Джеймс Дэшнер

Дом Безгласия

Серия «Вселенная Стивена Кинга»

James Dashner

HOUSE OF TONGUES

Перевод с английского С. Селифоновой

Компьютерный дизайн В. Воронина

Печатается с разрешения автора и литературного агентства Corvisiero Literary Agency.

The moral rights of the author have been asserted.

© James Dashner, 2021

Школа перевода В. Баканова, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

* * *

«Проснувшись в сон, я мыслил в этом сне.

Учусь в пути, и цель понятна мне»[1].

Теодор Рётке

«Уста праведника источают мудрость, а язык зловредный отсечется».

Притчи 10:31

Пролог

Я старый человек.

Во всяком случае, так утверждают мои дети. Если быть честным с самим собой, да и с вами – а я в душе поклялся быть честным, решив поведать свою историю, – они не только утверждают, но и искренне верят в это. Они действительно думают, что я стар. Что я нахожусь на расстоянии двойного чизбургера от инфаркта, который отправит меня, их родителя, в сырую могилу. Несмышленыши. Я не стар. Мне сорок четыре года. До сих пор поднимаются в воздух самолеты, которые старше меня. Дайте дотянуть хотя бы до пятидесяти, прежде чем звать коронера, заставив его покинуть насиженный диван в душном кабинете. Может быть, даже до семидесяти или восьмидесяти. А вот девяностолетним себя не представляю, и не настаивайте.

Но. Но!

Ощущаю ли я себя старым? Вопрос совершенно иной.

Да, ощущаю. Я так же стар, как орех пекан, уничтоженный ураганом «Хьюго», выдернутый из благословенной, покрытой зеленью почвы на дворе у родительского дома, – а ведь это событие я счел бы невозможным, если бы не видел своими глазами. С какой немыслимой тоской я глядел на перекрученные мотки корней, похожие на длинные белые пальцы в комьях грязи, вырванные из теплого дома, куда им уже не вернуться, поскольку всему дереву суждено пойти на дрова и больше не принести урожая. Я мог бы подробно остановиться на этом, и наверняка мое повествование было бы занимательным, однако пора перейти к своей истории.

Да, к моей истории. В наших лесах всегда найдется история, достойная того, чтобы ее рассказали.

Вам предстоит выслушать мою.

В ней не будет ни обмана, ни лжи. Так что позвольте сразу сказать: многие считают меня убийцей. Хуже того, монстром. Монстром столь отвратительным, каких до сих пор не видел мир. Звучит несколько мелодраматично, сознаюсь, однако я воспринимаю ситуацию именно так. Представьте, что о вас говорят нечто подобное. Как бы вы себя чувствовали?

И что мне остается, кроме того, чтобы поведать вам правду?

Предупреждаю честно, история мрачная. Вы можете в нее и вовсе не поверить – сердце будет твердить, что на свете не существует такого зла. Я не обвиню вас. Черт, да если бы я сам не пережил то, чем хочу поделиться, если бы я не видел это своими глазами, я и сам вряд ли поверил бы, как не поверил бы в погибший орешник с сохнущими корнями. Нет ни одного мгновения, когда я не желал бы, чтобы моя история оказалась выдумкой, мороком, который наслал на меня какой-то чародей и который день за днем и ночь за ночью оживает на задворках разума.

Увы, это правда, только правда и ничего кроме правды, как говорят адвокаты. Меня успокаивает то, что я начинаю рассказ с предельной откровенностью, сознаваясь перед вами в том, что меня более всего ранит – в том, что люди считают меня монстром. Единственное возражение: в глубине души (как выразился бы Диккенс) мне известно – на самом деле я не убийца и тем более не монстр.

Итак, позвольте начать. История состоит из двух частей, в равной мере значимых. Я был подростком, когда тот ужас начался; а когда он вернулся, сам стал родителем. Обещаю рассказать все без утайки.

И вы, неведомый читатель, выступите моим окончательным судьей.

Глава 1

Самтер, Южная Каролина

17 декабря 1979 года

Мне 7 лет

В воздухе пахло Рождеством.

Я ощущал его едва ли не физически, когда ледяной ветер подхватывал пыль, заставляя ее танцевать в дренажных канавах на Мэйн-стрит, и пронизывал меня до костей, вызывая такую же дрожь, что и в предвкушении встречи с самим Санта Клаусом – он дал посидеть у себя на коленях всего несколько минут назад. (И неважно, что тот Санта Клаус работал неполный день в автомагазине Брогдома и от него попахивало джином.)

Я просил всегда об одном и том же подарке, полагая, что если не буду клянчить всякую ерунду, то шансы увеличатся. Предметом моих чаяний был трактор из коллекции «Тонка», недавно выпущенная модель: полноценный бульдозер в комплекте с самосвалом. Разумеется, я вполне осознавал, что это сразу две игрушки, однако надеялся, что старик Санта посчитает их за одну; они же идут в паре! Может, от усталости и не заметит.

– Говоришь, «Тонка»? – добродушно гнусавил он, подбрасывая меня на своем полном бедре. – Знатный подарок для мальчугана твоего возраста. Думаешь, старые ушлые эльфы с Северного полюса сумеют его сварганить?

Он улыбнулся, показав желтые – особенно по контрасту с фальшивой белой бородой – зубы.

– Да, сэр, думаю, сумеют, – ответил я, старательно демонстрируя всю уверенность, на которую был способен ради столь желанного результата.

– Ну что ж, – ответил Санта. – Нужно набраться терпения и подождать. А пока постарайся быть хорошим мальчиком, радовать маму и папу. Таких добрых людей, как они, я в жизни не встречал. Передавай им привет от старого Джеффри.

Я рассмеялся, найдя жутко забавным, что старик Брогдон даже не потрудился притвориться «тем самым волшебником». Дети прекрасно знают, что у Санты куча помощников по всему миру. Так что открытие не подвергло сомнению мою веру, радость была безмерной и непосредственной. Если бы только я мог заморозить во времени вселенную и остановить свое неминуемое взросление!.. Уподобиться насекомому в куске янтаря.

Несколько минут спустя я стоял на тротуаре под вывеской аптеки «Рексолл», обхватив себя руками и стараясь извлечь хоть немного тепла из холодного разреженного воздуха. С минуты на минуту приедет папа; он отправился на рынок продать пару тюков сушеного табака, оставшихся с прошлогоднего урожая. В любой другой день я упросил бы папу взять меня с собой, послушать выкрики аукционистов – они сыплют словами быстрее, чем когда проигрываешь пластинки на слишком высокой скорости. Но тогда я скорее всего упустил бы шанс поговорить с Сантой. (Ну ладно, с помощником Санты).

На Мэйн-стрит свернула большая машина, и я шагнул вперед, прежде чем увидел, что это не папин грузовик. Огромный автомобиль – черный, запыленный, побитый. И вообще не грузовик, а катафалк – ужасная большая машина, которая перевозит ужасные маленькие вещи – с надписью на боковой дверце «Похоронное бюро Уиттакера». Собственно, после десяти или двадцати лет нещадной эксплуатации надпись почти не читалась. Сохранились лишь несколько букв и логотип – изображение церковной колокольни, переплетенное с одной из букв «О» в слове «Похоронное». Впрочем, неважно, читалась надпись или нет – все равно это был единственный транспорт в городе, где возили мертвых людей, а за рулем заезженного катафалка мог сидеть лишь один человек.

Машина с грохотом неслась вдоль проезжей части, изрыгая из себя ядовитые выхлопные газы. Сквозь пыльные окна кабины я не различал водителя, однако точно знал, что это Коротышка Гаскинс[2], мастер на все руки, когда дело касалось недавно усопших. Просто находка для Уита Уиттакера! Коротышка предоставлял все услуги: он перевозил усопших, обмывал усопших, бальзамировал усопших, обряжал усопших и хоронил усопших. В городе шутили, что Коротышка Гаскинс выроет могилу быстрее, чем Парсон Финчер прочтет заупокойную молитву. Я не уверен в этом полностью, однако преподобному пришлось бы поднапрячься.

Катафалк, накреняясь, подрулил к тротуару и остановился футах в двадцати от меня. Мотор взревел и затих, напоследок извергнув из себя очередь щелчков. Автомобиль виделся мне драконом, который устраивается на отдых после долгого дня, проведенного в охоте за овцами и принцессами. Я ничуть не стыжусь признать, что в тот момент содрогнулся от озноба, слишком сильного даже для студеного зимнего дня. Дверца распахнулась, и на долю секунды я поверил, что сейчас и в самом деле появится дракон – блестящая красная чешуя, открытая пасть, полная острых зубов, желтые глаза-щелочки… И у меня словно гора с плеч свалилась, когда из кабины выскочил Коротышка Гаскинс. Папа всегда подшучивал над его малым ростом: говорил, что он потеряется в пшеничном поле, даже если встанет на цыпочки.

– Как дела, шкет? – окликнул Коротышка, заметив меня под аптечной вывеской. Тощий – кожа да кости, голова наполовину лысая, оставшиеся жидкие пряди неряшливо свисают почти до плеч. И всегда чисто выбрит, будто стремится выставить напоказ отметины от юношеских угрей. Может, считает их чем-то вроде боевых шрамов? Глаза добрые – единственное его достоинство, – вот только находятся словно бы не на своем месте.

– Очень хорошо, сэр, – ответил я, все еще дрожа от патологического холода, который Коротышка привез на своем транспорте. Я вытянул шею, высматривая папин грузовик – вдруг он сейчас магическим образом появится из-за катафалка?

– Где твоя мама? В универмаг пошла? Не очень-то разумно стоять на улице, малец. Можешь простудиться и умереть.

Да простят меня за крамольную мысль, однако при этих словах в глазах мужчины вспыхнула искра.

Возможно, на этой неделе бизнес шел вяло, и Коротышке хотелось развеять скуку.

– Я вообще-то жду папу, – ответил я и поспешно добавил: – Он вот-вот будет здесь. В любой момент. – Я в очередной раз бросил взгляд вдоль улицы.

– В любой момент, говоришь? Наверное, он у тебя самый лучший папа на свете. – Коротышка сплюнул на тротуар. – Ну, бывай. А мне надо купить кое-что.

Он подошел к задней части катафалка и повернул ручку. Раздался щелчок, и дверь, печально скрипнув петлями, открылась. Я вздрогнул, уверенный, что сейчас из фургона появится разбуженный покойник. Гаскинс нырнул в салон по плечи, извлек какой-то предмет и с шумом закрыл дверь. Эхо, подхваченное ветром, понеслось вдоль улицы.

Я ничуть не удивился, увидев, что Гаскинс сжимает в руках растрескавшийся черенок своей верной лопаты. Весь город знал – Коротышка повсюду носил с собой дедовскую лопату, как некий талисман; он часто использовал ее в качестве импровизированной трости. Кладбище находилось в добрых пяти милях, однако Гаскинс все равно держал инструмент при себе. Я могу поклясться могилами своих предков, что однажды видел его в церкви с лопатой на коленях.

Коротышка вскинул инструмент на плечо, совком назад. Металл заржавел, на зазубренных краях лопаты налипли комья грязи чуть ли не с прошлого столетия. Люди поговаривали, этой лопатой копали могилы для солдат Гражданской войны. (Надеюсь, их опустили туда мертвыми).

Наконец – наконец! – папин грузовик вырулил из-за поворота. Ощутив внезапный и необъяснимый приступ храбрости, я задал вопрос, который потом мучил меня полжизни, даже десятки лет спустя, после того как полицейские извлекли трупы из Трясины – некоторые с головами, а некоторые и без.

– Постойте! – выпалил я, когда Коротышка уже удалился от меня футов на пять и весело вышагивал вдоль по улице в направлении своего неведомого «шопинга».

– Чего тебе, малец? – отозвался он и замедлил шаг, перехватив лопату обеими руками, чтобы не соскользнула с плеча.

– Зачем вы повсюду таскаете с собой эту штуку? Даже когда не на работе?

Гаскинс пару раз мотнул головой – подыскивал в уме идеальный ответ. И наконец ощерился в ухмылке, которую можно было оценить примерно на девять и шесть десятых по десятибалльной шкале ужаса.

– Затем, сынок, что везде можно наткнуться на тело, которое требуется похоронить.

И удалился, покачивая лопатой.

Глава 2

Линчберг, Южная Каролина

Март 1989 года

Мне 16 лет

Время текло, как ему и положено; текло подобно реке, где моя жизнь была всего лишь листком, который плыл по течению, – я всегда знал, в каком направлении мне двигаться, но не имел представления, где закончу свой путь. Когда мне исполнилось шестнадцать, за короткий отрезок времени на ферме моих родителей все кардинально изменилось. Мои старшие братья и сестры все свое детство собирали табак, высушивали табак и увязывали табак в тюки; их руки постоянно были испачканы черной липкой смолой – сущее наказание, табак невозможно отмыть, какую убойную химию ни используй, – а вот мой мир стал совершенно другим.

Когда мне исполнилось десять, папа решил сдать в аренду большую часть земли – ему взбрело в голову, что он слишком стар для фермерства. Пусть другие пашут, а он будет за ними наблюдать. Само собой, наши доходы снизились. Однако мой папа был из тех, кому много не надо. Бедная мама…

Но тут я прервусь.

Потому что делаю все неправильно.

Начинать нужно не отсюда.

Да, историю моего отрочества нужно поведать, и я ее поведаю – потому что история без правильного начала никому не нужна, тем более теперь, когда она подходит к концу. Но как изложить некоторые факты и как навязывать вам значение событий, не представив главных героев, перед которыми однажды предстанут эти ужасы? Как же без них?

Как же без них, без самых главных для меня на свете людей? Ведь без них моя жестокая история – всего лишь пустая оболочка.

Я говорю, разумеется, о своих детях.

Глава 3

Автострада I-20

Июль 2017

Мне 44 года

1

– Папа! Уэсли опять меня локтем толкнул!

Я вел машину; автострада простиралась впереди подобно широкой каменной реке, а в зеркале заднего вида одна за другой таяли линии дорожной разметки. Шуршание шин по асфальту напоминало монотонное пение фантастического морского существа, застрявшее на одной ноте, и я на миг закрыл глаза. Затем сделал глубокий вдох и выпустил из себя воздух. Снова открыл глаза. Дорога не изменилась; за этот миг мы почти не приблизились к дому бабушки. Оставалось как минимум часа четыре.

– Папа!

Я опять сделал вдох. Прохладный воздух из кондиционера втягивался прямо мне в легкие и покидал их неохотно, как едкий наркотический туман. На сей раз я глаза не закрыл.

– Что такое, Мейсон?

Тоненький голосок сына – порой настолько нежный, что ранил мне сердце, буквально рвал его на части от любви, – сейчас напоминал визг чертенка.

– Уэсли опять толкается! Он меня уже достал!

В мире есть люди – возможно, мой читатель, вы тоже в их числе, – которые считают тупым клише все эти «он меня толкнул». Пусть ничего из моего рассказа вы не примете всерьез, но имеется один достоверный факт, достоверный, как сила тяжести, как то, что Земля круглая, а Луна ее спутник: если у вас есть дети и они сядут рядышком, то один ребенок непременно начнет толкать другого, вследствие чего обиженное чадо будет уверять взрослых, что его или ее раздражают вышеупомянутые действия.

– Уэсли, – сказал я, стараясь сдержать уже собственное раздражение, – пожалуйста, прекрати толкать младшего брата.

Я посмотрел на Уэсли в зеркале – шестнадцать лет, светлые волосы падают на глаза, в которых таится мудрость шестидесятилетнего старика. Он ответил улыбкой, скрывавшей в себе многое, – да, он просто поддразнивает Мейсона, да, он виноват, а еще ему скучно и он меня любит. В его улыбке сияли все краски мира.

– Хорошо, папа, – ответил он с непередаваемым сарказмом. – Я выполню твое разумное указание, если ты попросишь Мейсона, чтобы он любезно перестал отрыгивать после каждого съеденного ломтика чипсов. Меня от него тошнит.

– Я бы хотела добавить комментарий, – в разговор вмешалась Хейзел, которой не посчастливилось сидеть по другую сторону от несносного рыгающего Мейсона.

– Слушаю тебя, – ответил я с неподдельным интересом. Хейзел оседлала своего конька. В свои десять лет она обожала рассуждать как какой-нибудь профессор. Никогда не знаешь, что выдаст в следующую минуту. Я нашел дочь в зеркале – возможно, вы опасаетесь, что я не уделяю должного внимания дороге и в любой момент могу погубить своих детей, однако я уверяю вас, это не так, – и улыбнулся. Какая же она красавица! Темнокожая, с черными вьющимися локонами – ни дать ни взять ангел! Вот вам еще одно клише; хотите, жалуйтесь. (Да, скажу сразу, мы ее удочерили. Все мои дети приемные, кроме Уэсли. Четвертый малыш, которого я еще не упомянул, спит на заднем сиденье. Его зовут Логан, как Росомаху из фильмов.)

Хейзел, выдержав торжественную паузу, на миг прижала к губам указательный палец и наконец выдала продуманный комментарий:

– Отрыжка Мейсона воняет. Полагаю, у него проблемы с желудочно-кишечным трактом. Мы должны обследовать Мейсона у опытного терапевта.

Две вещи, которые обожает Хейзел: употреблять слово «опытный» и называть врача терапевтом. Не забывайте, ей всего десять!

– Я соглашусь с велеречивой мадам из Атланты, – добавил Уэсли, – парень воистину смердит. И если я не заблуждаюсь, с двух концов. – Он дразнил Хейзел, но дразнил с такой любовью, что у меня стало тепло на сердце. – Остается надеяться, что терапевт не вынет его внутренности.

После столь неутешительного прогноза Мейсон предсказуемо разразился слезами. Затем плач перешел в рев, да такой, что у меня заложило уши. Впрочем, в семь лет плакать простительно. Логану, про которого не стоит забывать, четыре года; мы до сих пор привязываем его ремнями к детскому сиденью, хотя сын считает позорным лишать свободы такого большого мальчика. Как вы уже могли догадаться, мы с женой после нескольких лет неудачных попыток сумели произвести на свет естественным путем лишь одного ребенка, Уэсли (хотя и старались изо всех сил). А чего мы с моей любимой хотели больше всего на свете, так это большую семью, как у наших родителей. И мы пошли по пути усыновления, собирая детей по всему миру – Африка, Китай, Детройт. Именно в таком порядке.

Моей жены не было в машине; она не слышала ни отрыжек, ни жалоб, ни умничания, и по очень печальной причине. Она умерла за два года до нашей сегодняшней поездки. Находилась в служебной командировке в далеком Сингапуре и погибла при очень подозрительных обстоятельствах. Впрочем, эту историю я поведаю в другой раз. Я рассказал бы больше, однако у нас была такая любовь, которая кажется слишком сильной, чтобы в нее поверили. Так что в следующий раз. Только представьте, как мучительно мне ее не хватает.

Итак, Хейзел рекомендовала призвать на помощь медицинских светил, а Уэсли ее поддержал.

– Вот что, ребята, – объявил я. Мейсон, к моей радости, умолк и захлюпал носом. – Давайте заключим соглашение. Мейсон, тебе разрешается отрыгивать один раз, после того как доешь пакетик чипсов полностью. Хейзел, при очередной диспансеризации я обещаю проконсультироваться с доктором, вернее, с терапевтом, по поводу желудочно-кишечных проблем Мейсона. Уэсли, я позволю тебе сесть за руль после следующей остановки, если ты прекратишь толкать брата. Договорились?

Я по очереди посмотрел каждому из детей в глаза при помощи зеркала – повторяю еще раз, во время этого необходимого ритуала все мое внимание было приковано к дороге, – и каждый из них кивнул. Изо всех троих наиболее удовлетворенным казался Уэсли.

Спустя примерно семь секунд Логан – вы помните, что ему четыре года и он зафиксирован в детском кресле? – проснулся и заявил, непостижимо радостным голоском, что написал в штанишки.

Я сделал глубокий вдох. Затем выдохнул.

И посмотрел на дорогу.

2

Спустя две заправки, одно переодевание, набег на дешевую закусочную, где можно было затариться, не выходя из машины, десяток бессмысленных и все же порой забавных перепалок и одну глубоко философскую дискуссию с Уэсли по поводу смешивания религий и рас в анализе фанатизма, мы прибыли в бабушкин дом. Понятия не имею, почему дедушка позволял себя так игнорировать, однако дом, где я вырос, всегда ассоциировался исключительно с местом жительства бабушки. В детстве я называл родителей «папа и мама», что постепенно сократилось до «па» и «ма». Как же много имен у простых добрых людей!

Родители жили в прямом смысле в глухомани; их владения тянулись параллельно узкой пыльной дороге – официально она называлась «Мощеная Дорога», – пронзающей фермерские хозяйства Линчберга, штат Южная Каролина. Самая длинная и прямая стрела на свете! Лето было в самом разгаре, воздух над асфальтом раскалился, бесконечная лента дорожного полотна мерцала от жары. Мы неслись мимо последовательно сменявших друг друга сельскохозяйственных культур. Я никогда не уставал созерцать по пути домой эти чудеса – широкие листы табака, белые неровные шары хлопка, наполненные шипастыми семенами, непритязательные стебельки сои. Я приоткрыл окно, и снаружи тотчас хлынули запахи земли, свежей зелени и перегноя, которые смешались в едином порыве, чтобы поприветствовать меня и заверить – я вернулся на родину.

Скоро по правую сторону от дороги показались веранда, кирпичная труба и белый сайдинг насчитывающей сто лет родительской фермы, и все мы на миг испытали благоговейный трепет. Мои дети боготворили этот дом и его обитателей так же сильно, как и я. В отличие от нормальных семей, экономивших каждый доллар, чтобы посетить потрясающе волшебные места, подобные Диснейленду или Нью-Йорк-Сити, мы ехали туда, куда стремились больше всего – к бабушке с дедушкой. В выходные, в летние каникулы, на Рождество. Там мы гостили у моих бесчисленных двоюродных братьев и сестер, дядей и тетей. Съедали горы еды и вспоминали произошедшие на ферме истории.

«То самое место, – думал я, сворачивая на подъездную дорожку, огибавшую передний двор, – то самое место, куда мы все стремились». Во всяком случае, я уверял себя в этом. Возможно, дети хотели увидеть Микки Мауса и просто щадили мои чувства. Возможно, я виноват, что не показываю им большой мир. Вот почему в тот раз над родным домом нависла тень. Впрочем, эта тень не смогла уничтожить мою эйфорию. Даже мыслям о призраке деда Финчера на чердаке старого особняка – я собственными ушами слышал его шаги, клянусь Богом и всеми ангелами – не под силу омрачить мое приподнятое настроение! Вероятно – вероятно! – никакого призрака не существовало, однако мы предпочитали думать, что он реален.

Я отбросил эти мысли прочь, когда на веранде появились родители, и за ними со скрипом захлопнулась москитная решетка. Папа махал нам худой морщинистой рукой; волосы и бакенбарды поседели, кожа высохла на солнце – хоть бейсбольные перчатки из нее делай. Мама улыбалась лучистой улыбкой, торопливо вытирая руки о фартук, чтобы тоже поприветствовать нас. Может, это стереотип, но единственная вещь, которую женщина любит больше, чем приготовление еды, – это приготовление еды на компанию. И никто в жизни не ел ничего более аппетитного, чем вкусняшки из маминой печи или духовки.

– Привет, коллеги! – воскликнул папа, когда я открыл водительскую дверь. Он всегда нас так называет при встрече. Я никогда не понимал, в шутку или нет. – Рад, что вы доехали целыми и невредимыми, и как раз вовремя. Судя по направлению ветра, с юга надвигается ураган.

Для папы прогноз погоды необходим, как воздух.

– Здравствуй, сынок! – Мама заключила меня в объятия, не дав разогнуться, и расцеловала в обе щеки.

Тут из машины высыпали дети, и начался истинный бедлам.

– Баба!

– Деда!

– Мейсон!

– Хейзел!

– Бабуля-дедуля!

– Уэсли!

– Дедушка!

– Бабушка!

– Где мой маленький Росомаха?

– Выпустите меня из этого дурацкого кресла!

Все принялись обниматься; кто-то споткнулся; папа растянул мышцу на спине; вроде бы кто-то украдкой смахнул слезинку или две, однако в суматохе я не запомнил, кто именно. Радость била через край; восхищение по поводу предстоящих недель наполнило воздух, почти как ожидание снега на Рождество. Черт возьми, мы снова у бабушки, а значит, в мире все хорошо.

– Выгружаем вещи, дети! – крикнул я, указывая руками в противоположных направлениях. Потом посмотрел на папу и внезапно замер. Я заметил в нем какую-то печаль; она промелькнула и тут же исчезла, однако мое приподнятое настроение дало трещину. Впрочем, папа всегда вел себя несколько загадочно, а порой даже впадал в хандру.

Дети хватали сумки из багажника, пиная друг друга; кто-то вопил.

– Как доехали? – спросила мама.

– Без особых приключений. – Я уже позабыл всякие незначительные подозрения. – Мейсону могут понадобиться таблетки от газов. – Все четверо захихикали, и Мейсон в особенности.

– Уэсли, расскажи о своих планах, – обратилась мама к старшему. Остальные демонстративно запыхтели – как бы от напряжения, от того, что втаскивали тяжелые вещи на веранду.

– Да мне особо не о чем рассказывать, бабушка, – пожал плечами сын. Жест, усовершенствованный тинейджерами прошлых поколений и взятый на вооружение нынешними. – Учебный год кончился, и я успел соскучиться по друзьям. Сейчас предвкушаю веселые деньки. Жду не дождусь, когда смогу потусоваться с кузенами. И поглощать твою стряпню, пока не лопну.

Он всегда говорил с некоторой… взрослостью, что никогда не вводило меня в заблуждение.

Вот и у мамы в глазах мелькнула та же мысль.

– Погоди, ты еще не пробовал мою новую запеканку. Просто пальчики оближешь.

– А как же правила хорошего тона? – парировал Уэсли. – Меня с детства учили пользоваться салфеткой.

Бабушка заставила себя рассмеяться – несколько несоразмерно качеству шутки.

Итак, мы прибыли.

Со вздохом, который заключал в себе миллион слов, я вошел в дом.

3

Ужин вышел таким, как и обещала мама. Не заметил, чтобы кто-то облизывал пальцы – я точно не облизывал, – но еда была выше всяческих похвал. Не знаю, то ли маме не нравилось убирать остатки еды в холодильник, то ли она решила превратить нас в слонов, однако на столе еще возвышались горы еды, а мы уже давно сидели, откинувшись на спинки стульев, и страдальчески поглаживали животы. Я был сыт по горло еще минут за двадцать до того, как закончил есть.

Но еще чуть раньше, в процессе переноса мяса, овощей и выпечки с подносов и блюд на тарелки, далее в рот и наконец в желудок, Хейзел замерла с нагруженной вилкой и заявила, громко и отчетливо:

– Дедушка, будь так добр, расскажи нам какую-нибудь историю из былых времен! – тон и слова вполне соответствовали бы любой знакомой мне взрослой женщине, никак не десятилетней девочке. – Только пожалуйста, правдивую историю.

– Да, – подключился Уэсли. – Расскажи нам о мертвом поросенке в ванне.

Я усмехнулся с полным ртом, догадываясь, что имел в виду сын. Все не настолько жутко, как звучит.

– Ты о барбекю? – спросил папа. Он всегда готов плести всякие небылицы для внуков. Вот и сейчас положил вилку и откинулся на спинку стула, метнув задумчивый взгляд из-под нахмуренных бровей. Прежнее уныние разом испарилось. – Славные были времена. В этот дом и в этот двор набивалось больше людей, чем муравьев в муравейник. И вот мы пошли в свинарник, выбрали самого жирного борова, подвесили его на ремнях, достали большой зазубренный нож…

Мама перегнулась через стол и похлопала отца по плечу:

– Дорогой, может, опустим наиболее ужасные подробности?

– НЕТ!

Никогда до сих пор не слышал, чтобы мои дети выражались настолько однозначно, да еще и в унисон!

– Непременно расскажи нам ужасные подробности. – Уэсли бросил на бабушку виноватый взгляд, словно говоря «уж прости меня». – Кровь, кишки, внутренности и все прочее.

– Да! – повторил Мейсон.

– Кровавые кишки! – завопил Логан.

Папа расплылся в улыбке, «довольный, как Панч[3]», как он любил выражаться.

– Что ж, только позвольте сказать, что мы подошли к делу серьезно, а лично я предпочитал все делать быстро. Я любил своих свиней и никогда не причинил бы им вреда, но чем тогда прикажете кормить детей? А в тот день нам пришлось угощать прокля… э-э… прорву родни. И да, от крови и кишок никуда не денешься. К тому времени, когда несчастного борова отправили в печь, на мне не осталось ни дюйма, который не был бы загваздан.

– А какое отношение ко всему этому имеет ванна? – спросила Хейзел. С таким же невинным лицом, как в тот день, когда мы ее удочерили.

