Эндрю Кривак

Медведь

Коулу, Блэзу и Луизе, и еще Амелии

Сущность его мы постигли лишь долгое время спустя.

Ральф Уолдо Эмерсон. Эссе: вторая серия

~~~

ПОСЛЕДНИМИ ОКАЗАЛИСЬ ДЕВОЧКА И ЕЕ отец, жили они у старого восточного хребта, на склоне горы, которую называли одиноко стоящей горой. Мужчина пришел туда с женщиной, когда они были молоды, и построил дом из бревен и вытащенных из земли камней, скрепив их смесью болотной грязи и песка. Дом стоял на полпути к вершине горы и смотрел на озеро, окаймленное березами и черничником, — летом кусты тяжелели от ягод, которые девочка с отцом собирали, плавая вдоль берега на каноэ. Из окошка в передней стене дома — стекло женщине подарили родители, а им оно досталось от предыдущего поколения, так что успело стать особой драгоценностью, ибо искусство его изготовления было забыто и утрачено, — девочка видела, как орлы ловят рыбу на отмели возле островка, который поднимался из воды в середине озера, и слышала крики гагар по утрам, пока над очагом готовился для нее завтрак.

ЗИМНИЕ СНЕГОПАДЫ НАЧИНАЛИСЬ ВСКОРЕ ПОСЛЕ осеннего равноденствия, и даже когда весна полностью вступала в свои права, над горой иногда вьюжило. Метели не утихали по многу дней и даже недель, дом обступали сугробы, снега на тропах наметало столько, что в нем тонули деревья, что поменьше. Мужчине случалось ходить за дровами или пробираться в сарай у кромки леса, обвязав себя веревкой вокруг пояса.

Но когда ветер стихал, небо расчищалось и вновь показывалось низкое солнце; мужчина тепло укутывал маленькую дочку, выходил с ней в зимнюю тишину и скользил над сугробами в снегоступах из ясеневых прутьев, подбитых невыделанной шкурой, направляясь к замерзшему озеру: там они целый день ловили подо льдом форелей и окуней.

Снег почти полгода покрывал весь девочкин мир от вершины горы до озера, так что, глядя в окно, она только и видела что мирно спящий пейзаж под одеялом белизны.

НО СКОЛЬКО БЫ ЗИМА НИ ДЛИЛАСЬ, НЕИЗМЕННО наступала весна, входила тихо и немного неожиданно, подобно птичьей песне при пробуждении или стуку водяных капель, что падают с ветки на землю. Когда снег подтаивал, из-под однотонного покрова появлялись черные камни, серый лишайник и бурые листья, а тонкие серебристые силуэты деревьев на фоне скоплений сосен и болиголова раскрашивались зеленью листвы. В такие дни девочка по утрам выходила с отцом из дома и вглядывалась в новый мир, который выпирал из распутицы в лесу и выныривал из воды у берегов озера, — в эти дни она лежала на земле под теплым солнцем и гадала: а вдруг мир и время — это ястреб и орел, которые взмывают над ней по широкой дуге, причем она знает, что это лишь короткий отрезок их полета, потому что у него есть начало и конец, и они находятся в месте, которого она пока не видит, о котором пока не ведает.

БЫЛ, ВПРОЧЕМ, НА ВСЕ ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА ОДИН особый день, который девочка особенно любила: летнее солнцестояние. Самый длинный день года. В этот день — так ей сказал мужчина — она родилась. Он завел обычай делать дочери подарок в канун солнцестояния. Как она получала первые подарки, ей не запомнилось, но они от этого не стали ей менее дороги. Птичка, вырезанная из дерева, совсем как живая — сейчас вспорхнет. Сумочка из оленьей шкуры, прошитой жилами, когда-то мамина, — в ней девочка держала цветные камушки, которые находила у озера. Чашка из цельного куска дуба, из которой она пила. Расписная черепаха, которая медленно вышла из раскрытых ладоней мужчины, — все лето она прожила у девочки дома, а осенью была отпущена на волю возле озера.

В тот год, когда девочке исполнилось пять, отец дал ей после ужина миску свежей земляники и сказал: сегодня у меня для тебя особый подарок.

Он протянул ей берестяную коробочку, которую обвивал длинный травяной стебель, завязанный бантиком. Девочка развязала бантик, открыла коробочку. Внутри лежал серебряный гребень, ярко начищенный, — она никогда в жизни не видела ничего подобного.

Она долго не сводила глаз с гребня, пока мужчина не прервал молчание.

Он принадлежал твоей маме, сказал он. Я выжидал, когда придет время тебе его подарить. Увидел, как ты сражаешься с волосами возле озера, и подумал: вот этот год и настал.

Она протянула руку, достала гребень и положила на ладонь, будто очень хрупкую и чрезвычайно ценную вещицу.

Какая прелесть, сказала она тихо, сжала гребень в кулачке, а потом вкралась отцу в объятия и крепко его обняла.

ГОЛОС МУЖЧИНЫ ЗВУЧАЛ У ДЕВОЧКИ В УШАХ, сколько она себя помнила, она и не задумывалась о том, говорил ли с ней раньше хоть кто-то еще. Но когда она подросла и начала выходить из дома, углубляться в лес и спускаться к озеру, она заметила в мире животных одну странность. Две лисицы выскакивали из дупла в поваленном дереве и возвращались обратно вместе со своими лисятами. Две гагары каждое лето сопровождали маленького птенчика по глубокой воде в середине озера. А когда она видела олених, что паслись весной на лужайке у подножия горы, рядом с ними всегда были оленята. И вот теперь, после того как девочка поучилась протягивать гребень сквозь волосы, а мужчина подоткнул ей на ночь одеяло и поцеловал перед сном, она посмотрела на него и спросила: а почему ты один?

Он встал на колени рядом с ее кроваткой.

Я не один, сказал он. У меня есть ты.

Знаю, сказала девочка. Вот только куда ушла моя мама? Ты про все вещи здесь говоришь, что когда-то они принадлежали ей. А ее самой нет.

Она здесь, сказал мужчина. Мы же с тобой про нее помним.

Но саму ее я не помню, возразила девочка. Что с ней случилось?

Мужчина опустил голову, потом поднял снова и рассказал дочери, что, когда они с женщиной похоронили своих родителей, пришли на гору и построили дом, она была для него всем миром и некоторое время он верил, что они останутся жить в этом мире вдвоем до конца дней. Пока она не обнаружила, что у нее будет ребенок.

Я, сказала девочка.

Ты, подтвердил мужчина. Но когда подошел срок, ей пришлось сильно потрудиться, чтобы привести тебя в этот мир. И после этих трудов она могла только кормить тебя молоком и отдыхать. Она была сильной. Ей хватило сил пережить лето, до самой осени, обеспечить тебе нужное пропитание. Но пришел час, когда я понял: она уйдет от нас туда, куда увел ее непосильный труд — вынашивание ребенка, а нам с тобой в те края путь заказан. Однажды вечером, перед охотничьей луной, она уснула и не проснулась.

Мужчина отвернулся и немного посмотрел во тьму, потом вновь повернулся к дочери. Она села в кровати, высвободила руку из-под одеяла, сжала его ладонь.

Не переживай, сказала она. Я все понимаю.

Он улыбнулся и сказал, ты у меня умница. Но пока понимаешь далеко не всё. А многого и понимать не надо. До срока.

Чего, например? — спросила она.

Ну, например, что даже спустя все эти годы, когда мне каждую минуту каждого дня нужно было думать о тебе, я все еще думаю о ней. Все еще скучаю, все горюю, что ее нет рядом.

Девочка снова опустила голову на подушку.

А по тебе я буду скучать когда-нибудь? — спросила она.

Когда-нибудь, подтвердил мужчина.

Девочка замолчала, мужчина подумал, что она заснула, но потом она обратилась в темноту с другим вопросом: а тебе грустно, что вместо нее с тобой я?

Нет, что ты, вовсе нет! — ответил мужчина голосом, прозвучавшим слишком громко для этой комнаты, и крепче сжал руку девочки. Вовсе нет. Видишь ли, ты — моя радость, которая сильнее печали и тоски о том, что было когда-то. Без тебя…

Голос стих, мужчина устремил глаза в пол, потом — снова на дочь.

Без тебя я был бы совсем один, сказал он.

А я бы была одна без тебя, сказала девочка.

Вместе с летними сумерками в окно комнаты прокрадывался отсвет луны, и мужчина видел на лице девочки очерк лица женщины.

Я знаю, что мы с тобой сделаем, сказал он. Завтра мы заберемся на вершину горы — там лежит твоя мама. Она очень любила эту гору. Говорила, что вершина похожа на медведя. Я хочу, чтобы ты это увидела. Согласна?

Да, сказала девочка.

Вот и хорошо, прошептал мужчина и поцеловал ее в лоб еще раз, а потом укутал поплотнее. Тогда спи спокойно. Завтра нас ждет долгий подъем.

Девочка перекатилась на бок, свернулась под одеялом калачиком и уснула — еще до того, как за окном угас лунный свет.

~~~

ОНА ПРОСНУЛАСЬ НА ЗАРЕ ПОД ПЕСЕНКУ серого пересмешника и пошла на кухню, там папа готовил завтрак из ломтиков сушеных яблок и мятного чая.

Прекрасное утро, сказал он дочери. Ешь и пошли.

Девочка протерла глаза, села к столу. Ночью она несколько раз просыпалась, сон был тревожным. Ей приснилось, что она что-то потеряла между вершиной одиноко стоящей горы и домом. Но даже если у нее не было полной уверенности, что она сможет или даже хочет сегодня забираться на самый верх, мысли свои она оставила при себе. Мужчина сказал, что мама ее спит в земле на вершине горы, так что она будет стараться изо всех сил, чтобы туда попасть, — и ради себя, и ради него. Она ела молча, пила чай, потом наполнила водой высушенную тыкву. А после этого надела башмачки из плотной оленьей кожи, в которых удобно ходить по камням, и сказала: я готова.

ТРОПА ТАМ БЫЛА. ЗАГЛОХШАЯ, НО РАЗЛИЧИМАЯ. Первый участок оказался не сложнее того, по которому они ходили к дому от озера. Но чем выше они забирались, тем почва делалась каменистее, а уклон круче. Когда встало солнце, всем своим светом озарив восточный и западный берега озера, они успели вскарабкаться до середины, цепляясь руками и ногами за валуны. Здесь они отдохнули на голом камне.

Девочка попила воды, съела горсть пекана. Лоб ее взмок от пота, ноги ныли, но отступать она не собиралась. С того места, где они отдыхали, ей было видно, что участок до вершины даже сложнее того, который они уже преодолели.

Мужчина гадал, о чем она думает, потом произнес: мы с твоей мамой забирались сюда каждое лето, но мы-то уже были взрослыми. Знаешь, что это означает?

Девочка перевела взгляд с вершины горы назад на отца и сказала: что я сильнее тебя.

Да, сказал мужчина и засмеялся. И есть у меня ощущение, что такой ты и останешься.

Он встал, переложил поудобнее содержимое торбы — в ней мужчина держал вещи, которые брал всегда, выходя из дома. Нож, кремень и кресало, костяную иглу, веревку из высушенной жилы, дикие орехи и свою тыкву с водой.

Будет еще один привал, сказал он и зашагал вверх по склону.

Дочь его встала и пошла следом.

ДО ЩЕРБАТОГО УТЕСА НА ПОДХОДЕ К ВЕРШИНЕ ОНИ добрались, по расчетам мужчины, уже после полудня. Воздух был прохладным, небо — безоблачным, ярким. Ровный сильный ветер раздувал одежду из шкур на локтях и спинах, они постояли, глядя на орла, поднимавшегося вверх в потоке горячего воздуха, будто одинокий непокорный осенний лист. Весь знакомый мир простерся у них под ногами. Склон горы. Лес. Озеро.

Девочка спросила отца, видно ли отсюда дом, посмотрела туда, куда он указал пальцем, на белое пятнышко: дубовый гонт на заднем скате их крыши, вполне различимый на фоне простирающегося до горизонта зеленого покрова, на тонкую струйку дыма от огня в очаге. А потом она перевела взгляд на вершину, до которой оставалось всего-то двадцать больших шагов, — отвесные скалы были безлесны, бессчетное число дней и ночей открыты солнцу, снегу, ветру и дождю. А дальше было только небо, так что в профиль вершина и ей показалась головой медведя, который смотрит в синеву. А сбоку, как бы на плече рядом с этой головой, она увидела каменную насыпь, на которой сверху лежал большой плоский валун. Она почувствовала, как остывает пот, как ветер толкает ее в плечи и грудь, посмотрела на отца, указала на камни. Он кивнул, и эти последние шаги они прошли плечом к плечу.

Насыпь была широкой, но при этом не выше береговой сосенки. Положенный сверху плоский валун напоминал стол: гладкая поверхность без всяких узоров. Девочка осталась стоять в сторонке, гадая, как папа сумел поднять наверх и положить этот камень.

Подходи, сказал он. Можешь потрогать.

Она подошла и опустила ладони на надгробный камень, нащупывая слова или изображения — может, они там есть, хотя и не видно.

Она прямо под этими камнями? — спросила девочка через плечо.

Нет, ответил мужчина. Похоронена под ними, в земле. Ее останки. Я постарался вырыть поглубже. Чтобы никто ее не потревожил.

Рука ее не отрывалась от камня.

А как ты один его сдвинул? — спросила она.

Не знаю, сказал он. Помню только, что начал осенним днем, а когда закончил и спустился с тобой вниз, уже шел снег.

Со мной?

Да. На спине. Вот в этой торбе.

Так много времени понадобилось?

Нет. Так быстро все меняется.

Расскажи, попросила она.

Они сели под каменной насыпью с подветренной стороны, мужчина набрал в грудь побольше воздуха и рассказал девочке, что в то утро, когда он проснулся и понял, что женщина умерла во сне, ему стало ясно, что ее тяжкий труд наконец-то окончился, и он долго пролежал с ней рядом, пока не осознал, что именно должен сделать. Он вытащил девочку из колыбельки, напоил водой, накормил протертой свеклой, которую отварил накануне, уложил в торбу, которую смастерил специально, и стал собирать деревяшки самых разных размеров, от палок и прутьев до ветвей и целых бревен — кусков поваленных деревьев, которые нашел в лесу. Он сложил их на берегу озера в огромную кучу, самые тонкие и сухие — внизу, бревна и прутья наверху: получился погребальный костер. Прекращал работу он, только чтобы покормить девочку; закончил в сумерки. Потом вернулся в дом, отнес тело женщины прямо в одеяле на берег, поднял наверх и, когда в небе начали загораться звезды, поджег его.

Всю ночь он не спал, глядя, как пылает погребальный костер, утром встал с постели, чтобы покормить девочку завтраком, а потом, посадив ее в торбу, поднялся на вершину горы. Устроил дочь в тени скалы, формой напоминавшей медведя, и начал расчищать место от камней и земли. За работой он плакал по женщине и разговаривал с девочкой, чтобы она слышала, что он все еще тут, рядом; рассказывал ей, какой сильной и красивой была ее мама, но вот теперь пришла пора расстаться. А потом он убрал сколько смог камней, выкопал яму как можно глубже и при свете полной луны двинулся с девочкой обратно вниз.

Поспал несколько часов, чувствуя, что ночь студеная, но сил разжечь огонь в очаге у него не было. На рассвете спустился к озеру, собрал пепел и кости женщины, завернул в одеяло, которым раньше была покрыта их постель. А потом, снова посадив девочку в торбу на спине, он отнес останки женщины на вершину одиноко стоящей горы, сложил в неглубокую могилу, забросал землей, а поверх насыпи в три ряда положил камни.

И когда я распрямился и посмотрел на север, сказал он девочке, я увидел, что надвигается метель. Я почувствовал запах снега. Стало ясно, что вернуться можно будет только летом, а я тогда не знал наверняка, захочется ли мне возвращаться. Меня обуяла злость. Из-за смерти твоей мамы. Моего одиночества. Всего в природе. Вот тогда я и увидел этот камень. Я уже два дня ходил вокруг него.

Я нагнулся, обхватил его руками, завыл и поднял в воздух за счет силы рук и злости. Завыл так громко, что ты завыла вместе со мной, и ветер на вершине горы наполнился нашим воем. Но я хотел, чтобы сохранилась память о ней, а не только ее останки. Ничто не могло меня остановить, пока камень не оказался там, где ты его сейчас видишь.

Девочка долго молчала, отец ее тоже молчал, не поднимая головы.

Как жалко, что я ее не помню, сказала она наконец. Хоть немного. Но — ничего.

Ты была слишком маленькой, сказал мужчина.

Но у меня бывают воспоминания, в которых не только ты и я, сказала девочка. В некоторых есть кто-то еще. Совсем близко, лица не видно. Но в них рядом со мной кто-то есть.

Мужчина кивнул. Знаю, сказал он.

А как она выглядела? — спросила девочка. Мужчина призадумался.

Ты увидишь ее, когда в следующий раз посмотришь в озерную воду, сказал он.

Я хочу приходить к ней при каждой возможности.

Давай подниматься сюда каждый год, сказал мужчина. В самый длинный день. В первый день, который мы все провели вместе. Ей понравится.

И мне понравится, сказала девочка.

А потом они вышли из того места, где прятались от ветра, и начали спускаться с горы.

~~~

В ТО ЛЕТО МУЖЧИНА НАЧАЛ УЧИТЬ ДЕВОЧКУ тому, что сам знал про озеро и землю. Показал ей, где нырять за мидиями, которых они варили и с диким луком ели на ужин. Учил ставить силки на кролика, готовить десерт из корневища полевого хвоща и варенье из шиповника, которое добавляли к дичи, попадавшейся в силки. Он шаг за шагом показал ей, как изготавливать гарпун из тонкого ствола, рассеченного сверху на четыре части: концы надо заострить и примотать к ним каменный наконечник. Девочка училась метать его в рыбу, которая заплыла в запруду, устроенную в озерной заводи. Он учил ее, как вытягивать жилы и дубить шкуры оленей, которых он бил из лука, сделанного из пеканового дерева. Как отыскивать рои диких пчел, когда перед осенним равноденствием зацветет золотарник, как доставать мед с дерева, в дупле которого пчелы устроили улей. А отдыхая на берегу озера в жаркие дневные часы, он учил девочку, как прикидывать время по полуденной метке: ее он высек на старом искрошенном камне, который ледник давным-давно позабыл на этом травянистом берегу.

ЕСЛИ НОЧЬ ВЫДАВАЛАСЬ ЯСНАЯ, ОН ВЫВОДИЛ ДОЧЬ на улицу и учил смотреть на небо, показывал звезды на эклиптике, называл странствовавшие там созвездия. Летом она научилась находить охотника Стрельца, сердце и хвост Скорпиона, четыре ярких звезды созвездия Геркулес. Зимой она надевала собственные снегоступы, и отец шел с ней на лед озера, показывал великий Орион, его верного Большого Пса, а еще Сириус, самую яркую звезду на небе, которая служила этому псу носом. И весь год они смотрели, как Большая Медведица вращается вокруг Полярной звезды — по этой звезде, сказал он девочке, можно ориентироваться, если вдруг перестанешь понимать, в какой стороне дом.

ДЕВОЧКА ПОДРАСТАЛА, И МУЖЧИНА УЧИЛ ЕЕ ЧИТАТЬ и писать — летом при долгом вечернем свете, зимой, в ночи совершенно беззвездные — при свечах из пчелиного воска. Вместо грифельной доски он использовал кусок латуни. Вместо карандаша — обугленную щепку из очага. Когда девочка как следует освоила письмо, он подарил ей листы бумаги, переплетенные кожей, и графитовый карандаш, который наточил своим ножом. Она однажды спросила, где он взял бумагу и карандаш, он же только сказал, что они у него уже давно.

Хотя ей и нравились бумага и ощущение от карандаша между пальцами, уроки письма она, если честно, разве что терпела. А вот чтение пришлось ей по душе, и сильнее всего она любила слушать, как читает отец. У него были книги, оставшиеся от его отца, обращался он с ними бережно, хранил на специальных полках в домике. Он читал стихи поэтов со странными именами — Гомер, Вергилий, Хильда Дулитл и Уэнделл Берри, стихи про богов и людей, про войны между ними, про красоту малозначительных вещей, про мирную жизнь. Читал всамделишные и вымышленные истории. Истории про домик в лесу, про охотника и русалку, про кроликов, которые искали себе дом. Когда он заканчивал чтение и задувал свечу, она неизменно спрашивала, будто чтобы убедиться, что возвратилась в свой привычный мир: а эти другие — они тоже ушли?

Да, отвечал он. Уже давно.

Так мы одни?

Не одни. Мы вместе. Ну, давай, засыпай, утром увидимся.

КОГДА ОНА НАЧАЛА РАЗГЛЯДЫВАТЬ И РАЗБИРАТЬ слова в книгах, которые ей читал мужчина, все эти истории о давних битвах стали оживать снова, как будто она их и не слышала, пока не прочла собственным голосом. Вот так, не покидая тихой мирной горы, она очень многое узнала о том, что было раньше и почему оно было именно так, из историй, рассказанных старинными словами про старинные времена на старинных бумажных страницах, скрепленных растрескавшимися, обтерханными переплетами.

И даже научившись читать совсем бегло, девочка часто просила отца рассказать ей перед сном историю, одну из тех, которые он слышал в молодости.

Да не такой я и старый, отвечал он, потом вспоминал что-то из того, что за день его удивило, и начинал такими словами: рассказывал мне как-то отец про времена — и с этого начиналось повествование о долгом странствии, великом торжестве или об утраченном и обретенном сокровище. Иногда истории приходили откуда-то с окрестностей горы. Иногда — из неведомых дальних мест, существовавших только в его воображении. Но завершались всегда в маленьком домике, в безопасности и уюте возле очага.

К КОНЦУ ТОГО ЛЕТА, КОГДА ДЕВОЧКЕ ИСПОЛНИЛОСЬ семь, когда мужчина перестал сопровождать ее через озеро на каноэ — она стала отменной пловчихой, — они отдыхали на траве и он рассказал ей о том, как вместе с женщиной построил это каноэ: пришлось пойти далеко на север, только там отыскался белый кедр для шпангоутов, распора и планшира, а потом собирать черные корни ели на найтовы и разогревать еловую смолу, чтобы проконопатить швы.

Вот это каноэ? — переспросила девочка и по-новому посмотрела на лодку, на которой плавала через озеро сколько себя помнила.

Это самое, сказал он. Вон сколько оно продержалось.

А осенью того года девочка с отцом увидели, как из леса появился медведь и спустился к озеру, поплескался в воде, пока в пасти у него не оказалась рыба, а потом направился обратно в лес и вверх по склону. Зверь напомнил ей про его собственный профиль на вершине горы, то самое место рядом с ее матерью, и про вопросы, которые у нее возникли, когда она впервые забралась на гору, — самый сокровенный был такой: почему, если мама была настолько сильной, она не сумела выжить и остаться с ними. А так получалось, что она взяла и ушла, как вот этот медведь, скрывшийся в лесу.

А моя мама не была медведицей? — спросила она вслух, когда зверь с его иссиня-черным мехом и ярким белым пятном на груди исчез между деревьями.

Мужчина рассмеялся и спросил: ты это с чего взяла?

Она не хотела остаться с нами, ответила девочка. Ушла. Вверх на гору. Вот как этот медведь.

Тут мужчина понял, о чем девочка думает.

Медведь бы не остался, даже если бы ты его попросила, сказал он. По мне, он прямо как кабан, с этим его могучим телом и могучими лапами. Медведи-самцы вообще — странники, так что он поступил именно так, как ему положено. А твою маму я сам отнес на гору. Помнишь? Она-то сильнее всего на свете хотела быть здесь, с тобой. Но не нам выбирать, когда уйти отсюда и уснуть на горе. Всем рано или поздно предстоит уснуть на горе. Даже медведю. Даже если противиться этому всеми силами души.

Мужчина умолк и очень долго смотрел в землю. А потом поднял голову и сказал девочке: подойди сюда.

Она направилась к нему и встала рядом.

Сядь и сними башмачок.

Она сняла, он попросил осмотреть его внимательнее. Выдубленная оленья кожа. Ровные стежки. Стертая, но непромокаемая подошва.

Этот башмачок сшила твоя мама, сказал он. Когда ты еще была совсем маленькая, у нее в животе. Сшила пять пар обуви из шкуры оленя, которого мы с ней подстрелили из лука. Каждую пару — на размер больше, с расчетом, что, когда ты вырастешь из последней, уже сможешь сшить следующую сама.

И эти последние?

Да, сказал мужчина.

А как она поняла, что нужно именно пять, спросила девочка, не знала же она наверняка, что уйдет от нас?

Мужчина покачал головой, будто бы в удивлении.

А может, и знала, сказал он. Вот и придумала, как сможет оставаться с тобой рядом, год за годом, прямо у твоих ног. Пока ты не дорастешь до понимания того, что уходить приходится всем.

В ОДИН ИЗ ДНЕЙ У ГРАНИЦЫ ОСЕНИ, КОГДА ОНИ отдыхали в гамаке — мужчина натянул его между двумя соснами, — девочка спросила, есть ли в лесу еще медведи или только тот единственный, которого они видели летом.

Медведи еще есть, сказал мужчина. Приходят и уходят, к другим не суются.

Мне нравится, что вершина горы похожа на медведя. И тот медведь навсегда останется, где есть, сказала девочка.

Вот поэтому я ее там и положил, сказал мужчина. Она спит, а медведь всегда рядом. Я надеюсь и сам когда-нибудь там уснуть.

Девочка помолчала, а потом спросила: а они на самом деле какие?

Медведи?

Да. Они хорошие?

Они необщительные, сказал мужчина, если ты это имеешь в виду.

В смысле, а они будут на нас рычать, съедят нашу еду, если проголодаются? Настоящие медведи.

Нет, сказал мужчина. Они не рычат, если к ним не лезть. И не нападать на медвежат. Мне отец когда-то рассказывал, что они могут проходить большие расстояния ради того, чтобы сделать доброе дело другому медведю или кому-то еще. Они дают такое обещание еще совсем маленькими, шепчут его маме-медведице еще до того, как у них откроются глаза.

Девочка медленно покачивалась в гамаке, гадая, как может звучать шепот медвежьего обещания, а потом мужчина спросил: хочешь послушать историю, которую я слышал от отца, про медведя, который спас целую деревню, выполнив это обещание?

Да, сказала девочка и села так стремительно, что оба они едва не вывалились из гамака на усыпанную сосновыми иголками землю. Мужчина в последний момент ухватился за ствол сосны, а потом, отсмеявшись, начал рассказывать девочке историю.

Давным-давно на берегу одной широкой петлистой реки жил король, который потребовал, чтобы все крестьяне его королевства отдали ему принадлежавшее им золото и серебро. Они были добросовестными работниками на плодородной земле, а он был королем. Так что они отдали ему серебро и золото и вернулись на свои поля выращивать еду себе на прокорм, благодаря судьбу уже за то, что труд их приносит щедрые плоды. Лето прошло мирно, крестьяне вот-вот должны были снять лучший урожай за всю историю, но тут король потребовал, чтобы они отдали ему все зерно, которое вырастили.

Они запротестовали, спросили: за что ты так с нами? Что мы станем есть? Но король не ответил. Он прислал солдат, и те забрали весь урожай, крестьянам же пришлось питаться лишь тем, что осыпалось в виде пыли на пол.

В ту зиму, незадолго до того, как календарь сообщил о приходе весны, а люди оказались на грани голода, в деревню по пути на ярмарку заглянул старый, но очень добродушный медведь. Увидев, до чего довели крестьян, он спросил у них о причине. Они всё рассказали.

Когда умрут наши дети, сказал деревенский старейшина, умрем и мы, и над кем тогда быть королю королем?

Медведь почесал мех под шляпой и попросил небольшую тележку, охапку сена и просторную шубу. Сено он положил в тележку, сверху бросил шубу и двинулся вместе с тележкой в направлении королевского дворца.

Прибыв ко дворцу, медведь попросил аудиенции, а потом, встав перед королем-богатеем, спросил, не хочет ли тот посмотреть танец.

Король согласился, потому что ему было одиноко, и тогда медведь станцевал.

Представление завершилось, и король пришел от него в такой восторг, что спросил у медведя, не станцует ли он для него утром еще раз.

Станцую, сказал медведь. Если ты угостишь меня едой из своих запасов.

Король согласился — так медведь выяснил, где король хранит зерно, отобранное у крестьян. В ту ночь медведь набил зерном тележку, а в кладовой оставил привезенное сено.

Утром, еще раз станцевав перед королем, медведь сказал, что вернется на следующий день, если король позволит ему переправиться на другой берег реки, чтобы отрепетировать новый танец. Король согласился, медведь выкатил свою тележку из замка, на ней, прикрытое шубой, лежало зерно. Стражники увидели, что он уходит с той же тележкой, с которой пришел, и ничего не заподозрили.

Медведь повторял то же самое от первой четверти луны до полнолуния, оставляя у короля в кладовой большие охапки сена. За это время он вернул крестьянам все их зерно, и даже королевский повар не заметил пропажи: он считал, что медведь просто ест досыта, а сено лежало в кладовой всегда.

А когда полная луна пошла на убыль и у крестьян опять появилась пища, они спросили медведя, не видел ли тот их золото и серебро. Он сказал: видел, его держат в том же ряду запертых на замок кладовых, что и зерно. Крестьяне сказали, что если они вернут свои деньги, то смогут собрать армию и свергнуть короля. Вот только они уже отчаялись это когда-либо сделать.

Медведь давно опоздал на ярмарку, а еще очень полюбил крестьян. Он снова почесал в затылке и сказал: я верну вам золото и серебро. Только об одном прошу: не спешите свергать своего короля, пока я не приду с армией вам на помощь.

Крестьяне отказывались верить в свою удачу.

У тебя есть армия? — спросили они.

Ну конечно, ответил медведь. В ней состоят все животные и деревья в нашем лесу.

Крестьяне согласились, и медведь отправился во дворец.

Король страшно ему обрадовался, потому что пребывал в унынии. Все его запасы, оставшиеся от урожая, закончились, теперь ему нечего было предложить медведю.

Сойдет какая-нибудь серебряная вещица, сказал медведь, а там я двинусь дальше.

Король согласился, и медведь станцевал лучший свой танец, после чего король попросил медведя последовать за стражниками в кладовые и взять столько серебра, сколько он сочтет честной платой за забаву. Медведь, верный своему слову, взял одну вещицу и положил в карман. А потом спросил, нельзя ли ему переночевать во дворце, поскольку уже поздно, ночи безлунные, в лесу можно наткнуться на разбойников.

И вот пока король и все придворные спали, медведь с помощью серебряной вещицы подкупил кузнеца, чтобы тот раздул свой горн, и отпустил его спать дальше. Когда горн раскалился, а кузнец захрапел на всю округу, медведь расплавил все серебро и золото, хранившееся в кладовой. Серебро он слил в четыре формы в виде колес, а золото — в форму в виде тележки.

Утром медведь взял золу из горна, зачернил серебряные колеса и золотую тележку, а потом вывез на ней свою охапку сена, прикрытую большой шубой, прочь из дворца, в лес, а после этого и в деревню, вернув крестьянам все, что украл у них повелитель, да еще и в форме тележки.

Крестьяне были сами не свои от радости. Они хотели тут же расплавить серебро и золото и начать собирать армию, но медведь напомнил: прежде чем идти на битву, дождитесь меня. Иначе добром не кончится.

Крестьяне согласились. Медведь махнул им лапой на прощание и ушел по дороге, которая вела в лес.

Прошло одно время года, потом другое, и еще одно, а медведь все не возвращался. В должный срок крестьяне вернулись к работе на полях, старый король умер, на трон взошла его дочь. Она была девушкой умной и добросердечной, сострадательной и красивой. К подданным относилась хорошо, а они в ответ трудились на ее благо. Никто из крестьян из этой деревни никогда больше не видел медведя.

Когда мужчина закончил рассказ, девочка села в гамаке, продолжая покачиваться, и устремила глаза на лес.

А медведи правда умеют говорить с людьми? — спросила она у отца. Я имею в виду, не в сказках. Я имею в виду те времена, когда еще были люди, с которыми можно было разговаривать.

Я никогда не слышал, сказал мужчина. Тот медведь, которого мы видели, ушел молча, но, возможно, он нас не заметил, или ему сказать было нечего. Так что не знаю.

Он нас заметил, сказала девочка.

Вот ты и ответила на свой вопрос, сказал мужчина.

