попытке защитить её бросился наперерез и был убит. Воинов занёс топор над Александрой Петровной, но она, вскинув вверх руки, зычно, требовательно крикнула: «Где приговор? Когда был суд?» Воинов остановился. Процедура суда была, видимо, вколочена в его сознание. Он смешался, помедлил.

– Судить должна тройка! – яростно наступала на него Александра Петровна. – И ты сам обязан вести суд! Я требую, чтобы суд вёл ты!

Важно было выиграть время. И всё это при кровавом хаосе. «Тройка» тут же была создана. Воинов начал судилище. Александра Петровна вступила с ним в спор, требовала не сбрасывать со счёта то, что она их лечила, назначала процедуры, хорошо относилась к ним и т. д. Учтя заслуги, «тройка» в конце концов приговорила её «к лишению пальца через топор». Она положила отставленный палец на стол. Топор отсёк его. И только тут подоспела помощь. Пожарные и охрана, выбив стекла, заработали шлангами с водой.

Александра Петровна обладала не только профессионализмом и волевым характером. Она была изобретательна. Была грандиозна. И человечна.

* * *

– Тамара Владиславовна! Проснитесь! Мне надо с вами поговорить! – будил меня кто-то.

Ещё не пробили подъём. Возле моей койки стояла Вера Петровна:

– Где мы можем посидеть? У меня очень мало времени.

Сердце заныло. «Как она очутилась здесь? Зачем?» Я наскоро оделась. Она объяснила, что привезла сюда из Урдомы родившую там заключённую, специально чтобы повидаться со мной. Теперь торопится к обратному поезду.

– Как живёте? Как похорошели! Как ваш сын? Значит, всё хорошо? Я за вас рада.

И, как всегда, напористо, прытко и без перехода:

– Надо включаться в борьбу, Тамара Владиславовна! Поверьте: я исхожу из ваших интересов. – Она протягивала мне два исписанных листка. – Читайте! Читайте! Скорее.

Почерк Филиппа. На листке написано: «Лёля! После вчерашнего свидания с тобой ни о чём не могу думать, кроме тебя…»

– Что за Лёля?

Именно этого вопроса и ждала Вера Петровна.

– Не так давно пришёл этап. Там много полячек. Среди них эта самая Лёля. Чёрт знает какая красивая, только безобразно толстая. С ней Филипп и спутался. Хищница. Зверюга. Это – не вы. Никого не уважает, никого не признаёт. Расчётливая. Холодная. Использует Филиппа в своих целях. Вы ему должны написать, должны пригрозить, что не потерпите этого. Ведь есть ребёнок. А он? Какой мерзавец!.. Только не говорите, что я вам всё рассказала.

Выполнив добровольно взятую на себя миссию, Вера Петровна уехала.

– Тут какая-то вольная рано-рано приходила посмотреть на вашего ребёнка, – сказала мне в яслях медсестра.

Мне было уже двадцать пять лет, но в визите Веры Петровны я не усмотрела большего, чем любопытство и желание рассорить нас с Филиппом.

Фатально страшась измен и обмана, я их никак не предчувствовала. Спрашивала Филиппа в письмах, может ли он быть мне другом. Он отвечал:

«Родная, близкая, любимая! Только теперь я чувствую смысл и прелесть этих слов, их особенное значение. Как это чудесно – всё я мыслю теперь неотделимо от тебя. Я не говорю теперь: „Я так думаю“, а: „Мы так думаем“. Могу ли я быть другом твоим? Так любить и не быть другом – нельзя. Но правильно ли я понял тебя? Быть другом – значит ничего-ничего не утаивать, ни мыслей своих, ни поступков. Я такой к тебе. Многое, очень многое мы ещё не успели сказать друг другу. Но мы скажем… Мы будем говорить друг другу всё, всё».

Теперь Вера Петровна показала его записки к Лёле. И всё построение вмиг полетело, обрушилось.

Не выдавая Веру Петровну, я написала: «Говорят…»

«Никогда ты не наносила мне такой обиды, как письмом от 18–19.IX.46 г., – отвечал Филипп. – Я весь растворился в тебе, я твой до конца. Я люблю тебя не только как чудесный образ, не только как женщину, не только как человека, любовь и дружба, верность и преданность которого дают истинную, настоящую живую радость. Я люблю тебя во всех проявлениях быта и человеческого существования, которому присущи и „некрасивые“ стороны. Я боюсь произнести, как ещё люблю тебя. Я навсегда потерял представление о возможности не любить, а хотя бы увлекаться другой женщиной. И после этого ты пишешь: „Говорят“. И ты смеешь верить?»

Обвинительная энергия ответа Филиппа, перевёрнутость самого вопроса стеснили сердце. Собственную вину он хватко обратил в чужую. Беда, оказывается, была не в нём, а во мне. Это я «посмела верить».

Такого рода «открытия» понуждали жить в обход завязанным узлам, доверяя себе одной. Я старалась.

* * *

У колонны был свой режим, ритм, заботы. Правильно говорила когда-то Ванда Разумовская: «Какой другой жизни вы ждёте?» Я всё глубже понимала: какой бы ни была ежедневность – она моя. Но, понимая, не очень умела в неё вписаться. На «летучке» Александра Петровна объявила:

– С завтрашнего дня будете ходить на кухню снимать пробу.

Я была тронута: за приказным тоном пряталось желание подкормить меня. Встала в четыре часа утра. Волновалась. Из небольшой кастрюли, стоявшей на плите, повар молча налил мне миску жирного супа и поставил её на небольшой столик, рядом с тетрадью приёмки. На дне тарелки лежал кусок давно невиданного мяса. «Угощение» он мне преподнёс так, будто швырнул кость собаке. Какое же это имело отношение к общему котлу, о содержимом которого я должна была написать: «Принято»? Ходить отведывать подачку из спецкастрюли не смогла, несмотря на то что есть – хотелось.

– Какая дурёха! Ну надо же быть такой дурёхой! – трубно басила Малиновская. – Ну надо же!

В большинстве своём медсёстрами в межогском лазарете были харбинки двадцати семи – тридцати лет. Как на подбор рослые, красивые, со стройными ногами. Свои медицинские халаты летом они надевали прямо на голое тело, умело подпоясывались, ходили с вызовом; ладно и ловко справлялись с лазаретными обязанностями. После дежурства я зашла как-то в одну из дежурок ОП. Застала там человек пять. Тесно усевшись на медицинский топчан, молодые женщины сумерничали. Рассказывали друг другу щекочущие нервы анекдоты, приглушённо хохотали, пылко судили мужчин. «А я заставляю его мыть мне ноги! – смеясь, говорила одна. – И как миленький моет, вытирает, целует…» Они не скупились на меткие, неканонические характеристики окружающих. Легкомысленный, непринуждённый тон казался привлекательным, угодным жизни, тёпло-земным. Мне хотелось поддержать беседу, «соответствовать» ей. И – не получалось! Словно была во мне какая-то запруда, какое-то табу. Более того – я чувствовала, что сковываю их, стесняю. Когда я поднялась, меня никто не задержал, не спросил: «Куда ты? Посиди». Было обидно, но я видела, что чем-то не подхожу им.

По пути заглянула ещё к одной медсестре. Черноглазая бойкая Валя приняла радушно:

– Свет не зажигай. Посидим впотьмах.

Сумерки – всегда хорошо. Обличье зоны утрачивало чёткость. Что-то смягчалось. Мы тихо разговаривали. Со стороны зоны к окну её дежурки подкрался человек.

– Вор, – сказала Валя. – Сиди тихо.

Уверенный в том, что дежурка пуста, искатель наживы примерялся, как открыть форточку, чтобы залезть в окно.

– Прихватится рукой за перекладину – полосну по пальцам бритвой. Сразу найдёт дверь, чтобы перевязала, – решительно прошептала Валя и потянулась за лезвием.

Валю можно было понять. Ударить по гадости – хорошо. Но лезвием по руке?.. Я с грохотом отодвинула стул и встала. Вор исчез.

Жизнь не принимала меня. Совсем рядом, в ясельном бараке, находился мой сын, а мне было запрещено там появляться в не установленные для кормления часы. Одиночество сводило с ума.

– Тамарочка! Я хочу вас угостить чем-то вкусненьким. Возьмите. Сегодня пришла посылка от дочери.

Возле меня стояла медсестра одного из корпусов, шестидесятитрёхлетняя Ольга Петровна Тарасова, протягивая кусочек сухого торта.

– Ну что вы, спасибо.

– Берите, берите. Это ещё не всё. Вот соевые конфетки. И не смейте плакать.

– А я не плачу. Просто тяжело. И почему-то сегодня собаки так злятся. Слышите?

У вахты надрывались, неистовствовали овчарки.

– А мне, Тамарочка, пришлось видеть совершенно замечательных собак.

– Где?

– На вершине Альп, у перевала в Италию. В бытность мою там мы решили наведаться в монастырь Святого Бернара. Подошли как раз к часу, когда там кормили знаменитых сенбернарских собак. Перед сараем в два длинных ряда на земле стояли миски с едой. И каждая из собак становилась возле своей. Потом зазвонил колокольчик, и только тогда собаки принялись за еду. А во время снежных бурь и заносов собак выпускали. На спину каждой привязывали крошечный бочонок с вином. Они разбегались в разные стороны по горам и ущельям на помощь заблудившимся, замёрзшим путникам. Тех, кто не мог сам двигаться от холода, собаки приволакивали в монастырь.

– Это не сказка, Ольга Петровна?

– Что вы, мой друг! Сущая правда.

– А как вы там очутились, в Альпах?

– Если захотите, когда-нибудь расскажу.

Глаза Ольги Петровны лучились, как у княжны Марьи из «Войны и мира». И она рассказывала: о счастливых днях, проведённы в Швейцарии, в Париже, где они с мужем посещали в Сорбонне лекции о музыке и музыкантах прошлого века, которые читал в сопровождении рояля Ромен Роллан. Приватное отчаяние рассеивалось. И я таким образом оказывалась причастной к кочующему из века в век духу человеческой общности, который выручает и поддерживает нас. В Петербурге Ольга Петровна окончила гимназию, основанную принцем Ольденбургским.

– А где она помещалась? – спросила я.

– На Петроградской стороне. Угол Большого и Каменноостровского.

– Быть не может! Ведь это и моя школа! Я проучилась там первые три класса, не в Петербурге, как вы, а в Ленинграде и не в гимназии, а в школе номер сто восемьдесят два.

Ольга Петровна мечтала стать врачом. Но в России в медицинские учебные заведения принимали только после двадцати одного года. Она уехала в Женеву, где и поступила на медицинский факультет университета. Вскоре туда же приехала её сестра Зета – активная революционерка, член социал-демократической партии, считавшая, что Россия – страна аграрная, и ратовавшая за социализацию земли и за борьбу с самодержавием. Ольга Петровна, собиравшаяся работать земским врачом, увлеклась идеями этой партии, тоже стала революционеркой.

Слить воедино облик светлой, мягкой Ольги Петровны с её биографией я сумела значительно позже, когда поняла, чем для неё были некрасовские строки и какой она в них вкладывала смысл: «Я была счастлива, что ушла „от ликующих, праздноболтающих… в стан погибающих за великое дело любви!“» При царском режиме за революционную деятельность она отсидела девять месяцев в Петропавловской крепости; при советской власти, в тридцать седьмом году, получила десять лет лишения свободы. Так её наградили «за великое дело любви» к человечеству. Дружбу нашу, всё, что мне дал этот неукротимо светлый человек, почитаю одним из великих даров своей жизни.

* * *

Неожиданно, в незапланированное время, в Межог прибыл ТЭК. Вместе с ТЭКом приехал Александр Осипович. Приезд Учителя, никогда и никуда из-за больных ног не выезжавшего, выражал его личную отвагу и какую-то удивительную степень участия в моей судьбе.

– Должен же я был повидать твоего сына! – объяснил он.

– Показывай его! – тормошили тэковцы.

Пробившись через метряковскую заградиловку, смельчаки проникли в ясли. Но как быть с Александром Осиповичем? После униженных просьб и задариваний я всё-таки упросила медсестру дать мне сына в дежурку медкорпуса после ухода Метряковой из зоны. Мой ласковый сын вцепился ручонками в бороду Александра Осиповича и, крепко держась за неё, стал выводить своё сладостное, своё певуче-медовое: «А-а-аа-а…»

– Жалуешься на маму? Так-так! Ну-ну, говори всё, рассказывай, я ведь для того и приехал, – поддерживал Александр Осипович диалог с моим сыном.

Во время его визита в Межог я металась между работой и яслями. В общей сложности для разговора с Александром Осиповичем удалось отвоевать лишь два-три часа. В память о посещении я получила порцию стихотворных посланий – свидетельства того, что и житейское истощение может быть вписано в строку бытия с улыбкой.

Разговор мамы-Плюшки с сыном-чижиком

«Мой чижик, я совсем устала,

Я просто больше не могу.

И ем, и сплю я слишком мало».

И чижик отвечал: «Агу!»

«На сердце муторно и хмуро,

И как не проклинать судьбу,

Когда мастит с температурой!»

И чижик ей ответил: «Бу!»

«Мне трудно без друзей и книжек,

Когда же Солнце и Весна?»

И успокоил маму чижик,

Он ей ответил: «А-а-а!»

Колыбельная маме-Плюшке

Светит месяц через раму

В колыбель мою.

Я пою, пою про маму,

Баюшки-баю!

Называют маму – Плюшка,

Чижиком – меня,

Златокудрая толстушка

Мамочка моя.

Жизнь, конечно, не игрушка

И полна забот.

И недаром мама-Плюшка

Часто слёзы льёт.

Месяц смотрит сквозь оконце,

Маму серебря.

Мама, мама, будет солнце,

Что же плакать зря?

У неё как звёзды очи,

Нежный цвет лица,

Хохотушка мама очень

И красавица!

Смотрит месяц через ветки,

Весь из серебра.

Ты зеваешь возле детки,

Спать тебе пора.

Месяц скрылся за трубою

В тёмных складках тьмы.

Будем счастливы с тобою

И довольны мы.

В небе звёздочки уснули,

Только я пою.

Дремлет мамочка на стуле,

Баюшки-баю.

В 1946 году контингент лагеря в корне менялся. Былую двучастность – политические и уголовники – стала заменять куда как более пёстрая дробность: изменники Родины, зелёные, власовцы, бендеровцы, старосты и т. д. Война, плен, оккупация, партизанское движение, прибалтийское сопротивление выбросили в лагерь несметную рать людей с незнакомой психологией и непривычным поведением.

Тяжелее всего было наблюдать воспалённые беседы отвоевавших по три-четыре года фронтовиков, захваченных в плен, а затем попавших в лагеря. До их сорванных нервов нельзя было дотронуться. Они спорили, ругались, кричали, бросались друг на друга с кулаками. И мгновенно усмирялись, если с ними говорили ласково. Именно их нельзя было угомонить и после отбоя. Они перебирали загнанные внутрь сознания пережитые «переплёты», надсадно, с болью рассказывали о безграмотных приказах командного состава, честолюбии и ячестве чинов, о трусости и отваге живых и погибших. Судили обо всём рьяно, бурно. Им казалось, что, доведя до сознания окружающих несуразности военных ситуаций, они докажут свою невиновность, опровергнут статью «измена Родине» и жестокий тезис власти: «У нас нет пленных. Есть – предатели».

Тут же по зоне шныряли мужички с хитрыми глазами и гнущимся в три погибели позвоночником. За освобождение от работы они готовы были лизать не только руки, но и сапоги. По склизким, угодливым лицам можно было распознать одно людское порождение, по озлобленным, замкнутым – другое. И третье… и четвёртое…

Иногда в дверь дежурки осторожно стучали. Входил улыбчивый молодой человек, лез за пазуху, вынимал оттуда завёрнутый в чистенькую белую тряпочку кусок просоленного посылочного сала:

– Возьмите, сестра.

Это были прибалтийцы. Уязвлённая тем, что они считали, будто всех и всё можно купить, я выставляла их вон. Какое-то время они пережидали, будто проверяя меня. А потом, убедившись, что со мной можно говорить, и согнав принуждённую улыбку, ещё осторожно, холодновато, но уже доверительно, а то и совсем беззащитно просили спрятать от обысков маленький молитвенник или Евангелие, которые ухищрялись до той поры уберечь. В таких случаях, хоть и не сразу, рождались уважительные отношения «в индивидуальном порядке».

Те, кто попадал по уголовным статьям, тоже отличались от прежних рецидивистов. В аптеке работала фронтовичка, крепко сбитая, приятная простушка Маша Голубева. Военную гимнастёрку не снимала и здесь. Она лихо отплясывала «барыню», залихватски пела частушки и громко, в голос, плакала. На фронте у неё завязался роман с лейтенантом. Его откомандировали в штаб полка. Приехал на мотоцикле навестить её. Она сказала: «У нас будет ребёнок!» Лейтенант ответил: «А на что он мне? Прощай!» Завёл мотоцикл. Маша с крыльца закричала: «Подожди!» Он не обернулся. Она вытащила из кобуры наган и выстрелила отъезжавшему в спину. Убила наповал. Суд дал Маше за убийство пять лет.

По колонне со столь разношёрстным составом вдруг разнеслась несусветная весть:

– Приехали уполномоченные подписывать на заём!

Брать подписку у заключённых, от которых скрывали пересчёт их труда на государственные деньги? У тех, кто не получал ни рубля? Заключённых построили. Функционеры не церемонились:

– Подписывайтесь здесь. Ставьте сумму. Что-что? Ну-у, это стыдно. Это позор. Утройте. Правильно вас посадили, если этим отделаться хотите. Что? Своему государству жалеете? Следующий!

И лишённые свободы люди, продолжая почитать вжитое в сердце понятие «отечество», те, которые ночами видели сны о хлебе, подписывались на заём своей страны.

Очередь дошла до меня. Личной подписью я должна была удостоверить, что даю согласие на жалкий паёк и рваную одежду, что добровольно включаюсь в очередное мероприятие режима! Память бросилась на выручку. Вспомнилось, как в начале войны отвергнутые служители культа, священники, митрополиты сдавали в казну государства сохранившиеся у церкви иконы, драгоценные камни, перечисляли Красной армии огромные суммы денег на самолёты. Это волновало в военные годы. Я – присоединилась к ним.

Затем ещё новость. На свой лад – невероятная. На колонне вдруг начали белить бараки, аврально выводить клопов. Выравнивали дорожки. Приезжие контролёры переворачивали столы, проводили снизу носовым платком и укоризненно качали головой:

– Ну куда же вы смотрите? Пыль! Ай-яй-яй!

– Да что наконец происходит?

– Говорят, лагеря будет объезжать комиссия ООН.

В прозвучавшей аббревиатуре прослушивался ветер дальнего мира. Донесётся ли он до нас? В душе шевельнулось что-то похожее на надежду. Люди земного шара! Другой общественный строй! Разве это может иметь к нам отношение? В бараке ОП излюбленным местом была огромная печь. Прижавшись к ней, люди отогревались. Стоял там и двадцативосьмилетний Кацман. С некоторых пор я заметила, что глаза его как-то особенно блестели. Видела: хочет чем-то поделиться. Наконец решился:

– Говорю только вам, сестра. Я скоро буду на свободе. Получил письмо. Евреи за границей организовали общину. Собирают деньги, чтобы нас освободить. Это точно. Это будет скоро. Верите? И я обещаю вам: сделаю всё, чтобы освободили и вас. Понимаете, это всё так здорово! Там хлопочут за здесь!

Так когда-то в Беловодске поляки верили в то, что их вызволит правительство. Кацман верил в то, что его спасёт нация, к которой он принадлежит. А я? Я не была уверена даже в том, что могу считать себя законным обитателем земли. Многие прожили длинные жизни, не подозревая о возможности подобного самочувствия. Его знают люди, не обогретые в детстве любовью, те, которых преследовали и предавали. Нет, я веры милого рыжего Кацмана – не разделяла.

* * *

За мной прибежали с вахты: «Приехал Филипп Яковлевич. Пошёл в ясли. Ждёт вас там». Нам разрешили войти в заветную комнату, где стояла кроватка Юрика. Филипп поднял на руки сына, рассматривал его, прижимал к себе: «Крошка моя! Отрада! Сын!» Он был не на шутку взволнован. Обратив ко мне растроганное лицо, произнёс:

– Как я тебе за него благодарен, Лёля!

– Я – Тамара! – пришлось поправить его.

– Ересь! Чушь! Не может быть, чтобы ты хоть на секунду подумала, что у меня в жизни есть кто-нибудь, кроме вас. Есть мы трое. И всё! Больше никого. Ничего. До конца моей жизни. Верь мне. Прошу! Верь! И прости! Как глупо получилось… Прости.

В который раз на глазах происходила метаморфоза. Из суетного, выспреннего он становился искренним, простым. Да так мгновенно, что боль не успевала обжечь.

– Скажи, что ты мне веришь во всём! Успокой меня. Веришь? Да? – настойчиво повторял он один и тот же вопрос. Он умолял и… требовал.

– Верю, – ответила я, потому, что ничего другого вынести уже не могла, потому, что было время осознать своё одиночество, и потому ещё, что была в тот момент сильна материнством.

– Спасибо! Я – твоё пристанище. Обопрись на меня. Доверяй мне во всём! Я не обману тебя! Мне сорок лет. Я так мечтал о сыне! Только теперь я обрёл семью. Давай с тобой всё обговорим.

Времени на то, чтобы обстоятельно поговорить, никогда не хватало. Посещения были нелегальными, минуты – подконтрольными страху: собственному и за тех, кто решался пропустить в зону. Филипп торопился сообщить главную новость: он наконец развязался с Верой Петровной, уехал из Урдомы. Живёт один. Даже географически наконец избавлен от неё. Именно так он намерен жить дальше и ждать нас с сыном – свою семью. Ждать, понятно, ещё немало, но он продолжает хлопотать о моём освобождении. Надеется на лучший результат. Рассказал, что работает теперь начальником санчасти крупного отделения. Он счастлив. Он любит нас с сыном – «так, как никто никогда и никого не любил».

* * *

От Веры Николаевны, с которой мы находились в камере внутренней тюрьмы МВД во Фрунзе, пришло письмо. Ей удалось найти мою сестру. Валечка жила в Москве. Я держала в руках её адрес.

Я растерялась. Написать младшей сестре, что нахожусь в лагере? Осуждена? А за что? Какая она? Что понимает? Что – нет? Не терпелось узнать, как сложилась её жизнь. В конце концов я набралась храбрости и написала. В ответном письме Валечка описывала, как из угличского детдома была мобилизована на строительство газопровода под Москву. Доучиться в школе не пришлось. Жила в общежитии. Зарабатывала мало. Понять случившееся со мной – не может. Задавала простейшие вопросы, на которые я ответить не могла. Следовало написать ей о сыне. О Филиппе. Скрывать происшедшее не хотела. И всё-таки не решилась. Отложила.

Филипп уезжал в очередной отпуск на юг, в Ессентуки, через Москву. Просил дать адрес сестры: «Хочу познакомиться с Валечкой – ведь это твоя сестра». Я заколебалась. И адрес – не дала. Приехав в Москву, Филипп через адресный стол разыскал её сам и навестил.

Валечка была уже взрослая девятнадцатилетняя девушка, однако мне виделась всё тем же незащищённым подростком. Блокада, война, детдома и стройки, на которых она работала, сформировали её на свой лад. Но письмо, в котором она описывала своё впечатление о Филиппе, потрясло меня. «Ты меня прости, милая, – писала она, – но, понимаешь, на меня что-то не очень хорошее впечатление произвёл твой второй супруг. Может, он и хороший, ведь я его видела один раз. Пойми, я тебя жалею, мне трудно, но я была убита, когда он мне сказал, что есть сын. Он мне рассказывал, как ты живёшь, как ходишь в морозы в телогрейке, рассказывал, чем вас кормят там, в лагере, говорил, что безумно тебя любит. Но как же он может ездить по курортам в Сочи, в Ессентуки, если ты там, в лагере, работаешь и мучаешься? Лучше бы он тебе на эти деньги купил что-то тёплое».

В практицизме младшей сестры прочитывался суровый курс её жизни. Было больно сознавать, что с четырнадцати лет она в одиночку сражалась с военными и послевоенными трудностями. В прямолинейности её суждений присутствовало достоинство и вполне определённые оценки и критерии. Следовало признаться себе в том, что мой приговор Филиппу и жизни ещё не вызрел. Я ещё не имела права его выносить. Каким бы затяжным и странным это ни выглядело, это было именно так. Поистине, «мера вещей» – это сам человек, его отдельная судьба.

* * *

С очередной комиссией для обследования колонны Межог приехал новый заместитель начальника лагеря полковник Варш. Приземистый, прочный мужчина с густыми кустами бровей был похож на танк. Заложив за спину руки, он высокомерно и отчуждённо вышагивал впереди своей свиты. Готовые тут же броситься, ответить на любой вопрос, остальные уважительно соблюдали дистанцию.

– Идут, идут к нам! – закричали мои опэшники, стоявшие в карауле.

К приходу комиссии велено было всех построить. Полковник Варш обходил строй.

– Чисто, – заметил он. – Даже нарядно. Жалобы есть?

– Нет! – дружно ответили «гаврики».

– Почему в других бараках нет такого уюта? Кто здесь сестра?

– Петкевич! – доложило местное начальство.

– Вы? – спросил он меня и приказал нарядчику: – Внести в список. – (Имелся в виду список на досрочное освобождение.)

Комиссия покинула корпус, проследовала дальше. Задержавшись в ожидании комиссии, я опоздала вовремя покормить Юрика. Едва они вышли, я привычным путём пробралась через дырку в заборе к яслям. Покормив сына, ещё держала его на руках, когда ясельная обслуга оповестила: «Повернули сюда. Идут!» Варш увидел меня с ребёнком на руках:

– Чей ребёнок?

– Мой.

– Ах вот как!..

Полковник не докомментировал то, что с очевидностью проступило на его лице: он ошибся, он обманулся во мне, я не тянула на «образцово-показательную заключённую».

– Из списка – вон! – произнес начальник.

С провидческой остротой, которая меня, увы, не подводила, я поняла, что немилость начальника не ограничится изъятием из списка. Я ни на секунду не обольстилась надеждой на досрочное освобождение. Не поверила бы, даже оставшись в списках. Лишь бы не было хуже – вот что забеспокоило меня.

* * *

С меня Александра Петровна спрашивала больше, чем с остальных медсестёр. Теперь, когда закончился срок пребывания в ОП одной, а затем и другой партии и в ОП привели следующую для двухмесячной передышки, она распорядилась:

– Будете сидеть в комиссии по приёмке больных! На этот раз мы сделаем всё иначе. Всех рецидивистов соберём в один корпус – штрафной, чтоб остальным жилось спокойнее. В каждом корпусе по паре хулиганов – неумно.

– Кого вы определите туда медсестрой? – спросили её.

– Как кого? Тамару Петкевич.

Я подумала, что это одна из её коварных шуток, но сердце упало. Оказалось, она говорила серьёзно. Значит, её доброе отношение – миф?

– Александра Петровна, меня – в штрафной корпус? Но я не могу!

– Сможете! – отрезала она. – Сможете!

Невероятно! За что? Я ничего не понимала. Александра Петровна делала вид, что не замечает моей паники. А я до смерти боялась уголовников. Пугали их порочные лица, землистый цвет лица, гнилые рты, набитые золотыми коронками, глаза, не принимающие сигналов других человеческих систем. Перед столом выстроилась очередь измученных, натруженных тел, худых, отощавших людей. Большинство из них было вдоль и поперек растатуировано. На груди, спинах, животах, руках – галереи синих русалок, женских лиц, зверей, переплетений, имён и афоризмов, откровенно смачных. Одни их вроде бы стыдились, другие как будто и не помнили, чем разукрашены. Сейчас все они жаждали двухмесячного отдыха с улучшенной кормёжкой – и только. Очередь дошла до бледного, измождённого урки. Я его сразу узнала.

– Фамилия? – спросила Александра Петровна.

– Вы ж меня знаете. Львов.

– Ну как же, знаменитый Львов. Опять прибыл к нам. Что же нам с тобой делать?

– Дайте в ОП побыть!

– Чтоб снова здесь безобразничал? Не знаю, не знаю. Всё зависит от Тамары Владиславовны. Возьмёт она тебя в свой штрафной корпус – тогда так и быть, покантуйся немного. А нет – отправлю обратно и глазом не моргну. Как? Возьмёте? – обратилась она тут же ко мне.

За Львовым стоял Лавняев. Узнала я и его.

Александре Петровне было неведомо то, что произошло несколько месяцев назад, когда эти уркачи находились на колонне. Вечером я сидела в бараке и шила для сына распашонку. Вошёл «второй», Лавняев. В руках держал шерстяной свитер.

– Купите! Всего за тридцатку.

Свитер был пушистый, нежно-голубого цвета. Я представила себе, как он пошёл бы Юрику, если его перевязать. Присланные Филиппом тридцать рублей были под рукой.

– Я возьму.

Отдав деньги, я протянула руку за свитером, и в ту же секунду в барак буквально ворвался Львов. Я не знала о существовании неписаных уголовных «сценариев». Имитируя негодование, Львов набросился на Лавняева:

– Ах ты, мерзавец! Украл мой свитер! Верни, а то убью!

По сценарию Львов должен был выхватить у меня из рук свитер: таким образом и вещь, и деньги остались бы при них. Но со мной произошло что-то из ряда вон выходящее. Поняв, что это одурачивание, я выкрикнула: «Не отдам!» И знала твёрдо: действительно не отдам! Дело было не в деньгах, а в факте шантажа, в осознании своей глупости. В глазах потемнело. Самым важным из всех действий на свете было – не уступить. Женщины барака перепугались:

– Господь с вами! Отдайте ему, отдайте!

Но я была не в силах внять разумному, здравому. Сорвавшись с привязи покорности, воспитанности, я была схвачена волной такой ярости, которая ведёт в пропасть. На меня наступал побелевший, с искажённым от бешенства лицом Львов:

– Убью-у-у! Убью-у-у!

Всеми силами души я ненавидела его в тот момент. Утратив над собой контроль, процедила:

– Убей! Не отдам!

Страх – был. Ненависть – сильнее. Я схватилась с бандитом за всё испытанное прежде: за уркачек, которые заносили в Беловодске доску, чтобы бить меня, за их грязную брань, их издевательское: «Гони платформу одна, гони!» – за всё уворованное ранее, за всю эту ежеминутно унижающую жизнь. Львов в злобе так тряхнул вагонку, что всё посыпалось с нар на пол. В истерике стал рвать на себе рубаху, но звериным своим чутьём уловил, что перед ним не уступающее ему в энергии бешенство. Выбегая из барака, он опять грозил:

– Ну, берегись, убью!

Женщины смотрели на меня так, словно вообще видели меня впервые. Тихая, неизменно вежливая – и вот те на! Буря пронеслась. Всё было позади. Теперь меня жёг стыд: «Как я могла? Что со мной?» Что-то похожее было однажды в юности, когда я заступилась за маму перед пьяным отцом. Вернувшись из страшной пустыни, где всё, кроме ненависти, мертво, к нормальному, человеческому состоянию чувств, я не могла связать концы с концами. Там, за установленными разумом пределами, мир напрочь распадался. По одним ей известным законам сила секла там всё на лишённые смысла куски.

Сейчас, во время комиссовки, всё случившееся ранее пронеслось в голове. Вопрос, возьму ли я их к себе в корпус, застал врасплох. Я ответила: «Не возьму!» Мастерившая мне авторитет и «марку» Александра Петровна подвела черту:

– Раз не берёт – обойдётесь. Пошлю на этап.

Вопрос был закрыт. Мне было не по себе. Не имея представления о той давней схватке, Александра Петровна могла понять всё не так. В перерыве Лавняев отозвал меня за огромную четырёхстенную печь, стоявшую посреди барака. Там уже поджидал Львов.

– Сестра, возьми нас в корпус! – Это прозвучало скорее просьбой, чем угрозой.

– Чтоб хулиганили? – храбрилась я.

– Будет порядок. Возьми.

– Дайте мне слово!

– Слово!

От самого факта их обращения стало чуть легче. Я была почти благодарна двум уголовникам, вынужденно предложившим мне мир.

Они пробыли в ОП целых два месяца, ни разу не нашкодив. У Львова был туберкулёз. Когда я встретила их обоих много позже на другой колонне, они с удивившим меня почтением поднесли мне ко дню моего освобождения сделанную собственноручно доску для разделки продуктов, деревянный молоток и совок. По какому принципу тогда укомплектовывался штрафной корпус, я толком не поняла. В штрафники попадали восемнадцати-двадцатилетние мальчишки, осуждённые за военные провинности. Львов и Лавняев, которым было по тридцать, числились в «стариках».

Не помню всех историй и статей младших ребят. Восемнадцатилетний Серёжа Бекетов, мобилизованный в армию в 1944 году, был, к примеру, приставлен в Лейпциге охранять на разбомблённом складе рояли. Без сменщика. Не выдерживал, засыпал. Инструменты раскрадывали. Серёже вкатили семь лет. Виктор Лунёв, его одногодок, был прикомандирован начальством к вагону с кофе, предназначенному для спекуляции. Командир с приспешниками выкрутились. Виктор получил семь лет.

Мальчишки были обозлённые и беспомощные. Дерзили надзирателям, сопротивлялись режиму. При одной из схваток с вохрой командир взвода крикнул им: «Отбросы человеческие!» Они этого не забыли. В хриплой и злой мальчишеской истерике кричали, что никакого добра на свете нет, всё ложь, «сволота и мразь». И тут же со светлыми глазами обнаруживали готовность к рыцарству и доброте.

Когда вольнонаёмный начальник межогской санчасти зашёл ко мне в дежурку с объяснением в «чувствах» и попробовал дать волю рукам, мне не пришлось толкать дверь. С другой стороны её открыл Юра Страхов и, стуча зубами, прошипел:

– Убью! Негодяй!

Защитительный порыв мальчика-мужчины не забылся. Трижды залатанную им самим рубаху я заменила на новую, сшив её из куска серой холстины. С чувством нежной дружбы, малопонятной окружающим, встречались мы и потом на других колоннах. Как же тут быть с «мерой вещей»?..

В корпусе «штрафники» быстро наладили дежурство, распределили обязанности. У Александры Петровны я выговорила право посылать их подрабатывать в хлеборезку, на кухню, в каптёрку. Они голодно и жадно уничтожали всё, что напоминало еду. Отношения у нас установились вполне доверительные. Готовность ребят сделать барак на два месяца своим домом была заразительна. Изоляция от внешнего мира и молодость стали союзниками их усердия. Чтобы отапливать барак, нам выдавали всё те же пропитанные водой кругляши. Огонь не справлялся с ними. Где-то на свалке я отыскала ржавый топор. Мальчики сделали топорище, мы выставили дозор и начали колоть поленья. Не уследили. «Накрыл» комендант. Привёл вохру. Топор отобрали.

– Кто его принёс?

– Я.

Перебивая меня, Виктор Лунёв закричал:

– Неправда! Это я нашёл топор.

Меня посадили в один изолятор на трое суток, Лунёва – в другой. Ребята караулили, когда меня выведут кормить сына, чтобы вручить сэкономленный ими хлеб, восполнявший штрафные триста граммов. Удивительный это был набор, а не штрафной.

В ту пору мне казалось, что постоянно, без отдыха, надо совершать что-то полезное, доброе, и тогда уцелею и я, и сын, и жизнь. Я получала потом не один треугольник-письмо: «Вы научили меня отличать белое от чёрного». «Если б я не встретил здесь такую сестру, как Вы, я бы погиб». И для меня с сыном это было определяюще важно.

Далеко не всё было идиллией. Появлялись, сменяя друг друга, приходившие с этапом рецидивисты. Страшные. Некий Кондратов обещал непременно меня зарубить топором. Причин не было. Просто – ненависть. К кому придётся.

Моим упованием, моей Надеждой было единственное – сын. Он был и настоящим, и будущим. Я прижимала его к груди, и мир светлел, всё приходило в согласие. Он заливался смехом. Взмахивал ручонками, будто хотел взлететь. Прорезались зубки. И наконец было произнесено заветное слово: «Мама». Настал день, когда Юрик сделал свой первый шаг. Личико стало невероятно серьёзным. Затем рассиялось. Он осознал шаг как собственное деяние, сам же его оценил и остался необычайно доволен собой. Замерев, я шептала ему:

– Ну! Ещё, ещё! Ну! Ко мне!

Глядя мне в глаза, сын заносил ножку на второй шаг и с заливчатым смехом валился прямо мне в руки. Хотелось оповестить об этом весь мир. Я бежала к Ольге Петровне Тарасовой: «Юрик сделал первый шаг!» Возвращаясь в барак, писала сыну письма-дневники, обещая в них: «…мы с тобой будем вместе лазить по деревьям. У нас дома непременно будет рояль и много музыки… Мы с тобой выправим нашего отца…» Филипп в свою очередь подтверждал: «Вот уже полгода, как я один, и в первый раз за свою сознательную жизнь я не могу не претворить в жизнь своей мечты, своих желаний. Жду вас, мои любимые. Вы – моя жизнь».

По колонне пополз слух: собирают дальний этап. Уточняли: в Мариинские лагеря. Смысл перемещений масс заключённых из одной дали в другую уяснить было невозможно. Едва с Севера уходил этап в Сибирь, как сюда из другого «далёка» привозили новые партии. На этот раз я была относительно спокойна, надеясь, что меня обойдёт беда. Знала, что Александра Петровна меня не отдаст.

В этап было назначено много «мамок», закончивших кормить детей. Когда матерей угоняли в этап, детей переправляли в детские дома Коми АССР. Как и где потом можно отыскать ребёнка, не сообщали. В бараке творилось что-то несусветное. Одна из блатных матерей, не желавшая расставаться с ребёнком, разделась донага и, бегая по верхним нарам, сквернословила и клялась, что беременна опять и её обязаны оставить здесь. Пятеро вохровцев, вызвавшихся её поймать, дело своё завершили успешно. Завёрнутую в одеяло женщину унесли в карцер, откуда ещё долго слышались её вопли. Чьим бы ни был человеческий крик, он неизменно переворачивал душу. А если тебя будут отрывать от ребёнка? Что сам будешь делать? Не приведи господь!

Когда в корпус вошли двое из моих опэшников, я делала кому-то внутривенные вливания.

– Сестра, велено срочно отнести вас на носилках в хирургический корпус.

– Что за вздор? Глупые вы придумали шутки.

– Малиновская велела, чтоб мы вас немедленно туда принесли.

Я похолодела. Добровольно включиться в явно недостойную игру не решалась:

– Сейчас пойду выясню, в чём дело.

Но Александра Петровна появилась сама. Подчёркнуто начальственным тоном сказала:

– С тем, что у вас, не шутят. Немедленно на носилки и в хирургию.

Значит, случилось нечто чрезвычайное. Ясно: я в списке на этап. С чувством неодолимого стыда я улеглась на носилки. Дежурная сестра Верочка Жевнерович была предупреждена. Меня поместили в палату. Александра Петровна не шла и не шла. Я понимала, что дел с отправлением этапа полно, однако… Наступил вечер. Ночь. Уложив больных, зашла Верочка. Прилегла на соседнюю койку. Мы искали ответ: как, почему? Поплакали и уснули. Под утро какая-то больная обнаружила дежурную медсестру на полу в коридоре. Верочка была без сознания. Оказалось, что мы обе угорели: санитарка рано закрыла в палате вьюшку. Меня вернула к жизни застенчивая доктор Голубева, ребёнок которой был в одной группе с Юрочкой. Она потом рассказывала, что впервые в жизни рискнула ввести в сердечную мышцу адреналин, и пришло это к ней будто «по наитию».

Только когда этап был отправлен, Александра Петровна пришла в палату, села напротив меня:

– В третий отдел поступила телефонограмма: «Мать Петкевич отправить Мариинские лагеря, ребёнка оставить Межоге. Варш».

Как я ни старалась понять, что кроется за этим нечеловеческим текстом, ничего не получалось.

– Полежите ещё. Так надо. Выпишу через пару дней, – велела Александра Петровна.

Но, и вернувшись к работе, оправиться от страха я уже не могла. Кто мог хотеть оторвать меня от сына? При чём здесь Варш? Решение Малиновской не подчиниться заму начальника лагеря Варшу, объявив меня больной, было великой дерзостью, смелым доказательством расположения ко мне. Вечером она пришла опять. Та же горькая складка у рта, так же много опыта в глазах. Начала не сразу:

– Тамара, я вам сейчас задам один трудный вопрос. Подумайте. Сразу не отвечайте. Мог это сделать Бахарев?

Это был не только трудный, это был жуткий вопрос. Но он был задан. Телефонограмма об отправке меня в этап была итогом чьего-то направленного усердия. Я сама исступлённо докапывалась до причин. Филипп? Нет, Филипп этого сделать не мог! Для чего? Я отмела эту страшную мысль. Усомниться в нём? Крах жизни! Нет! Тысячу раз нет! Личная неприязнь Варша, с которой я столкнулась в Межоге? Неприязнь, возникавшая у начальства к заключённым, творила и не такое. Оставался один способ: верить Филиппу и быть верной себе. Ведь после письма Александра Осиповича я собиралась «дотянуть до только большого».

* * *

Начальника колонны Родиона Евгеньевича Малахова перевели на работу в другое отделение. В Межог был назначен другой начальник. Его жену Асю Арсентьевну я знала по Урдоме, где она работала в аптеке. Их приезд сыграл известную роль в моей судьбе.

Кончался 1946 год. 12 декабря Юрику исполнился год. Лагерь не лагерь – сыну год! Праздник жизни! Метрякова смилостивилась: разрешила быть с ним сколько захочу. Я кормила его, одевала и раздевала, укладывала спать в кроватку, учила ходить, играла с ним. День рождения выдался на славу. С утра поздравила Ольга Петровна. Она всегда припасала сладкое, придумывала что-то задушевное. От Филиппа пришло замечательное письмо и подарки сыну. Он писал:

«Милая, милая моя жена! Дорогая мать нашего сына! Родная, любимая моя! От всего сердца поздравляю нашу крошку и тебя с днём рождения. Я проникнут к тебе огромной благодарностью за то, что ты, несмотря на тяжёлые моральные и материальные условия, исполнила мою просьбу, увеличила мою радость любви к тебе и родила сына; за то, что ты доверилась мне, отдала себя мне, я не обману твоего доверия. Пусть будущее представляется тебе ясным, определённым, связанным кровно, навечно со мной во всём. Сейчас я ещё не теряю надежды перевести тебя и Ю. сюда. Теперь мне остаётся действовать открыто, но для этого необходимо твоё неколебимое решение разделить во всём мою судьбу, быть со мной всегда и во всём и победить все препятствия, которыми насыщен последний отрезок, разделяющий нас, с тем чтобы уже больше не разлучаться. И так как я уверен в твоём решении, я, как никогда, спокоен, ясен, и ничто не омрачает моих ожиданий – мы будем вместе. Я хочу, чтобы и ты не обманула моих ожиданий, моих чаяний, моей мечты. Я полагаю, что будет лучше для Ю., если я возьму его к себе, и я прошу тебя об этом. Я знаю, что мне легче было бы с ним ждать тебя. Мы бы вместе ждали тебя, нашу чудесную маму. Ты мне сама напишешь своё согласие. Ещё не исчерпаны все возможности твоего перевода. Если мне, наперекор всему, удастся это, ты сама решишь время передачи нашего сынульки. Будь спокойна. Не надо задавать себе тревожных вопросов: „Что делать?“ Я с тобой правдив. Ведь мы договорились с тобой быть правдивыми».

Трескучий декабрьский мороз. Вечер лунный, звёздный. Письмо Филиппа внесло свою лепту в праздник… Но… расставаться с сыном я была не намерена. Возвращаясь в барак, я столкнулась с нарядчиком, который меня разыскивал. Мне надлежало срочно явиться к новому начальнику колонны, который самолично провёл в зону Филиппа.

– Не мог не приехать на день рождения сына. Сел в поезд, уехал от всех дел. Обойдутся как-нибудь, хотя работы по горло.

Приезд был достойным этого дня подарком. Мы вернулись в ясли. Юрочка спал. Филипп рассказывал о своей работе. Он был на подъёме. Энергии – хоть отбавляй. Изучает английский язык. Занимается спортом. Уверен: мир подвластен ему, он – хозяин положения, никто и ни в чём не сможет ему отказать. Поскольку живёт один, нуждается в том, чтобы кто-то его обихаживал, намерен взять себе в домоправительницы Ольгу Ивановну, с которой я когда-то лежала в урдомском лазарете. Ольга Ивановна, с его точки зрения, годилась для этой роли. Хлопотливой, хозяйственной женщине было за шестьдесят. Семьи она не имела, после освобождения перебивалась в прислугах у лагерного начальства.

Тому, чтобы Филипп взял сына к себе, я категорически воспротивилась. Тогда нынешнее положение дел он предложил решить так: он просит начальника своего отделения спустить наряд на меня и Юрочку, и с первой же оказией мы переезжаем поближе к нему, в Реваж. На перевод я соглашалась, раз мы с сыном будем находиться там вдвоём. Вообще планы у него были обширные. Брат Филиппа с семьёй жил под Курском: «Я им написал о нас. Тебя уже любят, ждут. Счастливы за меня – отца. Освободишься, поедем сразу к ним, а потом на юг».

Историей с телефонограммой Варша Филипп был поначалу озадачен. На пару минут задумался – и заключил: «Да нет, ничего серьёзного. Не волнуйся. Ерунда». Именно в тот момент я удивлённо подумала: как же мне не пришло в голову самое простое из всех объяснений? Конечно же, это Вера Петровна ездила к Варшу. Это она сумела аттестовать меня надлежащим образом, убедить его в чём-то, что нужно ей. Сразу надо было догадаться. Но письма и разговоры Филиппа уже более полугода исключали её из ситуации. А клятвенные слова о том, что он не только не любил Веру Петровну, но едва выносил её, убедительно венчали это.

Прошло около трёх недель. Наряд, которого мы ждали, не поступал. Филипп слал встревоженные письма, описывал, как встречал пришедший из нашего отделения этап и был обескуражен тем, что нас там не оказалось. Спрашивал, в чём дело: «Неужели ты раздумала? Как могла в таком случае не предупредить?»

В январе по колонне распространился устрашающий слух, который подтвердила и Александра Петровна: детей старше года из лагеря будут передавать в детские дома Коми АССР. Постановление об этом будто бы спущено несколько месяцев назад, и вот-вот в Межог прибудет комиссия для составления списков.

Якобы гуманные мотивы вызволения детей из зоны по сути являлись чудовищными. Кто мог додуматься до того, что оторвать ребёнка от матери лучше для самого ребёнка? До сей поры дети оставались в сангородке до момента освобождения матери. Вольные детские учреждения имели не просто худую, а даже зловещую славу. Огромный процент дефективных, туберкулёзных и покалеченных детей говорил сам за себя. Матери получали оттуда детей, которые в четыре-пять лет не умели говорить: показывая на предмет пальцами, мычали. В лучшем случае произносили не слова, а слоги. От рассказов о недоразвитых, покрытых коростой, больных детях всё внутри цепенело. Ещё с детства слово «приют» приводило меня в содрогание. А это были именно приюты для детей заключённых. Но всякого рода соображения пришли на ум после. Тогда же от одной мысли, что Юрика могут увезти в неизвестно где существующий детдом, – он будет протягивать ручонки, а я не кинусь к нему; будет смотреть на дверь, а я не появлюсь; заплачет, а успокоить будет некому, – я теряла всякую способность думать. Всюду была стена. И с одной, и с другой стороны.

Я понимала, что нахожусь в положении несравненно лучшем, чем многие. Моего сына хочет взять отец. Просит об этом. Но я заметалась. Спокойнее было бы отдать сына сестре. Но она была слишком молода и жила в общежитии. Я даже хваталась за мысль о московских друзьях Платона Романовича. Сам он постоянно писал в Межог и тревожился: «Как вы там?» Самый естественный вариант – отца – я почему-то отодвигала напоследок. Сразу же написала Филиппу, чтобы он поторопил второй наряд на нас. Однако распоряжение об отправке детей старше года в равной мере могло относиться теперь и к колонне Реваж. Раз существовало такое постановление, ребёнка могли увезти и оттуда.

Александра Петровна советов не давала. Внятно исчерпала всё своим логическим умозаключением:

– Из детприёмника Бахарев сумеет забрать ребёнка и без вас. Или вам придётся доказывать, что он – не отец.

На детей уже начали составлять списки. Не находя себе места, я в конце концов дала Филиппу согласие на то, чтобы ребёнок жил у него, а не где-то в детдоме. Главное: Юрочке должно быть хорошо. Филипп написал, что приедет вместе с Ольгой Ивановной, чтобы успеть взять ребёнка до общей отправки. Бросало то в жар, то в холод от крайних решений: заставлю его поклясться страшной клятвой; пусть напишет письменное обязательство… Но ведь это значит оскорбить близкого человека. За что? Он любит сына и меня. В этом не было сомнения. Я не могла обмануться: любит. Больше, чем я его.

В лютый мороз, тёмным зимним утром они приехали. Вместе с Филиппом через вахту пропустили и Ольгу Ивановну. По заключению мне помнилось более приветливое лицо. Вероятно, я ждала от старшей женщины сочувствия. Филипп успокаивал: «Она добрая, заботливая, а как выглядит внешне – не самое главное». От Филиппа я тоже ждала каких-то особых слов. До освобождения оставалось три года, целая вечность. Уповала на одно: Филипп придумает что-нибудь, будет привозить сына. Я буду как-то его видеть. Ольга Ивановна перекладывала в свой саквояж нашитые здесь детские одёжки. Помогая ей, я поглядывала на неё заискивающе: «Пожалуйста, Ольга Ивановна… Очень прошу вас!..» Сын беспечно болтал ножками, веселился, не ведая, что происходит. Я укутала его в ватное одеяло, которое привёз Филипп. Он взял Юрочку на руки. До вахты я шла рядом с ними…

Меня разрывали на части. Помертвевшую – оставляли в зоне. «Как доехали? Плакал или нет? Как ест? Где стоит кроватка? Ту серенькую курточку надевайте на беленькую. Попроси Ольгу Ивановну, чтобы побольше гуляла. Понаблюдай сам…» – писала я вдогонку. От Филиппа приходили письма-отчёты. Во всех подробностях он описывал, как Юрочка спит, каким просыпается, что бормочет. На тревогу о том, как Ольга Ивановна относится к мальчику, отвечал: «Ты пишешь: раз выбрал Ольгу Ивановну – значит она хорошая. Она большая ворчунья, недовольная почти всегда (характер такой). Но что бы она ни делала – лучше сделать нельзя».