– Старая чугунная ванна, в которой мылся еще отец вашей бабушки? – Папа имел в виду деда Финчера, чей призрак обитал на чердаке; факт, который никто всерьез не оспаривал. – Ее хранили в сарае, на всякий случай. Идеальная вещь для разделки свиньи, даже сток имеется. Обратите внимание, все происходило на крыльце. – Папа развернулся на стуле и махнул рукой в сторону задней двери, ведущей к месту умерщвления борова. – Да. Прямо там. Дети мои, я надеюсь, вам никогда не придется услышать визг забиваемой свиньи.

– Ну ладно, хватит, – заявила мама. – Покончим с историей про ванну. Кому еще свиной запеканки?

Все в унисон затрясли головами, кое-кто беззвучно промямлил «нет, спасибо». Я пожал плечами и вежливо смирился с очередной добавкой. В конце концов все сдались и позволили наполнить тарелки; скоро наступил вышеупомянутый момент – мы сидели, откинувшись на спинки стульев и поглаживая животы, твердо уверенные, что больше никогда, никогда в жизни не ощутим голода.

– Бабушка, – предложил Уэсли, – тебе нужно вести кулинарное шоу на телевидении. Так вкусно готовишь, просто ж… а слипается.

Слово сорвалось с языка сына прежде, чем он понял, что сказал. Уэсли посмотрел на меня, и я в ответ посмотрел на него. Затем он перевел взгляд на бабушку, на дедушку, и они тоже посмотрели на него. Хейзел разинула рот, так что он напоминал пещеру. Мейсон не донес до рта картофельное пюре с подливой, и оно шлепнулось обратно на тарелку. Логан рассеянно выковыривал что-то из носа – или, наоборот, что-то туда запихивал.

Мама усмехнулась, стараясь сгладить неловкость. Папа мотнул головой, пряча ухмылку. Уэсли покраснел и забормотал:

– Прошу прощения. Я хотел сказать «попа слипается», но решил, этого недостаточно, чтобы воздать должное бабушкиному ужину.

Несколько секунд мы сидели, обдумывая столь невнятное объяснение.

Папа снова мотнул головой, пробурчал что-то примирительно, а затем встал и начал собирать со стола посуду. Все немедленно бросились помогать.

Пока мы с Уэсли несли на кухню стопки тарелок, я накинулся на него.

– Перед моими родителями! Как это понимать?

Я просто не придумал, какую выволочку устроить сыну, чтобы не прослыть старым ворчуном.

– Да ладно тебе, пап. Наш дедушка фермер. Ты считаешь, он не употребляет всякие такие слова? Допустим, если его… укусила корова?

– Корова? Укусила?

– Ну, не знаю. Или трактор переехал цыпленка. Или еще что-то в этом роде.

Я тяжко вздохнул.

– Ты меня разочаровал.

Уэсли стряхнул тарелки над раковиной и отправил в посудомойку.

– Наверное, мне нужно почаще играть на телефоне в ферму.

– Дважды разочаровал.

– Или бросить школу и стать фермером.

– Пожалуйста, прекрати.

И тут в дверь позвонили. Все разом посмотрели вверх, словно ожидали, что с визитом явится сам Господь Бог.

– Наверное, тетя Эвелин, – предположила мама.

Все любили мою сестру – не меньше, чем мамины вкусности, – и потому разом бросились открывать. Даже стул опрокинули.

4

Нет, это оказалась не тетя Эвелин.

Папа открыл дверь. Я стоял за его плечом и сквозь стекло и москитную решетку увидел незнакомого человека. Петли издали резкий скрипучий звук, дверь распахнулась полностью. Гость отступил от порога, позволив лучше рассмотреть себя. Явно весь на нервах – все мышцы и загорелая кожа напряжены; стоит, потупившись, словно явился сознаться в ужасных прегрешениях.

– Я могу вам помочь? – спросил папа.

Незнакомец потоптался на месте, по-прежнему не поднимая глаз и перебирая кончиками пальцев, будто играл на музыкальном инструменте. На вид лет тридцать пять, возможно, ближе к сорока. Точнее сложно определить – лицо и шея мужчины терялись в кустистой бороде. Русые волосы были тщательно зачесаны на одну сторону и щедро смазаны маслом, так что голова сияла, словно бронзовая.

– Сэр? – папина интонация сменилась на решительную. Он давал визитеру понять, чтобы тот поскорее объяснил причину своего присутствия здесь, иначе ему грозят неприятности.

Мужчина наконец поднял взгляд. Таких темных глаз я еще не видел. Белки влажные, лицо отекло – он недавно плакал?

– Я… простите меня, – забормотал он. – Я никому не причиню вреда. Никому, сэр.

– А что, черт побери, вы делаете на моей веранде? – папин голос звенел предчувствием беды; оно повисло в воздухе, как заплесневелые портьеры. – Или мне вызвать полицию? – Он слегка толкнул меня локтем, словно намекая позвонить или хотя бы достать телефон и сделать вид, что звоню. Я послушно засветил экран.

– Нет, сэр! Пожалуйста! – взмолился незнакомец. – Я никому не причиню вреда. Я сам тот, кого обидели! – выкрикнул он с такой серьезностью, что на шее вздулись жилы, а борода затряслась. – Пожалуйста, мне просто нужно… кое о чем позаботиться. У меня нет оружия – можете проверить.

Отец повернулся ко мне. Некоторое время спустя я понял бы выражение его лица лучше. Сожаление, почти мольба, но к тому же и изрядная доля неискренности, словно у нанятого за деньги бездарного актера.

– Папа, ты же видишь… – начал я, однако что-то – дрожь его губ, наморщенный лоб, взгляд, в котором читалось нечто невысказанное и слишком личное, чтобы произносить вслух, – меня остановило. А если точнее, смутило. Я тяжело вздохнул и обратился к незнакомцу: – Что произошло? Нужно вызвать «Скорую»? Полицию? С вами случилась беда?

Мужчина затряс головой столь яростно, что я не удивился бы, отлети она в кусты.

– Нет, нет, у меня все хорошо, клянусь. Я здесь, чтобы сказать тебе несколько слов. Услышал, что ты в городе, и решил заскочить по пути, пока солнце не зашло.

Он сфокусировал на мне взгляд – настолько быстро и категорично, что я отступил назад. Глаза незнакомца прояснились; стоявший на пороге жалкий невменяемый бродяга внезапно исчез.

– Мне? – Я почувствовал себя глупо, будто вдруг поменялся с ним ролями. – Я вас знаю?

– Ты… Ты знал моего отца.

Невозможно описать изменения, которые претерпел облик незнакомца в тот момент; а когда я распознал схожесть, меня поразила еще большая трансформация. Словно с его бледного лица, да и с моего тоже, схлынули все цвета и магическим образом мутировали, обратившись в грозовые тучи, которые затмили все краски мира.

Я открыл рот, намереваясь что-то сказать, однако не помню, чтобы произнес хоть одно слово.

– Не суди меня, – произнес незнакомец, и перед ним замерцала почти видимая стена обороны. – Я не такой, как отец, и не унаследовал ничего, что сделало бы меня на него похожим. Грехи отцов и тому подобное – это все чушь собачья.

Человека, стоявшего передо мной у дверей дома, где еще моя бабушка родила мою маму, звали Дикки Гаскинс. В начале истории я уже упоминал его отца и свою случайную встречу с ним, когда я был простодушным ребенком, переполненным радостью от недавнего общения с фальшивым Санта Клаусом. То была наша первая встреча, и она же последняя, которую можно назвать приятной.

– Значит, ты сын Коротышки Гаскинса? – одними губами прошептал мой отец.

И опять его тон показался наигранным. Я заподозрил, что он хорошо знал визитера, однако из каких-то соображений не хотел, чтобы я это понял.

Дикки кивнул, изо всех сил изображая смирение – наклонил голову, опустил плечи, лицемерно сцепил перед собой руки.

– Да, сэр. И каждый день моей никчемной жизни я стараюсь искупить вину за это. Я не таков, как отец.

Наверное, ни один мой мускул не пошевелился в ходе столь длинного и мучительного признания. Рассказчик из меня неважный, иначе я изложил бы события должным образом, чтобы и вы ощутили охвативший меня смертельный ужас. Однако «в моем безумии есть система», как говорил Великий Бард[4], и я взываю к вашему терпению, читатель. Достаточно упомянуть, что я не испытал бы большего страха и смятения, если бы сам Сатана со своими приспешниками ступил на землю моего отца.

– Убирайся отсюда к черту! – выкрикнул я, борясь с инстинктивным желанием как следует врезать отродью человека, ставшего источником моих бед. – Ни слова больше! Вон из дома моего отца!

Если кровь может кипеть от гнева, то моя уже выкипела и загустела. Я ощущал, как горит кожа на лице.

– Ты хотя бы меня выслушай, – настаивал Дикки Гаскинс.

Я рявкнул на него, используя слова, которые мама запрещала произносить. Затем мной овладела какая-то одержимость, и я набросился на Дикки, схватил его за рубашку и потащил за собой. Не знаю, откуда взялись силы, – но я приподнял его и шмякнул о бетонный пол веранды. Я услышал, как воздух покидает его легкие. Родословная Дикки была ни при чем; неподдельный ужас, отразившийся на его лице, переключил во мне какой-то рычаг. Не знаю, почему, но я отвел назад руку, сжал ее в кулак и приготовился ударить в уязвимое лицо, так похожее на лицо Коротышки Гаскинса.

– Папа? – донесся справа нежный ангельский голосок.

Мой кулак завис где-то между Дикки и небом. Я обернулся; все четверо детей стояли рядом, наблюдая мой приступ ярости. Наверное, вышли через заднюю дверь и обежали вокруг дома. Говорила Хейзел, причем крайне душераздирающим тоном, который верно передавал чувства всех. Даже Уэсли, к которому я часто относился так, словно он мудрее и старше меня, смутился, как маленький ребенок. Логан хныкал, размазывая слезы по щекам. Хотя я ожидал такое скорее от Мейсона.

Я вынырнул из транса. Бросил Дикки и, спотыкаясь, пятился назад, пока не уперся в стену. Папа так и стоял в дверях, неподвижно и молча.

– Простите меня, – прошептал я. Кажется, никто не расслышал, даже дети, к которым я и обращался.

– Ничего страшного, – произнес Дикки, вставая на ноги и отряхиваясь. Он принял мои слова на свой счет. – А теперь позвольте приступить…

– Уходи! – выкрикнул я, на этот раз разозленный тем, что он заставил меня сорваться в присутствии детей. – Вон отсюда, чтобы я тебя здесь не видел! – Однако я смотрел не на него. Мои взгляд сфокусировался на Уэсли, который, в свою очередь, изучал меня – взглядом мудрой совы из детского фэнтези.

Я не знал, что говорить и что делать. Я не столько беспокоился за то, что Уэсли – в первую очередь он – стал свидетелем моей вспышки гнева, сколько за то, что придется объяснять, какая причина ее вызвала. В лице Дикки я увидел его отца, а в его отце видел все плохое, что когда-либо со мной случалось.

И теперь я стоял, тяжело дыша, словно после сотни приседаний. Дети ожидали услышать от меня какие-то слова, чтобы понять мою реакцию. Я подумывал избавить их от кошмарных подробностей, однако выбора не было, и открыл рот, не зная, с чего начать.

– Дети, послушайте…

Но я не успел. Дикки издал такой звук, словно его рвало. Я посмотрел на него в недоумении – сейчас со стыдом вспоминаю, что не ощущал никаких опасений, только нездоровое любопытство. Странный звук. Слишком неестественный для того, чтобы исходить из человеческого тела; любой сразу поймет – творится что-то страшное, смерть стучит в дверь, и без помощи врачей ее не удержать за порогом.

Дикки бился в конвульсиях, схватившись за шею обеими руками. Глаза выпирали из орбит, лицо отекло и покраснело – а точнее, побагровело, – под кожей выступили сухожилия, похожие на струны. Он скорчился и наконец свалился с веранды, с высоты трех футов, и плюхнулся прямо в цветущую азалию. Из горла продолжали извергаться душераздирающие звуки.

– Черт, да сделайте же что-нибудь! – выкрикнул мой отец, всем и никому конкретно.

Дети сбились в кучу перед верандой, словно стайка волчат, сохраняя дистанцию, но не в силах не смотреть. В глазах плескался ужас, который, как я надеялся, никогда их не настигнет.

– Дэвид!

Папа наконец оттолкнулся от двери и направился туда, куда упал Дикки. Потребовалось назвать меня по имени, чтобы вырвать из транса, однако я двигался быстрее и первым достиг извивающегося на земле человека. Нырнул в куст азалии, оцарапался о колючки, опустился на колени, оцарапался еще больше и оценил ситуацию.

Наш визитер был в плачевном состоянии. Лицо превратилось в один чудовищный синяк и раздулось; казалось, достаточно ткнуть булавкой, и оно лопнет. Чудо, что глаза еще не вывалились из глазниц. Диагноз понятен и без врача – мужчина задыхался; еще немного, и он умрет прямо здесь в кустах. Однако я не мог предположить, какой предмет застрял у него в горле и перекрыл воздух.

– Папа, звони в «Скорую»! – Я растопырил руки в воздухе над Дикки, не имея понятия, что делать, Несчастный извивался и делал рвотные движения. Багровое, как маршмэллоу, лицо вот-вот лопнет, если это раньше не случится с глазами. Мужчина лежал на спине, уставившись в небо, словно ожидал ангелов, которые придут по его душу.

– Дикки, – произнес я, пытаясь скрыть страх в голосе. – Замри на секунду. Мне нужно… – Я не знал, что нужно мне и что нужно ему. Ощупал его руки, по-прежнему обхватывавшие шею, затем грудь и участок лица вокруг широко открытого рта. Дикки затих; наверное, ему совсем худо. – Дикки! Я попробую прием Геймлиха[5]!

Можно подумать, объявление вслух о намерениях усилит мою способность исполнить их!

Упершись коленями в азалию, чтобы не упасть, я схватил Дикки за плечи, перевернул на бок, и далее на живот. Затем перешагнул через него и обхватил туловище, сцепив руки у него на животе. Ветки кустарника царапали меня. Я был более чем убежден, что мне не суметь поднять Дикки, тем не менее крепко сжал его и изо всех сил потянул вверх.

– Вставай! Дикки, вставай! – Я принялся работать руками, как насосом, ритмично вдавливая кулаки ему в живот, одновременно пытаясь сам подняться на ноги. Если бы я тренировался оказывать первую помощь, мои дети обхохотались бы – настолько нелепо выглядели попытки. – Дикки, оторви свой зад от земли!

Вероятно, где-то посреди напряженных позывов на рвоту и предсмертных корчей в мозгу у Дикки что-то замкнуло, потому что он услышал меня и сумел кое-как принять вертикальное положение. И когда мы уже стояли, я смог выполнять прием Геймлиха должным образом – миллион раз видел это в кино.

Однако прием не срабатывал.

Я вдавливал кулаки Дикки в живот, сжимал изо всех сил, приподнимал его тело. Он снова оседал, и я снова делал то же самое. Мы повторили этот бесполезный танец более десяти раз, и все безрезультатно. Дикки заметно ослаб, потому что его дыхательные пути были полностью заблокированы. Мужчина угасал прямо у меня на руках.

Кто-то толкнул меня в бок. Я с удивлением осознал, что костлявое плечо принадлежало моему сыну Уэсли. Он двинул меня достаточно сильно; я выронил Дикки, и тот снова упал – на сей раз шлепнувшись мимо куста, на траву. Глаза больше не вываливались из орбит.

– Папа, у него язык запал.

Наверное, я в жизни не слышал более нелепого набора слов. Во всяком случае, в критический момент фраза показалась мне совершенно бессмысленной.

– А? – выдохнул я.

Уэсли не ждал ответа. Он опустился на землю, коснувшись коленями раздутой багровой щеки Дикки. Я изумленно наблюдал, как мой сын одной рукой сжал щеки несчастного – причем очень крепко, – а другой начал открывать ему рот. Вначале он встретил сопротивление, но затем рот легко распахнулся – словно мыльный пузырь лопнул. Уэсли полез в зияющую пасть рукой, которой до того сжимал лицо Дикки. Кисть погружалась все глубже и глубже. Уэсли прикусил нижнюю губу, отведя взгляд в сторону с выражением крайней сосредоточенности. И я даже на смертном одре буду утверждать, что рука погрузилась в тело по локоть.

– Есть! – воскликнул Уэсли. Он вынул руку изо рта Дикки и в изнеможении опустился на азалию. А вот Дикки задышал – с усилием, но размеренно: вдох-выдох, словно раздувая мехи у себя внутри. Затем пришел черед кашля, судорожных хрипов и других неприятных звуков, которые и следовало ожидать от человека, который едва не умер, проглотив собственный язык.

Я находился достаточно близко, и увиденное повергло меня в шок. Все вокруг стало нереальным. Младшие дети плакали. Папа куда-то исчез. Воздух был слишком неподвижным. Что-то не так – словно материя во вселенной вернулась в состояние до сотворения мира.

В моем мозгу снова пронеслась цепочка событий. У нас на пороге появляется сын серийного убийцы, человека, причинившего мне больше вреда, чем все другие встретившиеся в жизни злодеи, вместе взятые. И этот сын убийцы заявляет, что пришел посмотреть на меня. А затем, без видимой причины, давится собственным языком. А мой сын, никогда до того не намекавший, что он знает, как спасти человека в столь плачевном состоянии, оказывает ему первую помощь.

Все это было странно само по себе, однако я должен сказать вам: тайна, которая за этим скрывалась – и частично просочилась наружу в эти страшные минуты, – касалась событий настолько трагических, что я не в состоянии описывать их даже сейчас.

Поэтому сперва нам лучше вернуться в тот год, когда все началось.

Глава 4

Март 1989 года

Линчберг, Южная Каролина

Мне 16 лет

1

Все ужасы, случившиеся в моей жизни, проистекают из одного дня – когда мы с Андреа Льеренас отправились на прогулку в лес.

В тот день Андреа произнесла слова, которые разбили мне сердце. Я буквально ощутил боль в ушах, когда звуковая волна достигла слухового прохода. Слова хлестнули меня наотмашь и разрушили образ самой совершенной из всех девушек, когда-либо ходивших по земле.

– «Led Zeppelin» ничуть не лучше остальных твоих хэйр-метал-групп.

Мы брели вдоль заброшенной железной дороги. Рельсы остались такими же прямыми, разве что слегка заржавели и износились от времени. Перед нами во всей красе раскинулись свидетельства конца зимы и наступления весны. Дубы, березы и клены оделись в зеленую листву, вернув себе превосходство над соснами, которые выстояли даже в холодные месяцы. Подлесок вновь ожил; кустарники, вьющиеся растения и травы заполнили зимние пустоши, отчего лес стал выглядеть густым и веселым. Уже пробивались ранние цветы – местами красные и голубые, но в основном желтые. Воздух пах свежестью и вибрировал от неумолчного жужжания насекомых, которое создавало особый фон – тот, что в лесу считался своего рода тишиной.

Итак, я прогуливался среди этой красоты с девушкой, самой лучшей своей подругой, и чувствовал себя на пике счастья, пока она не произнесла те слова и не испортила мне настроение.

Я остановился на прогнившей шпале и попытался свести все к шутке.

– Постой. Кажется, у меня что-то со слухом. – Я засунул в ухо мизинец и начал вращать им, словно выковыривая серу. – Ты не могла такого сказать, я, наверное, ослышался. Но даже если и сказала, ты все равно не могла…

– Ну-у… – ответила Андреа. – «Poison», «Skid Row», «Guns ’N Roses», «Led Zeppelin» – все они одинаковые. А для меня «одинаковые» значит паршивые.

Я чуть не соскользнул со шпалы, словно ее намазали глиной. Обеими руками потер виски.

– Ты неправа как минимум по двум пунктам. Во-первых, каждая из этих групп потрясная. Только «Led Zeppelin» не имеет с ними ничего общего. Совершенно ничего. Это совсем другой уровень. То есть они потрясные, но… «Led Zeppelin» потряснее.

– У них у всех длинные волосы?

– Да, но…

– И все они позорно одеваются?

– Да, но…

– И все играют посреди композиции жуткое соло на гитаре, которое никто не хочет слушать?

– Они разные. Все группы потрясные, а одна из них потряснее всех. Конец дискуссии.

– Против такого красноречия не попрешь. Не знаю, как еще с тобой спорить. – Она сложила руки и преувеличенно громко вздохнула, признавая поражение. – Разве что сказать, что все эти группы отстой.

– Конечно, куда им до Мадонны или Тиффани…

– Возьми свои слова обратно! Немедленно! – воскликнула Андреа и обвила руками мою шею. Дело, как всегда, закончилось несколькими поцелуями.

Как описать удовольствие от этих трех вещей – ее смеха, ее объятий, ее поцелуев? Я не из тех, кто теряет рассудок, когда дело касается любви, однако Андреа олицетворяла для меня счастье, была путеводной звездой в тумане и в сумраке, вечных спутниках отрочества. Если бы Андреа не присутствовала в моей жизни в последующие месяцы, я бы совершенно точно не выжил.

Она отступила на шаг, с сожалением уронив руки.

– Может, пойдем наконец искать тропинку?

– Если ты настаиваешь. – Я воспользовался моментом, чтобы полюбоваться ею. Каштановые волосы, смуглая кожа, четко очерченные скулы. А глаза… Темные, лучистые, бездонные окна в ее блестящий ум – вот что я любил в подруге больше всего. Впрочем, я любил ее всю.

– Почему ты так смотришь?

– Пытаюсь заглянуть тебе в душу. Что-то произошло, и заставило тебя утверждать, будто «Led Zeppelin» и «Poison» – одно и то же!

– Не спорь со мной. И хватит на тему отстойных групп!

Андреа развернулась и бросилась бежать, а я припустил за ней.

2

Как и большинство вещей на свете, проживание на ферме в Северной Каролине имело свои плюсы и минусы. Я не буду перечислять минусы, которые здесь присутствовали во множестве (повторяю, как и во всем другом), однако плюсы были просто чудесны. Никаких двенадцатиполосных шоссе, смога, гангстеров, трафика; другими словами, ничего из того, с чем сталкиваются жители больших городов. Наивно? Разумеется. Сейчас я понимаю, насколько был смешон, причем во многих отношениях. Но тогда нас все устраивало.

А самый большой плюс – абсолютный простор, в котором мы жили. Куда ни глянь, везде поля, леса и болота – казалось, им нет конца. Мы с Андреа обожали исследовать окрестности; клянусь, даже если заниматься этим по десять часов ежедневно в течение десяти лет, то все равно в изобилии остались бы еще неизведанные чудеса. Скалы, скрытые под поверхностью болот и выступавшие наружу небольшими островками, о которых никто не знал. Заброшенные семейные кладбища, надгробные камни, утонувшие в земле и затянутые кудзу – стелющимся растением. Ручьи, кишащие раками; они ждали, что их поймают и вновь отпустят на свободу, но при этом успевали щипнуть пару раз, напомнить, кто здесь хозяин. Деревья – чтобы залезть, озера – чтобы поплавать, ручьи – чтобы перейти вброд, фруктовые сады – чтобы их обтрясти.

Больше всего я любил леса. Бесконечное разнообразие деревьев – и толстоствольные ровесники первых переселенцев, и тонкие стройные прутики, рвущиеся в небо; у каждого свой запах, своя пышная крона – лиственная или хвойная. Кудзу растет быстрее, чем растут дети, и увивает все, что попадется на пути; целые дома были словно покрыты зеленой кожей. Белки, олени, перелески, лужайки с дикими цветами, гуденье насекомых… Если бы семья и общество не возражали, я с радостью жил бы среди волков, как Маугли.

Впрочем, волки у нас не водились.

– Почему мы каждый раз ее пропускаем? – недоумевала Андреа.

Уже минут десять мы, взявшись за руки, ходили туда-сюда по одному и тому же участку железной дороги в поисках начала тропинки – с некоторых пор нашей любимой тропинки. Но учитывая, с какой скоростью здесь наступала природа, можно было даже человека потерять в траве, не то что узкую дорожку.

– Вот она! – торжествующе воскликнул я, указав на едва заметный просвет между двух пышных кустов. Тяжело разглядеть среди чащобы начало неофициальной тропы, но, если знаешь, где искать, глаза сами найдут. Утоптанная земля, пара сломанных веток, небольшой прогал, который почти затянулся после того, как здесь в последний раз прошли люди…

– Наконец-то! – с облегчением выдохнула Андреа.

Мы вошли в лес, как всегда, чувствуя благоговение. Кустарники гостеприимно расступились, впуская нас в мир зелени и теней. Далеко наверху сквозь купол листвы струился солнечный свет, испещряя почву золотистыми крапинками. Мы двинулись по петляющей тропке. Наверное, те, кто проторил ее до нас, понятия не имели о том, что кратчайшим путем из пункта А в пункт Б является прямая линия. Однако нам было все равно. Чем извилистее дорога, тем дольше по ней гулять.

Несколько минут мы с любопытством озирались по сторонам. Затем Андреа нарушила тишину (гудение насекомых не в счет):

– Ну что, залезем сегодня куда-нибудь?

– Только если на вершине меня ждет награда.

– Ладно. – Она показала на гигантский дуб. Его ветви были толще, чем торс взрослого мужчины; некоторые сгибались до земли и снова тянулись вверх. Идеальное дерево, чтобы на него забраться. – В награду разрешаю устроить мне тест по биологии. Взгляни, какой мох.

Я взглянул. С ветвей свисала тонкая серебристо-серая пряжа. Ее часто сравнивают с седой бородой, однако мне показалось, что дуб просто начал таять от старости. Какое грустное и обреченное дерево… А может, это его слезы?

– Давай наперегонки – кто быстрей заберется наверх?

Андреа всегда побеждала, и принимать предложение не хотелось.

– Давай просто сядем на вон тот сук и поговорим? – жалобно предложил я. – Что-то устал сегодня.

– О’кей, посидим, – согласилась она, огорчившись сильнее, чем я ожидал. – А потом все равно заберемся.

Не помню, как долго в тот весенний день мы просидели на широком низком суку. В тени дерева было зябко, и Андреа прильнула ко мне. Мы молчали. Нас связывала особая история; из тех, что любой взрослый человек выслушает и театрально закатит глаза. Тем не менее нас обоих она потрясла до глубины души. Как и историю о моей будущей покойной жене, ее лучше приберечь на потом. Достаточно сказать, что Андреа спасла меня, а я спас ее. Напоминаю, это случилось задолго до ужасов, о которых я хочу поведать сейчас.

Андреа зевнула и прижалась ко мне крепче, затем завладела моей левой ладонью, стиснула ее всеми десятью пальцами и заговорила, положив голову мне на плечо.

– Как думаешь, где он сейчас? – Она задавала этот вопрос несчетное количество раз; впрочем, совершенно спокойно, без дрожи в голосе. Время лечит, как утверждает аксиома. А возможно, и я внес свою лепту.

– Он далеко отсюда, – убежденно ответил я. – Ты и твоя мама в безопасности. Нужно быть полным идиотом, чтобы еще раз сунуться в наш штат. А этот ублюдок точно не идиот.

– Уф… – выдохнула Андреа, словно поставив галочку в уме.

– Такой самовлюбленный тип сюда нипочем не явится. Почему он издевался над людьми? Дело тут не во власти, не в зависти или какой-то болезни. Дело в нем самом. Мистер Льеренас пытался поставить себя выше всех, вознестись на какую-то богом проклятую гору, которую он себе вообразил. А арест и тюрьма – не то, ради чего стоит рисковать. Это оскорбит его в лучших чувствах.

Андреа внезапно заговорила с жутким британским акцентом. Возможно, новая тактика, чтобы скрыть горе?

– Значит, ты думаешь, что он совсем не рвется за решетку?

– Нет, миледи. Он бы счел тюрьму… абсолютно невыносимым местом.

Единственное, что хуже британского акцента Андреа, – мой южный выговор.

– Наверное, ты прав. – Она перешла на серьезный тон. – Прошло слишком много времени, чтобы он сохранил настоящую злобу. Такую, которая заставила бы его вернуться и совершить глупый поступок… например, устроить нам какую-нибудь пакость. Он ничего не получит – ни дома, ни денег. Только себе навредит. Ведь в тот раз практически вышел сухим из воды.

– Согласен. – Я повернулся и поцеловал ее в лоб.

– Так что я больше не боюсь. Я спросила про него, потому что… ну, просто из любопытства. Где-то он живет, мой отец-лузер. Просыпается утром, что-то делает, вечером снова засыпает… Трудно об этом не думать.

Я поцеловал ее еще раз. Так взрослый мужчина утешает любимую женщину, а я в жизни не чувствовал себя более взрослым.

– А если мы устроим себе типа развлечение: будем фантазировать, что он делает? – Мысль пришла мне в голову спонтанно. Настолько блестящая, что дух захватило. – Давай попробуем!

Андреа оттолкнулась от меня и села прямо. Затем оседлала сук и принялась раскачиваться.

– Какая идея! Вот сейчас и начнем. Вроде книжки «Где Уолдо?»[6], только более мрачно и извращенно… а еще это терапевтично.

Ее лицо озарилось улыбкой, и я ощутил себя величайшим в мире психологом.

– Ну, кто первый?

– Разумеется, ты. Кто придумал, тот и начинает.

У меня чуть не вырвалось «Есть! Молодец!» (Сам не знаю – то ли я действительно упивался собственной дерзостью, то ли страстно хочу представить дело именно так.)