~~~

ЛЕТО ОБЕРНУЛОСЬ ОСЕНЬЮ. ОСЕНЬ — ЗИМОЙ. Зима — весной. В канун очередного солнцестояния мужчина подарил дочке латунный компас, когда-то принадлежавший его отцу. Она выучила стороны света и все румбы по солнцу и звездам, а еще он показал ей, как, пользуясь зеркалом и метками, определять направление. Рассказал, как много лет назад люди умели перемещаться на большие расстояния и делать измерения с точностью до градуса, хотя об этом он только читал в книге, так что не уверен, правда это или вымысел.

На следующее утро по дороге на одиноко стоящую гору девочка держала компас перед собой, когда шла по тропинке, петлявшей вокруг поваленных деревьев и обтекавшей скальные выступы, и не могла отвести глаз от иглы, которая неизменно указывала на север, точно стрела, что никогда не отклоняется от цели.

КОГДА ДЕВОЧКЕ ИСПОЛНИЛОСЬ ДЕВЯТЬ, ОНА УЖЕ могла добраться до вершины горы без единой передышки. От края леса она взбиралась по прямой к вершине и останавливалась у ее подножия.

Привет, медведь, говорила она, обращаясь к утесу. Долгая нынче была зима.

А потом она возвращалась туда, где тропа выныривала из леса, и дожидалась отца. Когда он появлялся, последние шаги к могиле женщины они преодолевали плечом к плечу и стояли там молча, положив ладони на плоский камень, пока солнце не пересекало полуденную линию, тогда они начинали спуск назад к дому.

В ТОТ ГОД, КОГДА ДЕВОЧКЕ ИСПОЛНИЛОСЬ ДЕСЯТЬ, отец подарил ей ножик с костяной рукоятью, в кожаном чехле — он сшил его в тот год, когда они с женщиной поселились в этом доме.

Это не всё, сказал он дочери.

Они подошли к сараю, где мужчина хранил топоры, пилы и инструменты для работы по дереву.

Я хочу научить тебя делать лук и стрелы, сказал он. В тот год, когда мы впервые вдвоем забрались на гору — тебе было пять лет, — я приметил по дороге пекановое дерево — прямее всех, какие я когда-либо видел. Потом представился случай, я пошел и спилил его.

Он указал на крышу сарая, где поперек стропил лежали четыре длинные палки.

Их я принес из леса. Они уже просохли. Ждал только, когда ты дорастешь.

Мужчина осмотрел палки, выбрал самую подходящую и следующие несколько дней обстругивал до последнего годового кольца. Обозначил середину, где закрепит рукоять, проверил плечи на сгиб. Потом сделал зарубки для тетивы и гнул заготовку, пока плечи не стали одинаковыми. Нижнюю и боковые стороны он сгладил ножом, отполировал древесину камнем-голышом и промазал всю поверхность оленьим жиром.

Работал он медленно, но сосредоточенно, на каждом шаге объясняя девочке, что и как нужно делать, давая ей возможность принять участие в создании лука. Через две недели они привязали тетиву — сухожилие из спины оленя. Мужчина улыбнулся, увидев, как девочка в первый раз натянула лук, ибо натянула она его хорошо.

На следующий день они пошли в лес искать березу и дерен на стрелы; срезали прутья, подкоротили, приладили индюшачьи перья, которые мужчина нашел на горной тропе. Потом он показал, как расщеплять наконечники из костей и рогов того же оленя, у которого взяли сухожилие, — наконечник он привязал к телу стрелы.

Девочка упражнялась каждый день, стреляя по мишени из сплетенных веток болиголова, которую прислонила к небольшому склону. Когда мужчина решил, что она готова, они пошли в лес, он научил ее читать следы, искать знаки: сломанные ветки, потревоженные листья, пятна крови и помета, по которым можно определить, какие животные были тут несколько дней или минут назад. Не искал ли кролик себе убежище. Не искала ли лиса пищи. У животных привычки неизменные, учил он ее, их истории повторяются снова и снова. Зимой, на снегу, или летом, на мягкой почве, они постоянно разыгрывают один и тот же сюжет, а эпилог к нему в итоге предстоит написать охотнику — если она станет хорошим охотником.

Девочка приносила домой белок, кроликов, индеек, и они ели досыта. Еще мужчина подарил ей моток бечевки, один конец она привязывала к луку, другой — к стреле и научилась стрелять в рыбу, заплывшую в запруду. Попадала она редко, но если попадала и рыбе не удавалось сорваться с наконечника, она приносила к ужину форель.

ОСЕНЬЮ ОНА УГОВОРИЛА ОТЦА ПОЗВОЛИТЬ ЕЙ самой сходить на оленя. Он согласился не сразу, но она одолела его напором и решимостью. Она год за годом смотрела, как он разделывает убитых оленей, он показал ей, как сделать укладку, в которой можно доставить из леса мясо любого — кроме разве что самого крупного — оленя, которого ей удастся завалить. Она взяла запас еды на два дня и вернулась через три, так и не выпустив ни единой стрелы.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ГОД, ВЕСНОЙ НА ОЗЕРЕ ПОЯВИЛИСЬ двое гусей. Мужчина уже много лет не видел гусей и поначалу решил, что они здесь пролетом. Однако они остались, свили гнездо, и к летнему солнцестоянию в семействе было уже семь птиц: они приглядели себе бухточку с травянистым бережком.

Однажды утром девочка пошла к озеру ловить рыбу и натолкнулась на гусей, причем удивилась им не меньше, чем они ей. Мама-гусыня собрала гусят и столкнула в воду, а крупный гусь пошел на нее. Девочка попыталась убежать, но поскользнулась на помете в траве. Резкий удар в ногу сзади, как будто камнем, — она обернулась и увидела, что над ней возвышается огромная птица. Девочка прикрыла голову руками, и тут гусь снова клюнул, на сей раз в руку. Она подтянула к себе ноги, защищаясь, потом резко лягнула его, попав в грудь, поднялась и захромала к дому.

Отец налил ей ванну — она плакала, — осмотрел раны на ноге и руке, и когда она вылезла и вытерлась, перевязал их лоскутками ткани.

Кости целы, сказал он.

Мужчина посадил ее за стол, дал чашку чая и подождал, когда к ней хотя бы немного вернутся силы.

Когда она перестала всхлипывать и рука с чашкой уже не дрожала, отец сказал: напугали они тебя, да?

Она кивнула.

Ты их тоже напугала.

Я же ничего им не сделала, сказала девочка и опять заплакала.

Мужчина обнял ее и стал укачивать.

Они, знаешь, никуда не улетят, сказал он. Либо мы позволим им остаться и ловить рыбу в другой части озера, пока не настанет осень, либо ты пойдешь на них охотиться, как вот осенью ходила на оленя.

Он указал на лук и колчан со стрелами в углу кухни, девочка прислонила их там к стене.

На все семейство? — спросила она.

Сперва на самого большого. На гусака. Будешь действовать проворно — убьешь и гусыню тоже. А с гусятами лиса разберется. Мясо нам кстати. Да и перья тебе — тоже.

Девочка посмотрела на лук — похоже, она задумалась. А потом повернулась к отцу и спросила: когда?

Мужчина сказал: собирается дождь, он не стихнет несколько дней.

А еще нужно, чтобы рука у тебя поджила, добавил он. Как разведрится, встанем пораньше, спустимся к воде, спрячемся за камнем. Они приплывут. Когда они выйдут из воды и отвлекутся, начнут есть траву, — вставай и стреляй.

Девочка ничего не ответила, она могла думать только о боли в руке и ноге и о страхе, который пережила, когда на нее набросился огромный гусь, — страхе для нее новом, совсем не похожем на тот, который приходит, когда осталась одна в лесу. И все же было в нем что-то знакомое, как будто он всегда прятался там, внутри, и очень долго выжидал.

В ДЕНЬ, КОГДА НЕБО РАСЧИСТИЛОСЬ, ОНИ ВСТАЛИ очень рано, и она сказала отцу, что хочет пойти к озеру одна. Под еще серым предрассветным небом — мир вокруг нее весь блестел — она затаилась за большим камнем спиной к воде и стала ждать.

Довольно скоро она услышала негромкое дружное попискивание гусят — семейство приближалось по проливчику, который делал изгиб и образовывал бухточку: все семеро плыли гуськом, гусак — первым, гусыня — последней.

Девочка смотрела, как гусь величаво выбрался из воды на берег. Гусята — они почему-то казались больше, чем в прошлый раз, — цепочкой вышли следом, а потом рассредоточились, разбрелись по берегу, выщипывая клювами траву. Последней вышла гусыня, явно настороженная — она клевала и все время озиралась: видимо, утренняя тишина внушала ей опаску. Девочка приладила стрелу, поднялась.

Гусь был от нее всего в десяти ярдах. Он видел, как девочка вышла из укрытия, и крикнул, обращаясь к подруге, а потом высоко поднял голову, встал во весь рост, вытянул шею, расправил крылья и бросился на девочку.

Она натянула тетиву и в этот самый миг, одна на берегу, подумала, как поступила бы ее мать. Подумала с невозмутимостью и любопытством настолько неодолимыми, что будь она в состоянии останавливать время, то вернулась бы домой и спросила отца: скажи, пожалуйста, как бы поступила она?

А потом девочка отпустила тетиву, и стрела едва ли не в упор вонзилась гусаку в грудь.

Она приладила вторую и двинулась к воде — мать-гусыня расправила крылья в последней попытке прикрыть собой птенцов, будто защищая их от опасности, которой им в этом мире не пережить. Девочка натянула тетиву и спустила ее одним стремительным движением, попав гусыне прямо в спину, пригвоздив ее ко дну на мелководье. А потом остановилась и стала смотреть, как гусята уплывают в четырех разных направлениях.

МУЖЧИНА ВЫПОТРОШИЛ И ПРИГОТОВИЛ ГУСЯ к ужину; девочка не произнесла ни слова, когда они сели за стол. Мясо оказалось жестким, жилистым; мужчина видел, что девочка ест только то, что он ей положил, — чтобы он на нее не ворчал.

Да уж, птичка жестковата, сказал бы мой отец, произнес мужчина, пытаясь заставить девочку улыбнуться, но она сидела опустив глаза в тарелку.

Мужчина оттолкнул от себя еду.

Рассказывай, произнес он.

Она набрала полную грудь воздуха, подняла глаза.

Куча всяких вещей, и все как-то перемешались, сказала она. Как осенью, когда я убираю листья от дома, а ветер носит их кругами, и вот те листья, которые я убрала, и новые тоже кружатся в воздухе и снова опускаются на то место, которое я уже очистила. Ничего не разберешь.

Мужчина кивнул.

Знаю я, что бывает такая круговерть. Что делать? С листьями? Пытаться их отпихивать быстрее, дальше, чтобы они улетели в лес? Или подождать денек, когда ветер уляжется?

Я бы дождалась, когда ветер стихнет, и отнесла их в лес, сказала девочка. А кроме прочего, к тому времени с деревьев бы еще и новых нападало.

Верно, сказал мужчина. Может быть, пока рано еще убирать листья, раз они кружатся у тебя внутри.

Она тоже оттолкнула тарелку, повернула голову в сторону воды.

Да я все смотрю на эти листья, сказала она. И два то и дело возвращаются обратно. Я знаю, что, убивая их, защищалась сама и защищала воду, которая нас кормит. Это меня не мучает.

Ты мучаешься из-за птенцов.

Она пыталась их защитить.

Можно было разобраться и по-другому, сказал мужчина.

Как?

Переловить их силками. Но тогда все равно пришлось бы убивать, вблизи, ножом. И потом, что, если бы в силки вместо гусей попались гагары?

Девочка молчала.

Почему у меня так внутри? — спросила она.

Потому что ты начинаешь понимать.

Что понимать?

Что у всего есть конец. И каждый должен делать то, что ему предначертано, вплоть до этого конца.

Девочка посидела тихо, глядя в стол, потом подняла глаза на отца.

Знаешь, чего мне сильнее всего хотелось? — сказала она. Тогда, в ванне, когда я плакала, а рука болела так, будто большой палец придавило камнем?

Чего? — спросил мужчина.

Мне очень хотелось поговорить с этими гусями. Объяснить им, почему нам не нравится, что они загадили наш бережок. Ведь есть места и получше, чтобы растить птенцов. Может быть, они бы поняли. Или поведали бы мне что-то о себе. Как этот медведь, помогавший людям в истории, которую ты мне рассказал.

Так бы поступила твоя мама, сказал мужчина. Села бы рядом с этими гусями и сказала: так, глядите. Чего делать-то теперь будем?

Они встали, очистили тарелки, мужчина принес на стол листья мяты и горячую воду. Разложил листья по двум чашкам, залил водой, одну чашку протянул девочке.

Хочешь, расскажу еще одну историю? — спросил он.

Нет, сказала она.

Это не чтобы тебя повеселить. Это история про человека, понимавшего язык животных, я ее давно слышал. За счет этого он спасался сам и спасал других таких же — когда еще были другие.

А моя мама ее знала? — спросила она.

Да, ответил мужчина.

Ну, тогда давай, сказала девочка.

Давным-давно, начал мужчина, задолго до того, как на земле стало много других людей, были люди, которые жили здесь, в тени одиноко стоящей горы. У них не было наших книг и инструментов, а так они жили, по сути, как и мы сейчас: выращивали овощи, собирали ягоды, рыбачили на озере, охотились в лесу.

Был среди них великий охотник — они его называли Тёрн. Он прославился мастерским обращением с луком и стрелами, а также умением добывать пищу. Он уходил на охоту и пропадал на много недель. Поговаривали, что сначала он бродит по лесам в течение двух фаз луны, питаясь только листьями, корой и насекомыми. А потом, на протяжении еще двух фаз, разговаривает с животными. С зайцами, индейками, оленями — в зависимости от того, на какую дичь охотится в это время года. Он рассказывает им, с каким уважением относится к их жизни, благодарит за то, что они подают пример правильного существования на земле, обещает, что посадит целое поле сочной травы, чтобы всей их родне было где кормиться, если они подарят свое мясо его народу. Убив животное, он тут же его свежует, закапывает внутренности и отмечает место сломанной стрелой, которой его и сразил.

Однажды долгим засушливым жарким летом Тёрн вернулся с охоты, длившейся целый месяц, а принес всего несколько кроликов и старого оленя. Все обитатели леса затаились по пещерам или прохладным луговинам — кто что нашел. По возвращении Тёрн всегда отдавал добычу стряпухам и коптильщикам, а сам погружался в долгий глубокий сон.

Но в этот раз он проспал всего сутки, когда его разбудила женщина-вождь.

Тёрн! — выкрикнула она. Лес загорелся от молнии!

Тёрн шевельнулся и учуял дым, сползавший с горы в сторону озера. Он велел остальным собирать всё и всех, кого успеют, и бежать к каноэ. Укрыться можно на острове. Но, добежав до каноэ, они увидели, что те охвачены пламенем. Ни одного не удалось спасти. Пламя гнало людей прочь от берега к деревне, выталкивая в лес. И тут Тёрн увидел, что по склону горы двигается еще один пожар. Всем им грозила гибель, остались бы только кости под пепелищем того места, где они когда-то жили.

И что он сделал? — спросила девочка.

Тёрн поднял руки, возвысил голос и воззвал к силе всех лесных животных, которые способны помочь ему и его соплеменникам. Ко всем животным, которые знали его как великого охотника и понимали, что живут так, как им дозволено, и умрут так же, если будет на то воля земли.

Говорят, что после этого Тёрн обернулся огромной серебристо-бурой пумой, посадил остальных на спину и помчался между горящих деревьев к берегу озера. Там пума обернулась орлом размером с горную вершину, он перенес людей через озеро и доставил на остров. И наконец у кромки воды возникла фигура медведя-великана, и он голосом-рыком обратился ко всему племени. Не бойтесь. Еще не все потеряно, сказал он и отвел их на высшую точку острова, откуда было видно, как горит лес. А когда они обернулись, чтобы поблагодарить медведя, то увидели только Тёрна, стоявшего на возвышении в самом центре острова, руки его и лицо были подняты к небу, и тут тучи расступились и хлынул дождь.

Даже поняв, что отец закончил рассказ, девочка осталась сидеть на своем месте посреди вечернего покоя, не отводя глаз от теней на лице мужчины.

И что с ними было? Я имею в виду, в конце, спросила она.

Я слышал, что эти люди остались на острове, выращивали там незамысловатые овощи, ловили рыбу. И вот однажды Тёрн — он тогда был уже совсем, совсем старым — переплыл на каноэ из бересты через озеро, ушел в лес, и больше его никогда не видели.

Девочка повернулась, посмотрела в окно. Мимо отца. Наружу, в сумрак. В направлении острова.

Мужчина встал, зажег лампу, потом сел снова.

Он произнес: мой отец перед самой смертью сказал мне и твоей маме, что дух Тёрна по-прежнему обитает на берегу озера и на лесных тропах. Он за всем следит, именно поэтому он бессмертен.

Девочка снова повернулась к отцу.

А ты его видел? — спросила она.

Нет, ответил мужчина. Но я его чувствовал. Когда я вернулся сюда, похоронив твою маму, в первую ночь, которую я провел здесь один, я проснулся рано-рано утром, потому что мне послышалось, будто открылась дверь. Было холодно, выпал снег, я знал, что нужно подкинуть дров в очаг, чтобы пламя не погасло. Но после того, что я только что сделал, я не мог пошевелиться. Не знаю, как это объяснить. Я знал, что в доме кто-то есть, но знал и то, что этот неведомый не причинит никакого зла. А потом некий голос, который не был голосом, сказал мне спать дальше. Я и заснул. А утром оказалось, что огонь раздут и пылает жарко, а на полу — лужица воды, как будто снег растаял.

Девочка опустила глаза на огонь в очаге.