Через несколько дней из Межога детей после года отправили по детприёмникам Коми. Теперь сомнений не осталось: я поступила правильно. Конечно, моему мальчику лучше. Но я тосковала! Страшно! Усмирить, обуздать тревоги, тоску не удавалось никак. Поистине вся моя жизнь стала теперь зависеть от череды писем. Я помнила обещание Филиппа перевести меня в своё отделение. По-прежнему ждала наряда.

* * *

После отъезда четвёртой или пятой партии опэшников-«штрафников» Александра Петровна сказала:

– Перевожу вас на другую работу. Нужна манипуляционная сестра для вольнонаёмных. У вас хорошие руки. Будете делать внутривенные вливания и вольным, и заключённым.

– Я не справлюсь! – взмолилась я.

– Слышала. Выучила наизусть.

Лекарства для вольнонаёмных выделялись из особого фонда. Утренние часы были отведены для больных-«вольняшек», вечерние – для заключённых. Перед дежуркой вечно толпился народ. Шли вохровцы, их жёны. Ждал очереди и командир, посадивший меня за топор в изолятор. Пытался теперь острить, шутить. Выглядевший здоровяком тучный агроном Целищев норовил остаться в очереди последним. Жаждал «посидеть, поговорить». Однако сидел молча и смотрел куда-то в пространство. Летом приносил букетики полевых цветов. Его присутствие тяготило, но что-то мешало сказать: «Уходите, я занята». Застенчиво улыбаясь, однажды он всё-таки высказался:

– Всюду – стена! В мыслях. В желаниях. В жизни. Всюду! Постоянно натыкаюсь на неё. Мне кажется, именно вы можете это понять.

Я – испугалась: стена – это мой образ. Ещё бы не понимать! Стены чуть ли не смыкались надо мной. Стена грозила скрыть даже небо. Мрачная доверительность агронома насторожила. У вольного-то откуда образ стены? Ведь он никогда не сидел в лагерях, не прошёл войну. Если мне порой казалось, что стены вот-вот сведут меня с ума, то выходит, что и этот до неестественности степенный, спокойный человек – на грани? Он болен? Ещё немного – и он попадёт к Александре Петровне в психкорпус…

Я была поражена неуловимостью границ между безумием и нормой. Вспоминала и о конце Яхонтова. Утвердилась в собственном открытии: постоянная психическая неуверенность в себе – тоже болезнь. Почему её не принимают в расчёт?

Я спросила Александру Петровну:

– Агроном, по-вашему, здоров? Мне кажется, ему жить очень плохо.

– Их так мало, кому хорошо… – ответила она.

Значит, не болезнь? С неуверенностью человек должен справляться сам? Александра Петровна не любила отвечать впрямую.

– Пойдёмте! Покажу своих «детей», – сказала однажды.

Я оттягивала визит. Хотелось поворачиваться к солнцу, не к мраку. Но всё-таки согласилась. За высоченным забором стоял двухэтажный деревянный дом, отличавшийся от обычных бараков не только дополнительным этажом, но и тем, что низ дома был опоясан галереей. Возле психкорпуса летом разбивали клумбы. Больные прилежно ухаживали за цветами. Александра Петровна шла по дорожке, и больные провожали её тягучим, полуулыбчивым: «Ма-а-ма…» Особенно много среди больных было прибалтийцев. Некоторые с маниакальной настойчивостью сквернословили по-русски; лица других выражали отрешённость, почти блаженство. Казалось, им в ухо кто-то транслирует дивную музыку, от которой их ничто не может отвлечь. За стеной санитары усмиряли кого-то, бившегося в завываниях от видений ужаса. И беззубая старуха с неестественно прямой спиной ходила взад и вперёд величественным шагом, поскольку мнила себя английской королевой. В кабинете Александры Петровны на стене висела скрипка.

– Вы играете?

– Это для тех, кто умеет.

На столе лежала стопка рисунков: неземные существа, деревья; запутанные, сплетённые в клубок линии; одни носы или рты. «Малиновская – талантище! У неё есть серия потрясающих рассказов», – говорил Александр Осипович. Новеллы о больных? Хотелось попросить прочесть. Но я не решалась. «Не спрашивать! Не выяснять!» – тяготело надо мной повеление, непонятно кем внушённый запрет. Сколь многого в жизни лишила меня эта проклятая боязнь оказаться неделикатной! Только один вопрос я не могла не задать Александре Петровне, находясь под впечатлением от картин этой страшной обители и оттого, что страдала от разлуки с сыном:

– Почему же один уцелевает, пережив десяток катастроф, а другой не осиливает одной беды?

– Зависит от предрасположения психики, – скупо объяснила она.

«Значит, я здорова», – поблагодарила я её мысленно.

* * *

Одно из писем Филиппа глубоко задело меня. «Сколько надо заботы, – писал он, – внимательного, кропотливого ухода, чтобы он (сын) был здоровый, весёлый, сколько надо любовного отношения, чтобы улыбка не сходила с его обаятельного личика. И какой ужас, я представляю себе, был для него там. Поэтому он был такой худенький, больной, с зачатками рахита».

«Больной, с зачатками рахита?» Этого не находил никто. Ни врач, ни сам Филипп, твердивший: «Сколько в нём радости, сколько энергии». Так обретала жизнь «умышленная легенда», которую (это я понимала) уже ничем в дальнейшем нельзя будет оспорить. Для неё имелись формальные основания: лагерь как таковой. Но во имя чего понадобилось пренебрегать правдой? «Ради репутации хорошего отца, спасшего от лагерных условий своего ребёнка», – пыталась я оправдать «подлог» Филиппа.

Испугало ещё одно: меня в письмах становилось всё меньше и меньше. Лишь в конце письма он приписывал: «Ты мне очень понравилась как мать. Я даже не ожидал. У тебя такое огромное чувство материнства, способное подавить все другие чувства. Какая ты полноценная женщина!» Я старалась подавить тревогу, которая то и дело уязвляла: «Ведь Юрику действительно лучше. Главное – это. И они оба меня ждут!» Филипп немедленно исполнил просьбу прислать фотографию сына: «Дорогая мамочка, посмотри, какой я толстенький. Я хочу, чтобы, глядя на меня, пропадало всякое горе и тебе становилось бы хорошо-хорошо. Ф. Писали вместе», – вывел Филипп рукой Юрика.

* * *

Неожиданно меня вызвали к новому начальнику колонны. В кабинете сидели оба, муж и жена. Как и в Урдоме, Ася Арсентьевна работала здесь фармацевтом. Начальник тут же вышел:

– Это я просила позвать вас сюда. Садитесь, Тамара. Будет нелёгкий разговор.

Что-то наплыло, нашло при этих словах. Слёзы уже караулили «разговор».

– Так не пойдёт. Или вы будете мужественной, и тогда мы поговорим. Или разговор не состоится, – сразу поставила условие вольная женщина.

– Буду мужественной… Говорите.

– Я долго не решалась. Советовалась с мужем. Мы оба хорошо к вам относимся, и не хочется, знаете, быть подлецами. Короче, вы должны знать: вашего сына воспитывает Вера Петровна.

– А Ольга Ивановна…

– Ольга Ивановна их домработница, прислуга.

Ася Арсентьевна говорила ещё и ещё… Я отказывалась верить тому, что слышала. Если всё это правда, не клевета, значит кто-то изуверски коварен. Или безумен. А ведь меня предупреждали! Вразумлял в Урдоме Симон: «Они с Верой – два сапога пара… Их связывает верёвочка куда более крепкая, чем его любовь к вам…» Говорил правду Рашид ещё на «Светике». Давал понять в Княжпогосте Илья Евсеевич. Филиппу никто, кроме меня, не верил. Почему верила я? Я мысленно возвращалась к пережитому: он вытащил меня из ада «Светика», так много сделал при рождении сына. Фактически дважды спас мне жизнь… А почему я при этом всегда боялась его? Почему кровь отливала от сердца, когда он появлялся «невзначай»? Откуда такое происходило?

Написала крушащее всё на пути, бессвязное и, безусловно, самое глупое из глупых писем. Филипп тут же ответил: «После десятидневной командировки вернулся и поехал в город на почту за письмом от тебя. Крупные капли холодного пота появились на моём лице и леденящее ощущение разлилось по моему телу, когда я читал его. Какие жуткие вещи ты пишешь. Зачем?.. И тобою было решено, что Юрий будет временно моим квартирантом, это ты подразумеваешь? И ты подозреваешь, что я, осуществляя свои планы, хочу избавиться от тебя? Ты это хочешь сказать? Сумасшедшая! Ты даже пишешь, что я переживаю какое-то счастье с В. П. Слепая! Ты не видишь, что я выполняю только определённый долг, обещание. Безрассудная! Ты не можешь понять, что всё делается только для тебя и для Юрика?

Никогда я ещё не любил тебя так полно, так глубоко, так преданно, так искренне, так вечно, так радостно, так счастливо, как люблю теперь. Как часто я думаю о тебе! Как страстно хочу, чтобы ты, усталая, истерзанная, исстрадавшаяся, бросилась в мои всегда открытые для тебя объятия и в трепетной радости забыла весь мир горя и тревог, чтобы на моей груди ты почувствовала веру в людей, веру в чувство, веру в самоё себя, и ощутила бы мою к тебе любовь, дружбу, защиту, и была бы горда своим счастьем. Если по-настоящему любишь, верь мне и будь сама верна, по-настоящему верна, чтобы сберечь чистоту совести».

Я отшвыривала эти слова. Мне надо было прочитать одно: «Никакой Веры Петровны возле нашего сына нет! Тебе солгали». Он этого не написал. Именно от этого отмахнулся, как от незначащей детали. Всё предстало невероятной, напыщенной ложью. Но почему не раньше?

«Помните, Вера уезжала? Её долго не было, – рассказывала мне в Урдоме одна из медсестёр, – она ездила на грязи лечиться. В лагере она делала много абортов. Когда встретилась с Филиппом, захотела его удержать во что бы то ни стало. Но детей уже иметь не могла. Лечение тоже не помогло». Бог мой! Я даже не закрепила тогда в сознании ни эти отъезды, ни эти откровения. Стал теперь понятен и смысл её приезда ко мне в Межог. Вспомнились слова медсестры в яслях: «Тут какая-то вольная приходила посмотреть на вашего ребёнка». Перед тем как предпринять дальнейшие шаги, Вера Петровна должна была посмотреть на моего мальчика. Ей понравился мой ребёнок. Она любила Филиппа. С незаурядным житейским умом, хитро, планомерно добивалась его. И теперь мой сын стал её главным «орудием».

Острое и полное прозрение уже ничему не могло помочь. Сын находился у них. Я в лагере. Земля разверзлась.

…Перестать ему писать? Но жить, ничего не зная о сыне, значило не жить вообще. Я должна была получать письма о моём мальчике. Надо было справиться с собой. Каким-то образом! Как-то! Ничего уже теперь не страшась, не прибегая ко лжи, Филипп Яковлевич не замедлил нанести мне самый страшный из всех возможных ударов. Он воспользовался болезнью Юрика как удобным моментом.

«Я не скрою от тебя, – писал он, – Вера Петровна никому его не доверяет, она каждое мгновение с ним, и лишь когда я прихожу домой, беру его, ношу по комнате, она ненадолго отойдёт и снова берёт его. Когда ему было очень тяжело, она плакала. Она фанатически привязана к нему. Она взяла двухмесячный отпуск, чтобы только быть с ним. Она обожает его, она влюблена в него бескорыстно. Она живёт Юрием». После этого следовала приписка: «Обнимаю тебя, моя единственная, моя самая дорогая любимая жена». Так Филипп расправился со мной. Так я была поставлена им на колени.

За сотню вёрст от лагерной зоны существовал их дом. В одной из комнат стояла кроватка моего сына, его стульчик, столик. Там было тепло, топилась печь. Там пили, ели, совещались. Там сын учился говорить. Его мыла, ласкала чужая, проворная женщина – политик, борец, полная зрелых сил. Чёрная женщина. Представив себе всё достаточно чётко, я теперь не только допускала, но и верила, что она с усердием ухаживает за моим сыном. Но если есть Бог, если есть на свете хоть что-то вроде милости, то по какому человеческому праву? Как она могла решиться на это? И кто из них изворотливее? Или они согласно лгали вместе?

В письмах Филиппа слова и вопросы обо мне больше не путались под ногами. Следующим письмом он меня добил до конца: «Во втором, последнем письме ты пишешь: верю, что В. П. „хорошо“ относится к Ю. Разве можно этим бесконечно слабым словом выразить отношение В. П. к Ю.? Она его страстно любит, обожает его, любит больше, чем своего сына, она живёт им, она знает значение каждого его движения ночью и днём. Она больше не мыслит жизни без него, она, если бы это было нужно, с радостью пожертвовала бы собственной жизнью. И Ю. платит ей такой же любовью. Если оторвать Ю. от неё, это значило бы непоправимо искалечить душу Юрия и погубить душу В. П.». Так писал мне, матери, отец моего сына – с воли за проволоку, защищая душу моего полуторагодовалого сына и так называемую душу В. П. от меня.

Гимн, пропетый Вере Петровне, и то, как я сама казнила себя за недомыслие, едва не привели меня в психиатрический корпус. Я вообще не хотела больше ничего чувствовать…

Глава девятая

Шёл 1947 год. Готовились к освобождению люди набора 1937-го, отстроившие в непроходимой тайге страну лагерного бытования не только для себя, но и для тех, кто их сменял.

Воля всем уцелевшим, конечно же, представлялась возвратом былых безусловных ценностей. Как никогда, в зоне писалось много писем. Списывались с родственниками, знакомыми. Шили, чинили своё барахлишко. Украдкой рассматривали себя в зеркальце. Но где-то в кромешных трущобах секретности и канцелярщины та же анонимная сила выборочно помечала на делах: освободить или нет. Вопреки приговору и сроку выпускали не всех. Весь набор 1937 года существовал как под током: только бы переступить порог зоны! Десять лет продержавшись кто на чём – на любви к семье, на упрямстве, – неосвобождённые в течение нескольких недель превращались в дряхлых стариков и таяли на глазах. Короткий, резкий удар неосвобождения добивал людей.

От первых же партий вышедших на волю стало известно, что отсидевшим по статьям КРД, КРА и 58-й вместо паспортов выдают временные удостоверения, в которые вписывают административный 39-й пункт. На языке паспортного режима это означало, что в тридцати девяти городах страны им селиться запрещено. Помимо Ленинграда и Москвы, во всех приморских и пограничных – тоже. Жить от указанных центров можно было не ближе, чем на сто первом километре. Таким образом, если семья сохраняла желание воссоединиться с отсидевшим, надо было переезжать в периферийные города или соглашаться на разрозненное существование двумя домами: семья – в столице, а освободившийся – на сто первом километре.

В действительности всё оказывалось куда драматичней, чем это представлялось в зоне. Наружу проступал то один, то другой образовавшийся за эти годы вывих или нарост. Не все узнавали о распаде семьи, находясь в лагере. Многим это становилось понятно только теперь. Мечтали о встречах с детьми. Думали об этом с замиранием сердца. Не учитывали одного: за десятилетие они для детей стали постаревшими и малознакомыми людьми. Оставляли их двухлетними, трёхлетними. Теперь это были школьники пятых-шестых классов. Бывало и так, что усыновлённые новыми семьями дети вовсе не желали узнавать кровных родителей, отсидевших срок в тюрьмах и лагерях неизвестно за какие преступления. Побывав после освобождения дома, кое-кто возвращался обратно на Север. Тогда это казалось необъяснимым и, как всё непонятное, пугало.

Тамара Цулукидзе, освободившись, поехала в Тбилиси. Пока она находилась в лагере, сына воспитывали родственники её мужа Александра (Сандро) Ахметели – семья Мухадзе. Это был тот редчайший, тот исключительный случай, когда мальчику говорили, что у него прекрасная, ни в чём не повинная мать, встречи с которой он должен ожидать как счастья. Обнимая Тамару Григорьевну, пятнадцатилетний Сандик, не стесняясь слёз, сказал ей:

– Наконец-то я могу произнести вслух дорогое слово «мама»!

В Тбилиси Тамара пошла на спектакль в Театр имени Руставели. Едва она появилась в зале, вокруг зашептались. Любимую артистку стали узнавать. Смельчаки подходили к ней, склоняли голову. Кто-то, опустившись на колено, поцеловал край её платья. Однако оказанные в театре почести и знаки уважения только испугали её.

Следует представить себе, чем становилось возвращение отсидевших для тех, кто в тридцать седьмом году их предавал. Количество замаранных лжесвидетельством людей не поддавалось счёту. Ведь по каждому делу привлекалось по два-три, а то и больше «свидетелей». Многие из них за эти годы стали признанными и заслуженными деятелями, возведёнными в чины и ранги. И вот ситуация: ранее оболганные обрели возможность рассказать о чудовищности показаний своих бывших знакомых и друзей, ныне именитых. А что следовало предпринять давним «свидетелям»? Повиниться? Признаться в собственном малодушии, принуждении? Или отстаивать свою «политическую правоту»? Желающих объясниться находилось немного.

Взяв обратный билет на самолёт, Тамара Цулукидзе возвратилась на Север. Приняла предложение создать театр кукол при Сыктывкарской филармонии. Ей было для кого жить. Жизнь сохранила ей сына. Сандику оставалось сдать экзамены в Тбилиси, после чего он должен был прилететь к ней в Сыктывкар. Мать и сын считали дни до встречи.

Перед своим освобождением в декабре сорок шестого года, когда стоял невообразимый мороз, ко мне в Межог из Княжпогоста приехала проститься Ванда Разумовская. В клубах ворвавшейся с ней стужи она появилась в дверях барака, укутанная в рваное подобие извозчичьего тулупа. Я не сразу узнала её. Вынув из-под полы завёрнутый во множество тряпок и бумагу горшочек с живым цветком розовой примулы, она протянула его мне. Как сумела довезти и сохранить это диво в такой мороз, осталось её секретом.

Ванда с воодушевлением готовилась к выходу на свободу. Но неожиданно в лагерь пришёл официальный отказ старшего сына от матери и письмо бывшего мужа. Он в категорической форме протестовал против намерения Ванды навестить сына. «Забудь его, – требовал он. – Подумай о его будущем. Ему надо жить, делать карьеру. Твой приезд и твоё прошлое погубят его! Будь разумной матерью».

«Не появляйся! Не ломай! Не вторгайся! Не мешай налаженной жизни!» – так нередко взывали к разуму выходившего из лагеря родственника. Апеллируя к совести, не стесняясь добавляли: «Если любишь своего ребёнка!» или «Если ты настоящая мать!».

Была у Ванды и младшая дочь, находившаяся в одном из детских домов Вологодской области. Из лагеря Ванда ухитрялась посылать ей скопленные сухари. Девочка с нетерпением ожидала, когда мать заберёт её к себе. Дома у Ванды не было. Родных тоже. Она тоже пришла к решению остаться работать на Севере. Устроившись в один из княжпогостских детских садиков музыкальным руководителем, сразу же поехала за дочерью. Свою дочь Киру Ванда нашла рывшейся на помойке в поисках еды. Девочку пришлось не только отмывать, отскрёбывать, но и обрить наголо. Забитая, затравленная и недоразвитая Кира жаждала материнского тепла и ласки. Сама бывала то необычайно нежной и покладистой, то агрессивной, часто впадала в бурные и тяжёлые истерики. Так началась мученическая жизнь матери с дочерью, в полной мере отражавшая надругательства и преступления тридцать седьмого года.

Ольга Викторовна Третьякова, повидавшись после освобождения с дочерью, также задержалась на Севере. В 1947 году должны были освободить и моего отца. Вдруг он выдержал десятилетний срок? Вдруг вышел на волю? Я пыталась представить себе, как он, приехав в Ленинград, ищет хоть какие-то следы своей семьи, никого не находит – и никто ему не может подсказать, где искать оставшихся в живых дочерей.

* * *

Перед тем как уйти после рабочего дня из зоны, Александра Петровна нередко заходила ко мне в дежурку медицинского барака. Зимой, в метель и в гололёд, я провожала её потом до вахты. Небо в особо морозные вечера зажигалось красно-багровыми сполохами северного сияния, беспорядочно, в грозовом смятении выдыхавшего из себя месиво цветных облаков. Беззвучный разгул непостижимых красок делал эти вечера нереальными.

Не раз выводившая меня из безвыходных ситуаций, в одну из самых чёрных минут своей жизни Александра Петровна пришла ко мне, заставив пережить с ней сильнейшее душевное потрясение. Она была не то что бледна, а как бы вообще без лица. Я поняла: приключилась беда. Уложила её на топчан. Укрыла. Она лежала вниз лицом. Начальница. Врач-психиатр, усмирившая кровавое восстание сумасшедших, положившая под топор палец.

– Сегодня ночью моя дочь уснула во время кормления и «заспала» ребёнка. Что делать, Тамара? – безжизненно, но требовательно спросила она.

Я не знала, что ей сказать, тем более не знала, что делать. Дочь приехала сюда из Москвы, когда Александра Петровна освободилась. Вышла замуж за вохровца. Всегда казалась какой-то беспомощной, жалкой.

– Что делать? – ещё настойчивее спросила она и пояснила: – Дело в том, что комиссию вызовут с «Протоки» и возглавит её мой лютый враг, который сделает всё, чтобы дочь засудили.

Надо было придумать убедительную ложь для спасения дочери. И она уже нашла решение, но хотела, чтоб ей помогли в нём утвердиться.

Тот разговор был вне морали, вне божеских и юридических норм, за границами правды и неправды. И я поняла в тот момент, что значит взваливать на одного себя ношу, даже если человек своеволен и силён. Я словно переселилась в другого человека, на ту глубину, где формируется и отыскивает себе опору единоличное решение. «Разве не она, не Александра Петровна, – думала я, – приказала уложить меня, здоровую, на носилки, чтобы спасти от разлуки с сыном, спрятать от этапа? Я приняла это как защиту. И всё? Вот, значит, как это происходит». С ухающим сердцем ринувшись за ней в пропасть, я поддержала её: «Да! Скажите: асфиксия. Да, настаивайте: у ребёнка были врождённые сложности с дыханием…» Она отвела от дочери суд.

Мгновенно и чутко откликающаяся на чужие беды, действующая там, где остальные боязливо отступали, оплачивающая свои и чужие страсти риском и мукой, Александра Петровна была могучей натурой. Безоглядная отдача профессии и людям, когда она бралась кого-нибудь вылечить, вызволить и защитить, спасла не одну, а множество жизней. Личность человека живее и шире закона. И боже мой, как это трудно, как одиноко и страшно, когда наши жизни решал не закон, а «тройки» и суды! Это был всепотрясающий урок противостояния и сражения.

– Хотите доставить мне удовольствие? – будто стыдясь своей слабости, спросила однажды Александра Петровна. – Люблю рассказ Горького «Хан и его сын». Разучите его для меня.

Второй по счёту «начзаказ» я прочла на колонне Межог со сцены. Ей этого было мало.

– Я договорилась с командиром. Вас выпустят за зону. Сегодня собрание в клубе для вольнонаёмных. Прочтите и там.

В клуб разом пришли все «вольняшки». На крошку-сцену водрузили стол для президиума. Объявили начало собрания. Произносились вспученные, остекленелые слова: «Повестка дня… Бдительность… Партия Ленина – Сталина… Враги народа… Разное…»

Затем позвали меня, и я начала: «Был в Крыму хан Мосолайма эль Асваб, и был у него сын Толайк Алгалла. Хан был стар, но женщин в гареме было много у него. И они любили старика, а он любил одну казачку-полонянку из днепровских степей…» Легенда повествовала, как отец и сын любили эту женщину, как, не сумев уступить её друг другу, решили сбросить её в море с горы и как старый хан сказал: «…всё мёртвое – одна любовь женщины жива. Нет такой любви – нет жизни у человека, нищ он, и жалки дни его». Не пережив утраты, старый хан сам бросился с обрыва вниз.

То, о чём говорилось в рассказе, волновало, вероятно, больше, чем происходившее вокруг, и несколько минут назад равнодушно за что-то голосовавшие вольные люди не могли сдержать слёз.

* * *

Великое спасибо Александре Петровне за догадку прислать гонца, сообщившего о появлении за зоной Филиппа Яковлевича. Я и мысли не допускала, что он решится теперь приехать. Стоя на пороге дежурки, неестественно оживлённый, он уже протягивал руки, чтобы обнять меня.

– Как Юрочка? Каким стал мой сын? – отстранилась я от него, полагаясь на то, что охватившая меня лихорадка своим ходом собьёт растерянность и смятение во что-то твёрдое, способное дать хоть какую-то опору.

– Какая дикость, что мать задаёт подобный вопрос! – патетически воскликнул он и без паузы, уже смеясь, рассказывал: – Если бы ты видела, как он ломает игрушки, как расправляется с ними, как летит мне навстречу, когда я возвращаюсь с работы. Он нас так радует! Он так нас веселит!..

Филипп Яковлевич делился планами поехать с Верой Петровной, с её сыном и с Юриком на юг, поесть фруктов, покупаться в море. Он жалел и любил Веру Петровну. Она продемонстрировала, с какой степенью отдачи может ухаживать за его и моим сыном во имя того, чтобы быть рядом с ним. Для него это стало жизненным открытием, льстило и возвеличивало его в собственных глазах. Филипп Яковлевич имел теперь репутацию «опомнившегося грешника». По службе он тоже продвигался успешно.

Я не списывала вины с себя. Была уже тем виновата, что, не выбравшись самостоятельно из лагерного омута, поверила ему, сочинила из его поступка «душеспасительную историю». Вернее было бы объяснять его действия распущенностью и эгоцентризмом. Давний страх перед этим человеком помешал «развернуть» его, реального, до конца. Я и сын оказались у него в заложниках. Сейчас мне надо было отыскать точный и осторожный способ поведения с ним, как с силой, характер которой всё равно оставался мне непонятен.

Страшно было думать о будущем – сына, их и моём. К моменту освобождения Юрику будет четыре года. Как они определят моё место в сознании сына? Уже сейчас и на ближайшие три года важно было это, и только это! Я отказалась от каких бы то ни было объяснений. Остерегалась называть вещи своими именами. Старалась поддержать «миролюбивый» тон, каким бы искусственным он ни был. И вопреки всему ещё малодушно цеплялась за мысль об остатках чего-то человеческого в отце моего сына: «Он знает, как я хотела ребёнка, помнит, в каких муках он появился на свет. Если он пожалел Веру Петровну, не сможет потом не пожалеть и меня».

Разглядывая фотографии сына, я понимала: моему мальчику хорошо, но, всматриваясь в его личико, самым натуральным образом билась и расшибала голову о стены своей дежурки: мой сын забудет меня, он в чужих руках.

* * *

По лагерю прокатилась очередная волна «усиления режима»: обыски, дальние этапы, перемещение заключённых с одной колонны на другую. ГУЛАГом был отозван начальник СЖДЛ Шемина. Его место занял полковник Ключкин.

Воспользовавшись отъездом «покровителя» – Шемины, третий отдел незамедлительно отстранил Александра Осиповича от обязанностей режиссёра ТЭКа и спровадил его этапом с ЦОЛПа на колонну Ракпас. В эту же этапную партию попала и чешка Хелла Фришер. К счастью, очередную встряску Александр Осипович пережил легче, чем можно было ожидать. На новой колонне его устроили работать в КВЧ. И, что для него было сущим благом, разрешили жить не в бараке, а в похожем на щель закутке при рабочем месте. В письмах он просил о нём не волноваться, писал, что ему там «очень даже ничего». С Хеллой и Анни Кольб он мог в своё удовольствие говорить по-немецки. Вокруг него сгруппировались интересные, творческие люди. Появились и новые друзья из молодых, среди которых выделялась Ариадна Сергеевна Эфрон – дочь Марины Цветаевой. Александр Осипович воодушевился, начал готовить для ракпасской «публики» водевили Чехова и новеллы Мериме.

Особое место в письмах отводилось новому знакомому, Борису Маевскому: «Поразительно и всячески талантлив. Могу с ним говорить решительно обо всём. Вам непременно надо узнать друг друга. Это и мой и твой человек».

Имя Бориса не однажды возникало и в разговорах с другими людьми, особенно в связи с историей, ставшей в лагере едва ли не легендой. Рассказывали, как на приём к заместителю начальника политотдела Баженову попросилась московская актриса и предложила дать для заключённых Севжелдорлага ряд бесплатных концертов. Умный Баженов не стал спрашивать, что её побуждает к этому. Разрешение на концерты дал. Отзывы были восторженные. И только после нескольких концертов актриса попросила Баженова разрешить ей свидание с сыном. Так Борис Маевский встретился со своей замечательной матерью. Они не виделись много лет, поскольку в лагерь он попал после фронта, уже из плена. Бывшие на концерте зэки пересказывали, как на маленькой лагерной площадке высокая, статная актриса читала заключённым рассказ Горького «Старуха Изергиль», а сын, скрытый серой тряпичной кулисой, стоял сбоку на сцене и плакал.

Затем в письмах Александра Осиповича стало мелькать имя Моти, или, как он её называл, «Мотылька». На воле она была переводчицей. После того как Ариадну Сергеевну Эфрон этапировали в Сибирь, Александр Осипович поручал Моте главные роли в пьесах и делился радостью общения с ней. А мне повторяющееся «Мотя, Мотылёк» било куда-то прямо в душу. Чувство бездомности и покинутости, одичалый страх буквально сводили меня с ума. Почвы под ногами не было. Издавна все ценности мира виделись мне в единственности и постоянстве: единственная мама, единственный ребёнок, друг, муж, единственный любимый город. В свои двадцать семь лет я ни для кого не стала единственной. Даже для сына. Место единственной, незаменимой ученицы Александра Осиповича должно было остаться за мной! За это место я держалась с судорожной силой тонущего. Наперекор Судьбе, логике, фактам, слепо, упрямо…

И я написала Александру Осиповичу недопустимое, похожее на первобытный крик письмо. Писала о его отступничестве от меня, о его неумении делить себя. Всё то, наверное, что следовало написать отцу моего сына. Но там меня отшвырнули. Неужели и здесь?..

Да благословит Господь своим светом имя Александра Осиповича и память о нём. Он услышал. Он понял.

«Ну вот, прошло уже много часов, скоро будет совсем светло, а я не могу взять себя в руки, чтобы написать тебе, – отвечал Александр Осипович. – Всё это было мучительно и страшно. Около семи часов вечера мне удалось отделаться от предстоящей репетиции, и я остался один с Борисом. Я чуть-чуть писал тебе о нём. Он талантлив очень, слишком только разносторонне, и он здесь единственный (ещё Хелла, её ты знаешь). Не знаю, как это и почему случилось, но я много и как хотелось говорил о тебе. И я смог нарисовать твой пленительный образ и, помню, сказал: „Господи, если бы только не расставаться и помочь ей раскрыться как художнику и актрисе“. Мне кажется, я нашёл те слова, которые не видевшему и не слышавшему тебя могли донести тебя, такую всегда необходимую, каждое мгновение любимую… И вот я сижу у столика, на котором твой такой несправедливо казнящий листок. Мне нужно спросить и сказать, а у меня скован мозг от боли. Что же ты делаешь?

Слушай, у тебя есть сын, я знаю, как ты его любишь. Я клянусь тебе его жизнью, что никогда ты мне не была дороже и ближе, чем теперь. И никогда великая жажда идти через жизнь вместе с тобой не была для меня опорнее, чем в последнее время. И я клянусь тебе твоим Юриком, его жизнью. Я не знаю характера своего дарования и умения. Я всю жизнь шёл от разрушения к подъёму, всегда был беспощаден к себе и к своему творческому труду, делу. Но одно я знаю: я не похож на других в моей любви и ненависти. У меня свой „стиль“. В этом и горе моё, и моя главная сила. Пойми это.

Ты пишешь: „Вы не умеете делить себя“. Да, моя любимая и проникновенная, не умею. Но так ли ты понимаешь это слово „делить“? Неужели, навсегда отравленный лучезарностью Моцарта, я не могу до конца впитать в себя мендельсоновские „Песни“? Боже, как глупо то, что я пишу, как не то совсем, не то. Скажи, разве я ушёл от Ольги, так беспредельно и навсегда полюбив тебя и нашу с тобой судьбу и жизнь? И неужели ты не понимаешь, что через тебя и через мой рост от нашей дружбы Ольга выросла в моём сознании и окрепла? А ты мою нежную привязанность к ребёнку, которого я спас и создал, ты это отцовское чувство к дочери считаешь помехой святому единству с тобой? С тобой, Тамарочка? Как всё это странно, как во всём, и в чувствах, и в мыслях, преступно ложно. Я благословляю каждое твоё дыхание и боль, которую ты мне причиняешь. Нет, моя любимая, я хочу жить, и твоя жизнь – мне самая волнующая опора. Ну, пойми же, как я тебя люблю. Прости, если всё глупо, но мне так тяжело то, что ты написала.

Всегда с тобой. А. Г.».

Всё происшедшее с сыном, дичь одиночества вытолкнули меня за пределы существующих норм. И разговор «в помощь» тоже мог исходить лишь оттуда, с той запредельной территории. Как и готовность подложить себя под детскую боль, подобный язык органичен только для матери и ребёнка. В ответе Александра Осиповича я услышала схожий инстинктивный порыв во что бы то ни стало подхватить, укрепить. Он выловил меня из той безысходной истерики. Я привела это письмо целиком, чтобы показать, как один человек может услышать другого, как сострадание может спасти этого другого и какой глубокой это требует самоотверженности. В одном из предыдущих писем Александр Осипович писал:

«Больше чем какой-нибудь род самозапечатления – письмо, если оно не чисто информационное, явление настроенческое. Именно настроение влияет на характер и содержание отбора, лепит некую внутреннюю ритмическую основу, тему».

Именно так я и читала письма. Главным было схватить ток, напряжение письма. Если к тому же слова совпадали с «ритмической основой», тогда письмо утоляло. Я пропитывалась им, припадала к нему как к источнику жизни. Я и сама часто писала оголтело, страстно, словно в забытьи.

Александр Осипович хлопотал о моём переводе на Ракпас. Вовлёк в уговоры и своих молодых друзей. Они написали мне оба: и Борис, и Мотя. Но какими юными, совсем ещё не знающими ни горя, ни жизни, а существующими на лёгкой, игривой волне, они мне показались! Сама я считала выходом для себя возврат в ТЭК. Только разъезжая с коллективом по трассе, я смогла бы хоть иногда видеть сына.

Я написала директору ТЭКа Семёну Владимировичу Ерухимовичу и его заместителю Георгию Львовичу Невольскому. Они ответили, что будут рады моему возвращению и намерены выслать наряд. В ТЭКе к тому времени многое изменилось. Увидев его новый состав, Александр Осипович написал, что там много даровитых солистов, музыкантов и профессиональных артистов драмы. «Особенно, – отмечал он, – меня поразил один актёр оскар-уайльдовского типа. Очень талантлив». Режиссёр в ТЭКе тоже был новый: Борис Павлович Семячков. Закончил ГИТИС. По национальности – коми. Говорили, творческий, темпераментный, ищущий.

Меня эти новости отпугивали. Профессионалы? Но главное – без Александра Осиповича? Смогу ли? Конечно нет. Пыл мой, однако, не убавлялся. А с нарядом на меня дело как-то застопорилось.

Били подъём. Поднимались больные. Ели кашу, звякая алюминиевыми ложками по мискам. Начинались хлопоты по корпусу. Я кипятила шприцы. Делала вливания, уколы, ставила банки. Монотонность межогского существования отупляла. Меня изгрызла тоска по сыну. Возвращение в ТЭК могло меня оживить. Так, во всяком случае, мне казалось.

* * *

Александра Петровна давно выговорила у охраны право медперсоналу жить при корпусе, где работали. Оставаясь одна в дежурке, я успевала что-то записать. Желтоватые, иссохшие листки сохранили вопросы, которыми я пыталась проломить стену, ища определение своему тогдашнему состоянию:

«Теснит в груди. Что делать, чтоб совсем окаменеть? Как самозаморозиться?», «Что будет, если охвачу размеры беды оттого, что не я укладываю спать своего мальчика, не я встречаю утро каждого дня с сыном, не ко мне тянутся его ручонки? Что делать? Что? Что?», «Адское удушье сменяется смирением. Оно так могильно тихо, что по безысходности равняется смерти», «В эти самые минуты сын мог бы быть со мной! Не могу больше! Не могу!», «Вещи не имеют тени. Мне страшно! Это и есть ад!», «Чего больше, презрения или ненависти к отцу сына? Нет. Превыше всего – стыд, нестерпимый стыд за себя, за свою незрячесть… Мы с тобой будем вместе, сын. С первого же часа выхода на волю… Только помни меня, мой мальчик, помни, помни меня…».

Из событий на этих листках отмечено одно: «ударники», то есть работа после рабочего дня. «Всю ночь была на ударнике. Разгружали вагоны с камнями». «Ночью погнали на ударник на парники». «Опять прибыли платформы с досками. Ночью будем выгружать».

Кое-что о том, что скрашивало жизнь: «Сегодня Юра К. принёс девять кусочков сахара. Не брала. Очень уговаривал: „Я ведь знаю, что пьёте пустой кипяток, а я получил посылку“. И сегодня же Леночка Горбунова угостила целым стаканом молока. Почему всё так вдруг? В один день, сразу? Всё разделила. Пару кусочков отнесла в лазарет больному Хрунину. Остальное – матери с ребёнком, что лежат там же. С Ольгой Петровной пили чай. Не понимаю в жизни ни самого простого, ни самого главного… Надо куда-то выше подняться, переместиться. Необходимо что-то свершить! Хоть что-то!»

Только я в дежурке сняла с плиты стерилизатор со шприцами, как вбежала медсестра из соседнего корпуса:

– У Тамары Цулукидзе несчастье.

– Что с ней?

– Её сын в Тбилиси попал под трамвай и погиб!

Стерилизатор выпал из рук. Пятнадцатилетний сын, дождавшийся освобождения матери?! По какой закономерности такое возможно? Это уже не социальная мерзость, не общественное зло. Другое. Ничему не подвластная расправа Рока. За что? Почему? Откуда происходит такой ужас? Рассказывали: Тамара вмиг забыла русский язык, стала что-то быстро говорить по-грузински. Никто её не понимал. Денег на дорогу в Тбилиси не было. Пустили «шапку по кругу». Собрали.

Много лет спустя я спросила родственницу их семьи Нателлу о Сандике. Она рассказала: мальчик был удивительный. Сестра Ахметели Екатерина и её муж, известный в Тбилиси хирург Мухадзе, любили его, как родного сына, воспитали сдержанного, разумного и хорошего человека. По окончании весенних экзаменов Сандику уже купили билет до Сыктывкара, чтобы отправить к матери. Оставалось съездить к попутчику и договориться о поездке. Он вскочил на ходу в трамвай. Ручка, за которую он ухватился, оторвалась. Мальчик упал. Ему перерезало ногу. Помощь вовремя не подоспела. Сандик изошёл кровью.

О Тамаре Григорьевне, уехавшей на похороны сына, длительное время вообще ничего не было слышно.

* * *

Я привыкла к вспышкам Эрика, который начинал вдруг забрасывать меня письмами и жаловаться на тоску. Но наступали лучшие дни, и он замолкал. Регулярнее сына писала Барбара Ионовна. Жила моя бывшая свекровь в нужде, замкнуто; внучке Таточке заменила здравствующую мать Лину, имевшую теперь другую семью. Сквозь строчки её писем всё настойчивее пробивалась несвойственная прежним отношениям нежность. Но одно из писем Барбары Ионовны надолго выбило меня из колеи. Однажды вечером, сообщала она, постучали в дверь. В пришедшем госте она не сразу узнала моего следователя. Он напомнил о себе. Испуг её был неописуем. «Не угостите ли чайком?» – попросил он. Стал расспрашивать, где я нахожусь, здорова ли. Сказал, что получил повышение по службе, уезжает в Москву. «Вот зашёл, чтобы вернуть взятые при обыске фотографии. Это была последняя просьба Тамары Владиславовны», – и отдал ей увесистый пакет.

Я хорошо помнила ночь после суда: прерванный скрежетом ключей в замке сон и противоуставное появление взъерошенного следователя: «Мне показалось, что вы повесились». Затем глупейший диалог: «Могу ли я что-нибудь для вас сделать?» – «Вы уже всё сделали». И, как бы извиняясь за злой ответ, я добавила: «Сохраните мои фотографии. Они мне очень дороги». Заканчивала своё письмо Барбара Ионовна неожиданной откровенностью: «Я не поняла, зачем приходил ваш с Эриком следователь, зачем принёс фотографии. Ты умная. Пойми: я устала жить под вечным страхом. Боюсь любого стука в дверь, даже скрипа. Всего боюсь. Прости меня, Тамара. После ухода следователя я сожгла все фотографии. Оставила только две, где вы сняты всей семьёй. Прости!»

Понять панику Барбары Ионовны можно было. Те годы и страх неразъёмно сращены друг с другом. И всё-таки весть о сохранённых странным следователем и брошенных свекровью в огонь фотографиях так и осталась недоумением.

* * *

Со всем сущим у человека устанавливаются собственные отношения. Даже с солнцем, с утром, с деревьями. Самые неразрывные и неумолимые отношения у меня установились с Болью. Она таилась во всём, что только у меня было. Боль как стихия. Безжалостная. Режущая. И такая по-хозяйски властная, одушевлённая. Она вымахивала в рост, умножалась в своём весе, вминала в почву, затаптывала своей массой так, что я головы не могла поднять. Она выжирала надежды и силы. Отваливалась, только набив свою ненасытную утробу. И лишь тогда, ещё не полностью доверяя тому, что она отступила, я переводила дыхание.

Мы, в сущности, многого не знаем о себе. Ведь нас вытёсывают не только биография, события и встреченные нами люди, но более всего таинство материи, сырья, из которого мы происходим. В особый час послеболья природа явила мне наконец новую точку отсчёта. Я вновь начала видеть, слышать, проникаться чем-то вне меня: лесом за зоной, изменчивым небом, травинкой, пробивавшейся из земли. Иногда, просыпаясь ночью и сунув ноги в кирзовые сапоги, я выходила во тьму. Гремели цепью о проволоку привязанные к ней за кольцо овчарки. Доносился господствующий над тайгой заунывный крик паровоза с отдалённой железной дороги. Сырой туман мешался с запахом спиленных деревьев.

После дождя капли ровными рядами свисали с колючей проволоки зоны. С вышки шарил прожектор, высвечивая круглость и совершенство этих остатков дождя. Собственная тяжесть оттягивала их, и они гулко шлёпались в лужи. Продуваемая ветром, я подолгу стояла в темноте – лишь для того, чтобы ощутить: всё дышит, звучит, всё вокруг нестерпимо живое и я подробность целого. Бедные, почти нищенские знаки жизни. Но открывшаяся, растревоженная душа отзывалась на них. Я стала ощущать жизнь вне собственной Судьбы.

Я и днём в свободную минуту выбегала из медицинского барака к западной стороне межогской зоны. Меня неотвратимо влекло к этой границе лагеря и свободы. С небольшого пригорка через проволочное заграждение просматривалась кромка реки, протекавшей близко к зоне. Она спокойно держалась направления к Западной Двине, чуждая тому, что происходит на её берегах. Я не могла наглядеться на воду, на заходящее солнце, красившее небо то в нежные, то в угрюмые тона. Никогда я не чувствовала себя одиноче, моложе, исступлённее и надрывнее, чем тогда. Меня изнутри разрывал откуда-то взявшийся порыв к жизни, натиск неотданных сил, сокрушительная сила ещё неизвестной энергии. То было даже не чувство, а состояние, пугающее и отрадное одновременно. Вопреки всему я только теперь созревала для жизни. Подчиняясь самовластным свершениям, меняла возраст и кожу.

* * *

О передвижении ТЭКа по трассе кто-то в зоне всегда всё знал с поражающей точностью: «Они уже в Микуни!», «Переехали в „Протоку“!», «Завтра будут у нас!». И вот действительно – приехали! Сердце оглушительно забилось. Сейчас прибегут и произнесут долгожданные слова: «А ну-ка собирай вещички, привезли наряд на тебя!» Буквально через несколько минут я услышала голоса заместителя директора ТЭКа Георгия Львовича Невольского и солиста Алеко Францевича Хмиеля:

– Кто не встречает друзей? Где она там? Идёмте же, все вас ждут.

О наряде на меня ни слова. Значит, нет его? Так, что ли? Я шла с друзьями по выученной наизусть межогской зоне. Ступала по неровной, комкастой дороге, по которой бегала ежедневно вот уже около двух лет. А сейчас между тем, вот-вот сию минуту с сердцем моим, со всей жизнью должен был случиться обвал, катастрофа, счастье…

Приезжих на сей раз разместили в бане. Другого свободного помещения не нашлось. Работяги сносили туда топчаны для ночёвки. К бане мы и подошли. Галантно пропуская меня вперёд, Георгий Львович толкнул низкую дверь. Образовавшийся изнутри дверной прямоугольник света в эту секунду пересекал незнакомый высокий мужчина. Он был по пояс раздет. На голые плечи была накинута телогрейка бежевого цвета. Кому-то перед ним он что-то увлечённо доказывал.

Едва открылась дверь, он обернулся, оборвал разговор, остановился… Он смотрел на меня. Я – на него. Поражённо, пригвождённо, утратив способность видеть кого-нибудь, кроме именно этого человека. Смуглое красивое лицо с огромными тёмно-серыми глазами выдавало мятежность, истовость, странным образом имело отношение к моему существованию. Было так, словно из всего существующего материального мира этот прямоугольник света высветил единственно прекрасного, желанного человека, и меня спросили: «Узнаёшь?»

Время прекратило ход. Его не стало вовсе. Переступив порог реально существующей банной пристройки, я будто провалилась, пролетела сквозь сегодня и вчера к началу начал жизни, где не замысливались ни лагеря, ни летосчисления, где была лишь власть и воля чувств, их полная свобода… Я не понимала, что со мной происходит. Всё переломилось, выметнулось, восстало, смело меня. Я была почти свободна и уже напрочь закабалена. Уже знала: не смогу это уступить ничему, никому.

Как во сне, я переступила наконец порог навстречу неизбежности. Нам сказали: «Знакомьтесь». Мы протянули друг другу руки. Нас окружили товарищи. Сыпались вопросы. Я отвечала. Ещё оглядывала всех, машинально интересуясь новостями, но уже торопилась уйти, желая отодвинуть от себя всё, кроме того, что случилось и продолжало происходить.

– Мне пора!

Георгий Львович отозвался:

– Я вас провожу.

И, наступая на готовность Львовича, его голос:

– А мне с вами можно?

Я знала, что он это спросит. Хотела, чтоб так сказал. С какой-то жуткой отрадой и мучением чувствовала: он рядом! Он идёт! Он со мной! Но я ли это?

Я кружила по корпусу, в котором работала, ставила чай, ошеломлённая переворотом в себе, тем, что вся вселенная, весь её смысл – вот он, передо мной: совсем незнакомый несколько минут назад человек.

Мы пили чай втроём. Говорили. Вслушиваясь в подтекст каждого его слова, отдаваясь тайнописи взглядов, я будто сверяла: всё – так! Слова – те. Улыбка – та. То – в складках губ и век. С каким кроем чьего известного подсознанию прообраза шла сверка видимых, наполненных жизнью черт этого человека? О Господи, как же прекрасно! Впервые, только теперь я открывала истину и безумие существования, предназначение Судьбы. Меня будто повернули к неизвестной дороге, в самую глубь сущего мира. И независимо от того, что было в конце этого пути, я захотела пройти его весь!

* * *

Я плохо запомнила первоклассный концерт, данный на колонне новой труппой. Он был совершеннее, чем наш прежний, любительский. ТЭК приобрёл превосходную певицу, сильного чтеца, танцоров. Затем вышел на сцену он – Николай Данилович Теслик. Ему было около тридцати лет. Высок. Худощав. Красив. Изящен. Профессионален. Он читал «Графа Нулина». Я заглатывала смысл каждого слова и чеканку фраз. И вдруг вспомнила – ведь это о нём писал Александр Осипович: «Талантлив. Такого, знаешь, оскар-уайльдовского типа».

После выступления ТЭКа разрешили танцы. Быстро сдвинули скамьи. Заиграл оркестр. Притом что я оживлённо «рецензировала» выступления друзей и незнакомых артистов, стоя в их кругу, ничего, кроме ожидания его, в этом мире не существовало. Он подошёл. Он пригласил на первый вальс. Неужели тот вальс, то кружение было в лагере, среди заключённых-собратьев, в убогом и чадном клубе? Откуда же тогда крушащий все измерения взлёт? Откуда столько пространства? Впервые я танцевала так разбуженно. Только сейчас так пронзительно ощущала свою единичную жизнь и растворившуюся дверь запертого до этой минуты «донного» мира. Прекратил свою работу движок, который подавал электричество. Свет погас. Не расходясь, мы режимными диверсантами сидели в каморке за сценой. Вполголоса говорили, слитые сумерками и музыкой в общую душу. Кто-то тихо пел под гитару. Я так за всю жизнь и не поняла, каким образом удаётся забыть каждодневные лишения и тяготы, едва чей-то голос начнёт выводить: «Вот вспыхнуло утро, румянятся воды…»

На улице лил дождь. Выл ветер. Мы непозволительно медленно шли по колонне. Коля провожал меня к корпусу. Я не знала, что будет дальше. Он шагнул за мной.

Всегда во всём сомневающаяся, я в тот момент личной волей и властью отменила для нас режим и запреты зоны. Была абсолютно уверена в том, что ничто не достойное не посягнёт на эти мгновения жизни. И ничто – не посмело. Слепящее сочетание неискушённости и огня. Истинно, оно сулило счастье и погибель…

Пытаясь перевести на человеческий язык всё, что предшествовало нашей встрече, мы рассказывали друг другу:

– Я выходил в тамбур, когда ехали в поезде. Ветер рвал, бесновался, готов был сбить поезд, я глотками хватал воздух. Тоска гнала, душила… вглядывался в темноту, вслушивался в голоса. Я ждал, ждал…

– А я ночами выходила в зону, в холод сырых испарений тайги. Слышала, как разбухает земля, как звенят звёзды. Казалось, вот-вот произойдёт что-то невероятное…

– Кто у тебя есть?

– Сын. Сестра. А у тебя?

– Кроме матери, никого. Только не знаю, где она и жива ли.

– У меня ещё есть учитель – Александр Осипович Гавронский.