– О’кей. – Я потер руки. Говорят, от этого мозги работают эффективнее. – Мы назовем нашу игру «Что бы я делал, если бы был Энтони Льеренасом?» Итак…

– Нет-нет! Слишком громоздко! Давай короче: «Где Энтони?» Надеюсь, в лесу нас не засудят за нарушение авторского права.

Я покорно кивнул и снова потер руки.

– О’кей. Где Энтони? Прямо сейчас он… прошел компьютерную томографию, и врач смотрит на него, озабоченно покачивая головой. Твой отец…

– Не называй его так, – перебила Андреа. – Просто Энтони.

– Понял. Энтони. Томография, озабоченный доктор, и так далее. Уловила?

– Да, Дэвид.

– Значит, твой… Энтони спрашивает: «Что-то серьезное? Со мной что-то не так? Пожалуйста, доктор Шпиц, не тяните!»

– Доктор Шпиц?

Я пожал плечами.

– Первое, что пришло в голову.

– Как странно.

– Ты позволишь мне закончить первый раунд или нет?

Андреа крутнула кистью руки – жест, означающий «валяй».

– Так вот. Доктор Шпиц подходит к сукиному сыну Энтони, кладет руку ему на плечо и изображает сочувственную гримасу. Мне очень жаль, говорит он, сбылись наши худшие предположения. У вас вместо мозгов задница. Не понимаю, как такое случилось. Завтра сделаем колоноскопию, посмотрим; возможно, они перепутались при рождении.

В какой-то момент Андреа начала хохотать, и я с трудом завершил речь, потому что присоединился к ней.

– Классно получилось, – наконец сказала она, вытирая слезы. – Я не знала, чего ожидать, но меня зацепило. Отличное начало.

– Благодарю вас. – Я церемонно наклонил голову; жест, достойный особы королевской крови. – Твоя очередь. А потом заберемся на дерево.

– Ага. Только пока мы говорили о задницах, я свою уже отсидела. Давай лучше встанем, прогуляемся немного. А я подумаю и подключусь к нашей новой игре чуть позже.

– Согласен.

3

И мы углубились в лес. Деревья становились все мощнее и росли кучнее, листва сгущалась, будто на нас наступало зеленое море. Солнце огненными лучами цеплялось за горизонт. Тени внезапно удлинились, и силуэты деревьев на земле сделались длиннее, чем стволы, которые эти тени отбрасывали. Воздух приобрел мрачный оттенок; по-прежнему золотистый, он как бы наполнился печалью, словно оплакивал неизбежное завершение чудесного дня. Мы шли рука об руку, наслаждаясь видом, звуками и друг другом.

– Придумала что-нибудь? – спросил я, когда молчание слишком затянулось.

– Да. – Андреа перешагнула через корень размером с аллигатора и поднырнула под свисающую ветку; я шел след в след, с радостью уступая подруге роль первопроходца. – Только это совсем не забавно. Скорее… глупо.

– Могу поспорить, будет круто. Удиви меня, милочка.

Очередную свисающую ветку Андреа просто отвела в сторону и отпустила; та хлестнула по мне и вернулась на место.

– Никогда не зови меня «милочка»! Даже если бы мы поженились, родили детей, вместе излечились от рака, хранили верность друг другу и дожили до девяноста девяти лет, а потом прыгнули с парашютом и умерли, держась за руки – все равно я никогда не позволила бы тебе звать меня «милочка»!

Я засмеялся, потому что уже слышал эту шутку.

– Прости, гениальная моя.

– Вот так лучше. Милочкой называют толстую старую тетку…

Я догадывался, что Андреа задета сильнее, чем можно было ожидать – возможно, тут виновата тема нашей игры, – но захочет ли она говорить об этом? Не захотела.

Она развернулась ко мне.

– Что ж, я готова. Только не смейся.

– А если будет смешно?

– Тогда можешь разок засмеяться. Но забавного ничего не будет, так что лучше не надо.

– Какие противоречивые инструкции.

– Ты готов слушать или нет?

Я метнулся вперед и быстро поцеловал ее.

– Готов как штык!

– Только не…

– Знаю. Можешь не повторять. Итак, где Энтони?

Андреа мотнула головой и сделала глубокий вдох.

– Он в баре. Подходит женщина, спрашивает, свободно ли место рядом с ним. Он отвечает, что да. Она садится. Он заказывает ей… допустим, мартини. Она делает глоток и вздыхает… удовлетворенно или облегченно. Затем поворачивается к моему… к Энтони и говорит: «У тебя были оба глаза, когда ты издевался над матерью и оставил свою семью в нищете?» Он, конечно, смотрит на нее в замешательстве, потому что это странный вопрос, согласен?

– Да, – отвечаю я в полном восхищении.

– И она повторяет все слово в слово. Он кивает и уже подумывает, что надо валить оттуда поскорее. Но прежде чем успевает сдвинуться с места, женщина хватает нож и втыкает ему в правый глаз, – Андреа замахнулась сжатым кулаком, – а потом проворачивает лезвие. Глаз лопается. Энтони вскрикивает и падает со стула на пол, корчась от боли. Женщина спокойно встает и направляется к выходу. У двери оборачивается через плечо и произносит: «Тебе и одного глаза хватит. Большего не заслужил».

Андреа остановилась, глядя не на меня, а на сухую хвою по краю тропинки. Кажется, моя челюсть выпала – в буквальном смысле, в полном соответствии с поговоркой.

– Вау. Брутально…

– Рада, что ты не смеешься.

– Какой тут смех? Все равно что смеяться над невинно убиенными младенцами. – Я старался говорить участливо, однако выбрал неверную тактику. Андреа развернулась и бросилась вперед по тропинке. Я быстро догнал ее. – Прости меня. Прости. – Я схватил ее за руку и развернул лицом к себе. – Я серьезно. Прости. Идеальная история. Так и надо. Теперь мы будем издеваться над ним необычным способом. Иногда сочиним что-нибудь забавное, чтобы посмеяться над ублюдком, а иногда брутальное, как ты сейчас. Ну как, продолжим? Еще по разу? По-моему, затея того стоит.

Она улыбнулась, хотя улыбка вышла горькой.

– Согласна. Действительно, затея того стоит.

– Теперь я люблю твой ум еще больше.

Мы обнялись и продолжили путь.

4

Не прошло и пяти минут, как мы спохватились – нужно поворачивать обратно, иначе застрянем в лесу в кромешной тьме. Мир погрузился в сумерки, превратив лес в царство теней. Мы возвращались по той же тропе, немало огорченные, что сегодняшнее приключение подходит к концу. Как всегда!

– Мой юный друг Дэвид! – произнесла Андреа. Деревья возвышались над нами подобно старым космическим ракетам, которых списали и отправили в лес доживать свой век. Гудение насекомых усилилось; они предвкушали грядущую ночную вакханалию. – А ведь мы так и не забрались на дерево и забыли про тест по биологии. Ты обещал погонять меня.

– Ах да. Какое упущение.

– Давай этим займемся, идти еще долго. Иначе провалю тест, как в прошлый раз. А я должна закончить школу со средним баллом четыре.

– Провалила тест? – удивился я. – Ты вроде решила его на восемьдесят семь процентов!

– Именно.

Я подождал немного, однако продолжения не последовало.

– Да. Ну ладно. Пусть так: митохондрия и осмос, и еще две вещи. Расскажи об этом.

– Дэвид!

– Хорошо. Если три…

Андреа внезапно остановилась, я тоже. Первый признак, что что-то произошло: она не замедлила шаг, а резко застыла на месте. Ее тело напряглось, подобно негнущимся стволам окружавших нас деревьев. Она отвела руку назад и коснулась пальцем моей груди.

Я распознал жест как призыв к молчанию и прошептал:

– Что случилось?

Мое сердце замерло – настолько странно Андреа на меня смотрела. Во взгляде читался не сказать чтобы страх, скорее отвращение; лицо скривилось, словно подруга увидела нечто ужасное и необъяснимое.

Чтобы не нарушать тишину, я в ответ наморщил лоб и вопросительно приподнял руки – жест, означающий «Что происходит?» Она наклонилась и зашептала мне в ухо:

– Там мужчина. В стороне от тропы. Делает что-то… непонятное. – Андреа отодвинулась, не теряя зрительный контакт, затем мотнула головой в нужном направлении. Я вгляделся и вскоре рассмотрел незнакомого человека, стоявшего к нам спиной. И тут же, словно увиденное разбудило мои барабанные перепонки, услышал негромкие звуки. То ли вскрики, то ли стоны.

Мужчина худощавого телосложения стоял спиной к нам и возился с каким-то лежащим на земле предметом. Почти скрытый от нас тенью, он двигался толчками, несбалансированно, словно его кости и суставы нуждались в смазке, как у робота. Каждую секунду или две вскидывал вверх правую руку и затем резко опускал. Поведение неестественное и потому тревожащее. Картину усугубляли доносящиеся до меня звуки – глухие удары, пыхтение, затем слабый стон, словно от боли. Вряд ли он копал. Скорее закалывал кого-то.

– Он что, оленя забивает? – зашептал я в надежде, что так оно и есть.

Теперь Андреа пожала плечами.

– Как нам быть? – проговорила она одними губами. Я увидел в ее глазах ужас, который испытывал сам.

Незнакомец делал свое черное дело не на тропинке, но достаточно близко к ней; невозможно проскользнуть мимо и остаться незамеченными. А если сойти с тропы, будет много шума, и он оторвется от своего дела, чем бы ни занимался. Можно отступить назад, вглубь леса, но тогда мы точно не выберемся оттуда до наступления темноты.

Я покачал головой, лихорадочно прикидывая варианты – от «залезть на дерево» до «напасть на мужчину и повязать его». Однако в голову так и не пришло ничего подходящего.

Андреа медленно опустилась на корточки и потянула меня за руку. Пришлось сесть на пятую точку, иначе я упал бы на спину. Подруга зашептала:

– Останемся здесь. Может, он нас не заметит. Пришел явно не с нашей стороны и назад должен двинуться в сторону железной дороги. Подождем, пока он закончит, и тогда пойдем следом.

Я кивнул и постарался расслабиться. Тщетно. По всем признакам это сумасшедший, и он в тридцати ярдах от нас. Я высунулся из-за плеча Андреа и попытался разглядеть мужчину получше. Темнота сгущалась и словно подстегнула его; он принялся работать усерднее – яростно рубил, отсекал и разделывал то, что лежало у его ног. Даже если это олень, белка или какая-нибудь другая дичь, у парня серьезные проблемы. Каждое отрывистое движение кричало о неблагополучии. Я ощутил приступ паники. Чтобы подавить ее, потребовались титанические усилия.

И Андреа почувствовала это.

– Мы справимся. Нужно только убежать отсюда, и как можно быстрее. По тропинке, прямо мимо него. Он вроде старый и тощий. Если не убежим, то отобьемся.

Отвага подруги меня приободрила, но все же я подумал: а может, не надо? В мои планы не входило умереть сегодня.

– Ты серьезно? – спросил я. Излишне громко.

Мы инстинктивно развернулись и посмотрели на мужчину. Тот меня не услышал. Или не счел за проблему. Тем временем незнакомец встал на колени и наклонился вперед. Теперь он двигался так, словно что-то перепиливал. Руки ходили вперед и назад, вперед и назад, и тело синхронно дергалось. Будто он в одиночку работал двуручной пилой.

– Что за черт? – пробормотал я себе под нос.

Насекомые гудели настолько громко, что я не мог понять – то ли слабые жалобные стоны совсем прекратились, то ли их заглушили. Выжидать дальше было невозможно. Требовалось действовать, как предложила Андреа, иначе я сошел бы с ума и начал кричать.

– О’кей. Давай попробуем убежать.

– Ты сможешь? – переспросила она.

– Я тебе доверяю. – Не хотелось взваливать на ее плечи тяготы по руководству нашим выживанием, но никогда раньше я не видел свою подругу столь решительной.

– Мы пробежим мимо него и сообщим в полицию. А если вздумает нас преследовать, как-нибудь справимся. Нас двое, он один.

Я кивнул, изобразив максимальную уверенность, на которую был способен.

– По твоему знаку.

Андреа ухватила меня за руку, и мы приняли стартовую позицию. Мужчина продолжал сосредоточенно пилить. До меня не доносилось других звуков, кроме гула насекомых и скрежетания инструмента. Объект, над которым трудился извращенец – человек или животное, – теперь точно был мертв.

– Быстрее, пока он занят. Пошли!

Андреа рванула вперед и потянула меня. Убедилась, что я за ней последовал, и лишь затем отпустила руку. Наши ноги глухо стучали по узкой натоптанной тропке, покрытой листвой, а плечи с хрустом ломали свисающие ветки и кустарник. По-моему, шумели мы не сильно, однако, когда приблизились к мужчине – по-прежнему стоявшему на коленях, – он резко повернул голову. Даже в сумерках, в чащобе, где тень накладывалась на тень, его глаза вспыхнули ярко и свирепо, расширившись сверх возможных пределов. Таких глаз нет ни у одного человеческого существа.

Я подавил рвущийся из груди крик, борясь с искушением развернуться и бежать прочь, в противоположном направлении. Андреа летела впереди и явно не собиралась замедляться. Я удвоил усилия и догнал ее, вновь обретя волю к жизни. Дистанция между нами и незнакомцем сократилась наполовину. Затем еще раз наполовину. Вот-вот мы промчимся мимо него и получим фору, чтобы выбраться из лесу первыми. Мужчина вскочил на ноги, развернулся всем телом и шагнул вперед. Мы поравнялись, я и Андреа на тропинке, он – футах в двадцати. Я не смог отвести взгляд, потому что узнал этого мужчину и содрогнулся от ужаса. Улепетывая так быстро, как только возможно, секундой позже я оставил его позади и теперь смотрел назад, выворачивая шею.

Нога споткнулась о корень, выступающий из земли подобно вздувшейся вене. Я налетел на Андреа, и она не дала мне упасть. Мужчина сделал еще несколько шагов по направлению к нам и застыл, явно не собираясь пускаться в погоню. Больше нельзя было одновременно смотреть на него и бежать, и, хотя подставлять ублюдку спину представлялось опасным, мы предпочли бегство.

– Андреа, – спросил я, тяжело дыша, – ты знаешь, кто это?

– Нет.

Воздуха не хватало, спринт не позволял вести долгие разговоры. Наконец мы обогнули большой дуб, на который до того собирались залезть; его ветви выступали вперед и клонились к земле, словно щупальца спрута. До железной дороги было еще далеко, однако я испытал удовлетворение – теперь между нами и этим типом встало дерево-монстр.

Грудь болела от чрезмерных усилий и требовала отдыха. Холодный воздух обжигал легкие, не позволяя вдохнуть настолько глубоко, как хотелось. Наверняка я пыхтел, как пылесос, требующий ремонта. Возможно, хрипы подруги заглушались моими, но мне казалось, что Андреа, как легконогая олимпийка на марафонской дистанции, дышала ровно, и на ее лице не выступило ни капли пота. А вот мои подмышки промокли, и я пожалел – Богом клянусь! – что не воспользовался дезодорантом.

Страх несколько отступал – хотя бы ненамного! – по мере того, как увеличивалось расстояние между нами и оставшимся позади жутким зрелищем. Не доносилось никаких звуков и других признаков погони, что шокировало и в то же время безмерно радовало меня. Возможно, мужчина слишком утомился или просто был слишком стар, чтобы гнаться за двумя подростками, настичь которых он не имел никаких шансов.

Он?

А это действительно он?

Мы миновали чащобу. Я различил в полумраке знакомые очертания, означавшие, что железная дорога близко, и припомнил, как десять лет назад, в студеный зимний день повстречал человека, который отправился за покупками, вскинув на плечо лопату. Сложить два и два не трудно. Сегодня я увидел того же самого мужчину, увлеченного неким чудовищным промыслом, – в противном случае у меня что-то со зрением.

5

Наконец мы вырвались из леса на простор. На небе еще горела багровая полоса. Я совсем выдохся. Сердце уверяло, что оно вот-вот разорвется. Я согнулся вдвое, уперся руками в колени и жадно глотал воздух, пытаясь втянуть в себя все молекулы кислорода в Линчберге, – а остальные жители города пусть катятся к черту.

– Ты как… жив? – спросила Андреа, положив руку мне на спину и стараясь заглянуть в лицо.

Я смущенно наклонился еще сильнее. Сама подруга дышала тяжело – все же она человек и тоже устала.

Спустя несколько секунд я понял, что смерть отступила. Выпрямившись и уперев руки в боки – как учил нас тренер, это лучший способ открыть легкие, – я кивнул и заверил Андреа, что чувствую себя хорошо. Но стоило мне осознать, что стою спиной к лесу, как я ощутил на себе взгляд Гаскинса и развернулся, чтобы исследовать тени между стволами, почти ожидая увидеть пару горящих глаз.

– Нам лучше поторопиться. – Меня внезапно осенило. Вот почему он нас не преследовал! Наверное, знал короткий путь и планировал перехватить нас позднее. Я вздрогнул всем телом – буквально с ног до головы, и, схватив Андреа за руку, потащил ее за собой, пока мы не вышли на настоящую дорогу и приблизились к городу. Тут подруга меня остановила.

– Кто он?

Я обернулся на лес – настолько темный, что виднелись лишь ближайшие деревья, – и снова перевел взгляд на Андреа.

– Коротышка Гаскинс.

На лице подруги последовательно промелькнули все фазы растерянности. Она решила, что я шучу, однако затем поняла – в такой ситуации мне не до шуток.

– Который работает в похоронном бюро?

– Он самый.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Я пыталась разглядеть, что лежало перед ним на земле… – Она тоже обернулась на лес. – Гаскинс? Действительно?

– Да. И никто не знает, где он сейчас. Нужно убираться отсюда поскорее и идти в полицию. Он ненормальный.

Стоило хоть немного удалиться во времени и пространстве от места происшествия, и мой мозг уже отказывался признать, что Гаскинс причинил вред живому существу – это всего лишь иллюзия, игра теней, я начитался сказок, и воображение ухватилось за худший сценарий. И все же я понимал, что действия Гаскинса тянули на девять с половиной по десятибалльной шкале ужаса. Однако то, что следом сообщила Андреа, повысило их до полноценных десяти баллов и развернуло все мои представления на сто восемьдесят градусов.

Андреа обхватила мое лицо ладонями, чтобы заставить взглянуть ей в глаза.

– Я видела голову, Дэвид.

Глава 5

Линчберг, Южная Каролина

Июль 2017

Мне 44 года

1

Увидеть окровавленную голову среди листвы и рядом с ней городского могильщика – отличный сценарий для кошмаров, и мы с Андреа вдоволь насмотрелись их в последующие годы. А ведь в то далекое лето нас ожидали новые сюжетные повороты. После окончания школы мы не потеряли друг друга – были и рождественские открытки, и редкие встречи, – однако особые взаимоотношения, удивительные и яркие, постепенно сошли на нет. Нас разлучили ужасы, которые довелось пережить тогда.

И которые вновь обрушились на меня тридцать лет спустя, после визита Дикки Гаскинса.

После того как мой сын Уэсли ценой героических усилий спас несчастного от удушения собственным языком, потребовалось немало времени, чтобы угомонить детей. Каждый отреагировал по-своему. Логан, самый младший, застыл как фигура, похищенная из сада скульптур в Лувре, – рот чуть приоткрыт, румянец сошел с лица, глаза сосредоточенно смотрят на какую-то удаленную точку. Семилетний Мейсон усердно оправдывал свою репутацию главного плаксы в семье и ревел во всю глотку. Хейзел, наша мудрая десятилетняя женщина, изо всех сил старалась сдерживать слезы, но они текли рекой. Однако девочка стояла прямо, сложив руки, и горе тому, кто посмел бы обвинить ее в малодушии.

А вот и Уэсли, герой дня. Как описать его поведение? Сын обалдел. Обалдел, как кролик, попавший в капкан. За вечер не проронил почти ни слова; сколько я ни допытывался, где, черт возьми, он научился спасать людей, проглотивших язык, сын лишь пожимал плечами, и отвечал, что сам не знает, – наверное, инстинкт подсказал.

Приехала «Скорая». Приехала полиция. Явились соседи с близлежащих ферм – у них всегда хороший нюх на происшествия! Казалось, инцидент исчерпан.

– А он не вернется? – спросила Хейзел, лежащая на полу у моего дивана.

Прошло несколько часов; все приготовились ко сну. Как сказал бы Диккенс, люди должны высыпаться – и в хорошие времена, и в плохие. Обычно в гостях у бабушки мы табором располагались в большой гостиной; никто не отваживался подняться в одиночку наверх, в одну из темных, пыльных, окутанных тайнами спален, некогда занимаемых мной и моими братьями и сестрами. Это не имело отношения к сегодняшнему происшествию – просто испытанная временем традиция, родившаяся, когда всех нас пугал якобы поселившийся на чердаке призрак. По той же причине мы включали на полную мощность несколько переносных вентиляторов; никому не хотелось слушать у себя над головой шаги деда Финчера. (А еще нам просто нравился убаюкивающий гул – он погружал в сон воспаленные мозги.)

Я протянул руку и нежно погладил голову дочери, хотя почти не мог разглядеть ее в темноте.

– Не бойся, милая. Дикки за всю жизнь ни одной мухи не обидел. – Вопиющая ложь! Однако мой разум хорошо постарался, заблокировав худшие воспоминания детства. Мог ли я знать, что скоро это изменится? – Просто Дикки из тех парней, с кем жизнь обошлась сурово, и он толком не знает, как ей распорядиться. Понимаешь?

Может, те воспоминания всплыли из подсознания, а может, и нет, но я отчасти сожалел, что сыну удалось спасти этого ублюдка.

– А как именно сурово? – не унималась Хейзел.

В темноте вспыхнула еще одна пара глаз – Мейсон оперся на локоть и приготовился слушать. Логана сморил сон, а вот Уэсли тоже бодрствовал. Он обычно устраивался на ночь в раскладном кресле моего отца, размером почти с Нью-Гемпшир, загадочным образом помещавшемся рядом с маленьким камином. Хотя сейчас сын даже не разложил кресло. «А что ты думаешь об этом?» – мысленно спросил я Уэсли. Сын все равно вряд ли расслышит меня сквозь ураганное завывание вентиляторов, и я просто подмигнул, надеясь, что он хотя бы увидит.

– Папа?

Я вспомнил про Хейзел.

– Ох, прости. Так о чем ты спрашивала?

– Почему его жизнь была такой суровой?

Я точно знал, какая у нее сейчас забавная мордашка, – как и то, что на каждой ноге у меня по пять пальцев.

– Его отец… – Я запнулся. Всегда гордился, что не скрываю ничего от детей, однако страшная сказка о Коротышке Гаскинсе – это уж слишком. – Его отец был плохим человеком и ужасным родителем. Самым плохим. Зато вам повезло – у вас лучший на свете папа!

Я предпринял отчаянную попытку сменить тему и направить разговор в другое русло, но она не удалась. Совсем не удалась. Потому что следующий вопрос задал Мейсон:

– А что натворил его отец?

Неужели я где-то проговорился? А иначе что заставило бы семилетнего ребенка задать столь специфичный вопрос? Подобная формулировка обычно относится к пребыванию в тюрьме, о чем Мейсон в его возрасте не должен знать.

Не в состоянии солгать, я ответил просто:

– Он причинил вред многим людям. Если точнее, он их убил. Но это происходило тридцать лет назад. Вам бояться нечего.

Как должны принять подобное заявление напуганные маленькие дети ночью в темноте, когда по чердаку расхаживает призрак? Я физически чувствовал их страх.

– Идите сюда. – Я рывком сбросил ноги с постели и похлопал по простыне с обеих сторон от себя. Дети вскарабкались на диван так быстро, словно я объявил начало игры в «горячий пол». Я положил руки им на плечи и крепко стиснул. – Сегодня у нас выдался безумный день. Давайте не будем обсуждать это происшествие, ладно? Поговорим лучше о… о кроликах!

– А отец Дикки убивал кроликов? – спросил Мейсон.

Боже, спаси меня! Вероятно, убивал. Еще в детстве. Убивал, сдирал шкуру, развешивал тушки, чтобы они гнили, внутренности поедал, а кровь использовал для обрядов вуду или черной магии. Разумеется, с детьми я своими пессимистичными выводами не поделился.

– Нет, конечно же, он любил кроликов, как и все. – Какое счастье, что дети не видят, как я поморщился, давая столь абсурдный ответ. – Я серьезно. Поговорим про что-нибудь еще. Сознавайтесь, как насчет новых игр на ваших телефонах? Которые списывают деньги с моей кредитки без моего ведома?

– Папа!

– Отлично. Хейзел созналась. И что у тебя есть?

– А расскажи нам еще про призрака! – Я вздохнул, и дочь поспешно добавила: – Я знаю, это просто глупая сказка, но очень прикольно слушать про прадеда Финчера.

Честно говоря, для меня это не просто глупая сказка, во всяком случае, не полностью. Я много раз слышал вздохи и скрип половиц на чердаке. И хотя эти звуки не прекращали наводить ужас, заставляя покрываться мурашками и воображать, будто сам Аид восстал из царства мертвых, чтобы пощекотать меня по спине, я мирился с ними, воспринимал как курьез. Просто дед Финчер не хотел покидать дом, в котором родился, и никому никогда не причинял вреда, особенно своим родственникам. Ведь он отец моей мамы. Так оставьте старика в покое, пусть обитает себе на чердаке; не нужно вызывать с телевидения охотников за привидениями.

– Ну все, хватит. – Я решил больше не говорить о призраках. – Подумайте о чем-нибудь приятном. Диснейленд. Мороженое. Лепреконы. Голые танцующие лепреконы.

Хейзел захихикала, а Мейсон зевнул.

Мы погрузились в молчание. Дети нырнули ко мне под мышки и прижались еще теснее. Самое прекрасное на свете ощущение!

Прежде чем уснуть окончательно, я запомнил две вещи: как дети вернулись в свои постели и как чуть позже, уже сквозь дымку сна, послышался металлический лязг – старшенький все-таки разложил большое папино кресло.

2

Посреди ночи я проснулся и, к своему величайшему удивлению, обнаружил себя в лесу.

Не знаю точно, что меня разбудило. В разгар лета в Южной Каролине, на открытом воздухе, да еще и на земле среди деревьев… Громкое жужжанье насекомых. Пробежала мышь или белка. Олень наступил на ветку. Ужалил москит размером с дом. Что угодно могло вырвать меня из не поддающегося объяснению дремотного состояния. Вопрос в другом: как, черт возьми, я оказался на улице?

Мои веки дрогнули, и сознание включилось, немедленно прервав сон. Я ощутил, что лежу, уткнувшись лицом в листву и ветки, услышал гул насекомых, вдохнул влажный ночной воздух. А вот вентиляторы почему-то умолкли. Как нелепо. Оттолкнувшись от земли обеими руками, я вскочил на ноги и огляделся. Луна светила достаточно ярко, чтобы различить бесчисленные силуэты веток над головой и сетку теней внизу, едва ли намного чернее, чем лесная почва.

Я находился посреди леса! Искра паники пронзила тело.

Голова кружилась. Пошатываясь, я инстинктивно отряхнул мусор с рубашки. Затем раз десять повернулся на месте, пытаясь понять, как сюда попал. Меня всего трясло от ощущения, что за мной наблюдают.

– Эй! – громким шепотом крикнул я, чувствуя себя как никогда по-дурацки. На самом деле не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал о таком странном повороте событий, и я решил больше не подавать голос.

В конце концов в голове прояснилось, и я смог опознать окрестности: за деревьями, не далее чем в пятидесяти футах, проглядывали очертания родительского дома. Я припустил рысцой в его направлении, надеясь вернуться незамеченным. Пробираясь мимо редеющих деревьев на опушке, попытался вспомнить, случалось ли мне раньше бродить во сне. В закоулках памяти что-то щелкнуло – будто приподнялась завеса. Да, совершенно точно, я когда-то уже бродил во сне. Вот только подробности исчезли в тумане.

На заднем дворе было темно и пусто; массивные кусты пекана выпирали из земли, словно черные грибовидные облака. В воздухе повисла зловещая тишина, как будто насекомые взяли пятнадцатиминутный перерыв. По спине снова забегали мурашки. Наверное, это легкий ветерок охладил пот, но мне стало не по себе. Может, дед Финчер решил покинуть пыльный чердак и прогуляться по своим прежним владениям?.. Я изо всех сил рванул к заднему крыльцу, продолжая ощущать за своим плечом чье-то присутствие. В груди заныло.

Взбежав по ступенькам, я толкнул дверь. Заперто! Вот черт, неужели я вышел через парадный вход? Я развернулся, почти уверенный, что позади стоит полупрозрачный старик и мерзко хихикает. И с превеликим облегчением от того, что так его и не увидел, спустился с крыльца и обогнул дом. Как никогда тянуло нырнуть под одеяло и укрыться с головой!.. Я едва не расхохотался вслух, и видимо, застал врасплох насекомых – гуденье возобновилось. Хотя я был весь на нервах, меня наполнило радостное возбуждение. Сознаюсь, я чувствовал себя как ребенок, когда вскочил по ступенькам на веранду одним махом, почти как Супермен.