Я то же самое чувствую, сказала она. В лесу, когда охочусь. Иногда мне кажется, что рядом кто-то есть. А иногда — просто тишина. Будто ни единый листик не шелохнется. Как будто все уже встало на свои места.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ДЕВОЧКА ОТНЕСЛА окровавленные неоперенные стрелы, которыми убила гусей, к берегу, переломила пополам и вонзила в землю у основания камня. Отец ее ощипал птиц и сохранил перья, она выбрала из них маховые, отыскала две березовые ветки и выточила из клювов два тонких острых наконечника. С этими стрелами она целый день ловила форель в укромных бухточках на озере. Она знала, что наконечники слишком хрупкие, долго не выдержат. Однако вечером принесла отцу пять рыбин. Он их засолил и подвялил, и всю следующую неделю они их ели на ужин.

~~~

ДЕВОЧКЕ ИСПОЛНИЛОСЬ ОДИННАДЦАТЬ, и отец подарил ей пару новых башмачков, но уже научил ее, как их мастерить, и она мастерила: дубила шкуры оленей, которых отец убивал из своего лука, сшивала жилами. Но эти башмачки мужчина решил сделать особенно крепкими. Он трудился над ними всю зиму, пока девочка спала. У готовых башмачков подошва была трехслойная, а изнутри они были на кроличьем меху. На следующее утро девочка надела их, когда они пошли на вершину горы, а через год они ничуть не сносились и выглядели точь-в-точь как и в тот день, когда она получила их в подарок.

НА ДВЕНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ОТЕЦ ПОДАРИЛ ей кремень с кресалом в мешочке из оленьей шкуры. Когда они стояли в то утро на вершине горы, откуда открывался вид на лес и озеро, он сказал, что пора готовиться к долгому путешествию, нужно решить, что они возьмут с собой и, хотя дорогу он знает, изучить все земли, по которым они пойдут, на карте — ее он держит сложенной в одной из книг.

Девочка стояла возле могилы матери и слушала, а потом спросила: и куда через все эти земли?

На восток, сказал мужчина и указал туда, где светило солнце — как будто в то утро оно лишь с этой целью и взошло. К океану. Мы столько дубили шкуры и ловили рыбу, что нам нужна соль. Корня пекана маловато. Из воды, которую можно налить в две самые большие выдолбленные тыквы, получается столько соли, сколько нужно, чтобы выдубить заячью шкуру.

А как мы получим соль? — спросила девочка.

Возьмем горшки, будем разводить огонь на песке, выпаривать морскую воду. К осеннему равноденствию тронемся обратно.

А тропа к океану есть?

Уже нет, сказал мужчина. Отец водил меня туда в твоем возрасте. Мы с твоей мамой ходили дважды. В последний раз целую лунную фазу шел дождь, пришлось прятаться в пещерке у подножия утеса. Мы задержались у моря после равноденствия, кипятили чай и жарили рыбу на костерке, а еще рассказывали истории, которые помнили с детства. А когда наконец выглянуло солнце, мы просушили одежду, сложили соль и отправились домой, и шли, пока не настала зима. А ты родилась в следующее летнее солнцестояние.

Пока отец говорил, она наблюдала за ним — как он смотрит в даль, но не небес, а времени, как будто выискивая там память о чем-то или о ком-то, с кем давно расстался.

А как он выглядит? — спросила девочка. Океан.

Мужчина втянул воздух, подумал. Он мог бы напомнить девочке слова поэтов, но ей сейчас нужно было совсем другое описание. Он это знал. Она искала другой образ.

Видишь вон там озеро? — спросил он. Остров, ближний берег, дальний? И все окаймлено лесом.

Да, сказала девочка.

Представь себе, если бы все, что ты видишь перед собой, — озеро, деревья, горы на горизонте — было только водой. Синяя вода без края, постоянное движение волн. Вот как выглядит океан.

Девочка нахмурилась.

Мне не представить, сказала она.

Да, сказал мужчина. Не представить. Пока сама не увидишь. Не услышишь. Не понюхаешь.

Девочка все смотрела на восток.

Ты сказал, мы будем спать на песке. О чем это ты?

Там, где океан соприкасается с сушей, повсюду длинные полосы белого песка, сказал он, и шириной они как расстояние от озера до дома. Там всегда дует легкий ветерок, приносит запах роз. По ночам — будто спишь на краю земли.

Тогда девочка улыбнулась и сказала: поскорее бы увидеть все это вместе с тобой.

ОНИ ВЫШЛИ В ПУТЬ ВСКОРЕ ПОСЛЕ СОЛНЦЕСТОЯНИЯ. У каждого за спиной торба. Мужчина нес горшки, две кастрюльки, бечевку, рыболовные крючки, постель, нож, мешочки из оленьей кожи, чтобы сложить в них соль, запас еды, выдолбленную тыкву. Девочка — свою постель, гребень, нож, компас, кремень и кресало, еду и воду, колчан с девятью стрелами и свой лук. Когда она спросила у отца, почему он не взял свой, он ответил, что она теперь умеет охотиться за двоих. Тогда она перекинула лук через плечо, и они двинулись.

Они продвигались на северо-восток, каждый вечер зажигая костер на привале. За время от новолуния до полнолуния они добрались до берегов широкой глубокой реки, уклонявшейся к югу. От этого полнолуния до серпа новой луны они шли к северу по западному берегу реки, добывая пропитание рыбалкой и взбираясь на высокие горы. Они отклонились так далеко к северу, что порой приходилось брести по пояс в снегу через тенистые расселины, где сугробы не таяли все лето, пока наконец не удалось перебраться через реку по узкой стремнине — девочку отец привязал к себе виноградной лозой, а торбы они держали над головами.

Начался спуск к юго-востоку, в здешних лесах и лугах водилась мелкая живность, они ее ловили, потрошили, жарили. В рощице под впадавшим в реку ручейком — он сбегал с гор — девочка застрелила из лука молодую лань. Они сделали дневку на берегу ручья, мужчина разделал тушку и закоптил мясо на решетке, изготовленной из ветвей деревьев, которые вырвало из земли и смыло весенними потоками. Потом они двинулись дальше.

Еще через два лунных цикла они вышли из гор и предгорий к заросшим кустарником и осокой болотам и двинулись на восток, высокие трухлявые древесные стволы падали при малейшем толчке. Мало там было мест для стоянок, чтобы без болотной жижи и насекомых, поэтому они не останавливались на ночлег, а шли всю ночь.

ЗАХОДЯЩАЯ ЛУНА И ВСТАЮЩЕЕ СОЛНЦЕ СОШЛИСЬ на горизонте, когда они перевалили через гребень холма и попали в мир моренных холмов и лощин, заросших сочной травой и дикими цветами, — все это совсем не было похоже на поляны и озерные берега, которые девочка видела раньше, здешний холмистый пейзаж был повсюду одинаков, без конца и без края. Мужчина набрал горсть побегов иван-чая, положил в торбу. Потом они забрались на невысокий холм, осмотрели раскинувшийся вид и сели перекусить. Девочка устала после целой ночи ходьбы, ей хотелось поспать. Отца же, похоже, место это заинтересовало.

Он сказал ей: когда я приходил сюда со своим отцом, из земли еще поднимались стены. Немного, но разглядеть можно было. А когда мы тут оказались с твоей мамой, тому уже десять лет с лишним, на земле попадались кирпичи и стекло, но вертикально уже ничего не стояло. А теперь вот оно как.

Девочка уставилась в расстилавшуюся перед ней пустоту.

А зачем стены? — спросила она.

Когда-то дома были. Больше нашего. Стояли во много рядов, ты только попробуй себе вообразить. Я сам-то только и могу, что вообразить. Никогда своими глазами не видел.

Она долго смотрела вперед, а потом сказала: другие.

Мужчина кивнул.

Очень давно, сказал он.

Некоторое время девочка вслушивалась в непривычную, похожую на лесную тишину этого места, потом начала задремывать, но тут расслышала, как мужчина сбросил торбу со спины и зашагал вниз по склону к глубокой вмятине в земле, что была внизу.

Она стремительно вскочила и крикнула: нет!

Он остановился, обернулся.

Что такое?

Не надо. Не ходи. Мы же не знаем, что там внизу.

Мужчина остановился посередине травянистого склона.

Не думаю, что там внизу есть что-то, о чем нужно знать, сказал он. Зато может найтись что-то полезное.

Он двинулся дальше по склону холма, девочка следила, как он замедлил шаг, аккуратно прошел по периметру углубления, потом исчез за краем. Она стояла и ждала, стараясь не глядеть на страх перед собой — на гигантского гусака, — и тут мужчина вылез из углубления и направился назад по склону холма.

В руке он держал кусок стекла, перепачканный в земле; сказал: из этого выйдет отличный наконечник на мелкую дичь.

Он показал стекло девочке, потом развязал торбу, вынул кусок кожи, завернул находку, положил рядом с бечевой для удилища.

Идем, сказал он. Может, еще что отыщется.

Девочка замялась.

Мужчина указал туда, где нашел стекло, и сказал: только чуть-чуть дальше.

Она сбросила с плеч торбу и лук, они перебрались через еще один гребень. Там мужчина отгреб землю и показал девочке, как выглядели стены. Бесцветные, плоские одинаковые блоки, пустота в середине заполнена грязью и насекомыми, застрявшими в глине. Он поднял комок этой грязи, бросил, и рядом с тем местом, куда комок упал, что-то шевельнулось. Что-то мелкое, юркое, сотканное из теней. Он посмотрел на девочку — видела ли и она тоже, но она не видела, и он этому обрадовался.

В полдень они прервались, чтобы поесть, потом, в дневную жару, обыскали еще два кургана, но больше ничего не нашли, а потому вновь прикрыли развалины землей, вернулись на свой холм и расположились там на ночь.

ТРЕВОЖНЫМ БЫЛ ИХ СОН НА ТРАВЕ ПОД ПОШЕДШЕЙ на убыль луной: двое обитателей мира, опознать который теперь уже не мог никто кроме них, явившихся первыми, поскольку все другие, те, что когда-то претендовали на владычество и имя и верили, что останутся в памяти, в итоге лежали недвижно, погребенные под землей.

УТРОМ ОНИ НАСКВОЗЬ ПРОМОКЛИ ОТ РОСЫ. КОСТРА не разводили, молча позавтракали сушеной олениной и иван-чаем, а потом сложили свои немногочисленные пожитки. Солнце как раз вставало из дымки на востоке, и мужчина обратился к нему лицом, зная, что предстоит еще два ночлега, прежде чем они доберутся до океана; он повернулся, чтобы сказать об этом дочери.

Тут-то он его и заметил: проблеск слабого света, отразившийся от чего-то в дальнем конце полянки, в месте, до которого они не добрались. Он быстро спустился с холма, пересек поляну, а там встал на колени и начал руками отгребать землю.

Оказалось — еще один кусок стекла, да такой, в котором сквозь грязь и царапины на поверхности отражалось человеческое лицо. Он протер его рукавом, вернулся к девочке, показал.

Что видишь? — спросил он.

Она посмотрела в стекло, скривилась, посмотрела снова.

Как будто бы глядишь в воду, только видно себя еще отчетливее.

У твоей мамы когда-то было такое стекло, в деревянной раме, с деревянной ручкой. Досталось ей от ее матери. А той — от кого-то еще.

Она вот так и выглядела? — спросила девочка, молча глядя в стекло.

Да, ответил мужчина.

И что с ним сталось?

Не знаю, сказал он. В последний раз я его у нее видел перед самым твоим рождением. А потом оно куда-то делось.

Девочка крутила стекло в руках, но отражение оставалось прежним. Потом опустила его.

Возьму для стрел, сказала она и засунула стекло в торбу.

Там обнаженный кусок стены, который мы вчера не заметили, сказал мужчина. Давай посмотрим еще разок, а после — в дорогу.

Ей захотелось отказаться. Очень хотелось отсюда уйти, двигаться дальше к океану, вот только отец всегда знал, как лучше поступить и почему. Она снова сбросила торбу, но лук с колчаном прихватила с собой и пошла следом за мужчиной.

Стена, стоявшая на гребне этого холма, состояла из четырех прямоугольных блоков, уложенных теми же рядами, какими их возвели давным-давно, обнаженные, крошащиеся стыковочные швы покрыты коркой грязи и оплетены растениями, остальное ушло в землю. А вот дальше они обнаружили дыру в два человеческих роста глубиной до древнего фундамента, темную впадину, которую за долгие годы проделала дождевая вода, сбегая вдоль камня, прежде чем снова впитаться в почву. Из дымки на горизонте вставало солнце, хотя свет его пока еще не достиг дна ямы.

В этом провале наверняка что-то есть, сказал мужчина и полез в зазор.

Первый ряд блоков обвалился и с плеском рухнул во тьму. Мужчина, скорчившийся рядом, пнул ногой оставшиеся. Они выдержали, тогда он перелез через стену и повис на руках, держась за верх, а потом отпустил.

Она следила за его падением, но не видела почти ничего, кроме теней. Она услышала всплеск воды. Повисло долгое молчание, она решила, что он ждет, пока глаза привыкнут к темноте. Вглядываясь в сумрак, она смогла рассмотреть лишь, как он поворачивает голову вправо-влево.

Ну тут и грязища! — крикнул он.

Она решила, что он развернется, влезет назад по стене и они отправятся дальше. А потом услышала, что он двинулся вверх по течению, услышала, как огнивом звякнули обломки ржавого металла, отброшенные прочь, на какой-то камень там внизу, а свесившись еще дальше, разглядела, как его голова движется-останавливается, движется-останавливается. Потом рука потянулась к чему-то от нее скрытому, даже не поймешь, дотронулся он или нет, она не могла понять, что его там удерживает. Что он надеется найти?

Потом — движение, но не мужчины. И не воды. И не сорных трав, которые умудрились разрастись там, во тьме, и теперь склонялись к касавшейся их руке. То был взмах хвоста. Она его увидела в искре света. Только она. А он вновь протянул руку. Протянул прямо к блеску глаз и зубов.

Она вскрикнула в тот же миг, когда вскрикнул и он, остановился, рывком прижал руку к груди, а она схватила лук и приладила стрелу, вот только не видела, куда стрелять.

Тебя ранили? — крикнула она ему вниз.

Он поднял глаза к свету.

Меня укусили!

Он вышел из воды, вернулся к стене, по которой слез раньше, но она знала: по такой крутой на одной руке не взобраться, а потому наклонилась как можно ниже и опустила туда лук. Он ухватился за нижнее плечо нетронутой рукой, а она вытянула его вверх, на кромку с силой, порожденной таким непомерным страхом, что он же заставил их обоих рухнуть на траву.

Она встала, потянулась к его руке, чтобы осмотреть укус, но он отдернул руку и стал вглядываться сам. На коже запястья и на корке грязи на ладони отпечатались следы челюсти и зубов. Он попытался оттереть рану рукавом, но мешала дрожь — только размазал и бросил.

Нужно очистить, сказал он.

Подошел к поклаже, одной рукой вытащил пробку из тыквы, обмыл поврежденную ладонь, сперва с внутренней стороны, потом с тыльной. Помедлил, вытянул из-под кожи обломок зуба, потом вылил остаток воды на всю руку, потряс, обсушивая.

Что это было? — спросила она.

Слишком темно, сказал он.

Ты как думаешь, оно было больное?

Не знаю. Страшно сердитое, а может, и безумное.

ОНИ ОСТАЛИСЬ НОЧЕВАТЬ НА ПРЕЖНЕМ МЕСТЕ, вскипятили принесенной с собой воды, заварили иван-чай, чтобы утолить жажду, тем же настоем промыли рану. Ни в тот день, ни ночью они не слышали больше ни одного животного, как будто по этому месту никогда не проходили и никогда не пройдут пути каких-либо лесных зверей, а уж останавливаться тут они не станут тем более; и мужчина сказал: он каждый раз в этом месте чувствовал что-то такое. Чувствовал пустоту, молчание и теперь не может понять, почему не послушался девочку и не ушел отсюда сразу.

Я пыталась натянуть лук, сказала она. Но было темно.

Мужчина покачал головой.

Ты бы никогда не разглядела, сказал он.

Когда они поднялись на рассвете, оказалось, что рука посинела и опухла, и девочка вслух подумала, что надо бы вернуться домой, но мужчина сказал: океан уже близко, а соленой водой удобно промывать рану.

Нужно завершить то, ради чего мы пришли, сказал он.

Так что они собрали вещи и пошли дальше.

~~~

C УТРА ЭТОГО ДНЯ И ДО ПОСЛЕДНЕГО СВЕТА они двигались по изменчивому ландшафту: редколесье, обнажения горной породы, заболоченные луговины, — останавливаясь, только чтобы собрать тысячелистника, когда попадался, живокоста и подорожника, где встречались. Смешав листья с пеплом от вечернего костра, они сделали мужчине компресс на руку, накрыли его листьями подорожника и крепко примотали к ладони и запястью стеблем арахиса.

Солнце уже клонилось к закату третьего дня, когда девочка остановилась на полушаге, приподняла нос, как олень на лужайке, медленно, глубоко втянула воздух. Попыталась заговорить, втянула еще и потом сказала: пахнет сосной и розой, и чем-то еще. Пахнет…

Океаном, сказал мужчина, который был рад передышке. Это запах океана.

Они продрались сквозь кустарник к голому камню, остановились на краю утеса. Ветер дул сильно и ровно, а перед ними расстилалось море. Внизу, в воде, прибрежные скалы то обнажались, то скрывались во впадинах между пенными гребнями волн, которые катились вперед, одна за другой, разрастаясь и ускоряясь, а потом опадали и разбивались с грохотом, будто трескались булыжники. А под ними поверхность моря поднималась и опускалась, но вроде бы не продвигалась вперед, — поверхность эта тянулась до самого горизонта, почти не отличного от серебристой синевы вод, так что девочке показалось, будто море и небо скруглялись наверху, накрыв собой землю, как будто куполом.

Мужчина окинул берег взглядом, дотронулся до плеча девочки и указал вдаль, на длинную белую полосу.

Нам туда, сказал он. Где течет ручей.

Они вернулись к лесной опушке и зашагали вдоль нее, пока не увидели косые лучи солнца, оно садилось в разрыве между тучами на западе, тогда они снова свернули к востоку. Девочка гадала, сильную ли мужчина испытывает боль, он же не выказывал слабости и, не замедляя хода, шагал по тропе, которую знал по предыдущим проходам, как будто это было самое важное, единственное его дело. Они поднялись выше по скругленным прибрежным скалам, снова углубились в смешанный лес, где ручейки появлялись будто бы ниоткуда. Потом мужчина стал держаться берега одного из этих ручейков, тот бежал под гору, уклон делался все круче, пока вода прыжком не вырывалась из-под прикрытия бука и болиголова, а уж потом лилась по гладким почерневшим камням, будто длинный палец тянулся к морю, к рокоту волн на мокром песке.

Они стояли рядом на берегу, смотрели в водную даль и слушали, как валы разбиваются о берег. Девочка вдохнула запах и повернулась к отцу.

Нужно добраться до пещеры, сказал он прежде, чем она успела заговорить.

Она далеко?

Дальше по берегу. Под утесом, на котором мы стояли.

Они двинулись вдоль берега, перелезая через валуны, которые скатились с обрыва, запрудив ручейки, питавшиеся пресной водой из леса. Солнце давно село, звездная вуаль затенила небо, и только тогда мужчина указал в направлении утеса. Казалось, что высокий круглый черный отпечаток оттиснут на отвесной стене, которая поднималась выше всех на берегу, — и они зашагали в ту сторону, как будто бы к дому.

Пол пещеры был песчаным, задняя стена покрыта лишайником и влагой, но здесь хватало места, чтобы встать во весь рост, здесь было где разложить принесенные вещи.

Девочка вышла наружу, набрала сухой травы, сучков и топляка, принесла все это в пещеру, вырыла у входа ямку и при помощи кремня и кресала начала высекать искры на трут из кедровых стружек, которые всегда носила с собой, пока они не задымились, не вспыхнули и не разгорелся огонь.

ГОРИЗОНТ РАСЧИСТИЛСЯ, НОЧЬ ВЫДАЛАСЬ СУХАЯ. Мужчина с девочкой сидели возле устья пещеры, доедали остатки озерной форели и смотрели в направлении волн.

Завтра, сказал он, разведем соляные костры.

Ветер притих до бриза, и когда они доели, девочка спросила папу, как его рука.

Примерно как была твоя, когда тебя клюнул гусь.

Тогда плохо дело, сказала она.

С компрессом легче.

Девочка помолчала, а потом спросила: а зачем ты туда полез?

Взгляд мужчины был устремлен в огонь, он не поднял глаз, чтобы на нее посмотреть.

Меня будто потянуло, сказал он. Столько там всего похоронено. Столько всего непонятного. Я всю жизнь гадаю, как оно так случилось.

А твой отец разве не знал?

Он знал только родню твоей мамы. А они говорили только про матерей и отцов из своего рода.

А других они не искали?

Всю жизнь. А когда закончили искать, остались только я и твоя мама.

Он умолк и долго не раскрывал рта, тишину нарушало лишь потрескивание пламени и рокот волн.

Так что мы искать уже не стали, сказал он наконец. Решили поселиться на горе. И ждать.

Чего? — спросила она.

Тебя.

Девочка тоже устремила глаза в пламя, как будто в нем можно найти все, что человек ищет, а потом сказала: ты ведь с ней говоришь, да?

Мужчина кивнул.

Каждый день.

Она взглянула на него снова.

Я знаю об этом. Тебе, наверное, кажется, что ты произносишь слова про себя или что слишком ветрено и я не слышу. А я слышу.

Знаю, сказал мужчина. Мне столько всего хочется ей сказать.

Что ты ей говоришь?

Я ей рассказываю про тебя. Какие ты задаешь вопросы, чем занимаешься. Для нее было бы настоящим счастьем быть с тобой рядом.

Я много вопросов задаю, да?

Только что задала еще один, сказал мужчина, и девочка рассмеялась и снова посмотрела в огонь.

Ты думал, что найдешь ее здесь?

Я знаю, где ее искать, сказал он. Просто хотел снова вспомнить. То время, которое мы провели вместе. Здесь.

Он набрал песка в ладонь здоровой руки, просыпал его сквозь пальцы.

Девочка наблюдала за ним.

Можешь ей передать от меня одну вещь?

Все что угодно, сказал он.

Скажи ей, что для меня настоящее счастье учиться делать те вещи, про которые я знаю, что и она их делала тоже.

Обязательно, сказал мужчина.

КОГДА ДЕВОЧКА ПРОСНУЛАСЬ УТРОМ, МУЖЧИНА стоял, склонившись над костром, и вылавливал из горшка белый шарик с вкраплениями грязи и водорослей. Она протерла сонные глаза и наблюдала.

Что ж ты меня не разбудил, сказала она.

Я вчера вечером поставил горшок на огонь, когда ты заснула, сказал он. При свете луны набрал возле скал много доброго топляка. Вот, попробуй. Первая добыча.

Компресс так и был привязан к укушенной руке, мужчина крепко прижимал ее к боку. Здоровой рукой он бросил щепотку соли на ее подставленную ладонь.

Она лизнула.

Очень солоно, сказала она и выплюнула на землю кусочек водоросли.

Мужчина улыбнулся, качнул головой.

Грязь вытащим, когда вернемся домой, сказал он. Давай вон там разведем еще два костра. За полосой прибоя. А потом ты позавтракаешь, а я прилягу.

ОН ПРОСНУЛСЯ В СЕРЕДИНЕ ДНЯ, МЕДЛЕННО поднялся. Девочка сидела на солнце, вытачивая наконечники из кусочков стекла — зеркальное поблескивало под ее руками. Увидев, что он встал, она убрала наконечники в свою сумочку. Теперь он постоянно прижимал ладонь к боку, как будто она хотела там спрятаться. Он пошел к кострам.

Ты долго спал, сказала она.

Устал.

Вода быстро закипает. К вечеру будет еще соль.

Еще несколько дней, сказал он, и у нас будет запас надолго.

Она указала на его руку и попросила: дай посмотрю.

Он вытянул руку вперед. Девочка сняла листья, счистила засохший компресс. На ладони все еще виднелись следы зубов, кожа покраснела, запястье стало горячим и алым, из проколов сочилась белая жидкость.

Сперва будет только хуже, а потом начнет заживать, сказал он.

Я тебе повязку сменю.

Он кивнул. Ты где научилась врачеванию?

У тебя, сказала она.

ОНИ ДОЕЛИ ОСТАТКИ КОПЧЕНОЙ ОЛЕНИНЫ ПРИ свете костра, и девочка вслух посетовала, что на дорогу домой еды не осталось.

Можем наловить рыбы, сказал мужчина.

Сейчас?

Он посмотрел на берег, на подступающий и отступающий прибой.

Завтра утром. На приливной волне.

Она спросила, что такое прилив и граница прилива, и мужчина рассказал ей о том, как луна притягивает землю, как вода океанов прибывает и отступает дважды в день, а в промежутке наступает так называемое затишье; о том, что прилив не приходит в одно и то же время дня.

Повсюду? — спросила она.

Повсюду, где есть океан.

Девочка посмотрела на полосу прибоя. А почему на озере не бывает приливов?

Оно слишком маленькое, ответил он. Океан, к которому мы с тобой пришли, занимает почти четверть земли. А это очень большая ее часть. Я его весь не видел, да и вряд ли это возможно, но читал об этом и думаю, что это правда.

А что занимает остальную часть земли? — спросила она.

Он с усилием встал на ноги, она вскочила, чтобы его остановить, но он сказал: нет, я хочу тебе показать.

Он взял палку и при свете пламени нарисовал круг на песке. Внутри круга начертил косой крест, а потом сказал, что если круг — это земля, то лишь одна четвертинка креста — суша. А остальное покрывает вода: от водоемов на вершинах гор, образующихся после таяния снега, до самого дна океанов — да по большей части это и есть океаны.

Так этот не единственный, сказала она.

Нет. Когда я был маленький, единственный человек, которого я видел в жизни кроме отца, сказал нам, что, если идти триста дней в сторону заката, можно выйти к океану даже больше этого. А есть еще и другие.

Ты ему поверил? — спросила девочка.

Он пришел с запада и как раз возвращался туда. Мы его больше никогда не видели.

Ну ладно, сказала девочка. Так почему в океане бывает прилив, а на озере — нет?

Задам тебе один вопрос, сказал мужчина. Что бывает, если в каноэ на дне скопилась вода, а ты его раскачиваешь?

Вода плещется туда-сюда.

Вот именно. Каноэ как бы и есть земля. А ты — луна. Вода в каноэ — это вода океана. Вода в озере — всего лишь капелька на форштевне каноэ. Сама по себе она почти ничего не значит. И при этом она влияет на поведение всей воды озера.

Девочка села.

И это все луна делает? — спросила она.

Каждый день, сказал мужчина.

Он посмотрел на берег, где волны с такой мощью набегали на берег, что песок, который раньше был сухим, теперь стал влажным и гладким.

Прилив почти в высшей точке, сказал он. Отлив будет рано утром, а как проснемся, вновь начнется прилив. В самый разгар и отправимся.

Девочка кивнула. Ей хотелось задать еще множество вопросов, но пока она не стала нарушать молчание отца, который сидел перед горячими угольями и смотрел на них так, будто были они крошечными солнцами, закатывающимися над миром воды и песка, и вот ему выпал миг наедине с собой, чтобы посмотреть на мимолетность их тепла.

ОН ВСТАЛ РАНО — ПРОВЕРИТЬ КОСТРЫ И НАБРАТЬ еще миску соли. Болела шея. Он осмотрел руку, повращал кистью в свете зари. Ладонь цветом была как горизонт, вместо небесного свода — полукруг проколов, из которых сочился гной.

Он встал, взглянул на скопление туч на горизонте и сказал: ты не можешь сейчас меня от нее забрать. Она не готова. Пока.

Он замотал руку оставшимися листьями подорожника и лоскутом оленьей шкуры, закрепил повязку двумя полосками сыромятной кожи. А потом подошел к девочке, легонько потряс ее.