– Я с ним знаком. Красивый человек…

…Тупой удар балкой по чугунному рельсу. С какого света он донёсся? Имя этому звуку: реальность, лагерь, Межог. Пять часов утра. Несводимость сфер чувствований. Почти шок. Боль. И удивительная мощь простой радости, которой под силу на сей раз счесть лагерь не главным. Сейчас торжествовало другое!

Раздача лекарств. Завтрак. Перевязки. Я уже крутилась в заботах и делах. Глянула в окно. Против окна на пне сидел Коля. Необходимость неотлучно быть рядом была осознана нами обоими сразу.

– Занимайся своими делами. Я буду сидеть здесь. Я не помешаю, – просил он, войдя в дежурку.

Время размещало нас в себе, а нам отводило место свидетелей. Три дня пребывания ТЭКа – мгновения бытия, счастья и страха перед неизбежностью расставания. В корпус зашёл товарищ Коли.

– Познакомься. Мой друг Жорж Бондаревский.

– Очень рада…

– Мне так не кажется… вижу, вам не до меня! – понял пришедший.

Коля! Николай Данилович! Как мало и как много я знала о нём уже тогда. Весь новый набор заключённых военного времени имел преимущественно одну и ту же статью: 58-я, часть 1-я – «измена Родине». По этой страшной статье Коля был приговорён к расстрелу. Через два месяца после суда «тройки» расстрел заменили десятью годами. К познанному самой прибавилось пережитое им: реальность пятидесяти семи суток ожидания, когда вызовут на расстрел. Я представляла себе эту реальность лишь до какого-то предела. Коля через неё прошёл. Час за часом пережил эти пятьдесят семь дней и всё жуткое, что им предшествовало: плен, немецкие концлагеря. В Польше он работал в театре, поэтому при аресте ему вменили в вину и плен, и работу в оккупированной стране. Лучшая пора его жизни – годы учёбы в театральной студии Юрия Александровича Завадского в Москве и в Ростове.

«Мы должны быть вместе. Мы будем вместе работать. Тебе необходимо вернуться в ТЭК, чтобы быть рядом», – в десятки раз повторённых фразах были надежды на жизнь. В ожидании тэковского наряда для меня теперь слились обе жизненные цели: и Юрик, и Коля. До сей поры вопрос о наряде вязнул в обстоятельствах, которые дирекция ТЭКа объяснить не могла. Они подавали прошения. Управление СЖДЛ не отзывалось.

– Я сделаю всё! Всё, что в силах и выше сил! – твердил Коля при прощании.

За ним, за последним, как и при отъезде Юрика, двери вахты захлопнуло ветром. В межогской зоне я снова осталась одна. На какое-то время хватило изумляющих воспоминаний. Встреча с Колей – переворот, круча, наброшенное кем-то всемогущим лассо. Я не узнавала себя. Вот, оказывается, что означает любить. Вот оно как! Это ко мне пришло впервые! Впервые в жизни. В неволе!

* * *

Внутрилагерная переписка целиком была на откупе у добросовестности командировочных, переезжавших с тем или иным заданием от одной колонны к другой. В одном из переданных таким образом писем Коля писал:

«Ты получишь это письмо, по-видимому, в знаменательный день моей жизни. Ты его знаешь. Этот день был гранью между смертью и жизнью. В 1946 году в этот день, в 12 часов дня, было провозглашено помилование. И после 57 суток мучительного, безвестного ожидания расстрела в камере смертников меня перевели в общую камеру. С того часа началась другая жизнь. Вспоминая теперь всё, я не верю, что это было со мной. Сейчас я встретил тебя, что значит – обрёл себя. И теперь я благодарен Богу за весь путь, что привёл нас друг к другу. Буду вечно благодарить Небо за тебя – мою путеводную звёздочку. Ты – моё счастье. Жизнь моя! Дыхание моё!»

В юности, читая исторические романы, где пылали костры инквизиции, где кара могла пасть на любого безвинного, а предательства и пытки губили людей, я задавалась вопросом: как они существовали? Чем дышали? Жизнь своим ходом отвечала на сей не столь уж наивный вопрос. Потоку, который мчал через те годы, удалось переправить меня сквозь гущу страшных современных реалий к тому, что вечно. Я полюбила. Истинно: только в любви жизнь. Зачем же при ней такая мука? Сын в чужих руках. И мы с Колей лишены права свободы передвижения.

Нетерпение сердца требовало одного: как можно скорее быть вместе. Он сообщал: «Сегодня директор говорил о тебе в политотделе. Обещали… Заместитель директора опять ходил к начальству. Заверили…» Наряд тем не менее не присылали. А мы с Колей не могли принять разлуки. Не веруя в милость власти, не вымаливая у неё воли, мы хотели одного: пусть за проволокой, но вместе. Невостребованной, уплотнённой в душе энергии протеста под силу смять всё, вплоть до самого сгорающего в огне человека. В лагерях эта сила гнала в побег, в карцер, под пулю. Желание, возведённое в подобную степень, толкало к схватке.

Испытывая странное волнение, я в ту пору чаще обычного задумывалась над характером отца. Вспоминала его одержимость работой, его фанатизм. В нём я узнавала теперь себя, в себе – его. Переосмысливала его завет «бороться». Попутно поняла, что отец оставил мне в наследство и более ценный дар. В поступи, в самочувствии я не однажды отмечала спасительные свойства его здоровья. Мысленно благодарила за него. И в который раз задавалась вопросом: зачем он бил меня в детстве, породив злополучную неуверенность в себе? Она так много во мне скосила, так задержала в пути…

В ту межогскую пору рухнули все перегородки, отделявшие меня от самой себя. Собственное материнство, пришедшее чувство к Коле оживили душу. Я ужаснулась своей бывшей глухоте по отношению к маме. Без пощады к себе думала теперь сердцем о том, чего раньше стыдилась, что гнала прочь: от какого бездорожья, от какой меры страдания мама после ареста отца искала утешения в вине? Всё неотступнее в памяти всплывало выражение стыда и мольбы на её лице после продажи каких-то вещей. Я не рванулась, не кинулась к ней, чтобы помочь участием. Словно проснувшись, я только теперь поняла, как, не справившись с бедами века, мучилась моя мама, как её убивало сознание бесправия и неосуществлённых стремлений. И в этом тоже узнавала себя. Глубоко прочувствовав черты характера родителей, всё то, что было сотворено с моей семьёй, я теперь ощущала себя матерью своих отца и мамы. Живых или ушедших – роли не играло.

* * *

После встречи с Колей прошло четыре месяца. Забежавшая в дежурку харбинка Лиля Гросс сияла:

– Только что в контору по селектору передали, чтобы встречали ТЭК. Едут!

По чьему настоянию внеочередной приезд? Разрешение взять меня в коллектив дирекция и на этот раз не привезла. На ЦОЛПе все хлопоты о наряде взял на себя Илья Евсеевич. И только тогда выяснилась причина заминки. Наряд не подписывал всё тот же заместитель начальника лагеря Варш. Наветы предприимчивой Веры Петровны, её ходатайство об отправке меня в дальние лагеря были ещё свежи. То, что его личное телеграфное повеление отправить меня в Мариинские лагеря осталось невыполненным, Варш также не забыл.

Я поняла, что ТЭК мне не светит. «Да без Александра Осиповича я и не сумею ничего сделать», – признавалась я Коле, пытаясь одновременно оправдаться за досаду, что меня не берут в ТЭК.

– Я сумею помочь! Я смогу! – горячо заверял он. – Тебя возьмут! Поверь мне! Приедешь, начнём работу с отрывка из «Маскарада» Лермонтова. – И он вполголоса читал:

Послушай. Нас одной судьбы оковы

Связали навсегда… ошибкой, может быть;

Не мне и не тебе судить…

Ты молода летами и душою,

В огромной книге жизни ты прочла

Один заглавный лист…

. . . . . . . . .

Но я люблю иначе: я всё видел,

Всё перечувствовал, всё понял, всё узнал;

Любил я часто, чаще ненавидел

И более всего страдал!

Я слушала это обращение к себе в поэтическом слове и в странном замешательстве порывалась отгадать: почему он читает именно эти отравляюще прекрасные строки, издавна действовавшие на меня? У меня кружилась голова. Едва ТЭК уехал, как распахнулась дверь дежурки, вошла гневная Александра Петровна и без обиняков спросила:

– Артист – это что? Серьёзно?

– Очень, – ответила я. – Это – всё.

– Хочешь уехать? – В иные крутые минуты она переходила на «ты».

Я не стала объяснять, что надежд на наряд нет:

– Хочу.

– Имей в виду: не отпущу!

– Почему? – растерянно спросила я.

– Потому что от добра добра не ищут, – горько и обиженно ответила она.

Мой долг Александре Петровне был непомерно велик. Где и в каком состоянии я была бы без неё? Следовало казнить себя за неблагодарность, но я уже не добра искала. Я нашла любовь, за которую мы с Колей вступили в свой страшный, в свой смертельный бой.

* * *

Подошёл срок освобождения Ольги Петровны Тарасовой. Есть люди, само существование которых помогает жить. Я смотрела на неё и думала о том, что на свой лад она послужила не столько революции, сколько делу любви. Ещё как послужила! Любви Ольги Петровны хватило на всех. И на обеих её прекрасных дочерей Верочку и Катюшу, и на внуков, и на друзей, и на меня. Дочь прислала ей старинную узбекскую поэму «Семург», которую мы превратили в своего рода поэтический молитвенник: «Нету солнца – в себя смотри. Хватит солнца в душе твоей – не ослепнешь среди теней».

Ольга Петровна Тарасова, в девичестве Красильникова, родилась в 1885 году. Дед её был городским головой Севастополя. Когда в 1900–1901 годах в Херсонской губернии начался голод, по примеру других Ольга Петровна поехала туда. В деревне Куртовка они организовали для голодающих столовую. Земство снабдило посудой, некоторыми продуктами. Ольга Петровна нашла помощницу. Они сами пекли хлеб и кормили голодных крестьян. Но средства земства были невелики. Ольга Петровна написала матери в Севастополь. Письмо, в котором говорилось о бедственном положении людей, мать показала квартировавшим у неё морским офицерам. Те в свою очередь прочли его на кораблях. Начался сбор денег и вещей. Откликнулись и жёны офицеров. В Куртовку пошли посылки, деньги, тюки с вещами.

После отъезда из России в Женеву, где Ольга Петровна увлеклась революционными идеями, она освоила профессию типографского наборщика. Вернулась в Россию. Из Севастополя была откомандирована в Саратов, где познакомилась с присяжным поверенным, своим будущим мужем Борисом. Позже уже вдвоём они были направлены в тщательно законспирированную типографию города Пензы. Туда приезжали связные и увозили в Москву напечатанные ими брошюры о налогах, революционные прокламации. В 1910 году пензенская жандармерия арестовала обоих. При обыске нашли кассу с типографским шрифтом, так что улики были налицо.

Офицер, который вёз Ольгу Петровну в Петербург, представился ей: «Моя фамилия Левенталь. Не помните меня? Мы с вами встречались на вечеринках у Карабчевских». Довезли до Петербурга. Доставили в «охранку». Оттуда, рассказывала Ольга Петровна, посадили в карету с синими занавесочками и отвезли в Петропавловскую крепость. В крепости Ольга Петровна провела девять месяцев, после чего на пять лет её отправили в ссылку в Архангельский край. Встретилась там с Верой Николаевной Фигнер и её сестрой Ольгой Николаевной. Носила им обеды в «тюремную контору».

Муж Ольги Петровны после крепости был сослан на Колыму на семь лет. Они находились в постоянной переписке, которая внезапно оборвалась. А затем пришло письмо со штемпелем «Париж». Борис с Колымы убежал. Ольга Петровна решила попробовать: может, удастся бежать и ей. Одна из тамошних ссыльных дала ей адрес в Варшаве, сказала пароль. Из Варшавы её переправили в Париж, где она и встретилась с мужем. Там они поселились в Латинском квартале.

Однажды в Париже их пригласила на обед жена известного создателя «боевой организации» Азефа – Любовь Ефремовна. Сам Азеф произвёл на обоих чрезвычайно неприятное впечатление: «Высокий, грузный, с толстой золотой цепочкой на брюшке. Большое, грубое лицо, бегающие глазки. Как говорил муж, для конспирации фигура подходящая», – рассказывала Ольга Петровна. Через жену Азефа она получила задание перевезти в Россию динамит. Так она вновь очутилась на родине. Дело, по которому её арестовали в 1937 году, подоплёкой имело это прошлое. Но на этот раз ей предстояло отсидеть не девять месяцев, а десять лет. Я провожала Ольгу Петровну до вахты, не предполагая, что дружбе нашей суждены ещё десятилетия.

* * *

Молва меня не обходила стороной. Пока я раздумывала, как достовернее описать Александру Осиповичу встречу с Колей, в виде самой банальной сплетни новость опередила меня.

…Но – «бывшее быть перестанет»,

И по-иному стало ныне.

И снова Плюшка донжуанит

Или, вернее, мессалинит… —

значилось в отпущенной порции «стишков». Вопрос рассматривался со всех сторон. Привлекая к теме двух других Тамар, Цулукидзе и Сланскую, Александр Осипович продолжал язвить:

Их целых три у нас Тамары,

Трёх разных стилей и манер.

И каждая из них пример,

Как выносить Судьбы удары.

Одна – случайно ли, со зла —

Недавно сына родила.

И ходят слухи, что не прочь

Она родить в придачу дочь.

На папу претендентов рать.

Но как такого подобрать,

Чтоб был он молод и пригож,

Чтоб ненавидел фальшь и ложь,

Чтоб был властителем идей

И уж, наверно, иудей?..

Он варьировал этот мотив и далее, посвящая Тамаре Цулукидзе и мне блестящие образосплетения:

О, как приятно и легко

В любви, веселье и игре

Жилось в те дни Манон Леско

И кавалеру де Грие!

Была судьба их как трик-трак,

Как лотерея, как лото.

Теперь, увы, совсем не так,

Всё по-другому, всё не то.

Мужчины нынешних времён

Умеют только оскорблять.

Они сказали бы: «Манон,

Хоть и французинка, а…».

И был бы беспощадно строг

Теперешний над нею суд, —

Ведь отбывать пришлось бы срок

Не в Орлеане ей, а тут.

Но нет! Манон тут не сыскать,

Куда пытливый взор ни брось.

Тут много разных Лиз, и Кать,

И Варь, и Вер, и Тусь, и Тось.

И не найти тут «шевалье» —

Все наши рыцари без лат.

И ходят в порванном белье,

И носят вытертый бушлат.

Лишь иногда, как божий дар,

Мелькнёт животворящий сон —

И ты увидишь… двух Тамар,

Что поманонистей Манон.

И каждая из них как рок

(Сиречь изменчива вполне),

А от измен какой же прок —

Не только прочим, но и мне?..

Пародийные строчки по-прежнему воспринимались болезненно, сравнение с Манон Леско казалось обидным. Но блестящее «ехидство» Александра Осиповича исподволь учило тому, как надо обходиться с пресловутой молвой и сплетнями. Его стихи зачёркивали примитивный жизненный подтекст.

* * *

В окно дежурки дробно стучал нарядчик:

– Пляшите! На вас пришёл наряд в ТЭК!

Всё-таки? Прости меня, прошлое, за способность так радоваться! Прости, что жива сама по себе, что так занялось и так горит сердце. И тут же накатил страх. Угроза Александры Петровны – не пустяк, она могла всё перерешить. Александра Петровна миловала, но умела и казнить. Крепостнический уклад лагерной жизни искушал всякого власть имущего. Что делать? Увидев её в окружении постоянной свиты – врачей, завхоза, прораба, – я ухватилась за шальную, ещё самой до конца неясную мысль: сорвалась с места и со всех ног помчалась навстречу. Рукой придержав шаг людей за собой, она остановилась и сердито закричала:

– Что ещё случилось? Что такое?

– Матушка! Государыня! Смилуйся надо мной! Не гневайся, отпусти рабу Божию в ТЭК! – возопила я, рухнув перед ней на колени.

«Подданные» дружным многоголосьем вступились за меня:

– Отпустите её, Александра Петровна! Пусть едет!

И «государыня» не устояла.

– Убирайся с глаз долой! Видеть тебя не хочу! – доиграла Александра Петровна немудрёный сценарий.

* * *

Я отрывалась от места, где родила сына, где были ясли, в которые бегала его кормить, разговаривать с ним, мечтала о нашей с ним будущей жизни; дорога, по которой оцепенело провожала его к отцу с верой в это «будущее». Помешательство при отречении от меня отца моего сына тоже было пережито здесь. Для многих юных опэшников я нечаянно стала «учительницей», пытаясь спасти их от разочарований и цинизма. Однажды схватила за шиворот рыжего детину-коменданта, который избивал мальчишку, и, наделённая неясно откуда взявшейся сверхсилой, собственноручно вышвырнула его из барака.

Из таинственного Ниоткуда сюда, в Межог, пришёл человек, которого я полюбила и к которому так безоглядно стремилась теперь. Прощание с Александрой Петровной получилось тяжёлым. Мы обнялись. Она хрипло сказала: «Бросаешь меня? Вот и отдавай душу другому!»

Ждал конвоир. На сей раз я покидала Межог навсегда.

Астрономическая дальность счастья, о котором мечталось в начале жизни, обернулась вдруг буквальными земными километрами до Коли. Тем обстоятельством, что это пространство было опутано проволочными заграждениями, я уже умела пренебречь. Княжпогостский старожил, хромой старший надзиратель Сергеев, принял от сопровождавшего меня конвоира документы и впустил на колонну. ТЭКа на ЦОЛПе не оказалось. Они обслуживали северный участок трассы.

За пришедшим нарядом стояли усилия и вера в меня многих людей. Я думала: «Тот, кто ступал по этой благословенной почве, уже не смеет считать себя обойдённым». И отправилась со словами идиллической благодарности к Илье Евсеевичу, немало сделавшему для того, чтобы я очутилась здесь. Его странное признание быстро сбросило меня на землю.

– Я – эгоист. Хотел видеть вас снова на сцене. Не благодарите, – сказал он. – А сейчас признаюсь вам вот в чём: я прочитывал ваши письма к Николаю Даниловичу и его к вам. Письма шли через меня.

– Зачем? – опешила я.

– Хотел понять вас. Знаю, что вы теперь возненавидите меня, но я должен был это сделать. Как и повиниться сейчас.

Хотя его поступок мотивировался «мученической любовью», видеть его стало трудно.

Поселили меня в общий барак. Нары-вагонки. Женщин-королев тридцать седьмого года сменили другие, более молодые, среди которых также было много заметных и привлекательных, русских и иностранок.

– Здесь вам будет удобнее! – как-то угодливо уступая место на нижних нарах, сказала мне одна из старых знакомых.

«Добровольно отказаться от такого места?» – удивилась я про себя. Место тем не менее она освободила. Шум в бараке внезапно утих. На меня устремился пучок любопытных взглядов. «Что происходит?» Напротив отведённого для меня места на нарах сидела очень красивая женщина. Полная. Но лицо… Лицо мадонны.

– Познакомьтесь! – предложили нам зрительницы-соседки.

Я протянула руку. Назвалась.

– Лёля N., – отрекомендовалась красавица.

A-а, вот оно что! Та самая полька, которой Филипп так увлёкся, что как-то назвал меня её именем? Да, она была хороша. Породистая, наследственная красота. Я против воли восхитилась ею. Мы, кажется, понравились друг другу. К вящему разочарованию осведомлённого во всём барачного населения, встречи «соперниц» не получилось. Надменная, безапелляционная Лёля без всяких обиняков завела однажды разговор о Филиппе:

– Знаете, что Бахарев вас любит?

Я насторожилась.

– Любит. Любит вас одну. У него только и есть стоящего, что хороший врач и что вас любит. Вам, я думаю, он ни к чему. Освободитесь, возьмёте ребёнка, и всё.

* * *

Я в те дни пребывала в приподнятом состоянии духа. Ждала. Считала часы и минуты до приезда ТЭКа.

– Можно побыть возле счастливого человека? – спросил, присаживаясь на скамейку, один из «лордов», Николай Трофимович, имевший пятнадцатилетний срок.

Совместное участие в судьбе Бориса Марковича Кагнера, точнее, растерянность перед этой судьбой углубила тогда нашу дружбу. Замначальника экономического отдела управления СЖДЛ, Борис Маркович готовился к освобождению. Умный, корректный, он всегда существовал несколько отдельно от всех. Лагерное начальство относилось к нему с безусловным уважением: понимали, что он – мозг лагерной экономики.

– Ну, что нового на свете? Что слышно? – вполне серьёзно спрашивал у него начальник лагеря Ключкин.

– Это вы у меня спрашиваете? – поворачивался Кагнер.

– У вас, понятно. Вы ведь во всём разбираетесь куда лучше, чем мы.

В профессии, политике и жизни в целом такие, как Кагнер, действительно разбирались лучше. Именно это и гарантировало им бессрочную изоляцию от общества. Когда в день освобождения Кагнер пришёл во второй отдел, ему объявили: «Москва не разрешила выпускать вас на волю». Расписавшись под формулировкой: «Задержан до особого распоряжения», Борис Маркович как-то мгновенно сгорбился, поседел и вскоре попал в лазарет. Мы с Николаем Трофимовичем постоянно его навещали. Однажды нас не впустили. Сказали: «Он ночью умер». Мы долго сидели на крыльце лазарета. Говорить не хотелось. Не вынес неосвобождения замечательный человек.

* * *

Коллектив ТЭКа приехал поздно вечером. Услышав об этом, от сильного волнения я не сразу могла подняться. Прислонившись плечом к косяку открытой двери, меня ждал Коля. За его спиной гудел многонаселённый барак. Сейчас он бросится навстречу… Трагически-торжественный, Коля стоял не шелохнувшись. Он хотел видеть воочию и то, как я подхожу, и то, что мы оба чувствовали. Я вступила в наш незримый и каким-то образом обозначенный в пространстве светлой линией – дом. Наш дом. Произнести хоть какое-то слово так и не смогли ни он, ни я: «Им алтарём был тёмный лес, венчал их ветер вольный».

Глава десятая

Конец 1947 года был временем некоторого режимного послабления. Статейные отличия не мешали привлечению в ТЭК даровитых людей, и дирекция, собирая сведения о прибывающих с новыми этапами специалистах, хлопотала о нарядах на них.

Наряду с интересными, одарёнными музыкантами и артистами в ТЭК взяли совершенно замечательную художницу. Маргарита Вендт-Пичугина одновременно выполняла обязанности костюмерши и бутафора. Мать её была немка. Вышла замуж за русского инженера-мостовика и осталась жить в России. Маргарита же в 1926 году уехала к тётке в Германию учиться; выйдя замуж за немца, осталась в Германии. Имела четверых детей. Когда в 1946 году Сталин, Черчилль и Рузвельт подтвердили соглашение «вернуть всех русских на родину», этапом «в отечество» привезли и Марго. По статье 58–1 ей дали десять лет лагерей.

Удивительная женщина была эта Марго! Она неизменно носила свитер крупной вязки, подпоясанный тонким кожаным ремешком. Узел густых волос был подобран сзади сеткой. С губ не сходила загадочная полуулыбка. Говорила она мало, односложно: Марго-сфинкс. В неё влюблялись. Жесть, битое стекло, марля с помощью клея превращались в руках кудесницы Марго в кокошники для танцовщиц, сумки, короны, украшения. Она красила ткань, шила платья, замысловатым узором выкладывала по подолу шнур, и на свет божий появлялся вечерний туалет, поражавший воображение заключённых-женщин и вызывавший зависть у вольнонаёмных. Всё новые и новые фантазии уводили эту женщину от лагерного быта в мир творчества, в суверенный мир, закрытый от посягательств, где человек всегда свободен и независим. Помню, по дороге на одну из колонн нам повстречалась женщина с детьми. Мы обе долго смотрели ей вслед. Четверо детей Марго находились в другой стране. В известном смысле и мой сын был за границей. Кажется, этой минутой обозначилось начало нашей дружбы.

Жемчужиной труппы стала певица Инна Курулянц, армянка, обладавшая красивым меццо. Это был яркий, диковатый цветок. Девчонка-хулиганка могла запросто вложить в рот пальцы и разбойно, на всю округу засвистеть. Но стоило ей появиться на сцене в длинном, сшитом Марго чёрно-белом платье, как она преображалась в гармоничное и очаровательное создание. В голосе был огонь и терпкий мёд. Зажигали и слова испанской песни из репертуара Шульженко:

Волны плещут о берег скалистый,

За кормой след луны серебристой.

И прибоя глухие удары

Пробуждают волненье в крови.

Как никому другому, ей рукоплескали, кричали: «Ещё! Ещё! Браво! Бис!» Где бы я ни была, что бы ни делала, бросала всё, когда Инна пела. Не помню, как именно она очутилась в Румынии. Но десять лет ей дали «за связь с румынскими офицерами».

* * *

Сеня Ерухимович и Дмитрий Караяниди, закончив свой срок, были освобождены. Из-за того же пресловутого 39-го пункта, не разрешавшего жить там, куда они стремились, оба остались на Севере работать по вольному найму: Сеня – директором ТЭКа, Дмитрий – дирижёром и пианистом.

К Сене после освобождения приехала из Ленинграда старенькая мама с младшей сестрой Фирой. Они осмотрелись, после десятилетней разлуки не пожелали больше расставаться и перебрались на жительство в Княжпогост. Мать Сени привезла сыну вещи, сохранившиеся со времён их харбинской жизни. Он сменил бушлат на добротное пальто с бобровым воротником и бобровую шапку, которые вызвали пристальный интерес у лагерного начальства. Воля как-то особенно красила Сенечку. И до того всегда приветливый и улыбчивый, он, став свободным, пребывал в состоянии окрылённости, наивно полагая, что отныне жизнь ему будет дарить только радости.

Утверждать программу он ходил в политотдел самолично. Для этого требовалась мобилизация всех дипломатических и бойцовских качеств.

– Что за ерунда такая? – тыча в программу пальцем, спрашивал начальник политотдела. – «…Одинокая бродит гармонь…»? Чушь ведь какая-то в этой песне.

– Почему чушь, Николай Васильевич? – (Сене разрешено было называть начальника по имени-отчеству.) – Песня хорошая, мелодичная.

– Да брось ты! Ну где ты видел, чтоб в наших советских деревнях бродил одинокий гармонист? Да за ним всегда куча колхозников увязывается. Вычёркивай!

Всеми правдами и неправдами Сеня отвоёвывал намеченное.

– А что это за «Рассвет» Леонкавалло? – спрашивал Штанько.

– Ну, там, знаете, об Авроре поётся, – отвечал Сеня.

– Про «Аврору» нужно! Это оставим!

Услышав на концерте романс в исполнении солиста Хмиеля, начальник рассвирепел:

– Я этого не утверждал! Что он поёт?

Сеня объяснил:

– Аврора – богиня зари, Николай Васильевич.

– При чём тут богиня зари? «Аврора» есть «Аврора». Она одна. Ты у меня эти штучки брось!

Обаяние и миролюбивый нрав Сени существенно помогали строить репертуарную политику ТЭКа. Сеня был из кавэжединцев. Однажды рассказал свою историю.

Когда японцы вошли в Маньчжурию, образовав Маньчжоу-Го, и поставили во главе правительства сына последнего китайского императора Пу-и, со стороны Японии начались провокации. Юридически японцы не могли вытеснить советское представительство. Прибегали к диверсиям. В конце концов было выдвинуто предложение: откупить у СССР долю КВЖД – Китайско-Восточной железной дороги. СССР пошёл на переговоры. В 1935 году Япония оформила эту сделку. Наше консульство в Харбине обратилось к советским гражданам с предложением возвратиться на родину. Из пятидесяти тысяч пожелали уехать сорок восемь!

Возвращавшихся кавэжединцев на всем пути следования по России встречали лозунгами, плакатами со словами приветствия, цветами и накрытыми столами.

В 1937 году в специально разработанном реестре для ареста граждан появился и такой пункт: «…лица, которые когда-то были за границей, подлежат изоляции». И лагеря пополнились представителями сорока восьми тысяч устремившихся к родному очагу людей. Арестованным предъявлялось обвинение в том, что они перед выездом в Советский Союз были якобы завербованы японской разведкой. На следствии большинству внушали: достаточно признать только факт вербовки. Они, мол, понимают: что-либо совершить завербованные по времени ещё не успели, значит не за что будет наказывать.

Были и образцы версий. Арестованным они предлагались готовенькими, с небольшими поправками на индивидуальность. Сене следователь предложил такую: «Однажды ко мне на квартиру пришёл человек. Он попросил меня собирать сведения о Красной армии. При этом обязывал меня поступить в институт. Через некоторое время ко мне должен был прийти связной и сказать пароль: „Ну, как идут занятия в институте?“»

Не пожелавшие подписаться, равно как и поставившие свои подписи под заготовленным для быстроты и удобства текстом, в конце следствия подводились под статью КРД – контрреволюционная деятельность, и со сроком десять лет столыпинскими вагонами следовали на Север в лагеря.

* * *

Трудно сказать, кому принадлежала идея включить в репертуар ТЭКа пьесу Константина Симонова «Русский вопрос», в которой журналист Гарри Смит вознамерился поведать американскому народу «правду о России» и подвергся за это опале. Вывесили распределение ролей:

Гарри Смит – Г. Бондаревский

Гульд – Н. Теслик

Джесси – Т. Петкевич

Режиссёр – Б. П. Семячков

Моему появлению в коллективе новый режиссёр был, казалось, необычайно рад.

– Надежд на вас возлагаю… у-у сколько! – сказал Борис Павлович в первую же минуту знакомства.

Не ведая, чем для меня будет чревата эта работа, я легкомысленно обрадовалась роли Джесси. Речь режиссёра пестрела незнакомыми терминами: «действенный анализ», «этюд» и прочее. Язык гитисовской грамоты сразу поставил меня в тупик, перепугал. Борис Павлович предлагал выполнять простейшие для профессионального актёра задачи. У меня ничего не получалось. Я ждала магического языка Александра Осиповича, но тот язык был уникальным и неповторимым. Я же без него шагу не могла ступить.

Накатило тупое, бесформенное отчаяние и ослепляющее протрезвление: я – ничто! Бездарь. Неуч. Мне двадцать семь, а я ни на что не гожусь. Дружелюбие режиссёра быстро перешло в откровенное разочарование, и однажды я услышала, как он растерянно-недоумённо сказал заместителю директора ТЭКа Георгию Львовичу Невольскому: «Но она ведь ничего не умеет».

Это было хуже чем позор. Это была катастрофа. Окружающие ещё чего-то ждали. Видела: ждали терпеливо, а я от этого ещё больше замыкалась, погружалась в кошмар провала. Коля был необычайно бережен, утешал, упрашивал:

– Давай репетировать вдвоём. Я помогу. Ну, попробуем.

Более чем от кого бы то ни было я отгородилась стыдом именно от него. Стыд сжигал. Бессилие убивало. Как всегда в крайне тяжёлые минуты, я дезертировала в своё слепое, глухое подполье. Однажды Коля нашёл меня в углу зоны. Я никого не хотела видеть:

– Оставь меня! Уходи!

Я заходилась в гневе. Он наступал. Я гнала его. Он требовал:

– Не смей молчать! Выговори всё. Я никуда не уйду.

Казалось, я вот-вот возненавижу его.

– Не тронь! Не смей! Уйди! Оставь! – продолжала отбиваться я, но он не отступал:

– Ты – дикарка! Ведь я – твой родной! Хочу, чтобы мы вместе вырвались из твоей муки. Ну, услышь меня! Возьми всё, что у меня есть. Неужели ты не понимаешь, что моё сердце бьётся для тебя одной на этой земле? Есть мы. Не ты. Не я. Только мы! Мы!

Он говорил слова, смысл и высота которых когда-то мне снились, но в искренность которых я уже разучилась верить. Возможность такой человеческой близости? Такого «вдвоём»? После всех предательств я привыкла самое больное первобытно терпеть в одиночку. Заросла неверием. Поэтому теперь, когда Коля задался целью отодрать эту приросшую защитную броню, мне было больно. Но и – счастливо.

* * *

Сам Коля был артистичен до мозга костей. Физически натренированный, изысканный, он с равным успехом играл в спектаклях, читал стихи и прозу, исполнял пантомимические программы, танцевал. У него были свои боги: Завадский, Мордвинов, Марецкая, Абдулов.

– Помнишь, в фильме «Последний табор» Мордвинов идёт по ржаному полю, едва прикасаясь ладонями к колосьям? Помнишь? Расставляет руки, сгребает колосья в охапку, приникает к ним и выдыхает одно слово: «Хлеб». Мордвинов рассказывал, как долго это слово не давалось ему, с каким трудом он его наконец нашёл.

Коля пытался успокоить меня тем, что от признанного мастера поиск весомости слова «хлеб» потребовал бездну времени и неутомимости.

Мы часто репетировали втроём: Коля – Гульд, Жора Бондаревский – Смит и я. Колина самоотдача, искреннее желание Жоры помочь мне и моя сверхмерная жажда прорваться к профессионализму в конце концов раскрепостили меня по-человечески, что-то изменили в мировосприятии. Бог его знает, как такое случается.

– Для Завадского тишина во время репетиций была священна, – вспоминал Коля. – Если кто-то с шумом открывал дверь, он мог и выгнать.

Наверное, такая репетиционная тишина и царила в один из дней. Моя Джесси, отгадывая что-то через поступок Филиппа, уходила от Смита.

Смит. Такси? Я не вызывал такси.

Джесси. Я вызывала. (Шофёру.) Подождите, я сейчас приду… Захватите чемодан.

Смит. Ты уезжаешь?

Джесси. Да.

Смит. Совсем?

Джесси. Да.

Смит (доставая сигареты и протягивая их Джесси). Закурим?

Джесси (беря сигарету). Спасибо.

Смит. Посидим?

Джесси. Хорошо.

Смит. Хорошо, что сегодня.

Джесси. Почему?

Смит. Всё сразу. (После паузы.) Я ждал. Я знал, что так будет.

Джесси. Я не обманывала тебя тогда, девять дней назад. Я правда думала, что найду в себе силы остаться с тобой.

По щекам режиссёра текли слёзы.

– Тамархен! Да вы же… Господи, да это… Спасибо!

Я больше не боялась режиссёра. С промахами, обретениями репетиции шли теперь своим ходом. Отношения с Борисом Павловичем изменились и в жизни. Он как-то поссорился с одарённой Валечкой Лакиной, которая ему нравилась. Взбешённый, запустил котелком с кашей в стену барака. Каша островками зависла на стене, котелок протарахтел по полу. Уже через минуту Борис Павлович устыдился. Я пожалела его и постаралась выручить какой-то шуткой. Через всю жизнь мы пронесли нашу дружбу и уважение друг к другу. А тогда он немало удивил меня и Колю, заявив:

– Вы, ей-богу же, характерная актриса, Тамархен. Поверьте. Давайте-ка сыграем с вами «Хороший конец» Чехова.

– Что вы! Я – сваху? Не смогу.

– Ещё как сможете! Решено?

Он не на шутку загорелся. Колюшка из «педагогических» соображений поддержал его. Начали репетировать. Получилось. Мы долго с успехом играли вдвоём этот маленький спектакль. Я была уже прочно занята в репертуаре, а Борис Павлович всё что-то придумывал, искал новые миниатюры, отрывки.

– Как вы смотрите на сцену из «Леса» Островского? Я – Аркашка. А вы – Улита.

– Ну что вы? Это уж, знаете, сущий бред.

Товарищи диву давались, но вскоре и эта затея была воплощена. Борис Павлович узрел во мне какого-то озорного чертёнка, и я выпустила джинна из бутылки.

Понятие «публичное одиночество» применительно к лагерной жизни имело буквальный смысл. При постоянном пребывании на людях образовывалась невидимая скорлупа, в которую удавалось кое-что спрятать. Многолюдье бараков становилось условным. Мы с Колей ухитрялись здесь, в театральном бараке, рассказывать друг другу о сокровенном, улавливать вовсе сокрытое в душе. Нам удавалось творить «нашу жизнь».

Колюшка понимал, что Юрик – постоянная, неуходящая боль. Он не спрашивал: «Что с тобой?» Говорил: «Не плачь. Я узнавал, мы скоро поедем в Вельск, и ты увидишь сына. Скоро заберёшь его к себе». Он рассказывал о своей матери, которую потерял во время войны. Его изводило чувство вины за то, что она о нём ничего не знает. Я мысленно дала себе обет после освобождения во что бы то ни стало найти её.

* * *

В театральном бараке стоял ровный гул обыденной жизни. Открылась входная дверь. Со свистом ворвался зимний холод. Вошёл незнакомый человек в повидавшей виды шинели. Шумно и весело поприветствовал:

– Здравствуйте, товарищи! А где тут можно увидеть Тамару Петкевич? Вам письмо от Александра Осиповича. А я – Борис Маевский.

Я с любопытством смотрела на того, с кем уже обменивалась письмами, не будучи знакомой, о ком так много слышала и знала из писем Александра Осиповича.

– Привет, Коля.

– Здравствуй, Борис.

По встречам в Ракпасе, куда ТЭК наезжал ранее, они уже знали друг друга. Покрытый чистой тряпочкой чемодан, стоявший на Колином топчане, заменял нам стол.

– Мы ужинаем. Подсаживайся к нам.

– Есть чай? Это славно. На улице холодища.

Борис осмотрел барак:

– А у вас тут совсем неплохо. Рассказывайте, как живёте. Чего такого готовите?

Через несколько минут мы уже разговаривали как стародавние знакомые. Лицо у Бориса мальчишеское. А взгляд – человека, умудрённого опытом. Умён. Всё знает. Литературные новинки? Ради бога! Музыка? Пожалуйста. Сам играет на пианино. Театр? До войны был в труппе ЦТСА в Москве. Поэзия? Тут речь пересыпалась именами, коих я и вовсе не слыхивала. К тому же он и сам пишет стихи. Александр Осипович прав: «Талантов – тьма! Даже слишком много!» Разговор задержался на Эренбурге. Недавно я прочла «Бурю». Мне нравилась Мадо. Борис заспорил, начал нападать. Я стушевалась. Даже в манере спора у Бориса присутствовал блеск. Я этим искусством не владела. И здесь всё было упущено! Всё теперь недостижимо, и отчего-то тревожно.

– А относительно вас… – сказал вдруг Борис. – Такой вас и представлял. С внешностью только неувязка. Слишком красивая. Это ни к чему.

Он был самоуверен. Держался с бравадой. Не знаю почему, но первое, что я ощущала в людях, была их бесприютность. Была она и в нём. Пришедшее вскоре после его отъезда письмо, казалось, начисто опровергало это впечатление. Совсем, однако, оно не исчезло, несмотря на то что он настойчиво утверждал себя бахвалом и человеком, которому «море по колено».

Письмо про чужое

Наша жизнь должна быть сочинённым нами романом.

Новалис

Ну что ж, пройдём, пожалуй, мимо,

В толпе друг друга не узнав.

Забудем день неповторимый

И не нарушим липкость сна.

Пусть в кровь чужие губы раня,

Разменной нежностью бренча,

В чужих домах нас боль застанет,

Рассвет услышит, как кричат,

Как плачут две большие птицы,

Томясь от страусовой лжи —

От жадной, юной небылицы,

Бездарно розданной чужим.

Нет, мы не скажем, что ошиблись,

Смешав в труднейшем из искусств

Удушье чувственнейших мыслей

И холодок умнейших чувств.

Пожалуй, честности не хватит

Признаться с горькой, едкой силой,

Что в гонке «творческих зачатий»

На жизнь нас явно не хватило.

Что воля к счастью, к муке крестной

Дотлела в сером, умном штрафе,

Ушла в крылатость рифм и жестов

Из двух наземных биографий.

Захлопнув смехом двери в ад,

Сочтёмся фальшью. В чьё-то ухо

Шепнёте вы: «Забавный фат…»

Я буркну: «Яркая толстуха».

И злой, заученный восторг

Расплёскивая в чьи-то ночи,

Тоску и муть вот этих строк

Никто запомнить не захочет.

И будет всё ол-райт! О-кей!

Не злитесь, Плюшка. Я измучен.

Да, в вашей маленькой руке

Сюжет до слёз благополучен.

Б. М.

«Сюжет до слёз благополучен»? Чем же, интересно? Достаточно путаный сюжет. Из очень отвлечённой, малопонятной жизни.

Для передвижения по тысячекилометровой трассе лагерное руководство выделило наконец ТЭКу два товарных вагона. Один для мужчин, другой для женщин. Нас мотало по дорогам. Вагоны ночами то прицепляли к товарному составу, то отгоняли в тупик. Один рывок, другой, десятый, ещё, совсем осатанелый. С вагонных нар слетали чемоданы с реквизитом. Во время сна толчки отдавали в голову, в нервы. Машинисты вряд ли знали, что в их составе, кроме угля и брёвен, наличествуют люди.

Дощатые стенки вагонов никак не защищали от зимней стужи. В дни моего дежурства из соседнего вагона прибегал Коля, чтобы помочь мне принести в вёдрах воду с кусками льда, разбить лопатой и наворовать с привокзальных насыпей немного смёрзшегося угля. Я колола щепки, растапливала буржуйку. Огонь начинал гудеть. Железо печи и трубы постепенно накалялись до красноватого свечения. Закоченевший вагон теплел. И тогда один за другим, сбрасывая толщу наваленного на себя барахла – занавесей, кулис, – вылезали тэковцы. Кипятили чай. Мужчины выскакивали из своего вагона. Кто-то растирался снегом, кто-то бегал, разминался. Вохровцы следили, стерегли.

Потом мы разбирали свои и тэковские чемоданы, которые были закреплены за каждым, и пешком отправлялись на очередную «точку». В зонах, как всегда, размещались в предоставленных нам закутках и щелях, вынимали свои тряпицы. Я отыскивала где-нибудь жестяную банку, ставила туда принесённые ветки хвои, и на день-два обязательный «уют» был обеспечен.

На глухих колоннах играли при керосиновых лампах или свечах. Выходили на чадящую «сцену», едва различая тех, кто сидел на скамьях, слушал и смотрел наши программы. После концерта нас окружали работяги: «Напишите слова „Землянки“… А мне – „Заветный камень“… Опустите где-нибудь письмо домой…»

Колонна за колонной. За зимой – весна. Бесконечные дороги, багаж на плечах, концерты. Смех и слёзы зрителей. Но мы с Колей – вместе. Безобразен и дивен был мир вокруг нас.

* * *

На самом южном, Берёзовом ОЛПе, куда от станции надо было идти пешим ходом немало вёрст, колонной управлял капитан Силаев. Когда-то он сам сидел по бытовой статье. Затем попал на фронт, в штрафной батальон. Имел боевые ордена. После окончания войны попросился в систему лагерей. Концерты и спектакли ТЭКа проходили на этой колонне всегда с особым успехом.

На этот раз мы приехали в день аврала, похожего на светопреставление. Посередине колонны над кострами были пристроены огромные чаны с кипящей водой (где только капитан такие раздобыл?). Заключённые сносили сюда свои топчаны и окунали их в кипяток, объявляя клопиному полчищу «последний и решительный».

На короткое время Берёзовый ОЛП становился базой, с которой мы выезжали обслуживать таёжные зоны. Тот наш приезд совпал с прибытием сюда управленческого начальства. К зоне, находившейся в глубине тайги, капитан Силаев сопровождал нас всех вместе. Маленький визгливый паровозик-«кукушка» по узкоколейке бойко тащил две открытые платформы. На одной из них на стульях, реквизированных для этого случая из квартир вохровцев, восседал лагерный «генералитет». На другой кое-как устроились мы. «Кукушка» пыхтела, тужилась, истошным голосом оповещала тайгу о своём продвижении.

Верный пёс Пегас, оставленный капитаном Силаевым дома, нагонял своего хозяина и наш состав. Узкоколейка была проложена по болотистому, топкому участку тайги. Собака мчалась за нами, перепрыгивая с кочки на кочку, на колею, опять на кочку, на другую, лаяла, надсадно требовала её подобрать. Мы не выдержали:

– Гражданин начальник, да остановите же «кукушку», возьмите собаку!

«Генералитет» манекенно хранил молчание, смотрел куда-то мимо, выказывая свою непричастность к лирическим «пустякам». У капитана от тревоги за пса сводило скулы, но он хорохорился: «Добежит!» И пёс действительно старался. Вскидывал уже заплетающиеся лапы, мчал не по прямой, а сложным зигзагом, норовя не отстать от платформ.

– Да пожалейте его! – ещё раз подали мы голос, защищая животное.

Четвероногая доверчивость ещё несколько минут перемахивала с торфяных кочек на колею, нагоняя нас… Раздался жалобный предсмертный взвизг под колесом, и собаки не стало. Только тогда капитан заорал не своим голосом: «Остановите!» – поднял бездыханного пса, бережно положил на нашу платформу. Худо было капитану Силаеву. Но ни слова. Ни слезинки. Только крикнул:

– Поехали! Давай!

За сострадание к живой собаке капитан Силаев мог прослыть у начальства слюнтяем. А чучело, которое он соорудил из мёртвого Пегаса? Что ж, чучело посмертно любить не возбранялось.

* * *

Во всех известных мне случаях побег был стихийным рывком, редко точно рассчитанным планом. Рассказывали о матери, которая, приехав на свидание к своей восемнадцатилетней дочери и получив разрешение на двухдневное проживание с ней за зоной, увела дочь через тайгу в побег. Разрыв между наивным, естественным сознанием и реалиями закона и тайги был оплачен тем, что мать получила срок, а дочери его добавили.

Из вагонов ранним утром мы отправлялись репетировать на колонну. Распевали птицы. Природу, лес мы считали другом. Но дружественны были только обочины таёжной глуби. У дороги я увидела белый гриб, за ним другой, ещё…

– Можно я забегу в лес? – пожадничала я, предвкушая обед.

Конвоиры разрешили. Я быстро заполнила котелок. Аукалась с Колей. «Воз-вра-щай-ся, хва-тит!» – кричал он. А коричневые шляпки дразнили: «Вот я, вот». Один крепче и моложе другого. Кидала уже в платок. Ещё один, ещё… И вдруг наткнулась на плотность тишины. Ни пения птиц. Ни «ау». Колодец безмолвия… Я заблудилась. Опрометью кинулась в одну сторону, в другую.

Вся исцарапанная, в панике я продиралась куда-то, окончательно утратив представление о том, где нахожусь. Вдруг услышала хруст сучьев, вертанулась на него, и у меня кровь застыла в жилах. Невдалеке, возле одного из деревьев, стояла и сумасшедшими, наводнёнными безумной хитростью глазами смотрела на меня – не то коряга, не то человеческое существо. Я успела понять, что это одичавшее создание – женщина, вперившая в другого, живого, свой уже совсем недогадливый, но страшный взор.

От ужаса какое-то мгновение не могла двинуться с места. Потом метнулась и побежала без оглядки неизвестно куда. Бежала, пока не обессилела. Оглянулась. Никого. Безнадёжная тишина задавливала. Я сама уже была близка к помешательству. Всё! Я никогда отсюда не выберусь. Не слух даже, а инстинкт различил какой-то неясный звук. Я требовала: «Повторись ещё! Спаси!» И тишина послушно повторила звуковое отражение. Я различила далёкий звук трубы: мне помогали! Прислушиваясь к звуку-комарику, я перебежками начала продвигаться ему навстречу. Звук густел. Трубач Володя Куликов, забравшись на верхотуру полусгнившего элеватора, трубил оттуда.

Тэковцы стояли стеной, осуждающе смотрели на меня, когда я вышла из леса. Напуганы были и конвоиры, и товарищи, и более всех Коля. У него дрожали и руки, и ноги. Мне могли «припаять» срок за побег, да и всем было бы худо.

Я рассказала о странном «существе». Остановились на том, что это заблудившаяся и обезумевшая в тайге беглянка. Что делать? Решения не было. Искать и выводить её из леса к вохре? Кто мог на это пойти? И кто пустил бы? Какие же сильные и безысходные чувства теснили людей изнутри и извне в их жажде свободы и как безуспешно они полагались на чудотворное спасение!

Едва отъехав от Берёзового ОЛПа, стоя у своих вагонов на узловой станции Котлас, мы увидели направлявшуюся к нам группу оперативников. Проверив у конвоиров документы, они зашли в вагоны, осмотрели все углы, всё переворошили, залезли под нары, нас пересчитали. Было ясно: кто-то бежал, кого-то ищут.

– Как? Ничего не знаете? Не слышали? – воскликнул встреченный знакомый по Княжпогосту. – На ЦОЛПе повальные обыски. Все поезда проверяют. Бежал Белоненко.

– Да вы что? – заговорили мы хором. – Он в командировке на Берёзовом! Мы только что его там видели! Всего неделю назад.

Николай Трофимович Белоненко, один из «лордов», тот, с которым мы ходили в лазарет навещать Кагнера… Он провожал нас, когда мы уходили с колонны. Шли по лесу. Читали друг другу стихи. Неужели он уже готовился к побегу?

– Знают, что был там. Искали. Исчез. Но это не всё. В Княжпогосте с РЕМЗа, – (ремонтно-механического завода), – бежал, помните, тот хромой американец, что всегда ходил с костылём. Считают, что они бежали вместе.

Новость была настолько оглушительной, что мы долго не могли ей поверить: американец бежал с ЦОЛПа, а Николай Трофимович с пункта, находившегося на четыреста вёрст южнее. Почему же «вместе»? Затем рассказ пополнился подробностями: на РЕМЗе внезапно погас свет. Пока чинили, пока строили заключённых, одного недосчитались. А когда электричество исправили и подняли тревогу, со стороны заводской ограды обнаружили брошенную американцем телогрейку и костыль. Добавляли, что видели промелькнувшую легковушку, для Княжпогоста вещь редкую. Предполагали, что невдалеке их ждал самолёт. С американцем в конце концов всё было понятно. С Николаем Трофимовичем – нет.

Представить, что Николай Трофимович может оказаться проколотым длинными железными «щупами», коими оперативники протыкали грузы товарных составов в поисках беглецов, или пристреленным у вахты, воображение отказывалось. Когда в лесах под Берёзовым обнаружили человеческий скелет (по всем приметам – задрал медведь), тоже невмоготу было поверить, что такая участь могла быть уготована ему. Когда человеком овладевала идея побега, это было похоже на пожар. Решимость Николая Трофимовича представлялась чем-то продуманным, тщательно выверенным. Значит, была энергия воли, точная мысль! И – сопротивление! Нам нужна была легенда о счастливом побеге.