Передняя дверь тоже была заперта.

Я отступил на шаг, тупо глядя, как захлопнулась москитная решетка.

Что произошло? Получается, я бродил во сне, однако спал не очень крепко и добросовестно защелкнул дверь?.. Я расхаживал по цементному полу веранды, обдумывая разные варианты. Залезть в окно? Чего доброго, папа решит, что вернулся Дикки, схватит дробовик и даст предупредительный выстрел. И я поймаю свинец прямо в грудь. Может, сесть на садовый стул и проспать на веранде остаток ночи, а потом заявить, что встал в несусветную рань полюбоваться восходом солнца? Однако я уже вообразил реплику Хейзел: «Ну конечно, папочка. И ты не выпил кофе? И вышел в закрытую дверь? В следующий раз придумай что-нибудь получше».

Черт. Придется стучать. Я должен постучать и сообщить детям постыдную правду: я брожу во сне. Я, черт возьми, лунатик!

Послышался щелчок.

Источник шума сперва сбил меня с толку. Я знал, что крыша веранды всегда обладала загадочной способностью отражать звуки. Я обернулся, однако не увидел ничего, кроме теней. Вновь звякнул металл. Это же дверная ручка! Я распахнул москитную решетку, едва не сорвав ее с петель, ожидая, когда меня впустят. Однако ручка щелкала, не поворачиваясь.

Меня снова охватил иррациональный ужас. Дед Финчер пытается выйти на волю! Теперь я знал это совершенно точно. Но тут из-за двери послышался несмелый голосок:

– Папа? Мне страшно.

Логан! Я устыдился. И одновременно испытал облегчение – не только потому, что это оказался не призрак (да, понимаю, нелепо – если только вы не стоите ночью в темноте и не слышите шорох, прямо как в фильме «Рождественская история»), но и потому, что виновным был мой младший сын. Может, как-нибудь выкручусь – к утру малыш все забудет, а если и нет, четырехлетнего ребенка легко убедить, что ему все приснилось.

Я присел на корточки и прошептал:

– Логан? Ты меня слышишь?

– Папа?

– Да, это я. Случайно захлопнул дверь. Ты знаешь, как открыть замок?

– Мне страшно.

Даже сквозь деревянную перегородку голосок сына звучал умилительно, как в плохой телерекламе. Ужасно хотелось его обнять!

– Знаю, приятель. Мне тоже страшно. – Я поморщился. И зачем только признался? – Видишь такую маленькую… штуку на дверной ручке? Прямо в середине. Поверни ее. Зажми двумя пальцами и поверни. Маленькую плоскую штуку. Понял?

Логан не ответил. Он явно ничего не понял из моих красноречивых описаний.

Я со вздохом встал. Выгнул спину, размял затекшие мышцы и охнул. Колени болели. Я стар, как тот самый пекан.

– Логан?

Ручка снова щелкнула. Замок сработал, и дверь распахнулась. Я открыл рот, чтобы снисходительно произнести что-нибудь типа «молодец», однако потерял дар речи. Трое младших детей, сбившись в кучку, смотрели на меня снизу вверх.

– Ого! – Я не смог скрыть досаду. – Никто не спит! Вот незадача!

Мой тонкий юмор оценила только Хейзел. Дочь шагнула вперед и взяла меня за руку.

– Ради всего святого, папа, что ты делаешь на улице? Мужчине в твоем возрасте необходим полноценный сон.

Никогда еще я не был так счастлив услышать голосок моей не по годам мудрой проказницы. Заключив ее и обоих сыновей в отеческие объятия, я проговорил:

– Уф. Как я вас люблю. А теперь идем досыпать.

– Ты не ответил на мой вопрос, – упорствовала Хейзел. Ну почему ей всегда необходимо быть такой умницей?

– Мне не спалось, и я решил прогуляться. Вероятно, машинально защелкнул дверь на замок. Ничего страшного. Спасибо. Вы меня спасли. Идемте. – Я мягко втолкнул детей в дом и запер дверь. На этот раз целенаправленно. – Чудо, что мы не разбудили Уэс…

Я умолк на полуслове – взгляд наткнулся на необъятное папино кресло. Оно пустовало. В комнате никаких признаков Уэсли также не наблюдалось. Его телефон лежал на прикроватном столике. В другое время и при других обстоятельствах я бы не удивился. Наверное, в туалет вышел. Или перекусить на кухню. Что-то в этом роде.

Но не сегодня. В эту чертовски странную ночь созерцание пустого кресла породило в моей груди новую волну паники.

– Где брат?

Хейзел плюхнулась на свою постель и медленно обвела взглядом кресло.

– Ой…

Мне никогда этого не забыть. Никогда не забыть зловещий предвещающий несчастье подтекст, заключенный в простом слове, в тот миг, когда оно сорвалось с губ дочери. Она знала. Я мог много в чем сомневаться, но только не в этом. Я чувствовал сердцем, а Хейзел знала точно – случилось что-то плохое.

Я пронесся через гостиную и выскочил в коридор, ведущий на кухню. Дверь в ванную была приоткрыта, но полоска света оттуда не пробивалась. Я щелкнул выключателем. Никого. Дотошно повинуясь какому-то расхожему клише, требующему проверить все досконально, я отдернул шторку – а вдруг сыну пришла в голову дурацкая идея принять душ среди ночи? Однако и за шторкой было пусто.

Уже не искра паники, а целое пламя занялось в моей груди.

В нашем старом доме имелась еще одна ванная, и я стремглав бросился туда. Тоже никого. Я обошел весь дом, взывая к рациональной составляющей своего разума – ведь можно как-то объяснить, почему сын исчез бесследно? Осталась спальня родителей. Мне даже не пришло в голову, что нарушаю неписаные правила – я просто распахнул дверь без стука и вошел; свет из коридора упал на кровать. В постели спали двое, больше никого не видно. А папа лежит поверх одеяла – еще одна странность этой ночи. Я прошагал через комнату и заглянул в шкаф. Потом, когда выдавалась свободная минутка, я порой размышлял: допустим, мы нашли бы Уэсли, забившимся в бабушкин шкаф, причем среди ночи? Неужели чувство облегчения смягчило бы абсолютную эксцентричность такого поступка?

Однако в шкафу я Уэсли не нашел. И не нашел нигде.

– Может, проверим чердак?

Голос Хейзел испугал меня так, что я едва не вскрикнул.

– Тс-с, милая, – пролепетал я и взял девочку за плечи, уводя из спальни. Родители завозились в постели, но ничего не сказали, а я не был готов ставить их в неловкую ситуацию.

Мы вернулись в гостиную, откуда, насколько я знал, вел единственный вход на чердак – небольшой квадратный люк в потолке, закрытый обычной плоской крышкой. Как в детстве, так и потом, повзрослев, я решался разве что украдкой заглянуть в это жуткое и таинственное место. Однако сейчас я немедленно притащил от входной двери стул и поставил под люк. Забрался на него, расставив руки, чтобы удержать равновесие. Затем потянулся вверх и отодвинул крышку. В лицо порхнуло облачко пыли.

Я закашлялся и принялся тереть глаза. И сделал то, что в другое время показалось бы смешным, а сейчас напугало детей – они могли почувствовать мой растущий страх. Подпрыгнул как мог высоко, чтобы окинуть беглым взглядом чердачное помещение. Потом повторил свой трюк четыре или пять раз, чтобы просканировать каждый угол. В темноте различались силуэты ящиков и груды всякого барахла, сваленного сюда обитателями дома и давно забытого. Ни люди, ни призраки на чердаке не скрывались.

Оставалось одно. Сын, очевидно, ушел из дома, хотя на него это непохоже. Я не мог разгадать причину.

– Стойте здесь, – приказал я младшим детям. Сейчас я понимаю, что следовало бы найти для них хоть слово утешения или ободрения. Но тогда мой разум работал не как положено. В мозгу проносились огненные белые сполохи, которые почти полностью застилали зрение.

Я открыл парадную дверь и выбежал наружу. На востоке едва начал заниматься рассвет. Я принялся за поиски – своего рода магический ритуал, который непременно вернет мне сына. И неважно, что он будет объяснять, если я найду его в неподобающем месте, скрывающегося от нас и от всего мира. Обыскал каждый дюйм двора, старый амбар, заглянул во все сараи, под навес, за деревья. К тому времени, когда я начал прочесывать лесок по границе участка, проснулись мои родители – то ли их разбудили дети, то ли мои лихорадочные поиски, сопровождаемые постоянным выкрикиванием имени Уэсли. Старики подключились ко мне.

Безрезультатно.

Паника бушевала в моей груди уже на уровне инфернальной. Каждый вдох давался с трудом.

Мой сын пропал. Его похитили. Если бы он ушел по своей воле, взял бы телефон.

Наконец, уже еле ворочая языком, я позвонил в полицию.

Глава 6

Апрель 1989 года

1

Признаю, образ избитый, однако в те дни, после того как я встретил в лесу Коротышку Гаскинса с отрезанной головой у ног, мое небо затянули грозовые тучи. Те же тучи висели и над Андреа. И как бы ярко ни светило солнце, перед глазами постоянно висела пелена, которая омрачала жизнь. Андреа обычно избегала разговоров на эту тему, чему я был только рад. Мы заключили негласный пакт – делать вид, будто ничего не случилось, будто мы никогда не видели того, что видели тогда в лесу. Конечно, весьма легкомысленно, и все же каким-то внутренним чутьем я осознавал – это то, что нам надо: блокировать воспоминания на уровне подсознания.

Разумеется, мы пошли в полицию и все рассказали. Я уловил в глазах копа снисходительную усмешку – вероятно, он решил, что мы в тот день раздобыли пару доз кислоты и интересно провели время в лесу, а затем воображение дорисовало жаркий подростковый секс на трухлявом, изъеденном термитами бревне. Однако полицейским стало не до смеха, когда мы вернулись на место преступления и показали им кровь и хрящи. Все почувствовали запах разлагающегося человеческого тела. Гаскинс, само собой, исчез, а от его жертвы остались лишь куски обгорелого мяса. Коп, который принял наше заявление, побледнел, как беременная женщина.

Моим родителям было ненавистно все произошедшее – то, что я увидел ужасные вещи, что нас затаскали в полицию, в тысячный раз заставляя пересказывать историю. Андреа пришлось еще тяжелее – ее мама едва не лишилась рассудка и возложила вину на меня, навсегда (как выяснилось, на несколько часов) запретив дочери со мной общаться. К вечеру следующего дня она остыла; мы втроем, обнявшись, плакали в холле Льеренасов и просили прощения друг у друга за то, что не требовало извинений.

Прошло три недели. Коротышку Гаскинса разыскивала вся полиция штата, и пока безрезультатно. Детали расследования скрывали; сообщили только имя жертвы – незнакомый мне Джордж Холлоуэй, – но я был уверен, что дома у Коротышки обнаружились и другие мерзкие находки. Смуглый низкорослый мужчина найдет, где спрятаться, если девяносто пять процентов округа составляют фермы, леса и болота. Почему-то я воображал, что он отсиживается в дупле большого кипариса, который раскинул свои белые корни-щупальца в темных грязных водах, и даже аллигаторы в испуге шарахаются от злобы, источаемой этим человеком.

Единственным лучом света в мрачной атмосфере стали встречи с Андреа в кафетерии аптеки «Рексолл», куда мы после школы забегали выпить кофе. Кофеин помогал воспрянуть духом, и мы болтали о фильмах, книгах и музыкальных клипах – любых творческих вещах, далеких от нашей повседневности. В тот вечер накрапывал весенний дождь; капли стучали по стеклу огромных окон, выходящих на Мэйн-стрит. Я не сразу заметил, как ввалились глаза Андреа; или она умело маскировала синяки. Однако дождь успокаивал меня, давал выход бурлящим внутри эмоциям, и в тот день я чувствовал себя реально лучше, даже до того, как старая Бетти Джойнер принесла нам кофе.

– Держите, милые, – проворковала добрая женщина, ставя на стойку дымящиеся чашки. Мне тогда шел семнадцатый год, и это говорит само за себя, но клянусь, мисс Бетти на момент моего рождения было лет восемьдесят, и с тех пор она по-прежнему выглядела на восемьдесят. Сколько себя помню, ничуть не изменилась. – За счет заведения. После всего, что вам досталось…

– Вы уже три недели так говорите, – ответила Андреа с вежливой улыбкой. – Мне кажется, давно пора брать с нас деньги.

Мисс Бетти отмахнулась, словно прогоняя муху.

– Чепуха. То, что налито в ваши чашки, стоит Генри всего два цента. Этот скупердяй нипочем не догадается, что я три недели украдкой подаю вам бесплатный кофе. – Она заговорщицки подмигнула, словно на самом деле снабжала нас кокаином или контрабандным оружием. – Только не вздумайте попросить банановый хлеб и удрать. Выпечка задаром не дается. – Она расхохоталась и ушла прочь, весьма бодро для своего возраста.

Я поднял чашку. Андреа сделала то же самое, и мы молча чокнулись горячим кофе.

– Мировая старуха, – сказал я. – Жаль, она не моя бабушка.

– Мне тоже жаль. – Андреа осторожно отпила глоток. В «Рексолл» чуть теплых напитков не подавали. – Пусть она доживет до ста лет.

– До ста? Да ей вот-вот стукнет сотня!

– Не будь идиотом. В прошлом ноябре Бетти отпраздновала семидесятилетие. Или тебя не приглашали на вечеринку? Там весь город веселился.

Легкий толчок пробудил мою память.

– Ах да! Теперь припоминаю. Похоже, мы пропустили вечеринку, потому что ездили в Клемсон на футбол. – Я сделал глоток кофе, наслаждаясь огненным пьянящим вкусом. – Надо же, всего семьдесят. Готов был поклясться, ей девяносто семь. А то и все девяносто восемь.

Андреа хихикнула, и у меня поднялось настроение.

– У тебя есть планы на выходные?

– Черт! – Я поставил чашку на стойку. – Лисья охота! Ежегодная «Лисья охота Томаса Эдгара»! Спасибо, что напомнила.

Андреа снова засмеялась и похлопала себя по колену, чтобы дать мне убедиться – ей действительно весело.

– Неужели тебя это возбуждает? Торчать целый вечер среди пьяных мужиков и своры лающих собак! Я тоже хочу! Ну пожалуйста!

Какой сарказм! Можно тупым ножом резать!

– Перестань. Там вовсе не так ужасно.

Правда в том, что я раз в год отлично проводил время на «Лисьей охоте», с тех пор, как однажды отец взял меня с собой и выделил спальное место в насквозь продуваемом бараке, где никто не имел намерений спать. Обычно я был единственным, кто хотя бы пытался. Охота стала для меня самым ярким событием года – и особенно разговоры мужчин, их истории и шутки, срывавшиеся с языка под воздействием пива! Я мог бы написать книгу и заработать миллион долларов, вот только в таком случае город никогда не придет в себя после множества скандалов.

– А женщинам дозволяют участвовать в этом смехотворном ритуале? – спросила Андреа.

Я пожал плечами.

– Ни разу не слышал, чтобы запрещали. Намерена пойти?

– Спасибо, не интересует. Стоит только об этом подумать, и я уже чувствую запах пота и пивной отрыжки. Поберегу свои феминистские устремления для более цивилизованного мероприятия.

– Мудрое решение. Зато Алехандро точно придет. Мы будем держаться вместе.

Алехандро – мой школьный друг.

Я непроизвольно перегнулся через стол и поцеловал девушку в щеку. Нас связывали, безусловно, странные отношения, омраченные некоей тайной. И кто знает, куда они завели бы, если бы в тот ужасный год Коротышка Гаскинс не перепахал наши жизни.

Спустя несколько глотков кофе и пары минут неловкого, однако не сказать чтобы напряженного, молчания Андреа заговорила, вернув нас в реальность.

– Я видела его во сне прошлой ночью.

Сперва я подумал, она имеет в виду своего отца. Счастье, что вовремя придержал язык, иначе показал бы себя полной сволочью.

– Ого. Так значит… А раньше видела? И что случилось во сне?

Кофеиновая ясность в ее глазах погасла.

– Сон плохой. Реально плохой. – Андреа сделала паузу. Стыдно признаться, однако тогда мое любопытство вспыхнуло как факел. И я не прервал подругу.

– Нет, – продолжила она, – я никогда не видела его во сне раньше. Но прошлая ночь мне отомстила сполна. Я проснулась в своей постели – во сне, не в реальности. В доме было тихо, как в могиле. Неестественно тихо, словно мне кто-то заткнул уши. Я встала с кровати – во сне встала – и вышла из комнаты в коридор. Царила тишина, и двигаться было тяжело, словно я переходила вброд реку, против течения. Очень темно, и дышать трудно… Я до сих пор это ощущаю. Настолько реалистичные сны мне еще не снились.

– И сон закончился действительно плохо? – спросил я, почти загипнотизированный ее рассказом. Вспомнились посиделки у костра и страшные истории.

– Хуже быть не может. – Андреа театрально расширила глаза, и я чуть не рассмеялся, решив, что она меня разыгрывает. Вместо того я прищурился, стараясь намекнуть, что догадался. – Я избавлю тебя от подробностей. Скажу только, что когда я наконец добралась до маминой комнаты, Коротышка был там. Он склонился над залитой кровью постелью и перепиливал маме шею. Как раз отделил основную кость или сухожилие, голова покатилась и шмякнулась об пол с таким звуком, будто кусок мяса уронили…

Я сглотнул, испытывая уже неподдельный ужас.

– Ты серьезно?

Андреа несколько переменилась в лице.

– Нет, просто дурачусь. Пыталась как-то разрядить обстановку. Глупая идея. Прости.

После того мы почти не разговаривали. Дождь за окном сменился моросью, а затем и вовсе прекратился. И в тот миг, когда проглянуло солнце и залило улицы сверкающими кристаллами дождевых капель, я пришел к выводу, что Андреа все же пересказала реально увиденный сон. А в конце захотела поберечь меня, словно я мог взять ее сон и преобразовать в предчувствие.

Мое настроение окончательно испортилось. Я эгоистично сидел и выжидал, пока Андреа не заявила, что ей нужно вернуться домой к ужину. На сей раз она поцеловала меня в щеку и буквально метнулась к двери. Звякнул колокольчик – излишне весело, учитывая обстоятельства.

Я поднял руку, чтобы подозвать мисс Бетти.

– Можно мне еще чашку кофе? Я заплачу.

2

Трудно поверить, но мероприятие началось как всегда оптимистично, несмотря на мои тягостные предчувствия.

Ежегодная «Лисья охота Томаса Эдгара» – настоящее чудо света, олицетворение старого изречения: «чтобы поверить, нужно испытать самому». Я всегда несколько страшился ночевать в незнакомом месте, потому что принадлежал к типу мальчиков, которые любят спать в своей постели и по утрам принимать душ, чтобы смыть ночной запашок. Однако человек, в честь которого назвали мероприятие, мой родственник, и наша семья обязана присутствовать. Не просто должна, а обязана, как любил повторять папа. Хотя вообще-то я знал, что он просто обожал травить и слушать байки.

Почти вторичным по отношению к байкам у костра и совершенно точно вторичным по отношению к пивной части было основное мероприятие – когда собаки преследовали лис на громадном огороженном участке леса на территории Уиттакера. Целью считалась тренировка охотничьих псов – ведь нужно привести их в форму после долгой зимы, когда охота запрещена. Честно говоря, я подозревал, что это не настоящая цель. Более вероятно, мужчины хотели найти повод вырваться из дома, благо весенняя погода позволяла.

В любом случае мои вечер и ночь обычно делились на четыре части. Начиналось с ужина – ужина, который стоил всех тягот, включая постоянную тоску по дому. Охотники умели зажарить любых животных и птиц, которые бегали по земле и летали по воздуху, да так, что пальчики оближешь. Сейчас я вспоминаю те трапезы, и мне сначала приходят на ум слова – ароматный, с дымком, пикантный… А затем уже добавляются названия гарниров – жареный картофель, кукурузный хлеб, стручковая фасоль, лимская фасоль, тушеная фасоль… похоже, на бобовых охотники несколько помешались… Настоящий праздник живота – однако не сказать, чтобы чувствовался какой-то дискомфорт. Во всяком случае, в маленькую убогую уборную в бараке после ужина очередь не выстраивалась.

Далее следовала активная часть торжества, когда каждый находил себе развлечение по вкусу. Для меня это было безумное катание на заднем сиденье квадроцикла под управлением совершенно отвязного парня по имени Расти Джонсон. Компанию мне обычно составлял Алехандро; мы с ним заключали пари – кто умрет первым. Он прослыл тихоней и, как правило, держался особняком, но мы знали друг друга с пеленок, а в наших краях это считается дружбой. Пока что никто пари не выиграл.

Чудо, что мы не задавили ни одной собаки и ни одного человека, особенно в ту ночь – Расти задался целью не упустить ни одного решающего момента в процессе гонки собак за лисами. Мои чувства едва справлялись с объемом впечатлений: запах хвои, прелой листвы и перепаханной земли, дующий в лицо ветер, непрестанный лай собак, рев мотора, нервный смех Алехандро на каждом ухабе, деревья и кустарники в призрачном свете фар; масштабы изменялись, и мир, когда мы неслись ему навстречу, сжимался до тех предметов, что видели глаза. А время от времени даже съехавший с катушек Расти останавливался полюбоваться ночным небом и выключал фары, чтобы звезды могли сиять во всю силу.

Из того, что врезалось в память, звезды впечатляли меня больше всего – вплоть до того дня. И хотя из головы не шли мысли о Коротышке Гаскинсе и то ли реальном, то ли придуманном сне Андреа, звезды помогли мне понять: я всего лишь крохотная точка в огромной бесконечной вселенной. Здесь, в укромном уголке, я чувствовал себя в безопасности – жалкая пылинка, до которой нет дела силам зла.

Однако ночь только началась.

3

Третья и четвертая части «Лисьей охоты» обычно не требовали от гостей особых усилий – сидеть вокруг большого костра, слушать байки мужчин и наконец найти спальное место в огромном бараке, построенном полстолетия назад кем-то из нашей родни по линии Финчеров. После обильной еды, а потом двухчасовой смертельной гонки, от которой у меня болели пальцы – я крепко держался за решетку радиатора квадроцикла, – и после долгого сидения у огня даже самый стойкий человек устанет как собака. Называйте меня слабаком, однако я клянусь, что был первым, а может, и единственным, кто ковылял в постель уже посреди прохладной ночи.

Примерно в одиннадцать часов я подсуетился, чтобы найти хорошее место у костра, – притащил пластиковый стул и устроился неподалеку от группы мужчин, среди которых был мой отец. Мужчины сидели, скрестив ноги и вытянув руки вдоль подлокотников; банки с пивом свисали из ладоней, но магическим образом не падали. Оранжевые отсветы пламени плясали на лицах, создавая тени, которые жили не больше миллисекунды. А вот глаза у мужчин горели постоянно, словно именно там они отыскивали темы для вечерних разговоров.

Наиболее близким к алкоголю напитком, который мне дозволялось пить, было свекольное пиво в разных вариациях, предмет моей ненависти. Потому я взял из холодильника «Маунтин дью», глотнул ледяного нектара и откинулся на спинку стула, готовясь насладиться байками мужчин.

– Помните Диксонят? – спросил Кентукки. Богом клянусь, его действительно звали Кентукки. Он работал на молочной ферме; длинный как жердь, и с уродливой бородой – я такой в жизни не видел. Очень походила на «испанский мох», вот только что хорошо для растения, не слишком красиво для человеческого лица. – Которые жили в районе Шилох-лейн, возле кирпичной церкви?

Сидевший напротив Алехандро поймал мой взгляд и поднял вверх большие пальцы, изображая тупую радость. Он обожал подобные истории, как и я.

– Еще бы! – отозвался мой отец. – Попробуй забыть этих двух олухов! Чудо, что школа стоит на месте после того, как они в ней отучились.

– Слава богу, их папашу уволили, – продолжил мистер Фуллертон, очень высокий и очень умный адвокат. – Вроде потом они перебрались в Чарльстон, нашли работу в порту. И скатертью дорога! Сыновья – те еще оболтусы. Вот уж действительно, яблоко от яблони недалеко падает!

– Тот сукин сын – подлец каких мало, – вмешался очень пожилой мужчина, которого все называли просто Дед. Видно, он был настолько стар, что никто не помнил его имени.

– Точно, – кивнул адвокат Фуллертон. – Если уж Дед так говорит…

Раздались смешки, в том числе и от самого Деда. Я засмеялся чуть громче, чем мне полагалось. Дед покосился в мою сторону; я вжался в стул и на пару минут замер.

– А к чему ты вспомнил тех двух мальчишек? – спросил мой отец.

– Говорите что угодно об их никчемном папаше, – пробубнил Кентукки в свою неопрятную бороду, – но ребята как-то поведали нам одну историю – я дико ржал, чуть челюсть не вывихнул. Они помогали нам на молочной ферме и в обед дали представление, прямо как заправские комики. Вся столовая лежала от хохота. Ей-богу, в жизни не слышал ничего смешнее.

– Не тяни, рассказывай, – начал торопить его Джимми Один Шар. Я никогда не пытался выяснить, почему его так прозвали, и не уверен, что хотел это знать. Однако он был приятным парнем, моложе остальных мужчин, и работал продавцом в хозяйственном магазине. – А то ночь пройдет.

– А мы никуда не торопимся, – произнес мой отец, вызвав новую волну смешков. Серьезным остался лишь Дед. Он только заерзал на стуле и почесался.

– Ну так вот. – Кентукки выпрямился и потер ладони одна об другую, предвкушая удовольствие. – Не знаю, двойняшки они или нет, но очень уж похожи. Не повезло ребятам, оба пошли в отцовскую породу, а он далеко не красавец. Нос гармошкой, как школьный автобус, а больше и смотреть не на что. Ладно, слушайте дальше. Однажды эти ребята, как они выразились, решили полетать – прыгнуть с пожарной каланчи, с простыней вместо парашюта.

– Чего?.. – одновременно воскликнули несколько человек.

– Дайте дослушать, – проворчал Дед и смачно плюнул себе под ноги. Брызги запачкали рубашку сидящего рядом парня.

Кентукки продолжил, будто его и не прерывали:

– Имена братьев убей не помню – мы всегда называли их Диксонятами, попробуй различи таких похожих. Я окрестил ребят Дурошлеп и Дуролом. Так вот, они вбили в свои тупые головы, что можно связать концы простыни, прыгнуть с ней с каланчи, что возле участка Фуллертона, и приземлиться на кукурузном поле. Как десантники в войну. Но в последнюю секунду, перед тем как забраться на каланчу по гнилой лестнице, Дурошлеп выдвинул идею. Единственный раз в жизни!

– И какую же? – спросил мой отец.

– Генри!

На секунду все затихли. Вопрос подразумевался сам собой.

– Долго же до вас доходит! Генри – это их собака! Братья решили испытать парашют на несчастном щенке!

– Кто, черт возьми, называет пса Генри? – цыкнул Дед. – Назвали бы хоть Хэнком!

– Так вот. – Наигранное замешательство Кентукки никого не ввело в заблуждение; он наслаждался всеобщим вниманием. – Дуролом согласился с Дурошлепом, что идея стоящая; надо все же подстраховаться. Я имею в виду, их шанс был почти равен нулю, а «почти» не считается, но на всякий случай братья решили сперва отправить в полет Генри. И вот Диксонята начали подъем по винтовой лестнице, круг за кругом, а она гремела под ногами… И наконец поднялись. Затем они связали два угла простыни… а может, и все четыре… как-то прикрепили к ней Генри и пустили его по ветру.

– Ну ни хрена себе! – Загипнотизированный рассказом, я не заметил, кто подал реплику.

– Я судить не собираюсь, меня там было, – ответил Кентукки. – Просто заткните рты и дайте закончить. – Он глубоко вдохнул; как пить дать, готовился к эффектному завершению рассказа. Однако, когда снова заговорил, то едва удержался от гогота. – Надо ли доказывать, что из старой простыни парашют хреновый? Диксонята говорили, она выглядела как портянка. – Он сделал паузу, чтобы овладеть собой, потому что тело сотрясалось от смеха. – Как портянка! Песик камнем полетел вниз и встретил смерть посреди стеблей кукурузы. И простыня тянулась за ним, как воздушный змей. Потом мать у Диксонят спрашивает – так Генри умер? А они: а то как же, мама, без вариантов!

Я огляделся. Мужчины смеялись вместе с Кентукки, а на лице большинства мальчишек было написано нечто среднее между смущением и ужасом. Алехандро обожал такие минуты.

– С того дня, – подвел итог Кентукки, – если спрашивали Диксонят о полете, они отвечали всегда одно и то же. «Если бы не Генри, сегодня у нас было бы одним Диксоном меньше!» – Он загоготал и затем повторил сквозь смех: – «Сегодня у нас было бы одним Диксоном меньше!»