Вот и прилив, сказал он.

ОНА ЗАВАРИЛА ЧАЙ, А ОН ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ДОСТАЛ из торбы крючок на бечевке, размотал ее. Потом отыскал кусок топляка длиной с руку, привязал к бечевке над крючком, примерно на высоте девочкиного роста.

Они вдвоем спустились к воде, мужчина начал рыть ямку у самой воды и рыл, пока сквозь песок не полезли мелкие пузырьки.

Погрузи туда руки, как будто это миска с черникой, и скажи, что чувствуешь, попросил он.

Девочка встала на колени, опустила руки в вязкий песок — и тут же выдернула обратно.

Там что-то кусается! — сказала она.

А вот и нет. Это песчаный краб.

Он дождался следующей волны, погрузил здоровую руку в пену и вытащил верткого крабика размером с его большой палец.

Пойдут на наживку, сказал он.

Она откопала еще одного, он наживил их на большой крючок, а потом велел ей снять башмачки и надеть один на руку. Она надела, он намотал ей на руку половину бечевки.

Теперь смотри, сказал он. Зайди в воду примерно по колено и забрось палку как можно дальше в волны. А потом подтягивай к себе, наматывая бечевку на башмак на руке. Быстро, но не очень. И следи, чтобы веревка не соскальзывала с башмака. Иначе порежешься, и сильно.

Она с первого раза бросила далеко, и он сказал: годится. Давай еще, и сделай так, чтобы крабы казались живыми.

Она повторила шесть раз, а после шестого вытащила бечевку на берег и оставила на песке.

Нет там рыбы, сказала она.

Рыба там есть всегда, сказал он.

Он снял с крючка безжизненных крабов и наживил свежих.

На этот раз, сказал он, когда будешь тянуть, тащи сперва медленно, потом быстро, чередуя, вот так.

Она вошла в воду и изо всех сил бросила крючок, наживку и бечевку в волны прибоя.

Со второго раза — она все сделала именно так, как учил мужчина, — девочка почувствовала, как бечевка дернулась, и он это заметил.

Тяни изо всех сил! — крикнул он.

Бечевка натянулась.

Правую ногу отставь назад, обмотай бечевку вокруг башмака. Обязательно поверх башмака!

Она встала, принялась тянуть сопротивлявшуюся рыбу и едва не ушла в волны — правая нога утонула в песке. Бечевка туже и туже обвивалась вокруг ладони, теперь девочка поняла, зачем понадобилось надеть башмак. После того как она намотала несколько колец и рыба с плеском выскочила на поверхность, мужчина велел ослабить бечевку, дать рыбе отплыть. Она почувствовала, что та рванулась к морю, испугалась, что она сорвется, и тут рыба замедлилась. А потом сопротивление пропало.

Она вновь крепко натянула бечеву.

Она скоро вымотается, сказал мужчина. Тяни дальше.

Он сел на песок.

Тяни дальше, повторил он, но она не расслышала. На этот раз ты победила.

НА ЭТО УШЛО ПОЧТИ ВСЕ УТРО, НО В КОНЦЕ концов она вытащила улов на берег, сматывая бечевку и медленно отступая по вязкому песку, пока огромная серебристая в черную полоску рыба не забилась и не засверкала на солнце у ее ног. Мужчина подошел, взял добычу, защемив за нижнюю челюсть здоровой рукой, и поднял повыше. Девочка никогда еще не видела такой крупной рыбы.

Тут тебе на много дней еды, сказал он, опустил рыбу на песок, вытащил нож и погрузил лезвие ей в голову. Она еще раз шевельнула хвостом, потом затихла.

~~~

ДВА ДНЯ ОНИ ЖГЛИ СОЛЯНЫЕ КОСТРЫ, рыбачили, спали в одеялах на песке под звездами, мужчина все слабел, шея и плечи немели все сильнее. На третий день они проснулись под шипение углей, по лицам стучали крупные дождевые капли. Девочка подхватила свою постель и торбу, побежала в пещеру. Мужчина затянул торбу и попытался поднять, но не смог. Девочка выбежала назад на песок, перехватила у него укладку, как будто та была не тяжелее ее лука. Отец выглядел усталым, изможденным. Она положила ладонь ему на лоб.

У тебя жар, сказала она.

Он попытался кивнуть, но не смог. Указал на горшки с водой.

Ничего с ними не будет, сказала она.

Девочка перекинула его здоровую руку себе через плечо, они побрели в пещеру. Она уложила его на груду одеял и снова выбежала наружу, к горшкам. Вылила воду, вытерла насухо от морских и дождевых капель, потом переломила ветку пополам, разгребла пепел, вытащила самые крупные угли. Сложила их в один горшок, накрыла другим и под проливным дождем побежала обратно в пещеру.

Дрова, собранные в сухую погоду, они хранили в углу. Девочка раскопала яму, в которой они разводили костер в первый день, положила туда угли, накрыла их растопкой. Она раздувала огонь, пока растопка не задымила и не занялась, а потом кинула сверху сучки и палки, собранные с пола.

ВЕСЬ ДЕНЬ ОТЕЦ ЕЕ ЛЕЖАЛ НА ОДЕЯЛАХ, ДРОЖАЛ и неподвижно смотрел в потолок пещеры. Время от времени она усаживала его как могла, расправляла одеяла и опускала обратно. Подала воды, он попробовал глотнуть, но не смог, тогда она отодвинула тыкву в сторону, промокнула ему лицо своей рубашкой и стала следить, как он блуждает между неверным сном и явью.

Ближе к сумеркам она вдруг сообразила, что они со вчерашнего вечера ничего не ели и она очень голодна. В торбе у нее лежала, присыпанная солью, вторая рыба, которую она поймала; и вот девочка положила водоросли на угли на краю костра, а рыбу — на водоросли и коптила ее, переворачивая, пока мясо не стало отходить от костей крупными кусками, тогда она вытащила ее из пламени.

Спросила у мужчины, хочет ли он есть, он слегка кивнул.

Он сел, взял у девочки кусочек рыбы, положил в рот, попытался проглотить и опять не смог. Он открыл рот, нагнулся вперед, слюна, перемешанная с рыбой, потекла на песок. Он откинулся на одеяло, глаза расширились от слез, от того, что он не хотел называть, но про что она знала: это страх.

К вечеру все его конечности свело судорогой, взгляд сосредоточился на стене пещеры, на лице застыла странная гримаса — в свете пламени было понятно, как ему больно. Звуки он издавал, только когда тело напрягалось и выгибалось над одеялом высокой дугой, — из-за стиснутых зубов доносилось нечто, напоминавшее одновременно и стон, и крик. Если она дотрагивалась до него, он морщился. Поэтому она просто сидела и тихонько разговаривала с ним, пережидала очередную судорогу, продолжала, когда его отпускало. Она напоминала ему про подарки, которые он дарил ей каждый год накануне солнцестояния, про вещи, которые он ее научил делать, про вещи, которые она сделала под его руководством. Она рассказывала ему его же истории, которые останутся с ней до тех пор, пока у нее сохранится память, говорила, что, если он умрет, она отнесет его домой на одиноко стоящую гору и положит в могилу рядом с мамой, рядом с камнем, похожим на медведя, а сама будет жить поблизости, пока не кончатся для нее времена года. Она сказала: надеюсь, их будет много, потому что еще есть одна недосказанная история, окончания которой ни она, ни он никогда не узнают.

В СЕРЕДИНЕ НОЧИ ОНА ВЗДРОГНУЛА И ПРОСНУЛАСЬ. Огонь погас, но луна по-прежнему светила в небе; девочка почувствовала, что мужчина не спит. Она приблизила свое лицо к его лицу и ощутила его неглубокое дыхание, потом взяла его здоровую руку в свою.

Губы его медленно шевелились над все еще стиснутыми зубами, но слов она разобрать не могла.

Еще раз. Еще раз, попросила она и наклонилась так низко, что губы его коснулись ее уха.

Буду скучать по тебе, прошептал он.

На этот раз она поняла и сжала его ладонь еще крепче.

Я по тебе тоже буду скучать, сказала она. И буду говорить с тобой. Если я буду в тебе нуждаться, ты же придешь меня выслушать?

Да, сказал он.

ОНА СНОВА ЗАСНУЛА, ГОЛОВОЙ К ЕГО ГОЛОВЕ, вслушиваясь в его последние вдохи, а когда утром проснулась — ярко-белое солнце вставало над горизонтом, — он был мертв.

Она дотронулась до его лица, странно размягченного после ухода того, что забрало его прочь, пальцами потянула вниз его веки, накрыла с головой одеялом.

Спи спокойно, сказала она.

Дождь перестал. Утренний воздух был влажным, неподвижным, с суши налетели мухи: океанский бриз больше не отгонял их обратно в болото и чащу. Она сообразила, что до солнцестояния остается еще как минимум одна луна, а потом еще две до того момента, когда она сможет вернуться домой. Она повернулась лицом к морю, вышла из пещеры, села на песок там, где раньше горели их костры, и заплакала.

ВЕСЬ ЭТОТ ДЕНЬ И ЧАСТЬ СЛЕДУЮЩЕГО ОНА НЕ двигалась с места, не ела и даже не пила. Заснув, она просто склонилась вниз к песку. Проснувшись, выпрямилась и села в той же позе, глядя, как солнце встает, начиная новый день, как вставало накануне и встанет завтра. Западный ветер ночью сделался крепче, силы его хватало сдувать гребни с волн, разбивавшихся о берег, а с ветром прилетел землистый запах леса и воды ручья, и девочка сквозь голод и горе поняла, что ей теперь нужно делать.

ОНА ВСТАЛА, НАЧЕРТИЛА НА ПЕСКЕ КРУГ РАДИУСОМ с ее собственное тело, а потом голыми руками вырыла внутри круга яму глубиной себе по локоть, выложила ее самыми плоскими камушками, какие смогла найти. Вокруг еще было совсем мокро от дождя, поэтому она притащила из пещеры все оставшиеся поленья, сложила их квадратами в яме. После этого отправилась в лес поискать еще дров.

Весь день она таскала ветки поваленных деревьев от ручья, уходила дальше к северу в поисках топляка. К полудню на берегу сушилась на солнце горка растопки, длинные ветки и куски мертвых стволов. Когда солнце село за западный кряж, девочка сложила мужчине в песке погребальный костер.

Она знала, что луна взойдет поздно, но ей не нужно было иного света кроме света пламени. Вместо носилок она взяла его одеяло, перетащила тело из пещеры на берег, до самой ямы, а потом подсунула руки под мужчину в одеяле, приподняла с громким воплем злости и ярости на свое одиночество в этом мире и положила сверху на хворост, который для него собрала.

Она вытащила из торбы все оставшиеся кедровые стружки, принесла кору, которую собрала в лесу, бумажные карты, которые отец нес с собой и с которыми сверялся в пути, а потом стала бить кремнем о кресало, пока растопка не занялась от искр и в крошечном уголке погребального костра не закурился дымок. Она приложила всю силу легких, чтобы раздуть пламя, хотя совсем ослабела от голода и усталости, — но этого хватило, чтобы пламя вспыхнуло, окрепло, распространилось по нижней части кучи. Когда оно стало всепожирающим, она в последний раз сходила в пещеру, взяла лук и стрелы и вернулась к костру. Подойдя, отшатнулась от жара, подняла лук и колчан из оленьей кожи над головой и бросила их в середину костра. После этого опустилась на колени, спрятала лицо в ладонях и упала вперед, простерлась, подобно паломнику из древности: не могла или не хотела смиренно смотреть, как пламя вздымается все выше и выше, пожирая мужчину.

~~~

ОНА БЫЛА ОДНА В КАНОЭ, ГРЕБЛА К БЕРЕГУ, где ее дожидался отец, но озеро оказалось таким огромным, что выглядело бескрайним, — нос лодки разрезал воду, а время замедлилось, и листья на деревьях на острове начали из зеленых превращаться в желтые и красные. До нее долетал запах перезрелой черники, хотелось погрузить руки в воду и приложить к лицу, вот только влага, которую она ощутила на лице, почему-то была теплой, густой и пахла рыбой.

МЕДВЕДЬ МОРДОЙ ПЕРЕВЕРНУЛ ДЕВОЧКУ ЛИЦОМ вверх и слизал корку сна и соли с ее глаз, — она проснулась, уставилась на мутные очертания непонятной головы, заслонившей небо.

Мы дома? — спросила она, да так и осталась лежать на песке, сжавшись в комок и дрожа.

Нет, сказал медведь.

Девочка встряхнулась, попыталась одним движением встать, осела обратно.

Медведь отступил, они стали разглядывать друг друга через разделявшее их расстояние.

Можешь развести еще один костер? — спросил медведь.

Девочка не ответила. Подумала убежать, отползти крабом по берегу, потом метнуться к скалам. Но в горло впились слабость и жажда, каких она никогда еще не испытывала. Она понятия не имела, сколько времени не ела и не пила. Сколько проспала. Она посмотрела на обугленный песок на расстоянии вытянутой руки, туда, где раньше горел огонь, дым из ямы не поднимался. Угли потухли. Жар остыл.

Только на этот раз поменьше, сказал медведь.

Она обернулась, чтобы посмотреть на зверя, и вспомнила медведя, которого они с отцом много лет назад видели у озера — он ловил рыбу; его иссиня-черный мех, белую метку на груди — он куда-то шел в одиночестве. Этот был очень похож на того. Медведи-самцы — странники, сказал тогда мужчина, так что не надо их удерживать. На краткий миг рука ее потянулась за луком, но она ее отдернула, даже не коснувшись песка.

Больше дров не осталось, сказала девочка.

Что-то всегда остается, сказал медведь, и голос его прозвучал раскатом дальнего грома — таким он бывает, когда гроза уже прекратилась, — только еще глубже, как будто оттуда, издалека, долетела печаль, равная ее собственной.

Посмотри сюда.

Она повернулась в сторону суши и увидела кучку веток и хвороста на берегу.

Я собрал, пока ты спала. Ты должна поесть, иначе мы не сможем отсюда уйти.

СЛАБОСТЬ ЧУТЬ ОТСТУПИЛА ПОСЛЕ ТОГО, КАК девочка съела горсть незрелого шиповника, вытащив из него семечки и убрав волоски, запивая большими глотками воды из ручья. Сложив в кучку сухую прибрежную траву и бересту, она развела костерок, куда потом подбросила ветки и хворост, их собрал медведь. Потом она взяла форель, которую медведь поймал для нее в ручейке, бежавшем через лес, обтерла, выпотрошила и приготовила на зеленых прутьях и влажных водорослях над углями, которые отгребла к краю костра.

Ела она с жадностью, не оставив ни крошки. Когда от форели остался лишь скелетик с высосанными глазами, она подняла взгляд — нет ли еще — и поняла, что уже довольно давно не видела медведя, после чего стала гадать, не выдумала ли его, не был ли он просто видением. Вот только этим не объяснишь появления рыбы, подумала она и тут заметила, как медведь идет к ней по берегу на четырех лапах и несет в пасти еще двух рыбин. Приблизившись, он выплюнул одну на песок. Девочка посмотрела на рыбу, которую медведь все еще держал в пасти, и тогда он бросил и вторую, рыба едва не упала ей на колени. Она подняла ее, выпотрошила и приготовила на той же решетке из зеленых веток на том же костре, на котором приготовила и первую.

ВЕЧЕР ЗАСТАЛ ИХ У КОСТРА ИЗ ТОЛСТЫХ БРЕВЕН, он горел, точно небольшой маяк, который когда-то, возможно, служил сигналом кораблям, искавшим безопасную гавань; вот только теперь он светил не для кораблей. Девочка опять села подальше от медведя и не проронила ни слова, измученная подозрениями, страхом, горем — медведь, похоже, это понимал. Он подвигал своим могучим телом по песку и сказал девочке, что все в лесу решили: погребальный костер, на который она положила тело своего спутника, — это лесной пожар, зажженный молнией позднего лета, такие здесь не редкость, и вся живность бросилась искать какие-никакие укрытия, когда в воздухе появились дым и пепел. Но потом орел, видевший все это сверху, рассказал медведю про девочку, и тогда медведь пошел к берегу и увидел, что она спит. Он и раньше видел ее на берегу озера, удивлялся, как ловко она ловит рыбу с помощью лука, и поэтому, когда увидел ее здесь, без спутника, сразу понял, что теперь отправится с ней в долгий путь обратно к одиноко стоящей горе.

Пока он говорил, она молчала, и долго молчала после того, как он умолк, а потом взглянула на него сквозь огонь и произнесла обиженно: он не был моим спутником. Он был моим отцом.

Я знаю, сказал медведь. И очень тебе сочувствую.

А как так получается, что ты можешь со мной говорить? — спросила девочка, и голос ее звенел от горя и гнева.

Для ответа на этот вопрос будет свое время и место, сказал медведь. Но не здесь и не сейчас. Солнцестояние уже позади, нужно отправляться в путь, а то ты не вернешься домой до зимы.

Я всего день проспала, сказала девочка.

Ты проспала одну луну, сказал медведь.

Девочка посмотрела, как тени и языки пламени пляшут на морде медведя, потом подняла глаза к ночному небу, где над горизонтом как раз показалась почти полная луна.

Через несколько дней полнолуние, продолжил медведь. Не могу тебе не сказать: боюсь, мы свое время уже упустили, но мы дойдем куда сможем и сделаем то, что должно.

Девочка снова посмотрела в огонь, а потом на медведя.

А почему ты так долго ждал, прежде чем меня разбудить? — спросила она.

Потому что я не знаю иного средства от боли, кроме сна, сказал медведь.

ОНА ВСЮ НОЧЬ ПРОЛЕЖАЛА, НЕ СОМКНУВ ГЛАЗ, НА своей постели в пещере и только к рассвету соскользнула в полусон, а потом проснулась вместе с солнцем, снова потянулась за луком, но нащупала только пол пещеры. Она поднялась, но огонь разводить не стала. Открыла отцовскую торбу, которую он очень давно смастерил из оленьей шкуры, вытряхнула из нее соль, кастрюли, бечевку и крючки, а потом вышла на берег, где, неотрывно глядя на восточный горизонт, сидел медведь. Он повернулся и стал смотреть на девочку, а она, держа в руке пустую торбу, вступила босиком в кучку пепла — бывшего костра, на который она положила мужчину; стал смотреть, как она разбрасывает остывшие обугленные бревна и ходит сужающимися кругами, направляясь к центру. Там она остановилась и встала на колени.

На коленях она стояла долго — руки свешены вдоль тела, глаза устремлены в землю. Потом она подняла голову и начала выбирать из пепла и почерневшего песка кости мужчины; ее изумляло, какие они мелкие и легкие, каждую она поднимала и удерживала на один трепетный миг, а потом аккуратно опускала в мешок из дубленой кожи. Кости рук. Ног. Спина, таз. Шея, ребра. Она разгребла холмик пепла и обнаружила череп, подержала его в руках, поглядела в пустоту на месте глаз и носа, зубы сияли из золы перламутром, по затылку тянулась трещина, вокруг — полосы пепла. Она прижала череп к груди, обхватила руками, снова заплакала.

И вот, вытащив почерневшими ободранными пальцами все останки, которые нашла, она встала и принялась сгребать перемешанную с песком золу, лежавшую рядом со скелетом, аккуратно пересыпать ее на кости, сложенные в мешок, — она как бы стояла на коленях в круге белизны среди окружавшего ее пепла. А потом выбралась из ямы и вернулась в пещеру. Там скатала шкуру, в которой лежали останки, как скатала бы постель, перевязала двумя полосками сыромятной кожи, засунула на самое дно своей торбы. Сверху положила вещи, которые раньше нес отец, и мешочек с солью. На самый верх — свой нож, компас, мешочек с кремнем, кресало, гребень, осколки стекла и те остатки еды, которые не испортятся в дороге. Подняла торбу, вскинула на плечи и отправилась на берег сказать медведю, что время пришло.

~~~

В ПУТЬ ОНИ ПУСТИЛИСЬ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО, вдоль ручья в лес, потом — на северо-северо-запад, сверяясь с девочкиным компасом, все дальше в глубь суши, через густой сосняк; медведь то ли с равнодушием, то ли с изумлением смотрел на указатель направления, который девочка держала в руке и которому следовала неукоснительно, что именно он при этом думал, ей было не понять. На первый ночлег они встали на старой безлесой вершине холма под луной, которая озаряла далекий берег и заливала светом предгорья на западе, утром же проснулись и пошли дальше.

ДЕНЬ ПЕРЕВАЛИЛ ЗА ПОЛОВИНУ, ОНИ ШЛИ МЕЖДУ сухими березами и кустами можжевельника, медведь вдруг остановил девочку и спросил, что у нее в руке. Она ответила: подарок отца, он всегда указывает на север, вне зависимости от того, где она его держит и как; и медведь сказал: тогда подержи его сейчас прямо перед собой. Отсюда нам нужно на север.

Девочка не стала задавать вопросов, и весь остаток дня, до заката, они шли не останавливаясь, а спать легли без костра, в сосновом лесу, который всю ночь шептал у них над головами. Когда утром они снова пустились в путь и влезли на вершину самого высокого холма из всех, на которые взбирались после ухода с побережья, девочка поняла, что медведь повел ее в обход того места, где стены. Она подумала, может, он знает о том, что там случилось, или инстинкт с чутьем заставляют его избегать тех краев, но спрашивать не стала и даже не оглянулась с вершины холма, чтобы кинуть взгляд на горизонт тех земель.

ЗА ЭТИМ ДНЕМ ПОТЯНУЛИСЬ ДРУГИЕ, ПОЛНЫЕ теплого солнца и свежего ветерка в лесах, по утрам оба вставали рано, наверстывая время. Один день они шли к северу, следующий — прямо на запад, потом — на северо-запад, причем путь указывали по очереди с самого первого шага на утренней заре, так что, хотя они и радовались скорости своего продвижения, путь их напоминал путь заблудившихся суеверных бродяг, которые бредут вверх по склонам, огибая долины, и вид у них такой, будто они не следуют причудам рельефа, а каждый вечер перед сном кидают жребий и один лишь случай определяет, в каком направлении они двинутся дальше, когда рассветет.

ПИТАЛИСЬ ОНИ ФОРЕЛЬЮ, КОТОРУЮ МЕДВЕДЬ ловил в ручьях с каменистым руслом, рядом с местом их очередного ночлега, а еще кедровыми орехами. которые девочка, точно белка, вылущивала из шишек, диким виноградом и малиной, которых по осени отыскивались целые россыпи — медведь втягивал ягоды прямо с лозы и веток, будто воздух. Ели коровяк, шиповник и рогоз. Уйдя дальше, стали собирать пекан, сассафрас и кленовые крылатки, а потом, уже в глубине леса — камбий березы и сосны. Медведь, похоже, знал каждое дерево со съедобными плодами, листьями или орехами на их тропе или рядом с ней, девочка этому сильно удивлялась, но была ему от всей души признательна за эту лесную пищу.

ОДНАЖДЫ УТРОМ ОНИ ОТЫСКАЛИ НА ЛУЖАЙКЕ островок золотарника, горевший, точно солнце. Медведь остановился и стал смотреть, как пчелы перелетают с цветка на цветок, а потом отбывают, нагруженные пыльцой. Он следил за каждой, поворачивая морду, провожал долго, как будто ему нравилось наблюдать в одиночестве их труды, а потом сказал девочке: сюда.

С лужайки они по прямой шагнули в лес, а там обнаружили большой клен, в который попала молния: он сломался посередине и расщепился, пчелы влетали в дупло и вылетали обратно, низкий гул их присутствия был едва слышен снаружи. Девочка поняла, что задумал медведь. Он проследил траекторию полета пчел от цветов к улью, так же как это когда-то проделывал ее отец, и таким образом обнаружил запасы меда. Не сбавляя темпа, он легко взбежал по стволу, добрался до дупла, засунул туда морду и когти. Рабочие пчелы накинулись на медведя, облепили морду, но его это, похоже, не смущало. Девочка смотрела снизу, как он держится за ствол задними лапами, погружает передние в дупло и пригоршнями черпает в пасть пчел, личинок, восковые соты — все, что прилипает к меху.

ДЕНЬ ЗА ДНЕМ ОНИ ДВИГАЛИСЬ К ВЫСОКИМ ГОРАМ и при этом почти не разговаривали. Словами им служили размеренный шаг и поиск пищи.

Был уже почти полдень, когда они добрались до рощицы из трех ореховых деревьев на вершине холма в поле, где никакому полю быть не полагалось, и медведь первым зашагал через это поле, направляясь в сторону деревьев. Поняв, что девочка за ним не последовала, он обернулся и увидел, что она дожидается среди деревьев; тогда он окликнул ее своим громовым голосом: идешь со мной?

Девочка вышла на опушку.

Отец учил меня ждать, когда подхожу к краю поля, крикнула она ему в ответ.

Отец правильно тебя учил, сказал медведь и потрусил дальше, к вершине холма.

Девочка еще посмотрела, а потом шагнула в заросли бородача, который успел забронзоветь от осенних холодов. В таком широком поле она бывала всего раз, когда они с отцом отправились охотиться на оленя осенью ее десятого года. Она тогда училась читать следы, они ушли далеко от дома, прежде чем им попалась дичь, а когда попалась, самец, в которого отец выстрелил из лука, выскочил из леса на поле, очень похожее на это, лег в высокую траву и уже не поднялся. Ей хотелось сразу же к нему подбежать, однако мужчина удержал ее и заговорил о разнице между добытчиком и добычей, страхом и спокойствием, слепотой и зрением. Уверившись, что олень истек кровью, мужчина повел ее его искать; они нашли его в траве, освежевали и отнесли домой. Она подумала об отце, о том, как он верил в ее способности к охоте, о том, что умер он не добытчиком и не добычей, и затосковала по нему с пронзительной печалью, по силе не уступавшей усталости. Она вдохнула поглубже, чтобы успокоиться, почувствовала запах палых осенних листьев, ощутила, как ветер делается все студенее, пробегая по траве, что царапала ей колени. Зима была уже не за горами, а девочка проголодалась. Она не знала, чем заглушить горе, но еда способна заглушить голод. А потому она поправила торбу на спине и зашагала вверх по склону холма по направлению к медведю.

В рощице лесные орехи свисали зелеными гроздьями с раскидистых веток. Бурая расколотая скорлупа лежала на земле, ядра склевали птицы и растащили белки. Медведь потерся о самое большое дерево, встал на задние лапы и начал трясти первую ветку, до которой дотянулся. Сверху дождем хлынули орехи. Он опустился, перешел на другую сторону дерева, потряс другую ветку. И с нее орехи падали градом. Он перешел к следующей и обтряс все три дерева на холме.

Девочке не нужно было ничего объяснять. Она достала из торбы шерстяное одеяло, расстелила на земле и принялась собирать опавшие орехи. Когда они поели досыта и девочка вытерла почерневшие пальцы о траву, медведь облизал когти и сказал: тут есть еще и яблоня. Я запах чувствую.

Они спустились с холма с другой стороны, туда, где опять начинался лес, и на противоположной опушке, прямо на границе солнца и тени, увидели яблоню, не очень большую, не очень богатую плодами, но яблок на ней все же было больше, чем могли съесть белки и олени. Медведь подошел, встал, тряхнул и это дерево — плоды застучали по земле, девочка собрала все упавшие. Несколько яблок они съели прямо на месте. Другие девочка завернула в одеяло и положила в торбу. Когда они закончили, солнце уже перевалило за полдень, и медведь вытянул голову и тело по ветру.

Готова? — спросил он у девочки.

Она кивнула, и они вдвоем углубились в лес, будто бы следуя размеченной и нахоженной тропе.