* * *

Только летом 1948 года мы получили направление на лагпункт Ракпас, где находился Александр Осипович. Мы давно не виделись. В жизни многое изменилось. Я очень хотела, чтобы не слишком общительный Коля понравился Александру Осиповичу. От помещения КВЧ фанерной перегородкой Александр Осипович отвоевал чулан – трёхметровую полоску для одиночества. Возле уродливого оконца стоял маленький, сколоченный из досок столик. В тёмном углу ютился топчан. На небольшой печурке, обогревавшей убогое жильё, победно дымился чёрный кофе, присылаемый с воли его женой Ольгой Петровной Улицкой. Александр Осипович выглядел постаревшим и нездоровым. Как всегда, вокруг него было множество самых разных людей. Приходили, прибегали, просили уделить им время. Прехорошенькая, с фарфоровым личиком Мотя (Мотылёк) держалась в стороне. На сцене Александр Осипович увидел меня как сваху в «Хорошем конце» Чехова и как исполнительницу рассказа «Династия», который я читала от лица старой железнодорожницы.

– Удивила ты меня чрезвычайно, – заключил он. – Неожиданно. И – талантливо.

И как всегда – ширь и объём вопросов и тем. От интереса к тому, что с Юриком, со здоровьем, до журнала «Звенья», в котором он указал на статью Пиксанова «Дворянская реакция на декабристов». В такой полноте мне впервые открылся трагизм жизней декабристов. Отношение отцов к поступкам сыновей, дворянские представления о чести, искреннее раскаяние декабристов, их настоятельная потребность объясниться с царём – ошеломили.

В один из вечеров вохра не стала нас разгонять, и мы засиделись в дощатом закутке Александра Осиповича до утра. Стояла белая июньская ночь. Он читал нам «Трёх сестёр». Читал так, как мог только он, – прибавив к Чехову себя самого и все наши страдания тоже. Потрясённые, мы слушали как будто впервые.

– «Пройдёт время, и мы уйдём навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живёт теперь. О милые сёстры, жизнь наша ещё не кончена. Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, ещё немного, и мы узнаем, зачем мы живём, зачем страдаем… Если бы знать, если бы знать!»

Свежий утренний ветерок сотрясал тонюсенькие стволы посаженных на Ракпасе подростков-берёзок. И так же знобило душу. Неразъяснённые догадки про бытие, едва постигнутые чувством, космически интимно звучали в искусстве. Что же оно? И где границы между ним и жизнью? Здесь, на Ракпасе, находилась Хелла Фришер. Ещё не ведая, как близко сведёт нас жизнь в дальнейшем, я не забывала чужестранку со страшной судьбой. Александр Осипович открыл Хеллу с неожиданной стороны:

– Знаешь, она талантливая писательница!

Нещадно коверкая русские слова своим сильным акцентом и хрипловато смеясь, Хелла добавляла: «Руска писателница». Она думала и писала по-немецки. И все, кто знал немецкий язык, тогда и позже утверждали, что в переводе её «листки» утрачивают очарование. И всё же я с жадностью впилась в перевод.

Изборождён твой лоб,

И нет числа морщинам

Около твоих глаз.

Своя повесть у каждой складки,

И каждая говорит.

И одна из них,

Резкая борозда,

Это повесть моя.

В ней вся любовь

И в ней вся скорбь —

Всё, что я тебе принесла,

И то, что ты сказал мне тогда,

Когда эту борозду

На лик твой я нанесла.

Когда Александр Осипович написал мне однажды: «У меня с Хеллой самый настоящий роман», я не перевела это на язык конкретного понятия. Но теперь, когда вникла в Хеллины листки, поразилась, в какой смертной зависимости от Александра Осиповича она существует. За экзотической внешностью, за её красотой изнемогала мятежная и бурная женщина. Она жила импульсами, взлетала, срывалась. То бывала крайне возбуждённой, не замечала никого вокруг, а то пребывала в тяжёлом, депрессивном состоянии. Причины для этого были веские: Хелла доживала последние дни своего срока. На родину, в Чехословакию, ей возвратиться никто бы не дал. «Коминтерновской» Москвы не существовало, все коминтерновские друзья были ликвидированы в 1937 году. Никакой душевной и духовной опоры, кроме Александра Осиповича, она не имела. К счастью, в это же время освобождался наш друг китаец Цю Дзинь Шань, работавший ранее в театре кукол Тамары Цулукидзе. Приняв нестандартное решение – уехать после освобождения не к центру или к югу страны, а ещё дальше на север, – он списался с усть-куломским театром, который нуждался в художнике, перетащил туда своего друга Джан Бао и добился приглашения Хеллы в качестве костюмерши. Хелла согласилась и, освободившись, уехала к ним в Усть-Кулом.

В Ракпасе много времени с нами проводил и Борис. Позвал нас с Колей к себе в мастерскую, где стояли подрамники с натянутыми холстами, висели его картины. Он рисовал без устали, выполнял официальные и личные заказы начальства. Письма его были так же бравурны. В них проступала своеобразная, незнакомая мне ещё индивидуальность. «Я не боюсь своей юности, хочу сделать её стабильной, разделить с моим человеком и в полночь Нового, 2000 года умереть с бокалом в руке, с улыбкой в морщинах и умной наглостью в сердце… – писал он. – Очень хорошо всё на свете, Зорюшка! Попробуйте заявить, что нет!.. Жаден к каждому новому утру и, какое бы оно ни было, от чистого золотисто-тихого до изгаженного оруще-порочного, с просторными прозрачными ветрами или замечательно чёрными ямами, обнимаю его в чувственном и в головном наслаждении. В каждом завтра – клад кладов, и, как бы ни случался иной раз страшен в кажущемся бесплодии материал ежедневности, мастер способен преодолеть его, обнажив бездну удивительных форм…»

Провожая нас, держась за борт грузовой машины, он встал на колесо, подтянулся и сказал: «Коля, ты должен знать: я люблю Зорюшку». Вместо ответа Коля заботливо натянул мне на плечи брезентовую покрышку, чтобы укрыть от ветра, и, усевшись рядом, крепко обнял. Сердце моё зашлось от благодарности за непререкаемую веру в «наше». Впереди были дальние дороги, но, боже, как я была счастлива! Не страшен был ни холод, ни ветер. Мы были вместе с Колей.

В поездке мы чувствовали себя лучше, чем в Княжпогосте, особенно в летнюю пору и если нас сопровождали нескандальные конвоиры. Были мы, тундра, тайга, дороги, которые должны были довести меня – до сына, а позже Колюшку – до воли.

Дверь теплушки откатывали в сторону. Свесив наружу ноги, мы усаживались на пол вагона. Мерно стучали колёса. Хвойно-лиственные полосы леса дарили глазу отдых. С товарной скорости на зелёном мху можно было разглядеть землянику, чернику, морошку. В пункте назначения паровоз, поманеврировав, сталкивал наши вагоны по заржавленным, заросшим травой рельсам в тупик, и мы тонули в тишине необжитого полустанка. После концертов в ожидании, когда нас прицепят к проходящему составу, разжигали костёр, подкидывали сучья. Пламя дымно и шумно рвалось к небу. Из леса тянуло холодом, сыростью. Наползал слоями туман. Мимо проносились пассажирские поезда. Стоя у насыпи, запрокинув головы, мы с Колей смотрели, как яркий электрический свет рассекает тьму. Оранжевые колпачки настольных ламп в спальных вагонах, протрассировав, уносились дальше, к Москве. Земля ещё долго дрожала. В несоизмеримости судеб вершителей наших жизней, пребывавших в уюте экспресса, безумной «коряги», погибавшей в лесу, и нас, дрогнувших у насыпи в ожидании «телячьих» вагонов, – была неумолимая и безысходная печаль. Но мы были вдвоём, и всё было переносимо.

* * *

В Княжпогосте нас обычно застигали приказы, инструкции, постановления о тех или иных ограничениях. Лагерь не терпел ни стабильности, ни успокоения. Где-то внутри системы существовал идеолог передвижек и постоянного устрашения. Ещё до выезда на трассу вышел приказ: всех женщин с ЦОЛПа перевести жить на сельхозколонну, находившуюся в трёх километрах от основной базы. На ЦОЛПе мы проводили весь день, ночевать отводили туда. Готовить теперь приходилось мужчинам, поскольку мы получали сухой паёк, а плиты на новом месте не было. В то утро Колюшка встретил меня как обычно. Усадил завтракать. И только после этого сказал:

– Обещай, что отнесёшься спокойно к тому, что я тебе расскажу.

Я уже догадалась, что последует дальше. Знала потому, что ожидание мучительства от третьего отдела лагеря не оставляло нас ни на мгновенье.

– Тебя вызывали?

– Сегодня ночью. После того как вас увели «на отшиб».

– Что они хотели?

– Чтобы я работал на них – или нас разлучат. В обоих случаях я теряю тебя. Но если соглашусь – навсегда. Если откажусь – за нас время. Знаешь, – добавил Коля, – уполномоченный – мой ровесник. Я спросил его: «Неужели у вас не дрогнет рука? Сможете разлучить нас?» Он как отрезал: «Не забывайтесь! Это давно следовало сделать».

«Не забывайтесь!..» Коля держался. Меня согнуло. Спроецировав вызов Коли на собственный панический страх перед лагерной внутриполитической службой, я испытала разящее удивление от его лаконизма и ясности мысли. Когда за нами вечером пришёл конвой, чтобы вести на сельхозколонну, Колюшка, провожая меня, неожиданно шёпотом не то спросил, не то попросил:

– Ты… помолишься за нас на ночь?

Мы раньше не говорили о Боге. «Это он там, в камере смертников, обращался к Нему сердцем». Я и так каждый день молилась и просила: «Господи, пусть общие работы, но только – вместе! Боже! Только не разлучай нас!» Мы каждый час жизни проживали в страхе перед тем, что кого-то из нас могут назначить в этап, до того неминуемого расставания, которое было предопределено лагерным сроком. После моего освобождения Коля должен был пробыть в лагере ещё пять лет.

Вызов Коли в третий отдел был всего лишь поспешной попыткой завербовать «стукача», поскольку приказ об отправке в этап всех, кто имел статью 58–1, уже лежал на столе у лагерного начальства. Утром следующего дня, когда нас привели на базу, на койках лежали только голые доски. Коли больше не было рядом… Этап ушёл на Ракпас. Туда, где находился Александр Осипович. Меня не трогали. Ко мне не подходили. Я была невменяема. Я была мертва. Я потеряла разум.

В лагерном уродстве встретились двое и были счастливы вопреки всему. Окружающие говорили: «Спасибо за то, что так бывает». Теперь обе наши жизни разбили. Письма друг другу писались ежедневно. Среди пылающих строчек Коли я читала заверения в нерушимости нашего «вместе», о его готовности ради этого вытерпеть что угодно. «Ты выше всех, – писал он. – Твоих слёз не искуплю даже смертью. Живу для тебя… Всюду достану, найду тебя, мой воздух, моя жизнь… разве есть на свете кто-нибудь прекраснее тебя, красивее тебя, благороднее и честнее. Да разве любит кто так, как ты. Скрепи сердце и иди, иди вперёд для нас. Горе, слёзы, болезни, невзгоды, тропинки в лесу от колонны к колонне, радость и счастье связали нас на вечную жизнь. Надо было только дойти до тебя. Я дошёл. Ничему и никому, кроме тебя, не верю, горжусь тобой, люблю, привязан к тебе как зверь…»

Когда окружающая среда ничем, кроме отравы, не питает, «привязан как зверь» перестаёт быть метафорой, становится буквальностью. Нас с Колей нельзя было разлучать! Но вопли охранительного человеческо-звериного инстинкта: «Не подходи! Не тронь! Не отдам!» – не достигали здесь ничьего слуха. С садистским наслаждением подходили! Трогали! Отбирали! Подвергали пытке материю нервов и чувств.

Только однажды мы с ТЭКом побывали в ту пору на Ракпасе, куда был отправлен Коля. Ни сборов, ни дороги туда не запомнила. Лишь минуту, когда увидела его; часы, когда смогли наговориться. Александр Осипович сказал в тот приезд:

– Я понял, почему именно он. Я всё понял, Тамарочка!

Не зная, как справиться с отчаянием, я твердила одно:

– Не вынесу разлуки с ним! Не могу! Не могу!

Ещё недавно Александр Осипович писал мне: «Вспомни свою жизнь, несмотря ни на что не только не изуродовавшую тебя, а, наоборот, наперекор всем и всему давшую тебе право и силу стать тем, что ты есть». Сейчас вместо привычных воодушевляющих слов, вместо слов утешения он тихо и сдержанно произнёс:

– Не можешь?.. Тогда изменись сама.

С разбега я больно стукнулась об эту неожиданную формулу. Она была слишком сурова, слишком жестка. Я была не готова её принять. Только смутно угадывала её неизбежность. Но в тот раз она, как запруда, остановила перед собой, перед опытом самого Александра Осиповича: «Да, это предстоит. Но – не теперь. Сейчас надо одно: быть рядом с Колей. Только это!»

* * *

Парадокс заключался в том, что, увидев, насколько стёртыми стали наши выступления, начальство взамен отчисленных военнопленных стало пополнять ТЭК заключёнными за действительный шпионаж. Логика блистательная! К нам привели иностранку Елену N. В Праге она выступала в кабаре. Немного танцевала, немного занималась акробатикой. Холёная, зазывно-привлекательная женщина с бело-розовой кожей подтверждала:

– Да! Сижу за шпионаж.

И обыденным тоном рассказывала, как спецврач высверливал ей в зубах канавку, чтобы прятать шифровки, как донесения прятались в шпильки и причёску. Человеческое тело в её откровениях представало неким комодом со множеством ящичков для переправки шпионских сведений. Всё в ней сбивало с ног. Но более всего срок, который ей дали: шесть лет. Шесть лет за доказанный шпионаж?! У меня «без состава преступления» – семь, у Марго, у Инны – по десять лет, а у настоящей шпионки – шесть. Кто-то не побоялся ей об этом сказать. Это не смутило её.

– А я не на одно государство работала. На ваше – тоже. Есть, стало быть, заслуги перед вашей страной.

Елене разрешили ввезти в зону три сундука с личными вещами, которые хранились на складе. Она периодически вынимала из них то один, то другой предмет туалета и демонстрировала женщинам сногсшибательную ночную рубашку из шифона, похожую на мираж, на дым, блузку с каким-то немыслимым вырезом или юбку-брюки. Как и многие другие, я впервые в жизни видела подобную роскошь из незнакомой, совершенно неведомой жизни. Женщины ахали, просили разрешения примерить и ссорились из-за желания купить. Купившая шикарную вещь прохаживалась по требованию зрителей; нары превращались в галёрку, середина барака – в демонстрационную площадку.

Неунывающая, красивая Елена посвящала желающих в сексуальные извращения, в способы заманивания людей. Открывалась всё гаже и гаже. При постоянных обысках в бараке вохровцам стало на удивление везти. Они безошибочно угадывали, что и где у кого спрятано. Сообразительные женщины выследили стукачку: перед уходом с ЦОЛПа на сельхозколонну Елена заблаговременно исчезала из барака ТЭКа, ныряя в комнату оперуполномоченного, находившуюся при вахте. Избавиться от доносчицы для ТЭКа оказалось делом безнадёжным. Ни её, ни технологий этой жизни избежать было нельзя.

* * *

В Княжпогосте начальство СЖДЛ замыслило крупное мероприятие. От ТЭКа потребовали «интересную, обширную программу». Руководство ТЭКа осмелело: «Лучшие артисты и музыканты отправлены на Ракпас. Вернёте – выступим ярко, успешно!» В реальность такой перспективы, как возвращение лучших артистов со статьёй 58–1, никто, естественно, не верил. Но когда начальство нуждается в престижной витрине и в удовольствиях, возможным оказывается всё. Три месяца обходились чем попало. А тут буквально в несколько часов начальник СЖДЛ приказал: «Вернуть!» В Ракпас был послан грузовик и конвой. Концерт прошёл с небывалым успехом. Нам с Колей в полном смысле слова вернули жизнь.

Неуверенные в завтрашнем дне, на свой страх и риск мы приступили к репетициям новых концертных номеров, отрывку из оперетты «Баядера». «Баядера» была давней Колиной мечтой. Режиссировал он сам. Равнодушная к оперетте, я долго отказывалась от роли Мариетты. Петь и танцевать на сцене? Не умею! Не могу! Но Коля деспотически требовал от меня вокальных и танцевальных достижений, повторяя, что только оперетта даст ему возможность задержаться в ТЭКе. Он сам ставил танец: «И раз, и два…» Я, превозмогая себя, разучивала: «Снова звёзды зажглися в небе…» Марго колдовала над моими туалетами. В результате у начальства, как и предсказывал Коля, отрывок из «Баядеры» имел сенсационный успех.

– Давайте, давайте ещё какую-нибудь оперетку, помузыкальней, посмешнее. Работайте! – одобрил культурно-воспитательный отдел лагеря.

Одновременно с премьерой мы отметили Колино тридцатилетие.

* * *

На одной из «закрытых» колонн нас поселили в двухквартирные коттеджи. «Неужели здесь живут заключённые?» – удивились мы. Но я заболела. Высокая температура не разрешила мне насладиться комфортом. С места, где я лежала, хорошо просматривалась прихожая и входная дверь. Я ждала Колю. Знала, что после своего номера он сразу же прибежит. Действительно, через некоторое время услышала, как кто-то вошёл. Но шли секунды, а Коля не подходил ко мне. Открыв глаза, я увидела его у двери. Не раздевается. Не двигается. Это было настолько противоестественно, что я усомнилась в яви: «Сплю? Или это бред от высокой температуры?»

Наконец Коля приблизился:

– Сейчас со мной произошло что-то странное. Никак не могу понять что. Вышел на сцену, начал читать «Макара Чудру» и вдруг всё забыл. Не мог даже вспомнить, о чём там идёт речь. Кто-то из оркестрантов подсказывал. Не слышал. Потом вдруг вспомнил. Дочитал.

«Так же бывает, – думала я. – Почему он так испуган? Что с ним? Я никогда не видела его таким подавленным».

И вдруг, казалось бы без всякой связи, я вспомнила один крайне тяжёлый момент, связанный с нашим певцом Алеко Францевичем Хмиелем. Это был старый, умудрённый жизнью человек, не без причуд. Многие его сторонились. Однажды он подошёл ко мне и сказал до того страшные слова, что лучше было бы их тут же забыть:

– Если вы не хотите потерять Колю, то оставьте его.

Что значит «потерять»? Что значит «оставить»? Как оставить? Я дня не могла прожить без него. Не попросив у Хмиеля разъяснений, я отшатнулась от него, как от злой или безумной кликуши. Не знаю, почему его слова связались с тем, что Коля забыл текст, но тревога ужалила меня прямо в сердце и долго не оставляла.

Наконец в маршрутный лист был вписан город Вельск, где находился мой сын. Поездка туда раз за разом откладывалась из-за административных переоформлений и переподчинений. О приезде ТЭКа я известила Бахарева письмом. По моей просьбе наш дирижёр Дмитрий Караяниди купил и, не занося в зону, погрузил в вагон игрушки – большую серую лошадь и другие подарки. Я старалась не думать об условиях встречи. Всё замыкалось на мысли о том, что я смогу взять сына на руки, прижать к себе, на ожидании того, как он ко мне потянется.

Едва мы приехали на центральную колонну отделения, как в зону пришёл Бахарев и объяснил, что ему, как должностному лицу, самому привести сына на колонну неудобно, поэтому всё сделает Вера Петровна. Слишком, мол, много людей следит за тем, как всё это будет.

Действительно, после концерта, едва разошлись зрители, в клубе появилась Вера Петровна с Юриком на руках. В прыгающем, скачущем пространстве сын показался мне светящимся комочком покоя. Я протянула к нему руки и негромко окликнула:

– Юринь-ка! Юрочка!

Он смотрел… и молчал.

– Ну, скажи «здравствуйте»! – стала тормошить его Вера Петровна.

Одной ручонкой сын держал её за шею. Взглянув на меня раз-другой, сын, будто играя, улыбнулся, с силой откинулся назад и затем обхватил Веру Петровну второй ручонкой, повернувшись спиной ко всем. Я продолжала звать его по имени – как можно тише и спокойнее. Не отрываясь от Веры Петровны, сын стал рассматривать всех по очереди, и в том числе – меня. На руки ко мне не шёл. Я понимала: не сразу, надо ждать, надо помочь, оживить его память. Если бы остаться с ним одной, без всех… Но именно это, самое необходимое и простое, было недоступно.

– Ну что же ты, как дичок, – выговаривала ему Вера Петровна. – Да посмотри же, кто тут, посмотри…

Однако она не договаривала, кто же именно этот «кто» и «тут»… Я гладила его спину, руки. Он продолжал молчать. Ничего не добившись, ни к чему не склонив Юрика, Вера Петровна, как видно заученно игриво и неоднократно опробованно, обратилась к моему сыну:

– Что же ты меня срамишь? Ну-ну! Ну, покажи тогда, как ты любишь свою маму!

Ещё крепче приникнув к ней, Юрик показал, как любит «свою маму». Она просила ещё что-то продемонстрировать. Но страшные своей правдой слова «покажи, как ты любишь свою маму» набирали и набирали силу. И сын, и она, и всё – отплыло. Тэковцы отошли. Мы остались втроём. Я ещё протягивала к сыну руки, звала его.

– Видите, какой он стал! Вырос? Правда? – оживлённо спрашивала Вера Петровна. – Знаете, он очень любит собак!

Сын смотрел на меня чуть веселее, почти уже без смущения. Но вскоре стал капризничать, запросился домой, и… они ушли. Только издалека, поддавшись на уговоры «своей мамы», повзрослевший, должно быть, необычайно тёплый и нежный мой мальчик помахал мне ручкой.

Меня сотрясало, как во Фрунзе во время суда. Било и било. Я, кажется, ничего больше не хотела. Вообще ничего. Спрятавшись за кулисой, вжималась в холодную стенку. Что-то подобное я именно так и представляла себе. Но происшедшее только что было проще и жутче. Сидя в углу обшарпанной сцены, я точно знала, что сейчас на меня накатит вал ещё более смертоносной боли, которой я не выдержу, от которой захлебнусь. Этот вал уже нёсся на меня, и я, не сопротивляясь, ждала его… Но он почему-то не обрушивался, словно замёрз на взлёте, превратился в лёд. Такое я тоже знала. Так было, когда в блокадном Ленинграде умерла моя младшая сестра Реночка. Боль стала разъедать сердце позже.

Коля, тряся меня за плечи, приказывал:

– Заплачь! Заплачь! Бога ради – заплачь! – и плакал сам.

Более или менее нормальные реакции пришли потом. Вера Петровна, к моему удивлению, сама предложила: если я завтра сумею уговорить бойца вывести меня за зону, она в шесть вечера приведёт Юрика в амбулаторию, и я смогу побыть с ним. Вечером следующего дня я упросила конвоира, пока буду с ребёнком, посидеть в коридоре.

В кабинете, куда меня провела Вера Петровна, свет не горел: «в целях конспирации», как она выразилась. С улицы прямо в окно светил яркий фонарь. На сей раз Юрик сразу пошёл ко мне на руки. Я наконец прижала его к себе, ждала, что Вера Петровна скажет: «Мне надо по делу, сейчас приду!» Но она не уходила.

«Мой маленький, загадочный человек, сын! Мне надо добраться до твоей памяти! Ты не можешь не вспомнить меня!» – наколдовывала, вымаливала я. Юрик затих. Я знала, чувствовала, что вот-вот в нём проснётся то, что не определялось словами, – живая наша нить, связь, в тоске о которой я изнывала, старела. До физической боли, до помутнения рассудка мешало то, что Вера Петровна, не умолкая, что-то говорила, спрашивала. Я уже поняла, что она тараторит намеренно, чтобы разбить возникший в полумраке настрой на нашу с сыном близость. «Это лишнее, это нам не нужно, – отклоняла она мои бедные подарки: лошадь, сшитые мною одёжки. – У него всё есть. Дом ломится от игрушек. А пирожных ему нельзя…» Даже для тактических ходов её тарахтение выглядело перебором. Мне было не до того, чтобы вникать в причины её очевидной нервозности. Я держала на руках своего мальчика, а в коридоре ждал конвоир.

И вдруг с внезапностью урагана Вера Петровна сделала какой-то рывок, выдавила из себя неясный истерический звук и, соскользнув с табуретки, встала передо мной на колени:

– Тамара Владиславовна, отдайте мне Юрика! Вы молоды. У вас ещё будут дети, а я не могу их иметь. Отдайте мне его!

Я всякий знала страх. Такого вообразить не умела.

– Что вы такое говорите? Господи! У вас есть собственный сын. У вас есть ваш ребёнок.

Но ей нужен был Филипп. И потому мой сын был нужен тоже.

Степень её ошалевшего бесстыдства втягивала в какой-то кромешный ужас. Но что-то охранительное, механически ведущее удерживало, не давало мне права на неверное движение. Я заторопилась умерить, утишить опасную силу, которая с таким откровением и цинизмом обнаруживала себя. Надо было всеми силами убедить эту женщину, что я не помышляю о Филиппе. Почему-то я никому, никогда не смогла рассказать о происшедшем в амбулатории. Воспоминание об этом наплывало как кошмар и ввергало в депрессию. Я не могла понять, почему они оба присвоили себе права на всё.

Примерно через неделю, отъехав недалеко от места, где жили Бахаревы, я узнала, что сын заболел. У него нашли корь. Была высокая температура. Я помнила, как сын болел в Межоге. Лёжа в постели, мотал головкой то влево, то вправо; в глазах появлялся первый опыт терпения. Эта картина преследовала меня: сын мечется, задыхается, я нахожусь почти рядом и ничем не помогаю ему. Казавшаяся поначалу бредовой, мысль добраться до сына стала маниакальной. Мне удалось дозвониться до Филиппа и получить разрешение прийти к ним в дом. Упросив своё начальство отпустить меня, я уговорила и конвоира, и мы отправились в путь. Когда мы подошли к деревянному дому, где жили Бахаревы, руки и ноги у меня дрожали. Дверь открыла Вера Петровна.

– Можно войти? Как Юрик?

– Пока тяжело. Идите туда, в спальню, – зло ответила хозяйка.

Юрочка лежал на «взрослой» постели. Затруднённо дышал. Сидевший в кресле Филипп встал:

– Страшного ничего нет. Сейчас ему легче. Сделано всё, что надо. Паника ни к чему.

Вошедшая следом мать Веры Петровны смерила меня лютым взглядом и, поняв, кто пришёл, стала греметь тазами и громко ругаться:

– Нечего впускать в дом арестантов! Освободится, тогда пусть и является!

Как передавала сама Вера Петровна, её старая мать давно грозила меня «ошпарить кипятком или кислотой глаза выжечь». Но боже, каким благом прозвучало сказанное ею сейчас: «Освободится, тогда пусть является». Значит, они говорят об этом, ждут. Встав на колени, я положила голову на подушку к сыну. Он серьёзно и воспалённо смотрел на меня. Я что-то шептала, говорила ему. Вера Петровна стояла напротив. Хозяйка! Вторая мать! Случайно я поймала на лице Филиппа выражение откровенного самодовольства. Ну да: две «его» женщины страдают у кровати его сына… Юрочка вскоре поправился, стал «весёленький», как сообщили они в письме.

* * *

Как-то нас повели на одно из подразделений, на котором мы никогда не бывали. Семь или восемь километров мы шли вглубь леса едва обозначавшейся дорогой. Колонна была обнесена старообрядческим бревенчатым частоколом с натянутыми поверх него рядами проволоки. Отыграли концерт. Ночевать на колонне не разрешили. Объект был засекречен. Нам дали под поклажу сани и отправили в обратный путь.

Лес. Безмолвие. Луна ушатами света обливала снег, поджигая снежинки многоцветьем. Мы оказались в царстве торжественной зимней ночи. Это был параллельный, более мудрый и подлинный мир, в котором не надо тратиться на слова, где скрип от собственных шагов – кощунство, а всё Божье – понятнее и яснее нашей реальной жизни.

Даже зайдя в барак, никто не стал зажигать лампу. Довольствовались тем, что луна ярко светила в окно. Как всегда вместе, Дмитрий, Инна, Коля и я сели ужинать, не предполагая, что больше в этом составе никогда уже не соберёмся. Вошедший нарядчик зачитал список на этап. Замерев, мы выслушали фамилии тех, кого этапировали в тайшетские лагеря. Наших с Колей фамилий в списке не было. Я перевела дыхание – и тут же осознала, что наша солистка Инна сейчас уйдёт навсегда. Только что у Дмитрия умерла дочка. Сейчас он терял Инну, которой был увлечён. Уезжали литовка-певица Альдона Блюдживайтите, музыкант Магомет Утешев, ещё двое, ещё…

Я смотрела на помертвевшее лицо Альдоны, которая не жаловала русских, видела потерянный взгляд Инны, и сердце сжималось от немилосердия власти. Вынув рукавицы, я подошла и протянула их Альдоне. Она заплакала точно так же, как и я, когда джангиджирский технорук подарил мне носки. Беспомощно прижалась ко мне, сняла с себя янтарные бусы:

– Тебе на счастье. От чистого сердца. Ты мне – дорогая.

Инне я отдала тёплый платок. Надрывно простилась с нею. Какой мы становимся ровной и тёплой человеческой материей, когда наши характеры сминает беда… В далёких тайшетских лагерях на одной из колонн находился Эрик. Писал, что работает хирургом. Инне и Альдоне я назвала его имя и фамилию. Написала записку: «Помоги, Эрик, чем можешь, моим друзьям, как я помогла бы твоим».

Их увозил сформированный спецсостав со всеми признаками «цивилизованного века»: установленными на крышах товарного поезда прожекторами, слепившими глаза, современным оружием, дрессированными собаками, рьяно лаявшими из тамбуров.

Лишь много лет спустя я уяснила себе простую истину: отношение друг к другу и к самому коллективу ТЭКа у всех было разное. Для тех, кто успел до лагеря прожить свою «главную» жизнь, пребывание в ТЭКе было удачей, и только. Для тех, кого никто и нигде не ждал, ТЭК стал семьёй. И судьбы составляющих эту семью людей воспринимались кровно, как свои. Для меня это всё было значительно и серьёзно. Без любви к своим товарищам, без подробностей их существования я не поняла бы собственной жизни. Прирождённая потребность любить людей превалировала над разборчивостью. Очень многие были мне интересны и важны. А если обнаруживалось, что ко мне относятся с безразличием или неприязнью, я в ту пору решительно не понимала почему и за что. И вероятно, казалась смешной.

* * *

Подошла весна 1949 года. Шёл последний год моего срока. Я получила пропуск для вольного хождения. Преимущества имевшего пропуск были неоспоримы. От сельхозколонны до ЦОЛПа я имела право проделывать теперь путь одна. Идти не в шеренге, не в строю под конвоем, а самостоятельно – шутка сказать! Как-то в темноте ухитрилась забежать в гости к Ванде Разумовской. Мне не терпелось увидеть её дочь Киру, которую она забрала из детдома.

– Входите! – ответила Ванда на мой стук в дверь.

Как будто скинув опостылевшую лагерную шкуру, она стояла нагая, вызывающе, с наслаждением впитывая в себя свободу кожей. Мне бы впору сказать: «Как вы прекрасны!» Но я смутилась. Решив угостить меня чем-нибудь вкусненьким, Ванда нагнулась и вытащила из-под тумбы старого письменного стола тарелку с дешёвыми карамельками.

– Приходится прятать. Не напасёшься! – как-то совсем уж бесхитростно пояснила она происхождение странного тайника. – Кира метёт всё подряд.

Жаль было Киру с не утолённым после детдома аппетитом, без удержу бросавшуюся на любую еду. Сжалось сердце и за Ванду, разучившуюся за двенадцать лет заключения быть матерью. К её отношениям с дочерью было приковано внимание всего посёлка. Услышав однажды, как кто-то плачет в сарае, соседка Ванды (заведующая детским садом) обнаружила там лежавшую на дровах Киру и забрала её к себе. Позже Ванда прочла в дневнике девочки: «Почему мама – не мама? Она меня не любит. А я хочу, чтобы любила». Ванда бушевала. Требовала дочь обратно. Та не шла. Обе страдали. Никто им не мог помочь. Отчитывавшая меня когда-то «львица» – «А какой другой жизни вы ждёте?» – конечно, хотела бы видеть свою свободную жизнь иной.

Ванда к тому же не желала мириться с наступлением возраста. А женского счастья судьба ей не припасла. Знакомые мужчины оказывались мельче её. Подобные драмы не вызывали у окружающих ни отклика, ни сочувствия. Только пересуды. Освободившиеся нелегко приноравливались к воле. И она обходилась с ними по-разному.

Однажды я увидела сошедшую с пригородного поезда Ольгу Викторовну Третьякову, с которой мы провели столько прекрасных часов в Урдоме и Межоге. Я обрадовалась, кинулась ей навстречу. Бросив на меня испуганный, недоумённый взгляд, она отступила, сделала вид, что не знает, кто я такая. Рывок заключённой к освободившейся был и вправду непростительным поступком. Но и воля, не избавлявшая людей от страха, мало чем отличалась от тюрьмы.

Последний год нам стали выплачивать какие-то рубли. Колюшка упрямо копил деньги: «Тебе на пальто к освобождению!» Где-то на глухом полустанке мы нашли сельпо и попросили конвоира сходить с нами в магазин. Полки там были забиты тюками материи. Коля просил снять то один, то другой рулон. Интересовался шириной. Наконец, выбрав красивый тёмно-синий материал, сказал:

– Это тебе пойдёт больше всего. Отмерьте три метра, чтобы хватило и на капюшон.

«Ведь я твоя мама!» – часто говорил он. Пальто мне сшил портной ТЭКа, эстонец Вальтер Трутс. Марго была главным консультантом.

Время моего освобождения стремительно приближалось. Я никому не призналась бы тогда, что сердце ещё не начинало радостно биться при мысли о воле. Как больной, долго пролежавший в гипсе и напрочь разучившийся двигаться, я теряла голову при мысли о первых шагах на свободе. Мало заботили такие вопросы, как работа и жильё: «Другие же не погибли. Устроюсь и я». Главной, устрашающей была мысль о том, как я буду забирать сына у Бахаревых.

Хотя меня и удивила в своё время формула Александра Осиповича: «Факт – это ещё не всё», сама я уже давно стала исповедовать ту же веру. Барбара Ионовна отреклась от меня при аресте, так и не приехала ко мне ни в Джангиджирский, ни в Беловодский лагеря, но я продолжала верить, что душа у неё болит за меня. Теперь я получала от неё письма, полные муки и раскаяния. Точно так же, думая о Филиппе, несмотря на всё, что он натворил, вопреки всем фактам, я надеялась: при моём освобождении в нём возобладает человеческое начало, и он отдаст мне сына без суда.

Как-то мы с ТЭКом шли по шпалам на одну из колонн, и я вдруг увидела Филиппа. Это граничило с галлюцинацией. Тем не менее это был он. Он шёл на ту же колонну. Лицо его, вне всякой логики, выражало неподдельную радость. «Какое счастье видеть тебя… – восклицал он при тэковцах, целуя мне руки. – Боже, какое счастье!» К концу спектакля мне принесли от него письмо. Случившееся он называл трагедией, считал причиной болезней, на которые в последнее время жаловался. Почти доверительно объяснял: «В последнее время я был так придавлен обстоятельствами, которые хотел разрушить, что был как бы парализован, не мог даже писать тебе. Я только думал о тебе не переставая. Жаль страдающую и физически, и морально В. П. Но я люблю тебя».

Капитальным его поручительством я продолжала считать слова, написанные чуть раньше: «Если ты опасаешься за ребёнка – напрасно. Ребёнок может быть всегда твой, и, если бы я любил его больше собственной жизни, по твоему требованию я отдал бы тебе его в любую минуту, хоть через десять лет, лишь бы тебе было хорошо…» Это письмо я рассматривала как наиважнейший документ. Держалась за него со всей силой убеждения в его неоспоримости, на которую только была ещё способна, хотя, проученная Филиппом, не должна была бы доверять ни письму, ни речам, ни самому человеку.

Когда в одном из своих посланий отправленный этапом на Крайний Север Платон Романович выговорил то, что я пыталась утаить от себя, я всё-таки очнулась: «Что сталось с нашими жизнями, Тамуся? Сын растёт без тебя. Ты должна нанять адвоката… A-а, какой там адвокат! Чушь! Надо что-то придумать. Ты понимаешь, что отец не захочет отдать сына? Это именно так. Сделает всё, чтобы не отдать его… Коля? Ты любишь его! Вижу. Понимаю. Но он тоже не может помочь тебе. Он, как и я, связан по рукам и ногам. Как же ты справишься? Как мне за тебя тревожно. Господи! Скорее бы мне освободиться, чтобы стать тебе хоть какой-то подмогой. Куда поедешь, когда освободишься? Где будешь жить? И денег нет. И крова никакого…» Платон Романович прав: мне мирно не отдадут сына. Придётся обращаться в суд! А я, ещё не умея осознать до конца, что со мной сделали эти семь лет исключения из жизни, цепенела при мысли о законах, юристах и судах.

За два месяца до освобождения нас направили обслуживать близлежащее к местожительству Бахаревых отделение. На одну из колонн после концерта приехал Филипп. Тысячу раз я представляла себе этот «предвольный» разговор с ним: то бурным, то человечным и достойным, то с вопросами о Коле или словами о привязанности Веры Петровны к Юрику. Все ушли. Мы остались вдвоём в маленькой комнате за сценой. Филипп снимал с хлипкой этажерки КВЧ газеты, вертел в руках и тут же клал обратно.

– Ты, наверно, хочешь поговорить?

– Разумеется, – ответила я, холодея при мысли, что это и будет наконец решающий всё разговор. – Ты знаешь, что я скоро освобождаюсь, что приеду за сыном?

– Полагаю, не сразу. Хотя бы тогда, когда устроишься на работу и будешь иметь жильё.

– На это уйдёт немного времени.

– Посмотрим.

Я считала, что он заговорит о моём устройстве на работу неподалёку от Вельска, чтобы самому чаще видеть сына. Но он, казалось, дал себе зарок не проронить лишнего звука. Ждал, что буду говорить я. И, вдруг со всей очевидностью поняв, что это не сдержанность, а тактика человека, приготовившегося ловить мои ошибки или оговорки, я сникла. Как цапля, пыталась удержаться на одной ноге, не зная, как и куда поставить другую. Напротив меня сидел человек, абсолютно отстранённый от всех былых чувств. С заинтересованностью охотника он холодно следил за мной, пытаясь понять, чем я могу быть опасна. За мной наблюдали. И только. Если бы я тонула, он, возможно, заплакал бы, но спасать бы не стал. Говорить оказалось не о чем. Предстояло действовать. Во всяком случае, готовиться к этому.

Формула: «За матерью все права!» – была крепко вбита в сознание. Издавна. Имея пропуск, я отправилась в юридическую консультацию на крупном железнодорожном узле Кулой, где меня никто не знал. В случае необходимости полагала представиться вольной, не захватившей с собой документы. Отвыкнув за семь лет от посещения каких бы то ни было официальных учреждений, я поднималась по скрипучей деревянной лестнице поселкового Совета в полуобморочном состоянии. Юрист выслушал. Задавал вопросы, уточнял подробности, рылся в кодексе, называл номера статей, на которые ссылался. Заключение его сводилось к следующему: лучше всего вопрос решить доброй волей. Если же нет, то суд в первую очередь руководствуется в таких случаях интересами ребёнка. Будут учитываться моральные и материальные возможности сторон, поскольку с точки зрения государства ребёнок должен воспитываться в наиболее подходящих для него условиях. Неоспоримые материнские права в его изложении оказывались формальными, едва ли не сомнительными.

– Известно ведь, что все права на стороне матери? – настаивала я.

– Конечно. Если мать в состоянии обеспечить нормальное развитие ребёнка. Жильё у вас есть? Работа есть? Тогда чего же вы расстраиваетесь? Подавайте заявление в суд. Надо собрать справки, характеристики.

Сказанное означало: после освобождения я должна достичь равного с Филиппом уровня жизни, чтобы оспаривать свои права. Воля представала враждебной силой, которой может противостоять только изощрённый и бывалый человек. Я вышла из юридической консультации вконец подавленная, растерянная. Присела на какие-то ящики, заплакала навзрыд. Объяснил бы кто-нибудь: за что вся эта мука без конца и без края? Кто-то дотронулся до моего плеча:

– Что приключилось? Так негоже плакать. Ну, ну же… A-а, да это вы?..

Возле меня стоял бывший начальник Межогской колонны Родион Евгеньевич Малахов.

– В чём беда? Рассказывайте всё по порядку.

Немного успокоившись, я рассказала ему о беседе с юристом.

– Так он же ничего страшного вам не сказал. Всё правильно. И работать будете, без этого не прожить, и крыша со временем будет.

Однако, как выяснилось по ходу разговора, он был в курсе моих дел куда больше, чем я могла предположить. На благополучный исход и он не слишком надеялся.

– Вот что я вам посоветую. Вы у нас человек славный. Потому сделайте всё так, как я скажу. Идёт? Послушаетесь меня? У меня с собой есть пятьсот рублей. Я их даю вам. Так? Не бойтесь. Когда устроитесь, отдадите, если очень захочется. А дальше вот что: подкараульте своего ребёночка, когда его выведут гулять, хватайте его, садитесь в первый же самолёт – и чтоб только вы одна знали, куда полетите! Держите деньги!

Я объяснила, что ещё не освободилась, что мне ещё сидеть около двух месяцев, что денег взять у него не могу. И главное – как это я украду сына? Я о таком не думала. Не сумею.

– А напрасно. Хотелось бы мне, чтобы вы последовали моему совету.

Сколько же должно было произойти, чтобы я сполна оценила дальновидный и точный совет великодушного человека! Выслушав мой отчёт и о встрече с юристом, и о разговоре с Родионом Евгеньевичем, Колюшка сказал:

– К сожалению, Малахов прав. Это единственно верный шаг. Так и следует сделать.

– Что? Красть собственного сына, на которого у меня все права? Даже метрики сына у меня. У Юрика моя фамилия.

– Ты не понимаешь, с какими опасными людьми имеешь дело.

– Ну а ты? Как ты? Ведь мы решили, что я беру Юрика и буду устраиваться на работу в Княжпогосте.

Стоило только об этом заговорить, как Коля в который раз уже повторил более чем странную фразу:

– Я заверяю тебя: скоро я буду по ту сторону зоны! Раньше, чем ты себе можешь представить!

В сказанном не было никакого реального смысла. Ему предстояло сидеть ещё пять лет. Я объясняла его слова одним: желанием утешить. Категорически не допускала до сердца мысль о том, что удачный (как все считали) побег Николая Трофимовича засел в его сознании как выход.

* * *

Ближе к освобождению навалилась уйма дел. Отклоняясь от дозволенного пропуском маршрута, я бегала по всем возможным пунктам и разузнавала, где смогу устроиться на работу. Нет ли места в управлении? Нет ли в поликлинике? Не раздумал ли Сенечка Ерухимович взять меня в филиал Сыктывкарского театра, если не устроюсь нигде? Он перешёл туда на работу в качестве администратора. Надо было подыскать и жильё. Неожиданно меня вызвал на разговор Георгий Львович Невольский:

– Тамара Владиславовна, у меня к вам большая просьба. Хочу просить, чтобы вы поселились у моей Клавочки. Комната у неё большая. Она вам будет рада. Нижайше прошу согласиться.

Георгий Львович хотел помочь и мне, и своей пухленькой, миловидной жене Клавочке, которая, по соображениям нашего замдиректора, стеснялась бы при мне выпивать, к чему так пристрастилась после освобождения.

Илья Евсеевич через кого-то попросил зайти к нему в управление.

– Когда будете получать документы, напишите заявление, что уезжаете отсюда, и укажите как можно более отдалённый пункт, чтобы я мог выписать вам на дорогу деньги. – (Лагерь оплачивал стоимость железнодорожного билета до места, указанного освобождающимся.)

До освобождения оставалось двенадцать дней, когда ТЭК получил приказ отправляться обслуживать Север. Заходясь от страха, что второй отдел подсчитает дни и меня не пустят в поездку, я погрузилась вместе со всеми в вагон. За каждый день, час, минуту, проведённые с Колей, я готова была вытерпеть что угодно. Только бы уехать вместе с ним! Всё-таки двенадцать дней вместе. Но прошёл день, а нас всё не прицепляли к составу. И второй отдел спохватился. Поздно вечером 21 января, за девять дней до освобождения, в дверь вагона заколотили прикладом:

– Петкевич велено вернуть на колонну.

Вот оно! Всё! Конец. Стащив с нар свой деревянный чемодан, ощущая только дрожь и холод, я стала прощаться с моими товарищами.

– Держись!.. Смотри у нас!.. Как-нибудь всё наладится… Нас не забывай… – говорили мне, не пряча слёз. – Мы в тебя верим. Ты у нас вон какая!.. И как же это без тебя?.. Выше нос! Это же воля! Свобода!

Пришедшие за мной вохровцы торопили. Мы с Колюшкой сошли вниз. Поздний вечер. Тьма. Лютый январский мороз. Рельсы, пути. Двое конвоиров с автоматами. Звёзды в вышине. Если и было тогда что-то живым, то не я и не Коля. Приговоры с различием сроков раздирали нашу с ним жизнь на части.

– Хватит. Пошли, – пресёк прощание один из вохровцев.

Мы не могли отойти друг от друга. Как это – взять и своими ногами сделать от Коли шаг в сторону? Оставить его на пять лет одного за проволокой? Конвойные снова и снова торопили: «Хватит! Пошли!» Едва я вслед за охранниками дошла до поворота дороги, как никогда не срывавшийся, сдержанный Коля нечеловеческим голосом закричал:

– То-о-оми-и-и!

Крик не только повис – он пророс через затвердевшую землю. Услышав его, даже конвоиры смолкли. Не посмели одёрнуть. Не помня себя, мы с Колюшкой снова рванулись друг к другу.

* * *

Девять дней до освобождения я прожила на сельхозколонне вслепую, в надсадной тоске по Коле и диком страхе перед будущим. Вдруг в сознание прорвалась реальность: ведь я освобождаюсь. Ни при каких обстоятельствах меня уже в зону не впустят. Это значит, что я никогда больше не увижу Александра Осиповича. Я отправилась к начальству КВЧ просить разрешения съездить на Ракпас. Мне отказали. Я просила ещё и ещё. В конце концов изобрели командировку «для проверки красного уголка». Сквозь сильный снежный буран на Ракпас с трудом пробивалась не только я, но и буксующие грузовики. Я сошла на обочину, подняла руку: «Подвезите!» Кто-то сжалился. В Ракпасе долго не пускали в зону: «Непонятно, что за проверка. Непонятно, кто прислал. Что за командировка?» Я попросила сообщить в зону Борису: «Приехала. Не пускают». Борис побежал к командиру. Убедил. Впустили. Александр Осипович лежал в лазарете с пневмонией. Я села возле его больничной койки в мрачной, холодной палате.

– Тамарочка приехала! Ах ты, моя Тамарочка! Сумела-таки приехать! – тихим и слабым голосом повторял он. – Приехала, чтобы попрощаться. Всё-таки приехала? Да, да, попрощаться.

Не жалуясь ни на здоровье, ни на одиночество, он держал меня за руку и повторял:

– Ко мне при-е-ха-ла Тамарочка. Приехала. Ко мне. Спасибо!

Подошёл врач-литовец Владас Шимкунас, напомнил:

– Обещали долго не сидеть.

А сказать надо было так много! О том, как дорог мне Александр Осипович, как нужен, что я уцелела благодаря ему…

– Мы ведь с тобой больше не увидимся, Тамарочка. Не перебивай. Не увидимся! Выслушай моё завещание. Вот оно: как только сумеешь, родная, желательно поскорее, при первой же возможности поезжай в Одессу к моей Олюшке. Познакомься. Расскажи ей про меня. Именно ты сумеешь это сделать. Я знаю, вы полюбите друг друга. Да, да. Полюбите. Вот, пожалуй, и всё. Других просьб у меня нет.

Я пообещала. Поклялась. В лазарет вбежал Борис:

– Я жду вас.

«Зачем он торопит? Неужели ничего не понимает?»

– Ты на него не сердись, – сказал Александр Осипович, – ему ведь тоже очень худо. Ты у нас максималистка. Мне жаль, что ты чего-то не поняла про него. А вот он про тебя всё знает. Простись с ним дружески, Тамарочка. Так будет правильно.

Борис успел приготовить угощение.

– Хотите что-нибудь из этого? – широким жестом указал он на стену, где висели его картины.

Я огляделась:

– «Алёнушку» Васнецова.

Он усмехнулся:

– Что ж. А «Грачей» от меня в придачу. Возьмёте?

Не дождавшись от меня, сухой и колючей, хоть какого-то тёплого слова, Борис раздражённо бросил:

– А знаете, Зорюшка, у вас нет сердца!

Верно: у меня его не было. Оно было отдано Коле. Именно этого Борис не понимал. Я ушла. Он догнал:

– Да не сердитесь. Счастья вам на воле! Я желаю вам счастья.

Перед выходом из зоны я ещё раз забежала к Александру Осиповичу. Буран не прекращался. Машины не шли. С картинами Бориса я пробивалась к Княжпогосту пешком. Километра через три из леса выехал самосвал и подобрал меня, в голос плакавшую вместе с вьюгой обо всём, что уже было пережито и что ещё придётся пережить.

Мне вспомнилась встреча с Тамарой Цулукидзе после гибели её сына. Увидела её случайно, зайдя в княжпогостский Дом культуры. Она была совершенно потухшая. Я робко спросила её:

– Как живёте?

Слегка приподняв плечо, она ответила:

– Живу? Я презираю себя за то, что живу, за то, что осталась жить после Сандика.

Тон и слова… Их нельзя было забыть.

* * *

Наступило серое, пасмурное утро 30 января 1950 года. Прошло ровно семь лет с того утра во Фрунзе, когда у калитки дома возникла женщина в каракулевом манто, чтобы арестовать меня. В барак пришёл нарядчик:

– Идите во второй отдел, оформляйтесь.

Инспектор листал моё «дело». Просматривал вклеенные туда квитки вызовов на допросы.

– Солидно вас погоняли, – заметил он. И продолжил «отеческим» тоном: – Освобождаем вас, значит. Всё у вас хорошо. Худо только, что мужа забыли. Он забросал нас письмами. Просит, чтобы вас к нему направили. Хочет, чтобы там его освобождения дожидались. А это сколько же? A-а, так это всего три годочка. Это можно. Это недолго.