Кентукки наконец разразился смехом, и я тоже. Наступила кульминация – наблюдать, насколько забавной он счел свою историю. Думаю, пиво тоже внесло свою лепту, однако он буквально свалился со стула, и некоторые другие последовали его примеру, упали и принялись молотить кулаками о пол в приступе хохота. Я ощутил неописуемую радость, видя, как веселятся мужчины, которых я считал суровыми и сдержанными. Алехандро ржал во весь голос. Суматоха продолжалась еще минут пять как минимум, затем снова вспыхивала, стоило кому-либо повторить пресловутую последнюю фразу или, еще лучше, «а то как же, мама, без вариантов». Даже мой отец не устоял. Снова гогот, снова удары кулаками о землю, и так далее по списку.

Вечер удался на славу.

К несчастью, он оставался удачным всего полчаса. Пока не завели разговор о Коротышке Гаскинсе.

4

Разговор начался довольно странно. Как вы можете себе представить, к тому времени пиво лилось рекой.

– Пацан, а ты когда-нибудь был с девушкой?

Потребовалось несколько секунд, чтобы понять – обращаются ко мне. Лишь когда меня толкнули, я поднял глаза.

– А?..

– Я спрашиваю, ты когда-нибудь был с девушкой? – Кентукки! Хорошо, что папа отлучился в уборную, не то он отвесил бы приятелю хорошую затрещину. А может, только посмеялся бы. Честно говоря, не знаю.

– Закрой свою глупую пасть, Тукки! – вмешался мужчина по фамилии Брэнсон, который большую часть вечера помалкивал. – Не видишь, парню всего тринадцать?

– Мне шестнадцать, – поспешно и несколько вызывающе возразил я. Вот оно, одно из немногих преимуществ молодости – право отстаивать свой возраст.

– Мне наплевать, даже если в ноябре ты пойдешь голосовать, – ответил Брэнсон. – Все равно слишком молод, чтобы бегать за женщинами.

Алехандро грубо расхохотался и показал мне палец.

– Бегать за бабами? – повторил Кентукки. – Слишком молод? Брэнсон, да ты навсегда застрял в пятидесятых! Тяжелый случай.

Все было сказано вполне добродушно, и Брэнсон в ответ лишь продемонстрировал давнему другу некий жест пальцем.

– Разве вам неизвестно, о чем надо расспрашивать нашего юного Дэвида?

Я обернулся и увидел почтенного мистера Фуллертона, который вернулся с очередной порцией пива. Мое сердце упало еще до того, как он ответил на свой вопрос.

– Коротышка Гаскинс. – Имя прозвучало как смертный приговор; так в Средние века упоминали чуму, «черную смерть». – Этот милый юноша видел его и слышал больше любого из нас. Полагаю, самое время перестать вести себя как последние трусы и поговорить о беде, настигшей наш округ.

Мой отец вышел вперед. Я потом думал – а не было ли это запланировано заранее?

– Минутку, Джексон, моему сыну и так досталось.

Мистер Фуллертон поднял руку.

– Эдгар, я уважаю тебя так, как только можно уважать другого мужчину. К тому же ты мой давний друг. Тем не менее разговор назрел. Иначе скоро мы опять найдем тело с отсутствующей головой. Джордж был не самым приятным человеком по эту сторону Аппалачей, однако, когда он будет лежать в гробу, мне бы хотелось видеть его лицо.

– Ладно, а почему шериф Тейлор или его помощники не пришли сюда? – вяло возразил отец.

– Слишком заняты расследованием, как они мне сказали. Короче говоря, послали на хрен. Поэтому нам нужно расспросить Дэвида, здесь и сейчас. Он парень умный, крепкий и справится. Ну как, Дэвид?

Я кивнул, не зная, что еще делать. Алехандро выглядел несколько виноватым за то, что подшучивал надо мной еще минуту назад.

Отец скрестил руки и несколько секунд смотрел на огонь. Отсвет пламени в его глазах показался мне отчасти демоническим. Затем он вздохнул, подошел ко мне и, опустившись на колени, тихо сказал:

– Ты хотел бы говорить об этом, сынок? Ты не обязан. Только намекни, и пойдешь спать, я сам отведу тебя. Однако… – Он замялся и посмотрел себе под ноги. – Порой полезно сбросить камень с души, и, если уж быть откровенным, я считаю, нашей братии не мешало бы услышать некоторую информацию из первых уст. – Он сжал мое колено. – Жаль, что в этой ситуации «первые уста» оказались твоими.

Я улыбнулся. Он тоже, хотя и немного натянуто.

– Я в порядке, папа.

– Тогда с Богом. – Отец встал и обратился к мистеру Фуллертону: – Через двадцать минут мальчик должен лечь в постель. До того он в вашем распоряжении, председатель.

Его реплика вызвала очередную волну тихого смеха, на сей раз не очень веселого. Слишком печален был предмет обсуждения.

Мистер Фуллертон положил руку мне на плечо. Ему пришлось наклониться – как я уже упоминал, адвокат был человеком очень высоким, ростом под потолок.

– Дэвид, я могу поклясться перед Богом, ты парень ответственный. Встань и расскажи нам по поводу случившегося все, что вспомнишь. С самого начала и далее по порядку. А через полчаса ты укроешься одеялом и будешь храпеть, как у Христа за пазухой, – Томми подберет тебе лучшее спальное место в бараке.

Я хотел ответить, что сегодня ночью глаз не сомкну – какой там сон, когда в голове мерещится Гаскинс во всех видах! – однако воздержался и просто кивнул. Мистер Фуллертон тоже кивнул мне, настолько доверительно, что я вскочил со стула, едва не лопнув от гордости. Чувствуя себя, как Александр Гамильтон перед первым Конгрессом, я обратился к толпе взрослых мужчин и случайно затесавшимся в нее немногим юнцам:

– В общем, три недели назад мы с Андреа пошли на прогулку в лес – ну, вы знаете, вдоль старой железной дороги – и наткнулись на Коротышку Гаскинса.

– На сукиного сына, – пробормотал Дед.

– Да, сэр, на сукиного сына. Уже стемнело, и видно было плохо, но он пыхтел, тяжело дышал и совершенно точно что-то отпиливал. И кровь определенно была. Когда он нас заметил, мы побежали. К счастью, он не бросился в погоню. Однако Андреа увидела, – тут мой голос чуть-чуть поплыл, – увидела голову. Она валялась на земле, как булыжник.

Один из мальчишек, по имени Фентон, округлил глаза, так что они стали размером с Луну. Я продолжил:

– Мы отправились прямо к шерифу. Копы позвонили родителям и не позволяли говорить, пока они не пришли. Мы рассказали все, что я сейчас рассказываю вам. Ну, то есть вот это все: Коротышка Гаскинс, кровь и чья-то отрезанная голова. – Я пожал плечами, будто мы всего лишь споткнулись на дороге о мертвого опоссума. Хотя от воспоминаний о том вечере мне стало здорово не по себе, грудь сдавило.

– Что происходило дальше? – спросил мистер Фуллертон.

– Шериф Тейлор велел показать им место преступления. Мой отец и мать Андреа нас сопровождали. К тому времени, когда мы пришли на место, Коротышки и след простыл, тело также исчезло. И… голова. Копы включили фонари, – я вздрогнул; воспоминания о красных пятнах в ярком свете будут преследовать меня вечно, – нашли на траве сгустки крови и… типа обрезков мяса. Ничего больше.

Меня замутило. Мистер Фуллертон кивнул с каменным лицом; выучка адвоката его не подвела. Большинство присутствующих опустили глаза, словно устыдившись, что заставили меня пересказывать жуткую историю. Никто не произнес ни слова, и я сделал вывод, что нужно продолжать.

– Копы позволили моему папе отвести нас домой и попросили явиться утром для дачи показаний. Мы явились. Провели в участке три или четыре часа, снова и снова повторяя одно и то же. Нам больше нечего было сказать. Мы точно видели Гаскинса, и он точно отрубил голову Джорджу. Вот и все. – Меня больше не тошнило; я просто чувствовал себя по-дурацки. Как будто разочаровал всех, не сообщив никакой новой информации. – Клянусь, мне в самом деле больше ничего не известно.

– Пропали еще два человека, – объявил мистер Фуллертон. Хотя об этом все и так знали. – Глория Переш из булочной и Тинк, он работал в мотеле. Кто-нибудь видел или слышал, как этих людей уводят, где их прячут?

Все затрясли головами.

Мистер Фуллертон горестно кивнул.

– Сдается мне, что Гаскинс убил как минимум троих. Вероятно, он хранит головы в качестве трофеев.

– Стоп, – громко произнес мой отец и взял мою руку. – Всем, кому не исполнился двадцать один год, пора баиньки. Идем. – От меня не укрылся враждебный взгляд, которым он удостоил верзилу-адвоката. – На «Лисьей охоте» гостям ничего не угрожает, обещаю тебе.

Пять минут спустя я лежал на верхней койке, натянув одеяло до подбородка, и смотрел в потолок. В голове вертелась одна мысль: а ведь мама на «Лисьей охоте» не присутствует. Конечно, дробовик у нее есть, двери заперты, и сама она не из пугливых. И все же…

Как мы могли оставить ее одну при таких обстоятельствах?

5

Не знаю, что разбудило меня поздно ночью, в самый «ведьмин час». Возможно, храп Алехандро – тот приковылял чуть позже меня и мертвым сном уснул на нижней койке. Возможно, гогот пьяных мужчин, которые никак не желали угомониться. Собаки лаяли беспрестанно, и на них обращали внимания не больше, чем на фоновую музыку; однако вдруг какая-то псина растявкалась громче остальных? Или я обрел шестое чувство?

Потому что, открыв глаза, я точно знал – в моей комнате человек.

Я весь похолодел, хотя сердце заколотилось как бешеное.

В дальнем углу стояла тень – точнее, силуэт, темная фигура; стояла без движения, и, если бы стена позади не была окрашена белой краской, я ничего не заметил бы. Я не пошевелился, разве что чуть повернулся на бок – темнота наверняка скроет тот факт, что я уже не сплю. Человек не двигался – стоял, как охотник на демонов на посту, ждущий возвращения самого дьявола. Могу сказать честно: я испугался в десять раз сильнее, чем в ту минуту, когда чертов Коротышка Гаскинс у меня на глазах отпиливал человеку голову.

Я почти закрыл глаза, чтобы не выдать себя, и постарался успокоить дыхание. Сердце и легкие надрывались, как перегруженный мотор. Я дышал через нос и рот, чтобы облегчить им работу и не сопеть на выдохе. И сквозь щелочки век смотрел на визитера.

Совершенно точно мужчина; вероятность того, что это статуя или фигура из картона, быстро улетучилась – тень покачивалась, хотя и едва заметно. Мужчина был невысок и худощав, и ничуть не походил на монстра, каким воображал его мой разум – он выглядел совершенно нормально, как любой другой человек, находящийся в темной комнате без видимой причины. Лысый или почти лысый и немного сутулый. Я не видел его лица, но интуиция подсказывала, что он на меня смотрит. И ждет чего-то. Вот только чего?

Мужчина шагнул вперед. Половицы заскрипели.

Мне пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы не закричать. Он сделал еще шаг, остановился и снова вытянулся в струнку, теперь футах в четырех ближе ко мне. Я зажмурился, как ребенок, – вот сейчас открою глаза и монстр исчезнет. Чуть приподнял веки. Мое глупое желание не сбылось. Мысли заметались; мозг отчаянно старался найти объяснение визиту незнакомца.

Любой разумный человек уже пришел бы к логичному выводу и понял, кто явился в мою комнату, в уединенный барак посреди леса. Однако мой мозг не мог мыслить рационально, он все еще болтался где-то между реальностью и ночным кошмаром. Казалось притянутым за уши, что Коротышка Гаскинс стоит у постели одного из двух подростков, ставших свидетелями его гнусного злодеяния. И как он сумел миновать собак и охотников вокруг дома? Должно быть, мужчину впустил отец. Так оно и есть. Отец послал кого-то проверить, в порядке ли я, обеспокоенный моим состоянием после пережитого. Я начал перебирать друзей отца, пытаясь сопоставить рост и фигуру незнакомца с каждым из них…

Мужчина приблизился еще на шаг.

Клянусь, мое сердце остановилось и на бесконечный миг замерло. Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, пребывая в шоке, который до того считал невозможным. Мужчина стоял уже на расстоянии вытянутой руки и смотрел мне в лицо; его глаза находились на уровне верхней койки. На уровне моих сощуренных век. Теперь я слышал его дыхание, пугающе ровное и спокойное – словно лев отдыхает после охоты, положив лапу на окровавленную добычу. Слушая, как воздух входит в его легкие и со свистом покидает их, я сделал два убийственных открытия.

Во-первых, наконец признался себе – человек в моей комнате однозначно Коротышка Гаскинс. Просто мой мозг первоначально отверг этот вариант. Однако облик преступника, которого я видел в лесу, идеально соответствовал силуэту стоявшего сейчас передо мной человека.

Довольно обманывать себя – Гаскинс прекрасно понимает, что я не сплю и тоже смотрю на него. Я застыл от ужаса, буквально не в силах даже пошевелиться. И вдруг неожиданно для себя всхлипнул и выпалил:

– Они знают, что ты здесь!

Если мои слова и застали убийцу врасплох, он совершенно не подал виду. Тень не шелохнулась, дыхание оставалось таким же размеренным.

– Ты в ловушке, – продолжил я. – Они вот-вот придут сюда.

Теперь, вспоминая, я поражаюсь собственной храбрости. Впрочем, на Гаскинса она эффекта не произвела. Прошла как минимум минута, каждая секунда которой длилась вечность – словно волна медленно катилась на берег от самого горизонта, – а он не сдвинулся с места и не заговорил. Наконец, этот жуткий монстр, сам демон во плоти, заговорил:

– Я скажу им, что это сделал ты.

Слова повергли меня в ужас. Я ожидал чего угодно, только не этого. Например: «Я пришел увести тебя с собой, увести тебя с собой». Или: «Я пришел забрать твою-у ду-у-ушу».

Но что значит «Я скажу им, что это сделал ты»?

– Что именно я сделал? – промямлил я.

Коротышка шагнул вперед. Половицы зловеще скрипнули. Гаскинс наклонился. Если бы он сейчас чихнул, то наверняка заразил бы меня своим вирусом.

– Я сейчас скажу им, что это сделал ты, – лихорадочным шепотом проговорил он, – что ты умолял меня убить твоего друга вместо тебя.

Дрожь пронзила меня с головы до пят. Словно волна пронеслась по телу, буквально лишив дара речи. Я отполз назад, пока не уперся в стену, и натянул одеяло до подбородка, словно оно могло защитить меня. Я был не в силах даже просить пощады.

– Как его зовут? – почти ласково поинтересовался Коротышка, указывая на мирно посапывающего на нижней койке Алехандро.

В ответ я только затряс головой. Грудь сдавило от нехватки кислорода.

– Назови его имя. Назови его имя, не то я убью вас обоих.

Я снова затряс головой.

– Я жду! – Даже произнесенная шепотом, команда больше напоминала звериный рык.

Ужас развязал мне язык.

– Алехандро.

– Алехандро, – повторил Гаскинс, словно пробуя имя на вкус. – А теперь проваливай. – Он отступил на шаг и мотнул головой в направлении двери.

Вместо того чтобы подчиниться и немедленно выполнить приказ, я прохрипел:

– Пожалуйста, не трогай его!

Его следующие слова вновь удивили меня.

– Ты видел меня в лесу. Ты и девчонка. Не вздумай отпираться.

Я кивнул, не зная, какого ответа он ждет.

– Как ты думаешь, стоит тебя сейчас убивать? – проговорил он. – Ты уже все выложил. Ничего, меня не найдут, пацан. Меня даже не смогут увидеть, если я сам не захочу показаться на глаза. Можешь болтать что угодно. Полиции, всем остальным… Однако тебе не простят то, что ты умолял меня убить… – Он указал на нижнюю койку. – Что ты умолял меня убить Алехандро. Теперь проваливай, пацан. Не заставляй меня повторять дважды. Иначе мой нож вырежет на твоем лице улыбку. Красную улыбку, которая никогда не сменится скорбной гримасой.

Глаза наконец привыкли к темноте. Или Гаскинс сдвинулся ближе к окну, откуда сочился жидкий свет. В любом случае теперь я рассмотрел его лучше. Рассмотрел оспины на лице, увидел глаза, пылающие ненавистью и еще каким-то потусторонним огнем. Я уже упоминал низкий рост убийцы, однако в тот момент он казался мне выше потолка, как бы странно это ни звучало. Гигантский монстр, пришедший из сказок.

Он втянул в себя воздух, чтобы снова заговорить. Я поспешно перекинул ноги через край койки. Он успокоился. Я сполз вниз на животе. Когда ступни коснулись пола, меня окатила новая волна ужаса – я стоял спиной к убийце! Тело покрылось мурашками. Я повернулся к Гаскинсу лицом. Не из храбрости – это был целиком и полностью акт трусости.

– Слушай меня, пацан. Вали отсюда и в ближайшие полчаса не возвращайся. Если вздумаешь кому-нибудь рассказать, до рассвета я убью твою мать.

Я тешил себя мыслью, что хоть немного, но помедлил. Что какой-то момент сопротивлялся. На самом же деле, прежде чем Коротышка успел сказать что-либо еще, я бросился к выходу. Позади раздалось шарканье, сдавленный стон; затем словно что-то шмякнулось. Эти звуки доныне проигрываются у меня в голове, стоит только остаться одному в темном и в тихом месте.

Я так и не вернулся в барак и никого не позвал на помощь, пока не понял: прошло уже достаточно времени, чтобы Коротышка успел убить Алехандро.

Достаточно времени, чтобы отрезать ему голову.

Глава 7

Июль 2017 года

1

Будь я поэтом, я описал бы свою жизнь как юдоль мрака: грозовые тучи вверху, острые скалы внизу; я мерзну, волосы промокли, ноги стерты в кровь. (Разумеется, в метафорическом смысле; впрочем, время от времени я чувствовал все это буквально.) Однако я не переставал двигаться вперед. Сквозь тучи всегда просвечивала искра надежды, которая облегчала путь, давала возможность справиться с невзгодами. В юности у меня были родители, братья и сестры, друзья. А после смерти жены в самые тяжелые дни меня поддерживали дети и Андреа.

Надежда была всегда. Всегда на горизонте брезжил свет, даже посреди сплошного мрака.

Пока однажды ночью не исчез мой сын.

После звонка в полицию, сделанного на грани умопомешательства, я погрузился в пучину отчаяния, которую вряд ли смогу описать. Масса телефонных звонков, объявлений о пропаже человека для прессы и полиции, поисковые группы из родных, друзей и совершенно незнакомых людей, слезы… Все это окутывала завеса горя и страха, и я почти не воспринимал окружающий мир.

Жизнь не двигалась более по прямой линии, а петляла по искривленной траектории. Словно бесконечные секунды подъема на американских горках: затянувшееся ожидание верхней точки и затем прыжка в неизведанные глубины.

Каждая секунда длилась вечность; постоянный страх узнать плохие новости навис у нас над головами, и я желал, чтобы мир остановился прежде, чем кто-то принесет мне известие, которое раз и навсегда меня уничтожит. Этот страх плюс стремление найти сына как можно скорее запутало мои отношения со временем, и я буквально сходил с ума. Я не спал и даже едва мог заставить себя присесть.

Мы искали. А что еще оставалось? Мои родители, тетя Эвелин, дядя Джефф, их дети, и целая армия местных жителей. Мы искали.

Время потеряло смысл. Восход и заход солнца перестали для меня существовать; дневной мрак ничем не отличался от ночного. Не стало ни секунд, ни минут, ни часов. Только вязкая трясина под названием «прямо сейчас», вселенная, замершая в подвешенном состоянии, наполненная страхом и тревогой. Ведь что такое прошлое, настоящее и будущее, если пропал сын?

Я не знал, как поступить с младшими детьми. Лгать и вселять тщетные надежды я не мог. Несмотря на протесты родителей, я рассказывал им все, не отпускал от себя, позволял слушать все переговоры и наравне с другими участвовать в поисках. Вдруг это поможет хоть немного сохранить нормальную психику, и им, и мне? Я осознавал, что отчасти лишаю их детской наивности, которую уже нельзя будет вернуть, – даже крошке Логану. Однако этот выбор казался единственно приемлемым.

На третий день после исчезновения Уэсли я шагал через кукурузное поле Фриерсонов. Изумрудно-зеленые стебли доставали почти до плеч. Солнце поднималось в зенит и припекало шею, напоминая, что гигантский огненный шар в девяноста миллионах миль от нас действительно существует. Мне было наплевать, если оно превратится в суперновую звезду – или что там делают небесные тела, когда умирают, – и заберет с собой всех нас, погубит в своем огненном великолепии. И это еще одна из наиболее веселых мыслей, посетивших меня в то утро.

Ближе всех ко мне в шеренге шагала Хейзел. Она тянула шею, оглядывая со всех сторон каждый стебель кукурузы, словно Уэсли и правда мог за ним спрятаться. Ее трогательная старательность едва не разбила то, что осталось от моего сердца. Девочка любила брата и жутко скучала по нему, и я знал – ее юный мозг обрабатывал информацию совсем не так, как мой. Я этого не понимал и не притворялся, что понимаю, однако что-то подсказывало: дочь всерьез ожидает, что Уэсли в любой момент может выскочить и прокричать «Ау!». Она держалась за надежду, о которой я уже и не мечтал.

Я решил что-нибудь сказать и уже открыл рот. Однако в последние два дня любое слово, обращенное к детям, стало рутинной, бесплодной попыткой изобразить чувства, которых я не испытывал. На глаза навернулись слезы, и я поспешно наклонился к дочери и погладил ее по голове, выжав из себя ободряющую улыбку. Что еще я мог сделать? Мы продолжали идти. В воздухе непрерывным саундтреком разносились крики «Уэсли! Уэсли!». Я уже совершенно охрип и не мог произнести ни звука.

– Папа? – окликнула Хейзел.

Я повернулся, чуть-чуть успокоенный ее голосом и радуясь, что дочь, в отличие от меня, может говорить.

– Да, милая?

– Да нет, ничего, – сказала она, снова погрузившись в задумчивость. – Я хотела спросить, в норме ли ты, вот только сама знаю, что нет. А значит, глупо спрашивать.

– Я стараюсь, милая. И я буду в норме, пока ты рядом.

Вы можете подумать, я имел в виду не совсем то. Но эта маленькая девочка действительно была нужна мне как воздух. И после двух дней отчаяния я начал понимать это как никогда. Волна невыносимой любви захлестнула меня, и я заплакал, как ребенок.

– Папочка! – Хейзел бросилась ко мне и раскинула руки. Я опустился на колени и прижал ее к себе, стиснув так, что ребра едва не хрустнули. И она не проявила недовольство, а попыталась ответить таким же крепким объятием. Солнце висело прямо над головами, и наши тени на миг почти исчезли.

– Мы найдем его, – сказала Хейзел, снова выглядя умной не по годам. – Мы найдем его живым и здоровым. Вот увидишь. Может, он просто заблудился.

Не в силах вымолвить ни слова, я кивнул сквозь слезы и двинулся вперед.

2

Мы ничего не обнаружили ни на том кукурузном поле, ни в окаймляющем его лесном массиве, ни на болоте, окружающем лес. До нас донеслись крики других групп – под началом Джеффа и Эвелин, под началом старых друзей, под началом полицейских. И все они сообщали одно и то же.

Ничего.

Ничего.

Никто не мог найти моего мальчика.

3

У меня не сохранились воспоминания о третьих сутках. Утро, день и вечер вполне могли бы поменяться местами; я ничего не заметил бы и не счел это в высшей степени необычным. Какое-то время солнце висело по одну сторону неба, а какое-то по другую. Я помню только момент, когда оно стояло в зените. И потому испытал полный шок, когда мама подошла ко мне и сказала:

– Пришло время ужина.

Мы стояли на краю плантации соевых бобов, только что прочесав болотистый участок леса по другую сторону дороги. Моя одежда пропиталась потом, тиной и грязью.

– Надо же. Почти стемнело, – пробормотал я.

Мама кивнула, явно приободрившись от того, что услышала ответ – я почти целый день всех игнорировал.

– Мы слишком далеко от дома, чтобы приготовить нормальную еду. Давайте зайдем в «Компас», посидим.

Я замотал головой, не дав ей договорить.

– Мама, ни в коем случае. Мы должны использовать остаток светового дня, чтобы… – Я запнулся, не зная, как продолжить, и указал в случайном направлении, в сторону фермы с огромным зернохранилищем, построенным в экостиле, в угоду последним тенденциям, и без отверстий в крыше. – Может, он споткнулся и угодил в канаву? Кто-нибудь знает, кому принадлежит вон та ферма?

Мама подошла ближе и коснулась моего плеча.

– Сынок…

– Мама, всегда трудно…

Она сжала плечо сильнее.

– Сынок…

Озадаченный маминым тоном, я посмотрел ей в глаза. Взгляд был упрям, почти как мой.

– Сейчас мы пойдем и как следует поужинаем. Детям нужно поесть. Мне нужно поесть. И тебе, черт возьми, нужно поесть.

Мама никогда не ругалась, и я опять чуть не расплакался. Грудь сдавили спазмы.

– Иди сюда. – Она обняла меня и тут же отпустила, точно так же, как чуть раньше мы с Хейзел. Я всхлипнул и уронил слезинку ей на плечо. Мама зашептала – любящим голосом, который я всегда недооценивал:

– Ты совсем измучился, Дэвид. Мы все измучились. Мы прочесывали лес до потери сил. Поиск продолжат другие. А твоим детям нужна нормальная обстановка, например семейный ужин. Не говоря уже о том, что всем нам требуется добрая порция еды. Ведь мы можем отдохнуть часок? Идем в «Компас», закажем морепродукты. Дженни, скорее всего, даже денег с нас не возьмет. Идем же!

– Но Уэсли… Как можно сидеть и поглощать вкусную пищу, не зная, что с ним? Вдруг он ранен, или… – Я не смог закончить фразу. А если бы и смог, все равно не закончил бы. – Как мы можем так с ним поступить?

– Он хотел бы знать, что мы сыты. Потому что он нас любит.

Мама взяла меня за руку и улыбнулась сквозь слезы. Я понимал, что она тоже встревожена и измучена и что она сильнее меня. Я вытер глаза и кивнул.

– Хорошо. Один час. А затем продолжим поиски.

Мама со вздохом согласилась с моим условием.

4

Действительно, Дженни и слышать не захотела об оплате. Едва мы вошли, эта почтенная матрона неопределенного возраста бросилась к нам с объятиями и заохала. Она посадила нас за большой стол в глубине зала и настояла, что подаст ужин за счет заведения. Ее муж Эд как раз в этот момент участвовал в поисках.

Я набрал закусок, чувствуя укор совести всякий раз, когда клал в тарелку очередной сочный деликатес – Уэсли любил это кафе, и мы посещали его как минимум дважды в каждый приезд к бабушке. Усевшись за стол, снова подумал, как в ночь исчезновения Уэсли я ходил во сне и проснулся среди деревьев. До сих пор я никому не признался в этом и в душе уверял себя, что два события абсолютно не связаны. Причем смутно ощущал, что нечто подобное уже случалось со мной в юности.

– Лучшие на свете креветки, – объявила Хейзел, указывая на доску с меню. – Хотя я их вообще-то не люблю. – Она выбрала одну из самых сочных, обмакнула в коктейльный соус и, причмокнув от удовольствия, принялась жевать.

– Тогда откуда ты знаешь, что они лучшие на свете? – искренне недоумевая, спросил Мейсон.

– Что ты имеешь в виду?

– Раз ты не любишь креветки, значит, ты не так часто их ешь. И откуда тебе знать, что именно эти креветки лучшие на свете?

– Глупый мальчик, – изрекла Хейзел с непререкаемой уверенностью. – Это всего лишь фигура речи. На самом деле я их очень люблю.

– Я тоже считаю, что они лучшие на свете, – внесла свою лепту мама. – А я не была нигде дальше Флориды.

Шутка влетела Мейсону в одно ухо и тут же вылетела в другое, а вот Хейзел захихикала, одновременно запихивая в рот две креветки. И хотя меня задело, пусть совсем немного, что близкие ведут себя, как будто ничего не случилось, я понимал – альтернатива намного хуже. Что делать, если они расклеятся подобно мне? А мои родители держались ради внуков, хотя отец, несчастный и опустошенный как никогда, уже не мог скрыть отчаяние. Я чувствовал себя так же, однако ел и улыбался, изо всех сил стараясь больше не плакать.

– Что такое креветки? – спросил Логан. Малыш не ел ничего, кроме куриного мяса. Вот и сейчас ухватил в обе руки по кусочку жареного цыпленка, уже испачкав пальцы, и жевал с открытым ртом.

– Это типа рыбы, – ответил Мейсон.

– Рыбы? – удивилась Хейзел. – На рыбу совсем непохоже.

– Ну как же, – вмешалась мама. – И рыбы, и креветки живут в океане. Не путай брата.

Но Хейзел было не так легко переубедить.

– Бабушка, и тигр, и змея живут в джунглях, но они не одно и то же.

От столь оригинальной трактовки мама уронила челюсть, а затем тихо засмеялась.

– С тобой не поспоришь.

Хейзел повернулась к Мейсону.