~~~

ГОРНЫЙ ХРЕБЕТ, УВЕНЧАННЫЙ ПОДСВЕЧЕННЫМИ вечерним солнцем белыми шапками, открылся им, когда они вышли из леса и остановились у реки. Шум воды они слышали, еще когда двигались через чащу, а теперь рев бежавшего перед ними потока стал таким громким, что они решили вернуться к опушке и там встать на ночлег.

Медведь пошел к омуту ловить рыбу, а девочка развела костерок. Там, у костра, после еды, она рассказала медведю, что они с отцом тоже спустились именно сюда с высоких гор, куда пришлось залезть, чтобы перебраться с западного берега реки на восточный. Хотя лето было в разгаре, отец привязал ее к себе, потому что течение оказалось очень сильным, — и то она думала, что ее унесет. Медведь ответил, что река действительно быстрая, он однажды видел, как в ней утонул медвежонок— забрел в воду неподалеку от этого места. Так что им, сказал он девочке, тоже стоило бы подняться в горы, которые впереди, вот только высокие пики все еще очень далеко, с их скоростью туда до зимы не успеть. Так что завтра они пойдут строго на север и, если не начнется снегопад, через несколько дней окажутся у пещеры, где можно укрыться.

Выходит, домой я не попаду, сказала девочка, причем это был не вопрос, она говорила тем же ровным невыразительным тоном, каким и раньше обращалась к медведю.

По эту сторону равноденствия — нет, ответил он, из-за того, что перед нами река, да и воздух делается слишком студеным.

Можно пойти по реке, пока не окажемся среди снегов, а там я сама переправлюсь, сказала девочка.

Ты сейчас переправишься там, где не могла переправиться раньше? — спросил медведь, указывая мордой на далекий хребет — от ледников отражалось солнце.

Вот, уже началось, сказал он. Поднимемся туда, где начинается лес. А там нам обоим нужно будет готовиться.

ВЕЧЕР ОКАЗАЛСЯ ХОЛОДНЕЕ ПРЕДЫДУЩЕГО, ДЕВОЧКА набросала в костер хвороста, которого вокруг лежало предостаточно, а поскольку река была совсем неподалеку от буковой рощицы, где они остановились, грохот потока звучал в ее ушах хором стольких голосов, скольких она никогда не слышала, и тогда она снова спросила медведя, как так вышло, что он умеет говорить.

Медведь поерзал, вздохнул, потом помолчал. А заговорив, поведал ей, что давным-давно все животные умели издавать звуки, при помощи которых обращались друг к другу девочка и ее отец. Но потом настало время, когда другие вроде нее перестали их слушать, вот они и утратили этот навык. Что до медведя, он выучился от матери, а та — от своей матери. Не все животные разговаривают в звуковом диапазоне, который можно расслышать, добавил он, но говорить умеют все живые существа, так что главный вопрос в том, как понять их речь.

Девочка отпила из жестяной кружки отвара сосновых иголок и задумалась над этим вопросом, а потом сказала: ей трудно поверить в то, что у всех живых существ есть потребность разговаривать.

Уж ты мне поверь, сказал медведь. Неважно, слышишь ты их или нет, а им это необходимо, как вот тебе необходим воздух, чтобы дышать.

Девочка нашла у костра удобное местечко среди переплетения старых корявых древесных корней, которые выпирали из земли, точно иссохшая рука. Она посмотрела на них при свете пламени, погладила, все глубже погружаясь в задумчивость, рассматривая, как похожи на пальцы с костяшками корни, которые ответвлялись от толстого серебристого ствола и исчезали в земле.

А деревья? — спросила она.

Деревья тоже, сказал медведь и устремил глаза вверх, в темноту среди крон этих самых буков. Деревья — великие истинные хранители леса, сказал он, таковыми они были с самого начала. В древние времена некоторые животные утверждали, что это деревья научили их говорить, потому что сами деревья не издают ни единого ненужного звука. В каждом их слове, точно в дыхании, всегда есть и добро, и смысл. Поэтому деревья — самые мудрые и сострадательные создания в лесу. Они готовы все силы положить на заботу о тех и о том, что находится под ними, — пока у них самих еще есть силы.

Сомнения девочки превратились в изумление, она подалась вперед в свете пламени и спросила медведя: а на что похожи их голоса, когда они разговаривают? Ведь не на шуршание листвы, правда?

Медведь тоже призадумался ненадолго, а потом сказал: ступай к реке. Там лежит камень, который вода обтекала так долго, что у правого берега образовался омут. Там я сегодня и ловил рыбу. Ступай послушай.

Девочка встала и пошла прочь от медведя и бука вдоль берега, вдоль самой кромки воды, отыскала камень и воронку, нагнулась ухом к воде, которая медленно кружилась вокруг камня. Она услышала бульканье и шипение, все сразу, темп его был медленнее, чем у проносившейся мимо воды, словно бы за счет глубины воду тянуло вспять. Она опустила руку в поток, будто чтобы прикоснуться к звуку, а потом вытащила, вернулась к медведю, села.

Медведь знал, что именно она услышала, а что не услышала, и, пока она сидела в молчании, рассказал ей, что голоса деревьев — это голос леса, и когда они говорят, то проявляют такое безразличие ко времени, что, чтобы выслушать один-единственный их разговор, потребуется несколько фаз луны, а на одно слово — едва ли не целая фаза. Но для них это ничем не отличается от любой истории, которую другие рассказывают, сидя по ночам возле огня: слово, произнесенное за один миг или за целую жизнь.

Тебе никогда не казалось, что деревья, которые растут на твоей горе, стали вам с отцом как бы собеседниками? — спросил медведь.

Казалось, сказала девочка и вспомнила те времена, когда была меньше и подолгу сидела одна в лесу на ковре из мха и прислушивалась к ветру. Порой ей казалось, что она слышит некий голос, причем это не голос ветра, — голос такой же древний, неспешный и ласковый, как голос воды, вихрящейся вокруг камня.

Это и были деревья, пояснил медведь, спутники каждого из нас, те, кто твердо помнит все, что происходит в подлеске у них под кронами, в чьей памяти хранится несчетное число времен года. Ибо каждое из них несет в себе память о каждом живом существе, которое когда-либо до него дотрагивалось или проходило в тени его ветвей и листьев, ствола и сучков. О каждом живом существе, когда-либо жившем на земле.

А потом медведь поглядел в огонь и сказал: вот, например, дерево, которое ты сжигаешь, чтобы приготовить пищу и согреться. Дым, который от него поднимается, когда-то был воспоминанием. Все, что остается от истории, которую оно в себе хранило, — пепел. А иначе зачем тебе нести с собой пепел своего отца?

Потом оба они долго молчали, наконец девочка положила руку на торбу, которую всегда держала совсем рядом, и спросила: то есть они и нас будут помнить, да?

Будут, пока стоят здесь, в лесу. В этом я совершенно уверен.

БОЛЬШЕ В ТОТ ВЕЧЕР ДЕВОЧКА С МЕДВЕДЕМ НЕ произнесли ни слова. Она бросила в костер оставшийся хворост и завернулась в шерстяное одеяло: чистое небо сообщило ей о том, что ночь будет морозная. Она долго лежала, глядя вверх, в небо, ощущая, как тает тепло между костром и лесом, а потом взяла одеяло и шагнула через гаснущий свет углей, и впервые с тех пор, как они двинулись в путь, легла поближе к теплому брюху спящего медведя.

~~~

ОНИ ВЗБИРАЛИСЬ ПО ЕДВА ПРИМЕТНОЙ тропке, уж какая была, друг за другом, сближаясь и расходясь, когда медведь чуял запах поздних осенних ягод, а девочка, выхватив нож, кидалась в погоню за одинокой белкой, искавшей желуди под палыми листьями. Потом тропка расширилась, они снова сблизились и дальше шли рядом вдоль притока, впадавшего в оставленную ими позади реку.

Медведь хотел хоть чем-то заполнить время, поэтому и попросил девочку рассказать об отце, и она заговорила о том, каким он был искусным изготовителем луков, каким красивым и симметричным был лук из древесины пекана, с которым он охотился, и березовые стрелы его изготовления — стрелы, которые всегда попадали в цель, с наконечниками такими острыми, что они не заносили в кровь ни крупицы грязи. Какой лук он сделал с ней вместе, какой был день, когда он показал ей заготовки, из которых будет его вырезать, как он их обстругивал и шлифовал, как старался, чтобы она могла пользоваться этим луком долго-долго, чтобы он кормил ее и защищал, хотя она никогда даже и не думала о том, что в лесу ей потребуется защита, до тех пор, пока они не пришли к тем стенам. Вот почему она сожгла лук на погребальном костре вместе с телом мужчины, ослепленная горем и гневом: потому что не успела первой убить тварь, которая убила ее отца; она решила, что больше не заслуживает такого подарка, что его необходимо вернуть тому, кто его создал, она же теперь будет самостоятельно добывать себе пропитание и умрет, если придется.

Медведь внимал молча, на ходу, вслушивался в слова, в которых поначалу звучала хвала творцу, потом они превратились в дым, восходивший вверх и рассеивавшийся, будто его выпустили из кадильницы после того, как верующие, махавшие ею давным-давно, сами обратились в призраков. А когда девочка закончила и тишину наполнял лишь звук их шагов, медведь сказал ей: ты говоришь так, будто его уже нет, но по-прежнему несешь с собой и мужчину, и лук, как оно и положено. Посмотри вокруг. Если верить твоим словам, ты в состоянии заново смастерить все, что тебе нужно для выживания. Он об этом позаботился задолго до смерти.

Девочка ничего не ответила, лишь кивнула, соглашаясь с медведем, и они зашагали дальше вдоль станового хребта потока и его вод, которые здесь стремительнее сбегали со склона горы по узкому руслу.

К СУМЕРКАМ ОНИ ДОБРАЛИСЬ ДО КАМЕНИСТОЙ лощины, где вольный громкий поток мчался между корявыми древесными корнями и по камням высокого водопада, срываясь в глубокий пруд. Они поужинали мелкой речной форелью, которую девочка поймала на крючок с бечевой — их она вытащила из отцовской торбы; рыбешка была такая мелкая, что ловить ее на крючок оказалось сложно, ей повезло добыть целых две штуки. После ужина медведь отправился на поиски муравьев и личинок, которых он выгребал из трухлявой сердцевины сырых поваленных стволов, раскиданных по крутому берегу, а девочка осталась у огня.

Вернувшись, медведь сел напротив девочки и вроде как покачивался в пламени костра. Он рассказал ей о своих ощущениях: потребность спать пересиливает потребность есть, и даже голос его звучал глубже и отрешеннее, чем раньше. До известной ему пещеры был еще день ходьбы. Пещера хорошая, сказал он, ей там будет удобно зазимовать, а еще она должна знать, что близок тот день, когда она опять останется одна.

Больше медведь ничего не произнес, они сидели, объятые молчаливой близостью, у огня и ощущали идущее от него тепло. Облака рассеялись, в холодном безлунном ночном небе замигали звезды. Девочка не сводила глаз с ревущего пламени — костер она развела большой, чтобы хватило на всю ночь, и ее радовал жар от огня на лице.

Медведь произнес из тени: ты по нему скучаешь, да?

Девочка не ответила, тогда медведь сел на задние лапы и опять стал покачиваться в свете пламени.

Не только это будет напоминать тебе о нем, сказал он. И утрату ты будешь ощущать, точно обволакивающий тебя холод. Я знаю.

Не знаешь! — произнесла девочка голосом, прозвучавшим внезапно громко. Каждое утро, проснувшись, я жду, что сейчас его увижу. За каждым поворотом дороги. Каждый треснувший сучок в этом лесу — это сучок, который сломался под его шагом прямо передо мной. А по вечерам я краем глаза вижу какой-то силуэт, но стоит вглядеться, оказывается, что это отблески пламени или свет луны. А мне хочется, чтобы было иначе.

Я все-таки знаю, стоял на своем медведь.

Нет! — выкрикнула девочка.

Медведь откинул назад голову и указал на скопление звезд в нижней части неба, а потом тем же глубоким раскатистым голосом произнес: смотри. Это мой предок. Большая Медведица. Видишь ее? Мать научила меня ее отыскивать и использовать в качестве путеводной звезды.

Вижу, сказала девочка. Отец научил меня идти на ковш, который указывает на Полярную звезду, туда же указывает и компас, который он мне подарил.

Да, сказал медведь. Но посмотри в другую сторону, и ты увидишь не только хвост, но и все тело, брошенное там, в лесах ночи.

Он вытянул коготь и провел им по небу до его левого края, как будто тем самым вырисовывая созвездие из небытия.

Неважно, в какую даль и глушь я забираюсь в лесах или во сне, но я неизменно смотрю вверх и по нему определяю направление, как меня научили.

Костер затрещал, выбросил голубые и оранжевые языки, они сновали по поленьям, будто муравьи, спасающиеся от медведя.

Вот почему ты один, сказала девочка.

Был один до этой осени, уточнил медведь. А теперь странствую с тобой вместе. Но я тоскую по тем, до кого в прежние времена мог дотронуться, и не бывает оно с нами иначе, когда мы пробираемся через любой лес или подлесок, в котором оказались мимоходом или выросли. Это не значит, что мужчина исчез или пропал навеки. Пусть он больше и не идет с тобой рядом, он продолжает существовать во времени и в краю памяти, и туда он будет являться снова и снова, всякий раз, как ты его окликнешь. Не только в тех местах, где он был всегда, но и там, где тогда быть не мог, а теперь сможет. В отблеске света на озерном берегу. В тишине между шорохом двух шагов на тропинке. В запахе дыма над костром, у которого ты будешь сидеть одна. Разве ты не познакомилась со своей матерью по тем историям, которые рассказывал тебе отец: по каким местам она ходила, что умела делать, — зная, что то же самое умела делать и ее мать?

Да, ответила девочка.

Вот это я и пытаюсь тебе втолковать, сказал медведь. Твой отец тоже это знал. А вот чего он не понимал — что ты тогда не умела тосковать по своей матери так, как тосковал по ней он. А теперь умеешь. Были времена, когда утрата для многих из твоих сородичей была единственной постоянной вещью в жизни. Она осталась вещью столь же тяжелой и постоянной и теперь, когда есть только ты. И пребудет такой же в тот день, когда земля станет в одиночестве тосковать по тебе, хотя впереди еще много лет, когда будут рождаться мои детеныши и уходить в собственные странствия, прежде чем ты перестанешь вставать вместе с солнцем.

УТРОМ ОНИ ПРОСНУЛИСЬ, СТРЯХНУЛИ холод и собрались в дорогу. Девочка допила воду, оставшуюся в тыкве. Медведь облизал с земли росу, двигая головой вниз-вверх, будто медленно, основательно кивая. Потом девочка подхватила торбу, и они направились строго на север, пока поток не превратился в струйку грунтовой воды, а там и вовсе иссяк, уйдя под камни, мох и глину, из-под которых и появился когда-то.

Еще два дня двигались они по склону этой горы, останавливаясь, только чтобы поспать и набрать еды — внутреннего слоя бересты, красных шишек сумаха, костянку, которую ели на ходу целыми гроздьями. На второй день после долгого подъема они вышли на опушку леса, — свет на востоке угасал, и медведь повернул на крутую тропинку, которая перескакивала с одного каменного уступа на другой. Медведь преодолевал их большими прыжками, не обращая внимания на пятна лишайника и свежего снега; девочка с трудом поспевала за ним, стараясь не упасть. Последние лучи солнца истаяли на западе, и девочка решила, что дальше в темноте идти не сможет, но тут медведь остановился на плоской, поросшей кустарником скале, а потом двинулся дальше — показалось, что он прошел сквозь каменную стену и исчез в недрах горы. Широкая расщелина казалась тенью от камня на камне, а рядом росли два чахлых кедра, будто крошечные дозорные охраняли крепость. Девочка встала на карнизе и собралась уже крикнуть медведю, чтобы он вернулся, но тут он вышел из расщелины и мотнул головой, приглашая следовать за ним — и она шагнула дальше, внутрь горы.

Пещера была достаточно высокой — девочка могла встать во весь рост, и между головой и потолком все еще оставалось расстояние на длину ее ладони. Внутри пахло слежавшейся соломой и сыростью погреба. Девочка подождала, пока глаза привыкнут к темноте, а потом принялась собирать по углам сухие сосновые ветки, листья и бурые кедровые сучки, из них она развела костер у входа. Медведь сказал: жечь его долго будет нелегко, потому что на такой высоте топлива мало, но девочка пошла, собрала все, что могло гореть, и вернулась с охапкой хвороста: ветками березы, сухим кедром, сучьями клена — все это она свалила поверх растопки. Дыма было больше, чем огня, в пламени шипела и потрескивала кедровая смола, однако костер давал свет и девочка смогла разглядеть, что пещерой этой постоянно пользовались самые разные животные — она хорошо подходила, чтобы передохнуть. Бурундуки и белки сложили запас желудей. Змеи сбрасывали здесь кожу. Летучие мыши оставили полутемный засохший помет. Очередная остановка в пути, где впору проснуться утром и двигаться дальше.

Медведь, похоже, не замечал, в каком состоянии пещера, а может, ему было все равно. Он медленными кругами ходил по внутренней части, как будто потерял что-то, а теперь ищет. Потом улегся у задней стены и замедленным, неверным голосом спросил у девочки: как там твой костер?

Бывали у меня и пожарче, сказала она.

Впереди снег и стужа, пробормотал медведь, а потом издал еще какой-то звук, похожий на фырканье. Не забывай про огонь.

Ничего, не потухнет, сказала девочка.

До весны. Не уходи от меня, сказал он, вдыхая перед каждым словом. Как будто умоляя ее.

Не уходи, повторил он и уснул.

ДЕВОЧКА ПОДДЕРЖИВАЛА ОГОНЬ, ПОКА ОН ПОЧТИ не погас, а потом сказала медведю, что пойдет поищет еще топлива, а свет в устье пещеры укажет ей обратный путь. Она плотно завернулась в одеяло для тепла и шагнула в темноту, — неподалеку от пещеры нашлась засохшая сосна, девочка повалила ее и притащила внутрь, положила так, чтобы ствол горел по частям, а потом и сама заснула; это место даже напоминало немного место у очага в ее доме рядом с одиноко стоящей горой.

~~~

ОНА ПРОСНУЛАСЬ, ПОТОМУ ЧТО ОЗЯБЛА. НЕБО расчистилось — ночные тучи унесло прочь, воздух был студеным и неподвижным. Она потопала, согреваясь, положила сухие листья на угли, которые прикопала с ночи, не сразу, но раздула пламя. Странно было, что медведь не встал первым. Когда хворост занялся основательно, она пошла в дальнюю часть пещеры и попыталась его разбудить.

Приблизилась медленно, коснулась его загривка, пошептала, однако медведь не проснулся.

Она отступила, глядя на большой клубок черного меха, мерно дышавший в тусклом свете костра, потом встала на колени, рассмотрела морду. Медведь зарылся головой в передние лапы, опущенные на каменный пол, а задние подтянул совсем близко — он напоминал петлю какого-то невообразимого силка. Она вслушалась в его дыхание, в негромкое пофыркивание на вдохе и выдохе и поняла, что, даже если она встанет посреди пещеры и крикнет в полный голос, медведь не очнется. Она осталась одна.

Она заварила сассафрасового чая, подкинула хвороста в огонь и посмотрела на окрестный лес — пестрый ковер снега, камня и опавших листьев. В широких трещинах на склоне горы росли сосны и кедры. Вдали, за верхней границей леса, виднелись буки, клены, несколько березок. Какое-то время можно будет продержаться на орехах, крылатках, сосновой и березовой коре. Она раньше видела и собирала орехи с пекана, который рос в половине дня пути вниз по склону; она знала, что на ветках и на земле там осталось еще. Но на всю зиму этого не хватит.

Весь день она собирала топливо для костра, искала сосновые шишки и кору, приметила струйку воды под камнем, наполнила тыкву. К вечеру солнце закатилось среди лохматых туч, в воздухе повис тяжелый запах холодной влаги — девочка знала, что это к метели. С внешней стороны кострища она сложила стенку из камней, чтобы защитить его от ветра и направить внутрь тепло, сгребла угли в кучу, положила сверху два толстых бревна. Поужинав тем, что собрала за день, она уснула, завернувшись в шерстяное одеяло, а ветер на горном склоне возвысил голос до громкого воя.

МЕТЕЛЬ РАЗЫГРАЛАСЬ ПЕРЕД РАССВЕТОМ, СНЕГ заносило в устье пещеры, лес скрылся из виду, остались лишь черные силуэты деревьев, возникавшие и исчезавшие в зависимости от силы ветра. Метель бушевала весь день, не стихла и на следующий. Девочка подъела все свои скудные запасы и к утру, когда снегопад кончился, а ветер стих, вышла из пещеры на поиски пищи.

МЕЖДУ РАССТУПИВШИМИСЯ ТУЧАМИ, КОТОРЫЕ стремительно неслись по небу, проглянуло солнце. Ветки роняли снежные комья, с деревьев еще не облетела листва. Передвигаться по сугробам без снегоступов было непросто, но на земле скрещивались следы нескольких мелких зверьков: кролики искали хоть какую-то травку, белки пробирались к складу желудей, запасенных еще до метели, так что и девочка пошла вниз по склону горы. Отыскав березу, она сняла нижний слой бересты шириной с лезвие ножа, подумала, не добраться ли до пекана, но даже на таком коротком отрезке растратила почти все силы. Она остановилась под кедром, набрала иголок, раскопала снег в поисках шишек. Нашлось три, с ними она и вернулась в пещеру.

К вечеру запас еды кончился. Она села перед костром, вылущила чахлый орешек из последней шишки, бросила шелуху на угли. Шелуха вспыхнула и тут же исчезла. Снаружи ветер проносился вдоль склона с воем, напоминавшим крики гагар. Она встала, подкинула в костер последнюю ветку кедра, зная, что та догорит задолго до утра, и почувствовала, как сжимаются челюсти стужи.

Когда ты разговаривал с ней в такие ночи, спросила девочка, съежившись под одеялами и шкурами на ложе между камнями в кострище и стенкой, перегораживавшей вход, — что она тебе отвечала?

ОНА ЗНАЛА: МЕТЕЛЬ НАЛЕТЕЛА НЕ ПО СЕЗОНУ РАНО. По ходу их с медведем странствия она примерно прикидывала, какой сейчас день, а еще видела, что солнце пока не перевалило через зимнее солнцестояние, потому что тень ее на земле продолжала удлиняться. Животных снег тоже застал врасплох. Поэтому-то она и видела следы. Так же рано, как и снег, пришел мороз, и когда утром она попыталась оживить костер, в голове появились мысли о том, как солнце и тень перемещаются по полуденной метке на камне возле озера, как клонятся ветки на ветерке, как кролики опасливо выскакивают вечером из леса, чтобы полакомиться высокой травой на берегу, а потом кролики исчезли, появился отец и стал рассказывать, что на кроликов и зайцев, которых не унесли ястребы, теперь охотиться будет тяжелее. Снег выпал в конце осени, так что вся рыба ушла из затона. Придется подождать, пока лед встанет, потом можно будет их ловить, сказал тогда отец, имея в виду кроликов, зайцев и рыбу. Она вспомнила, как той осенью мужчина учил ее ставить силки, как тепло было у очага в их домике, когда от огня поднимался запах жареной дичи.

Она поднялась, вытащила из костра уголек и стала делать метки на стене пещеры. Сколько дней прошло с последнего полнолуния? Какой длины была ее тень, когда она в последний раз замеряла ее в полдень? Перед ней, в общем, стояли лишь две задачи: еда и укрытие. Все материалы для изготовления силков были либо у нее в торбе, либо рядом, в лесу. Палки, веревки, нож. Если кролики выходят подкормиться перед наступлением зимы, их можно заманить в ловушку. А если днем и дальше будет так холодно, то через реку, вдоль которой они с отцом шли к северу, до переправы, почти целый лунный цикл, можно будет перейти по льду — не понадобится подниматься высоко в горы. Отсюда, с юга, путь домой выходит короче, можно успеть до солнцестояния.

Она отошла от остывшего костра и вытащила из торбы все, кроме свертка с костями и пеплом. Засунула руку внутрь, положила ладонь на свернутую оленью шкуру, которую всегда носил отец, и произнесла: я не сдамся, пока не похороню тебя с ней рядом. Обещаю.