Он протянул мне два заявления, написанные рукой Эрика. Одно – с просьбой выдать мне путевой лист к нему в Тайшет, другое – в народный суд: «При рассмотрении дела моей жены Т. В. Петкевич о передаче ей для воспитания сына прошу присоединить моё ходатайство перед судом об этом же, т. е. об удовлетворении её просьбы. Со своей стороны заверяю суд, что приложу все усилия для совместного воспитания ребёнка и усыновления его. 7.IX.1949 г.».

С чувством недоумения перед абсурдом всей своей жизни я убрала в чемодан выданную мне справку об освобождении и несуразные листки Эрика. Сдала в каптёрку казённые вещи. Переступила порог вахты. Находившиеся в бараке женщины с усталой завистью глядели через окно мне вслед.

Глава одиннадцатая

Первые минуты воли.

От лагерной зоны я прошла к посёлку сотню метров. Поставила чемодан на мёрзлую землю. В растерянности села на него. Ждала: вдруг всё-таки появится радость? Её не было. В лагере оставались Коля, Александр Осипович, друзья, прожитые семь лет жизни. Впереди – неизвестность. В посёлке лаяли собаки. Мир был пустынный и плоский. Уже на сегодня предстояло добыть себе хлеб и крышу. Следовало получить временный – на три месяца – паспорт. Домик, в котором жила Клава, был почти притёрт к ЦОЛПу, что было немаловажным преимуществом. Поселиться у неё просил не только Георгий Львович: звала и сама Клава. Я занесла к ней чемодан и отправилась на поиски работы. Желания были чеканно просты: работа в Княжпогосте и четыре стены собственной комнаты, чтобы как можно скорее забрать сына; время от времени видеть Колю и ждать его освобождения.

Обегав поочерёдно места, где несколько недель назад обещали «посмотреть и что-нибудь придумать с работой», я всюду получила отказ. Кое-кто из активных знакомых в управлении ещё хлопотал о моём устройстве. Кому-то звонили. Узнавали, где всё-таки кто-то нужен – хотя бы на временную работу. Причины отказа не назывались в открытую, но скоро прояснились.

Три года назад, в 1947 году, устройство на работу в лагерную систему было беспроблемным. В кадрах нуждались, и освободившимся никто препятствий не чинил. Однако в данный момент вышло секретное предписание, запрещавшее брать на работу бывших заключённых. Отделы кадров без ссылок на этот циркуляр отговаривались: «Не надо! Мест нет!» Приказная сила новоиспечённого документа была действеннее пункта Конституции о «праве на труд».

Отказы взять на работу повергли меня в отчаяние. Оставалось единственное: обещание Сени Ерухимовича устроить мне просмотр во вновь организованном филиале Сыктывкарского театра. Там мне вручили роль Мари-Клер в пьесе Вадима Собко «За вторым фронтом», прослушали и дали добро на зачисление в труппу. На размышление отпустили пару часов. В случае если решусь, следовало уже к двенадцати часам ночи первого дня свободы быть готовой к отъезду театра на гастроли в Ухту. Знакомые в один голос убеждали: «Хватайтесь! Не раздумывайте ни секунды! Это просто удача!» Так я оказалась зачисленной в штат вольного театра.

Всё произошло стремительно, в обход желаний. На воле присутствовал тот же лагерный дух произвола. Менее чем за двенадцать часов судьба определилась неожиданным образом. Даже не переночевав у Клавы, я снова очутилась в поезде. Теперь в пассажирском: Москва – Воркута. Собственное плацкартное место. Вокруг мирно спящие люди. А на душе – взбаламученно, смутно: опять на колёсах? Когда же свой дом, сын? Одно утешение: на гастроли мы едем на Север, по тому же маршруту, куда недавно отправился ТЭК.

В репертуаре театра было два спектакля: «Коварство и любовь» Шиллера и «За вторым фронтом» Собко. Труппа разношёрстная. Около половины – освободившиеся из лагеря харбинцы. Двое актёров из Москвы, человека четыре из провинциальных российских театров. С героиней, выпускницей Вахтанговского училища Наташей С., мы со временем подружились. Вместе ходили на репетиции, на спектакли, обедать в столовую. Отвыкнув за много лет от ножей и вилок, я то и дело перехватывала её недоумённый взгляд, когда принималась за котлету с помощью ложки. Особенно её шокировали мои «манеры», когда к столу подсаживались командировочные из столицы.

Город Ухта хорошо снабжался. В ухтинских магазинах висели платья, халаты, лежало бельё, туфли на высоких каблучках. Наташа бойко просила: «Покажите!», «Заверните!». Я с позабытым «чувством денег» на свои лагерно-дорожные накупала игрушек – для Юрика, сигарет и разных мелочей – для Коли. Бегала на почту, отправляла всё это по адресам и только тогда немного успокаивалась. То я изыскивала возможность связаться с ТЭКом по селектору, то Коля, превосходя себя в выдумке, вызывал меня по телефону. Я строчила ему длиннющие письма. Писала Бахаревым. Бахаревы не отвечали. От Коли письма прибывали ежедневно. В них одних, и только в них я черпала силы жить.

* * *

Первые недели театр делал приличные сборы. Затем они упали. Денег хватало только на выплату суточных. И то не всегда. На один из спектаклей было продано всего двадцать билетов. Дирекция посовещалась и решила отменить спектакль. Было восемь часов вечера. Временем можно было распоряжаться по своему усмотрению. ТЭК двигался параллельно нашему театру. Мы – в Ухте. Они – в Ижме. Расстояние между нами – двенадцать верст. Годилась же, в конце концов, на что-то свобода? Я бросилась на вокзал. Все поезда ушли. Последний автобус также отошёл пятнадцать минут назад. Но отказаться от мысли увидеть Колю я уже не могла.

– Где дорога на Ижму? – спрашивала я у местных.

– На ночь глядя? Тут в лесах всякое случается. И волки водятся.

Мороз крепчал. Пустынно. Вокруг ни души. Бесконечные виражи двенадцати километров. Я то шла, то бежала, почти неслась к человеку, который писал: «Ты – целый мир, единственная, любимая! Хочу к тебе! Перетерплю всех терпевших когда-то и нынче. Готов отдать десять лет жизни, только бы быть рядом с тобой, помогать во всём. Залечу самые глубокие твои раны. Брежу тобой. Иногда задаю себе вопрос: есть ли ещё на свете такие, как ты? Светлая, добрая, настоящая! Нет моей любви ни границ, ни времени. Прими боль любящего, радость любимого. Ты там одна, без друзей. Опять открытые грузовики и поездки. Том! Том! Том! Как мне помочь тебе? Как сделать невозможное? Выслушай признание: когда-нибудь ты получишь от меня больше, чем человек может вообще дать… Живу, дышу для моего Тома. Помогаю тебе моей ясностью, чистотой моей, жизнью… Приду таким, каким хочет твоё истерзанное, измученное, родное сердце. Молю Судьбу скорее соединить тебя с Юриком. Я не просто любящий. Ещё и демон, зверь. Мною любит тебя вся вселенная. Ты – мой ребёнок. Это так. Моя родительница. Это так…»

Железнодорожный узел Ижма. Пути, пути, пути, запруженные, заставленные товарными составами. Их несколько сотен. Не найду? Вагоны ТЭКа отличаются одним: у крыши освещённые зарешеченные окна-щели. Была уже глубокая ночь. Отыскала. Постучала. Сонный голос спросил: «Ну, кто там? Чего надо?» Я назвалась. Там закричали: «Коля! Коля!» Закопошились. Отодвинули дверь. С охами, ахами втащили внутрь – замёрзшую, «похожую на снежный ком», как кто-то свирепо ворчал. Вскипятили воду… На несколько часов я оказалась среди своих, рядом с родным и любимым человеком. И я перевела дыхание.

* * *

Наш вольный театр продвигался дальше к северу. Абезь. Тундра. От разреженного воздуха всё время клонило ко сну, одолевало бессилие. Играли всюду, куда «продавали». Всё, чему полагалось существовать за понятием «свобода», здесь, на Севере, перечёркивалось лагерями. В Инту мы приехали в день выборов в Верховный Совет. Из чёрных репродукторов, развешенных на столбах, неслись звуки бравурных маршей. Вьюга злобно расправлялась с флагами. Из снежной мглы то и дело возникали подъезжавшие к избирательным пунктам оленьи и собачьи упряжки. Приехавшие из дальних чумов и селений коми в шубах, меховых унтах вылезали из-под оленьих шкур, степенно поднимались по ступеням Дворца культуры, чтобы там проголосовать за неизвестного им, «продиктованного сверху» кандидата. Нечеловеческий общественный строй к семи годам заключения добавил мне три года лишения избирательных прав, так что участия в общегражданской обрядовой процедуре я не принимала.

А утром следующего дня предстала ещё более развёрнутая интинская картина: мимо театра на работу вели заключённых. На телогрейках у каждого был нашит грязно-белый лоскут с четырёхзначным номером. Здешние лагеря числились в ранге «особых». И меня, отсидевшую срок, эти номера на спинах каторжан – сразили. Я вспомнила человека, привёзшего в тридцать восьмом году из Магадана весть об отце: «В лицо вашего отца не знал. Мы все там ходили под номерами». Значит, вот так, с номером на спине, водили и моего отца. Как заговорённая, я зачем-то ждала часа, когда снова увижу пронумерованных людей.

И ещё одно интинское впечатление увезла я с собой. До недавнего времени в Инте находился знаменитый тенор, солист ленинградского Мариинского театра – Николай Константинович Печковский. Он создал тут нечто вроде студии. Многие называли себя его учениками. Посмотрев у них два интересных спектакля – «На бойком месте» и «Марицу», – мы попросили режиссёра Карпова устроить нам творческую встречу с актёрами. Поскольку труппа была смешанная – из зэков и вольнонаёмных, – встречу разрешили только в присутствии конвоя: «никаких личных контактов с заключёнными-артистами».

Мы расселись на стулья вдоль стены. Интинские солисты исполняли романсы, арии. Аккомпанировал заключённый-пианист Мобель. По настойчивым взглядам, которые он стал переводить с меня на крышку рояля, я поняла, что должна оттуда что-то взять. Но как это сделать, когда за всем следит режимное око? Подговорив Наташу «сорваться в бурном восторге» и подбежать к инструменту, я подошла следом и взяла клавир. Так и есть! Письмо! На конверте ленинградский адрес.

Как и всюду в лагерях «особого режима», заключённые были лишены права переписки. Пианист от режиссёра узнал, что я ленинградка, поэтому просил, когда я буду там, передать письмо его сестре. В почтовый ящик просил не опускать. Но когда я буду в Ленинграде? И буду ли вообще?

Нерентабельность затеи с филиалом Сыктывкарского театра быстро вынудила дирекцию тут же, в поездке, прибегнуть к сокращению штатов. Дошла очередь и до меня. Мне предложили перейти на должность реквизитора со значительно меньшим окладом плюс «разовые» за исполнение ролей. Казалось бы, что обидного в должности реквизитора для человека, практиковавшего на лесоповале и кайлившего каменные карьеры? Однако всё во мне возмутилось. Мотаться по дорогам с театром, который не приносит никакой творческой радости, за жалкую зарплату, да ещё и обставлять сцену? Нет, нет и нет! Мне как воздух нужен был дом и приличный оклад, чтобы забрать сына.

Сочувствия, однако, я ни в ком не встретила, даже в Сене Ерухимовиче.

– А для меня другого назначения ты не предполагаешь? – с укором спросил он. – Моё место, считаешь, здесь? Потерпи полтора месяца. Приедем в Княжпогост, поищешь другую работу, коль веришь, что найдёшь её.

Верила не очень. Но всё же казалось, что я использовала ещё не все возможности. От Коли тоже пришёл огорчивший упрёками ответ: «Пусть реквизитор. Разве это так страшно? Вспомни гору, которую ты перешла после болезни, слабая, измождённая, перешла через силу. У тебя был девиз: это путь ко мне! Почему же сегодня это недействительно? А Юрочка? Ты – прекрасная мать. Попадутся человеческие судьи. Не посмеют оставить тебя без него. Нельзя так разрывать сердце, еле-еле зарастающие раны так кровоточить. Иначе – смерть. Я сам в отчаянии. Как это всё вынести? Где взять силы на нашу ношу?»

Я устыдилась. Осталась. Не доехав до Воркуты, мы повернули к югу. ТЭК снова находился недалеко. Я отпросилась выехать на сутки раньше, чтобы затем подсесть к своей труппе в проходящий поезд.

Купила водки для конвоиров и мелочей для своих товарищей, вроде мыла, сигарет, расчёсок, взяла билет. В пустынном Чикшине, кроме меня, никто из пассажиров не вышел. Поезд ушёл. Тундра. Темно. Пурга. В стороне на запасных путях я увидела два отцепленных тэковских вагона. На обоих висели здоровенные замки. Все были на колонне. Шёл концерт.

Запрятав свои кули под вагон, я отправилась к зоне. Исхитрилась, сообщила о своём приезде. Мне тут же вынесли ключи. Стены вагона, сотрясавшиеся от шквального ветра, казались скорлупой, а сам вагон – мотающейся в мировом пространстве коробкой. Я разожгла «чугунку». Огонь высветил нары, накиданные вещи. Всё та же фантасмагория и тот же ирреальный мир. Страшно. «Какая покинутость, господа! Какая покинутость!» – будет позже в тексте одной моей роли. То и дело я выглядывала наружу в завьюженную темень, угадала бегущую фигуру. Колю выпустили одного. Кинулась навстречу. На каком мы свете? Есть ли вообще кто-нибудь на планете? Если нет – и не надо! У нас с Колей были двадцать четыре часа жизни.

* * *

Время двигалось к весне. Гастроли нашего театра были завершены. С остановками мы возвращались на базу в Княжпогост. С одним из встреченных в поезде Сеня Ерухимович подошёл ко мне:

– Доктор Ш. хочет с тобой познакомиться.

Имя ближайшего друга Филиппа по их былым беспутствам мне было хорошо известно.

– Вот вы какая! – с любопытством разглядывал он меня.

– Вот вы какой!

Заочно я его не жаловала. Теперь увидела неглупого, дружелюбно настроенного человека. Доктор Ш. предложил перейти в свободное купе полупустого вагона, чтобы никто не мешал поговорить. С каким-то тоскливым испугом я слушала, как три года назад после освобождения он выписал сюда семью – жену и дочь. «А люблю другую женщину. К ней сейчас и еду. Только с нею и счастлив. Жене признаться не смогу. Она десять лет ждала моего выхода. Как справлюсь со всем этим, не знаю». Я надеялась, что с такой же откровенностью он скажет что-нибудь и о Филиппе. Но он отвлёкся. Приник к оконному стеклу и долго смотрел в темноту. Молчал. Потом сказал:

– Вам эти скелеты зон и бараков вдоль дороги мало что говорят… А я здесь начинал свою отсидку. Всех помню. Лежат здесь в свалочных ямах. Без могил, без крестов. Кого дожрал голод и вши, кого болезни.

Доктор стал расспрашивать: есть ли у меня родные? Куда думаю устраиваться на работу? Перед тем как проститься, он, не то желая ободрить, не то прояснить что-то, сказал:

– Хотел бы я вам чем-нибудь помочь. Вам треба быть сильной. Много закавык вокруг. У Филиппа юристы днюют и ночуют.

В оброненной фразе насчёт юристов не было ничего неожиданного, и всё-таки она как-то скверно застряла в сознании. Недружелюбие труппы из-за моих частых отлучек, бездомность, маловероятное устройство на другую работу, пять предстоящих лет Колиного заключения, то, что мне некуда и не на что взять сына, мысль о суде – всё это доводило меня до безумия. Одолеть это казалось невозможным. Я больше не хотела жить.

В минуту такого крайнего упадка сил и воли, по дороге в Княжпогост, решила в последний раз повидать Колю. ТЭК опять выступал в той же Ижме. Неправдоподобно, но на мой стук в дверь тэковского вагона выглянул сам Колюшка. Он был болен. В вагоне находился один.

– Что? Почему завязано горло? Ангина? Почему ничего об этом не написал?

– Что ты так разволновалась? Просто вспухли железы. Пройдёт!

Я заставила снять повязку. Опухоль! Вид её был равносилен удару. Я зашлась в истерике:

– Нет! Нет! Нет!

– Ничего не болит! – успокаивал Коля. – Посмотри: завязываю горло двумя галстуками, как бантом, и выхожу на сцену. Вот так. Никто ничего не замечает.

Обуявшая меня паника не отпускала. Тут же в Ижме я побежала к одному, другому врачу: «Посмотрите! Что это?» В диагнозе расхождений не оказалось: туберкулёз желёз. «Необходим рыбий жир. Нужно прогревание кварцем». Рыбий жир достала. Вольные поклонники Коли организовали ему несколько сеансов кварца. Но разве мыслимо вылечить туберкулёз в лагере?.. Всё сошлось к одному. Набрав воздуха, я еле выговорила:

– Давай покончим с собой. Я больше не могу выносить ни бессилия, ни страдания. Пойми, я больше не могу.

Я действительно – не могла. Колюшка стал осторожно уговаривать, убеждать:

– Сколько раз нашу жизнь хотели прервать насильственно, против нашего желания, против нашей воли! Мою – расстрелом, твою – голодом, унижением. Самим – нельзя. Нет права. Да, ты устала. Но мы будем счастливы непременно. Неужели ты в это не веришь? Почему ты в это больше не веришь?

И вновь повторил те странные и страшные слова:

– Клянусь тебе! Я скоро буду по ту сторону зоны!

В канун своего тридцатилетия, 29 марта 1950 года, уже глотнувшая воли, я осталась ночевать на нарах в вагоне моих заключённых-товарищей, на своём прежнем месте, рядом с прекрасной Марго. Первое, что я увидела утром, был мой портрет маслом, написанный художником Миллером по моей фотографии. Колин подарок. Трещала печурка. Меня поздравляли стихами, рисунками, припасённым для случая чаем. И что-то в душе смягчилось. Немного отошло. Конечно, может случиться: жизнь ещё будет милостивой к нам!

* * *

О судьбе нашего театра толковали всякое: вовсе расформируют, лучших актёров зачислят в основную труппу Сыктывкарского театра, ещё сократят штат, но всё-таки оставят как филиал. Решать участь театра приехала чиновница из Сыктывкара. В княжпогостском Доме культуры было назначено общее собрание. Я приехавшую начальницу в лицо не знала. Кто-то бесцеремонно рванул дверь в грим-уборную, где я переодевалась. Элементарно воспитанному человеку полагалось, извинившись, тут же её закрыть. Но женщина дверь не закрыла, стояла и рассматривала меня.

– Что вы хотите? – спросила я не слишком любезно.

А поднявшись в зал и увидев эту даму на председательском месте, усмехнулась про себя: сколько раз анекдотические ситуации всерьёз решали судьбу! Замкнувшись на своих проблемах, я была слепа и глуха к окружающим; в труппе против меня накопилось немало раздражения; творчески я себя никак не зарекомендовала. Молниеносно вспыхнувшая у начальницы неприязнь сложила всё в итог: я была уволена по сокращению штатов. Труппу в усечённом виде сохранили и вновь отправили на гастроли. Уехал и Сеня Ерухимович, благодаря которому я попала в театр.

Узнав о моём увольнении, Коля страшно расстроился: «Где ты найдёшь теперь работу? Где?» Я вновь обходила княжпогостские учреждения. Всюду отказывали. Единственное, от чего я отказалась сама, была вакансия банщицы в городской бане: туда меня взять соглашались… На выплаченную за время пребывания в театре зарплату можно было продержаться не более месяца.

Я собралась в Вельск к сыну. Неожиданно вольнонаёмный Дмитрий Караяниди принёс из зоны огромное письмо от Коли. Прибегнув к обстоятельным доводам, Колюшка настаивал на идее, показавшейся мне сначала экстравагантной: «Раз будешь брать билет до Вельска, надо совсем немного доплатить, и ты дней пять сможешь побыть в Ленинграде. Надо повидаться с сестрой. Сходишь там к юристам. Может, кто-то из родственников подскажет что-то разумное. Прошу: поезжай. Другой возможности может долго не оказаться. Сделай это для меня! Для себя!» На приложенном к письму листке – столбики цифр. Стоимость билета туда-обратно, деньги на еду. Коля рассчитал всё до рубля: «Сможешь! Хватит! Поезжай! К твоему возвращению что-то подкоплю! За дни твоей поездки пройду все обследования. Даю слово!»

Вельск – Ленинград? Увидеться и с сыном, и с сестрой, и с прошлым? За всем моим неустройством такая мысль мне просто-напросто не приходила в голову. В идее подобного броска, выпестованной Колиной любовью, было что-то бесконечно внимательное, ослепительное и шальное. Мне словно выдали глоток живой воды. Ехать уже хотелось. И хотя я не чувствовала себя готовой к подобной встряске, подумала: может, она-то как раз с разбегу и расколет стиснувший меня обруч.

Я написала Бахаревым. Просила, чтобы кто-то пришёл с Юриком на вокзал встретить меня, и предупредила, что через пять дней, на обратном пути, задержусь в Вельске. Послала письмо Валечке в Ленинград. Повезло ещё, что Симон, медбрат из Урдомы, скрипач ТЭКа, собирался в Ленинград в командировку. Освободившись три года назад, он очень по-своему распорядился возможностями воли. Устроился «коммивояжёром» (сам он острил: «Я – вояжёр из Коми»). Главным для него было – имея службу, чаще бывать в Москве и Ленинграде, встречаться с прежними друзьями, ходить по театрам и покупать книги для своей прекрасной библиотеки. Мы выехали вместе.

В Вельске, увидев через окно сына, я уверенно соскочила с подножки и, раскинув руки, побежала к нему. Словно почувствовав степень отдачи и самозабвения, четырёхлетний сын вырвался от Веры Петровны и помчался навстречу. Я кружила его, он смеялся. И пока поезд стоял, верилось в то, что нам суждена радость. При встрече с Симоном, знакомым ей ещё по Урдоме, Вера Петровна подтянулась, старалась быть улыбчивой.

Хорошо бы взять Юрочку с собой в Ленинград! Я писала об этом Бахареву. У него нашлось много контрдоводов. Смириться помогла моя собственная неуверенность: где, у кого остановлюсь? Как всё сложится?

Позади уже осталась Вологда, проезжали Череповец. Я высматривала реку Суду, через которую пятнадцать лет назад, приехав к папе, мы всей семьёй переправлялись на пароме в тёплую белую ночь с наводнявшим её соловьиным пением. Отец, мама, сёстры, юность! Да разве всё это было когда-то? Воспоминания были напрочь отмежёваны пережитым, но сила и скорость сближения двух рассечённых кусков моей нескладной жизни грозили смять меня.

К Ленинграду мы подъезжали ранним утром. Поезд замедлил ход. За окном появились первые встречающие. Вместо четырнадцатилетнего подростка я увидела идущую по перрону красивую полноватую девушку – мою единственную уцелевшую сестру Валечку. После девятилетней разлуки мы неотрывно и жадно вбирали друг друга через оконное стекло. Поражённые переменами, не в силах сдержаться, обе заплакали навзрыд. Обнимая её, я всё никак не могла смириться с тем, что вместо худенькой младшей сестрёнки передо мной взрослый, сформировавшийся человек.

Наша встреча с сестрой взволновала и Симона. Он пригласил нас позавтракать, но сестра торопилась на работу.

– Остановишься у тёти Дуни. Она тебя ждёт.

– А ты?

– Я в общежитии. У меня – негде.

После возвращения из угличского детдома Валечка не единожды подавала в суд заявления с просьбой вернуть ей комнату. Столько же раз суд ей в площади отказывал. Сейчас выйдем из Московского вокзала, и я увижу стрелу Невского проспекта, позолоту адмиралтейского шпиля, достоинство и соразмерность домов и улиц… Разве я смела себе представить, что когда-нибудь окажусь в родном городе? Торжествовала весна. Слепило солнце.

– Позавтракаем в Восточном кафе при «Европейской», – предложил Симон.

Я помнила это скромное, элегантное кафе.

– Выбирайте! – протянул Симон меню.

– Сардельки! – не раздумывая определилась я.

Меня укорил смеющийся взгляд друга. «Ах, ну да, конечно! Не то!»

– Разрешите! – взял он на себя инициативу. И тут же продиктовал официанту: – По двести граммов сметаны, по бутерброду с красной икрой, салат, яйцо, кофе.

Я глядела на всё это изобилие, но никак не могла «приземлиться». Мешал ком в горле. Мешало смятение. Вышли на неповторимую улицу Бродского. Филармония. Рядом – Русский музей. Навстречу вышагивал мужчина. Они с Симоном обнялись.

– Михаил Светлов, – представился он.

Его нагнала молодая женщина:

– Мне надо с вами поговорить!

Он повернулся, бросил ей насмешливое: «Добивайтесь!» – и повернулся к нам. Совсем забыла: в обиходе есть такой язык. Занятно. И – как далеко. Когда-то мне нравилась его «Гренада», строчки: «Я верен человеческому горю, и я ему вовек не изменю».

Я собиралась ехать к тёте Дуне. Симон наставлял меня:

– Улицу переходите только в положенных местах. Если милиционер всё-таки подойдёт, тут же, без разговоров, платите штраф! Паспорт ни в коем случае не показывайте! Скажите: «Забыла дома!» С тридцать девятым пунктом имеют право выдворить из города в два счёта. И не как-нибудь, а столыпинским вагоном.

По этому поводу тогда шутили. «Как живёте?» – «Ничего, спасибо, всё хорошо. Только вот температура 39».

Тётя Дуня, Евдокия Васильевна, к которой мы в детстве ездили в Белоруссию, та, что сообщила во Фрунзе о маминой смерти, увидев меня, особенно не ахала. Ни о чём не спрашивала. Провела в комнату. Я не сразу поняла причину охватившего меня смущения. Присмотрелась внимательней: наша мебель! Стол. Стулья. Даже клеёнка с чернильными пятнами – память об усердных занятиях младших сестрёнок. На стене зеркало в замысловатой бронзовой оправе с остриём наверху, от которого у меня на всю жизнь остался шрам на лбу… У блокадного Ленинграда были свои повадки и свои права. Я не смела дотрагиваться до этого. Только сердце заныло.

* * *

Внутренне я готовилась к исповедальному разговору с Валечкой: как всё было? С мамой? С Реночкой? Замирая, ждала погружения в доверительную близость с сестрой. Но после одной, другой встречи поняла: она избегает воспоминаний, они для неё – загнанная вовнутрь боль. В стремлении завоевать доверие сестры я пыталась то так, то иначе приблизиться к ней. Удивилась и растерялась от того, насколько это оказалось трудно. Попросила разрешения побывать в общежитии, где она жила. В огромной комнате стояло шестнадцать или восемнадцать кроватей. У кого-то сидели «ухажёры», кто-то ел, кто-то наигрывал на гитаре. Так жила моя сестра, работница Механического завода, что на Обводном канале. Война, блокада, болезнь не дали ей даже закончить школу.

Соседки нас с любопытством разглядывали.

– Ну до чего же похожи! Откуда сестра приехала?

– Издалека. Завербовалась на Север, – отвечала за меня Валечка.

Страшась моего непонятного прошлого, сестра, видимо, скрывала сам факт моего существования.

– Пальто у тебя есть? – пыталась я разговорить её.

– Да ну тебя, Тамуся. Есть, конечно, – отмахивалась она.

– А подруги? Молодой человек?

– У всех есть, и у меня тоже, – избегая и здесь откровенности, отвечала она.

«Самостоятельность! Завершённость!»

Только однажды внезапно в ней что-то открылось:

– Перед смертью мама внушала нам с Реночкой одно: «Любыми путями доберитесь до Тамочки! Как-нибудь, но только доберитесь до неё!»

И, охваченная чувством вины за всё, что случилось с моей семьёй, я творила про себя нечто вроде молитвы: «Простите! Простите меня за всё! Я так хотела вам помочь! Я так вас ждала во Фрунзе. Теряла голову. Сходила с ума…» Рассказывать об этом было почему-то незачем, не нужно. Обретала контуры ещё одна беда, которой надо было дать имя: я своей единственной сестре была не нужна.

На квартиру, где «всё» случилось, где в свой последний приезд из Фрунзе я слышала, как шёлково-заливисто смеялась Реночка, возвращаясь из школы, где и сейчас существовала лестница, на которую выбросили маму, я не просила сестру проводить меня. Туда я должна была съездить одна. А на прежнюю нашу, на Васильевском острове, мы поехали вместе. Дверь открыла незнакомая женщина.

– Мы здесь когда-то жили. Разрешите только взглянуть?

– Проходите, проходите, девочки. Как видно, сёстры?

Всё здесь было по-иному, не так, как у нас. Но среди чужой обстановки царствовал наш дубовый резной буфет. При обмене на меньшую площадь мама не стала его перевозить.

– Наш! – воскликнули мы обе.

– Так забирайте его. Берите! Всё-таки память! – отозвалась хозяйка квартиры.

Примета послевоенной поры: душевная широта чужих людей.

– Да нет, что вы! Спасибо! Не нужно…

Да и куда? Ни у сестры, ни у меня дома не было. Мы спросили, не разыскивал ли нас, случаем, отец.

– Никто не спрашивал, никто не приходил.

Постояли во дворе нашего детства.

– А помнишь, как тебя здесь бил Юра Бучель и как я расшибла ему голову поленом? А помнишь… А что, если мы поднимемся в квартиру Давида? – пришло мне в голову.

Школьный друг Давид Нейман, так долго бежавший по платформе при моём отъезде во Фрунзе! Его подарок – коричневая сумка с запиской: «Зачем ты это делаешь, Томочка?» На звонок вышла мать Давида.

– Ой, я не могу! Не выдержу! Кто пришёл! Кто тут стоит на площадке! – запричитала, заплакала она.

Нас почти насильно втащили в квартиру. Был дома и Давид. Рядом с ним стояла красивая, удивительно милая молодая женщина.

– Познакомься, это моя жена Лиза, – представил её Давид.

– Какой праздник! Какое событие! – восклицала Софья Захаровна. – Доставай вино. Мы как раз собирались обедать. А мама-то твоя… Отец… Какие у вас были красивые родители! Ах, какое несчастье свалилось на вашу семью, какая беда, горе какое!..

И Софья Захаровна сокрушалась, качала головой и суетилась в желании принять нас как можно радушнее.

Давид был растерян, чем-то смущён. Почти не задавал вопросов.

Увидев наш дом на Васильевском острове, квартиру школьного друга, в которой всё было на прежних местах, вплоть до бархатного занавеса, делившего комнату пополам, я не сумела сдержаться. Из глуби, о которой мы так мало знаем, хлынули и полились слёзы. Поняв, что не остановлюсь, ни при каких обстоятельствах не смогу взять себя в руки, я поднялась, извинилась.

– Приходите! Приходите к нам! – неслось вдогонку. – Приходите к нам в гости, Томочка, Валечка!

* * *

Не знала Валечка и никто не мог указать, где похоронены мама и Реночка. Неизвестно было, на каком краю света могила отца, раз он не вернулся. Не находя себе места, я отправилась в церковь. В пятидесятом году туда стекалась масса горюющих людей. Поставила свечи за своих родных, на коленях молила высшие силы без осложнений вернуть мне сына, пощадить Колюшку, просила помочь обрести в жизни приют. Получилось прикоснуться к камням моего трагического города. Любовь к нему была беспредельна. Улучила мгновение, чтобы растянуться на ступенях Исаакиевского собора, прижаться к ним.

В юридической консультации моих страхов не поняли и ничего толкового не посоветовали: «Да что вас, собственно, беспокоит? Получите жилплощадь, работу, подадите в суд, и ребёнок будет ваш». Я ещё как-то пыталась пробиться в прошлое. Отправилась к прежней любимой подруге – Ниночке Изенберг. Дом помнила. А лестница? С парадной? Со двора? Забыла. Память ничего не подсказывала, словно вычеркнув годы юности. Как и мать Давида, Нинина мать Нина Александровна вскрикнула:

– Бог мой, ты ли это, Тамара? Живая? Откуда?

Ниночка не отпускала мои руки, смотрела в глаза, словно самым важным в тот миг считала влить в меня уверенность и покой. Когда-то она была мне больше чем подруга. Обладала удивительным даром умиротворения.

– Выходит, вы всю войну пробыли в Ленинграде? – спрашивала я.

– От начала до конца. Сбрасывали с крыш бомбы. Тушили зажигалки. Голодали. Но выжили. Чудом, конечно, – рассказывали они по очереди.

Соизмерять блокаду города, смерть мамы и сестры я ни с чем не могла.

– Как же страшно всё блокадное! Невозможно представить!

– Что тебе сказать? – отозвалась на это Нина Александровна. – Не страшней, наверное, чем всё твоё… Спущусь-ка я в булочную, куплю к чаю твои любимые наполеон и буше, – заторопилась она.

Кто-то на земле помнил названия моих любимых пирожных? Это тоже судорогой прошлось по сердцу. Как и у Давида, в уютной квартире Нины всё было на прежних местах. Те же матовые колпаки со стеклянными воланами на настенных лампах, люстра из розового стекла над круглым столом. Белые стулья и кресла. Жардиньерки. Книжные полки. Мне представлялось, что все книги в блокаду были сожжены, всё стеклянное побито. Как хорошо, что именно этот дом с иконами и книгами не разорён и напоминает о целостном мире. Вон на стеллажах Владимир Соловьёв в старинном издании…

– А «Семья Горбатовых»? Сохранилась? А Кржижановская?

– На месте.

– Расскажи про себя, Ниночка.

– Замужем. Но развожусь.

– Почему? Кто он?

– Химик… А почему? В двух словах не расскажешь. Он против церкви. А мы с мамочкой верим в Бога.

– Кто из прежних знакомых остался в Ленинграде?

– Лиза здесь. Кирилла-белого убили на фронте, – сообщила Ниночка. – Нюру тоже убили.

– Какую Нюру?

– Амосову. Ах да, ты же её не знала. Это моя подруга по военной поре.

У меня было точно такое же чувство: хотелось говорить о своих северных друзьях как об общих.

– А Боря Магаршак, Илья Грановский, Ной Левин живы? – допытывалась я. – Ася Чижикова здесь?

– Не встречала. Не знаю. Видела Владимира Данскера. Военврач. Спрашивал о тебе… А у тебя всё такие же волосы. Глаза стали другие.

Я дала себе зарок не спрашивать про Роксану и про другую доносчицу – Норд. Об этом когда-нибудь потом. Не сейчас. Но с замершим сердцем всё-таки задала вопрос:

– А Роксану встречали?

– Здесь эта страхолюдина! Здесь… – отозвалась Нина Александровна. – Так хочется спросить тебя обо всём, а боюсь притрагиваться. Вдруг причиню тебе боль? – не выдержала она.

– Спрашивайте. Не бойтесь. Сейчас болит самое-самое давнее. А всё, что случилось после, как будто было не со мной. С кем-то.

И Нина Александровна – не спросила, а с неожиданной страстностью выкрикнула:

– Да ты не думай, я к тебе в душу не лезу. Но жизнь-то сгубили! Жизни-то нет! Кто ты теперь? Ни жена, ни мать. Ни города у тебя, ни крыши. Институт не дали закончить. Думать о тебе – и то страх берёт! Представляю, как ты их ненавидишь!

– …Ненавижу? Кого?

Переспросила напрасно. Всё поняла… Но ненависти в тот момент не ощущала. Была ещё на дне колодца. Не успела отодвинуть пережитое. Я только тайно, про себя, опасалась: когда выкарабкаюсь, меня охватит что-то большее, чем ненависть. Ленинградские встречи невольно втягивали в свои люки, вовлекали в отсечённый войной и тюрьмой мир юности, бередили душу. Меня встречали запасами тепла, любви и памяти. Плакала моя тётя Мария, рылась в вещах, торопилась что-то мне подарить. Услышав мой голос по телефону, художница-опекунша Лили закричала:

– Где вы? Где? Я сейчас же схвачу такси и приеду! Или вы ко мне? Я встану перед вами на колени. Это я уговорила вас, я подтолкнула уехать во Фрунзе. Я! – захлёбывалась она. – Если бы вы не послушались меня, всего этого кошмара не случилось бы.

Я разубеждала:

– Случилось бы. Точно так же!

Она отказывалась это понимать. Иные признания не только трогали до глубины души, но и что-то возвращали. Лиза Райскина, которую я нашла по адресу, данному Ниночкой, горько заплакала. Стала упрашивать:

– Поешь! Полежи! Отдохни! Прими ванну! Сяду напротив тебя. Хочу на тебя насмотреться.

И потом:

– Знаешь, Тома, когда начался голод, я думала об одном, одна мысль точила мозг и душу: как добраться до Томы? Я больше ни о чём не могла думать. Даже когда нас погрузили в поезд, везли в Биробиджан, я думала: выскочу, пересяду. Только к тебе, чтоб рядом с тобой перебыть этот ужас!

О настоящем меня спрашивали мимоходом, особенно не вникая. Жива? И слава богу! Никто не знал, как со мной обходиться, как относиться к моему аресту, к лагерю. Ещё не остывшие от своего военного несчастья, люди чему-то сочувствовали, но тяготели к выздоровлению, а не к болезни. Такое я сделала удивительное наблюдение.

* * *

Оставалось отвезти письмо сестре интинского пианиста. Времени было в обрез. Днём я её дома не застала. Вторично мы с Валечкой приехали к ней в одиннадцать часов вечера. Дверь открыла соседка:

– Мобель? Вон та комната, третья по коридору.

Я постучала. Молчание. Ещё и ещё раз. Не отвечали. Тогда – в последний. За дверью взорвался женский голос:

– Совесть у вас есть? Что вы лезете в дом, когда люди спят? Нахальство!

– Простите, – пыталась я оправдаться, – я приходила днём. Мне нужно вас на одну минуту.

– Убирайтесь вон! – кричала из-за дверей женщина. – Мало того, что на работе покоя не дают! Домой припёрлись!

Валечка возмущённо тянула меня за рукав: «Немедленно уйдём отсюда! Как ты можешь?» Но я не могла уйти… Приникнув к дверной щели, сказала:

– Это я вам нужна, а не вы мне!

Дверь распахнула разъярённая, в наспех накинутом на плечи халате особа.

– Что же мне от вас нужно? – взбешённо процедила она.

– Я привезла вам письмо от брата. Возьмите. Он просил передать вам в руки.

Женщина отступила в комнату:

– От кого?

– От вашего брата, Мобеля.

– Тише! Ради бога, тише! Идите сюда!

Женщина вцепилась в меня. Валечка была уже у дверей. Она бросилась за ней:

– Умоляю, вернитесь! – И снова ко мне: – Простите! Боже мой! Не понимаю! Откуда вы?

– Оттуда.

– Вы что, его видели?

– Видела.

– Живого? Когда?

– Месяц назад.

– Он худой? Во что одет?

– На нём была куртка. Не помню, какого цвета.

– Не может быть. Он бритый?

– Нет. У него шевелюра.

– Шевелюра? Цела? Такая пышная, чёрная?

Она закрывала себе рот обеими руками, чтобы не заплакать. Развернула письмо, глазами выхватывала строчки, бухнулась на колени:

– Простите меня! Как я вас встретила?! Мне это не простится! Я работаю в Смольном. Каждый день тьма посетителей. Жалобы. Заявления. Узнают адрес, приходят домой. Простите! Поймите!

Поняла: в одном конце – партийный Смольный, в другом – брат с номером на спине. Меж эдаких флангов существовать непросто. Долго мы с сестрой шли молча. С неожиданно крутой откровенностью она проговорила:

– У меня такое чувство, что ты незнакомый мне человек. Что ты когда-то была моей сестрой, а потом что-то случилось и… в общем, ты умерла.

– Почему, Валечка? – превозмогла я невыносимую боль.

– Не знаю.

– Попробуй объяснить. Мне это важно.

– Не могу. Ты из какой-то другой жизни. Я не понимаю тебя.

– Я слишком мрачная? И вокруг меня всё мрачно? Да? Я много плачу?

– Нет. Ты даже стараешься быть весёлой, но я не верю этому.

– Чему не веришь?

– В общем, ты какая-то чужая.

Внутри всё свело. Хотелось крикнуть: «Единственная моя сестрёнка, не называй меня чужой! Я не могу этого слышать. Я родная, твоя».

Оставшись без опоры, Валечка одолевала все напасти в одиночку. Имя старшей сестры для неё выхолостилось в пустой звук. Ей было неведомо, как я пыталась до ареста вырвать её из детдома, что делала для того, чтобы заполучить её к себе. Сейчас она была права: я «старалась». Старалась быть как бы без прошлого. Боялась её испугать. И ещё больше отдаляла.

На следующий день на этой муке поставила точку наша родственница, проживавшая в одной квартире с тётей Дуней:

– Ты бы не водила никуда с собой Валю. Не тронь ты её душу. Не нагружай ты нас. И веселье твоё какое-то перевёрнутое.

Когда она в первый раз открыла мне дверь, то не сказала даже «здравствуйте» после десяти лет, что мы не виделись: просто повернулась и ушла к себе в комнату. Я решила, что она не узнала меня.

Тётя Дуня вступилась за неё:

– Не сердись. Сын погиб на войне. Муж от разрыва сердца умер в одночасье. Нервы – никуда. Она говорит: «Не могу видеть этих несчастных сестёр. Не выдерживаю!»

Предстояло понимать всё, всех, ни на что не претендуя. Сказал же когда-то Александр Осипович: «Не можешь? Тогда изменись сама».

Я рвалась обратно на Север. Провожала меня только Валечка. О чём-то напряжённо думая, она не выдержала и спросила:

– Ты всё-таки скажи мне: за что тебя?

Нормальный вопрос: ведь человек за что-то отсидел семь лет! Как я могла ответить: «Ни за что»? Сестра решила бы – я лгу или не хочу быть откровенной. Своим растерявшимся сердцем она, конечно, жалела меня:

– Береги себя! Приезжай, Тамуся!

В бессилии извлечь из боли полное имя тому нечеловеческому, что уничтожило наш дом, надругалось над семьёй и сделало родство с отсидевшей сестрой едва ли не смертельно опасным, оставалось одно: храбриться.

* * *

В Вельске я отыскала знакомую по Урдоме, Капитолину С. Она предложила больше чем ночлег: «Пусть сюда приведут сына. Побудешь с ним у меня». Филипп, уехав в командировку, избежал встречи.

– Он всё препоручил мне, – объявила Вера Петровна.

Принесла мне в подарок фотографию сына.

– С кем он здесь снят?

– С моей племянницей.

Юрочка жался, оглядывался на неё.

– Для чего вы ему это купили? Нам ничего не нужно, – снова ревизовала она привезённое сыну.

– Я скоро приеду за Юриком, Вера Петровна!

– Вы же не устроены. Неужели у вас не станет болеть сердце из-за того, что ребёнку у вас будет хуже, чем у нас?

– Ребёнку с матерью не может быть хуже!

– Филипп велел, чтобы я ни в какие разговоры с вами не вступала.

– Вы только что сказали, что он всё препоручил вам.

– Да, препоручил, чтобы я не бросала Юрочку.

– Что значит – не бросали?

– Ну, чтобы не оставляла вас с ним вдвоём.

– Как это – «не оставляла вдвоём»?

– Спросите у него сами.

– Я пойду погуляю с сыном.

– Нет, Тамара Владиславовна, это неудобно. Здесь все на виду друг у друга. Лишние толки, разговоры. Не надо. Я буду приводить его сюда. И так хватает всего.

Я не выдерживала её хозяйского, уверенного тона. Не желала признавать за ней полноту прав, не хотела быть ей благодарной. Но боялась открытых столкновений с ними обоими.

Стыд оттого, что я растеряна перед свободой, мучил меня. Последнее мамино напутствие сёстрам: «Доберитесь до Тамочки», Лизины слова: «Точила одна мысль – добраться до тебя» – укоряли. В меня верили. Путь, как всегда, оставался один – превзойти обстоятельства и себя. Спрессовать энергию. Взорваться! Бьётся же рыба об лёд – и, случается, попадает в желанную прорубь.

* * *

В Княжпогосте я узнала, что Колю в лазарет не положили, хотя улучшений со здоровьем не наметилось никаких. ТЭК находился в поездке. В поисках работы я снова методически обходила всё подряд. Ответ был прежний: «Вакансий нет». Клава в своей хибаре поставила для меня топчан. Дала что-то заменявшее одеяло. Она работала в больнице медсестрой. Возвращаясь домой, глушила водку, пела жалостливые песни, заплетающимся языком убеждала: «Говорю тебе: не найдёшь ничего!» – и задавала «весёлые» вопросы: «А ты понимаешь, зачем мы живём?» Добрый в сущности человек, она нещадно лупила свою дочь, которую забрала из детдома. Ужиться они не смогли, и через какое-то время Клава отравилась.

Вечерами я уходила к родным Сени Ерухимовича. Его сестра Фира служила в управлении лагеря.

– Научи меня печатать на машинке, Фира! Может, устроюсь где-нибудь машинисткой.

– Давай. Начинай, – ставила она передо мной машинку.

Нигде не столуясь, я блюла гордость: «Нет-нет, сыта. Всё в порядке». Как-то после очередного безрезультатного похода я понуро возвращалась к Клаве. Навстречу шла знакомая пара, муж с женой. Перейдя дорогу, они направились ко мне и… протянули мне буханку хлеба:

– Возьмите, Тамара, возьмите. Ничего не надо объяснять. Всё знаем по себе.

Потрясённость от столь откровенного сочувственного подаяния была настолько сильной, что буквально согнула меня…

* * *

Лишь одно моё усилие в ту пору обернулось удачей. Настойчиво атакуя адресные бюро южных городов, я разыскала Колюшкину мать. Из Кировабада прислали её адрес. Я ликующе сообщила об этом Коле. Сын нашёл мать. Мать – сына.

«Здравствуйте, дорогая моя дочка Тамара! – ответила мне Дарья Васильевна. – Получила Ваши оба письма, драгоценные для моего сердца и жизни. Прежде всего целую Вас как мать Коли и отныне – Ваша и приношу своё Материнское Благословение на совместную долгую жизнь с Колюшкой и со мной, если Судьба нам даст это и сжалится над нами. Живите дружно, любите друг друга до гроба. Бог сжалился над нами, взамен горя послал и радость. Это – Вы, моя дорогая дочка Тамара. Описать Вам мои волнения и переживания, которые я перенесла за все эти 10 лет, не в силах. Вкратце напишу только, что я искала своего сына, и вот Вы мне его подарили. Я снова мать!..»

Дарья Васильевна спрашивала, чем может помочь Коле. Сама жила в чужой семье. Своего угла не имела. Письма её, трогавшие своей безыскусностью, я пересылала Колюшке, умоляла его скорее откликнуться, объяснить ей всё так, как сочтёт нужным. Он медлил. Понимая, как ему горько и как не хочется отягощать материнскую душу известием о том, что он не в ссылке, как я ей написала, а в лагере, я продолжала настаивать: «Ответь!»

* * *

Наконец гонения на «бывших заключённых» в 1950 году были объяснены. Сполна. Точки над «i» расставлены самым беспрецедентным в юридической практике образом.

В Княжпогост на гастроли прибыла основная труппа Сыктывкарского театра. Привезли спектакль по повести Бабаевского «Кавалер „Золотой Звезды“». Сеня Ерухимович, только что вернувшийся из поездки, пригласил посмотреть. В конце концов, это было лучше, чем видеть, как Клава сидит за бутылкой. Но спектакль был скучный, настроение – тяжёлое. Пообещав, что зайду утром, я после первого акта ушла. Сеня остался досматривать спектакль.

А утром, подходя к центру посёлка, где жила Сенина семья, я увидела несущуюся по деревянным настилам растрёпанную, с опухшим от слёз лицом Фиру. Она кинулась ко мне:

– Идём скорее к нам! Сёму арестовали!

– Опомнись, Фира, что ты говоришь? Скажи вразуми-тельно.

– Сёму после спектакля ждали двое. Арестовали на улице.

Невероятно. Немыслимо. И у меня вырвался тот же сакраментальный вопрос: «За что?» Обезумевшая Сенина мать кричала: «Сыночек мой! Сыночек! Иди скорее домой!» На квартиру из управления лагеря прибежали за мной:

– Вас просят зайти к Шустову. Сейчас же, если можно.

Бывшие зэки, освободившиеся в сорок седьмом, обступили меня со всех сторон. Пытаясь уцепиться за какое-то логическое звено, разрывали на части:

– Вы с ним ездили на гастроли. Может, он совершал какие-нибудь махинации с билетами?

– Да что вы! Нет!

– Может, говорил то, что не следует?

– Никогда ничего не говорил.

– Припомните! Может, что-то замечали сами?

Я ничем не могла утешить переполошившихся, взбудораженных арестом Сени людей. Лица у всех были серые, вытянувшиеся. Спрашивали друг у друга:

– Понимаешь что-нибудь?

– А что тут понимать? – тяжело и весомо произнёс наконец кто-то. – Начался второй тридцать седьмой! И начали его с евреев.

«При чём тут евреи?» – не удивившись тому, что «начался второй тридцать седьмой», подумала я.

Фира добилась свидания с братом. Я пошла с ней, захватив для Сени свою бывшую лагерную телогрейку. Сенины объяснения подтвердили то, что могло именоваться только сатанинским психозом власти.

– Обвинений новых никаких, – сказал он. – Всё те же, что были при первом аресте. Увозят для допросов в Сыктывкар. Из другой камеры получил записку от Толубенко. Пишет, что новых обвинений тоже не предъявили. Сказали: вышлют в Сибирь на пожизненное поселение.

Обвинения те же. Новых не предъявляют! Отсидевших по приговору десять лет арестовывают вторично – и опять «ни за что»?! Таких, кто отказался бы в это поверить, не нашлось. Опыт учил: «Так было, так есть и будет». В Сыктывкаре арестовали Миру Гальперн. Следом за ней – её мужа Алексея Линкевича. В Курске отыскали и вторично арестовали Тамару Цулукидзе. Страх ареста и ссылки снова повис над нами на все двадцать четыре часа в сутки. Заготовляли сухари. Ждали.

Нет, то был не тридцать седьмой год! Шёл пятидесятый! Было чуть тише. Добивали недобитых, уже не таких в расцвете сил, какими были в тридцать седьмом. Обирали обобранных. И люди, как в той притче о податях, – не плакали. Смеялись. Во всяком случае, пытались.

– О-ля-ля! На сегодня мы, кажется, живы! – приговаривала приятельница-француженка каждый вечер.

Остроумный Лев Фруг шутил:

– Гадаете, по какому принципу забирают, голубчики? Без оных! Давайте-ка лучше купим сами билет до Красноярска. Заявимся к властям: вот, мол, прибыли! И столыпинский не понадобится!