– Креветки относятся к ракообразным, которые обитают в различных водоемах и дышат жабрами… – Она запнулась, сообразив, что должна была остановиться на слове «ракообразные».

– Ха! – выкрикнул Мейсон. – Жабрами – значит, рыбы!

Хейзел категорично тряхнула головой.

– Нет, это совершенно различные типы живых существ!

– Живут в водоемах, дышат жабрами и не рыбы? – Мейсон выбросил вперед руку, как будто плыл. – А кто же тогда рыбы?

Глаза Хейзел вспыхнули: она придумала идеальную ответную реплику.

– Ты еще скажи, что морской конек – то же самое, что обычный конь! И что на обоих можно сесть верхом и покататься вокруг фермы!

Я с удивлением обнаружил, что откинулся на спинку стула и наслаждаюсь пикировкой детей – а ведь еще пару минут назад было не до того. Не буду преувеличивать – улыбка на моем лице не расцвела, однако я больше не хмурился.

– А как насчет тигровых акул? – спросил я, исключительно чтобы продолжить тему. – У них есть полоски? Не могу вспомнить. Они относятся к рыбам или к кошкам?

– Полагаю, они относятся к семейству китовых, то есть морских млекопитающих, – сообщила мама. Настолько неожиданно, что я рассмеялся, совершенно инстинктивно. Все на меня посмотрели – словно я вздумал напеть какую-нибудь джазовую мелодию.

– Извини, бабушка, – произнесла Хейзел, покосившись на меня с некоторым облегчением, – но тигровая акула – это вид акулы, а все акулы относятся к рыбам. Да, она выглядит не как обычная рыба, однако это все же рыба.

– Спасибо, милая, – ответила бабушка и наколола на вилку креветку, чтобы закрыть тему. – Я и сама не была уверена.

Я почувствовал себя несколько лучше. Кажется, даже аппетит вернулся. Я наклонился над тарелкой, зачерпнул ложкой немного еды и отправил в рот. И тут внутри словно переключатель сработал. Я принялся уплетать все подряд. Креветки, треска, кукурузные клецки, картофельное пюре – все смешалось в одну соленую массу. Я не различал вкус, однако очень скоро наелся до отвала.

– Папа, ты такой голодный? – спросил Мейсон, карикатурно закатывая глаза.

– Просто давно не ел, – пробормотал я.

– Я рада, сынок. Тебе нужна энергия, – улыбнулась мама.

Я тоже улыбнулся через силу и вонзил вилку в очередную креветку. Однако донести ее до рта не успел – зазвонил телефон. Уронив вилку, я заторопился ответить, однако секунды три не мог залезть в карман – пальцы цеплялись за скатерть, салфетку, подкладку джинсов. Наконец я достал трубку и бросил взгляд на экран.

Шериф Тейлор. (Сын продолжил династию; занял должность отца через пару лет после смерти старика от сердечного приступа.)

Можете представить ужас, охвативший меня в тот момент, когда я ответил на звонок? Шериф мог звонить по самым разным причинам, однако мозг начал перебирать самые худшие варианты. Умер, убит, расчленен – весь набор страшных исходов.

– Алло! – наконец выдавил я из себя.

– Дэвид, он жив. Мы его нашли.

5

Как передать спектр эмоций, которые я испытывал, ведя машину по высланному Тейлором адресу? Закончив разговор, я объявил родителям и детям, что Уэсли жив, его нашли, и я должен немедленно туда ехать. Передал адрес отцу – семья доберется на место в своем темпе – и бросился к своему минивэну, планируя побить все рекорды скорости. Сел в машину, завел мотор и, рискуя стереть покрышки, рванул с ресторанной парковки.

И лишь когда я уже вел машину, новость дошла до меня, заставив адреналин подскочить до отметки «десять» по десятибалльной шкале. Мой мальчик жив. И даже в порядке, если верить шерифу. Все остальное теперь неважно. Судя по телефонному разговору, там были какие-то странные детали, в которых еще предстоит разобраться. Конечно, сын в шоке. Однако он жив. Возможно, не совсем здоров, но в порядке. Сам шериф заверил, что он в порядке! А значит, так оно и есть.

Из груди вырвалось рыдание. В горле саднило. По щекам хлынули слезы. Затем я рассмеялся и тут же хрипло закашлялся, да так, что напугал бы любого, кто мог случиться поблизости. Снова слезы, и снова смех. Я впал в истерику, однако мне было все равно. Весь набор жутких исходов, из которых смерть являлась далеко не худшим вариантом, аннулировал один телефонный звонок. Невыносимое замедление времени, ожидание плохих новостей, бремя неизвестности – все позади. Еще несколько минут – и я обниму Уэсли. И неважно, что сын ростом почти с меня; подхвачу его, прижму к груди, начну укачивать – долго, недели три. Я был готов нянчиться с ним, как с младенцем, – кормить из бутылочки, вытирать рот, менять подгузники… Я вновь рассмеялся.

А ведь это истерика. Я совершенно лишился рассудка; надеюсь, временно.

GPS-навигатор в телефоне велел свернуть на грунтовую дорогу, с наступлением темноты едва различимую. Я не увидел ничего, кроме узкого прогала в сплошной стене леса; деревья и отдельные сучья образовали подобие арки – ворота в настоящую пещеру, куда ныряла кое-как посыпанная гравием дорога. При других обстоятельствах я шарахнулся бы от этих ворот в неизвестность – кто знает, какие ужасы таятся в кромешной тьме? – а сейчас, не раздумывая, свернул с мощеной трассы и вдавил педаль газа. От колес полетели грязь и камешки.

Минивэн подпрыгивал на ухабах, внутри что-то скрежетало, и я понимал, что в этом нет ничего хорошего. Свет фар метался вверх-вниз, высвечивая то непроницаемый купол ветвей надо мной, то заполненные водой рытвины. Дорога была прямой, как стрела, но я видел лишь освещенный моими фарами участок. Призрачные силуэты деревьев по сторонам создавали зловещую картину. Я продолжал двигаться вперед, страстно желая увидеть людей, полицейские машины, шерифа Тейлора. Увидеть моего сына.

Однако увидел я нечто другое.

Справа от дороги мелькнула фигура, и прямо перед капотом из лесу вывалился человек. Я ударил по тормозам; в тот же миг мужчина замер и повернулся ко мне. Фары осветили его лицо – бледное, блестящее от влаги. Глаза горели странным огнем, будто не из нашего мира. И тут я узнал его, хотя это было непросто – черты лица исказились от пота и страха.

Дикки Гаскинс!

Он сделал шаг в моем направлении. Теперь вместо гримасы ужаса во взгляде проступила крайняя нерешительность. Однако затем он сообразил, что встреча со мной не сулит ему ничего хорошего, дал стрекача и исчез в кустах с противоположной стороны дороги. Не прошло и трех секунд, как из-за деревьев вынырнул полицейский в форме, очевидно, преследовавший Дикки. Почти не удостоив меня вниманием, коп вновь устремился в погоню, направляясь к тем же кустам. Что ж, он на правильном пути.

Большая часть моей эйфории исчезла вместе с Дикки. Полиция нашла моего сына, и я сейчас его увижу, однако же отпрыск человека, который отравил мне жизнь, убегает, и копы гонятся за ним, как в семидесятые годы за грабителем банка. Что-то пошло не так. Сердце сжалось от нового страха – ближайшее будущее уготовило мне новые испытания. Оставалось лишь набрать шерифа Тейлора.

Он ответил со второго раза.

– Дэвид? Вы где? Надеюсь, уже подъезжаете?

Его тон несколько успокоил меня. В нем не слышалось особой тревоги или паники.

– Да, я где-то на грунтовой дороге. Тут Дикки Гаскинс чуть не бросился мне под колеса. Его преследует один из ваших помощников. Что происходит?

Шериф вздохнул, да так громко, словно стоял со мной рядом.

– Значит, вы уже близко. Не переживайте, мы его поймаем. Поторопитесь, вы нужны своему мальчику.

– С ним все хорошо?

– Да, Дэвид, уверяю вас. Приезжайте быстрее.

Я завершил разговор, ничего не ответив, и на миг ощутил вину. Затем, несколько отойдя от шока, снова вдавил в пол педаль газа и рванул вперед по ухабистой дороге.

6

Последние полмили до места дорогу освещали полицейские машины. Проблесковые маячки вращались, испуская синий и красный свет, как светомузыка на дискотеке, и создавали психоделическую атмосферу. Сердце колотилось бешено, и вибрация колес распространялась до самых кончиков пальцев рук. Я сжимал руль так, что ладони побелели.

Взгляд выхватил Уэсли издалека, будто у меня включилось семейное магическое зрение. Он стоял с накинутым на плечи одеялом, прислонившись к заднему бамперу «неотложки». Двери машины были открыты, из салона струился свет. Лицо сына скрывала тень. Сцена напомнила последние кадры почти каждого фильма в жанре экшен: если видишь на экране героя или героиню с одеялом на плечах на фоне «неотложки», значит, он или она наконец в безопасности.

Первоначально я не обратил внимания, что это за место; не до того было. Я остановил машину, и, клянусь, мне потребовалась целая минута, чтобы отстегнуть ремень. Вывалившись из машины, я чувствовал наполовину отупение, наполовину эйфорию, однако пришел в себя, рванул к сыну и обнял его порывисто, как еще никто никого не обнимал. Слезы хлынули по щекам; меня трясло от радости и от горя одновременно. Уэсли обнял меня в ответ, однако как-то вяло, и не произнес ни слова. Что сделал Дикки Гаскинс с моим старшеньким? Я терялся в ужасных догадках.

– С тобой все хорошо?

Теперь я понимаю – я выбрал самый неоригинальный вопрос, совершенно лишенный эмпатии, однако другого тогда на ум не пришло. Почему не сказал просто: «Я люблю тебя»? Почему не произнес эти слова, единственные и самые главные?

– Нет, не все, – ответил Уэсли таким безжизненным голосом, какого я от него никогда не слышал.

– Мне так жаль, – опять пустые слова. Я сел на бампер рядом с сыном и привлек его к себе. Он слегка сопротивлялся, дрожа всем телом, как испуганный щенок. В какой-то момент рядом с нами возник шериф Тейлор и поглядел на меня с невыразимым сочувствием. Он сам был отцом и все понимал.

Я думал, что сына найдут, и боль уйдет, а проблемы разрешатся. Однако лишь добавились новые. Другой вид боли, но не менее сильный. В голове пронеслись все виды вреда, который могли нанести сыну. Я не знал, что делать и что говорить, и не хотел мучить его дальше. Я просто взял Уэсли за руку, а сам наконец решился осмотреть место, которое всю оставшуюся жизнь будет являться мне в кошмарах.

Грунтовая дорога заканчивалась вырубкой площадью примерно в один акр, ограниченной по периметру плотной стеной деревьев. Их ветви танцевали в свете проблесковых маячков. В центре поляны стояла большая деревянная постройка, которая покосилась в одну сторону, будто здесь преобладали сильные западные ветра. Такую развалюху можно встретить только вдали от цивилизации. Хижину сколотили из разнокалиберных обрезков, не заботясь ни об эстетике, ни о долговечности; некрашеное дерево покоробилось. Я разглядел два выбитых окна, откуда зловеще скалились остатки стекла. Дверь висела на одной петле, рядом валялась оторванная ручка.

– Что за место? – спросил я шерифа, однако тут же вспомнил про Уэсли и покачал головой. Сейчас не время.

Шериф Тейлор согласно кивнул и ответил одной из улыбок, которые уместны в такой момент – чуть сжал губы и растянул щеки.

Поляна вокруг развалюхи выглядела замусоренной и неухоженной – такого я в жизни еще не встречал. По всему участку были разбросаны бутылки молочные и пивные, обрывки бумаги, картона, рваные мусорные пакеты с вывалившимся на землю содержимым… А еще велосипед без колес, пара выдранных с мясом разномастных автомобильных сидений и холодильник, которым не пользовались минимум лет десять. Настоящая свалка – будто мы попали в мир, который подхватил неизлечимую болезнь и теперь умирает.

Боже, подумал я, так Дикки и правда здесь жил? Именно такое «жилье» идеально подходило Гаскинсу.

Если бы я мог найти слова, чтобы описать боль, испытанную в тот момент! Однако я не смог подобрать ни одного! Одна лишь непостижимая и непередаваемая мука.

– Дэвид, – негромко окликнул меня шериф Тейлор.

Я оторвал взгляд от двух старых шин, прислоненных друг к другу, и поднял глаза.

– Желательно отвезти Уэсли в больницу, – продолжил шериф и поспешно добавил: – Для рутинного обследования. Нет никаких признаков того, что он каким-либо образом травмирован. Однако вам лучше убедиться, что он вернется в любящую семью целым и невредимым. Как вам такой план?

– Хорошо, я согласен. Только сначала…

Нас прервал сдавленный крик со стороны леса. Я подпрыгнул. Уэсли напрягся; его мышцы под одеялом словно окаменели. Затем он внезапно ожил и завертел головой вправо и влево, стараясь найти источник звука. В глазах вспыхнул страх.

– Все в порядке, не бойся, – сказал шериф. – Дикки поймали. Теперь все хорошо. Я позабочусь об этом.

Из леса вышли три фигуры и двинулись в нашу сторону. Двое – помощники шерифа – тащили под руки третьего, Дикки Гаскинса. Тот брыкался и извивался всем телом, то крича от боли, то извергая из себя ругательства; вопли сливались в адскую какофонию.

Шериф Тейлор покосился на нас, а затем набросился на своего помощника.

– Какого черта? – Он понизил голос. – Рэнди, ну зачем вы притащили его сюда? – Он снова бросил озабоченный взгляд через плечо.

– Простите, босс, – ответил парень. – Мы не знаем, что с ним делать.

– Ведите его в машину, черт возьми. И поскорее!

Помощники развернулись и поволокли Дикки к ближайшему автомобилю. Еще один коп распахнул заднюю дверь. Я почувствовал неописуемую ярость – чудо, что не бросился следом за Дикки и не принялся молотить его кулаками. Мы с Уэсли подпитывали друг друга эмоциями – оба дрожали, однако он чисто от страха, а я только от гнева.

– Вот что ты натворил! – вопил Дикки. К моему ужасу, он высвободил одну руку и указывал в нашу сторону. – Ты и вся твоя семейка! Вот кто должен отправиться в тюрьму, ты… – Тут коп дал ему хорошую затрещину, вынудив заткнуться.

Уэсли негромко вскрикнул и ткнулся мне в плечо. Коп еще раз врезал Дикки по кумполу и заломил ему руки за спину. Вдвоем полицейские втолкнули его на заднее сиденье. Однако он не угомонился.

– Уэсли, теперь твоя очередь! – выкрикнул Дикки и повторил еще раз, почти нежно и благоговейно, пока дверца машины с шумом не захлопнулась и не оборвала его. – Теперь твоя очередь.

Глава 8

Апрель 1989 года

1

Мне до сих пор жутко вспоминать о том, как я подростком пережил ужасные дни после убийства моего друга Алехандро. Словно это был не я, а совсем другой человек, который навсегда останется в моей памяти ребенком. Я болею душой за него, чувствую вину перед ним, проливаю слезы бессонными ночами. Никому не желаю подобного опыта – ни себе, ни тому, кто по странному стечению обстоятельств оказался мной. Как будто все случившееся лишь плод воображения некоего бесплотного существа из другого мира, навсегда вселившегося в меня. Знаю, это полная бессмыслица, однако трагедия наносит вред разуму.

Утром, спустя двое суток после той ночи, я сидел на заднем крыльце нашего дома, тупо глядя в сторону поля, где недавно посеяли сою. Погода забыла про весну и сразу включила знойное и душное лето; моя рубашка липла к телу, бисеринки пота стекали по груди, а когда я нагибался, задерживались в складках тощего живота. Был понедельник, учебный год в полном разгаре, однако родители велели мне на день-другой остаться дома, ничего не объяснив. Впрочем, объяснений не требовалось.

Я чувствовал себя ужасно, без всякой надежды на утешение. Хотя при здравом размышлении решил – меня не могут назначить виновным в смерти Алехандро; ни один разумный человек не мог ожидать, что я превращусь в Капитана Америку и вступлю в схватку с наводящим ужас Коротышкой Гаскинсом.

Я был ребенком. Он приказал мне бежать, и я сбежал.

Однако вот что разрывало мне сердце: выскочив из барака, я не бросился к людям, не позвал на помощь. А люди были рядом – сидели у костра, приводили себя в порядок, тренировали собак. А я был так напуган, что буквально окаменел. Окаменел в полном смысле слова. Это уровень страха, который превращает в камень твой мозг, твои внутренности, каждый мускул и каждый нерв, лишает возможности действовать – не только действовать рационально, но действовать вообще. Спотыкаясь, я выскочил из барака и устремился в лес, а там вжался в дерево и сполз по стволу на землю.

Время тянулось бесконечно медленно. Наконец из барака послышались крики, жалобные возгласы, началась беготня. Отцу не потребовалось много времени, чтобы найти меня. Я еще не видел его в таком смятении – он лихорадочно сжал меня в объятиях и опустился рядом. И мы просидели на земле, густо усеянной сосновой хвоей, до приезда полиции. Я рассказал им все – только с получасовым опозданием.

Я сидел на крыльце, как тряпичный куль, уронив голову на грудь, когда со стороны парадного входа хлопнула дверца машины. Громкий звук вернул меня к действительности. Несмотря на яркое солнце и духоту, слишком тяжелую для середины весны, мир на мгновение потемнел, откуда-то повеяло холодом. Я догадывался, кто пришел к нам в гости.

Уэнди Толивер, репортер криминальной хроники местной газеты «Гвоздь дня».

У нее есть вопросы по поводу убийства Алехандро Мондези.

2

Появление журналистки отвлекло меня от прокручивания в голове событий той ночи. Я спрятался, пригнувшись, за углом дома и высунул голову. Мисс Толивер поднялась по ступенькам. Она была элегантно одета, волосы цвета спелой пшеницы стянуты на затылке в хвост. Папа вышел на веранду и поздоровался с гостьей; из-за угла я не мог его видеть и рисковать не хотел.

– Спасибо, что согласились со мной встретиться, – сказала репортерша.

– Не стоит благодарности. – В голосе отца звучало предостережение. Он намекал, что если она выйдет за рамки, то очень скоро получит проблемы.

Мисс Толивер покопалась в сумочке, извлекла маленький кассетный магнитофон и покрутила перед отцом.

– Вы не возражаете, если я запишу нашу беседу?

– Извините, но возражаю. Мне будет намного комфортнее, если эта чертова штука выключена.

Репортершу отказ, похоже, ничуть не разочаровал.

– Я вас вполне понимаю. – Она демонстративно затолкала магнитофон обратно в сумочку и взамен достала блокнот и ручку. – Можно хотя бы делать заметки по ходу разговора?

Отец промолчал, и я сделал вывод, что он ответил кивком.

Мисс Толивер недвусмысленно покосилась на входную дверь.

– Где мы расположимся?

– Лучше прямо здесь.

Я отважился высунуться из-за угла чуть сильнее и теперь видел, как отец уселся на верхнюю ступеньку и уперся локтями в колени, несколько вызывающе. Репортерше ничего не оставалось, кроме как стоять перед ним. Однако затем она удивила меня – и отца, несомненно, тоже, – потому что плюхнулась на ступеньку чуть ниже и непринужденно закинула ногу за ногу.

– Полагаю, вы слышали о записке, оставленной у трупа?

Оглядываясь назад, я понимаю, что ее поведение и вопросы были не чем иным, как манипуляцией, попыткой застигнуть отца врасплох, однако подействовали они на меня. Я почувствовал головокружение и был вынужден сесть.

– Разумеется, я слышал об этой чертовой записке.

Толивер кивнула и что-то записала в блокноте. Я ее почти не видел. Перед глазами замелькали яркие точки, к горлу подкатила тошнота. Я ничего не знал о записке и уж точно не знал, что тело нашли. На койке, где спал Алехандро, обнаружили только кровь. Море крови.

Сообразив, что ее жесткий метод не сработал, Толивер заметно смягчилась и со вздохом отложила в сторону блокнот.

– Простите. К сожалению, я не… я не подумала, что вы примете это так близко к сердцу… Ведь убили не вашего сына.

Я почти физически ощутил, как напрягся отец, – словно мой дух на мгновение вселился в его тело.

– Вы напрашиваетесь на то, чтобы я вышвырнул вас из своего дома? – Его голос звучал угрожающе спокойно.

– Нет, сэр. Я… простите. – Она помедлила. – Могу я сказать вам кое-что конфиденциально? Я абсолютно честна с вами. Вы уважаемый в городе человек. Не то что сын мэра, уж я-то знаю. – Снова неловкая пауза. – Только не выдавайте меня.

Отец открыто рассмеялся ей в лицо. Я подумал, что этой Уэнди Толивер пальца в рот не клади.

– Что вы хотели этим сказать? – спросил отец.

Репортерша встала и повернулась к нему лицом. Раскрытый блокнот так и лежал на ступеньке.

– Мистер Плайер, меня задела за живое эта история. Если говорить откровенно, я разрываюсь на части. Какая-то часть меня испытывает душевный подъем – я загорелась идеей расследовать дело. Такой шанс выпадает раз в жизни. Но другая часть меня пребывает в постоянном страхе. Мне не хотелось приходить к вам и причинять страдания. Не желаю копаться в дерьме, от этого будет только хуже. И я боюсь, что вот опубликую статью, а проклятый монстр придет и за мной. Однако я с детства мечтала о журналистике, и вот он, мой шанс. Я не могу его упустить. Вы понимаете?

Похоже, мисс Толивер несколько переигрывает с клятвами. Я поерзал на пятой точке, поджал ноги, затем подался вперед и оперся локтем на колено, уже не переживая, что меня могут заметить, – любопытство пересилило все, даже головокружение.

– Уэнди, давайте лучше присядем, – предложил отец. – Ваша откровенность может завести слишком далеко.

Мисс Толивер покраснела и покорно кивнула, а потом подхватила блокнот и направилась к пластиковому стулу, на который жестом указывал отец. Пока они располагались на веранде, словно пожилые супруги, решившие неспешно выпить чаю со льдом, я прыжком сдвинулся еще на пару дюймов и продолжил за ними шпионить.

Отец закинул ногу на ногу и посмотрел мисс Толивер в глаза.

– Послушайте, я понимаю, что вы просто получили задание в редакции. Важное задание. Черт, да чем больше люди узнают об убийце и о его черных делах, тем лучше. Верно я говорю? Люди будут начеку, будут более внимательны, чтобы защитить своих близких. Опубликуйте его фотографию на первых полосах газет! Я помогу вам. Обещаю. Однако моему сыну шестнадцать, и он должен остаться в стороне. Это не обсуждается. Полагаю, мы друг друга поняли? Он несовершеннолетний, и я не разрешу вам говорить с ним или писать о нем что бы то ни было. Вот мое единственное условие.

Мисс Толивер закивала, мотая головой вверх-вниз, словно на пружине.

– Конечно. Я понимаю. Мы опустим все моменты, касающиеся Дэвида. Проблем не будет.

Мне потребовалась секунда, чтобы осознать, какую информацию невольно выдал отец. Репортерша с ходу спросила о прикрепленной к телу записке, а теперь отец дал понять, что всякое упоминание в ее статье о Дэвиде Плайере – то есть обо мне – запрещено. Если пережитый ужас не понизил мой ай-кью, это означает, что записка имеет какое-то отношение ко мне, то есть, вероятно, Коротышка исполнил свою угрозу и объявил публично, что я умолял его сохранить мне жизнь и взамен убить Алехандро.

– Тогда начнем. – Мисс Толивер занесла ручку над блокнотом. – Вы могли бы изложить свою версию событий той ночи после «Лисьей охоты»?

– Свою версию? – переспросил отец. – В каком смысле?

«Тьфу, папа, ты опять?» – подумал я сквозь туман в голове. Отец, кажется, решительно настроен испортить карьеру этой женщине. Возможно, надеется, что она больше не придет и не станет выпытывать новые подробности.

– Не ищите никакого подтекста. – Она и не думала занимать оборонительную позицию. – Возможно, неудачный выбор слов. Просто мне хотелось бы осветить с разных точек зрения события, которые предшествовали исчезновению Алехандро Мондези. Вплоть до того момента, когда обнаружили кровь. Если вы не против, предлагаю начать с вашего прибытия на место. Желательно упомянуть как можно больше деталей.

– Что ж, подход довольно разумный.

Отец начал говорить, и через десять минут даже я заскучал. Как-никак, сам присутствовал там. Правда, меня несколько обеспокоила одна вещь, которую я позднее счел за проявление паранойи и проигнорировал: почудилось, будто отец что-то скрывал. Всего лишь смутное ощущение, позабывшееся к вечеру того же дня.

3

После интервью прошел час. Я бродил по недавно засеянным полям, и солнце вытягивало силы из моего тела. Наверное, сквозь поры вылилось целое ведро пота, но мне было все равно. Физические страдания брали на себя часть душевной боли, терзавшей меня без перерыва. Перегруженный мозг не справлялся. Я почти воочию видел, как перед глазами разматывается рулон бумаги, где каллиграфическим почерком выписаны мои беды, пункт за пунктом, словно список Санты из рождественских комиксов, с перечислением мерзких шалостей и добрых поступков.

Однако над всеми прочими проблемами доминировала одна – Коротышка Гаскинс до сих пор не пойман.

– Дэвид!

Я подпрыгнул и в замешательстве начал озираться – словно на время переместился в другой мир и не был готов вернуться в наш. Ко мне торопливо направлялась мама; поймав мой взгляд, она махнула рукой. Лишь позднее до меня дошло, что наверняка она перепугалась от мысли, что я брожу где-то один, в то время как убийца на свободе. Причем убийца, испытывающий к сыну нездоровый интерес.

– Привет! – Она приблизилась ко мне, несколько запыхавшись. – Что ты здесь делаешь?

– Решил прогуляться.

– Прогуляться? А ты знаешь, что на улице адская жара? – Мама прикрыла глаза ладонью и посмотрела на меня с некоторым возмущением.

– Да нет, мне не жарко, – пробормотал я.

Она нагнулась, демонстративно понюхала мои подмышки и сморщилась от притворного отвращения.

– Не жарко? Что ж, когда в следующий раз решишь выплеснуть проблемы вместе с потом, используй дезодорант.

– Я использовал!

Инстинктивная реакция, самая ребяческая и наивная, какую только можно вообразить.

Мама рассмеялась.

– Сбавь обороты, я пошутила. Пытаюсь быть современной мамочкой. Может, пойдем домой, выпьем холодной воды? Папа просил меня поговорить с тобой.

– О чем?

– Ты серьезно? – Она сложила на груди руки и приподняла брови. – Всерьез думаешь, что папа не заметил, как ты шпионил за ним и Уэнди?

Я улыбнулся. Лучший способ защиты.

– Пошли.

Не обращая внимания на липкий пот, мама положила руку мне на плечо, приобняла, и мы пошли домой вместе.

– Я и в самом деле не забыл про дезодорант.

– Знаю. Дай тебе Господь здоровья.

4

Я почти прикончил второй стакан воды со льдом, а мама так и не начала говорить. Вода освежила иссохшее горло, моментально заставив позабыть о грозящей мне смертельной опасности. Я получил отсрочку приговора, пусть даже короткую, и ощутил странное умиротворение.

– Ты ведь хочешь знать, о чем записка? – наконец спросила мама.

Дети постоянно вредничают, однако в душе, или даже подсознательно, их подбадривает тот факт, что родители умнее всех на свете.

– Да. Репортерша говорила, ее обнаружили рядом с телом. Значит…

Мама молча кивнула.

– Значит, тело нашли?

– Да, нашли, – вздохнула она. И внезапно словно согнулась под тяжким грузом. Лицо исказило невыразимое страдание. – Наполовину погруженное в болото, недалеко от ямы, где старый Финчер любил рыбачить. И… – Она запнулась. Я никогда не видел маму такой нерешительной.

– И что?

Она ответила, качая головой:

– Буду откровенна с тобой, сынок. Да и как же иначе? Ты у нас умница, с рождения как мудрый маленький старичок, и сумеешь справиться с этой бедой лучше меня.

Ни разу в жизни я так не гордился собой, как в тот момент. Мама продолжила:

– Его обезглавили. Хотя вряд ли для тебя это новость. Наверняка убийца отрезал голову еще в бараке, судя по количеству крови. А потом унес тело.

– Голова лежала рядом с телом?

Вот я и произнес невозможные слова.

– Нет. Не лежала. Не могу себе представить, что он делает с… с ними. – Она вздрогнула, и ее дрожь передалась мне. – Как ты уже слышал от мисс Толивер, к телу была прикреплена записка. В пакетике для сэндвичей, для защиты от влаги. В ней…

Мама провела по лицу ладонями, явно шокированная содержанием записки. Мне самому стало страшно. И все же я переспросил:

– И что же было в записке?

Мамины глаза увлажнились и покраснели.

– Учти: я не верю ни одному слову Гаскинса, а если бы и поверила, то тебя не упрекнула бы. Ты еще ребенок, черт возьми, хотя и достиг определенного возраста. Но я хочу, чтобы ты услышал о записке от своих родителей, а не от кого-то другого.

– Что было в записке? – повторил я.