ВЕСЬ ЭТОТ ДЕНЬ ОНА ПРОВЕЛА ЗА ПОДГОТОВКОЙ к следующему, а утром вернулась туда, где накануне видела кроличьи следы. Выбрала место на тропе, где след был свежий, а рядом стояло дерево, которое можно согнуть. Она обрезала его до нужной длины, из срезанных веток смастерила каркас силков и затяжку, привязала веревку к затяжке и к дереву. Сделала на веревке скользящую петлю, нагнула дерево, установила силок, а в качестве приманки положила листья бука и ягоды гаультерии. А потом двинулась к пекану, твердо решив и там поискать пищу.

Она не возвращалась до сумерек, медленно продвигаясь через снег, и принесла, сложив в подол, орехи пекана, кедровые шишки и еще горсть гаультерии, которую насобирала среди мха.

Все это она оставила в пещере, а потом — свет уже совсем потускнел — вернулась к силку и увидела запутавшегося в нем еще живого ушастика. Минуту понаблюдала, прежде чем подойти, ей послышалось, что он вскрикнул, потом она вытащила нож и приблизилась. Заметила проблеск страха в глазах зверька, который пытался высвободиться, приподняла, чтобы он не висел в путах.

Прости, прошептала она и не стала медлить.

ОНА В ТОТ ЖЕ ВЕЧЕР СЪЕЛА ПОЛОВИНУ ЗАЖАРЕННОГО мяса, остальное завернула в листья. Потом выскоблила и вычистила шкурку изнутри и снаружи, чтобы потом выдубить и сделать рукавицы, если попадется еще кролик. Когда она закончила, давно успело стемнеть. За один день она много насобирала и наловила, думала, на это уйдет дня три. Вышла наружу принести дров, которые собрала заранее, но сперва забралась по камням на крышу пещеры, откуда хорошо было видно ночное небо. Ущербная луна давно уже зашла на западе, и на юге видны были вспышки зелено-желто-красного света, они мерцали, колыхались волнами довольно высоко над горизонтом. Она смотрела на эти вспышки с изумлением — казалось, будто там, высоко в небе, что-то живое, — и чувствовала, как воля внутри крепнет. Она повернулась и посмотрела на юг, будто пытаясь запомнить, как спускаться с горы. Появится время — надо будет смастерить снегоступы. Но время не появится, ведь ей нужно попробовать вернуться домой до того, как все горные тропы станут непроходимыми.

~~~

ЗВЕЗДЫ ВСЕ ЕЩЕ ГОРЕЛИ В УТРЕННЕМ НЕБЕ, когда она встала, отхлебнула воды и подошла к задней стене, к спящему медведю. Она положила ладонь ему на голову и сказала: я не могу ждать здесь всю зиму, я умру.

Медведь перевернулся, девочка сделала шаг назад, думая, что он сейчас откроет глаза и пожелает ей счастливого пути или станет уговаривать, чтобы она осталась. Он немного вытянулся, перекатился на другой бок, снова свернулся, тихо похрапывая, большие бока медленно поднимались и опадали. Она поняла, насколько глубок его сон, тот сон, что сосредоточился под тяжелыми веками, — они подрагивали в тусклом полумраке, проникавшем к задней стене пещеры, — сон, в котором он бродил по неведомым лесам, а может, мирно отдыхал среди созвездий в ночном небе.

ОНА ВЫШЛА НАРУЖУ — НЕБО ПРОСВЕТЛЕЛО, ПРИ свете зари вдруг показалось, что на деревьях проклюнулись почки, — на миг ей привиделось, что уже начало весны, этот снегопад был последним, но тут ветер пробрал насквозь, и она поняла: наступила зима.

Она спустилась по той же тропинке, по которой они с медведем пришли к пещере, сообразила, что идет по знакомым местам. Направление она определяла по солнцу и компасу, двигалась к югу, вышла к ручью, который тек через рощу и падал с уступа, потом свернула на запад.

А когда солнце, скрытое облаками, вроде как подошло к полудню, она остановилась в негустой роще, чтобы поесть и несколько раз замерить свою тень. Повторив это на следующий день, она обнаружила, что тень не вытянулась, по крайней мере, так ей показалось, — так что она приняла этот день за зимнее солнцестояние. Она принесла с собой палочки, из которых до того смастерила силок, и вырезала на самой длинной из них метку ножом. Первый день. Теперь у нее есть календарь.

ПОСЛЕ ТРЕХ ДНЕЙ ХОДЬБЫ ПО ГЛУБОКОМУ СНЕГУ — она останавливалась только поспать, поискать пищу и наполнить водой сушеную тыкву, девочка оказалась на берегу замерзшей широкой реки, окаймленной широкими луговинами и зарослями облетевших берез и ив, приречье же напоминало белые листы, русло петляло по дну неглубокой долины. Она подошла, опробовала лед. Отец научил ее определять его толщину по цвету и типу воды. Она очистила поверхность от снега, лед оказался непрозрачным и зернистым, потом легла на живот — распределить вес и вслушаться. После той метели температура каждый день опускалась ниже точки замерзания. На озере лед бы уже был толщиной в длину руки. А вот ледостава на реке она еще никогда не видела. Она опустилась на четвереньки, продвинулась немного вперед, снова легла на живот, вслушалась, проползла на коленях еще пять шагов. Потом поднялась, сделала еще три. Она ведь видела эту реку и раньше, небыструю, но глубокую. Теперь река замерзла полностью. Девочка не разглядела ни одной полыньи — хотя на быстринах и могли быть промоины, — не увидела ни одного тороса, а ведь ветер и течение могли нагромоздить льдины одну на другую, оставив под ними большие воздушные ловушки. Она двинулась к другому берегу, от того места, где она стояла, до него было не дальше, чем от их дома до озера: ее будто тянуло преодолеть это расстояние. Она встала на колени, еще раз взглянула на поверхность, потом поднялась снова.

Уже некоторое время ее не покидало ощущение, что ее преследуют. Когда она останавливалась поесть, когда попадала на узкое место на тропинке. Она ничего не слышала, только чувствовала. Пересечь реку ей хотелось не только чтобы уйти из тех краев, где она провела больше времени, чем могла себе представить, но и чтобы вернуться туда, где время текло в привычном месте, пусть в этом привычном месте она теперь и была одна.

Она сделала еще четыре шага к берегу, раскинула руки, будто перед полетом, и двинулась вперед, сперва быстрым шагом, а потом побежала со всей той скоростью, какую можно было развить на припорошенном снегом льду.

НЕ БЫЛО НИ ТРЕСКА, НИ ДВИЖЕНИЯ, НИ ЗВУКА, похожего на стон. Лед лопнул, и она камнем провалилась вниз, забрав с собой на глубину только тот воздух, который успела втянуть в легкие от удивления.

Вода была темной, холод — непереносимым, он стянул грудь, будто тетива. Девочка перевернулась, стала искать свет, падавший в промоину, увидела, как он косо вливается сквозь треснувший лед. Она изо всех сил гребла против течения, а оно увлекало ее вперед, увлекало вниз, однако унести не могло. Что-то ее удерживало, и тут она вспомнила про свою торбу. Она зацепилась за внутреннюю поверхность льдины. Девочка подняла голову над водой — там в кармане подо льдом оставался воздух, — вдохнула и стала продвигаться назад к промоине, через которую упала. Холод пробирал насквозь, боль от него била молотком по телу и голове. Она по чуть-чуть сдвигалась ближе к промоине, и когда поняла, что сможет до нее дотянуться, выбросила вперед руки, нырнула вглубь, чтобы отцепить торбу, и изо всех сил заработала ногами, понимая, что, если она не ухватится за край, на то, чтобы повторить попытку, не хватит ни воздуха, ни сил. Она работала ногами, сопротивляясь течению, крепко держалась за зазубренную кромку льда, замерзшие ноги извивались под водой, — и так, не разжимая рук, она наконец выбралась из промоины на льдину.

И тут она почувствовала укус в загривок, плечи будто бы сдавило в мягких тисках, тело оторвалось от земли, замерзшие ноги поволоклись по снегу; лед под ней и тем, кто ее нес, потрескивал в такт шагам, а они все стремительнее продвигались к берегу, и единственным теплом, которое она ощущала, было теплое дыхание в месте укуса, в дыхании ощущались нежность и напор, а ее все влекли вперед и вот наконец опустили на снег и заиндевелую прибрежную траву.

Так вот она какая, смерть, подумала девочка, почему-то при этом зная, что это неправда; она попыталась встать, и тут могучая пума, опушенная золотом с черной каймой, с носом в форме взлетающего голубя, цвета сумаха, подсунула под нее лапу, подхватила, затянула в мягкую теплую шерсть на груди и помчалась через равнину назад к лесу.

~~~

ОНА ВСПЛЫВАЛА, ПОГРУЖАЛАСЬ И ВСПЛЫВАЛА вновь, сообразив, что на сей раз, в водах сна, ей удается дышать. Когда голова поднялась над поверхностью, она окинула взглядом озеро и увидела, что отец уплывает прочь в старом берестяном каноэ. Она поплыла, загребая размеренно и сильно, как плавала в летние дни, когда еще была девочкой, пока руки не устали — уже не оторвешь от тела, и тут она вновь начала тонуть, вода делалась все холоднее, поверхность исчезала вдали, тускнела, подобно гаснущему костру.

ОНА ПРОСНУЛАСЬ, ЗАЖАТАЯ МЕЖДУ ДВУХ ПОКРЫТЫХ мехом тел: колючих шерстинок спящего медведя и мягкой шкуры пумы — большая кошка все еще обнимала ее лапами, защищая от холодного пола пещеры.

Она вытянулась вдоль бока медведя, пума подвинулась, давая ей медленно сесть и осмотреться. В устье пещеры лился яркий дневной свет, девочка попыталась встать лицом к этому свету, но не смогла. Ощупала плечи — там ли торба, оказалось, что там. На ногах у нее все еще были башмачки, которые ей сделал отец. Она повернулась к стене, посмотрела, как дышит во сне медведь — трубные вздохи, бока вздымаются и опадают, тело — разомкнутая дуга, похожая на серп ущербной луны. Потом она повернулась к пуме, чей силуэт четко обрисовывался в свете дня. Снова попыталась встать, но колени подкосились, пришлось сесть обратно и обхватить себя руками, чтобы унять дрожь; после этого она подняла глаза и увидела, как пума выскользнула из пещеры.

ОЧЕНЬ НЕСКОРО ОНА СМОГЛА ВСТАТЬ И СДЕЛАТЬ первые шаги. Добралась до передней части пещеры и обнаружила все необходимое, чтобы развести костер: растопку, хворост и поленья — все собрано и высушено, лежит на камнях. Она допила воду из тыквы, сбросила торбу, вытащила кремень и кресало, высекла искры — и вот растопка занялась. Тогда она достала из торбы мокрое одеяло, постель, разложила на просушку.

К середине дня она все сидела у пламени костра, встала лишь собрать еще растопки и сосновых игл для чая, а потом выпила его, обхватив обеими ладонями кружку — ее она держала точно уголек, сберегая тепло, которое хотела сохранить внутри себя. Посмотрела в дальнюю часть пещеры, на медведя, будто ожидая, что он сейчас проснется и скажет, что все это тоже только сон и она скоро от него очнется. Медведь спал.

ОНА СПАЛА НА ПОЛУ ПЕЩЕРЫ — КОСТЕР ПРЕВРАТИЛСЯ в язычки, пляшущие на обгоревших кончиках поленьев, — когда вернулась пума, разбудила ее, толкнув носом, снова вышла наружу. Девочка пошевелилась, поднялась и пошла следом в серые сумерки.

На снегу лежал олень: глаза остекленели, бег в них выдохся, рога были обломаны, загривок потемнел от запекшейся крови. Пума сидела и облизывала лапы, пока девочка разглядывала добычу. Потом она встала на колени, опустила оленю веки и вытащила нож из ножен.

Она свежевала оленя медленно, с той заботой о живом существе, к которой ее приучили. Закончила, только когда сумерки совсем сгустились и над деревьями на востоке встала прибывающая луна. Решила подождать до утра, а уж там разделать и выпотрошить тушу, но все же без промедления вытащила потроха, вскрыла грудную полость, подперла палкой, натолкала внутрь снега. А потом выкопала оттуда, где отгребла снег, камень, плоский с одной стороны, очистила его от грязи и снова встала перед оленем на колени. Нащупала внутри самую толстую кость и стала бить по грудине, пока та не переломилась. Клином вставила туда камень, расширила отверстие так, чтобы просунуть внутрь обе руки и нож. Добравшись до полости, все еще почему-то теплой, она перерезала мышцы и артерии и вытащила сердце оленя, такое большое, что держать пришлось в обеих руках.

Правильно он тебя научил, сказала пума, голос у нее был хриплый, медленный.

Девочка обернулась и уставилась на большую кошку: ее не удивило, что та произносит слова, удивило, что пума знает: всему этому ее научил отец.

Ты какую часть хочешь, пока нож мой еще остер? — спросила девочка.

Я сыта, ответила кошка.

ВЕРНУВШИСЬ В ПЕЩЕРУ, ДЕВОЧКА ПОДВЕСЕЛИЛА костер, соорудила над углями каменную печурку, положила внутрь сердце оленя. Больше они с пумой не обменялись ни словом. Девочка ждала в тишине, пока мясо испечется, потом съела его — такого голода она еще не испытывала никогда, — вымыла в снегу лицо и руки, вернулась к огню и снова заснула у камня, на котором сушилась постель.

УТРОМ ПУМЫ УЖЕ НЕ БЫЛО. ДЕВОЧКА СЪЕЛА оставленную с вечера четвертинку сердца, запила талой водой, потом вышла наружу — рассмотреть тушу оленя при дневном свете. Она никуда не делась. Пища. Шкура. Сухожилия для тетивы и рыбной ловли. Кости для игл, наконечников стрел, рыболовного крючка поменьше, если удастся его выточить. Она найдет в лесу небольшой дубок, срежет, смастерит себе новый лук. Будет он хуже того, который сделал отец, но в дело сгодится. Она выгребла снег из грудной полости и стала разделывать оленя, отделяя мясо, вырезая сухожилия из спинной части и всех четырех ног. Половину мяса она обложила снегом и спрятала в большой трещине в стене пещеры. Остальное оставила, чтобы закоптить. Сухожилия вычистила и положила сушить у огня. Потом занялась шкурой.

Пристроив шкуру на большой гладкий наклонный камень, она отчистила ее от остатков мяса и жира. Закончив, пошла искать сучки и ветки для распялки — та вышла совсем примитивная, пришлось вставлять хворостины в трещины на стенах и опирать их о потолок пещеры; потом, достав из сумочки завязки, она растянула шкуру, прикрепила к распялке — пусть там и остается до полнолуния.

Когда она вышла из пещеры, оказалось, что у входа стоит пума и держит двух мертвых опоссумов. Девочка взяла их за хвосты и начала свежевать, одного за другим, вырезая изнутри скудные куски мяса, а шкурки потом очистила ножом, положила к огню сохнуть, вскрыла черепа и достала мозг — он понадобится, чтобы дубить кожу.

С этим она покончила к полудню, зажарила кусок оленины на обед. Пума опять исчезла, так что девочка присыпала горячие угли золой и пошла искать дерево, из которого выйдет хороший лук.

Вернулась она под сумерки и принесла лишь сухую ветку для костра. У входа в пещеру снова стояла пума. Перед ней, мордочками в снег, лежали два крупных бобра. Девочка подняла их, чтобы осмотреть, а пума прошелестела: с ними успеешь. Сядь. Нужно тебе кое-что сказать, а потом мне пора.

Девочка переломила ветку о колено, зашла в пещеру, положила часть покрупнее в костер.

Пума на сей раз заходить не стала, сновала взад-вперед у входа в пещеру, то и дело останавливаясь, чтобы взглянуть на склон горы: похоже, ее что-то тревожило или настораживало. Потом она остановилась в полумраке и сказала девочке: зима впереди еще долгая, и хотя как отсюда добраться домой, она знает, отправляться сейчас не время, если только она хочет вернуться к одиноко стоящей горе и похоронить там отца. Кошка обеспечила ее мясом на несколько дней и шкурами, в которых будет тепло охотиться, — главное, чтобы у девочки хватило умения выдубить кожу. Остальное все поблизости, в лесу: он ведь зимой не умирает, а только меняется.

Посмотри на медведя, сказала девочке пума. Спит и спит, но во сне бродит по лесу, как и когда бодрствует, по тем же тропам, которые когда-то хорошо знал, по тем тропам, по которым прошел с тобой, рассказывая тебе о том, о чем другие вроде тебя не знали, да и не хотели знать. Ты теперь с ним связана, связана так же прочно, как и с костями, которые несешь. Если ты не проснешься, пещера эта станет тебе могилой, и медведь унесет с собой в свои странствия память об осени, когда он на некоторое время стал спутником той, что несла с собой горе. Если же ты проснешься и завершишь путь домой, этот медведь и еще многие медведи, его потомки, сохранят историю возвращения последней к одиноко стоящей горе. Сохранят, чтобы леса ее помнили до тех самых пор, пока еще есть леса под солнцем.

Когда пума умолкла, девочка не подняла глаз. Она смотрела в огонь. Небо затянули тучи, дым от костра уже не поднимался вверх по прямой, а волнами растекался между кострищем и землей — значит, скоро опять начнется снегопад. Девочка подняла руку, сбросила лямки торбы с плеч, встала, отнесла торбу к задней стене, оставила там рядом со спящим медведем.

А потом вновь повернулась к устью пещеры и костру и проследила, как пума выскальзывает из круга света во тьму.

~~~

ВСЕ СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО ВЬЮГА НЕ ВЫПУСКАЛА ее наружу — девочка сидела, съежившись, у кострища. Позавтракала слабеньким чаем из сассафраса и олениной, разметила на стене пещеры календарь, с того дня, когда начала у реки отсчет от солнцестояния, добавила еще пять дней: три она проспала, а два — бодрствовала и здесь была пума. Она мерила шагами каменный пол, вслушиваясь в медленное гулкое дыхание медведя, и обдумывала слова пумы о том, что они с медведем теперь связаны. Она не чувствовала связи ни с чем, кроме своего желания оказаться дома — за это, и только за это она станет цепляться, чтобы выжить. Освежевала бобров, выскоблила шкурки, положила сушиться, потом взяла шкурки опоссумов, промыла с внутренней стороны мозгом, отжала, распялила, подбросила в огонь свежего дерева, чтобы прокоптить: так при последней сушке они станут мягкими.

БЕЗ ХОРОШИХ СНЕГОСТУПОВ В ЛЕС БЫЛО НЕ выбраться, а ветки сосны и болиголова, из которых их делают, поблизости от пещеры не росли. Около полудня вьюга стихла ненадолго, девочка вышла наружу и по колено в снегу побрела к опушке. Влезла на первую же сосну, отломила от ствола четыре ветки, стоймя воткнула их в снег. Потом пробралась ниже по склону к зарослям болиголова, нарезала полную охапку прутьев, притащила все это по сугробам назад в пещеру и взялась за работу.

Зазубренным краем камня, расколовшегося в костре, она обрезала сосновые ветки на длину груди, потом ножом уплощила их с одной стороны и сделала желобок с другой. Сухожилием из ноги оленя привязала четыре веточки поменьше крест-накрест к середине больших веток — сюда будет опираться нога, потом согнула концы веток и связала вместе. Так в руках у нее оказались два снегоступа, формой напоминавших рыбу, размером в половину ее роста. Тогда она взяла ветки болиголова и вплела их внутрь, начиная с конца, пропустила под опорами для ног и вывела к носу — они прочно и аккуратно легли в сосновый каркас. Она положила снегоступы на пол, встала сверху и поняла: ее вес они выдержат.

ПЯТЬ ДНЕЙ НЕ СТИХАЛА ВЬЮГА, ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ девочка питалась олениной и корой. Вытащила из снежной укладки половину мяса, закоптила на распялке, которую сделала для шкур, — нарубила свежие кленовые ветки на щепки и сделала оленину холодного копчения: так когда-то делал отец. На это ушел один день и ночь; девочка гадала, не разбудит ли дым от просушки шкур и копчения мяса медведя, но зверь продолжал спать.

Утром шестого дня ее разбудило солнце и крепкий мороз. Она подкинула в костер последние поленья, сжевала на завтрак кусок оленины, потом привязала к башмакам снегоступы и вышла наружу.

Лес превратился в мир безмолвия. Глубокий снег похоронил под собой все, кроме деревьев, — для девочки он выглядел таким же, как мир за пределами дома, построенного отцом, в те месяцы, когда и там наметало сугробы: они по многу дней ждали, когда стихнет вьюга, потом подкидывали в очаг побольше дров, надевали снегоступы из веток и шкур и выходили наружу. Сейчас стояло безветрие. Нигде не было ни единого живого существа, кроме нее. Она потопала, проверяя крепление и прочность снегоступов, вслушалась в то, как гулко ее топанье разносится на морозе по склону горы. А потом медленно зашагала по незнакомой территории.

ОНА ДУМАЛА О ПУМЕ, О ТОМ, КАК ТА ТО И ДЕЛО оборачивалась к вершине горы, пока ходила взад-вперед и разговаривала с ней. Девочка еще ни разу не поднималась туда, только спускалась: искала в лесу хоть какое-то пропитание. Там, наверху, было что-то важное, нужно было выяснить что.

Подъем оказался круче, чем она предполагала, но снегоступы не подвели, она стремительно двигалась по толстому слою снега. Нужна одежда потеплее. Одеяла и старой оленьей шкуры недостаточно. Она поняла, зачем пума принесла ей опоссумов и бобров. Вернувшись вечером в пещеру, она сошьет из шкурок шапку и варежки. Если удастся поймать кроликов и зайцев, можно будет утеплить оленью рубашку изнутри их мехом. Все хорошо, лишь бы тепло держалось подольше. Впереди много зимних дней, морозы будут даже посильнее сегодняшнего.

Высоко ей влезть не удалось: подъем стал таким крутым, что пришлось снять снегоступы. Она подумала, не повернуть ли обратно, но потом поняла, что возможностей подняться к вершине вот в такой день — без снегопада и сильного мороза — вряд ли будет много. Если она освоится с территорией вокруг пещеры, проще будет опознавать ориентиры, без которых не обойтись, когда она пойдет на охоту. Она оставила снегоступы у голого каменного выступа и дальше полезла так, цепляясь руками и ногами за валуны; путь становился все труднее, и вот она уперлась в отвесную скалу, с которой сдуло весь снег, — в середине была впадина, как будто по всей длине камня поднималась вверх широкая каменная труба. Девочка шагнула внутрь, прислонилась спиной к одной стенке трубы, ногами уперлась в другие. А потом понемногу поползла ввысь, плотно прижимаясь спиной и ладонями к холодной поверхности скалы, медленно, под углом проталкивая тело вверх. Добравшись до конца, она нагнулась вперед, ухватилась за кромку и подтянулась на руках на заснеженную вершину.

Отсюда ей открылся пейзаж настолько похожий на то, что она привыкла видеть с горы, которую называла домом, что ей показалось: она стоит на том самом месте, где стояла в первый день, когда отец привел ее к матери на могилу, — все отличие было лишь в снеге. Тем не менее эта гора не могла быть одиноко стоящей. Не было у нее верхушки в форме медведя. Не было озера вдалеке. Или крыши дома и струйки дыма, поднимающейся над ним. Не было и надгробного камня.

Весь пейзаж внизу был совершенно иным. Посмотрев на юг, она явственно различила замерзшую, покрытую снегом полоску реки, которая вилась по лесу, убегая вдаль, — такое ни с чем не перепутаешь. Она видела, где лес пересекает тропа, по которой пришли они с медведем, видела заливные луга возле леса и широкий участок реки, открывавшийся взору: все ее попытки перебраться на другой берег исчезли, сглаженные стужей. Вот здесь ей предстоит зимовать. Здесь она выживет или умрет, здесь будет блуждать по лесу в поисках пищи, спать в пещере.

Мне нужен лук, произнесла она громко, скользнула обратно в каменную трубу и поползла вниз.

ВЕРНУВШИСЬ В ПЕЩЕРУ, ОНА РАЗДУЛА КОСТЕР и соорудила еще одну каменную печку, положила туда последний кусок сырой оленины, засыпала углями. Растопила снег в чашке, подождала, пока вода согреется, заварила в ней пригоршню сосновых игл.

Она съела половину мяса, остальное завернула в листья и положила в свою любимую сумочку. Потом повернулась к задней стене пещеры и сказала: я пойду к подножию горы, искать дерево, из которого можно вырезать лук.

Взяла долбленую тыкву, нож и расколовшийся в огне камень, которым пользовалась вместо пилы.

Пока не сделаю — не вернусь, сказала она и вышла из пещеры.

ЕДИНСТВЕННЫМ ЗВУКОМ В ЛЕСУ БЫЛ ШЕПОТ ЕЕ снегоступов, скользивших вниз по склону; почти не сбиваясь с ритма, она добралась до опушки и шагнула в заросли сосны с болиголовом, а потом — дальше, под кроны берез и высоких старых деревьев. Здесь она ходила уже не раз и поэтому знала: того, что она ищет, среди этих деревьев нет. Нужно деревце в ее рост, искать его надо в старой части леса, но там, где кроны не затеняют землю и не мешают расти.

Она поднялась чуть выше по склону и стала ходить кругами, постепенно их расширяя, уклоняясь все дальше от тропы, по которой они пришли от реки с медведем. На четвертом, самом широком круге она увидела березку, которую согнуло и переломило под тяжестью снега. Она подошла, села на нее, будто на скамейку, вслушалась в потрескивание и стоны старых деревьев в глубине леса — они едва заметно кренились на морозе, казалось, что кора, лишенная соков, и длинные конечности болезненно вытягиваются в медленном, медленном ожидании весны.

Она вспомнила слова медведя: на то, чтобы выслушать разговор деревьев, уйдет целая фаза луны — и стала гадать, преувеличение это или все-таки правда. Если он прав, она умрет от холода, или голода, или от того и другого. Но сейчас руки и голову ей укутывал мех, ногам было тепло и сухо на ветках болиголова, и она подумала: пока не сделаю — не вернусь, и уставилась на безжизненный лесной пейзаж. Стала гадать, как гадала когда-то, еще в детстве, что ей может сказать медведь, если вдруг заговорит, что ей могут сказать зимние деревья, если она научится слушать или научится смотреть.

Это все равно случилось бы, даже если бы ее там не было, поскольку зимой в горах ветер постоянно меняет направление и там, где раньше ветер нес поперек ее пути сухой шершавый лист бука, направление ветра поменялось, лист развернулся, улетел. Она встала со ствола и отдалась на волю ветра — он понес девочку дальше в лес, в сторону от ее круговой тропы.

ОТЕЦ КОГДА-ТО НАУЧИЛ ЕЕ МЕРИТЬ РАССТОЯНИЯ десятками шагов — по ее подсчетам, десятков таких набралась сотня, прежде чем она оказалась рядом с этим дубом. Был он тоненьким, чуть повыше ее, но рос прямо и выглядел сильным. Она обошла его по кругу, осмотрела кору, потом вгляделась в рощицу вокруг. В том, что деревьям для роста необходим свет, она ошибалась. Поблизости было несколько могучих дубов. И этот рос не то чтобы в их тени, скорее под их защитой. Она вернулась к деревцу, взяла его так, как взяла бы лук. Пальцы сомкнулись вокруг ствола. Древесины достаточно для работы, но без излишков — на выстругивание не придется тратить всю оставшуюся зиму. А выстругать надо, пока внутри не прекратилось сокодвижение: сгибать и оставлять у огня каждый день, пока не получится готовый лук.

После этого она ослабила хватку и теперь держала деревце нежно — так когда-то отец держал ее руку. Подумала о медведе, о том, что он сказал ей касательно леса у реки. Вспомнила день, когда отец показал ей палки из пекана в сарае, — он нашел их в лесу и срезал, когда ей было пять лет. Ждал только, когда ты дорастешь, сказал он тогда.

Она встала на колени, отгребла снег от корней деревца, сняла варежку, дотронулась голой рукой до тонкого ствола.

Надеюсь, для нас с тобой эта зима не станет последней, сказала она.

А потом спилила деревце как можно ближе к земле — куда дотянулась камнем, очистила от веток и вместе с ним вернулась к согнутой березе. Срезала с нее ветки, которые годились для стрел, и зашагала вверх по склону.

В ПЕЩЕРЕ ОНА ОЧИСТИЛА СТВОЛ ДУБА ОТ КОРЫ и поставила заготовку подальше от огня. Потом достала длинное сухожилие — то, что вытащила из туши оленя, убитого пумой, — и, взяв гребень, принялась разделять и вытягивать волокна, а потом сплела их, перевивая, защипывая, вплетая новое всякий раз, как предыдущее кончалось; и вот получилась тетива длиной с заготовленную палку. На самом конце она сделала петлю.

Закончила к вечеру. Пожевала на ужин копченого мяса опоссума, заварила еще чашку чая, потом подбросила поленьев в костер, спустилась в лунном свете к опушке, поставила силок с листьями гаультерии в других зарослях болиголова, надеясь, что на рассвете сюда заглянут кролики в поисках пищи.

Утром в силках обнаружился заяц-беляк. Она убила его, освежевала и выпотрошила прямо на снегу. Вернувшись в пещеру, подготовила шкурку к просушке, а мясо надела на вертел, чтобы зажарить на медленном огне. Остаток дня провела над луком.

ДЕРЕВО ОКАЗАЛОСЬ СВЕЖИМ, КРЕПКИМ, ПРИШЛОСЬ его долго гнуть и обстругивать ножом, прежде чем внутренняя дуга лука стала ровной и плавной. Можно было бы заузить концы, сделать на них выемки, а потом смастерить быстрые прямые стрелы, однако она не спешила. Один день превратился в три: девочка прикидывала и подстругивала, прикидывала и подстругивала, изгибая лук сильнее за счет того, что оставляла его на ночь у костра согнутым и придавленным камнями.

Закончив, она натянула тетиву из сухожилий и подвесила лук в развилке стоящего дерева. Баланс оказался лучше, чем она предполагала, натяжения хватало, чтобы пустить хорошую стрелу с должной скоростью и точностью. Девочка вернулась в пещеру, отполировала боковые поверхности круглым камушком и прислонила готовый лук к стене.

Потом вырезала из березовых веток две стрелы, обстругала их, выточила ложбинки, чтобы класть их на тетиву, привязала наконечники из оленьих костей. Не хватало перьев. Отец когда-то сказал ей, что вместо оперения стрелы можно в крайнем случае использовать сосновые иглы, поэтому она вышла наружу, нарвала игл с высокой сосны, отломила ветку, чтобы собрать смолы, приладила иглы к хвостовикам обеих стрел, разогрела смолу, чтобы их закрепить. Закончив, взяла в каждую руку по стреле и легко нашла им баланс, положив на пальцы. Внимательно оглядела каждое древко. Теперь оставалось только подобраться к дичи поближе.

ПОДНЯЛАСЬ ОНА ДО ПЕРВОГО СВЕТА, СПУСТИЛАСЬ на снегоступах по склону, туда, где срезала молодой дубок для лука; села на согнутую березу — одна стрела на тетиве, другая на земле, в готовности.

На заре в рощицу забрела по снегу молодая беспечная олениха, она обгрызала низкие ветки клена, питательных веществ для животного в них всего ничего. Девочка и сама устала и проголодалась, но лук в руках держала цепко: подалась назад, прицелилась в сердце над лопаткой, отпустила тетиву.

Олениха подняла голову на звук прошелестевшего ветерка, а потом снова принялась за кленовые ветки. Девочка взяла вторую стрелу, натянула лук, вновь промахнулась. Поднялась из своего укрытия — олениха повернулась, принюхалась и прыжками скрылась в зарослях.

ДНИ НА ГОРЕ СТАНОВИЛИСЬ ВСЕ ХОЛОДНЕЕ, СНЕГ падал каждую ночь, так что девочке, когда она решалась выйти, казалось, что обитателей в лесу все меньше; небольшие деревца и валуны, которые несколько дней назад служили ей ориентирами, постепенно скрывались в толще снежного покрова.

Она отыскала еще сколько-то березовых веток и выточила из них стрелы, в итоге в колчане их оказалось шесть, включая те две, которыми она стреляла в олениху и потом подобрала. Каждое утро она выходила из пещеры на поиски добычи. Каждый вечер возвращалась ни с чем, кроме голода, силы убывали — тратились на тяжелый спуск и подъем на снегоступах, тело держалось только за счет листьев и коры, которые она ела, и чая из сосновых иголок, который заваривала и пила. Ей не удавалось подобраться к оленю, белке или даже зайцу на такое расстояние, на котором стрела не ушла бы в сторону и не зарылась в снег, а наживку, которую можно было бы положить в силок, она съела сама. С каждым днем дичи на глаза попадалось все меньше: животные в разгар зимы стали особенно сторожкими и скрытными, а потом перестали попадаться на глаза вовсе.