* * *

Из усть-куломского театра вернулись уволенные оттуда Хелла Фришер и китаец Шань. Шань чудом устроился в Сыктывкарский театр кукол. Румын Тарно, занимавший должность фармацевта при железнодорожной поликлинике на станции Микунь, устроил в амбулаторию сестрой-хозяйкой Хеллу. Оба стали усиленно хлопотать о месте для меня. И «интернациональные» связи выручили. Меня вызвали на переговоры, вызвали как раз в тот момент, когда Колюшку наконец положили в цолповский стационар.

Станция, где находилась поликлиника, отстояла от Княжпогоста на сто километров. Уезжать в момент, когда Коля так остро нуждался в помощи, казалось немыслимым. Но поддерживать его при туберкулёзе желёз надо было хотя бы усиленным питанием. Для этого требовался заработок. В Микуни же главврач пообещал взять меня санитаркой:

– Оклад триста рублей. Жилья нет. И не обещаю. Через пару месяцев смогу вас перевести на должность медстатистика.

Я согласилась. Хеллу приютили супруги Шпаковы. В двухкомнатной квартире большую комнату занимали они, маленькую – геолог. Хелла спала в кухне на полу слева. Мне положили матрац на полу справа. Теперь Колюшка мог за меня не волноваться. Я писала ему: «Работаю. Живу в тепле и уюте. Со мной всё устроилось. Главная забота у нас одна: твоё здоровье! И ещё раз оно! Я и лекарства тебе здесь смогу доставать, какие понадобятся!»

В самом деле, добрый аптекарь Тарно обещал выписывать всё, что будет нужно. Как работник железнодорожной поликлиники, я получила бесплатный проездной билет до Княжпогоста. Накануне выходного дня мчалась туда. Ночевала у Клавы. Искала встреч с кем-либо из зоны, чтобы передать в лазарет еду, разузнать о Колюшкином здоровье. Я укоряла его за то, что он не ответил матери. Колюшка обещал, но… опять оттягивал. И вдруг, как смерч, – письмо правды. Я читала, но не верила написанному:

«Мне очень плохо, Том! Я не могу тебе не сказать этого. Жалко, что ты уже сообщила маме о моём существовании. Может, и не надо было тревожить затянувшиеся раны. Какая ей, уже старенькой, больной и одинокой, польза от меня? Вот человек, поистине проживший жизнь в беспросветной бедности и ежедневном горе. Моя родная, прости за это письмо. Я долго не находил в себе сил написать его. Но всё несу к тебе. Мне очень тяжело. И не только сегодня, но и вчера, позавчера. Опухоли остались… появилась температура».

В Княжпогосте я разыскала адрес лагерного врача. Незнакомая женщина-врач приняла меня враждебно. Я просила сделать для Колюшки и положенное и невозможное, посоветовать, какие нужны лекарства: «Ему только тридцать два года! Он талантлив! Добр! Красив! Прошёл войну. Наша любовь победила лагерь. Я нашла его мать. После десяти лет мать обрела сына. Его необходимо поставить на ноги. Умоляю вас…» Постепенно она оттаяла.

– У него туберкулёз желёз. Неприятно. Но… ничего. Могу отправить его на туберкулёзную колонну.

– Нет. Этого недостаточно. Нужен консилиум, – смелела я.

Мне казалось, что я сумею уговорить княжпогостских медицинских «светил» посмотреть Колюшку.

– Разрешите! Я сама их упрошу! Согласитесь только допустить их для консилиума! Не обижайтесь!

– Хорошо, – сдалась она. – Всё равно они только подтвердят мой диагноз. Но в зону пройти им будет непросто.

Это я понимала. Но там, за забором, изнемогал Коля. Если он написал «мне очень плохо», значит ему было невыносимо худо. Из «светил» я знала лично только доктора Перельмана. Были ещё два знаменитых врача: Ланда и Абрахам. С ними я знакома не была. Ланда, в прошлом известный профессор, выйдя из лагеря, жил в общежитии-развалюхе, где обитал и Симон. Вечерами они играли в шахматы. Симон помог его уговорить. Упросить доктора Абрахама помогли другие знакомые. Третий отдел СЖДЛ не давал согласия показать заключённого пациента вольным врачам. Уговорили сами врачи: «Редкий случай! Сделайте исключение!» Посмотрев Колю, врачи потребовали повторить все анализы. Почувствовав, что он не брошен на произвол судьбы, Колюшка оживился. Письма стали более уверенными: «Лучше! Боли отступили. Только температура ещё держится. Мне лучше!..» Опухоли… температура… И… боли?

Я вспомнила, как Колюшка забыл на сцене текст «Макара Чудры». Вспомнила и одно его признание. Он никогда не рассказывал про немецкие концлагеря. Только однажды вскользь обронил: «…нас там облучали…»

Врачи отвечали на мои вопросы скупо:

– Подождите. Сделали посев. Недели через две станет всё ясно.

Вопреки чутью и страху, я ещё надеялась на Колюшкино выздоровление, когда в Микунь с нарочным мне привезли письмо от Симона: «Родная моя, бесконечно родная мне голубка! Всё, о чём мы говорили, сделано. Сегодня у Коли был Перельман. Диагноз его страшный – туберкулёзный менингит. Завтра повторно будет Абрахам. Решили, что он нужнее, чем Ланда. Плохо, родненькая моя, очень плохо с Николаем. Состояние его чрезвычайно тяжёлое. Выдержит ли несчастный наш друг, неизбывными муками своими ставший для нас одинаково близким и дорогим? Будем надеяться, что выдержит. Да найдутся в Вас, родная моя, силы пережить жестокие, страшные и неумолимые удары судьбы, ожидающие Вас впереди.

Крепко жму Вашу руку, обнимаю Вас, неутешную в великой скорби Вашей. Симон».

Примчавшись тут же в Княжпогост, я снова пошла по домам врачей. Доктор Абрахам, не пряча глаза, сказал: «Это лимфогранулематоз». Доктор Ланда подтвердил худшее: «У него лимфосаркома». Добавил: «Преступно было делать кварц!» Ни один ни другой не обещали Колюшке жизнь.

* * *

Сам он верил в выздоровление. Страстно хотел жить. «…А теперь, любимая, честное слово, температура утром сегодня – 36, вечером – 36,9. Сейчас, когда пишу, кажется, выше, но это от грелки. Глотаю сульфидин. Чертовски болит и мутит голову. Сегодня всю спину покалывает иглами, так называемая невралгия… но, главное, завтра с утра начинают колоть пенициллин каждые три часа… Все силы кладу на то, чтобы скорее и по-настоящему быть здоровым…»

Плохо помню, как и что я делала на работе. Были ежедневные поездки в Княжпогост, добывание для Колюшки чего-то из лекарств, приготовление еды. Три лазаретных барака находились на северной стороне ЦОЛПа. «Добейся, чтобы тебя положили в тот, что стоит первым у забора», – просила я Колюшку в письмах. Этот барак стоял напротив Клавиного дома. Я брала в руки гвозди, молоток и под видом того, что чиню тёс или трубу, забиралась на крышу. Оттуда можно было разглядеть не только окна его палаты и постель, но и его самого. Предупреждённый записками, он ждал моих появлений, которые называл «восходами солнца». Подходил к форточке. Иногда мог подать знак о самочувствии. Уточнял в письмах: «Всё глядел в окно, ждал появления моего родного личика. Я считал, что твоя труба – третья. А ты вышла ко второй. Она мне не видна. И только когда ты на секунду показалась у третьей, я подскочил к форточке…»

– А ну, слазь! – кричали мне вохровцы с вышки.

Но Колюшка ждал «восходов», и я снова забиралась на крышу. Наиболее рьяные вохровцы наводили на меня пулемёт: «Немедленно сойди!» Под дождём за дряблый тёс не всегда можно было зацепиться. Я соскальзывала на землю. И снова залезала наверх. Мало-помалу вохровцы привыкли. Некоторые перестали «замечать». Я им махала рукой: «Спасибо…»

* * *

Отчисленные из ТЭКа после очередной кампании «усиления режима» Жора Бондаревский и Серёжа Аллилуев, навещавшие Колюшку в зоне, всё видели, знали, но успокаивали: «Он очень хочет поправиться и, конечно, встанет на ноги». А Колюшка уже не мог подходить к окну. С крыши, через ограду и оконные стекла лазарета, я с трудом угадывала движения рук, подтверждавшие: «Вижу, вижу». От лечащего лагерного врача Ирины Григорьевны я получила теперь разрешение приходить к ней домой в любое время. В один из вечеров она заплакала.

– Красивый он человек! Я и не знала, что можно так любить, как он вас. Вхожу сегодня в палату, а он спрашивает: «А какого у вас цвета туфли, доктор? Когда я только сумею купить моему Томику такие? Хочу, чтобы она так же весело стучала каблучками».

– Почему он спрашивает про туфли? Он не может повернуть головы?

– Метастазы. Стал очень нервничать. Иногда просто страшно.

Жизнь превратилась в сплошную муку. Чем помочь? Что сделать? Я исписывала тетради писем. Сочиняла сказки. Жаждала перелить в Колю свои силы. Теряла рассудок. Опять и опять залезала на крышу.

«Моя родная! Том мой! Эликсир мой! Как только увидел тебя, всё вмиг слетело. Девочка, я вчера не мог написать. А сегодня я себя чувствую лучше, но невыразимо слаб. Позавчера с 11 ночи до трёх был этот невралгический приступ. Думал, что не увижу утра. Сердце схватывала судорога, и нечем было дышать».

Я должна была находиться при нём неотлучно. Ну, хотя бы возле ЦОЛПа. Снова просила знакомых похлопотать о работе в Княжпогосте.

* * *

Жизнь Ильи Евсеевича по тем временам сложилась благополучнее, чем у кого бы то ни было. Во-первых, повторно не арестовали. Во-вторых, к нему приехала жена с двумя прелестными дочерьми. Я знала, что он подыскивает для меня «хоть какую-нибудь» работу. И вдруг передали, что он просит зайти к нему в управление. Бросилась тут же.

– Тамара, – сказал он, – вы ведёте себя недопустимым образом. Постоянно поддерживаете отношения с зоной. О вас ходят самые невероятные слухи. Вас всё время видят возле ЦОЛПа. Рассказывают, что вы даже на крышу там залезаете. И при подобном поведении вы хотите, чтобы друзья хлопотали о вашем устройстве? Вы что, думаете, – я не хотел бы переписываться с Александром Осиповичем? Вы же знаете, как я к нему отношусь. За одну партию в шахматы с ним отдал бы многое… Но мы все висим на волоске. Вот-вот арестуют. Надо же понимать это…

Он говорил что-то ещё. А я задыхалась. Дверь в кабинет открылась. Заглянул Симон.

– Симон! Симон! – взвился Илья Евсеевич. – Зайдите сюда! Ну скажите вы ей! Вразумите её. Она должна угомониться. Я ей говорю, а она как каменная. Ведь она просто не умеет себя вести.

Как чётко прописались в воздухе слова Симона:

– Вы, Илья, подлец. Оставьте её в покое. Она действует так, потому что иначе не может!

Секунду назад казалось, что петля «здравого смысла» удушит. Отпор Симона вернул дыхание. В те чёрные дни мытарств он был самым чутким.

– Возьмите ключ от моей конуры, отдохните там. Совсем измотались: туда-сюда! Я себе место найду. Возьмите деньги. Да не для себя, для Николая.

Справлялась сама. Бешено и безрезультатно работал мозг. Колюшка молод! Война. Плен. Тюрьма. Камера смертников. Лагерь. Невыносимые страдания и боли сейчас! Я не могу отдать его смерти! Языческий инстинкт требовал: ищи, действуй. Я готова была договориться с тёмными, смутными силами. Ночью толчок: «Если встану, дойду босиком до леса, он останется жить». Вставала и шла. И, только исполнив приказанное самой себе, на час находила успокоение. Отповедь Ильи Евсеевича принесла пользу: втолковала сердцу действительность. Я поняла, что должна не на крышу лезть, а войти в зону, увидеть Колю, обнять его.

Когда произносили фамилию начальника третьего отдела Астахова, мурашки пробегали по спине. Он отсылал в этап, санкционировал аресты, наряды на штрафную, лагерные допросы. Я никогда не видела его в лицо. «Пойду к нему! Пусть даст разрешение пройти в зону!» Меня отговаривали: «С ума сошла? При теперешних арестах он вас просто не выпустит оттуда. Остановитесь!» Пытался меня образумить и наш пианист Дмитрий Фемистоклевич Караяниди: «Не делайте этого. Вас арестуют». Но моё решение было непреклонно.

К порогу одноэтажного зарешеченного дома оперчекотдела я бежала, не чуя под собой ног. Всё могла смести на пути правом страдания и боли.

– Мне нужен начальник третьего отдела!

– На обеде.

Дождалась. Хозяйской походкой он двигался к своему «департаменту».

– Мне нужно к вам.

– В чём дело?

– Примите. Скажу.

Жестом он приказал охране: пустить! Усевшись за свой стол, не спеша отодвинул бумаги, указал на стул напротив. Я не опускала глаз под его металлическим, изучающим взглядом.

– Ну? Что там?

– Дайте мне разрешение пройти на ЦОЛП к больному.

Опять леденящий взгляд.

– На каком основании?

– Я люблю этого человека, он любит меня. Вы это знаете.

– Понимаете, что просите?

– Понимаю!

Долго смотрел на меня. В упор. Я ответно – на него. И уже молча он придвинул к себе блокнот и выписал мне пропуск. Выписал! Мне не поверили, когда, накупив продуктов, я подходила к вахте ЦОЛПа. Стальноглазый старший надзиратель Сергеев перезвонил в третий отдел: «Точно ли так?» Извещённые святым духом, внутри зоны у вахты стояли знакомые. Я без остановки и без слов проследовала к лазаретному бараку. И едва открыла дверь палаты, как сорвавшимся голосом, не пошевелив головой, Колюшка воскликнул:

– Это ты? Томик? Ты? Это ты! Я знаю!

И я… увидела его. Чудовищные метастазы парализовали его ноги, руки, буграми проступали повсюду. Но он был жив! Переполнен надеждами, почти что счастьем! Окаменев, помертвев, я старалась улыбаться, говорила, утешала. Согревала прикованного к тюремной больничной койке родного, любимого человека, своего ненаглядного Колюшку.

– Я знал, что ты придёшь! Знал, что мой Томик меня не бросит! – пылко-радостно выговаривал он. – Видишь, какой я стал? Видишь? Но я поправлюсь. Пересядь сюда. Мне надо лучше тебя видеть.

И вдруг оживлённость, такая зримая радость в одно мгновение сменилась сатанински трезвым, пронзительно-ясным вопросом, заданным жёстко, с расстановкой:

– По-че-му ты не пла-чешь?

Этот вопрос нельзя было впускать в себя. Ни в коем разе. Разве сама я понимала, кто за меня произносит какие-то выборочные слова? Как удавалось не только не плакать – не биться, не стенать?

– Тебя сактируют по болезни! Мы добьёмся. Я тебя заберу. Мы всё сделаем! – шептала я.

– Ты ещё придёшь? Придёшь? Обещай! – Колины руки с верой и страстью держали мои.

Время моё истекало.

– Непременно! Обещаю! Не сомневайся, родной. Я приду!

* * *

Сам Колюшка больше писать не мог. Вместе с ним в палате лежал уголовник. Я стала получать написанные его рукой полуграмотные, благословенные письма.

«Томочка, я немного ему помогаю и очень часто ругаю его за то, что он ничего не ест, а только пьёт воду. Может, вы на него подействуете? Тома, верьте, что он день и ночь мечтает о вас. Когда вы были на свидании, он после вашего ухода из палаты рвал на себе волосы, прокусил губу. Я просил его меньше расстраиваться. В понедельник у него снова будет консилиум. До свидания. С приветом, Михаил».

Жизнь продолжала свой механический ход. Я снова пошла в третий отдел. Шла уже без прежней силы, подкошенная тем, что знала истину теперь не с чьих-то слов, а сама. Хорошо осведомлённый о состоянии Колюшки, не задав ни одного вопроса, Астахов подписал мне пропуск на второе свидание. Вернувшись после встречи с Колюшкой, записала себе в тетрадь:

«Только чтобы ты так не мучился. Пусть Бог хоть как-то спасёт тебя, хоть как-то умерит страдание. Ничего не знаю и знаю всё. Не охватываю всего сознанием. Но пережить тебя не смогу… Сердце отключено. Человеческих сил нет. Жизнь отвратительна, неприятна. Если вижу измождённое, больное лицо, молю: хотя бы таким тебя оставила Судьба. Пусть калека, какой угодно. Только бы твоё сердце билось рядом. В ужасе нашей разлуки в январе, в день моего освобождения, было всё: предзнаменование, безысходность…»

Колюшка всё-таки хоть небольшое, но письмо матери написал. А что могла ей теперь сообщить я? Что вообще я натворила, разыскав её? Колюшкин «сопалатник» Михаил скрупулёзно отчитывался за сутки:

«В 4 часа он стал просить кушать. Мы его накормили: один помидор, одно яичко, 300 граммов молока и немного масла. Поверь, Тома, этого никогда не было. Он очень добрый. Даёт мне персик или что-то другое, но, поверь, Тома, я ничего не позволяю себе. Знаю, как вам трудно достаются эти продукты. Мне очень вас жаль. Как вам приходится переживать и расходоваться последними копейками. Ещё раз прошу: не покупайте дорогих продуктов. У него ещё есть несколько кубиков шоколада, 2 банки сгущённого молока. Он сегодня всю ночь бредил. Просил тебя прийти, говорил тебе разные слова, что готов целовать твои ноги, что Тома знает мою преданность. Тома, сегодня утром он просил, чтобы его посадили. Поверь, такого не было. Он просидел минуты три. Прошу, дорогая, ты ещё такая молодая, не волнуйся. С уважением к вам Михаил».

Впиваясь в письма парнишки-уголовника, я находила в них, как это ни странно, ответы на все вопросы.

Рано утром 27 июня, приехав из Микуни, я вышла из поезда в Княжпогосте. В кармане у меня лежало разрешение на третье свидание с Колюшкой. Я могла сама его умыть, поправить ему постель. Тут же на перроне ко мне подошли незнакомые мужчина и женщина:

– Держитесь, Тамара Владиславовна, мужайтесь. Ваш Коля умер. Сегодня ночью, около пяти часов.

* * *

Где-то была. Не знаю. Не помню. Вдруг полоснула мысль: его, моего Колюшку, сбросят в свалочную яму для заключённых! Неизвестно где. В Ленинграде маму выбросили на лестницу, сбросили куда-то Реночку, может быть – и отца… Теперь Колю? Я не мо-о-огу-у! Я не смогу этого вынести! Пошла на ЦОЛП к старшему надзирателю Сергееву. Он сидел на вахте.

– Если есть на земле хоть что-то, самое малое, если хоть где-то и что-то есть вообще…

Он не дал договорить. Сжал челюсти. Голос дрогнул:

– Всё! Всё! Идите, ройте могилу на кладбище. Придёте в три часа ночи сюда. Я вам отдам его.

На городском кладбище я наняла кого-то вырыть яму. К трём часам белёсой июньской ночи уже сидела на куче брёвен у вахты ЦОЛПа. Припадая на больную ногу, из зоны вышел надзиратель Сергеев. Направился ко мне. Я испугалась: передумал? Откажет? Он коротко глянул, протянул свёрток: мои письма к Колюшке. Сам вынес их из зоны. «За вещами придёте завтра».

В тишине июньской ночи пятидесятого года заскрипели ворота лагерной зоны ЦОЛПа, медленно открылись. Оттуда выехали запряжённые лошадью дроги. На них – сколоченный заключёнными друзьями гроб. Лошадь остановилась. Стоял Сергеев. Вышел другой надзиратель. И я – на коленях у дрог. Стальноглазый надзиратель вложил мне в руки вожжи:

– Везите!

Дорога шла через посёлок. У некоторых домов стояли люди. Колюшку знали. Любили. Крестили. Плакали. Спасибо им! Тем, кто стоял, кто вышел из дома той ночью. За посёлком по дороге к кладбищу взад и вперёд ходил Дмитрий Фемистоклевич. Несколько тэковцев убежали из стоящих на станции вагонов. Конвой был новый, начал палить из нагана. Всех вернули.

Я прощалась с Колюшкой. Так он сдержал свою чудовищную клятву: «Я буду по ту сторону зоны скорее, чем ты думаешь. Обещаю! Клянусь!» Засыпали могилу. Коли больше не было. И времени не стало. Не стало и меня. Дима не уходил. Я просила оставить меня одну. Легла на могильный холм. Земля была живая. Потом кто-то тряс меня за плечо:

– Не дело так. Хватит. Завтра опять придёте. Здесь нельзя одной оставаться, – уговаривал старший надзиратель Сергеев.

Вместе с дежурным они приехали на двуколке за лошадью, за телегой и за мной. Почему этот человек отдал мне Колюшку? Почему разрешил похоронить на кладбище, всё взяв на себя? Долгие, долгие годы, десятилетия, всегда и навсегда помню вас, стальноглазый хромой надзиратель Сергеев. Кланяюсь вашему человеческому сердцу!

* * *

«Милая, дорогая Тамара. Сердце моё до письма извещало и грудь мою сжимало, каждую минуту я ждала такую весть. Ах, Боже мой! Какое несчастье! Какая тоска! Наша Судьба до гробовой доски плакать и горевать. Дорогая Тамара, как мне тяжело и как мне горько, что я потеряла своего бесценного сыночка Колюшку.

Милая и дорогая доченька Тамара. Получила и фото, где сняты мои голубята и где сидите вы с Колюшкой, как два душистых цветочка. Я так нарыдалась, что даже не могу тебе, моя голубушка, сказать. Ведь ты, детка, пойми, что такая долгая разлука меня надорвала и здоровья на десять лет унесла. Когда получила первую весточку, я не знала предела радости. Думала, что везде теперь так светло, как у меня на сердце. Но в то же время сердце так ныло, что не могла найти себе места. Я думала, оно просто болит, а оно предсказывало несчастье… Колин папа погиб в 18-м году, когда я была Коленькой беременна. Так что он родного папу и не знал. Ах, Боже мой, зачем я его на свет родила, такого мученика!.. Милая моя девочка, я тебя никогда не забуду и всю жизнь буду благодарить за твою ласку к Коле и за твою заботу обо мне… Твоя мама Дарья Васильевна».

«Здравствуй, дорогая, героическая Тамара! Пишу тебе утром, солнечным утром. Хочу, чтобы солнышко хоть немного заглянуло в твою душу, где с уходом Коли вечный мрак…

Я видел, как ты добивалась, чтобы тебя пропустили к нему. Видел, что здесь не романтика. Человечность. Причём я видел, что ты о многих беспокоилась, чего не могу сказать ни об одном человеке, освободившемся из лагеря.

Затем случилось непоправимое – заболел Коля.

Твоя преданность, твоя забота выше человеческих. Первой чертой благородства – способностью к самопожертвованию – ты обладаешь не меньше, чем способностью любить. Не думай, Тамара, что я выношу тебе благодарность. Нет. Больше. Я пою гимн человечности, гимн радости, любви – в наш век бесчеловечности, трусости, подлости.

Боже мой! Как я рад, что жизнь многому учит!

Тамара! Вне зависимости от того, где ты будешь, как ты будешь жить и прочее, я твой друг.

Человек – звучит подло.

Человек – это лагерь, донос, тюрьма, провокация, трусость.

Твой друг – определённо!

Тамара! Где бы ты ни была, как бы ни было тебе трудно, знай, что у тебя есть человек, абсолютно преданный, готовый прийти тебе на помощь.

Тамара! Что касается меня, то не беспокойся обо мне. Чем мне труднее, тем это делает меня злее. Мне ничего не надо. Целую. Сергей Аллилуев».

«Томик, дорогая! Взяла бумагу и ручку в руки, но они дрожат, и нет, дорогая, нет таких слов, не нахожу просто их, которыми я могла бы тебе помочь перенести эту боль. Я знаю, она сжала всю тебя. Ты чувствуешь даже физическую боль, но, Томик, крепись, наша дорогая, хорошая Томик, крепись. Не сгибайся. Ведь ты уже столько перенесла, столько перетерпела, всегда подняв голову. Так жаль и Колю, и тебя… Как же тебе, наша дорогая, не везёт. Всё какие-то иглы, шипы на твоём пути. И почему так? Почему? Нет ответа… Прошу тебя, не забывай, что надо есть, а то ты как тень. Вика, Валя, Марго – мы все беспокоимся о тебе. Мы, твои друзья, всегда с тобою. Всегда с тобою».

«Томочка! Не нужно так! Я ужаснулся, увидев Вас сегодня, – ведь Вы же умная, сильная женщина. Вы понимаете всё. Возьмите же себя в руки. Вы должны сохранить свои силы, своё здоровье. Ну, ушёл Коля, что же поделать? Разве с этим окончилась Ваша жизнь? Ах, Тома, как хотел бы я поговорить с Вами, дать хоть небольшую частицу своего оптимизма, но… только два-три слова, только пожатие руки. Ваши пальцы стали такими сухими, Тома. Горе ходит по нашим семьям. Неужели же не успокоится оно на этом? Боже, Боже! Сколько жертв, сколько потерь!

Мне больно, мне ужасно тяжело, хотя я понимаю, что ничем не поможешь, не вернёшь Колюшку. Плачу вместе с Вами, вместо того чтобы успокоить. Да хранит Вас Бог. Искренне Ваш Жорж».

«Солнечный друг мой Тамарочка! Весть о страшном событии, о глубоком Вашем горе поразила меня, как и всех Ваших друзей.

Я подолгу сидел вечерами над маленьким столом своим, вспоминая Ваш нежный, как та лилия, светлый, вечно юный образ и рядом с Вами Колю. Сидел и не находил в себе сил помочь рассеять Ваше горе. Во-первых, память о Коле, светлую память как о прекрасном товарище, как о человеке, всей душой любившем Вас, как о талантливом актёре, я буду нести в своём сердце вечно, вечно. Во-вторых, любовь моя к Вам, тихая и нежная, настоящая, человеческая любовь брата к чистой своей, убитой горем сестре по крайней мере удвоилась. Я целую Ваши руки, обнимаю Вас ласково, глажу Ваши чудные волосы и тороплю время. Пусть оно идёт быстрей, всё дальше и дальше уносит Вас от этого страшного события.

Коля находил в себе силы ради Вас, ради любви к Вам преодолевать всякие и всяческие препятствия. Надо и Вам найти эти силы…

У нас на реке много белых лилий. Когда я их вижу, то вспоминаю Вас и Колю. Ваш Алексей».

«Дорогая Тамарочка! Это ужасно, родная. Боже мой! Зачем должен был уйти Коля так далеко и безвозвратно? Кому это нужно было? Но ты должна смириться, милая девочка, родная Томочка, с мыслью, что для Коли теперь ничего не нужно. Как много на твою долю пришлось переживаний и слёз! Я понимаю тебя, как никто, любимая. Но постепенно, с годами горечь утраты любимого будет зарастать. А жить ведь нужно, ты ещё молода и когда-нибудь будешь радоваться красавцем Юрочкой. Всё же ты будешь с ним вместе, пусть не сегодня, не завтра, но в будущем… Жаль тебя, одинокую страдалицу, жаль Николаюшкину молодую жизнь, так рано оборвавшуюся. Как он, бедняжка, хотел семью, детей.

Очень хорошо, что ты похоронила его по-человечески. Приезжай ко мне. Целую, целую. Оля».

«Дорогая, родная моя Томочка! Хотелось бы обнять тебя крепко, прижать к себе и поплакать вместе с тобой. Слов нет. Да и разве есть такие, которые могли бы выразить весь этот ужас? Все слова пусты и бесцветны, даже оскорбительны рядом с тем глубоким горем, которое ты несёшь в себе!.. Твоя Таня Мироненко».

«О моя родная! Как успокоить, залечить твою боль? Ведь Колина смерть – это что-то ужасное, больное. Это подействовало не только на нас, но на всех девушек сельхозколонны. Все сильно переживают и жалеют Колю. Все его знали по сцене и любили. И кто же мог Колю не знать? Разве можно забыть его басни? А ваш отрывок из „Баядеры“? Надолго всё это останется в памяти. Жаль, что его талант не успел подышать вольным воздухом и остался в закрытом мире… Твоя Вика».

«Твоя Лёля», «Ваша Ревекка», «твоя Мира», Катя, Агата, Вика, Алексей… Писали едва овладевшие русским языком литовские и латышские девочки – друзья. Семнадцатилетняя литовка Броня, сердечно откликнувшаяся на беду, через пару лет не выдержала своей и повесилась. Приходили письма от совсем незнакомых людей.

Дарья Васильевна долго писала мне. Потом писем не стало. На мои – никто не отзывался.

Хелла заставала меня на кладбище. Приходила с вилкой и банкой консервов:

– Поешь! Или я лягу тут и умру. Моя Томика, ты ведь не хочешь этого? А я – запросто. Мой сын, моя сестра в другой стране. И я никогда их не увижу. Мой муж расстрелян. И виновата в этом я. Как жить будем, Томика? Надо ли?

Неподдельность участия удержала, помогла остаться жить.

Глава двенадцатая

Штат микуньской железнодорожной поликлиники, в которой мы с Хеллой работали, наполовину состоял из выпускников ленинградских медицинских вузов. От Ленинграда до Коми АССР езды было чуть более суток. А бронь на ленинградскую площадь давалась. Поэтому при распределении молодые врачи охотно соглашались ехать в Коми. Чтобы иметь полный комплект документов для суда и взять сына, мне нужны были хотя бы девять метров площади и прописка.

– Не вам же, бывшим заключённым, я буду выделять жильё, когда мне надо расселять ленинградских специалистов, – отвечала на наши с Хеллой просьбы начальник лечебного отделения Денисенко. – Фонды ограничены.

Да, фонды были малы. Но от того, сумею я добыть жильё или нет, зависела жизнь. Из мизерного заработка выкроить хоть что-то на оплату частной комнаты было попросту невозможно. В то время мы с Хеллой получали по тридцать два рубля. В поисках выхода я добилась разрешения на работу по совместительству в должности лаборантки. Прибавилось ещё тридцать два рубля. Рабочий паровозного депо, недавно построивший дом, искал квартирантку. Жил он с женой и пятилетней дочкой. Я въехала в пустую квадратную комнату с двумя выходившими прямо в лес окнами. Сбила из досок топчан, установила его на два кругляша. Бывалый чемодан привычно обратила в стол. И впервые за много лет закрыла за собой дверь.

Даже недобрая жуть шумевших за окном елей не показалась тогда враждебной: «Здесь поставлю кроватку Юрика. Сумею постепенно купить и бельё, и посуду. Все начинают с нуля». Однако, узнав, что я из «бывших», хозяева стали выказывать мне всяческое недоброжелательство. На попытки завоевать их расположение не отзывались. А я прилагала к тому немалые старания.

– Давайте я помогу вам распилить дрова, – и бралась за другой конец пилы.

– Я наношу воды в бочку! – предупредительно спешила я взять вёдра.

Пилила. Носила. Но молодым, здоровым хозяевам часто плакавшая жиличка без имущества пришлась «поперёк нутра».

– Что это вы всё тут пишете? – спросила меня как-то хозяйка.

– Письма.

– Столько? Так вроде не бывает. Что-то другое, наверно?

Раздражение хозяев нарастало. И очень быстро всё разрешилось. Рано утром ко мне в комнату зашла их пятилетняя девочка.

– Иди ко мне, Катенька, давай с тобой нарисуем наш дом и белку.

Держа палец во рту, девочка пристально глядела на меня:

– Убирайся от нас! Ты – нищая. А нам голо-во-дранки не нужны!

– Съезжайте от нас. Нам комната нужна. Родственники приезжают, – подвели вечером черту взрослые.

Так я снова вернулась к Шпаковым на кухню, где с благодарностью за место на полу продолжала обитать Хелла. Повсеместно, на службе и в быту, естественное стремление сравняться с окружающими разбивалось вдребезги о добротно сработанное клеймо: «лагерник», «бывший». Некоторые из сослуживцев откровенно сторонились нас с Хеллой. Мало кто из молодых врачей решался завязывать с нами дружеские отношения.

Особенно близко мы сошлись в ту пору с детским врачом Ритой Дубинкер. Высокая, с чёрными блестящими глазами, она была отважной и жизнелюбивой. Но вот, заметив, что Рита не разговаривает с такой же, как она, молоденькой выпускницей, врачом-окулистом Калининой, я спросила:

– Поссорились? Из-за чего?

– Из-за вас, – после некоторого колебания ответила Рита.

– Что так?..

Те, кто сочувствовал мне, говорили: раз освободилась – значит теперь «как все». Но у доктора Калининой родной брат служил в архангельском НКВД. Она была подкованнее прочих и в подобных вопросах разбиралась лучше. «Она – как все? – И Калинина поводила указательным пальчиком слева направо. – Никогда не будет – как все! Навсегда останется чужой! Пятна этого ей не смыть! И никогда она полноправной в нашей жизни не будет». Зловещее пророчество произвело впечатление на «небывших». Испугал и тон. Мысленно они отгородились от нас частоколами не ниже лагерных. В быту это называли «неопубликованной гражданской войной».

* * *

Всё, что касалось сына, продолжало быть не мыслью, не тоской, а изныванием. Принудить начальницу лечобъединения дать мне жильё я власти не имела. Искать другое место службы не решалась. Без разбору бралась за любые командировки, только бы проехать через Вельск, увидеть и обнять сына. Писала обоим Бахаревым, то Филиппу, то Вере, просила сообщать мне о Юрочке. Регулярнее, чем он, отвечала она:

«Тамара Владиславовна! Получила Ваше письмо, в котором просите меня написать Вам о сыне. Мне, конечно, не трудно, но мне категорически запретили писать Вам, кто – Вы знаете, не знаю почему, но я тем не менее пишу Вам…»

«Тамара Владиславовна, как только будет совсем тепло, обещаю привезти Вам Юрика. Вы проведёте с ним несколько часов. Я знаю, что он не позволит мне этого, но я это сделаю. Чтобы Вы были абсолютно спокойны. В общем, не беспокойтесь, он одет, обут, пока я с ним…»

Я даже вычитывала искренность в обещании Веры Петровны привезти сына. И, сгребая наворот обстоятельств в клубок общей беды, давала себе зарок: «Я ей тоже дам потом возможность видеться с Юрочкой. Ведь она привязалась к нему». Сына она не привезла. До объяснений, почему Филипп не разрешает отвечать мне на письма, додуматься следовало самой. После продолжительного отмалчивания пришло письмо и от него:

«Милая Тамара! Пойми, одно искреннее молчание дороже 100 ложных писем. Не надо такой обиды: „Ты не пишешь потому, что я не могу жить без Юрика“. Я тоже живу только для него. Он ни в чём не нуждается. Он – моя радость, моя надежда, моя мечта. За его счастье я готов отдать себя истерзать на куски. Прошу тебя, не беспокойся, верь мне, думай хорошо. Ю. на глазах растёт. Я наблюдаю, как он засыпает и как пробуждается. Мы рассматриваем букварь, который ты прислала, но не заучиваем – ещё рано. О себе: сегодня еду в Печору. Из Печоры дам тебе телеграмму, чтобы ты вышла к поезду. Тамара! Родная моя! У тебя прекрасный ум и чудесное чутьё. Пойми меня. Если поймёшь – будешь спокойна. Жди телеграммы. Я всё такой же. Филипп».

Что именно следовало в нём «понять»? От чего возможно было стать «спокойной»? И всё-таки лояльным обращением, апелляцией к чутью письмо вселяло какую-то надежду на мирное разрешение. Через несколько дней обещанная телеграмма пришла. Я встретила его.

– Решил сойти. Через пять часов будет следующий поезд, – объяснил он. – Покажи, где ты живёшь.

– Живу вместе с Хеллой. Она после ночного дежурства отдыхает. Пойдём в поликлинику, – отговорилась я.

Он зашёл в амбулаторию, где были знакомые врачи, в частности бактериолог Велик, у которого я работала лаборанткой.

– Как тут Тамара Владиславовна? – спросил его Филипп.

Уверенный, что совершает богоугодное дело, Велик начал меня расхваливать:

– Пообещала отыскать под микроскопом возбудителя, которого мне не посчастливилось увидеть за сорокалетнюю практику. Так, представьте, на днях зовёт: «Посмотрите!»

В недобром, холодном тоне Филиппа не было и тени иронии, когда он отозвался:

– Да? Она страшновата своими талантами!

«Что он имеет в виду? – поразилась я. – Вера Петровна рассказывала ему, что я при встречах умею настроить сына на радость? Или то, что я всё-таки выкарабкалась и работаю не только санитаркой, но и лаборанткой?» Я вдруг впервые поняла: Филипп боится меня не меньше, чем я боялась – и боюсь – его. И от этого страх не убавился. Когда я перед освобождением сказала ему, что приеду за сыном, то удивилась его двусмысленному «посмотрим». Но он знал, что отвечал, провидя долгожительство Зла. Его господству я была обязана нищетой, тем, что до сих пор жила на кухне у чужих людей, под угрозой повторного ареста.

Мы сели на скамью возле поликлиники. Сам воздух словно жестенел в его присутствии. Слова его – одно. Он сам – другое. Непостижимым оборотом судьбы казалось то, что этот чуждый человек когда-то спас меня.

– Расскажи, как ты живёшь, – повернулся он ко мне.

– Тебя интересует, как я устроена? С работой всё хорошо. У меня их две. Скоро обещают дать комнату, – сказала я как можно увереннее. – Как только получу, приеду за Юрочкой. Надеюсь, мы сами решим всё?

– Знаю, что приедешь. Но пока тебе некуда его забирать. Я знаю, как и где ты живёшь. У меня он пока ни в чём не нуждается. Ни в питании, ни в уходе, ни в удовольствиях. И он привык к этому. Он – смысл моей жизни. Но я обещал тебе, что всё будет хорошо. И сейчас повторю: всё будет хорошо.

– Ты говоришь обо мне сыну? Ты как-то объясняешь ему, почему я живу в другом месте? Он спрашивает обо мне?

– Ну, он же ещё мал для таких вопросов. Не надо пока ничем отягощать его детскую душу.

– Разумеется, отягощать не надо. Но всё-таки когда-нибудь он что-то спрашивает? Как и что ты ему отвечаешь?

– Успокойся. И ни о чём не тревожься.

– Мне невыносимо плохо без сына.

– Понимаю.

Ощущая между нами непроходимую пропасть, а точнее, открытую рану, у которой мы балансировали друг против друга на грани относительного мира и войны, я с холодным исследовательским любопытством неожиданно для самой себя спросила:

– Скажи, чего тебе во мне не хватало?

Это была отчаянная потребность хоть как-то пробиться к его истинной сути. Он сглотнул, помолчал.

– Боже, какой ты задала вопрос!

– Чего же?

– Я не верил, что ты будешь меня любить.

Возможно, и впрямь среди лицемерного речеведения Филипп на сей раз позволил себе сказать простодушную правду. Он уехал. Из карусели искренности и увёртливости я хотела извлечь точный ответ на вопрос: «Зачем он приезжал? Удостовериться в том, что у меня нет угла? Понять степень моей неготовности к суду?» Мысль или ощущение – не знаю, но это промелькнуло, как отблеск чего-то непререкаемо-точного: он приезжал меня убить!

* * *

В поездах на перегоне Микунь – Княжпогост я встречала «прекрасных дам тридцать седьмого года», скинувших бушлаты три года назад. Лица их год от года становились суровее, утрачивали подвижность. Они нередко везли с собой мелочи, полезные для дома: кто железный совок, кто ведро, кто кочергу. Размахнуться на подарок побогаче возможностей не имели, а предназначались эти дары на новоселье счастливчикам, получившим наконец жилплощадь. Было в этой картине нечто хватающее за горло. Мы перекидывались вопросами: «Целы пока? Кого ещё взяли? Известно что-нибудь про Тамару Цулукидзе, про Ерухимовича?»

Княжпогостское кладбище оставалось для меня местом постоянного притяжения. Каждый выходной день я ездила к Колюшке на могилу. Поставила ограду, крест. Высадила цветы. Уместила скамеечку. Подолгу сидела там, мысленно беседовала с ним обо всём. Был момент, когда я предлагала Колюшке вместе покончить счёты с жизнью. Он отговорил. Его самого не стало, а я – жила. Винилась теперь перед ним. После кладбища заходила в Княжпогост к знакомым. Непременно – к Фире.

– Есть что-нибудь от Сени?

– Есть. Представляешь, куда его загнали? В Новосибирский край. Двести вёрст от железной дороги. Работает плотником в колхозе.

– Что же вы решили делать?

– Что тут решать? Пишет: как только заимеет крышу над головой, так вызовет нас с мамой. Поедем. Не пропадать же ему там одному.

Для нас, теснимых официальной жизнью к некой резервации, весь мир с его сдвигами был опрокинут в отношения друг с другом.

– Фира, я видел, Тамара Владиславовна бежала к вам, – постучал в квартиру Илья Евсеевич. – Знаю, что ей неприятно меня видеть. Но мне необходимо с ней объясниться. Попросите её выйти.

Он стоял у дерева во дворе. Подавленный, искренний, каялся: «Простите меня. Симон был прав. Я вёл себя как подлец». К концу разговора стало уже непонятно, кто мучитель, а кто – жертва, кто больше располовинен: тот, кто тяготел к официальным нормам, или тот, кто, как я, ими пренебрегал. Мы помирились. Ссора была тяжела и мне. Если Симон не был в командировке, я заходила и к нему. Он встречал радушно:

– О-о! Кто пришёл! Сейчас попьём чайку. Имеется московское печенье. А вас ждёт упоительный подарок. Держите. Наслаждайтесь: «Сонеты Шекспира». Перевод Маршака. Нет-нет. Сидите. Царите. Приготовлю всё сам.

– За стихи спасибо. Они очень нужны!.. А что это у вас за плакат? «Уважаемые товарищи воры! – читала я. – Берите всё, что понравится. Убедительно прошу не трогать только книги. С. К.».

Он смеялся:

– Оставляю сие прошение, когда уезжаю в Москву.

– Помогает?

– Представьте – да! Рубашки забрали. А книги не тронули.

– Друг мой, вы непобедимы.

– Нет, дорогая моя, победим, победим!

Симон благополучно вояжировал. Выезжая из Москвы в Княжпогост, обычно давал телеграмму. Я в Микуни выходила к поезду, который стоял пятнадцать минут. Симон успевал пересказать московские новости, пару остроумных анекдотов. В очередной раз я ожидала прибытия московского экспресса.

– Смотрел потрясающий спектакль в Театре имени Ермоловой о Пушкине с Якутом – чудо-актёр! – рассказывал он. – Удалось наконец купить «Опасные связи», книгу, за которой гонялся года три. А это вам небольшой презент, – протянул он флакон духов. И только когда к составу подцепляли паровоз, посерьёзнев, Симон потерянно улыбнулся. – Знаете, дорогая, я, кажется, еду прямёхонько волку в пасть. Командировку прервал подозрительный вызов. Похоже на ловушку.

– Что вы?.. Может, тогда не возвращаться?

– А как? Куда? Будь что будет. Если что, пусть хоть вас обойдёт это лихо! – договаривал он уже с подножки вагона.

– Обещайте, что пришлёте телеграмму! Буду волноваться! Буду ждать телегра-ам-мы-ы! – кричала я вдогонку уходящему составу.

«Неужели и его арестуют?» – думала я, шагая по шпалам.

Ещё с Урдомской колонны в течение всех этих лет Симон был и оставался верным другом. Вовремя бил тревогу, предостерегал, обвинял Филиппа, помогал в самое тяжёлое время Колюшкиной болезни. Умел посмеяться над тем, что того стоило. Никогда не докучал излияниями. Никого ничем не обременял. Всех подмели.

Власть боялась своих жертв. Их количество в обозримом пространстве лишало её покоя. Припадочный политический смерч в злобном неистовстве подхватывал оставшихся «отсидевших», поднимал их над землёй, как подсохшие листья, и уносил в ссылки на необжитые края страны. Симона арестовали, едва он прибыл в Княжпогост.

* * *

Наконец-то нам с Хеллой на двоих дали ордер на одиннадцатиметровую комнату.

– Что ж, пока не арестовали, поспим на собственных топчанах, – приободряли мы друг друга.

Быт устраивали «из ничего»: фанера, козлы. Купили чайник, две кружки. Марля сошла за гардинное полотно. Что значит вдоволь поесть? Не знали такого. Забыли, что существует «второе блюдо». В наш рацион входили суп, чай с хлебом и с сахаром. Всё.

Это только кажется, что боль в глубинах души спит. Она там зреет, набухает и орудует. Именно теперь, очутившись вдвоём в одной комнате, мы поняли до конца, что общая судьба личной беды не умеряет. На людях мы держались. Очутившись под собственной крышей, впервые отпустили себя. И что же? Мы были просто больны. Приходя с работы, я шла на кухню вскипятить чай, а вернувшись в комнату, видела, что Хелла стоит на коленях, уткнувшись в подушку. Она изводила себя надрывными рыданиями. Чай остывал. Бессильные помочь друг другу, ни вместе, ни порознь мы не справлялись с собой.

Без вещей Хелла жить могла. Без своих друзей – нет, тем более без Александра Осиповича. Мятежная, необузданная, она не умела ни ждать, ни терпеть. Диктаторский, бурный настрой порой принимал угрожающие формы. С ней бывало нелегко. Она называла меня: «Свет! Светлана!» – и отводила мне роль подопечной. Но у каждого из нас были свои, непохожие желания, чудачества и цели. Моя самостоятельность была помехой в отношениях. Я любила Хеллу больше, чем она меня. Никто не был так одинок, как она, моя Хелла. Даже её чужестранной красоты никто здесь не понимал. Никто ей не говорил, какая она красивая. Вечерами она иногда исчезала. Я находила её на платформе нашей убогой железнодорожной станции.

– Вы хотите куда-то поехать, Хелла?

Она отвечала по-немецки:

– Gehen die Lieder nach Hause – «песни идут домой!». Это из Гейне.

Хелла грезила дорогой в Прагу.

– Попозже! Потом! – уговаривала я её. – А пока пойдём в этот наш дом.

«Моя Чехословакия! Моя Прага!» – то и дело говорила она. Читала всем стихи Иржи Волькера, посмертные письма Юлиуса Фучика. Десятки их сборников рассылала друзьям, переписывала стихи от руки. Гордилась всем, что касалось её родины, и не чаяла туда попасть.

– Должно же быть кому-то из нас полючше. Томик! – сказала она как-то раз. – Поезжай за Юрочкой. Я еду в Сыктывкар. Там Шань и Борис Крейцер. Погощу у Беловых. Они единственная счастливая пара среди всех. Ольга Викторовна давно зовёт к ним приехать. Дальше посмотрим, как сложится. Не пиши в заявлении, что я прописана, пусть для суда комната числится только твоей.

* * *

Документы для суда были собраны. Перед поездкой в Вельск, наверное от волнения и лихорадки, мне виделся не сегодняшний мой пятилетний сынишка, а годовалый, каким он был в Межоге, в серенькой кофточке с зайчиком, которая ему была так к лицу. Я летала на крыльях. Что-то притаскивала, устраивала. Наконец! Наконец!

Перед встречей с Бахаревыми нервничала так, что земля уходила из-под ног. Чем ближе к встрече, тем туманнее представляла, как сложится разговор с ними, какие их аргументы придётся опровергать. Но как бы то ни было, состояться эта схватка должна была. У меня теперь было всё: воля, работа, комната. Телеграммы в Вельск я посылать не стала и, приехав, пошла прямо в поликлинику, где работала Вера Петровна. Решила поговорить с ней первой в надежде на материнское союзничество. В поликлинике я её не нашла. Сказали: «Она больше здесь не работает». Направилась к ним домой. Открыл незнакомый мужчина:

– Они выехали отсюда.

– Куда?

– Не осведомлён.

Как выехали? Переехали? Куда? Побежала к урдомской знакомой Капитолине С., у которой останавливалась по возвращении из Ленинграда: «Где Бахаревы?»

– Неужели ничего вам не написали? Одним духом снялись с места и уехали.

– Как снялись? Куда уехали?

– Не знаю. Попробуйте сходить к Николаю Николаевичу. Они ведь дружили. А может, Федосов в курсе?

Те мотали головой: «Не знаем». Кто-то из них дошёл со мной до милиции. «Они не выписались!» – ответили там. Кидалась куда-то ещё. Никто ничего прояснить не мог. У Капы собрались какие-то люди. Из хора голосов вырывались отдельные реплики:

– Он не хотел, чтобы у сына мать была бывшая зэчка.

– Сами-то что? Не сидели, что ли?

– Он давно себе документы отладил.

– Это ж воровство! Украсть у матери ребёнка!

– Он всё равно весь суд здесь подкупил. Видели мы всё. Да и она хороша – сама ведь мать! У-у, матёрая баба…

Казалось, всё не на самом деле. Сейчас недоразумение разрешится. Где-то лежит письмо. Его принесут. В нём будет что-то такое… Если поверить, что они расчётливо, обдуманно скрылись, украли моего сына, следующей минуты не должно было быть! Когда Бахарев в Микуни повторял: «Я обещал и обещаю: всё будет хорошо. Будь спокойна!» – неслучайно ведь осталось ощущение, что он приезжал убить меня. Их поступок был равнозначен убийству… Моего мальчика отняли у меня. Увезли.

Только позже, когда я научилась связывать личные драмы с объективной данностью, я поняла, как вся мерзость бессовестного времени отлилась в Бахаревых: вседозволенность, лживость, умерщвление чувства порядочности – всего вообще, кроме животного эгоизма и сноровки. Я тратила силы на страх. Они на точный расчёт. Я, чтоб только сохранить, тряслась и перепрятывала при обысках в зоне их письма-заверения, надеясь, что они послужат мне как документ. Они в это время за деньги запасались подложными справками. Оказавшись лицом к лицу с их поступком, я осознала себя кустарём, отключённым от происходившего вокруг не на семь лагерных лет, а на целую эпоху.

Полагаясь на опыт розыска Колюшкиной мамы, я не сомневалась, что и Бахаревых найду. Искала. Упрямо.