– Будто бы он явился той ночью в лагерь, чтобы убить тебя. Хотел избавиться от свидетелей. От тебя и Андреа. Однако его сердце дрогнуло – он именно так и выразился, – потому что ты стал умолять его сохранить тебе жизнь. Он пишет, что ты упросил вместо тебя убить Алехандро. И он якобы согласился. Этот извращенец действительно пытался переложить на тебя вину за то, что отрезал парнишке голову… Я не знаю, что еще сказать. Может, не стоило тебе рассказывать? Я понятия не имею, как себя вести, когда такое творится!

У меня возникло странное чувство – будто мы поменялись ролями. Я порывисто обнял маму. Новость совсем не шокировала меня – все обстояло в точности так, как грозил Коротышка Гаскинс.

– Мама, я этого не делал. Я молокосос и поступил как слабак. Убежал, не позвал на помощь, но я не указывал ему на Алехандро. Клянусь!

Мой голос сорвался на визг, и, извергнув из себя последние слова, я внезапно разрыдался. Мама стиснула меня в объятиях. Словно ее ребенка отнимали.

– Знаю, сынок, знаю. И никогда не поверю ему, милый. Не стыдись, что убежал из барака, что перепугался. Слышишь меня? Ни один человек на свете не ждал бы от тебя другого поведения. Понимаешь? И больше не думай об этом. Ты поступил не как маленький, и ты не слабак. Это все вздор. Какая-то хренятина!

Во всем, что касается ругательств, моя мама очень консервативна, и то, что сейчас она не выбирала выражений – лишнее доказательство, насколько она не в своей тарелке. А для меня так много значило, что она переживает за меня, что она настолько сильно меня любит. Я ни на йоту не сомневался – заявись сейчас к нам на двор Коротышка Гаскинс, у мамы хватило бы сил убить его, задушить собственными руками.

Мама осторожно взяла мое лицо в ладони.

– Ты понимаешь, что я говорю? Тебе нечего стыдиться. Не-че-го. Даже обсуждать это – вершина глупости. Понятно? Гаскинс – монстр, и пытается тобой манипулировать. Если сумеет – он выиграл. Но мы ему не позволим. Не доставим сукиному сыну удовольствия.

Я несколько успокоился, слушая маму, и почувствовал себя лучше. Наверное, мой мозг был слишком молод, чтобы в полной мере осознавать, что это такое, если тобой заинтересовался серийный убийца.

– И не стоит трястись из-за какой-то газетной статьи. Твой отец открытым текстом предупредил Уэнди – она не получит от нас разрешения писать о тебе. Ни единого слова. А если упомянет найденную на теле Алехандро записку, мы наймем адвокатов и вытрясем из «Гвоздя дня» все до последнего цента. Понятно?

– Понятно.

– Пойдем, ты должен кое-что увидеть.

Мама вывела меня во двор через парадный вход. В тени гигантского пекана мы остановились. Мама жестом указала на полицейскую машину, припаркованную через дорогу, у самого края дренажного канала на участке мистера Джонни.

– Знаешь, кто в машине?

Я покачал головой.

– Марк Фуллер, молодой помощник шерифа Тейлора. И он находится здесь по одной-единственной причине: следить, чтобы с тобой ничего не случилось.

– Правда? – Я удивленно распахнул глаза. Настоящему копу, из плоти и крови, поручено охранять меня? Фраза звучала как магическое заклинание.

– Да. Именно он сообщил папе, что ты подслушивал его беседу с бедной Уэнди Толивер. И поставил в известность меня, когда ты отправился бродить по полям в одиночестве. Он с тебя глаз не спускает и не позволит Коротышке Гаскинсу подобраться к тебе даже на милю. Ни к тебе, и ни к кому другому из нашей семьи. Ты в безопасности. Мы все в безопасности. Беспокоиться не о чем.

Последняя фраза была уже некоторым перебором, но мама есть мама.

– Спасибо, мама.

Я не нашел других слов. Оставалось надеяться, что она оценит степень моей благодарности. А благодарность была огромна – даже глаза увлажнились.

– Довольно с нас ледяной воды, сынок. Пойдем лучше выпьем «Маунтин Дью».

Так мы и сделали. Еще и угостились вдобавок печеньками с зефиром.

5

На следующее утро, едва первые лучи рассвета окрасили в золотистый цвет шторы в моей комнате, я пробудился от настойчивого стука. Как большинство других громких звуков, он ворвался сперва в мои сновидения. А во сне я находился в огромном банкетном зале, в замке, достойном самого короля Артура, и какой-то мелкий землевладелец принялся постукивать ножом по бокалу вина, чтобы привлечь внимание своих вассалов. В конце концов я резко проснулся, охваченный страхом. Призрачный свет раннего утра заливал комнату. Кто-то барабанил в стекло костяшками пальцев.

Я сполз с кровати, проковылял к единственному источнику света, поднял шторы и, все еще плохо соображая, выглянул наружу. В нашем дворе стояла Андреа, глядя на меня так, словно это было совершенно естественно – зайти и поздороваться через окно.

– Что случилось? – спросил я, прекрасно понимая – она меня не слышит, а скорее всего, даже видит с трудом.

Андреа все же откликнулась. Тем, что приложила к стеклу раскрытую газету.

О нет! Неужели это Уэнди Толивер и ее статья о Коротышке Гаскинсе? Я нажал на задвижку и обеими руками толкнул раму. Она со скрипом поползла вверх. Думаете, для нас тайные свидания без ведома родителей обычное дело? Нет, сегодня это случилось впервые! И я отчасти пришел в восторг, хотя тут же запереживал, что не почистил зубы, и надежды на развитие событий в романтическом ключе резко угасли.

Несколько сконфуженный тем, что мне стоит немалых усилий открыть проклятое окно, я налег на раму, на последних дюймах невольно крякнув от натуги. И не успел произнести ни слова, как Андреа подтянулась на руках и перемахнула через подоконник. Я отступил на шаг, давая ей возможность усесться на пол и наконец вручить мне газету.

– Приготовься. Это худшая газетная статья в истории. Просто ужасная.

Мой пульс начал зашкаливать, и утренняя гимнастика с подъемом деформировавшейся за восемьдесят лет оконной рамы тут ни при чем – ужаснуло выражение лица Андреа. Она пыталась сохранить спокойствие, однако в глазах все равно читалось – какой бы текст ни был напечатан на тонких, пачкающих руки листах, ничего хорошего он не сулил.

– И о чем статья? – пропищал я.

– Лучше сам прочти. – Андреа тряхнула газетой. – Прочти, не тяни. А потом мы обнимемся, и станет легче.

Я неохотно взял у нее из рук источник плохих новостей и развернул перед собой, подсознательно стараясь не смотреть на первую полосу, однако в глаза сразу бросился заголовок статьи мисс Толивер о Гаскинсе. Мое сердце ухнуло вниз, пульс отдавался даже в животе.

Тяжело вздохнув, я опустился на пол и сел лицом к Андреа. Мы обменялись взглядами, которые присущи только лучшим друзьям – «вместе мы справимся, а взрослые пусть идут лесом».

– Хочешь, чтобы я прочла тебе вслух? – предложила она, как всегда, без задних мыслей.

– Нет, я сам.

В первой части статьи излагались факты, которые я и без того прекрасно знал. Несколько человек жестоко убиты; их тела обнаружили в разных местах в пределах пронизанной каналами обширной заболоченной территории, называемой Трясиной. Еще несколько человек пропали и предположительно убиты, судя по большому количеству крови на местах преступления. Неопровержимые улики заставили полицию поверить, что Коротышка Гаскинс, тихий, неразговорчивый и несколько загадочный сотрудник «Похоронного Бюро Уиттакера», и был ответственным за совершенные преступления. (Да, стереотип, связанный с родом его работы, не ускользнул от моего внимания, однако я рассказываю историю как есть, во всей ее парадоксальной правдивости.) Мисс Толивер раскопала массу сенсационных и отвратительных подробностей, при описании которых использовала слова «отрезать», «изъеденные аллигаторами останки» и «разложившийся». Бог свидетель, она даже вставила слово «Чанки»[7], причем в таком значении, что у меня мурашки по спине пробежали.

А вот далее последовала вторая часть, которая, как я догадывался, кардинально изменит мою жизнь. Я читал и с каждым словом все больше приходил в ярость:

Один из местных жителей оказался трагически вовлечен в криминальные события, столкнувшись лицом к лицу с убийцей как минимум два раза, при различных обстоятельствах. Ввиду того, что он несовершеннолетний и на момент публикации родители не дали разрешения упоминать его имя, «Гвоздь дня» принял решение в данной статье называть его Джоном.

Джон – один из подростков, который стал свидетелем убийства, предположительно совершенного Коротышкой Гаскинсом в лесу неподалеку от железнодорожной ветки Шилох-лейн. На месте полиция обнаружила улики – останки Джорджа Холлоуэя в виде хрящевых тканей.

Предположительно, Джон еще раз столкнулся с Гаскинсом на популярной «Лисьей охоте Томаса Эдгара», состоявшейся в прошедшую пятницу. Вечером он отправился спать в барак раньше остальных и впоследствии сообщил полиции, что Гаскинс явился к нему в комнату и начал угрожать, после чего Джон убежал и спрятался в лесу. Его соседа по комнате, пятнадцатилетнего Алехандро Мондези, объявили пропавшим, а найденные на месте кровавые улики наводили на мысль, что он умер той же смертью, что и прежние жертвы Гаскинса.

Вечером следующего дня опасения подтвердились: на болоте выловили сетью тело Мондези. Голова была зверским образом отделена от тела. Как нам стало известно, рядом с погибшим нашли записку, помещенную для защиты от влаги в пластиковый пакет и приколотую к одежде английской булавкой. Хотя полиция отказалась разглашать дословное содержание записки, ссылаясь на незаконченное расследование, неназванные источники сообщили некоторые детали, эксклюзивно для нашей газеты.

Послание, судя по почерку, оставил Коротышка Гаскинс. В записке сказано, что, увидев Гаскинса в бараке, Джон забился в истерике и умолял сохранить ему жизнь. Гаскинс заявил мальчику, что явился убить его и никуда не уйдет, пока не удовлетворит свою жажду крови; после чего Джон предположительно попросил убить вместо него Алехандро Мондези. В конце записки Гаскинс утверждал, что подобная трусость более постыдна, чем само убийство, и что семья Мондези теперь должна мстить Джону.

«Гвоздь дня» планирует продолжить контакты с полицией, а также с родителями подростка. По словам представителя семьи Мондези, полное заявление его родственников будет обнародовано в ближайшее время.

Я отшвырнул газету и посмотрел на Андреа долгим упрямым взглядом, давая понять, что не могу найти подходящих слов. Как же больно… Статья причинила мне физические страдания. Страх, тревога, психическая травма отошли на второй план, уступив место глубокой пульсирующей боли.

– Как она могла написать подобную чушь? – воскликнула Андреа. – Назвала тебя Джоном и решила, это что-то изменит? Любой местный, у кого есть хоть капля мозгов, поймет, что речь о тебе. Вот же хрень!

Последнее слово она почти выкрикнула, и в коридоре сразу послышались шаги. Раздался стук, дверь приоткрылась, и мама просунула голову в комнату.

– Ой! – Она увидела на полу Андреа – в шесть утра! – и перевела взгляд на открытое окно. – Я не знала, что ты не один, сынок. Андреа пришла на завтрак?

Она вместила в вопрос столько невысказанного, что я подивился ее квалификации. Пожалуй, лучшая линия поведения для меня – честность.

– Андреа пришла показать мне вот это. – Я ткнул пальцем в брошенную на пол газету.

Мамино самообладание испарилось. Я мгновенно догадался, что она уже видела статью.

Мои муки усилились в два раза от мысли, какую боль причинила маме статья. Однако в то же время я испытал облегчение – не придется ей рассказывать самому.

Мама подошла ближе и опустилась на колени. Теперь наши глаза были на одном уровне. В ее взгляде плескалось то же страдание, что и в моем. А возможно, еще более глубокое.

– Как мне жаль, – проговорила она. – Порой и родители не знают, как защитить своих детей. – И тут она расплакалась, а я к ней присоединился. Несчастье затмило весь мир, бросило на него мрачную огромную тень. Где-то на периферии разума я понимал, что плакать в присутствии Андреа позорно. Однако моя подруга сделала то, что я и теперь считаю самым крутым поступком, который когда-либо совершал близкий человек. Она придвинулась, раскинула руки и заключила нас с мамой в объятия.

– Я не делал этого, – выпалил я, когда в достаточной мере обрел самообладание. Мой подбородок по-прежнему упирался в плечо Андреа. – Я не умолял его убивать Алехандро. Ни единым словом.

Обе отпрянули от меня, словно я только что сообщил, что лишился глаза.

– Конечно же, не умолял, – сказала мама. – Сынок, я еще вчера говорила, что мы ни секунды в тебе не сомневались.

– Верно, – добавила Андреа. – Так я и поверила этой идиотской записке. Никто ее всерьез не примет.

Я кивнул и вытер мокрые щеки. Нужно ли сейчас признаться, что сбежал, что не позвал на помощь? Нет, не смогу.

– Что теперь будет? Что нам делать? Папа уже прочел?

Мама заметно сникла.

– Пока нет. Он отправился к западному дренажному каналу устранять течь в насосе. Не переживай, я буду рядом, когда он прочтет, помогу смягчить его… гнев. Если он убьет эту потаскуху Уэнди Толивер, лучше не станет.

Я разинул рот. Неужели мама только что назвала другую женщину потаскухой?

– Сейчас наша задача, – продолжила мама, – уберечь тебя и дождаться, пока поймают Коротышку Гаскинса. А его непременно поймают. И очень скоро. Я уверена.

– Может, мне лучше пойти в школу? Нельзя же целый день сидеть дома, думать о статье и представлять, что скажут люди. Лучше гордо принять удар судьбы.

– Я с тобой согласна, – поспешно заявила Андреа.

Мама нацепила на себя выражение «об этом позабочусь я».

– Нет. Побудешь дома хотя бы пару дней. А вот Андреа может остаться на завтрак.

Я пытался протестовать, однако успеха не добился.

– Это не обсуждается.

– Ну, если на пару дней, то ладно, – вздохнул я. – Как скажешь.

Мама попросила Андреа помочь ей на кухне, пока я буду приводить себя в порядок. Зубы я так до сих пор и не почистил – представляю, какой аромат распространялся, когда мы обнимались втроем, и я открывал рот! Мои губы непроизвольно растянулись в улыбке. Я включил душ и принялся ждать, пока пойдет горячая вода. Конечно, жаль пропускать школу, однако более всего меня угнетало, что я буду дома, когда вернется папа и увидит газету.

И начнет метать громы и молнии.

Глава 9

Июль 2017 года

1

Уэсли почти ничего не рассказал после своего драматического спасения из покосившейся развалюхи Дикки Гаскинса, как ни мурыжили его следователи, в том числе настоящий агент ФБР – как-никак сын стал жертвой похищения. Либо рассказывать было особо не о чем, либо Уэсли слишком травмировали подобные разговоры. Я молился всем известным мне богам, что причина в первом, а не во втором. Даже дома, когда мы остались вдвоем, и я, улучив момент, выманил его во двор под предлогом помочь заделать крышу навеса, сын упорно молчал. Я положил ему руки на плечи, заглянул в глаза – со всей любовью, которую только мог выразить – и попросил признаться откровенно, сделал ли с ним Гаскинс что-либо, во всех смыслах. Я поклялся, что об этом не узнает ни одна живая душа.

– Нет, папа. Физически он не причинил мне вреда.

– Ладно. Хорошо. Очень хорошо.

– Пап, а что это за сейф?

Под верстаком стоял старый металлический сейф, походивший на надгробный памятник. Стоял там уже много лет, и мой отец всегда говорил, что мы узнаем шифр к замку только после его смерти, никак не раньше. Ни при каких иных обстоятельствах нам не разрешалось открыть сейф. В свое время эта загадка меня тоже донимала, однако потом ореол таинственности поблек.

– Понятия не имею. Честно. У твоего дедушки свои секреты. Будем надеяться, там толстая пачка стодолларовых банкнот.

– Было бы неплохо.

Я сообразил, что только что клюнул на старую уловку под названием «а что это такое», и позволил сыну уйти от ответа. Это уже хорошо. Мы немного попинали мяч, а затем вернулись в дом.

Сын утверждал, что ничего не случилось. Мне оставалось только ему поверить. В больнице Уэсли всесторонне обследовали, прежде чем отпустить домой, и признали совершенно здоровым. Помню, как сестра произнесла слово «диагностика», словно по поводу машины в автосервисе. Почему, черт возьми, она не могла сказать просто «медицинский осмотр»?

Пока все вроде бы наладилось. Семья в полном сборе и в безопасности. Пока дети были дома, я решил прогуляться, проветрить мозги и обдумать положение дел. В теплом воздухе таилось какое-то напряжение; закат окрасил в золотистый цвет наплывавшие с юго-востока облака. Прошло два дня с возвращения Уэсли, и сын опять стал собой, последовательно переключаясь между обычными фазами: вот он сердитый, затем радостный, дурашливый, пассивный, надоедливый, оживленный и снова сердитый – порой успевал пройти весь диапазон раньше, чем по телевизору заканчивался иннинг бейсбольного матча с участием команды «Атланта Брейвс». Однако в этом не было ничего необычного. Это же наш Уэсли, на девяносто пять процентов настоящий, а поход в ванную и обратно помогал не видеть оставшиеся пять процентов.

В тот момент семья смотрела идиотское шоу талантов, которое показывали раз семнадцать в неделю; и похоже, редакторы с телевидения возбуждались при виде чревовещателей. За исключением отвращения к Гаскинсам, я испытывал еще две фобии: чревовещатели и клоуны. Моя жизнь была бы совсем прекрасной без этих монстров, которые лезли с телеэкрана.

Я шел вдоль лесной опушки по границе нашего участка, там, где столь неожиданно очнулся в ночь исчезновения Уэсли. Казалось, это было миллион лет назад; словно моего сына никогда не похищал маньяк. И еще труднее было поверить, что я уже прожил на свете много лет, прежде чем на свет появились мои дети, мои окаянные сорванцы. Я не шутил. Мозг не мог постичь – неужели я когда-то просыпался и не желал страстно, чтобы один из детей прыгнул мне в кровать, даже не дав сходить в туалет? Неужели я не скучал по ним ежеминутно, ежедневно, пусть они еще не родились? Утешает, что я не единственный в мире сумасшедший родитель, которому приходит в голову подобная чушь.

Краем глаза я заметил далекий сполох, а несколько секунд спустя последовал удар грома, раскатистый, как звериный рев. Кажется, ураган, гордо анонсированный отцом в день нашего приезда, наконец до нас добрался. Впрочем, профессиональные метеорологи самоуверенно заявляли, что в нашей местности ожидаются всего лишь отдельные ливни с редкими порывами ветра, отпочковавшиеся от основного урагана, подобно отбившимся от стада овцам. Это вам не «Хьюго» времен моего детства.

Меня поманила к себе деревянная скамейка. Отец сколотил ее несколько десятков лет назад, и я когда-то любил прятаться здесь после уроков, умыкнув из библиотеки новую книгу. Скамейку укрывал под своей сенью огромный дуб; некоторые его ветви недавно обрезали, потому что дерево слишком разрослось и стало походить на паука. Я сел, сложил руки, набрал полную грудь воздуха и затем медленно выдохнул. Я любил это время года, особенно перед ураганами. Ветер был достаточно сильным, чтобы прогнать зной и повышенную влажность, и в воздухе ощущалась… жизнь. Свежесть. Какие-то флюиды. Я толком не знал значение этого слова, но оно всплыло в мозгу и идеально подошло к настроению.

Ветер чуть усилился и принялся шелестеть листьями дуба и бесчисленными кронами деревьев позади меня. Темнело так стремительно, что казалось, некое божество в небесной канцелярии медленно крутит ручку реостата. Облака заволокли все небо, поглотив последние лучи роскошного заката. И хотя на сердце еще было неспокойно после трагического возвращения Гаскинсов в мою жизнь, я наслаждался прогулкой и погодой. Нахлынули приятные воспоминания о детстве, о годах, предшествовавших знакомству с мерзкой семейкой гробовщиков. Пусть стояла середина лета, по моим ощущениям досрочно наступал Хэллоуин; я практически чувствовал в воздухе легкий аромат тыквенного пирога. Дышалось легко и спокойно. Лечь бы сейчас на скамью и вздремнуть… пару лет…

Однако это расточительство – как можно тратить впустую время? Скоро начнется дождь и лишит меня шансов наслаждаться погодой на открытом воздухе, а не из дому, с крыльца или сквозь старинные окна, хотя в этом тоже есть своя привлекательность. Боже мой, а я в сентиментальном настроении! Надо побродить, как в детстве.

В былые времена тропинки пронизывали окрестные леса, словно вены, и приводили к любому из сотен мест на участке площадью в несколько квадратных миль. Большинство из них со временем заросли; впрочем, мои дети сумели обнаружить пару расчищенных. Одну из моих любимых дорожек настолько истоптали, что, наверное, она и за столетия не скроется из виду. Ее-то я и выбрал. Углубился в лес и побродил по нему зигзагами, пока не вышел на край коварного болота.

Что такое Трясина? Трудно объяснить. Это не вполне озеро, которое можно нанести на карту, и даже не озеро с извилистой береговой линией, потому что четко определенных берегов нет. В геологическом смысле весь наш город стоит на болоте, включая самое капитальное строение – уродливую громадину из скрепленных известковым раствором камней, которую мы называем зданием суда. Не знаю, что нашло на наших предков, почему они поселились на обширной территории, покрытой грязной водой и торчащими из нее кипарисами, кишащей змеями, аллигаторами и прочими опасными тварями. В этих местах растения начинают гнить, едва проклюнувшись из семени. Про половину животных можно сказать то же самое. У предков точно были яйца – увидеть жуткие хляби и подумать про себя: «Ба, да здесь надо прокопать всего пару дренажных канав и насыпать несколько плотин, и будем жить не тужить!»

Они уж точно были намного умнее меня. Про всю гниющую под ногами органику можно сказать одно: это чертовски хорошее удобрение. Божья милость, ниспосланная для урожая. И люди начали копать канавы, отводить воду, строить плотины и уже через короткое время смогли сделать десять шагов и не утонуть в грязи. Следом они начали возводить фермы, деревни и города. Так шли годы и столетия. А в результате? Конечно, люди не осушили Трясину навсегда. Она существует до сих пор, хотя и большей частью инкогнито. Она везде, тут и там, иногда под тобой, иногда впереди тебя, иногда позади. Пусть вы научились справляться с ней, однако она переживет всех своих покорителей. Закон энтропии: территория всегда движется к хаосу, сколько бы бетона и строевого леса ни бросить в воду.

Я брел по лесу, размышляя о том же, о чем в прошедшие годы размышлял уже миллион раз. И наконец наткнулся на узкий рукав болота, который тянулся подобно костлявой руке и оканчивался длинным «указующим перстом».

Вода, черная и липкая, как деготь, покрывала его поверхность. Совершенно неподвижная – ни ряби, ни течения, ни пузырьков воздуха, вырывающихся на поверхность подобно лавовому потоку. Крохотные лапки водяных пауков не могли нарушить вечного покоя болота. А вот я частенько нарушал – отчасти желая как-то оживить его, отчасти от страха. Высматривал глаза аллигатора, высунувшегося из пучины – пугающее и бодрящее зрелище! И не находил.

Я шел вдоль края болота, перешагивая через выбеленные корни кипариса, надеясь увидеть хотя бы змею или черепаху. По сути, я остался большим ребенком, и желание увидеть своими глазами существо, обитающее в дикой природе, – одно из доказательств тому. Верно говорят – животные обычно боятся человека больше, чем человек боится их. Однако это не значит, что вы должны преследовать их или тыкать в морду пальцем.

Я продолжил путь, чувствуя себя как никогда умиротворенным. Совсем не то, что было в юности, когда Коротышка Гаскинс бродил где-то рядом, на свободе, и ежеминутно угрожал мне своим появлением. В настоящем времени Дикки сидел за решеткой. Я мог гулять по лесу и не беспокоиться за семью, оставшуюся дома, чтобы поглазеть, как в телевизоре семилетняя девочка глотает огненный меч, пока ее жаждущие славы родители кричат и аплодируют ей перед камерами. Я знал, что у отца на всякий случай всегда под рукой дробовик, и это меня успокаивало.

По мере того как купол ветвей надо мной уплотнялся, становилось темнее. Словно чернота плавилась и магическим образом поднималась вверх, приводя все в уныние. Однако я не мог повернуть обратно. Не сейчас. Я продолжал идти по тропинке. Ветер с нарастающей силой продирался между деревьев, тормоша по пути все, кроме стоячей воды. Насекомые жужжали и стрекотали; крошечные существа удирали от меня в подлесок. Как ни странно, в воздухе пахло корицей. Я словно попал в волшебную сказку.

Впереди, у импровизированного берега, образованного корнями и осыпавшейся хвоей, над поверхностью воды что-то торчало. Я и не обратил бы внимания, если бы предмет не был неестественно правильной формы и не представлял из себя сверху идеально круглый полумесяц. Я приблизился на три шага и отчетливо разглядел каблук сапога, выступающий над черной водой, словно его владелец надумал ловить речных раков, нырнул и случайно провалился в воронку.

Классика жанра: если бы я откладывал по пять центов в копилку всякий раз, когда находил одинокий предмет обуви на просторах Трясины, то за все годы набрал бы как минимум двадцать баксов. Путем несложных арифметических вычислений в итоге получается четыреста ботинок, сапог, шлепанцев, сандалий, туфель на шпильках… и так далее. Бог свидетель, примерно столько их и было. И всегда одна штука, без пары; порой меня разбирал смех – я представлял, как четыре сотни бедолаг ковыляют домой, поджимая босую ногу. Однако подобные находки считались обычным делом – все равно что увидеть белку на стволе сосны.

Не знаю, что подвигло меня ухватить ветку и ткнуть ею в осиротевший сапог. Интуиция, любопытство? Как знать… Кленовая ветка давно валялась на земле и отсырела, и потому согнулась, как резиновая, едва я нажал ее концом на каблук. Я перехватился поудобнее и повторил попытку, надавив сильнее. На этот раз сапог поддался, но совсем чуть-чуть; мой импровизированный инструмент грозил сломаться. И растревоженный мозг пришел к самому худшему из выводов. Потребовалось только еще пару раз ткнуть палкой в каблук, чтобы убедиться в своей правоте.

Сапог надет на ногу.

2

Я осел на землю. Прошло минут пять, а возможно, и больше. Правой рукой я по-прежнему сжимал скользкую кривую палку, словно деревянный меч, на случай если владелец затопленного предмета обуви восстанет из мертвых. Вот только палка моя бесполезна даже против надоедливой шавки, не то что против зомби.

Не знаю, что вызвало внезапный приступ оцепенения, однако я даже пошевелиться не мог. Ведь была масса вариантов – бежать домой, позвонить в полицию… Я мог бы расхрабриться и вытащить тело из воды, убедиться, что покойный мне незнаком. Правда, тогда шериф Тейлор с меня три шкуры спустит – за то, что уничтожил следы на месте преступления.

Итак, я сидел и пялился на сапог, а в лесу становилось все темнее и темнее. Наступала ночь. Грудь сдавило при мысли о том, что жуткие вещи упорно преследуют меня, словно дым факела. Пока ты бежишь, он тянется и тянется за тобой, а когда остановишься, догонит и окутает со всех сторон. Я понятия не имел, что делать; казалось, мозг решил – черт с ним, сиди на месте и жди, пока тебя аллигатор съест.

В конце концов решение за меня принял другой человек.

Который выкрикивал мое имя.

3

Наверное, моя голова была слишком занята мыслями – я не сразу услышал свое имя, когда оно несколько раз прозвучало в вечернем воздухе, и даже после того как наконец обратил внимание на зов, я не смог определить его источник. Показалось, что голос принадлежит пожилому человеку, и я сперва подумал на отца, а на тропинке появился помощник шерифа – судя по значку, блеснувшему в скудном свете уходящего дня. Уже совсем стемнело.

– Мистер Плайер! – выдохнул мужчина, остановившись прямо передо мной. Даже в густых сумерках я узнал копа, который вывел из лесу Дикки Гаскинса, пока я сидел рядом с Уэсли. Вроде бы его звали Рэнди. – Мистер Плайер, ваш отец сказал, вы где-то здесь. – Он перегнулся пополам, тяжело дыша, словно легкие не справлялись.

Внутри меня завыли все сирены. Моя семья! Что-то ужасное случилось с близкими! Хотя я отсутствовал не больше часа и хотя дом был в паре минут неспешной ходьбы…

– Что произошло? – еле ворочая языком, спросил я и затаил дыхание в ожидании плохих новостей.

– Он сбежал, – выпалил коп между судорожными вдохами и посмотрел на меня пристально, очевидно, прощупывая мою реакцию.

Однако мой мозг включился с опозданием. Я прокрутил в голове хорошую новость – моих детей коп не упомянул. Родителей тоже. А значит, у моих ног не разверзлась бездна отчаяния.