~~~

ЕЕ РАЗБУДИЛ ГОЛОД, ОТ КОСТРА ОСТАЛИСЬ угли и пепел. Она медленно поднялась, взяла лук, колчан, надела снегоступы. У входа в пещеру съела свежего снега, навалившего за ночь, и двинулась вниз по склону горы, не чувствуя ничего, кроме холода: бродила от рощи к роще, проверяла силки, которые оказывались пустыми, потом отходила к валунам, за которыми привыкла прятаться, дожидаясь оленя, но он не появлялся.

С утра и до полудня она бродила по горе — вниз ее несли скорее уклон и ветер, чем собственные ноги. Блуждая туда-сюда, сгорбленная, медлительная, она разговаривала с отцом: уверяла его, что пока не зашла еще так далеко, что уже не вернуться, что обязательно выполнит свое обещание, чего бы это ни стоило, несмотря на голод и холод. Просила его подождать вместе с медведем. Ей нужно передохнуть, набраться сил, чтобы отыскать пропитание и подняться назад к нему.

Мне бы воды, подумала она, села и принялась пригоршнями глотать снег, он таял во рту. Она спустилась по склону так низко, что солнце закатилось за вершину, хотя и светило по-прежнему. А еще бы поспать, поспать немного, сказала она себе. Опустилась в слежавшийся снег за каким-то камнем, вокруг которого росли высокие пеканы, закрыла глаза и вслушалась в тишину.

ВЕТЕР СБРОСИЛ КОМ СНЕГА С ВЕТКИ ПЕКАНА, УРОНИЛ ей на лицо; она села, посмотрела вперед через верхушку валуна. Темнело. Одежда промокла, все тело ломило от холода. Она подняла глаза на склон горы, прикидывая, как далеко зашла, и тут увидела с наветренной стороны тощего зайца, который жевал сучки на ветке, она обломилась и лежала сверху на снегу. Девочка щурилась: заяц виделся то четче, то расплывчатее в наступающих сумерках, но при этом не двигался. Тогда она одним движением выхватила стрелу из колчана, наложила на тетиву, натянула лук, выстрелила. Стрела взмыла вверх, поднятая сосновым оперением, прошла мимо ветки и вонзилась зайцу в шею, сбив его с ног; теперь он лежал, оглушенный, в растекающейся луже крови. Девочка с трудом поднялась, бросилась к нему, подняла над снегом и присосалась к ране, сквозь блохастую шерсть, — заяц отчаянно бился в предсмертных судорогах, царапая ей запястья, но она сжала руки плотнее, повернула зверька, выдавливая из него жизнь, шейные позвонки хрустнули, а она все продолжала пить, пока он не умер, а потом со всей скоростью, с какой получалось на снегоступах, двинулась вверх по склону назад к пещере, повесив лук на плечо и волоча зайца за уши.

РУКИ У НЕЕ ДРОЖАЛИ, ПОКА ОНА РАСКЛАДЫВАЛА бересту — тонкий внешний слой — на последних угольках, которые отыскала в кострище, пока раздувала огонь: наконец береста задымилась и вспыхнула. Она добавила еще бересты, сосновые сучки, сухие кедровые поленья, они занялись, пламя окрепло. Тогда она вытащила нож, освежевала и выпотрошила зайца, не вставая, кровь зверя мешалась с ее собственной из царапин на запястье и пореза на ладони: второпях она поранила себя ножом. Шкуру она отбросила в сторону, тушку проткнула палкой и положила над огнем, поворачивала, смотрела, как мясо дымится и обугливается, пещеру наполнил запах гари, и тут терпение у нее кончилось. Она вытащила мясо из пламени, принялась отрывать куски от костей и заглатывать целиком, а потом схватилась за живот, ее скрутило, вывернуло, было не вдохнуть, а позывы все продолжались; она хрипела, давилась кровью и полусырым мясом. Потом встала на четвереньки, скорчилась в луже блевотины на камнях, тяжело, надрывно дыша, и вот наконец дыхание выровнялось, и тогда она заплакала от изнеможения, от одиночества, от страха; теперь она боялась всего, даже сна.

ОНА ПОСМОТРЕЛА ВНИЗ С ВЕРШИНЫ ОДИНОКО стоящей горы. Был конец весны, деревья внизу покрылись яркой зеленью, над головой описывал широкие круги орел. Вдалеке она разглядела их домик, а потом вдруг оказалась там, внутри, только отца в домике не было. Она стала бродить по комнатам, выяснила, что очаг потух, в углах паутина, на полу — мышиный помет. Тут настала зима, за окнами завьюжим, а в доме так и было пусто. Она открыла дверь, чтобы шагнуть наружу, и попала из дома в пещеру. У огня сидел медведь. В когтях он держал рыбину, протянул ее девочке.

Зажарь, сказал он, она положила рыбу на огонь, та разом испеклась, но девочка не могла протянуть руку, взять рыбу и съесть.

Знаю, ты проголодалась, сказал ей медведь из сна, но настоящий голод — это не только потребность в пище. Или во сне. Все мы засыпаем и будем спать долго. Настоящий голод — это потребность совершить то, что ты еще должна совершить, пока бодрствуешь.

Я не могу жить без еды, сказала девочка.

Ты слишком рано пошла к реке.

Она посмотрела на рыбину.

Я теперь смогу перейти реку.

Ты не спасешься, если перейдешь ее одна.

Но я же одна.

Девочка повернулась к задней стене пещеры и увидела, что медведь так и спит, свернувшись калачиком.

Ты ведь не он, правда? — спросила она у медведя из сна.

Ты сама знаешь, кто я.

ОНА ПРОСНУЛАСЬ И ВЫПОЛЗЛА НАРУЖУ, В УТРЕННИЙ свет, умылась снегом, съела несколько пригоршней, чтобы унять жажду, потом горстями потащила снег в пещеру и стала бросать на пол, туда, где раньше лежала в своей блевотине. После этого вытащила из пепла полусъеденного зайца на вертеле, раздула огонь; от его тепла снег на полу подтаял и вместе с запахом желчи всосался в трещины в камне.

Тогда она отошла в заднюю часть пещеры, вытащила из торбы горшок, который носил с собой ее отец, высыпала туда остатки соли, сбросила с вертела мясо, вышла наружу, набила горшок снегом, оставила у входа в пещеру. Надела снегоступы, спустилась к опушке, срезала с сосны две пригоршни подкорья. Принесла его и сухую ветку, которую отломала от той же сосны, в пещеру, подкорье всыпала в горшок с заячьим мясом, ветку разломала и положила в костер.

Пока скудное жаркое варилось, она отдыхала и пила воду. Когда кора размягчилась, а мясо отделилось от заячьих костей, она сняла горшок с огня, остудила в снегу и поужинала как смогла; пришла сытость, но слабость осталась. Теперь она знала: чтобы выжить, нужно вернуться к реке и ловить подо льдом рыбу. Если добраться туда, продержавшись на талой воде, мхе и коре, там, у реки, больше шансов раздобыть пищу. Если повезет, будет даже рыба.

День клонился к полудню. Хоть на ходу, хоть в пещере, голод доберется до нее снова, поэтому она взяла лук и колчан, вскинула торбу на плечи и вновь зашагала на снегоступах вниз по склону.

В ПЕРВЫЙ ВЕЧЕР ОНА РАЗВЕЛА КОСТЕР С ПОМОЩЬЮ принесенных углей, разогрела остатки жаркого из зайца с корой. На следующее утро завернула в дорогу новые угли из костра и двинулась дальше.

К реке она вышла под вечер третьего дня, увидела то место, где пыталась ее пересечь, берег, куда ее притащила пума, траву, в которой лежала, — теперь она скрылась под снегом, наружу торчали только длинные стебли золотарника с темными наростами — и вспомнила слова отца о том, что в этих наростах прячется зимою. Подошла ближе, начала обрывать наросты со стеблей, потом села, принялась вскрывать их ножом. В каждом обнаружилось по маленькой белой личинке. Она проглотила шесть штук, заедая горстями снега. Потом взяла рыболовный крючок, который вырезала из кости оленя, принесенного пумой, наживила на него три личинки, привязала к бечевке.

Она знала: под снегом и льдом должны быть камни, откопала их, отыскала длинные гранитные клинья, которые можно взять в руку вместо резаков. Подобрала две штуки, разной длины, а еще круглый камень, удобно ложившийся в руку, в качестве колотушки.

МОЖНО БЫЛО ДВИНУТЬСЯ ВДОЛЬ РЕКИ, НО ОНА сделала семь шагов по льду, положила бечевку и наживку на снег, размела снег на небольшом участке, нарисовала круг и принялась долбить камнями. Толщиной лед был в несколько ладоней, долбила она долго, прежде чем в дырку под резаком хлынула вода; девочка сразу же его отложила, чтобы не упустить при следующем ударе. Взяла другой камень, подлиннее, полностью раздробила лед, очистила прорубь от шуги и увидела внизу речную воду.

Она взяла бечевку, опустила в прорубь крючок, подергала наживку из личинок, не доставая ее из воды. Рыба клюнула почти сразу, девочка вытащила мелкого голавля. Наживка на крючке еще оставалась, она повторила все то же самое — в итоге голавлей у нее оказалось три, а наживка закончилась. Тогда она продела крючок в верхнюю и нижнюю губу одного из голавлей и бросила его в воду в качестве приманки, отпустив бечевку немного дальше, чтобы создавалось впечатление, что он плывет против течения. Подергивая бечевку, она попала в более глубинное течение, и когда клюнула форель, сразу стало ясно: добыча крупная.

Она поймала по рыбине на каждого из трех голавлей. В тот вечер девочка развела костер из сухого кустарника и упавших деревьев — их в речной пойме было предостаточно — и зажарила двух форелей. Съела все подчистую, кроме костей, а потом до ночи поддерживала костер, пока не уснула под звездами в одежде из шкур и одеяле.

УТРОМ ОНА НАСОБИРАЛА ЕЩЕ ЛИЧИНОК И ДО ТОГО, как солнце встало над деревьями на востоке, вытащила еще четырех форелей. Отсюда, с речного льда, было видно, что с севера надвигается непогода; девочка стала думать, как лучше — вернуться в пещеру, где есть укрытие, или спрятаться в приречном лесу, где есть пища; поняла, что останется здесь.

Вернулась с добычей к костру, выпотрошила одну рыбину, положила на свежие ветки жариться, подняла глаза и увидела, что на низкой засохшей ветке дуба на границе леса и поймы сидит орел. Красивая была птица. Голова и хвостовые перья блестели тусклой слоновой костью на фоне серовато-черных крыльев, кривой клюв и тонкие когти были желтизны солнца, встающего из кучевых облаков. Да и вся птица выглядела так, будто поднялась над горизонтом унылого бескрайнего пейзажа и застыла в извечной позе охотника и наблюдателя. Девочка оставила форель на огне и направилась к птице. Орел переступил на ветке, встопорщил крылья; тут она увидела, что в когтях у него что-то есть. Потом голова вытянулась, крылья захлопали, орел спланировал с ветки вниз, к девочке, сбросил на снег гуся, которого держал в когтях, и по узкой дуге вернулся на ветку.

Девочка подняла тушку. Добыча не свежая, но и не залежалая. Длинная шея сломана под углом, голова лежит недвижно, возле клюва запеклась кровь. Она посмотрела на орла, махнула рукой, приглашая его спуститься. Орел снялся с ветки и спланировал к ней снова. Она взяла самую крупную свою форель и как можно выше подкинула в воздух, — рыба еще даже не начала падать, а орел уже схватил ее когтями, по прямой линии полетел к дальнему берегу и скоро скрылся в лесу на западе.

К ВЕЧЕРУ ТУЧИ УШЛИ, СНЕГА ВЫПАЛО СОВСЕМ немного. Девочка смастерила из веток сосны и болиголова навес на тропинке, на полпути к медведю, ощипала гуся, поджарила над огнем, который развела с помощью сухого золотарника и потом поддерживала всю ночь, добавляя буковые и дубовые сучья, собранные по дороге.

Вернувшись на следующий день в пещеру, она выпотрошила форель, положила на коптильную раму, раздула огонь в остывшем кострище на каменном полу. А когда внутри сделалось теплее, вытащила из колчана шесть стрел, ободрала оперение из сосновых игл, отскребла смолу от хвостовиков. Проточила ножом выемки для гусиных перьев, расщепила очины, прикрепила перья к стрелам. Осмотрела наконечники из оленьих костей, заменила два из них на стеклянные, которые изготовила еще на морском берегу из осколков — тех, что отец выкопал из грязи в месте среди стен. А потом разложила все стрелы по полу у огня, сушиться.

День клонился к вечеру, силы у нее иссякли. Зато совсем не было чувства голода, которое до того почти ее не покидало. Было гусиное мясо, копченая форель — хватит на фазу луны с лишним, и девочка почувствовала, как одновременно с силами в ней нарастает иной голод — охотничий. Она знала, что изготовленные ею стрелы, которые теперь лежат в колчане, будут летать хорошо, осталось выследить дичь и подобраться на нужное расстояние. Она посмотрела на другую сторону костра и увидела, что на полу сидит отец и смотрит в пламя и дым. Девочка закрыла глаза, открыла снова — он исчез.

~~~

РОЗОВЫЕ ЛУЧИ РАССВЕТА ИГРАЛИ НА УТРЕННЕМ снегу, когда девочка вышла из пещеры, завернувшись в шкуры и мех, с луком и стрелами, — и незаметно растаяли еще до того, как солнце показалось над горизонтом. Отец когда-то ей говорил, что у животных привычки неизменные, следовательно, и у него с нею тоже. Разница в том, что она может менять привычки по собственному желанию. Животные их меняют только от испуга. Менять надо до того, как испуг взял над тобой верх, говорил отец, или после того, как ты взяла над ним верх и он, подобно непогоде, ушел прочь. Поэтому в это утро она не полезла ни вверх, ни вниз по склону, а двинулась поперек, обогнув гору посередине, будто опоясав веревкой.

КОГДА НЕБО ПРОСВЕТЛЕЛО И СОЛНЦЕ ПОДНЯЛОСЬ выше, девочка оказалась в лесу, в котором еще не бывала: стволы здесь стояли плотнее, утесы были круче, почти без всякой растительности, старый, слежавшийся снег слегка присыпало свежей порошей. Девочка стремительно продвигалась на снегоступах, к которым успела приладиться, и не сходила с естественной тропы, которая вывела ее на каменный выступ, а оттуда вскоре открылся вид на верхушки деревьев, росших внизу.

Солнце стояло высоко в ясном небе, она вышла на выступ и опустилась на четвереньки, чтобы осмотреть спуск, потом положила ладонь на землю, ощупала закраину камня. Та обледенела. Стукнула по льду рукояткой ножа, он легко откололся, внизу оказались вода и мох. Девочка легла на живот и увидела замерзшую полосу, тянувшуюся от выступа до самой земли, — поток, который, как она знала, начинался из озер талой воды на вершине, впитывался в землю и двигался вниз, зимой превращаясь в ледяной панцирь. Она раздробила лед, лезвием ножа соскребла мох со стены, сложила его в сумочку, потом поднялась и полезла с выступа вниз так, будто что-то приподнимало ее над снегом.

ВСТАВ, ОНА УВИДЕЛА ЭТО МЕСТО: РОЩИЦУ ИЗ ТЕСНО сгрудившихся высоких деревьев вдалеке — они росли на участке плодородной почвы, которую медленно смывало с горного склона с тех времен, которые не припомнить уже никому, кроме деревьев. В рощице животным есть где укрыться от ветра, есть и чем кормиться: желуди, буковые и пекановые орехи, крылатки: в этом укрытии им есть что поискать на земле, даже в разгар зимы.

Девочка подошла к рощице по широкой дуге, чтобы не спугнуть тех, кто там уже, возможно, кормился, но среди стволов было тихо. Она присела рядом с купой буков, положила лук на землю. Там и оставалась весь день без движения, ела мох, жажду утоляла снегом. Солнце скрылось за вершиной горы, а она все сидела в рощице. Там же застала ее и ночь.

ОНА ПРОСНУЛАСЬ В ТЕМНОТЕ, ПОСМОТРЕЛА ВВЕРХ сквозь безлистые ветки. На востоке, в небесной высоте, Лев следовал за Медведицей. Подступало утро. Она засунула руку в сумочку, вытащила щепотку мха, съела его со снегом, потом медленно поднялась, прижалась лбом к гладкой серебристой коре бука.

Свет из серого сделался серебристым, под цвет стволов, и ей показалось: она ощущает вращение земли. Внутри у нее ничего не осталось. Ни голода, ни сна, ни тоски, ни холода. Она поняла смысл того, что ей говорили. Подняла лук, подготовила стрелу и стала вслушиваться в шаг оленя, про которого знала: он поднимается ей навстречу по склону горы.

~~~

ЗИМНИЕ ДНИ ТЯНУЛИСЬ БЕСКОНЕЧНОЙ чередой, снег и стужа лились на лес непрестанно, затопляя его неодолимым холодом. Девочка не сдавалась. Она выдубила новые шкуры оленя и кроликов, сшила из них новую пару башмачков, подметки снизу подбила хвостами бобров. Остальные шкуры, обработав, подшила с изнанки к рубашке из оленьей кожи, в которой пришла в этот лес; теперь она и сама напоминала лохматую потустороннюю зверушку, бродившую по здешним краям, с колчаном стрел на спине и дубовым луком через плечо.

Когда заканчивался запас пищи, она охотилась. Каждый раз шла через лес в новое место. Там садилась, вслушивалась в звуки чащи, ждала — следила, какое животное выдаст свое присутствие. Стрелы у нее были острые, лук — мощный, целилась она метко. В благодарность оставляла после себя тонкие ветки, кучки мха, ягоды гаультерии. Добыв крупного оленя, относила щедрый кусок к впадине-трубе на вершине горы для других хищников: к утру пища всегда исчезала.

А когда бушевали метели и девочка сворачивалась клубком в пещере у костра, она знала точно: и остальные где-то свернулись, пытаясь согреться. В эти часы она помечала углем фазы луны на стене пещеры, вела им счет, следила за созвездиями в небе, прикидывала, сколько дней до равноденствия, когда свет и тьма уравновесятся. И каждую ночь, прежде чем уснуть у костра, она разговаривала с отцом: рассказывала, что успела сделать за этот день, что запланировала на следующий, что солнцестояние надеется встретить дома, как встречала всегда.

НАСТАЛ СРОК, КОГДА ОНА ПОНЯЛА: ЗИМА ОСЛАБЛЯЕТ хватку, как и положено. Дни удлинялись. Солнце поднималось выше. Ночью не так морозило. Однажды утром, забравшись на вершину горы, она заметила, что лед на реке сломался. Даже из такой дали было видно торосы, громоздившиеся вдоль берегов, и воду, которая текла между ними медленной металлической лентой.

Все-таки реку переходить придется в высоких горах, сказала она вслух и зашагала вверх, назад к пещере.

ВЫЖДАВ ДЕНЬ, ОНА РАННИМ УТРОМ ОТПРАВИЛАСЬ по той же лесной тропе к речному берегу. Девочка окрепла и двигалась быстрее. На переход, который пару месяцев назад отнял три дня, на сей раз потребовался только один. Она привыкла к этой тропе, и хотя снег оставался глубоким, чувствовала, что с каждым шагом сердце бьется быстрее, как в те дни, когда она была младше и понимала, что зиму вот-вот сменит весна. К сумеркам она уже вышла к реке.