* * *

Переправы с обрыва всех чувств в живую жизнь вроде бы не существовало. Но Богом были вживлены разного рода задачи, потребность исполнять долг, любовь к друзьям. Когда умер Коля, окружающие услышали мою боль. Участие людей продержало. Теперь обострённый внутренний слух к бедам и несчастьям друзей стал для меня реальным бродом. Беловы, которых Хелла назвала «единственной счастливой парой», в день её приезда в Сыктывкар попали в автомобильную катастрофу. Ольга Викторовна Жерве скончалась на месте аварии. Хелла осталась в Сыктывкаре выхаживать покалеченного Ивана Георгиевича. Страшное письмо, где она об этом сообщала, кончалось так: «Приезжай! Мы все потрясены тем, что сделали с Юрочкой и с тобой. Надо быть вместе. Нас здесь „могучая кучка“. Ждём тебя».

Я и так кидалась из одного места в другое. На несколько дней метнулась к ним. Неутешный Иван Георгиевич провидчески говорил:

– Мне недолго осталось жить. Олечка ждёт меня там. Знаю, потеряв Колю и сына, вы, как никто, понимаете меня.

Я в самом деле превратилась в сплошное «понимание». В Сыктывкаре мы подолгу беседовали с отзывчивым Шанем.

– Жить смогу только на родине, в Китае! Трудно мне здесь.

– Верите, что когда-нибудь там окажетесь?

Он кивал:

– Верю! Не удивляйтесь: верю, верю.

Я не стала его разочаровывать: «Каким образом, Шань? Такого случиться не может! Ни Хелле, ни вам своей родины не видать». Иногда являлась мысль: а люди ли мы вообще? Или что-то другое? Переживаем вторичные аресты, ссылки, утрату родины, потерю своих детей, узнаём, что к подследственным применяли химию, в немецких лагерях – облучали… и доживаем судьбы в какой-то непонятной простоте с тягой к разуму и теплу. Мощь жизни повсеместно предъявляла себя. Письмо прекрасной Марго – одно из внятных доказательств того, что может человек найти в самом себе, из каких тайн творится основание жизни. Я разыскала Марго на одной из колонн – её отчислили из ТЭКа как «изменника Родины».

«Хороший Томик! Ваше письмо, как неожиданная ласточка в самую лютую зиму, нашло меня здесь. Прибыв в Кылтово в твёрдой уверенности получить место придурка, я должна была получить очередной щелчок по носу, как это было на Центральной колонне. Проклятье над моей статьёй. Нерадостное и так настроение было подавлено сознанием безысходности. Но работа подняла самочувствие. Я нашла привлекательность именно в массовой, дружной работе. Мне вспоминались пирамиды Египта. И бывали минуты, когда, стоя у края поля, уже нами „побеждённого“, у меня почему-то начинало сильно биться сердце и даже слёзы навёртывались на глаза в каком-то восхищении перед „оравой“, перед общим трудом.

Потом я прочла у Станиславского „открытие давно известных истин“ из „Моей жизни в искусстве“. Он пишет о телесной свободе, экономии сил, об отсутствии всякого мышечного напряжения. Я использовала этот совет для себя. Пример: я несу носилки вместе с глиной (на носилках глины больше, чем у всех товарок, в два раза) – напряжены только грудные мышцы, руки только слегка ведут ручки носилок, а ноги идут, легко пружиня, как в танце. Я люблю свои руки, свои ноги, которые хорошо минуют скользкие щепы, легко идут под гору, по мокрым, прогибающимся доскам над говорливой речушкой. Всё тело отдыхает, и только в ту минуту, когда этого требует необходимость, я напрягаю какой нужно мускул. Таким путём я ни капли не устаю, а душа моя пылает каким-то озорством. Понятно, Томик? Разве нужно меня жалеть? Я – отличник производства. 130 процентов – мои! Костёр и отдых мне не нужны. Таким путём я свободна! Свободна! Моя статья больше не помеха, чёрт возьми! Без интриг, без просьб, без всякого того многого, что в лагере необходимо для получения места придурка.

Томик! Вы понимаете, как я счастлива в своей свободе, которой я добилась сама?..»

Человека обращали лицом вспять, насильно гнали к пещере, а ему удавалось рабский труд (я, разумеется, не имею в виду ужас рудников, шахт и «общих» работ тридцать седьмого года) превратить в повод «открыть себя» как внутренне свободную личность. Являлась возможность любоваться неповторимой способностью отдельного человека по-своему одолевать беду.

* * *

В детстве мне снился непонятный живой иероглиф, похожий на переплетённые буквы «Ф» и «Ж». В более поздние годы преследовал другой сон: вдвинутые одна в другую железные конструкции из скрученных, фабричной выделки прутьев. Кроме этих кубических бесстрастных совмещений, в пространстве не было больше ничего. Конструкции ужасали прочностью и голостью, бесчувствием и неизносимостью. «Гляди, – словно говорил сон, – это линия твоей Судьбы». Но мне было невмоготу смотреть на разграфлённые железные предначертания. Вытолкнутая из сна смертельной тоской, я подолгу не могла успокоиться. Пусть на эти бесстрастные, неумолимые стропила будут навешены страдания, мука и боль – только бы видеть цветение, сверкание росы, краски земли и неба…

Симон не зря предчувствовал, что его командировка прервана не просто так. Отбыв около двух месяцев в тюрьме, пройдя через серию допросов, он был выслан в Печору. Лишённый права покидать место ссылки, метался там в одиночестве.

«Родная моя! Не выйдете ли Вы за меня замуж? Прошу Вас, тщательно подумайте и взвесьте все „pro“ и „contra“. Прибавьте к „contra“ мою последнюю конфузию и решите сердцем и разумом: „да“ или „нет“, – просил он. – Только, ради бога, никаких объяснительно-утешительных писем, если „нет“. Прошу Вас телеграфом сообщить Ваше решение и когда Вы сможете приехать в Печору, если „да“.

Сейчас 4 утра. Недавно прошла сильная гроза. Сейчас тишина, хорошо и легко дышится. Посылаю Вам стихи одного известного поэта, которые я немного изменил, испортив ритм в угоду послегрозовому настроению:

Там, где берег пустынен и крут,

Где дороги кругом стерегут,

Поселюсь над рекой в тихом доме,

Как в старинном нечитаном томе…

В этот дом я тебя допущу,

Ты заплачешь – и я загрущу,

Засмеёшься – и я засмеюсь,

Я с тобой ничего не боюсь…

Обнимаю Вас, моя родная. Остаюсь навечно Вашим другом независимо от Вашего „нет“ или „да“. Симон».

Это был крик. Другу было скверно. Телеграмму я давать не стала. Пошла на вокзал, взяла билет до Печоры, чтобы он увидел и понял: сердце моё смерзлось и не знает, оживёт ли когда-нибудь для любви и семейной жизни. Колюшка из него не уходил. Я в то время чуть ли не ежемесячно получала предложения выйти замуж. Одинокие мужчины надеялись таким образом спастись от затянувшегося одиночества. И когда из Княжпогоста приехал просить моей руки гривастый скептик Фруг, стало ясно, что тоске сдалась сама Ироничность. Но Симон – не Фруг, не другие знакомые, милые или не слишком.

Он стоял на платформе. У торговки с деревянным ящиком, в котором рядком стояли баночки с блёклыми северными цветами, он скупил всё оптом и преподнёс мне. Посмотрев в глаза, сказал:

– Всё-то я понял, моя дорогая. И больше об этом говорить не станем. Так тому и быть. А теперь – здравствуйте! Какой же вы молодец, что доставили радость видеть вас!

Он жил в деревянном доме. Ветер колотился о расхлябанные ставни, петли которых не то что скрипели – стонали. В небольшой комнате висели полки, перегруженные книгами и папками. На стене висел мой портрет, переснятый с маленькой фотографии.

В Печоре меня ожидал ещё один горький «сюрприз». За ужином Симон начал:

– Вы ведь знаете, как мы всегда с Ильёй… ну, мягко говоря, схватывались. А сейчас ему худо. Потому прошу вас, будьте с ним помягче.

– Разве он здесь? Тоже арест и ссылка? – поразилась я.

– Именно!

Илья Евсеевич уже стучал в дверь и выговаривал Симону:

– Сидите вдвоём? Чаи распиваете? А я? А меня? Почему не сообщили, каким поездом она приезжает? Симон, я вам больше не верю!

После освобождения, отдав свои пять вольных отпусков второму институту, который он решил закончить, Илья только успел получить диплом, как тут же был вторично арестован и выслан в Печору. Интеллигентность надо было истребить как несъедобную для общества материю. В печорской встрече втроём наличествовал и неутихающий словесный бунт против насилия, и душевное тепло, к которому мы все так одинаково стремились. Илья целыми абзацами цитировал Библию. Набрасывали контуры предполагаемого будущего, которого быть не могло… но всё же… Предоставив в моё распоряжение комнату Симона, мужчины ушли к Илье. Ветер и стонущие ставни не давали уснуть.

В Микунь меня провожали оба. Одаривали словами, придуманными в ссылочном одиночестве. На вокзале рыскали оперативники. Кто-то откуда-то опять бежал. Искали. Протыкали щупами наваленный в хопперы антрацит. Возвратившись в Микунь, я тут же получила телеграмму: «Не огорчайтесь родная тепла безмолвного оставили больше чем везли молвного остальное что женщина решает сердцем всегда верно обнимаю чудесного моего друга Симон».

В том, как по-язычески мы цепляли тогда боль одного к несчастью другого, был тайный умысел: общей массой противостоять Злу, сбивающему нас с условных и приблизительных точек опоры. Мы в письмах возвеличивали друг друга и вырастали при этом сами. Становились друг для друга сёстрами, братьями, любимыми, священниками и судьями. Пиететное отношение к страданиям каждого из друзей строило тот особый лад отношений, в котором не было места обману. Такой мы, оттёртые от общества особи, отыскали для себя способ жизнеустойчивости. Ухватившись за небо, как-то ходили по земле. Одни – для кое-какой ещё жизни, другие – уже в предсмертье.

С крайнего озера, из «Золотой тайги» писал человек, действительно пронёсший любовь ко мне через многие годы, – Платон Романович Зубрицкий. Тот самый, из прежней ленинградской жизни, с которым мы позже встретились в лагере. Вся его вина – плен. Статья – «измена Родине». После повторного ареста он очутился в особо жестокой ссылке.

«Ну, представь себе: в доме нас живёт 9 работяг и одна уборщица. Пока ты в помещении, ещё ничего, но как только вышел на двор… Дом наш один. Кругом сопки и тайга. Сам прииск – скопище двадцати-тридцати бараков в трёх километрах от нас. Там магазин, школа, почта, приисковые мастерские. Есть река, сейчас занесённая снегом, покрытая льдом. Название очень странное – Юнашино. Раз в месяц привозят кино. Но после рабочего дня и пройденных туда, в тайгу, восьми километров отмеривать ещё шесть не всегда хочется. Вот жизнь, в которую меня погрузили».

Платон Романович спрашивал в письмах: «Кто тебе пилит дрова? Кто растапливает печь? Кто носит воду?» Занося над очередным поленом топор, я колола дрова веселее, потому что заботливые слова вырывались из сердца любящего человека. Посланные в жизнь свыше влюблённость и любовь друзей держали, как ничто другое.

«Милый, незабываемый друг! Трудно писать, откровенно скажу – плачу. Плачу от той бесконечной радости, которую ты доставляешь своими письмами. Без конца перечитываю строки, которые вселяют жажду жизни, которые именно сейчас так нужны. Друг мой единственный, настоящий, ведь только ты одна понимаешь и знаешь меня, моё сокровенное. Никто, никогда так, как ты, не постигал всего. Я боготворю тебя. Ты – мой кумир, и я стою перед тобой на коленях, благодарю за дружбу, которую ты даришь. Карточка твоя всегда передо мной. И сейчас: встаю ли я или ложусь усталый – улыбка твоя со мной. У карточки всегда цветы, незнакомые, дикие, северные, но по-своему чудесные, с незнакомым ранее ароматом. Мне осталось немного жить… живу надеждой, что мы ещё увидимся, и мне будет хорошо умирать, после того как я увижу тебя. Живу тобой. Схожу с ума в тоске. Любимая, далёкая, родная Тамусенька. Я одинок и останусь таким до конца. Никто, это безусловно, не мог бы мне дать то, что могла бы ты. Молю тебя, хоть редко, но пиши. Твои письма – нектар Божий…»

Одиночество. Воспалённые листки. И – смерть. Платон Романович вскоре умер на том же прииске Юнашино.

* * *

Сооружая висячий «материк» из человеческих возможностей, извлекаемых не только из души, но из спинного мозга, мы добирались до Бога, но ещё не до самых глубин себя. Как всегда в кризисные минуты, подсказки Александра Осиповича заставляли остановиться, задуматься:

«Меня и раньше угнетало, что ты так болезненно не веришь в себя и себе. И теперь, после того как у тебя украли сына, то же самое.

Понимаешь, Тамарочка, как бы нас ни захватывало то, что идёт от „чувства локтя“ в самом глубоком смысле, это, по существу, не даёт ощущения личной полноценности, потому что и радостность, и свободное дыхание приходят от растворённости, а всё истинно творческое – в собранности. А если так, то всякий критерий самооценки тут неминуемо относителен, поверхностен, очень ломок и держится не на творческом, а на психологическом.

Ты же не заподозришь меня в желании обесценить то, что в творческой личности может родиться от поточности, от стихийного, от сознания своего участия в истории?

Пойми меня до конца. Это очень важно. Проблема полноценности – самая сложная, хрупкая, самая антиномичная из всех проблем, встречающихся в биографии Человека, и тут опасность примирения в себе во что бы то ни стало вредна людям огромного масштаба. Это трагедия многих биографий, трагедия неизбывная. Некоторых биопсихологические факторы плюс бессознательная трусость перед безысходностью (тоже пусть бессознательной) толкают к примитиву, прелесть которого в аксиоматичности. В той или иной степени каждая творческая личность в чём-то не выдерживает и сдаёт, принимая иногда спад за взлёт. В этом своего рода самозащита…»

Александр Осипович был, как всегда, прав. Чувство локтя – это только поддержка; сознание полноценности происходит от творческой собранности, а не от участия в поточности и в дружеской растворённости. Разве кто-нибудь мог помочь мне справиться с тем, что сделали со мной Бахаревы, кроме меня самой?

И я самозащищалась тем и так, как подсказывала интуиция, чутьё. Хваталась за друзей, за то же «чувство локтя». Потребность стать опорой для других только обещала «собранность». Проблема «ощущения полноценности» оставалась неразрешённой.

* * *

На Микуньскую колонну по наряду привезли Бориса Маевского. Как художник и скульптор, он должен был оформить Дом культуры, который здесь строился управлением железной дороги. Срок его заканчивался через три года. Он получил право вольного хождения от зоны, в которой жил, до работы.

«Наша дружба тише и зачарованнее, сокровеннее и чутче всех близостей, – определял позже Борис наши отношения. – Ведь то, что она даёт, оборвись это даже неделю назад или вчера, осталось бы навсегда самым человечным, напряжённым, толкающим в сердце и предельно честным».

«Тихой» нашу дружбу назвать было никак нельзя, но её трепет, её смысл, заблуждения и перепады запали в жизнь глубоко. Мы стали друг для друга средой, союзниками, яростными оппонентами, но и тягачами.

В тот период появилась уйма переводных романов: книги Говарда Фаста, «Седьмой крест» Анны Зегерс, «Тропою грома» Питера Абрахамса, другие. Застенки. Дискриминация. Чья-то настоятельная потребность покалечить, уничтожить и размозжить гармонию и целостность человека. Казалось, всё тут про нас, про воздух, которым мы дышим в XX веке, и, выходит, про общую мирскую боль и драму человечества. Я была захвачена правдой жизни бесстрашной зарубежной литературы. После наших лакированных повестей даже натурализм этой литературы был полезен. Со всей страстью пытливости ринулась я тогда в этот открывшийся планетарный мир. В литературных судьбах досматривала пути и беспутье борьбы с социальным злом и личными несчастьями. Это был именно прорыв. И помогли тому книги, сам Борис и подаренный им радиоприёмник «Рекорд», ожививший ночные часы голосами и музыкой разных стран.

«Прочла? Ну как?.. И мне… И я!..» – вот те ежедневные беглые слова, которыми мы с Борисом успевали перекинуться, встречаясь утром на перекрёстке, когда я шла на свою работу из дома, а он на свою – из зоны. Поделиться впечатлениями от книг, картин, музыки было так же важно, как увидеть и прочесть. Ещё важнее – рассказать о впечатлениях в письмах, выявлявших нашу с ним и категорическую, и органическую вкусовую разность. «Возвращаю „Тропою грома“ с глубокой благодарностью. Талантлив автор, зорок, богат сердцем, но в решении книги крепко и обидно ошибся, – рецензировал Борис прочитанное. – Хочется верить, что жизнь подскажет ему для новых книг такие же яркие, но не задушенные случайной трагедией звучания».

С присущим для него всепотопляющим оптимизмом Борис запросто называл трагедию века случайной. История, по Борису, была права. В том, что нажитый социально-исторический опыт приведёт к «государству Солнца», о котором мечтал его любимый Томмазо Кампанелла, он не сомневался. (Книгу эту, написанную автором, проведшим двадцать пять лет в темницах инквизиции, он особенно выделял.) Рассуждения о социальных изуверствах Борис называл «коллекционированием нарушающих гармонию исключений». Сюда он относил и нашу судьбу. И логически заключал: «Из произвольного набора редкостей не рождается представление о целом. Редкое в системе познаваемого не даёт материала для обобщений, а обобщение – первая и основная функция мышления… Главная идея жизни человеческой – в душевном единении с народом».

На множестве исписанных тетрадных листков этой мысли отводилось главное место. «Байрон погиб за новую Элладу». Жизнь Шевченко, Федотова, Софьи Ковалевской, многих и многих других служила доказательством в пользу победы творческого начала над каверзами и надругательством общественного строя. Главное – возможности человека. Ориентироваться следует только на них. Борис и в лагере оставался чистой воды романтиком.

Не в пример моей приверженности к прошлому, он превыше всего чтил настоящий день. В его феноменальном трудолюбии, в свойствах таланта была потребность отзываться на то, что происходит в данный, текущий момент. Мразь и дрянь он тут же «накалывал» карикатурой. По поводу любой политической сенсации мог к вечеру написать злой фельетон. И в этой своей «зашоренной» страсти к Настоящему был одинок. Бездну энергии он расходовал на то, чтобы призвать меня в союзники, увлечь в Сегодня. Иногда это ему удавалось.

В общем, с Борисом вошли в жизнь отношения, которым я и сейчас не подыщу имени. Историю этих отношений вернее будет назвать борьбой, долгой и несправедливой то к нему, то ко мне. Я во многом покалечила его душу. Он сумел «восстать», всё одолеть. Высшие силы должны знать, сколько в этом было моей вины, сколько беды.

Я находилась в тисках своей боли и своих несчастий. Ничего поделать с собой не могла. А Борис считал, что я сплю долгим, непозволительно затяжным сном, что меня необходимо разбудить, вытащить, заставить дышать в полную меру и силу. В чём-то он был прав, но, даже когда я обретала способность понимать это, прислушивалась, внимала его молодому пафосу и пыталась следовать его советам, всё получалось вкривь и вкось. Беда заключалась в том, что он не желал вникать в то, что произошло со мной после кражи сына, и не верил, что Коля был для меня единственным. Не мог и не хотел верить в это.

«Никогда, никогда, никогда не поверю, что высшее счастье, на которое ты способна, было тогда и осталось там. И потому нелепость, который год так связывающую и делящую нас, остаётся объяснить неумеренным мудрствованием двух запойных интеллектцев и тем извечным, обо что разбился Владим Владимыч и тысячи рядовых обывателей, – бытом, случайностью факта. Однажды в Межог приехал не я. И только. Шутка Времени! Я никогда не боялся твоей трудности, хотя испытал её, может, больше других. Ну а всё-таки, тяжкая ты временно или навсегда? Надеюсь, что временно. Быт тебя не баловал, так избаловало с лихвой поклонение людей (лысого друга в том числе).

Мой-то ведь путь во всех случаях легче – я, правда, плебей, грубоватый счастливчик с массой дрянных допусков и неразменным рублём жизнелюбия в кармане. И никакие бочки дёгтя не перебьют мне медовый вкус жизни. Ты же умеешь и хочешь жить трудно. Так вот и сумей, отодвинь обиду на меня за прямое слово о Коле и вглядись в этот год свой. Понимаешь, дико же действительно, чтобы я тебе рассказывал, что ты чувствовала к этому мягкому юноше с большим талантом.

Мне больно от каждого своего царапающего тебя слова. Но кто скажет, если я не скажу? Я уверен. Прости. Ваша разлука и нежданность упавшей беды, жуткие её формы – извечная вина Остающегося перед Уходящим. Привычное сердечное благоговение перед гибелью, тяга к горьким глубинам души. Поэзия и мистика тишины как прибежище в поединке с жизнью, с судьбой наконец. Лишённость ярких свободных дорог в сегодня – всё чередой толкало, вело тебя к сотворению легенды…»

Борис грубо дотрагивался до неприкосновенного, до того, что было и оставалось только моей тайной, тайной единичного, частного человека. Он жаждал тепла, простоты, но, хотел он это признавать или нет, моё сердце оставалось с Колей. В тишине и во времени мне надо было восстановиться самостоятельно. Времени никогда не хватало. Всегда что-то сбивало с ног. Я устала от атак. Оледеневала от бесцеремонности. Борис в самоотречении соглашался: «Да, дружба! Я – твой друг», однако ждать не умел, тут же срывался. Понимание, что он любит, страдание за него порой сменялись враждебностью. Ненависть вспыхивала и в нём.

«Что ты делаешь, Тамара? Ты понимаешь, что ты делаешь? – начинал он бить меня в письмах словами. – …Чужая Тамара. Нелепая Тамара. Механическая, железно-одичалая Тамара. Откуда ты приходишь, холодно-сумасшедшая Тамара, не моего мира, не моей любви, недобрая, ненавистная, мучающая и мучающаяся, та, которой всегда жажду помочь и всегда в кровь разбиваю себе морду, с корнем срываю ногти? Та Тамара, что с безобразным хладнокровием робота топчет сердце, отданное ей во владение и под защиту…»

«Откуда ты приходишь?» Ответ был вряд ли нужен. Приходила из таких глубин боли, которые он отрицал, о которых ничего не хотел знать.

Мы были ровесниками, но принадлежали к разным поколениям. Нужнее и понятнее мне было то, что открывал Александр Осипович, объясняя, откуда проистекает чувство «собственной полноценности». Борис оспаривал и его доводы как нечто принципиально неверное, пытаясь доказать, что сознание «социальной полноценности» куда важнее «собственной»: «Ясно, что никакое чувство одинокой силы, собранной „в себе“, несравнимо в радости и творческих возможностях с чувством включённости в силы общие. Внутренняя отдельность враждебна творчеству. Внешняя – преодолима и не всё определяет собой…»

Письма его были искренни, горячи, актуальны. Соблазнительно было сознавать себя «включённой» в общее. Ведь мир действительно обязан был принадлежать тридцатилетним. Нам. Даже здесь.

В переписке с Александром Осиповичем и Борисом я ощущала себя разной. Контрольное чувство регистрировало наличие двух языков, двух разных измерений, удивляло: и это – я, и то? Александру Осиповичу, остававшемуся главным человеком жизни, я писала освобождённо, просто. Борису писала та, которая могла бы и порой страстно хотела подняться над своим грузом, предаться сиюминутному, современному, без «вечного». Возможно, это двуединство определяла разница в возрасте двух адресатов. Может быть, мне хотелось увидеть, как мироощущение одного человека проявляет другого. Во всяком случае, сама я переносила это раздвоение так, словно уличала себя во лжи.

В одной из болезненнейших схваток, происходивших в закоулке посёлочной улицы, зимой, впотьмах, по пути в зону, в злом отмщении Борис бросил:

– А ты знаешь, что мы с Александром Осиповичем давали друг другу читать твои письма?

Самое важное, долго-долго державшее меня, святое – Александр Осипович – покачнулось. Занести на это руку? Посягнуть на последнее, что у меня оставалось? Я взвилась:

– Не верю! Неправда!

– Да? Тебе иллюзии нужны? Уютик душевный? Правды не любим? Не хотим её?

И Борис сёк и сёк хлыстом по единственному моему небу, на которое я ещё молилась, и… рассёк, хотя я ещё кричала:

– Ложь! Ложь! Ложь!

Двое сорвавшихся с цепи людей рассчитывались друг с другом за вселенское зло, которым были скручены оба. Под перемигивающимися звёздами, стоя там, в закоулке, на морозе, мы хрипло выкрикивали разные обиды из своей сердечной засухи. От бессилия что-то во мне сместить, прорваться в душу Борис упал на мёрзлую землю, молотя кулаками по корке льда: «Каменная! Непробиваемая!» А я, оскорблённая, исполненная чувства правоты, не обернувшись, уходила: «Скорей отсюда! Мне больно! У меня темно в глазах!»

Когда через короткое время отпустило, схлынуло безумие собственной боли, обожгла его боль, ударило его отчаяние, его непонимание. Я кинулась обратно. Помочь. Сказать: «Наша мука едина, Боря! Так не надо, так нельзя». Дорога была пустынна. Вокруг ни души. Заглядывая за штабеля дров, добежала до зоны. Всеми клетками существа своего ощущала, как ему там, за проволокой, плохо. Села за письмо: «Что это с нами такое?» Борис понял, что был жесток. Не только тогда, но и позже он не оставлял попыток объясниться. Неловко писал:

«Так вот. Даже на фоне тогдашних моих убеждений обмен письмами и откровенностями о тебе с А. О. был явлением кратким и исключительным. Насколько глубока, тесна была наша с ним „враждующая близость“, даже ты ещё не знаешь. Но ещё больше была нужда понять тебя, помочь тебе, увести тебя из состояния тех лет, защитить от его (да, да, всё-таки именно его) мировоззрения. Забавно, что от него я не скрывал и этой своей цели. Уровень наших отношений, нас троих, казался мне достаточно высоким для такого необычного способа „искренности втроём“. И были минуты такой тоски о тебе, такого недоумения, возмущения и нужды, что мне казалось: да будь твоя душа книгой, запертой в стальном сейфе под охраной, я, не позволив бы себе задуматься, убил бы часового, взломал бы замок и украл её, чтоб прочесть, понять, вырвать мучительно мешающие, ложные, на мой взгляд, страницы и, вписав новые, вернуть тебе, как будто ничего не случилось. Ну, понятно же, всё это ужасно неверно. А на мой нынешний взгляд, просто преступно, но это же я говорю, как было, как два рафинированных умника самовластно поделились подарками твоей души. Оба для „блага“, которое каждый понимал по-своему, и оба вопреки твоей воле…»

А что же Александр Осипович? Мой прекрасный, высокий Учитель? Как мог он? И мог ли? Не сразу, а позже я спросила его об этом в письме. Он ответил:

«Сказать, что не читал – ты пойми: это было бы ему оскорбительно. Во мне была великая жалость (отвратительное и чувство и слово), но и нежность, потому что чувствовал, как он любит, и доверие к этой любви (помнишь: „Борису верь“). Я вернул ему тетрадь, но мы ни о чём не говорили. Я сумел отделаться неопределёнными междометиями, вроде „Да!“, „Тамара же!“. Он был, конечно, убеждён, что я прочёл. И всё. Пойми: ты во все годы нашей жизни была для меня святой во всем. И никогда, даже в самом начале, даже в Княжпогосте, в Межоге, не могло быть, просто не могло быть ничего от намёка на предательство. Ты пишешь: „Если Вы это сделали, то так было нужно. Это продиктовано чем-то, чего я ещё не поняла, но это от доброго!“ Нет! Нет! Нет! Вечная моя, единственная. Никогда предательство не бывает „от доброго“. Я бы просто не мог жить, конкретно, человечески не мог бы, если бы во всём всегда не был бы чист перед тобой. Не мог бы от презрения к себе… Твой А. Г.».

Как-то я получила от него непривычно для него названные «Ламентабельные (то есть жалобные) вирши»:

Не избежать нам вечных перемен:

Где билась жизнь, там неминуем тлен.

От Времени тускнеет лик камен,

От Времени крошатся обелиски,

От Времени теряет крепость виски,

От Времени когда-то очень близкий,

Проверенный на испытаньях друг

Ненужным делается вдруг…

Я помню письма с ласковым приветом,

Хотя по некоторым явственным приметам

Они служили только рикошетом,

И выброшенный ныне вместе с тарой

Не боле и не мене как Тамарой,

Я жизнь влачу и немощный, и старый.

Обросший мохом и седой утёс

От Времени свалился под откос.

А. Г.

С каким простодушием говорили его строчки о той же потребности в верности, жажде быть единственным для души другого человека. Всех знобит в этом загадочном мироздании. Все мы так странно одиноки. Ищем. Требуем. Разбиваемся. Вновь тащимся своими строго прочерченными коридорами к Истине, Теплу, Нежности. Мне не надо было больше никаких выяснений.

Измученного и больного Александра Осиповича тем временем спешно отправили из Ракпаса в этап ещё дальше на север, в «лагеря особого режима». Переписка была запрещена. Месяца через два я получила открытку, подписанную чужим именем, с зашифрованным номером почтового ящика и штемпелем «Абезь». Я узнала почерк Александра Осиповича. Так он дал знать, где находится.

* * *

Командировки в Ленинград, которые мне давала новая заведующая амбулаторией, оставались неизбывным искушением. Ленинград был иной – и биографической, и психологической – территорией. Я стремилась туда всем сердцем. Задания я получала непростые: отвезти детей железнодорожников в санаторий под Ленинградом или тяжелобольного на консультацию. Бралась за всё. С больными детьми в дороге приходилось туго. Поднять, снять с полок, вывести строем погулять на больших станциях, покормить… Кто-то из ребят постарше убегал, прятался, а поезд вот-вот должен был отойти. Нередко пассажиры, сочувствуя мне, принимали участие в розыске детей, уговаривали: «Поспи! Поешь!» Мне начинало казаться, что мало-помалу я возвращаюсь в реальное сегодня страны.

Главным в Ленинграде было повидать сестру. Меня всё в ней радовало: улыбка, походка. Я верила, что растоплю ледок её сердца по отношению к себе.

В одном из разговоров Валечка призналась:

– Я люблю одного человека.

– А он?

– И он меня любит.

– Кто он, Валечка? Живёт в Ленинграде?

– Нет, в Москве.

– Вы собираетесь пожениться?

– Нет.

– Почему?

Сестра замолчала.

– Ты не сказала, где он работает. Кто он?

– Служит в войсках МВД. В охране Кремля.

Вот оно что! Вот в чём было дело! Всё это время сестре приходилось подавлять в себе… досаду? Или более определённое и сильное чувство? Шутка ли: она невеста охраняющего Кремль человека, а её родная сестра отсидела семь лет по политической статье!

Перенёсшая блокаду, мобилизованная из детдома на рытьё газопровода, вынужденная ютиться в общежитии, сестра не могла быть счастливой из-за меня! Я подумала: может быть, сам Аркадий (так звали жениха сестры) посоветует, как мне устраниться из Валечкиной биографии, перестать быть ей помехой. Написала ему. «С Вашей стороны, – ответил он, – помочь ничем нельзя. И прошу убедительно, если не хотите сделать хуже, то не предпринимайте ничего… Может, я и сам как-нибудь выпутаюсь из этого».

Когда я приехала в Москву, жених сестры назначил мне встречу:

– На Воробьёвых горах. Согласны?

Склоны гор были тогда захламлены начавшимся строительством. Чего, я не знала. Мы поднимались всё выше, выше.

– Взгляните отсюда на Москву. Красиво? – спросил Аркадий.

Мне понравился подобранный, красивый молодой человек.

– Что же мы будем делать с родственниками вроде меня? – начала я, приготовившись к откровенному разговору.

– Родственники как родственники, – отвёл он такое начало. – А вы с Валюшей похожи.

– Что мне надо сделать, Аркадий? – настаивала я на своём. – Скажите всё, как думаете. Может, мне куда-нибудь уехать? Или вовсе – не быть?

– Так ведь и умри вы, так что? Ничего не изменится. Всё равно надо будет в анкете писать, где умер и похоронен Валюшин отец, где её сестра, – спокойно рассудил Аркадий.

– Ну, где кто похоронен, писать, наверно, не обязательно?

– Ошибаетесь. Вы, видать, давно анкеты в руках не держали.

Я ещё рассчитывала на конкретный совет, на подсказку, что делать, но лейтенант неожиданно ответил на все вопросы разом:

– Не ломайте себе голову. Уйду я оттуда, вот и всё!

– Как уйдёте? Откуда уйдёте? – опешила я от возможности столь простого решения, от душевной ясности этого человека.

– Не так это будет просто, но я уйду с военной службы. Я люблю Валюшу.

Цельного и бесхитростного человека встретила моя сестра на своём пути. Он действительно оставил службу. И потом никогда в жизни ни в чём ни он, ни моя сестра не кривили душой, жили по совести, по достоинству. И воспитали двоих прекрасных сыновей.

* * *

Приезжая в Ленинград, я жадно искала встреч и бесед с подругой Ниночкой, в юности порывистой, своевольной, а теперь неизменно ровной, неуязвимо спокойной, как человек, нашедший для себя все решения в религии.

– Помоги установиться. Никак не могу понять чего-то самого важного в жизни! Ведь для чего-то дан человеку разум?

– Ты должна понять, Тамуся, что от нас самих ничего не зависит.

– Совсем ничего? Всё заранее назначено? И даже то, что у меня отняли сына?

– Понимаю: такое принять непросто. Но страдания посланы, чтобы что-то в нас изменить. Они указывают нам путь.

* * *

Перелистывая ленинградскую телефонную книгу, я находила знакомые фамилии. О-о, вот семья Данскеров. Детство. Карповка. Их квартира этажом выше. До блеска натёртые полы. Трапеция в дверном проёме. На письменном столе – микроскоп. «Мамочка! Можно я пойду к Лёле и Вове?» – «Иди!» С Вовой мы встречались и позже, когда он стал студентом медицинского института, а я – студенткой Института иностранных языков. Вова пророчил мне карьеру дипломата: «Будешь вторая Коллонтай!» В белые ночи мы наперегонки мчались по опустевшим улицам на велосипедах. Мне хотелось цветущую яблоневую ветку. Он – мой рыцарь. Моё желание для него – закон… А Лёлю я после отъезда с Карповки в 1930 году не видела ни разу. В телефонной трубке услышала её красивый низкий голос:

– С ума сойти, Томка! Откуда ты взялась? Где? Что? Хочу тебя видеть!

Боже, как хорошо, что кто-то ничегошеньки не знает про моё!

– А Вова в городе?

– Непременно ему позвони. Запиши номер. Он теперь живёт отдельно. Один. Знаешь, как он будет рад? И служебный запомни.

Я набрала служебный.

– Ты? Быть такого не может! Правда, ведь так не бывает! Я только вчера тебя вспоминал, – басил он. – Где ты? Немедленно давай твой адрес. После работы приеду. Это можно? Ты одна? Сейчас мне надо на операцию.

– Ты хирург?

– Всё расскажу, когда увидимся. Адрес! Хочу тебя видеть, понимаешь?

– Я звоню тебе перед отъездом. Сейчас уезжаю.

– Куда?

– На Север.

– Зачем на Север?

– Живу там. Приеду в следующий раз, тогда увидимся. Тогда всё расскажу.

– Нет, нет, дай тогда северный адрес. Ты не замужем?.. Тогда я прикачу к тебе, идёт?

– Я тебе напишу.

– Подожди. Не вешай трубку. Я должен тебя видеть. Дай слово, что напишешь.

– Слово!

Из Микуни я написала в ту, нашу с ним юность. Он тут же откликнулся:

«Тамара! Милая! Твоё письмо обрадовало и ошеломило. Я даже не подозревал, что ты так тонко и чувственно воспринимаешь жизнь, так чудесно умеешь передать это. От строчек повеяло теплом, лаской.

Жизнь, в общем, очень неуютная штука, и когда ощущаешь искренность порыва, то так и хочется поверить в то, что ещё есть на свете хорошее, доброе, ласковое. Ты вся откуда-то издалека, из далёкого светлого, словно голос юности.

Ведь бывает так: человек меняется, а ты его помнишь таким, каким он остался у тебя в памяти. А ты у меня в памяти вот какая: красивая, с копной золотых волос, с чудесными сияющими зубами. На тебе белое платье. Мы идем с тобой по Каменноостровскому через мосты на острова. Огромную широкополую шляпу ты придерживаешь рукой, чтобы она не улетела под порывами ветра. Встречные мужчины провожают тебя взглядом. Мне это льстит и одновременно пугает, чувствую себя как-то младше, теряюсь. Многое непонятное мне тогда: и атмосфера всеобщего обожания, и поклонники в изобилии – всё это отдалило меня. Но я очень часто и тепло вспоминал тебя. А когда услышал голос, то неудержимо захотелось видеть тебя, говорить с тобой. Показалось, что ты наполнена хорошим, добрым чувством. Очень потянуло к тебе, захотелось сказать много хорошего, ласкового, но тебя ждал поезд, а меня – следующая операция.

Ты просишь, чтобы я написал о себе. Работаю хирургом и нейрохирургом в академии. Очень люблю своё дело. Пропадаю в клинике с утра до позднего вечера. Прошёл войну, где и сформировался как человек. Личное пошло комом. Не хочется об этом писать. Скажу только одно: благородные поступки иногда гораздо сильнее калечат жизнь, чем неблаговидные, которые как-то сами по себе сглаживаются.

Когда же ты приедешь? Я так хочу тебя видеть. Пиши чаще. Не считайся письмами. Да, большой привет тебе от папы, мамы и Лёли».

Письмо друга детства и юности взволновало необычайно. «Привет от папы, мамы и Лёли». Ещё бы не взволновать! Все они живы и здоровы, знали и помнят нашу семью.

Итак, за ним – война, академия, научные работы. Для меня он – ярчайший полпред Сегодня. Какой же будет встреча? Как он отнесётся ко всему, если я решусь рассказать о себе?

– Встретимся в семь часов на площади Льва Толстого, на трамвайной остановке, – было сказано мне в трубку, когда я снова попала в Ленинград.

Площадь Льва Толстого? Она так много значила в моей жизни. Там первая моя школа… Тот странный, загадочный дом, в котором был когда-то кинотеатр «Элита», переименованный затем в «Резец», а позже в «Арс». Глаза слепил мохнатый снег. Он валил и валил. Вова уже ждал. В военной шинели. Не дав опомниться, подсадил в тут же подошедший трамвай:

– Едем ко мне!

Успела только заметить: уверенный в себе… Мало изменился внешне. Дом его был на Каменном острове. Окна комнаты выходили на один из рукавов Невы.

– Входи. Вот моя обитель. Подожди, зажгу свет. Давай пальто… Слушай, чертовски здорово – ты совсем не изменилась!

– Ладно-ладно. Меня вот снег совсем засыпал.

– А тебе снег идёт!.. Знаешь, что самое удивительное? Ты жива, и я жив. И мы с тобой сегодня встретились. Куда же тебя усадить? Сюда!.. И вот тебе скамеечку под ноги.

– Я же не совсем ещё старенькая.

– Ты вовсе даже совсем молоденькая. А скамеечка для того, чтобы тебе было ужасно как удобно. А подушечку вот так, чтоб уж совсем славно.

– Мне это может понравиться.

– Ну, то ли ещё будет! Дай-ка всё-таки разглядеть тебя как следует.

– Не надо бы.

– Молчи… Сейчас приготовлю ужин. А ты слушай музыку, отдыхай и готовься рассказывать всё по порядку.

Он убегал на кухню, собирал на стол, весело оглядывал меня.

– Сейчас всё будет готово. Хочу тебя удивить. Удивлю!

В памяти Вова – трёхлетний-пятилетний мальчуган. Затем юноша… Сейчас – взрослый, возмужавший человек. Почему не так тяжко плечам? Где и когда я сбросила приросший к спине рюкзак с горем и обидами? Что это со мной? Я отдыхаю? Кто-то хлопочет рядом. Для меня? Ах, боже мой! Так бывает, наверное, когда неведомо каким образом перемещаешься с одного материка на другой.

– Ужинать подано. Прошу.

А совсем не надо бы. Длить бы и длить это отдохновение, забиться в тепло и тишину. Пусть бы ещё он долго-долго готовил ужин, а я отдыхала бы так, как давно-давно не случалось.

– Рассказывай. Всё. Считай, что заполняешь белую страницу, – приказал он.

И я вдруг, без всяких раздумий:

– Хорошо. Сначала ссылка – три года. Потом арест. Тюрьма. Лагерь – семь лет. Сейчас фактически тоже ссылка, уже третий год. Всё. А ты?

Пауза длилась долго. Он медленно поднялся. Достал из шкафа плед. Бережно накинул его мне на плечи. Сел на скамеечку у ног:

– Ты – и ссылка? Ты – и тюрьма? И лагерь? И столько лет! Говори всё!

– Ой, как не хочется!

– Самое главное хотя бы.

– Главное сказала. О самом-самом ведь всё равно не смогу.

– За что хотя бы?

– А если ни за что? Лучше бы ты не задавал такого вопроса. До него мне было так легко на сердце.

– Прости. Я неуклюжий и глупый болван. Прости.

– Как ты?

– Я что? Военно-медицинская академия. Фронт. Ленинградский. Ладога. Дорога жизни. Операции, операции. Бомбёжки. Кровь. Тонул. Ранен. Была неудачная женитьба. Сейчас один. Люблю хирургию. Заканчиваю не первую научную работу. В медицинской энциклопедии известному тебе имени отведён солидный абзац. Мне, знаешь, стало вдруг стыдно всего этого…

– Не смей так!

– Я тебе правду говорю. Мне казалось, что оттуда люди возвращаются инвалидами, с погасшим взглядом, озлобленные, жестокие. А у тебя?! У тебя так сияют глаза! Невозможно представить себе, как ты прошла всё это. Не верится.

– Правда не верится? Как хорошо! Мне самой сейчас показалось, что этого и впрямь не было, что я могу ещё захотеть жить.

– Ты могла бы всё забыть?

– Нет. Не то чтобы забыть… как-то иначе…

Электроприборы – на дистанционном управлении. Сидя на месте, можно зажечь лампу у двери или у письменного стола, включить приёмник.

– Ты сам это всё соорудил?

– Один больной. После сложной, но удачной операции. Хочешь, я поставлю пластинку? Мою любимую!.. Знаешь, что это?

– Нет.

– Как?!

– Так.

– Постой, постой! Всё, что было за эти годы, – фильмы, спектакли, музыка, книги – всё прошло мимо тебя?

– Кроме кое-каких книг. Что ты так вдруг?

– Мне стало страшно.

– Чего?

– Мне показалось, что я тоже в чём-то виноват перед тобой.

– Это не так.

– Так. Именно так. А ты поймёшь, если я скажу: мне жаль, что я не прошёл с тобой «этого» вместе?

– Не кощунствуй. Ты прошёл войну. Не греши.

– Да. Конечно. Но что-то осталось непонятым. Может, это можно было там допонять.

– У тебя есть счёт к жизни?

– Я его никогда не оглашал. А сейчас… тебе… мог бы, наверное.

– Слушаю.

– Нет, не надо. Впрочем, хочешь, я что-то скажу?

– Говори.

– Мне хочется, чтобы ты никогда, никогда не уходила бы отсюда.

– Говори.

– Мне кажется, что и тебе этого хочется.

– Ты говори. Всё равно этого не будет. Потому говори.

– Ты – радость. Сегодня я услышал, как снова может биться моё сердце.

Лоскут детства, молодости… Сиюминутное присутствие здесь, в родном городе… Что-то давнее и теперешнее срасталось. Наконец-то. Бывает разве так?

На следующий день договорились встретиться у Медного всадника. Стояли предпраздничные ноябрьские дни. Был лёгкий морозец, но Нева ещё не замёрзла. Входили корабли. Развешивали флаги, гирлянды. Город жил хлопотливыми заботами об убранстве. Вова заново открывал мне забытое. «Открывал» и меня.

– Ты чертовски умна. Ты чертовски богата. Не смей так щедро разбрасывать мысли, слова, чувства. Побереги.

– Для чего? Зачем?

– Не знаю зачем. Не знаю для чего. Но так нельзя. Ты сумасшедшая… Помнишь, что здесь? Дом учёных. Зайдём.

Зашли. Вынырнули опять под снег.

– Обедать пойдём в Дом писателей… – Он сам выбрал столик возле окна. – Не так. Пересядь сюда. Отсюда можно видеть петербургские фонари. Смотри, как их раскачивает ветер.

Мы бежали за автобусом. На нас оглядывались. В запасе у меня было ещё два дня. И все свободные часы мы проводили вместе. Шестого ноября встретились у Летнего сада. Заснежено. Хорошо.

– Седьмого я дежурю в клинике. Обещай, что приедешь туда. Окна выходят прямо на Неву. Будем смотреть салют. Придёшь? Слово?

Ни один из оттенков настроения не настораживал. Всё отвечало мере желаемого. Только единожды, при прощании, в его глазах мелькнула тревога. Но он обернулся раз-другой, и я успокоила себя: показалось.

К вечеру седьмого ноября разгулялся снежный буран. Я подошла к Военно-медицинской академии в назначенный час. Доктор Данскер в белом халате спустился по лестнице в вестибюль. В огромном кабинете, куда он провёл меня, высоченные, с мраморными подоконниками окна действительно выходили на Неву.

– Не сердишься, что я попросил тебя приехать в клинику?

– Я рада, что увидела место твоей работы. Здесь всё так… академично. И белый халат – так официально.

– Я так и хотел, – после небольшой паузы сказал он.

В эту же долю секунды я поняла, что меня сейчас больно, очень больно ударят. Хотелось заслониться. Но я спросила:

– Что именно хотел? Что случилось?

– Так сразу?

– Угу.

– Сядь вон в то кресло. А я – здесь. – Расстояние – во всю ширь кабинета. – Я… Говорить всё так, как есть?

– Конечно.

– Я не должен, не могу больше тебя видеть. Я знаю себя. Ещё одна встреча, и я погиб.

– Погиб?

– Именно. В том смысле, что не смогу от тебя отказаться. Я и сейчас, и вчера, и сегодня как в лихорадке. Всё время думаю о тебе… Ты молчишь? Ты ведь понимаешь, что вопрос встанет так: или партбилет, клиника, научная работа, всё добытое целой жизнью, или ты.

– Ты всё правильно решил.

Действительно. Всё верно. Но самое смешное заключалось в том, что я от друга детства ничего не хотела, никоим образом не собиралась вторгаться в его жизнь. Просто доверилась его участию. Забылась!

– Ты такая родная. В тебя облёкся весь желанный мир, всё, чего я жажду. В тот вечер, во все эти дни не было ни века, ни обстоятельств. А потом пришёл час, и все углы стали резкими, чёткими… Нет, подожди! Не уходи!

– Пусти!

– Ещё минуту. Можем же мы поговорить как старые друзья?

– Ты и сказал всё как старый друг. Мы ведь знаем друг друга с двухлетнего возраста, всю жизнь… Честное слово, я тебя понимаю. Беда не в том, что ты так рассуждаешь. Это я как-то незамысловато открылась жизни.

Намеренно ввинчиваясь во вьюгу, через Литейный мост я шла пешком. Ветер гнул, сбивал платок с головы. Палили ракетницы в честь 1917 года. Я уже слышала похожие слова. Одно к одному. Это было после папиного ареста. Студент Военно-морской академии Миша Карпов, с которым мы были едва знакомы, признался: «Мне сказали, чтобы я выбирал: или вы, или академия». Не дав ему тогда договорить, наступила на последнюю фразу: «Вы правильно решили, Миша: конечно академия!» Всё равно было больно. Тогда был 1937 год. Теперь – 1952-й. И ничего не стронулось с места? Сейчас друг детства прямодушно напомнил о незыблемости социального климата. Дополнительный урок подтверждал: я была и остаюсь опасностью.

Возвратившись в Микунь, происшедшим поделилась с Борисом:

– Так-то обстоят дела с твоей верой в «социальную полноценность».

Борис не захотел сдаваться. Писал, защищая «сегодняшний день»: «Может, тут пошутил Голсуорси? Но проблема „Флёр – Джон“ – никак не социальная. Так при чём же тут обречённость? И если тут не Голсуорси, то думаю, что только обаяние детства, память, отсвет салютов и голые нервы заставили тебя услышать в звяканье оловянного солдатика голос страны и народа, приняв частное за типичное…»

Что было «голосом страны и народа», а что – «звяканьем оловянного солдатика»; что была я сама и было ли у меня что-то собственное – предстояло ещё уяснять и уяснять.

* * *

Пользуясь льготой работника железнодорожной амбулатории на бесплатный проезд раз в году, я взяла билет в Москву. Надо было попробовать найти тех, кто мог что-то знать о сыне, и разыскать друга Платона Романовича Зубрицкого (он тогда был ещё жив), чтобы попросить помочь ему. О своём приезде я сообщила в Москву акробатке Свете Д., с которой мы работали в лагерном ТЭКе. Меня встретила её мать:

– Светочка больна. У неё высокая температура. У нас собрались друзья. Все ждут вас.

«Болезнь… друзья… ждут меня…» Всё это – не сочеталось. Я отговаривалась. Мать Светы настаивала. За столом действительно было человек восемь пожилых женщин, отсидевших, как оказалось, по десять лет. В необычайном возбуждении они обсуждали московскую новость. Все они, старые большевички, были приглашены в партийные инстанции, где им сказали: «В Библиотеке имени Ленина для вас отведена специальная комната, в которой вы можете писать воспоминания и о своей революционной деятельности, и о лагерях. Будет возможность и надиктовать что-то прикреплённому к вам специалисту».

За столом царило неподдельное ликование по поводу того, что они не сброшены со счёта, вновь приважены самим государством, можно сказать, прижаты им к груди.

– Что вы хотите? Чтоб я была на партию в обиде? Не дождётесь… Если так поступили, значит так было надо! – говорила самая громкоголосая из них.

«Мы – ленинцы! Старая гвардия! Большевики, не предавшие идеалов молодости», «Нас спутали с настоящими врагами. Прихватили по ошибке! Да, была допущена ошибка!» – повторяли они порознь и вместе.

Они были горды, благодарны партии, Сталину. Освобождённые в 1947 году, они, похоже, сжились с таким пониманием случившегося. Мне, освободившейся в 1950 году, приехавшей сюда, чтобы отыскать след сына, выручить друга, казался кощунственным весь строй их мысли. В том, что и как они говорили, не проглядывало ничего естественного.

Даже не пытаясь увязать «светлые идеалы» с судьбами тех, кто остался лежать в свалочных ямах, под шпалами восточных и северных дорог, эти женщины отмахнулись не только от чужих, но и от собственных страданий. Они жаждали одного – признания политической непогрешимости их партии. Лишь бы сохранить иллюзии и вернуть признание их роли в истории. Ополитизированная, а по существу биологическая тяга к бездумному существованию составляла фундамент этих людей. И эта внутричеловеческая повреждённость была страшна.

Во мне всё противилось попыткам приторочить к собственной жизни «теорию ошибок». Перекинувшись несколькими словами со Светланой, не попрощавшись ни с кем, я сбежала из этого дома в полной растерянности перед миром.

* * *

Не знаю, что мучило Барбару Ионовну больше всего, но её настойчивое: «Хочу тебя видеть! Пожалей! Не дай умереть, не попросив у тебя прощения!» – не могло оставить меня безучастной. Поставить на отошедшем точку мешало воспоминание о том, как она во Фрунзе бежала за этапом с криком «Тамара!» и как конвой оттолкнул её винтовкой, когда она бросилась ко мне.

Барбара Ионовна с внучкой Таточкой и старшим сыном жили в ту пору во Владимире, недалеко от Москвы. Поколебавшись, я решила заехать к ней. Было около восьми часов утра, когда я разыскала домик на окраине, где они снимали комнату. Успела только спросить хозяйку, здесь ли живёт… как из какого-то закутка прямо с постели выметнулась уже совсем седая Барбара Ионовна и бросилась передо мной на колени:

– Прости меня, прости, Тамара! Простишь?

За что мне было теперь прощать или не прощать постаревшую и нищенствующую первую мою свекровь? Надломленная Барбара Ионовна плакала. Потом мы плакали обе о чём-то большем, чем своё и наше. Истосковавшись по собеседнику, она подробно рассказывала, как жила после нашего с Эриком ареста, как бедствовала.

– Ведь и тебе досталось, – спохватывалась она время от времени, – сколько и тебе всего пришлось пережить…

С Эриком отношения так и не наладились, не получается у нас с ним ничего, – жаловалась она. – Приезжал сюда с семьёй. У него двое детей. Жена – хохлушка. Толстая, но добрая, кажется. Командирша. Любит Эрика и детей.

Неискоренимая привычка говорить всё как есть привела к тому, что при получении паспорта на вопрос: «Была ли замужем? Место? Имя?» – я написала: «Была», указав место регистрации и имя Эрика. За то, что в паспорт мне «шлёпнули» печать о браке, винить, кроме себя, было некого. Эрик оказался прозорливее. Оформляя свои документы, о браке ни словом не обмолвился. В мире были мать с сыном или в ссоре, но Барбара Ионовна стала просить:

– Ты уж не выдавай его. Понимаешь, Эрик скрыл от жены, что был с тобой зарегистрирован. Сейчас у него в паспорте вписаны дети и нынешняя жена.

В дополнение, мимоходом, сказала:

– Он и сейчас считает, что, если бы не женился на тебе, не попал бы в лагерь.

Удар оказался внезапным:

– Как это?

– Ну, ты же знаешь его.

– Нет! Совсем не знаю.

На выручку мне пришла восьмиклассница Таточка.

– Тётя Тамара, тётя Тамара, – зашептала девочка жарко. – Не расстраивайтесь так. Не жалейте о нём! Не думайте о нём…

В Москву я уезжала автобусом. Лил сильный дождь. Ветер расчёсывал его струи в дорожки, перегонявшие друг друга по стеклу. Я уговаривала себя: пусть ничто из услышанного об Эрике во мне не задержится. Пусть сама память о нём стечёт вместе с этим дождём. Скрыть от семьи, что был женат? Зачем? Почему? Видеть причину ареста во мне? Что это – тяга к предательству?

Несколько лет спустя вместо прежней комфортабельной квартиры на Свечном переулке Барбаре Ионовне дали в Ленинграде ордер на девятиметровую комнату в коммуналке. Одно время, когда у меня появилась семья, она с внучкой через воскресенье приходила к нам на обед. Худенькая, бедно одетая, Барбара Ионовна держалась с былым достоинством. Улыбалась редко. Её разыскал брат, итальянец. Он жил в Швейцарии. Неоднократно высылал ей приглашение, но в гости к нему её так и не выпустили.

В 1956–1957 годах, после реабилитации, за конфискованное имущество можно было получить денежную компенсацию. Следовало представить перечень реквизированных вещей, указав их примерную стоимость. Это сверялось с актом в деле. Ответ пришел неожиданный: «Акта о конфискации имущества в деле не имеется». Выяснялось, что следователь, вопреки приговору, конфисковывать имущество не стал, а отдал всё Барбаре Ионовне.

– Ты должна понять, Тамара: нам не на что было жить. Постепенно я всё продала, – объяснила Барбара Ионовна.

Я хорошо знала страдный путь голода и нужды. Да и что мог стоить наш бедный «инвентарь»?

Умерла она в 1962 году. Эрик, с которым они так и не помирились, просидев возле тела матери несколько часов, по рассказам Таты, вышел из комнаты «постаревший и чёрный». В ленинградском костёле Тата заказала молебен по воспитавшей и вырастившей её бабушке.

* * *

Не помню случая, чтобы официальное учреждение разрешило хоть какой-то вопрос в пользу просителя. Тщедушным «службистам» справиться с последствиями беззакония было не по плечу. Возникшая через несколько лет необходимость избавиться от глупого штампа о браке с Эриком погнала меня по канцеляриям и учреждениям. Разводя руками, отвечали: «Да уж, действительно… Но сделать ничего не можем. Идите к адвокату». Юрист рассудил так:

– Сначала ваш бывший муж должен развестись с женой, с которой сейчас зарегистрирован. Потом сможет подать в суд и просить развода с вами. Ну а затем пусть регистрируется с кем хочет.

Во мне вскипело возмущение. Хотелось крикнуть: «Да что вы несёте? Прошло семнадцать лет. У него дети. Врываться в дома и арестовывать вы умели. Рушить – могли. А поправлять ни мужества, ни профессионализма не хватает! И сердца у вас тоже нет!»

Отпечатав на машинке: «Прошу позвонить по телефону номер такой-то», я отослала Эрику письмо. Он тут же позвонил.

– Вот и встретились муж и жена через семнадцать лет. Семнадцать лет с того самого утра, когда… Это ты?! Запросто стоишь рядом! Или мне всё это снится? Что с нами сделали, Тамара? Ты знаешь этому название? – спрашивал он.

С мягкой полуулыбкой, вкрадчивыми полуленивыми движениями, он был когда-то привлекателен. Теперь пополнел… Всё так же поправлял очки. Последний раз я видела его через «глазок» на прогулке во фрунзенском тюремном дворе, где мы с уголовницей Валей руками сделали подкоп под дверью собачника. Это был 1943 год. Теперь шёл 1960-й…

– Посидим в кафе? – спросила я.

– Там, где много людей? Нет, нет! Только не это.

– Хорошо. Я живу рядом.

Сели друг против друга.

– Помнишь, как ты меня встречала с работы, в аллее? Помнишь, как бежала навстречу и упала?

– Нет.

– Ты упала.

– И что?

– Когда вспоминал там, всегда болело сердце. Всё хотелось помочь тебе подняться… Я тогда не успел. Ты сама встала. Ты и потом поднималась всегда без меня… А как топила чугунку тряпками, намоченными в мазуте, как лепёшки пекла, помнишь?

– Помню.

– Помнишь, как я тебя любил?

– Любил?

– Да. Одну. Всегда. Тогда и потом.

– Полно, Эрик. Не надо. Всё было иначе.

– Всё было именно так! Так! Только благодаря тебе я закончил институт!

– Ты счастлив сейчас?

– Счастье осталось в той комнате с земляным полом, во Фрунзе.

– Хорошо. Пусть такая неправда. У тебя дети?

– Двое. А где твой сын?

– Не со мной. Я ни с кем об этом не говорю.

– Как ты смогла всё это?..

– Как-то.

– Лучше бы мне дали два срока сидеть, чем тебе… Я не мог себе представить, как ты перенесёшь.

– Я тоже думала, что ты не выдержишь, хотя ты и грозился когда-то: «Если они только посмеют тебя тронуть, то я, я с ними такое сделаю!»

– Они посмели. И я ничего не сделал.

– Ты и не мог.

– Не мог. Потому ты меня и разлюбила. Я, правда, потом сделал очень удачную операцию начальнику колонны. Ему ничего не стоило соединить нас там, в лагере. Но операцию я сделал хорошо, а упросить его помочь нам не смог. Клял себя, презирал, но не смог!

– Потом всё равно разлучили бы.

– Пусть, но важно было смочь!.. Мы так с тобой хорошо жили. Ведь мы никогда не ссорились. Мы бы и теперь так жили.

– Мы ссорились, Эрик.

– Я не помню! Не помню! А вот как покупали тебе чёрное панбархатное платье – помню. Как оно тебе шло! Когда я хотел хорошего, то просил: «Пусть мне приснится Тамара в бархатном платье!» И ты мне снилась, но на тебе была дерюга, и я просыпался с болью в сердце.

– Не надо, Эрик.

– Какой за тебя был страх, когда тебя отправили в дальний этап! Я тебя уже не застал в Беловодске. После этого я стал другим человеком. Узнал злобу. И месть.

– Человек непременно проходит через это.

– Ты думаешь, я уже прошёл?

– Думаю, да. Семья, дети. Это смягчает.

– У моей жены случаются приступы ненависти ко мне.

– Наверное, ты бываешь в чём-то виноват. Не просто же она человеконенавистник?

– Ты хочешь сказать, что по-прежнему не поручилась бы за меня?

– Не поручилась бы. Вот о чём я, собственно, хотела поговорить с тобой. У меня в паспорте печать о браке с тобой. Нелепость. По моей глупости…

В глазах его мелькнул испуг. Но он сказал:

– И ты думаешь, я соглашусь на развод?

Стало яснее ясного, что он мне ни в чём не поможет. Затевать разговор о том, как он может считать меня виновницей ареста, тоже было глупо. Возможно, на самом деле он так и не думал. Он жил в каком-то чаду перепутаницы. Не умел иначе. Я посмотрела на часы.

– Ты хочешь, чтобы я ушёл? Мне пора?

– Пора.

Трудно сказать, почему я не сразу отошла от двери, которую захлопнула за ним. Услышала что-то вроде стона. Пролётом ниже Эрик стоял и плакал. Сошла к нему:

– Ну же, Эрик!

– Я только сейчас понял, как дико изголодался по твоей душе, по уму, по глазам, по голосу. Зачем они всё это сделали? Зачем им это было нужно? Что делать сейчас?

– Всё уже сделано. И не без твоего личного вклада, Эрик. Успокойся. Не надо так. Не надо.

– Я не могу без тебя. Не умер тогда, так умру сейчас…

– Ни тогда такого не случилось, ни тем более сейчас. Ты жив, и всё у тебя прекрасно. Остальное – ненадолго. Пройдёт.

Он позвонил на следующий же день:

– Я у твоего дома. Выйди. Мне надо тебе что-то сказать.

Навстречу шёл, чему-то улыбаясь:

– Ты надела кофточку? Почему ты кашляешь? Так вот что я тебе скажу. Ты – родная. Ты – моя жена. Я – твой муж. И никем другим я в твоей жизни не буду. С тобой я чувствую себя самим собой. Нет никого прекраснее…

Улыбнулась и я:

– Какой же ты на самом деле, Эрик? Знаю одно: за то, что говоришь, по-прежнему не отвечаешь. Не верю ничему. С тех давних пор не верю. Ты просто забавляешься.

– Я мог быть другим. Ты поверила им, – перешёл он в наступление. – Ты сдала меня им. Я сейчас полон злобы за то, что они покалечили нашу жизнь.

– А под злобой?

– Тоже нет прощения!

– Ну хоть что-то…

– Знаешь, – рассказал он, – дочь вчера подошла ко мне и спросила: «Папа, что с тобой? У тебя что-то случилось?» Она меня очень чувствует. Она самое близкое мне существо.

– Сколько ей?

– Девять лет.

– Уже большая девочка. Хорошо, что у тебя такой друг.

Так мы расстались уже навсегда, чтобы, живя в одном городе, никогда уже не встретиться и ничего друг о друге не узнать.

* * *

Микуньский Дом культуры, украшенный картинами, горельефами, скульптурами Бориса (всё было сделано им одним), наконец открылся. Поселковое начальство решило организовать при нём музыкальный и театральный коллективы. В музыкальный пригласили аккомпаниатором из Княжпогоста Дмитрия Караяниди. Руководить театральным назначили Анну Абрамовну Берзинь, жену писателя Бруно Ясенского. Умевшая быть беспощадной и язвительной, Анна Абрамовна многое презирала, жила с каким-то душевным отчаянием, даже вызовом. Опекая кого-нибудь, становилась нежной, исполненной участия. Так было с обаятельным, добрым и удивительно славным Сашенькой Жолондзем, которого она взяла к себе в коллектив. Анна Абрамовна пришла и ко мне:

– Если будете играть у меня в спектаклях – соглашусь вести здесь театральный коллектив. Ну?

Времени у меня на это не было. Желания – тоже. Она уговаривала:

– Специально для вас найдём что-нибудь интересное. Ну, чем мне вас соблазнить? Хотите, кофточку свяжу? Научилась и делаю это неплохо, – добавила она с грубоватой шутливостью.

– Разве что за это… – поддержала я предложенный тон. – Ладно. Для начала.

– Может, у вас есть что-нибудь готовое на открытие?

У меня лежала вырезанная из газеты поэма Геслера «Говорит мать». Выучить её ничего не стоило. Анне Абрамовне идея пришлась по душе: «Прекрасно. Учите. Включаю вас в программу вечера».

А с Дмитрием нас связывали многолетнее приятие друг друга, дружба вчетвером: наша певица Инна Курулянц, Дима, Колюшка и я.

В Баку, где он жил до ареста, Дима не стал возвращаться. У жены появилась другая семья. Если бы не его сияющие, распахнутые глаза и умение самозабвенно рассмеяться чьей-то остроте, этого смуглого, красивого человека можно было бы считать крайне скупым на проявление каких бы то ни было чувств. Я была рада его участившимся приездам в Микунь. Он был первоклассный пианист. Музыка была его главной страстью. Более всего он любил Рахманинова и Шопена. После занятий, в ожидании поезда на Княжпогост, он часто играл для себя. Я заходила послушать эти концерты без публики. Тайга, посёлок, хмурое небо над ним гляделись после этого иначе.

На концерте в день открытия Дома культуры у меня, два с половиной года не выходившей на сцену, подкашивались ноги. Почти в беспамятстве я начала читать:

У меня был сын,

маленький сын.

Золото нив,

небесная синь

и красные маки

в зелёных полях

отражались в весёлых его глазах.

Цвета спелого колоса

были у мальчика волосы.

Он в кроватке сидит,

хлопочет.

Ручки тянутся к солнцу,

достать его хочет.

«Погоди, мой сынок, —

пела мальчику я, —

подрастёшь —

вся вселенная

будет твоя…»

Я читала о том, как взрывом бомбы сын был убит, как родился затем второй сын, которого в этот раз мать поклялась не отдать войне, призывая к тому и других. Услышала захватывающую дух тишину, воцарившуюся в зале. Мне бурно аплодировали. Вызывали много раз. Что-то было сброшено, отдано, а забытое чувство высоты и полёта – не покидало. У выхода со сцены Дмитрий меня задержал. Его глухой голос, взгляд многое сказали. И я, наверное, ждала слов, подобных тем, что услышала:

– Сколько в вас сценического темперамента, сколько огня!..

* * *

В день рождения Сени Ерухимовича я на почте отправляла ему телеграмму.

– Кому пишете? – шёпотом спросила меня оказавшаяся рядом соседка по дому.

Вход в квартиры у нас с ней был разный, а стена между комнатами – общая. Мне она казалась симпатичной.

– Своему товарищу. В ссылку.

Поджав губы, она выразительно опустила глаза, но тут же подняла их и указала взглядом на дверь. Я вышла за ней на крыльцо поселковой почты.

– Прекратите переписку со ссыльными друзьями!

– Почему?

– Вы же умный человек. Немедленно порвите с ними. Послушайте меня.

С чувством исполненного долга она сошла с крыльца. Это было явным предупреждением. Чему? Чего? Душа налилась знакомой мутью дурного предчувствия. Дописав и отправив телеграмму в далёкую новосибирскую деревню, где одарённый куплетист и музыкант – плотничал, я ещё долго сидела на почте. Никуда не хотелось идти. Домой – тоже.

* * *

Был конец месяца. Из амбулатории все ушли. Я сидела в одном из кабинетов после врачебного приёма. Как медстатистик, заканчивала годовой отчёт по лечобъединению. Неожиданно открылась дверь. Прежде чем я осознала, кто вошел в кабинет, сердце схватило клещами. У одного из домов посёлка я часто его видела. В галифе, нижней белой рубашке, он то колол дрова, то складывал их в штабеля или при полной форме гэбиста закрывал за собой калитку, отправляясь на работу… Арест? Ссылка? Он по-хозяйски отодвинул стул и сел напротив меня:

– Завтра в восемь часов вечера вам надлежит явиться в РО МГБ. Пока без вещей. Об этом никто не должен знать.

…Его уже давно не было, а я никоим образом не могла справиться с собой. Отстоявшийся, ядовитый страх заполнял и заполнял меня. Я ничего так панически не боялась, как вызова в МГБ. Боялась – не то слово: теряла способность что-либо соображать. Все несчастья, все ужасы жизни исходили из этого ведомства: папин арест, беды семьи, вызовы подруг с вопросами обо мне, собственный арест, вызов Колюшки, повторные аресты и ссылки друзей после освобождения.

Про себя я отлично знала: при всём пережитом тот самый-самый лагерный ужас – окровавленные трупы беглецов, опозоренные женские тела – меня обошёл. И хотя это был ещё не арест, сейчас, когда явился поселковый гэбист, он, этот ужас, меня настиг и накрыл с головой: вот оно! То, чего я так боялась! Бить будут душу. И на сей раз добьют. Пришли за ней, за душой. За тем, что им неподвластно, что манило и составляло их извращённый, сладострастный интерес властвования. Пришли за мною – лично. Я почувствовала: не вынесу. Не смогу. У меня нет воли! На что опереться? Борис проповедовал: человек должен быть управляемым механизмом. А я? Не отождествляя себя ни с разумом, ни с силой, до сих пор не знала, что я такое. Страх и растерянность – вот что я была в тот момент.

Дом РО МГБ, как и остальные в Микуни, – одноэтажный, деревянный, только с решётками на окнах. За столом сидел пожилой, с морщинистым лицом начальник «учреждения». Над столом в раме – Сталин. Начальник предложил сесть:

– Располагайтесь… Ну, как работается? Как живёте?

– Хорошо.

– Правильно отвечаете. Хорошо, когда хорошо. Как относятся товарищи по работе?

– Хорошо.

– Знаем, что хорошо. Ну а мы к вам как относимся?

– Не знаю.

– Вот тебе раз! В Ленинград сколько раз ездили? Мы вам препятствовали? Дали возможность. А могли бы ведь не разрешить. Как думаете?

– Наверное.

– То-то и оно. Значит, как относимся? Хорошо, значит. Доверяем. А мы разве каждому доверяем? Не-ет, далеко не всем доверяем. Так-то. Ну а что вам там из Красноярского, Новосибирского пишут?

– Живут. Работают.

– Это понятно. У нас все работают. Все и должны работать. Скучают?

– Скучают.

– Ну а сестрой как, довольны остались? Вы сколько лет с ней не виделись? Вот встреча-то была, наверное… за душу хватала? Так?

– Так.

– А сильно вы прочли на концерте про мать. Мо-о-лодец! Артистка! Моя жена всплакнула даже, знаете ли. И друзей у вас вон сколько. Любят вас люди. Писем-то вы тьму-тьмущую получаете.

Так, пробежкой: всё знаем! От нас ничего не скроешь. Всё ведомо! Это – знакомо по следствию. Что будет дальше?

– Так, установили: мы к вам относимся хорошо. А если так, нам следует ответить тем же. Надо и нам помочь. Ясно?

– Нет.

– А что непонятного? Каждый честный человек должен нам помогать. Если что – заметить, вовремя предупредить. Дать нам знать. Иначе пока нельзя. Не выходит.

– Если что… Я понимаю.

– Э-э, нет. Не по случаю. Тут у нас найдётся кому предупредить и поставить в известность. Нам своевременно надо всё знать и про людей, с которыми вы общаетесь, и про факты, и про настроение. Вот в чём надо помочь.

– Я этого не смогу.

– Торопиться-то не надо. Погодите. Сразу: «Не могу!» Грязная работа, так, что ли? Не для вас? Пусть другие?

– Я не могу! Поймите! Просто не могу!

– Видите, как у вас получается? Мы вам: здравствуйте, а вы нам спину показываете. Не выйдет. Не выйдет, говорю.

«Дружелюбный» тон сменило раздражение; за ним последовали угрозы.

– …Эти мне белошвейки. Да мы вас…

– Что?.. Что вы меня?

– А есть у нас лесопункты, вёрст эдак за сто от железной дороги. Слышали про такие? Там голова начинает соображать лучше, чем здесь. Только поздно бывает. Так-то. Подумайте обо всём. Вызову ещё.

Следующий вызов и разговор отличало нагнетание угроз. Снова обещание повторить вызов.

С момента ареста в сознание было вколочено: решительно всё, вплоть до самой жизни, находится в прямой зависимости от установки и прихоти этого ведомства. Юридические права? Блеф. На МГБ осекалось всё. На службе я теперь постоянно оглядывалась на дверь. Никого не хотела видеть. Борис требовал объяснений:

– Что происходит? Прошу! Умоляю!

Они предупредили: «Никто не должен знать». Чёрт с ним, что нельзя. Всё одно – конец! Я рассказала ему.

– Они чем-то грозят?

– Ссылкой на лесопункт «вёрст за сто».

– И сделают это. Понимаешь?

– Лучше бы не понимала.

Борис испугался за меня. На следующее утро по дороге на работу вложил в руки письмо. Оно выдавало не меньшую растерянность:

«Надо спросить себя: неужели мои чувства, надежды мои не так горячи, чтобы убедить, вызвать кроху доверия и сочувствия в самом холодном человеке. Ведь какой бы машиной ни казался человек – не из жести и стекла он, где-то в нём нервы, чувства, сердце, где-то в нём то домашнее, что знает жена его, дочь, какие-то близкие ему люди. Так не может быть, чтобы со всей страстью человека, борющегося за жизнь, ты не прорвалась бы, не дотронулась бы горящими ступнями до этого человеческого понимания. Это надо поставить себе первой задачей в предстоящем разговоре…»

Мой опыт был беспощаднее. Я ни на чью на свете милость не полагалась. Не верила. Разве не прошла я этот путь надежд «горящими ступнями», чтобы пробиться к человечности в Филиппе и Вере Петровне? Добралась я до этих чувств? Пожалели они? Пощадили? Наивная вера обернулась сознанием собственной вины, преступлением против самой себя и сына. Сердечной болью, горячностью чувств выправить кривду и разврат общества? Как наивно, как глупо. Я знала грань, за которой из людей выделывают оборотней.

У Бориса в мастерской горел свет, когда я, обойдя Дом культуры со стороны леса, поднялась к нему:

– Что всё-таки делать? Что?

Чётче, чем в письме, он изложил ещё одну возможность:

– Мы же, ей-богу, не дураки, Том. Даже месяц в волчьей дыре на лесной колонне способен стать необратимым несчастьем. Ведь ты очутишься среди гадства! И не будешь же ты доносить на кого-то. Глупо. Отработаешь нейтральные формулировки, где-то прикинешься дурочкой. Нельзя, чтобы тебя сгребли. Нельзя поднимать лапы. Погано говорю! Понимаю! Но не сдаваться же им ни за грош. Дан же для чего-то ум человеку, право!.. Сообразим, додумаем…

* * *

Чтобы прижать к стене, при следующем вызове мне стали предъявлять один «лавочный» счёт за другим: за то, что меня не арестовали вторично и не выслали, как других, я обязана органам; за то, что получила комнату, – также; за то, что не уволили с работы, – опять же им. Начальник РО МГБ сокрушал «железной» логикой:

– Кто с вами разговаривает? Враг? Фашист? Кому вам предлагают помочь? Власти, которая вас защищает, – (защищает? меня?), – которая хочет, чтобы её народ жил и радостно трудился, – (для моей радости тоже?).

– Но я не могу о чём-то говорить с человеком, а потом доносить на него.

– Нам не нужны доносы! Шельмовать советских граждан мы сами не позволим! Разговор разговору рознь. Нам нужна объективная правда!

– Но вокруг меня нет антисоветски настроенных людей. Я таких не знаю.

– Вот оно что?! Поскромнее надо быть. Антисоветских людей нет, а заговоры всех мастей из воздуха берутся? Вы про свою подругу Дубинкер, к слову, всё знаете? А?

– Она ничего предосудительного не делает и не говорит.

– Вот и защитите её.

– От чего?

– А от своих же антисоветских разговоров с ней. Кто у вас зачинщик?

– Где? Когда?

– Не знаете, стало быть? Могу напомнить. Кто из вас о невиновности Локшина плёл? – (Речь шла о недавно арестованном микуньском работнике амбулатории.) – Очень горячо рассуждали. Не такой уж, значит, вы наш человек. Предъявить вам статью ничего не стоит. Что скажете? – лихо изменил он стратегию.

– За что статью?

– За это самое. За многие ваши высказывания. За связь с заключённым Маевским.

– Что значит «связь»?

– Связь и значит. Я к нему в мастерскую бегаю или вы? А ваша переписка с высланными о каких ваших настроениях говорит? Выбирайте, Петкевич. Или честная жизнь, чтоб мы вам верили, или – чужие нам не нужны.

– Я не чужая, – бестолково отбивалась я.

– Докажите. Делом. Слова нам не нужны. Мы без вас обойдёмся. А вы – нет. Лес предпочитаете? Он вас обдерёт как липку. Но и там распространяться против нашего строя мы вам не дадим.

Это я притворялась, будто бы грязь и смрад повседневности умею выносить за скобки. На самом деле даже в ежедневной медицинской практике цепенела, сталкиваясь с увечьями, полученными людьми в жестоких драках. Стиснутая со всех сторон дурным, добытийным страхом перед неотвратимостью очутиться на лесопункте среди матёрых, отпетых бандитов, я цеплялась за иллюзию возможного выхода. «Погонщик» продолжал:

– Мы вам протягиваем руку. Хотим помочь жить молодому, энергичному человеку. От вас зависит подтвердить, наш вы или не наш человек.

– Я не могу!

– Значит, так: или – вот лист бумаги, или – идите домой и ждите.

Страх перед мраком в безголосом лесу смял меня. Малодушие победило. Я подписала бумагу.

* * *

Худшего не случалось. Так омерзительно и гадко не было никогда. Добили. Расплющили.

Всё, за что я пряталась прежде, предстало бутафорией. Я очутилась в Нигде. Попытки пробиться оттуда к свету ни к чему не приводили. Сон выталкивал из себя. Меня куда-то тащили волоком через мёртвую пустыню. Там приводили в чувство и говорили: «Смотри, как здесь „идейно“! Дыши!» Но я была умерщвлена. Через два дня я попала в больницу. Лежала, повернувшись к стене. И когда в палату кто-то зашёл и окликнул меня по имени и отчеству, я не сразу поняла, что это приходивший в амбулаторию гэбист:

– Не найдётся ли у вас что почитать? Больно тут скучно лежать.

Специально лечь в больницу, чтобы додушить? Садисты! Я попросила врача немедленно выписать меня.

Как в одиночке, за закрытой дверью своей комнаты я провела несколько похожих на бесформенный, слипшийся ком суток. Диких суток! Я ли это? Что со мною? Смерти испугалась? Жить хочу? Чего ещё жду? Какой жути недополучила? Я ощущала себя на том краю жизни, где человек обязан наконец определить: что есть ты сам? Именно – ты. Именно – сам. Или уводи себя из такой действительности, потому что смерть чище, или живи среди нечистот. Или ясность духа, или тьма.

Вслепую, спотыкаясь о десятки маленьких и больших страхов, один на один с высшим повелением, без посредников и спасителей, сравнивая себя со всеми Роксанами и Нордами, которые доносили на меня, я на четвереньках выползала к свету, перемещаясь к самой себе, к собственной точке отсчёта в пространстве, к единственному месту обитания. Сама ли я шла, была ли ведома Богом – не знаю, но почувствовала наконец, что готова всё отринуть, всё пропороть на своём пути, лишь бы ни клочка себя не отдать, не уступить никаким угрозам власти. Я не умела и не хотела становиться «умной» и ухищрённой. Не имела права на тьму перед всем светлым, чего было немало в судьбе. Я просто-напросто не могла жить так, как «желало» МГБ, а не я сама. Неукротимый порыв идти своей дорогой, какой бы она ни была, нестерпимый стыд за свою слабость перевесили унижающий страх. Оформились в волю: душу оставить своей. Без совладельцев!

Проснувшись ночью, я ощутила, как откуда-то прибывали и прибывали силы. Вскинувшись с постели, я стала вихрем кружиться по комнате, кружиться в инстинктивном первобытном танце без музыки, слившись с ритмами вселенной, в согласии с ними и с собой. С силой выбрасывая в стороны руки, рубила, крушила собственный страх. Всем существом сознавая, зачем человеку дан час рождения, зачем в него вселена душа. Я победила страх. Рассчиталась с ним. Это была первая и главная победа моей жизни. Страх ещё не раз душил и скашивал по разным поводам, но его липкая, уничтожающая основа была замощена навсегда.

Теперь бы я могла ответить матери ленинградской подруги так, как она ожидала. Я знала, кого и что ненавижу. Знала отныне и большее: чтоб не увязнуть в ненависти, о смерти надо думать как о неотъемлемой части существования. Признавать её право на выбор дня и часа.

Как теперь могли сложиться отношения с этим учреждением, я ещё не представляла, но чувство собранности позволяло глядеть на божий свет. Именно в этот вечер пришёл незваным Дмитрий Караяниди. С шампанским и банкой консервированных ананасов.

– По какому случаю, Дима? Что за торжество?

– Так просто. Можно?

– Вчера – нет. Сегодня – да. Я рада вам. Даже очень и очень.

В самом деле, этот визит и этот человек были из человеческого мира.

Родители Дмитрия Фемистоклевича Караяниди, греки по национальности, в 1929 году уехали из России в Грецию. Навестив их в 1931 году, Дмитрий вернулся обратно и поступил в Консерваторию города Баку к профессору Шароеву. В числе двадцати четырёх пианистов прошёл в 1935 году два тура на Всесоюзном конкурсе музыкантов в Ленинграде. Перед третьим туром бакинка, которую во время прослушивания отсеяли, обратилась в жюри: «Кого выдвигаете? Он же иностранец».

Но обвинить в шпионаже в пользу Греции студента Консерватории – не сумели. По доносу секретаря парткома «за антисоветские разговоры» в 1937 году Дмитрий был арестован и приговорён к десяти годам лагерей. Он пережил всё, что называется «заселением Севера», с азов. Не раз был на краю гибели. Рассказывал, как в самый критический момент на комиссовке один из заключённых-врачей сказал: «У нас такие работают», как другая – вольнонаёмная – воскликнула: «У него стеклянные глаза, он одной ногой на том свете» – и как начальник колонны резюмировал: «Немедленно госпитализировать».

В течение семи лет он был на общих работах: разгрузка барж, строительство, «с руками пианиста» влезал на столбы, тянул провода, закрепляя их при любом морозе. И только после посещения колонны агитбригадой, аттестованный земляком, бакинским дирижёром Магометом Утешевым, как прекрасный пианист, он был взят в ТЭК.

* * *

Дмитрий спрашивал, что со мной. Я рассказала: вызывают в РО МГБ, хотят, чтоб я им «помогала». Замучили совсем. Не слишком разговорчивый, он поддержал единственно нужными словами:

– Не бойтесь их! Даже если наганом станут грозить. Так они тоже умеют. Так было со мной. Но если сам человек не захочет, они ничего сделать не смогут. Стойте твёрдо на своём.

– А где вы были раньше, Дима?

Знал бы он, из какой я только что выползла ямы, как всё изодрано внутри… и как всё-таки хорошо жить с незамутнённой совестью, ожидая каждые сутки рассвета! Он это знал. Я радовалась тому, что он в доме, так близко. Однако, уходя, не поднимая глаз, он сказал нечто неожиданное:

– Больше я к вам не приду. Никогда.

Разъяснений я не попросила.

* * *

Меня вызывали ещё и ещё. Я заявила, что отказываюсь работать на них. В ответ – новый поток угроз:

– Сами запроситесь. Слушать не станем! Даю ещё неделю. Вызовем.

Долго никто не вызывал. Зато на работе обстановка вокруг меня резко ухудшилась. Не давали ни одной командировки. Неожиданно пропал подготовленный мною годовой отчёт. Его нигде не удалось обнаружить. В приказе мне вынесли выговор. Как-то поздно вечером меня вызвала Анна Абрамовна Берзинь:

– Поговорим на улице. Объясните: что происходит? Директор Дома культуры распорядился не занимать вас ни в концертах, ни в репетициях.

Я объяснила: вербуют.

– Мерзавцы! – возмутилась она. – Ах, какие мерзавцы! Держите с ними ухо востро.

Вскоре я почувствовала, что нахожусь в полной изоляции. Бойкот. Ареста или повестки на выселение ждала каждый день. Борис по дороге на работу передавал мне письма:

«О каком „вот и всё“, о каком „конце“ может идти речь? Ещё не случилось. Ещё не факт. Пока человек жив, пока есть у него завтра, до тех пор есть надежда, право и долг надеяться, драться за надежду, за уверенность и осуществление. Страшна только смерть».

Смерть – страшна. Конечно. Но я приучала себя к мысли о ней.

* * *

Когда после длительного перерыва меня вызвали опять, оказалось, что произошла смена руководства. За столом сидел новый начальник РО МГБ. После первых же фраз стало ясно, что прежний был лояльней. Среди многих цветных папок этот отыскал мою объёмистую, синюю, начал её перелистывать, реагируя кивком головы на чьи-то занесённые в неё умозаключения. Пережидая затянувшееся молчание, я смотрела на руки этого человека, на его ржавые ногти, такие огромные, что казалось, будто каждый палец заканчивается отдельной головой. Социальная сущность явственно была прописана во всём его облике. Представить историю «восхождения» этого человека не составляло труда. В тридцать седьмом году ходили осанистые, брезгливые энкавэдэшники с собаками, в зеленоватых габардиновых пальто. Тех сменили на «попроще». Теперь были эдакие.

Разговор сразу принял неожиданный и крайне тяжёлый оборот:

– Бахарев – это муж, значит?

– Нет.

– Ну, сын-то от него?

– От него.

– Значит, муж. Как же это он с вами так поступил?

– Поступил.

– А что так скупо? Худо ведь без сына? Ничего. Сына мы вам – в два счёта… Отыщем… Ну, так как собираетесь жить, Петкевич?

– Я живу. Работаю.

– Ясно. Возились с вами долго. Времени потратили много. Будете нам помогать?

– Уже сказала: не буду.

– Хорошо себя проявите – пошлём учиться. Вы английский язык изучали? Поможем и в этом. И работа будет интересная, и жить станете иначе. В настоящую жизнь включитесь.

– Нет! Об этом мы больше говорить не будем. Я ясно сказала: не буду…

Меня снова отпустили «на срок, подумать». На следующий раз, потеряв терпение, распоясавшийся новый начальник стал кричать:

– А нам легко? Вы что думаете, я сюда сам пришёл? Больше ничего не умею? Меня партия призвала на этот пост. Сказала: ты здесь нужнее! Вот почему я здесь!

Он расхаживал по кабинету – цельнокроенный, убеждённый в своих правах и правоте:

– Сложа руки сидеть, понятно, проще!

– Я работаю!

– Слыхал. Одной вашей службы мало. Сегодня мир сложнее. За каждым кустом враг. Только и ждёт нашей промашки. Это кому-то предотвращать надо?

Весь мир, в его представлении, находился в кулачном бою. Все дрались, катались кубарем, вцепившись друг другу в глотку. Он выполнял свой долг, выкладывался до конца, был гражданином своей страны, а некоторые «безмозглые баронессы» били баклуши, занимались одной брехнёй. С неприкрытой ненавистью глядя на меня, он наступал опять и опять:

– Ещё раз обращаюсь к вашей совести. Ну? Есть она у вас? Ну?

– Ведь я же сидела, в конце концов, господи!

– Это нам и надо. Меньше подозрений будет, – обрадовался он вдруг. – О ваших, о таких нам более всего знать и необходимо.

– Нет! Не могу! Ещё раз говорю: не буду!

– Затвердила: не буду! – внезапно перешёл он на «ты». – Ты мне в дочки годишься. Понимаешь ли, кому говоришь «нет»? Ты самому Сталину это говоришь. Вот он стоит на Красной площади, на трибуне, как в войну, обращается к народу: помогите, надо! А ты ему: «Не могу!» Что же получится, если ему все так отвечать станут? Тебе жизнь предлагают. Вместе со всеми быть предлагают. А ты? Твоё дело – оправдать доверие, которое тебе оказывают. Тебе сына найти обещают. Ты человек вообще или нет?

Я была – не человек. Исчадие боли. И он, в конце концов, не смел говорить со мной как с детдомовским подростком. Не смел обещать, что за доносительство мне выдадут адрес сына. Но он не унимался, жал и жал:

– Ей говорят: сына найдём, а она…

Я больше не могла этого выдержать. Я его ненавидела! И я сорвалась. Закричала:

– Не смейте! Не надо! Не надо!

Начальник с силой хлопнул дверью и вышел, оставив меня одну в кабинете. Постепенно успокаиваясь, я думала: это не может быть просто вербовка. Я им нужна, чтобы пробиться к какому-то конкретному человеку. Именно через меня.

Изборождённые морщинами, обвисшие щёки, ссохшиеся края рта выдавали в этом начальнике – трудягу. Он мог распоряжаться средствами материального мира, но только не тем, что одушевлено. Власть же поручила ему именно это. Вот он и залезал руками в душу другого, как в собственный кошель. Без церемоний именовал жизнь другого не чужой, а – чуждой. Наседал, карал, обрекал. В этом «деятеле», порождённом историческим настоящим, перегорело то живое, что обязано было оставаться незагубленным.

На столе лежала раскрытая папка – «собрание сочинений» многих авторов, собрание доносов на меня. Как и при аресте, меня выморачивали одиночеством. За спиной в уголья разваливались поленья, догоравшие в печке-голландке. На оконные стёкла давил налетающий ветер. Домов через пятнадцать отсюда находилась моя комната. Лечь бы в постель и проснуться в другом веке, лучше – в прошлом… От неожиданного дробного стука в окно я вздрогнула. Встала, открыла дверь, крикнула:

– Здесь кого-то зовут!

Вернувшийся в кабинет начальник открыл форточку:

– Кто там?

– Я-a, сынок, уборщица со школы, – раздался оттуда масляный женский голос. – Там щас к учительше ейный заключённый-хахаль пришёл. В классе они. Без света сидять. Третья дверь справа по коридору. Если сразу кого своих пошлёте, так словите их на месте.

– Хорошо, мать. Спасибо, мать.

…Вот как мастерится подноготная этой жизни? Сознательные представители населения в роли «матерей» и госчиновники – «сынки». «Пошлёте! Словите!» Основы существования общества: вот они!

– Ну? – кратко спросил начальник.

– Бесполезно.

– И я так думаю. Всё!

Он нажал на звонок под крышкой стола. Как во фрунзенской внутренней тюрьме, тут же вошёл дежурный:

– Идём.

Это – мне? Ноги плохо слушались. Звенело в ушах. Вывели в коридор. Открыли дверь в небольшой закуток. Закрыли. Заперли. Теперь и вправду – всё!

Я села на лавку. Потом легла. Хотелось забыться, ничего не чувствовать. Как долго всё это обматывало, кружило. Через это прошли все: Семён, Илья, Тамара Цулукидзе, Симон, Мира, Алексей. У них так же заваливалось сердце… так же не было никого вокруг. От меня самой больше ничего не зависело.

– Так куда её? – слышалось из-за двери.

Про меня?

– В путевом листе написано.

– Конвой вызывать?

– Давай, – юрко сновал челнок из слов между дежурным и кем-то ещё.

Затем всё надолго стихло. На ручных часиках стрелки показывали пять часов утра, когда загремели ключи.

– Выходи.

Указали на кабинет.

– Ну что? Соглашаетесь с нами сотрудничать? Больше мы с вами возиться не будем.

Он что же, всю ночь здесь сидел, этот нелобастый, рукастый начальник? Или выспался дома и пришёл опять?

– Нет! Делайте, что задумали. Я всё сказала.

– Идите. Вызову ещё.

Не доверяя этому «идите», я шла к двери, ожидая спиной чего угодно. Не арестовали?

* * *

Одной стороной дорога лепилась к посёлку, другой была обращена к лесу. Какими-то гулливеровскими виделись грубоватые песчинки дороги, по которой я механически шагала к дому. Не поэзией, а металлическим чистоганом вонзался в слух птичий гомон… И вдруг, как при тектоническом проломе всей толщи вымороченной жизни, подключив все ранее усмирённые бунты, меня стал бешено мотать тайфун. Смещая пласты сознания и подсознания, то ли во мне, то ли извне что-то заорало: «Хватит! Если не хочешь погибели, немедля срывайся с места! Куда попало беги отсюда! Без оглядки! Ну-у-у!!!»

И меня уже действительно куда-то несло безумие протеста. Ни в какой мере, ни в какой из форм я не могла больше выносить тупого напора вербовки гэбистов, изобличавших меня в том, что я куда более злостный враг, чем они считали; что меня следовало не выпускать из лагеря, а «припаять» дополнительный срок, раз я смею отвечать отказом советской власти на предложение сотрудничать с нею. Проведённая под арестом ночь подтверждала реальность их угроз: засадить меня снова в лагерь, заслать в произвол лесопункта. Задыхаясь, не поспевая набрать воздуха, я в эти самые секунды должна была взять и рассечь эту дурную вязь во имя того, чтобы дышать, как хочу и могу! Не жить, но хотя бы дышать.

Денег на железнодорожный билет не было. Вольнонаёмные знакомые имелись в достатке, но обращаться к ним – риск. А друг? Друг фактически был один: заключённый Борис Маевский. Просчитав минуты и секунды, когда его выпускали из зоны (он имел пропуск, поскольку как художник продолжал единолично оформлять Дом культуры), заспешила навстречу. Отчеканила, замедлив возле него шаг:

– Имитировали арест. Продержали всю ночь за решёткой. Грозят новым сроком или высылкой на лесопункт. Больше не могу. Уезжаю!

Приостановившись, Борис так же чётко атаковал единственным вопросом:

– Куда?

Господи! Я знала, что – отсюда. За тысячи вёрст, но только – отсюда. В Ленинград? Куда-то в Сибирь?

– Не знаю, – ответила как на духу.

– Езжай к Ма! – метнул он. – Да! К Ма!

– В Москву? К твоей маме? Чушь!

– Не чушь, а именно так. Там рассудите, как действовать дальше.

– Нет!

– Почему?

– Я помню, как она приезжала. Ты сам видел: я ей не по душе.

– Ты ж ни черта не поняла! Узнаешь её – устыдишься. Да, к ней! Прошу! Наверняка нет денег. Сейчас раздобуду. Жди возле железнодорожной будки…

На то, что заключённый Борис решит проблему денег, надеялась. Но конкретный адрес пристанища? Этого в виду не имела. К его матери? В Москву? Как это возможно?.. Тем не менее словами «езжай к Ма» Борис придал безумию подобие реальности. А я была безумна. В безумии, собственно, и крылся в тот момент порыв к действию.

До прибытия поезда Воркута – Москва оставалось около часа. Всё остальное складывалось уже само собой. Дождавшись Бориса, я попросила кого-то из посторонних купить билет. Чтобы не быть замеченной, в поезд села не с платформы, а с земли, в тамбур последнего вагона. Обернулась в сторону княжпогостского кладбища, где покоился Колюшка: «Прости, родной, прости. Не сумела попрощаться. Прощай, единственный мой! Прощай!..»

Борис сказал, что вернётся в зону проводить поезд оттуда. Вплотную притёртая к насыпи железной дороги, зона располагалась ниже её. Из окна набиравшего скорость поезда я увидела Бориса в опутанном проволокой квадрате со сторожевыми вышками по углам. Он стоял один между бараками, раскинув в прощальном жесте руки. Господи, как он похож на крест. О Господи! Боже мой!

Стучали колёса. Разум и чувства – вразброс. Доверилась бунту, стихии? Бегу? Без вещей, без документов, прихватив один паспорт. Сорвалась с первого после освобождения места работы. Оставила первую после лагерных бараков комнату. Каким трудом терпения были нажиты эта служба и это жильё! Там, да, да, теперь уже – там, на окне остались висеть подаренные одной ленинградской дамой гардины. Еженощно уличный фонарь проецировал на потолок их затейливый узор. Разгадывая его, я придумывала утешительные решения Судьбы. И как же я верила в то, что отыщу своего сынишку и мы с ним, как лакомки, неторопливо и упоённо будем делить наш ненаглядный уют… На какое-то время в оставленном доме воцарится тишина. А затем? Затем – поселятся другие люди… В эти минуты там ещё корчится запуганная соседка Фаня.

Мучаясь грехом доносительства, она и медсестра Анна Фёдоровна всю ночь глушили себя водкой. Спать не ложились. Гадали: выпустят меня или нет. Обе в бестолковой, пьяной стремительности открыли мне дверь в шестом часу утра. Сбивая друг друга с ног, вынесли и влили мне в рот гранёный стакан водки, которую я не умела пить… Дичь! Дичь! «Простите меня. Я – подлая, подлая», – причитала Фаня. Вот откуда у них такая точность чисел, часов… Сколько же их, таких информаторов, было за жизнь?

На языке всех времён это именовалось побегом. Только бежала я не из темницы, не из лагеря, а из-под ока власти с воли. С ВОЛИ – к СВОБОДЕ!!! После семи лет отсидки в лагерях и пяти – фактической ссылки свобода была определена мне законом, по приговору советского суда. Но, не подпуская к этой свободе, власть требовала, чтобы сначала ей запродали душу. На ошейник с клеймом – «бывшая» – норовила прицепить ещё и поводок.

Время от времени я забывалась в поезде сном. Приходя в себя, ничего не понимала. То внезапно торжествовало удивление перед решимостью бежать, то резко осаживала знакомая стужа страха. Я уговаривала себя: для многомиллионного государства я – былинка. Они мстительны, злобны, но не станут же они разыскивать меня! К тому же я еду в самую запретную точку страны – в Москву. Там решу, куда деться дальше. Затеряюсь. И боже мой, вольный же я, в конце концов, человек! Я не хотела осознавать того, что принесла мне воля. Украли, увезли сына. Умер Коля. Все друзья были сосланы на пожизненный срок в Сибирь. Из глухой безработицы я выбралась случайно, устроившись в амбулаторию санитаркой. Работала на две ставки. Ведомство ГБ вербовкой выкручивало руки. Что у меня вообще есть? Ничего. Ничего, кроме «чувства войны»: никому не отдавать внутренней свободы.

На Севере оставались два давних друга: в Княжпогосте – освободившийся из лагеря несколько лет назад Дмитрий Фемистоклевич Караяниди, в Микуни – заключённый Борис Маевский. Отношение друзей к факту вербовки выявило их разительную несхожесть. Дмитрий чётко обозначил свою позицию: «Не бойтесь их, даже если станут угрожать наганом. Ничего они вам не посмеют сделать. Стойте на своём: „Нет!“» Только Господу известно, как укрепила душу его поддержка, как благодарна я была Дмитрию за союзничество чувств. Нелепо было связывать это с тем, чем он заключил тот разговор: «Больше я к вам не приду. Никогда». Последнее я объяснила смущением, неожиданно примешавшимся к нашей давней дружбе. И всё же… Он больше действительно не пришёл, выбыл из друзей. А они? Они – посмели. Наганом не грозили – под замок заперли. И вот я – бегу.

Так и получилось, что в друзьях остался один Борис. У каждого, наверное, есть такой. Он добивается твоей любви, а ты в нём видишь только друга, незаменимого собеседника. Знаешь: верить можно ему одному. Я догадывалась о тактических приёмах самого Бориса в схожих ситуациях. Своим интеллектом, хитроумной стратегией он выбивал почву из-под ног у лагерных «кумовьёв» (так в лагере называли начальников третьего отдела). Ему ничего не стоило смутить их закамуфлированным под классиков марксизма-ленинизма афоризмом немецких романтиков – Новалиса, Гёльдерлина и даже Ницше. Он «обходил» их, ставил в тупик. Моё же столкновение с ведомством Силы получилось лобовым.

Напутствие Бориса: «Езжай к Ма! Там всё рассудите», записка, которую он впопыхах набросал: «Мамуль! Помоги Томке. Ей сейчас худо», сотня рублей, оставшаяся от добытых им денег, – вот и все мои «соломинки». В придачу – наказ: не посвящать его Ма в историю вербовки.

Со всем этим в июле 1952 года я подъезжала к столице отечества – Москве.

Фотографии

Ефросиния Фёдоровна Мочаловская

Владислав Иосифович Петкевич

Тамара Петкевич с родителями, бабушкой Урсулой и младшей сестрой Валей

Тамара Петкевич с родителями и сёстрами: Валей и Реночкой

Тамара. 1936 г.

Рената (Реночка)

Валентина

Выпускной 10-й класс школы № 4, Васильевский остров

Нина Изенберг, школьная подруга

Владислав Иосифович перед арестом

Тамара Петкевич. 1930-е гг.

г. Фрунзе. 1940 г.

Платон Романович Зубрицкий

Вера Николаевна Саранцева. 1942 г.

Коми. Севжелдорлаг

Ванда Георгиевна Разумовская с дочерью Кирой

Кира Разумовская

Ольга Петровна Тарасова

Дом культуры в Княжпогосте

Александр Осипович Гавронский

Мира Израилевна Гальперн

Хелла (Елена Густавовна) Фишер

Новый год в бараке СЖДЛ (Севжелдорлаг). 1948 г.

Тамара Цулукидзе в роли Ильтан («Загмук»)

Тамара Цулукидзе с сыном Сандиком

Инна Курулянц

Борис Павлович Семячков, режиссёр ТЭК

Семён Владимирович Ерухимович, директор ТЭК

Сын Тамары Петкевич со своим отцом

Сын Тамары Петкевич. 1947 г.

Николай Данилович Теслик

Борис Александрович Маевский

Тамара Петкевич. После освобождения

Content

Тамара Петкевич
Жизнь – сапожок непарный. Книга первая

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Фотографии