С ней были лук и веревка из сухожилий, она постаралась сплести ее как можно длиннее и тоньше, надставила ею ту, старую, с помощью которой ловила рыбу. Однако, подойдя к реке, она увидела, как на поверхность всплывают льдины, а потом соскальзывают вниз, под другие льдины в непрестанной круговерти ледохода. Даже если бы ей удалось подобраться ближе, встать на камень, бросить крючок и прицелиться в какую промоину, стрела наверняка ударилась бы об лед и сломалась, прежде чем попасть в рыбу, если та вообще окажется в этом потоке. Девочка поужинала копченой олениной и легла спать на опушке в наспех сооруженном шалаше. На следующий день вернулась в пещеру.

КОГДА ПО НОЧАМ ОНА СМОТРЕЛА ИЗ ПЕЩЕРЫ НА звезды, Рак стоял прямо над головой, Близнецы — на западе, неподвижно, а Лев поднимался. Теперь по утрам до нее доносилось пение птиц, а на каменных выступах, где сошел снег, среди кривых кедров появились первые ростки трав, зацвели крошечные дикие цветочки. День и ночь уравновесились. В лес пришла весна.

ОНА ПЕРЕЖДАЛА ЕЩЕ ФАЗУ ЛУНЫ И ВНОВЬ ПОДНЯЛАСЬ на вершину взглянуть на реку. Вода была ровного синего цвета, с белым и зеленым по краю, купы высокой травы тянулись через пойму к лесу. В ту ночь она легла спать, заранее сложив в торбу все, что понадобится на несколько дней похода.

Следующий день выдался теплым, она передвигалась без снегоступов и большую часть тропы преодолела бегом. Когда она добралась до реки, солнце еще стояло высоко, лучи падали косо, но оставались яркими, — на берегу она оказалась в четвертый раз. Вгляделась в поверхность быстро текущей воды, отыскивая заводь, или камень, или омут, где рыба может стоять, дожидаясь, пока мимо проплывет что-то съедобное. Зашла в воду, почувствовала, как течение тянет за собой. Углубилась еще на шаг, по колено, тут течение было таким сильным, что пришлось наклоняться, чтобы не снесло вовсе. Вода была такой же холодной, как и зимой, подо льдом, и она поняла: зайдет дальше — и ее унесет снова.

Взглянув выше по течению, она приметила место, где поверхность воды была гладкой, а ток замедлялся над каким-то препятствием. Она побрела туда, преодолевая течение, и обнаружила под поверхностью воды большой круглый валун. Заслонив глаза ладонями от лучей заходящего солнца, она сумела разглядеть под взбаламученной водой медленное колыхание хвостов форели, стоявшей в медленной набегающей струе. Приладила рыболовную стрелу с наконечником из оленьей кости — к стреле была привязана веревка, прицелилась туда, где раньше заметила хвосты, и выстрелила.

Она почувствовала, как рыба дернула веревку, а потом пошла ко дну, в ее сторону. Она вытащила добычу и стремительно зашагала к берегу. Форель оказалась отличная, размером почти с ту полосатую рыбину, которую она выловила в океане. Вытащив стрелу, она оставила рыбу биться в траве на берегу, добрела по воде до того же места, снова приладила стрелу и стала ждать.

Трудно было сказать, распугала ли она остальную форель. Первая после попадания пошла ко дну очень быстро, а если место для кормежки настолько обильное, насколько ей кажется, там явно есть и другие рыбины. Свет дня мерк. Как раз когда солнце спустилось до краев горного кряжа на западе, она прицелилась в то же место и спустила стрелу в воду, та встала крепко, будто попав в бревно.

Рыба рванулась вверх по течению, потом ослабила напор, ее поднесло обратно к девочке. Эта форель оказалась даже крупнее первой. Икры и колени у девочки ломило от холода, и она, насквозь промокшая, заковыляла назад к берегу. Все же ей хватило сил подобрать добычу и добраться до опушки, где стоял ее шалаш, и еще у нее были угли, чтобы раздуть огонь.

УТРОМ ОНА ЗАКОПАЛА ВТОРУЮ РЫБИНУ В СНЕГ и вернулась к реке сделать еще одну попытку, прежде чем возвращаться в пещеру. Повторила все вчерашние действия — безрезультатно. Рыба ушла в другое место. Девочка рискнула продвинуться еще на шаг вперед и увидела, что рядом с ее камнем на речном дне лежит еще один такой же. Течение в промежутке между ними было совсем быстрым, но за ним вроде просматривался следующий омут. Стрелять нужно было дальше, но попытаться стоило. Опыта хватит. Она отклонилась назад и спустила тетиву.

На сей раз рыба метнулась к середине реки и выбрала полностью всю веревку. Девочка зашла в воду по грудь, почувствовала, как рыба пытается сорваться со стрелы, — под напором воды было трудно удерживать равновесие. Рыба ослабила напор как раз в тот момент, когда девочка поскользнулась и ее стало сносить вниз. Она опустила лук в воду, чтобы оттолкнуться в сторону берега, и поплыла изо всех сил, пока не почувствовала под ногами камни и траву, а после этого вылезла на берег и вытянула следом рыбину.

~~~

ОТ РЕКИ ДЕВОЧКА УШЛА С ПЯТЬЮ РЫБИНАМИ. В пещеру вернулась вечером того же дня, приготовила на ужин одну форель, потом уснула. Утром заварила чашку чая из земляничных листьев и сказала медведю, не поворачивая головы в сторону задней стены пещеры: рыбалка там отличная. Но ты это и без меня знал.

Тут из угла пещеры раздался вроде бы зевок, потом ворчание, — она повернулась и увидела, что медведь сел и затряс головой, явно не соображая, где находится. После этого он с трудом встал и побрел в направлении света.

Девочка поднялась, освободив ему проход, он же вышел из пещеры и остановился возле утеса, по которому потоком лилась талая вода. Постоял, напился, а потом двинулся к лесу и принялся поглощать молодые ростки, пробившиеся сквозь подтаявший снег. Попасся на травке неподалеку, а после этого дотопал до своего места в пещере и снова лег.

ТО ЖЕ САМОЕ ОН ЗА СЛЕДУЮЩИЕ ДВА ДНЯ ПОВТОРИЛ трижды, с каждым разом оставаясь снаружи все дольше, чтобы поесть и попить. Утром третьего дня он узнал девочку и уселся с ней рядом возле костра.

Вот, съешь, сказала она ему, протягивая рыбину.

Она смотрела, как медведь обгладывает рыбий скелет, а потом он повернулся к ней и спросил: еще есть?

Она вышла наружу, туда, где закопала в снег пойманную и принесенную от реки форель, вырыла одну и дала медведю. Он съел ее с той же ненасытной тщательностью, бросил скелет на пол, облизал, закончив, когти, и девочка с медведем тихо уселись рядом у огня.

Долгая была зима? — спросил наконец медведь.

Холодная, темная. Сам знаешь, сказала девочка. Зима же.

Я-то не знаю, сказал медведь. Но чем зима суровее, тем труднее мне выходить из спячки. Впрочем, мне снился сон, и в нем была ты.

Расскажи, попросила девочка.

Мы сидели у огня, такого, как этот, и говорили про сон. Меня тревожило, что, проснувшись, я застану тебя в вечном сне и мне придется тебя хоронить.

А я вот она, сказала девочка.

И я вот он тоже, сказал медведь. И если у тебя там во льду осталась рыба, то я буду куда лучшим собеседником, если съем еще одну.

Девочка встала.

У меня там даже не одна, сказала она. В реке их куча. Как наберешься сил, я тебя туда отведу.

ЧЕРЕЗ ЧЕТЫРЕ ДНЯ ОНИ СПУСТИЛИСЬ С ГОРЫ ТОЙ же тропкой, по которой в последний раз шли вместе осенью; девочка поведала медведю о своих приключениях за время его спячки. Рассказала о пуме, о том, как большая кошка спасла ее после попытки перейти реку по тонкому льду — она едва не утонула. Рассказала, как пума приносила ей дичь для пропитания. Рассказала, как смастерила снегоступы и лук, как потом не могла найти никакой дичи: не на кого охотиться, не в кого стрелять, тут-то она и решила, что умрет с голоду. И тогда ей приснился медведь, он дал ей во сне рыбину, она проснулась и пошла к реке на подледный лов. И тогда орел принес ей гуся, из гусиных перьев она сделала стрелы получше и опять стала охотиться, только перед охотой обязательно говорила с лесом и с животными, благодарила за то, что они ей подарят: она ведь знала, что без их даров не пережила бы зиму, как бы ни старалась.

В ТОТ ДЕНЬ ОНИ ДОБРАЛИСЬ ДО ЛЕСА ВОЗЛЕ РЕЧНОЙ поймы — медведю приходилось просить девочку замедлить шаг, чтобы он мог ее нагнать: она передвигалась едва ли не прыжками, а он еще не полностью очнулся от спячки — и заночевали в сосновой роще. Поскольку повсюду проклевывались ростки и почки, медведю и девочке было чем подкрепиться. Медведь даже обнаружил трухлявое бревно, где в подгнившей древесине так и кишели личинки и муравьи — отличное получилось для обоих лакомство к ужину.

А когда опустилась ночь и зажглись звезды, медведь свернулся возле ствола старой сосны, а девочка набрала сосновых игл и устроила себе постель рядом. Они долго лежали там, вдыхая дивный запах почвы, к которому примешивался дух медвежьего меха. Она чувствовала себя как дома, следила, как Дева и Стрелец-охотник совершают свой путь по небосклону. Почти всю ночь она пролежала без сна, вслушиваясь в пение пересмешников и уханье филина, пока не задремала ближе к рассвету, и не преследовали ее никакие сны.

~~~

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО — СОЛНЦЕ УЖЕ СИЯЛО в вышине — медведь растолкал девочку и сказал: пора на рыбалку.

Далеко от реки они уходить не стали. Выбравшись из леса, увидели чащу и склоны холмов на западе, а подобравшись ближе, услышали рокот быстрой воды.

Было видно, что с каждым днем бодрствования медведь набирается сил, но когда они добрались до берега, он так стремительно прянул на быстрину и задержался под водой так надолго, что девочка уже испугалась, не смыло ли его. Она скинула лук с колчаном и собралась уж было прыгать следом, но тут он вынырнул ниже по течению, в пасти у него трепыхалась крупная форель, сам же он пытался нащупать дно и выбраться на берег.

Он вернулся к девочке и встал рядом: с меха стекала вода, форель все билась между зубами. Уронив ее на траву, медведь сказал: ты была права.

Девочка посмотрела на медведя и сказала: по твоим словам выходит, что все умеют разговаривать. Ты как считаешь, эти рыбины знают, что поблизости голодный медведь? И что мы вообще тут делаем?

Медведь не ответил, просто сел на землю и проглотил форель. Закончив, он снова встал на все четыре лапы и спросил у девочки: а ты рыбы хочешь?

Я и сама поймаю, сказала она.

Взяла свой лук, вытащила из колчана рыболовную стрелу и осторожно вошла в поток. Она сразу заметила, что вода сильно спала со времен ледохода, но оставалась быстрой и опасной. Камень, с которого она рыбачила раньше, находился там, где проплыл медведь, так что она прошла вверх по течению, всматриваясь в поверхность в поисках признаков таких же валунов под водой. Она не сделала и двадцати шагов, как разглядела похожий и медленно пробралась к нему, будто выслеживая дичь на суше.

Медведь двигался следом по берегу, на расстоянии. Никогда он раньше не видел, чтобы кто-то из лесных обитателей добывал рыбу с помощью лука и стрел. А тут поди ж ты: девочка стоит на камне, слегка скрытом водой, вглядывается в ее поверхность — поток справа и слева от нее разделяется на два полумесяца. Стоит тихо и неподвижно, точно зимородок, их медведь часто видел в болотах и на ручьях во время своих странствий; а потом она подняла лук, натянула, спустила стрелу. Стрела унесла за собой веревку, остановилась. Девочка потянула веревку и принялась сматывать виток за витком, на другом конце оказалась рыбина.

Девочка приподняла свою форель за губу, показала медведю. Он закинул голову назад, одобрительно кивнул и побрел вниз по течению — наловить еще для себя.

ВОЗВРАЩАТЬСЯ В ПЕЩЕРУ НА СКЛОНЕ ГОРЫ ДЕВОЧКА с медведем не стали. Несколько фаз луны они прожили той весной на речном берегу: рыбачили, выкапывали страусник, дикий лук — все, чего в том краю было в изобилии. Вдвоем бродили по лесу, если девочке нужно было отыскать прут для новой стрелы или если медведю приходила охота полазать. По ходу этих прогулок девочка часто пересказывала медведю то, что раньше слышала от отца про землю, солнце, луну и океаны. По ночам они сидели у костра и гадали вдвоем, каково оно — жить в другой части земли или переплыть через целый океан.

КОГДА СНЕГ СОШЕЛ ПОВСЮДУ, КРОМЕ ГОРНЫХ вершин, они вместе направились к северу. Девочка туда, где сможет переправиться через реку и отнести домой останки своего отца. Медведь — чтобы сопровождать ее, слушать ее истории: какие-то она узнала от отца, другие придумала сама, когда запасы памяти исчерпались, а медведь все просил новых.

Однажды ночью, у костра возле маленького горного озера, в котором плавучими островками все еще белели льдины, девочка спросила у медведя, давно ли он бродит по лесам и сколько, по его представлениям, ему еще бродить предстоит.

Уже довольно давно, ответил медведь. Лето наступало столько раз, что по пальцам моих лап не пересчитаешь. Нам дается вот столько лет плюс еще десять до того срока, когда мы уже не просыпаемся от спячки.

Девочка сидела, неподвижно глядя в огонь.

А ты не знаешь, сколько дано тебе, да? — спросил медведь.

Не знаю, ответила девочка.

Медведь посмотрел на нее сквозь пламя и сказал, как будто другого ответа и не требовалось: зато деревья всё знают.

ПО БОЛЬШЕЙ ЧАСТИ ОНИ ШЛИ И ВЗБИРАЛИСЬ ВВЕРХ под дождем, а ночью ложились спать под нависшей скалой или густой сосновой кроной, промокшие, без костра, чтобы утром подняться и двинуться дальше. Девочку это не смущало, медведя тоже. Пища у них была, и это казалось главным.

Они наконец добрались до тех скал, где девочка переправлялась через реку с отцом, обосновались в рощице неподалеку от ревущего потока и провели там несколько сухих теплых дней: ловили мелкую речную форель, которая таилась в омутах, коптили ее, чтобы у девочки было пропитание на последний участок пути к дому. А по ночам, когда на востоке поднималась в небо полная луна, девочка рассказывала медведю, как вычислила по меткам на стене пещеры, что солнцестояние выпадет на последнюю полную луну весны. И действительно, следующая за этой луна оказалась ущербной.

Медведь кивнул и умолк, и тогда девочка спросила, пойдет ли он с нею к одиноко стоящей горе.

Это твой дом, сказал медведь девочке, и она поняла, что слова его означают «нет».

А что будешь делать ты? — спросила она.

Я медведь, сказал он. Я буду странствовать.

В тот вечер они развели самый могучий костер из всех, сидели рядом у огня, и на этот раз медведь рассказывал девочке не только те истории, что поведала ему мать, но и те, что слышал от других медведей, которых встречал на пути, — истории из времен, когда такие, как девочка, жили во всех уголках земли, истории из совсем далекого прошлого, когда таких, как она, было совсем мало. И про самое начало, когда не было совсем никого, когда леса, океаны и вся земля были совсем юными.

УТРОМ МЕДВЕДЯ УЖЕ НЕ БЫЛО. ДЕВОЧКА ИСПЕКЛА последнюю рыбину, согрела на завтрак чашку чая, бросив в костер ветки, из которых раньше смастерила коптильню. Доев, она еще некоторое время сидела у огня, дожидалась, пока он догорит, вдыхала запах древесного дыма и чистого меха — этот запах еще висел в воздухе, — гадала, в какую сторону двинулась бы, будь она медведем. Когда от костра остались лишь горячие угли, она положила два из них в жестяную кружку, накрыла зелеными листьями, золу и головешки на кострище забросала землей и воткнула в нее сосновые иглы: пусть выглядит так, будто через эту рощу просто кто-то проходил. А потом взяла лук, колчан и торбу и спустилась к берегу реки.

~~~

ВОЗДУХ ПРОГРЕЛСЯ, ВЕТЕРОК ВЕЯЛ ЛЕТОМ, пока она двигалась к югу. Юные птицы совершали первый полет. В кустарнике оленихи приглядывали за оленятами. Земляничины, мелкие и сладкие, созревали на горных лугах. Она каждый день замеряла на ходу длину своей тени и скоро обнаружила, что календарь вела правильно. Ей попадались приметы, которые она запомнила с тех пор, как проходила здесь с отцом, а потом в небе показался новый молодой месяц.

Она все шла и шла, вниз и вверх по склонам, через долины, спала под покровом древесных крон; когда ничего другого не находилось, вставала до зари, чтобы сполна использовать световой день. Копченую рыбу она доела уже давно и теперь питалась лесными растениями, как когда-то с отцом: не хотелось ей стрелять в животных, рядом с которыми были их детеныши. Костров она тоже не разводила.

Она продвигалась к югу, и однажды утром, когда небо было чистым, на западе заходила ущербная луна, а на востоке вставало оранжевое солнце, она поднялась, посмотрела вперед и разглядела вдалеке вершину одиноко стоящей горы — ее ни с чем не перепутаешь — в одном полном дне пути. Она вскинула торбу на плечи, вернулась обратно под древесные кроны и зашагала к долине, в сторону своего дома.

В ДОМИКЕ ВСЕ БЫЛО ТОЧЬ-В-ТОЧЬ КАК В ДЕНЬ ИХ ухода, лишь остались кое-какие приметы зимы. Сосновые сучья и иглы засыпали крышу, ковриком покрыли крыльцо и порог. Береза, вся в дуплах, сделанных дятлами, переломилась у самого комля и упала на сарай возле края леса, а когда девочка подошла к каменным ступенькам у входной двери, оттуда метнулась енотиха со своим выводком.

Погода делалась все теплее, но дом изнутри промерз. В очаге, который год назад был тщательно вычищен, лежали листья с пятнами птичьего помета, стол сильно засидели мыши и бурундуки. Девочка сняла с полочки томик стихов, обложка отвалилась при первом же прикосновении, она поставила книгу обратно. Огляделась, вошла в комнату, где раньше спал отец, обнаружила, что там все как прежде, только везде молчание и паутина. Лук, с которым мужчина ходил на охоту, лежал на кровати, там, где он его оставил. На крюке, вбитом в стену, висел гамак, который отец когда-то подвешивал между двумя деревьями на берегу озера. Она взяла гамак, вернулась на кухню, потом вышла из дома.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ОНА ПРОСНУЛАСЬ ДО РАССВЕТА, завтракать не стала. Вытащила из сломанного сарая кирку и ломик и, с торбой за плечами и компасом в руке, еще до первых лучей солнца зашагала на вершину горы.

Миновав лесную опушку, она оглянулась, увидела гонтовую крышу их домика, помедлила на тропке — не раздастся ли звук приближающихся шагов, но — ничего, никого. Она посмотрела вверх, на вершину, и двинулась дальше.

У материнской могилы она, как всегда, опустила руку на плоское надгробие, на сей раз для того, чтобы поймать равновесие и устоять под неутихающим ветром; потом посмотрела туда, откуда пришла. Отхлебнула воды из тыквы, сбросила с плеч торбу, положила на землю. Отвязала кирку, взяла двумя руками, отошла от материнской могилы на несколько шагов и начала крепкими ударами дробить почву и камень.

КОГДА ОНА ВЫДОЛБИЛА И ВЫКОПАЛА ЯМУ В ЗЕМЛЕ, солнце уже начало клониться к западу. Она встала на колени, раскрыла торбу, вытащила шкуру, развязала, еще раз взглянула на кости и прах отца. Потом вновь свернула шкуру, опустила в могилу, забросала ее землей, и все принадлежавшие ей останки мужчины скрылись насовсем.

Вот и настали дни, когда я буду по тебе скучать.

Она поднялась, сделала шаг назад, посмотрела на горку щебня на земле и вдруг ощутила то самое, что, по его словам, мужчина ощущал, когда хоронил женщину. Пусть там, в земле, прикасаться к нему будут лишь дождь и снег, ей очень хотелось, чтобы его ничто не тревожило. Тогда она отправилась собирать камни одинакового размера, и когда миновали часы самого длинного дня, она уже возвела по периметру могилы четыре стены, сплошную кладку шесть мер длиной и шесть высотой, без единой связки. А потом начала заполнять внутреннее пространство булыжниками и валунами — всеми, какие сумела поднять и перенести, — и вот все оказалось заполнено, кроме углубления в центре. Туда она положила компас, накрыла плоской плитой из гнейса: борозды на его поверхности напоминали ей волны моря.

МНОГО ПРОШЛО ВРЕМЕНИ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ СПУСТИЛАСЬ тьма и в небе двинулись по кругу звезды. И хотя на склоне горы по телу ее и лицу хлестал ночной ветер, была в нем нотка тепла, какой она не чувствовала с тех пор, когда в последний раз стояла там в самый долгий день года и ждала, когда обсохнут пот и одежда. Она устала и проголодалась, но уходить не хотела. Ветер пролетал над вершиной с севера на юг, она пристроилась, защищенная обеими могилами, легла на камень посреди молчания, совсем одна, больше не девочка, но навеки — их дочь.

~~~

В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ СТАРУХА разговаривала со всеми существами, что жили между горой и берегом озера, ибо они подходили к ней без всякого страха, ели с ней вместе растения, семена и плоды, которые она выращивала и собирала. Медведя она больше не видела, хотя и не переставала гадать, как и куда он ушел после того, как — это ей было ведомо — срок его жизни наверняка завершился.

Вот уже много лет, как она перестала подниматься на гору, где остались могилы ее родителей. Зимой ночевала в пещере на острове, удила в проруби рыбу. А с ранней весны и до глубокой осени перебиралась на берег озера и спала на земле или в гамаке, который сплетала из лоз и подвешивала между стволами двух тех же самых высоких сосен.

В дом она больше не заходила. Истлевшие книги, переплетенные в кожу листы бумаги, на которых она когда-то писала, деревянная мебель, давным-давно сколоченная отцом, — все это пошло на костры, у которых она грелась в студеные ночи начала весны и конца осени. Стекло в окне лопнуло, разлетелось осколками по полу. Крыша и стены просели, перекосились, начали протекать, и вот однажды весной она вернулась с острова и обнаружила, что дом рухнул; после этого она стала постепенно сжигать балки и гонт на костре.

Каждое утро она поднималась будто бы из земли, а потом снова ложилась спать, когда закатывалось солнце и лишь звезды светили с купола небес. Зимой у нее было время посидеть среди буков и берез на острове, вслушаться в их перешептывание. Летом она шла к озеру, чтобы омыть старое нагое тело в прохладных водных глубинах, под пение серого дрозда и крики гагар, как делала это почти всю свою жизнь. А потом выходила из воды и опускалась на траву возле камня, на котором отец ее давным-давно выдолбил полуденную метку, и там занималась тем же — сидела недвижно и вслушивалась в неспешные шелестящие голоса деревьев.

ОДНАЖДЫ НОЧЬЮ, В ПОЛНОЛУНИЕ ПЕРЕД ОСЕННИМ равноденствием — ветерок, под который она засыпала летом, теперь дул весь вечер, крепко и настойчиво — она вздохнула последний раз и утром уже спокойно лежала на покрытой росою земле. Там она и оставалась, никем не тронутая, всю осень и зиму, под покровом листьев и снега, там же лежала и весной, когда снег растаял и первые побеги травы, цветов и молодых кленов обступили и прошили насквозь ее мягкое опавшее тело.

А В ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ЛЕТА НА БЕРЕГУ ОЗЕРА ПОЯВИЛСЯ медведь, которому велели отправиться к одиноко стоящей горе, и, добравшись до места, он увидел там именно то, о чем слышал в историях, которые мама-медведица рассказывала ему с первого дня жизни, когда слизала родовую пелену с его глаз. Тогда он и понял, что именно обещал сделать.

Он собрал подстилку из еловых лап, переместил на нее кости и покрытые кожей останки женщины, отнес все на вершину горы. Там он откатил камни, разрыл когтями землю, опустил подстилку в углубление между плоской плитой и четырьмя каменными стенами. Когда он закончил, щебень и почва едва прикрывали сосновую оболочку на теле старухи — могила не особенно задалась. В этот момент медведь и увидел оголенный валун у вершины, смутно напоминавший растрескавшуюся, выветренную голову таких, как он, — тех, что встречались ему в его странствиях. Он поднялся выше, обошел валун по периметру, встал на задние лапы, толкнул. Камень подался, скатился по склону к трем могилам. Медведь сам передвинул валун к нужному месту, над последним пристанищем женщины, которую пришел похоронить.

ДАВНО УЖЕ СПУСТИЛАСЬ НОЧЬ, КОГДА ОН ВЫШЕЛ из лесной чащи на прогалину, под убывающей луной. Забрался в озеро, напился, вернулся на берег, сел в высокой траве, поднял голову к звездам. То, что ему пришлось совершить, его утомило, он будто бы оказался в месте, где начало и конец — одно, и за то время, что он провел на горе, все успело перемениться. Он насторожил уши, вслушался — ничего. Ни звериных шагов. Ни перешептывания деревьев. Ни стрекота насекомых. Ни плеска волн. Тишина, которая ему казалась холодной и неведомой, точно зима. Он подумал, сколько же он там просидел, не могла ли земля на миг остановиться, но тут листья в лесу зашелестели и заунывный крик гагары разнесся над гладью воды. Медведь поднялся, потянулся, повернулся — так, чтобы Большая Медведица оказалась за правым плечом. А потом пустился в путь, на запад вдоль берега озера, и небо за спиной у него выцветало, как будто мир только-только рождался.

Content

Эндрю Кривак
Медведь

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~