– Сбежал? – вяло переспросил я.

– Дикки Гаскинс. Сбежал из камеры. Куда его посадили до утра.

Последствия могут быть ужасающи … Столь ужасающи, что я не знал, как поступить. Но прежде чем я успел хоть как-то отреагировать, взгляд помощника шерифа упал на торчащий из воды каблук.

– Что это?

Коп не мог при слабом свете рассмотреть предмет как следует; удивительно, что он вообще заметил сапог и не принял его за выступавший наружу корень.

– Тело, – ответил я. – Думаю, мертвое. – И тут стремление вернуться к семье внезапно перевесило все. – Я должен пойти к детям. С ними все в порядке? Известно, куда подался Дикки? А вдруг он снова похитит моего сына?

Я сыпал вопросами быстрее, чем Рэнди мог ответить.

Затем устремился в направлении дома, но полицейский схватил меня за руку.

– Шериф Тейлор сейчас там, вооруженный до зубов. Он послал меня за вами. Так что за тело, черт побери? – Он шагнул ближе к предполагаемой могиле.

Все еще потрясенный, я пожал плечами.

– Не знаю, приятель. Я увидел сапог, а в нем нога. И сделал вывод, что там мертвец, его притопили в болоте, чтобы поскорее сгнил.

При всем своем напускном хладнокровии я тревожился сильнее, чем за пять минут до того. Моя семья нуждается во мне. Я нужен Уэсли.

Вглядываясь в темноту, Рэнди кивал, медленно и безостановочно; голова двигалась вверх-вниз в вялом ритме, будто в его мозгу играла неслышная мне заунывная мелодия. Он так и не отпустил мою руку, только ослабил хватку. Ветер зашелестел в ветвях окружавших нас деревьев, и листва превратилась в тысячу погремушек. В воздухе резко запахло сыростью – приближался дождь.

– И что нам делать? – прошептал Рэнди. – Как вы нашли тело? Кому оно принадлежит?

Я ожидал этих вполне очевидных вопросов, однако ответа не знал.

– Вам лучше вызвать подкрепление. То есть мы не должны его трогать, верно? – Меня охватило нездоровое любопытство. Хотелось узнать, кто лежит мертвый рядом со мной, на земле моих родителей. И что с ним случилось.

– Да, разумеется, я вызову группу. – Помощник шерифа схватился за рацию, прикрепленную к плечу. Не ответив на мой второй вопрос, он нажал кнопку. Из динамиков раздались привычный треск и шипение. Я помолчал, чтобы не мешать копу. – Диспетчер, у меня вероятный труп. В болоте за участком Плайеров по Мощеной Дороге. Судя по виду, недавний. Подозреваемых не замечено.

Пока он докладывал, я понял – он безоговорочно мне доверяет, и не только утверждению, что в воде находится мертвое тело, а не рваный сапог, но и в моей абсолютной непричастности к тому, что вышеуказанное тело больше не является живым. Пока я размышлял, Рэнди обменялся с коллегами еще парой фраз; в итоге его заверили, что команду экспертов вышлют на место немедленно. Из динамиков снова послышались треск и шипение, затем щелчок. Рэнди вернул рацию в наплечный футляр.

– Черт, – он уставился в воду, – а вы были правы.

Стемнело настолько, что я едва различал каблук.

– У вас есть фонарь?

– Конечно. – Рэнди достал фонарь из поясной сумки и включил. Яркий луч ударил, как световой меч, на миг ослепив меня, и принялся кружить над вязкой черной водой подобно спецназовскому вертолету, вылетевшему на поиски грабителей. Он высветил сапог – и больше ничего; только быстроногие паучки скользили по мутной поверхности.

– Подержите-ка, – скомандовал помощник шерифа, протянув мне фонарь. – Я не собираюсь хлопать глазами как дурак, когда подъедет команда. – Обвинительный тон мне не понравился – я все-таки не относил себя к тренированным профессионалам. Однако фонарь из рук Рэнди взял и нацелил его на сапог.

Коп встал на четвереньки и подался вперед, утопая коленями в мягкой почве. Так он подполз к самому краю воды и оперся на левую руку, а правой дотянулся до сапога и принялся шуровать в грязи, от усердия прикусив нижнюю губу. Затем взял чуть правее, где, скорее всего, и находилось тело – вздутое, разлагающееся, облепленное мокрой одеждой, как мумия.

Дотошно обследовав участок длиной четыре-пять футов, Рэнди вдруг замер. Я инстинктивно направил свет фонаря прямо ему в лицо, и коп недовольно прищурился. Впрочем, до того я успел заметить в его глазах странное выражение.

– Что там?

Рэнди посмотрел на меня и снова на воду. Его рука по-прежнему была опущена в болото по локоть. К моему удивлению, коп задействовал и вторую руку, а затем напрягся всем телом и, крякнув от натуги, дернул изо всех сил. Продолжая светить, я в ужасе наблюдал, как из черной жижи поднялись плечи и шея мертвеца.

А вот головы не было.

Покойник – судя по всему, мужчина – на момент смерти носил футболку. Кожа выглядела бледной и отечной, в верхней части спины и нижней части шеи торчали короткие волоски. Сама же шея заканчивалась размозженными обрубками мышц, костей и сухожилий, грубо отсеченными и обесцвеченными. Я ожидал, что культя будет красной и похожей на мясо, однако она была серой и тускло-розовой, испещренной черными точками, словно тело окунули в сырую нефть. Рэнди со стоном выдохнул и отпустил труп, который до того удерживал обеими руками за футболку; тело снова шлепнулось в воду и быстро скрылось под поверхностью. Торчал только каблук сапога, отметивший место упокоения несчастного.

Помощник шерифа от потрясения не мог говорить; мне было не легче.

– Опять то же самое, – прошептал я.

Рэнди стряхнул с себя оцепенение и тупо спросил:

– Что?

– То же… – Я запнулся. Что произошло? В голову лезли самые нелепые объяснения. А вдруг тело не нашли тридцать лет назад, когда Трясину десятки раз прочесывали из конца в конец? Нет, невозможно. Труп давным-давно разложился бы полностью. Несчастного убили в течение нескольких последних дней или даже в последние сутки.

– Опять то же самое, – снова с усилием прошептал я, после того как откашлялся.

– Что – то же самое? – спросил коп, вставая на ноги и глядя на меня сверху вниз. Его лицо я едва различал, потому что нечаянно уронил фонарь на землю; он откатился к самому краю топи и теперь светил в противоположном направлении.

– Он делал то же самое. Тогда. Давно.

Я не узнавал свой голос – вялый, печальный и почти ненатуральный, словно его передали за несколько миль через неисправный громкоговоритель. Судя по всему, я уже на грани. Вот-вот расклеюсь окончательно.

– Вы о Коротышке, что ли? – спросил помощник шерифа.

– Да, сэр, – подтвердил я, слишком сухо для сложившихся обстоятельств. И посмотрел прямо в глаза новому другу. – Я говорю о Коротышке.

4

– Не знаю, папа, сможем ли мы здесь остаться.

Мы сидели на главной веранде. Папа потягивал пиво, я жадно глотал воду со льдом. Наконец пошел дождь; крупные капли ритмично отстукивали свое «тра-та-та» по жестяной кровле сарая. Я слышал этот стук с веранды. Черепичная крыша над нашими головами отзывалась более приглушенными звуками – словно крошечные барабаны вели в атаку муравьев. Ветер усиливался буквально на глазах. В любой другой вечер я наслаждался бы погодой. Но только не сегодня.

– Вы не можете уехать, – сказал отец таким тоном, каким говорят: «Избавь нас от проблем и не спорь. Это закон, сынок».

– Не можем? Мы должны уехать! – вяло возразил я. Уезжать не хотелось. Совершенно. Однако мой старший сын получил душевную травму на всю жизнь, а на болоте в миле от нас обнаружили труп. Причем обезглавленный. И все же каждая клеточка моего тела говорила, что уехать будет ошибкой, даже если любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, станет утверждать обратное.

– Ураган еще натворит бед, прежде чем уляжется. А ведь именно ты нашел беднягу в лесу. Тебя затаскают в полицию. Плюс к тому, откровенно говоря, мне до чертиков страшно, а когда сын поблизости, намного спокойнее.

– А как же дети? Поблизости ошивается маньяк, убивает людей и отрезает им головы!

«Как Коротышка Гаскинс тридцать лет назад», мог бы я напомнить. Но воздержался.

– Что ж, делай все, что считаешь нужным, Дэвид. Я не собираюсь тебе перечить.

Чувствуя себя обязанным привести доказательства, я выложил факты.

– В лес пригнали целую команду копов, коронеров, судмедэкспертов и еще бог знает кого. Они откапывают из болота труп – труп человека, убитого точно таким же способом, каким в свое время убивал Коротышка Гаскинс. Ты хочешь, чтобы мои дети проводили лето в подобной обстановке?

– Откапывают? Вряд ли это правильное слово. Так говорят… например, археологи. Когда они делают нечто подобное с костями динозавров. Ты, скорее всего, имел в виду извлекают, или эксгумируют.

Он шутит?

– О чем ты, папа? Все очень серьезно.

А вот это я зря сказал. Отец подскочил, словно от удара, и перетащил свой стул, чтобы сесть напротив меня. Наклонился, так что наши лица оказались на расстоянии не больше десяти дюймов, и выпалил:

– Ты считаешь, что я не принимаю происходящее всерьез? Какая муха тебя укусила? Или червяк пробрался в мозг и выел самую умную его часть? Я жил в городе, когда Коротышка Гаскинс творил здесь беспредел и убивал людей. Мне довелось увидеть, как мой собственный сын прошел через кромешный ад. Даже не пробуй читать мне проповедь о том, что серьезно, а что нет!

– Тогда ты должен желать нашего отъезда, – ответил я, стыдясь собственной напористости. – И чем дальше отсюда, тем лучше.

Отец категорично затряс головой и чуть отодвинулся.

– Нет. Это не ответ. Мы, Плайеры, не убегаем от проблем. Мы встречаемся с ними лицом к лицу и преодолеваем. Мы справились в прошлый раз и, клянусь Богом, сейчас тоже не отступим. Вот увидишь, скоро все закончится.

– Легко сказать, папа. Сделать труднее. Тем не менее Дикки Гаскинс сбежал из тюрьмы и уже убил человека. Возможно, не одного. Мне страшно за детей. Я не хочу, чтобы и они прошли через то, что довелось испытать мне.

– Подожди хотя бы немного. – Судя по голосу, отец готов был признать поражение. – Шериф Тейлор обещал приставить к нам круглосуточную охрану. Пожалуйста, сынок. Пожалуйста, не спеши уезжать. Доверься мне.

Мне не хватило духу напомнить, что в прошлый раз, во времена моего детства, за нами тоже присматривал помощник шерифа. Черта с два нам это помогло. Однако отец умолял так искренне и прочувствованно, что я не мог больше спорить. К тому же, как я упоминал, мне и самому уезжать не хотелось.

– Хорошо, папа. Мы остаемся здесь и будем держаться вместе ради нашей безопасности, а там подумаем, что делать. Я уверен, что в любом случае Дикки скоро поймают.

– Рад, что мы пришли к согласию. – Отец наклонился вперед и похлопал меня по колену.

– У нас есть две недели, – сказал я. – И, если мы остаемся, я хочу кое-что сделать. Прошло уже больше года, однако попытаться стоит.

– Ты о чем?

– Я должен повидаться с Андреа.

Глава 10

Май 1989 года

1

Возвращение в школу могло пойти по одному из двух сценариев. Унизительному, страшному, жестокому. Или… теплому, радушному, доброжелательному. И всю ночь в ожидании утра я убеждал себя, что реализуется второй вариант. После выхода статьи, вызвавшей эффект разорвавшейся бомбы и поведавшей миру (или, по крайней мере, значительной части округа Самтер, Южная Каролина), что я пугливый щенок, который умолял преступника убить вместо себя друга, родители, кажется, решили заточить меня дома лет до восьмидесяти.

Я совсем извелся. Весь день, после того как Андреа пробралась ко мне через окно, думал о статье, о своих школьных друзьях, о том, где может скрываться Коротышка Гаскинс, как выглядит вынутое из болота тело Алехандро, – чуть крыша не поехала. Я упрашивал родителей позволить мне вернуться и бросить вызов своему страху, используя всякий аргумент, который только мог породить мой глупый мозг. Врал напропалую, утверждая, будто научился способам управлять собой в классе с психологическим уклоном. Жонглировал такими понятиями, как «преодоление последствий психологических травм», «негативное влияние прогулов», даже сослался на доктора Спока (знаменитый детский психиатр; не путать с ушастым персонажем из «Стартрека»). Я доподлинно знал, что с каждым пропущенным днем ситуация ухудшается по экспоненте – чем позже вернусь, тем тяжелее будет. А еще мне была ненавистна сама мысль о том, чтобы сидеть в четырех стенах – мой разум бродил по бескрайнему и опасному внешнему миру.

В конце концов я победил.

И все же в ночь перед возвращением не спалось. Я всматривался в тени на потолке и строил предположения – как меня встретят завтра утром?

По дороге в школу за мной зашла Андреа; я воспрянул духом, увидев, как она входит через парадную дверь, даже не постучав. Вот что значит настоящая дружба! Завтрак был почти готов; мама едва не расшиблась в лепешку, услышав, что Андреа снова к нам присоединится. Вместо обычных яиц и кукурузных хлопьев на столе нас ждали: яйца, кукурузные хлопья, сосиски, печенье, соус. Восхитительные ароматы тянулись из кухни в гостиную. Андреа закрыла за собой дверь и объявила:

– Всем здравствуйте!

Папа сидел в своем кресле и пролистывал газету – а вдруг эти писаки опять имели наглость состряпать очередную гадость о сыне? Вчера вечером он посетил офис редакции на Мэйн-стрит и выложил им все, что думает. Не знаю, какими именно словами; к счастью, меня там не было. Тем более если при разговоре присутствовала мисс Толивер…

Отец промычал что-то нечленораздельное, не удосужившись опустить газету.

– Привет! – Я подскочил к Андреа и приобнял ее, задержав чуть дольше, чем того требовали нормы приличия. Хорошо, что папа слишком занят чтением. – Спасибо, что зашла к нам еще раз. Я уже чувствую себя избранным.

Подруга хихикнула и высвободилась из объятий.

– Ну ты и размечтался! – Она приблизилась к огромному, размером с лодку, папиному креслу и постучала по газете. – Как поживаете, мистер Плайер?

Боже, вот у кого есть яйца! В переносном смысле, разумеется.

Папа опустил газету и посмотрел поверх нее, на удивление сердито.

– Доброе утро, мисс Льеренас, – устало пробормотал он. – Вы специально сделали крюк, чтобы похитить моего сына?

Андреа пожала плечами.

– Надо же проследить, чтобы он занимался как следует и поступил в колледж. Зато потом разбогатеет и купит новый дом в городе.

– Умеете вы зубы заговаривать! – Отец свернул газету, положил на стол и скрестил руки на груди. – Ужасно не хочется расстраивать вас перед школой, но нашли еще один труп. Похоже, этот чертов извращенец разбрасывает их по всему округу. Зачем я только позволил Дэвиду выйти из дома?

Новость слегка подпортила настроение, однако я не мог допустить, чтобы папа изменил свое решение.

– Фуллер из полиции должен ходить за мной как привязанный, верно? Он может присматривать за мной в школе с таким же успехом, как и дома. Пожалуй, там даже безопаснее. Вокруг много народа.

– О, не волнуйся. Марк прилипнет к тебе, как муха к коровьей лепешке. Упустит из виду – шериф Тейлор заставит его конвоировать заключенных. Они как раз в этом месяце чистят болото.

– Не переживайте, – сказала Андреа. – Я тоже буду охранять Дэвида. Если Коротышка вздумает тронуть вашего сына, ему сначала придется иметь дело со мной.

Я захлопал глазами. Разговор дошел до грани абсурда.

Отец встал и, к всеобщему изумлению, заключил Андреа в настоящие отеческие объятия.

– Как жаль, что и тебя в это втянули.

– Все нормально, – шепотом ответила моя подруга, когда отец ее отпустил.

В глазах отца блеснули слезы, и несколько секунд он не мог говорить. Таким мы его еще не видели – разве что когда я добровольно вызывался чистить септик, – и это сразило меня наповал. Оказывается, он переживал случившееся тяжелее, чем я.

– Чудесно, что у моего сына такой товарищ.

– Спасибо, мистер Плайер. Я очень тронута. – Я предположил, что Андреа немного обалдела, однако все же нашла ответ, соответствующий текущему моменту.

Чувствуя себя также чуть неловко, я решил прибегнуть к спасительной кулинарной теме.

– Мама наготовила нам кучу всяких вкусностей. Нужно поспешить, а то в школу опоздаем.

Папа с благодарностью посмотрел на меня и кратчайшим путем отправился на кухню.

2

– Он убил четырех человек. Как минимум.

Мы как раз миновали магазин мистера Джонни, названный в честь пожилого владельца, который был далеко не таким приятным, как лимонад и мороженое, продаваемые в его маленьком заведении. Старикашка с редкими выцветшими волосами вечно смотрел на людей бирюком, даже когда благодарил за покупки. Сейчас он стоял за заляпанной витриной и пялился на нас, словно подозревал в прохожих переодетого Гаскинса.

– Ты знала многих из погибших?

– Нет, увы, я была знакома только с Алехандро. А вот мама знала всех, наверное, даже общалась более-менее тесно с двумя или тремя. А я – нет. Только с Алехандро.

Слышать это имя мне было больно – и тогда, и теперь. Неважно, сколько ободряющих бесед вели со мной родители, Андреа и полиция; как бы я ни убеждал себя, и в то время, и спустя годы я неизменно ощущал тяжесть вины за его ужасную смерть.

– Давай не будем об этом. Хоть некоторое время.

– Рада угодить вам, коллега, – ответила Андреа, копируя гнусавый местный выговор.

Утро выдалось ясным и прохладным – разительный контраст со вчерашним днем. Ласковый ветерок обдувал недавно засеянные поля, и в воображении уже вставали ряды кукурузы, и листья табака размером с бочку, и снежные шапки хлопка. Щуря глаза навстречу восходящему солнцу и оглядывая свежую пашню, амбары и фермерские дома, я думал – а закончится ли этот кошмар к тому времени, когда урожай созреет и наступит время жатвы? Может, тогда Гастингса уже схватят, и незримое присутствие маньяка в моей жизни поблекнет, переместившись в сферу детских кошмаров? Говорят, детским мозгам свойственно блокировать тяжелые воспоминания. Оставалось надеяться, что я из тех счастливчиков.

– О чем задумался? Все нормально? – спросила Андреа. Мы как раз добрались до развилки дорог на Кенвуд и Кенсингтон. Сейчас свернем налево, а там и до школы недалеко, примерно полмили.

– Нормально. Просто наслаждаюсь тишиной и покоем.

Андреа хихикнула, однако тему развивать не стала.

– Слушай, у меня идея… – Мне действительно пришла в голову отличная мысль. – Давай поиграем в нашу игру! Где Энтони?

Я произнес эти слова и тут же забеспокоился – а не напомнит ли Андреа игра о том жутком вечере в лесу? А может, сейчас ей не хочется ворошить в памяти образ вероломного отца? Однако глаза подруги загорелись.

– Полностью за! Пора сыграть новый раунд. Я первая!

– Начинай.

– Хм-м. – Она причмокнула губами. – Надо подумать. Ага! Энтони в автобусе. В… Швеции.

– В Швеции? Как он туда попал?

Она взглянула на меня, крайне разочарованная.

– Ты серьезно?

– Ладно, пусть в Швеции.

– Автобус едет по шоссе. Впереди горы. В Швеции есть горы, верно?

Я пожал плечами.

– Наверное, есть.

– Автобус поднимается все выше и выше по коварному серпантину. Ах да, Энтони в автобусе один. Само собой, кроме водителя.

– Само собой.

Андреа остановилась, и я тоже. Она повернулась ко мне, сосредоточенно разглядывая землю.

– Они достигли высоты… пятьдесят тысяч футов над уровнем моря!

– Но даже высота Эвереста всего…

Она заставила меня замолчать, вскинув руку. Весьма эффективно.

– Ну ладно. Он не в Швеции. Он на Марсе. Каким-то образом перенесся в будущее. А автобус беспилотный, его изобрели… ну, скажем, в 2030 году. И еще Энтони голый, потому что на Марсе одежду не носят.

Хотя история становилась все более неправдоподобной, в этот раз я благоразумно предпочел не встревать.

– Внезапно автобус приближается к крутому утесу. Как в субботних комиксах. Ну ты, наверное, читал, как кукушка убегает от койота. Расстояние до обрыва сокращается, вокруг бурая пустыня, а пропасть глубиной полмили. Гибель неминуема. И дорожный знак с надписью: «Ты сейчас умрешь».

Она перевела дух и продолжила скороговоркой:

– Энтони понимает: что-то не так. Понимает не сразу, потому что он идиот. Мотор ревет, из-под колес летит марсианская пыль, скорость 532 мили в час, и тут…

Ни фига себе!

– … и тут Энтони ударяется в панику. Он вскакивает, совершенно голый, и вопит, что нужно тормозить, черт возьми, и поворачивать. А в автобусе есть устройство типа компьютера, которое подчиняется его приказу. И автобус поворачивает. Его резко заносит вправо; Энтони бросает к левому борту. Он влетает в стекло, разбивает его, осколки режут Энтони вдоль, поперек и наискось. Кровища брызжет фонтаном, как будто свинью забили. Энтони шлепается на марсианскую почву, а она ядовита. Яд проникает ему в кровь, причиняя всевозможные виды боли…

Мне отчаянно хотелось спросить, чем он дышал, однако Андреа тараторила очень быстро, и прервать ее было невозможно.

– … он катится по камням и вопит в агонии. А автобус уходит вправо, вправо, вправо, вправо, по кругу, потому что внутри никого нет, чтобы дать указания. Поворачивает, поворачивает, поворачивает, и – БАЦ! – наезжает прямо на Энтони. Голова цепляется за колесо, автобус тащит Энтони за собой, мозги брызжут наружу… Ну, дальше все ясно.

– Да. Очевидно. – Я был в полном восторге.

– Потерявший управление автобус падает в пропасть и увлекает за собой Энтони. Он отлипает от шины и падает быстрее автобуса. Такая вот аэродинамика. Шлепается на спину. Позвоночник и все органы – всмятку. Однако Энтони еще жив. Он смотрит вверх, испытывая все виды боли, какие только может испытывать человек. Последнее, что он осознает: автобус летит вниз, прямо на него. Энтони наконец мертв.

Андреа сделала вдох и удовлетворенно взглянула на меня.

– Ну как?

Я несколько раз кивнул, покусывая губы.

– Впечатляюще. Есть одна или две сюжетные дыры, но в целом впечатляет.

– Тоже мне, умник. Посмотрим, как ты справишься.

Я рассмеялся.

– После школы. Мы уже опаздываем.

– Ой, и правда! Побежали!

Остаток пути мы мчались рысью.

3

Я полагал, возвращение в школу пойдет по одному из двух сценариев. Прекрасному или ужасному. К счастью, в основном сбылся первый. Оказывается, когда серийный убийца гуляет на свободе и играет в манипулятивные техники с одним из твоих одноклассников, любой примет сторону одноклассника. Люди или преимущественно добры и участливы, или молча отводят глаза, явно чувствуя неловкость. За ланчем я увидел достаточно примеров и того, и другого.

– О, Дэвид, я рада, что ты снова в школе! – Миссис Медлок сжала мою руку обеими своими руками и принялась трясти – вверх-вниз, вверх-вниз. Приятная женщина с большой копной седых волос, уложенных в пучок на макушке, преподавала тригонометрию и считала меня самым способным учеником за всю свою карьеру. Впрочем, однажды я подслушал, как она говорила то же самое о Холли Дэвис. – Моя семья молилась за тебя и твоих родителей. Если нужна помощь, любая, только дай знать. Хорошо, сладкий мой?

– Да, мэм. – В те времена учителя еще могли называть школьников «сладкий мой».

Едва добрая женщина отпустила меня, как внезапно нарисовался мистер Ким и хлопнул меня по плечу, едва не сломав его. Ким – преподаватель общественных наук, худощавый мужчина с оливковой кожей, выходец из Кореи и американец уже в третьем поколении.

– Привет, Дэвид! Не переживай, мало ли какую лабуду в газетах напечатают. Никто в нашей школе не верит. Брешут они, не мог ты умолять того психа-недоноска убить несчастного Алехандро.

Мистер Ким был человек простой и правду-матку резал в глаза.

– Спасибо, мистер Ким. – Плечо болело. Да и позвонки, похоже, сместились.

Многие другие учителя подходили ко мне – даже директриса, миссис Мур, сжала губы в струнку и быстро проговорила: «Рада видеть тебя, сынок», выражая готовность оказать любую помощь, о которой мог просить ребенок у перегруженной работой женщины. И не только учителя – большинство школьников тоже встретили меня доброжелательно. Школа у нас маленькая; я знал всех, причем многих с раннего детства, и за годы учебы практически не обзавелся недругами.

Мисси Северинсен, маленькая, похожая на мышь женщина – ветер дунет и унесет в соседний город – ласково похлопала меня по руке.

– Привет, Дэвид. Мы все о тебе постоянно думали. Если Андреа тебя бросит, сразу скажи, я на твоей стороне. – Мисси частенько говорила такие вещи, и я сразу почувствовал себя как дома.

Блэйк Кэнтон двинул меня кулаком – жуть, как больно! Так он демонстрировал свое расположение, и я не выразил недовольства, хотя недели три теперь буду красоваться с синяками.

Энди Бенетенди, грязнуля, который, наверное, с семидесятых годов не мылся, дал мне пять на входе в кафетерий, чего никогда не делал раньше. До того мы толком не разговаривали, да и после тоже; однако в тот день его маленькое шоу согрело мое сердце.

И еще многие другие школьники сказали мне что-нибудь приятное или по крайней мере ободряюще кивнули. Рональд Хоуэлл. Джон Хэннон. Кэрри Маккаллум. Крейг Казалоу. Брэндон Керуак. Мишель Роббинс и ее сестра Кэри. Джанет Рив. Кто-то подкрался сзади и щелкнул меня по уху.

Были и такие, кого несколько отпугивал мой новый статус городской знаменитости. Возможно, они полагали, что посягательства Коротышки Гаскинса каким-то образом перекинутся на них. Или беспокоились – а вдруг я в некотором роде заразен? Нашлись и те, кто реально поверил, будто бы я умолял убийцу лишить жизни Алехандро. Однако никто не выступил против меня в открытую – за день я удостоился всего пары косых взглядов, большей частью в кафетерии.

Каким-то образом между всеми дружескими беседами мне удалось не пропустить ланч.

– Дэвид! – окликнула меня Андреа, стоявшая в конце очереди.

Я подошел к ней. Аппетит прорезался в полную силу. Теперь мои собственные дети любят жаловаться на ужасные школьные обеды, однако, скажу я вам, во времена моей учебы в средней школе «Мэйвуд», в городе Линчберг, штат Южная Каролина, еда была великолепной и вызывала желание просить добавку.

– Привет, – ответил я. – Что у нас сегодня?

– Пицца.

Джекпот, подумал я. Пиццу подавали нарезанной на прямоугольники, что выглядело неестественно, однако это было одно из моих любимых блюд. Впрочем, Андреа услышала от меня благоразумное «ням-ням».

– Ну что, день удался?

– В самом деле удался. Если бы я сидел дома, сейчас бы уже сошел с ума.

Она кивнула, полностью со мной согласившись.

Мы сели за стол к ребятам из знакомых семей – Тревору Якобсу и Тодду Элбриджу. Тодд тоже присутствовал на «Лисьей охоте», однако там у меня не было возможности толком с ним поговорить – между нами всегда сидела пара подвыпивших мужиков. Разговор начал Тревор, крепко сбитый паренек, который, казалось, был рожден для того, чтобы стать фермером, – наверное, вполне мог одной рукой уложить на землю взрослого бугая, не выпуская из другой чашку кофе.

– Сочувствую, друг. Этот урод тебя оговорил. – Из уст Тревора это утверждение звучало предельно искренне.

Я как раз наполовину прожевал гигантский кусок пиццы. Любимое блюдо сегодня не разочаровало.

– Спасибо. Я влип в дурацкую историю.

– Не в дурацкую историю, – возразила Андреа. – А в ужасную ситуацию. И вышел из нее победителем.

– Не сомневаюсь, – изрек Тодд. Он прослыл немногословным парнем, однако в школе его считали самым толковым. А еще к двадцати годам ему грозило полное облысение. Мы с Тревором по секрету от Тодда заключили пари, когда именно это случится.

– А что произошло на самом деле? – спросил Тревор. – В ту ночь, на «Лисьей охоте»?

– Замолчи, Трев! – предупредила Андреа, сделав страшные глаза.

– Ничего, все нормально. – Я был в хорошем настроении. – Валяйте, ребята, я готов отвечать.

Тревор поднял брови.

– Реально? И что же там случилось?

Андреа придвинулась ко мне.

– Дэвид, не стоит портить замечательный день. Много чести этому психу, чтобы о нем разговаривать.

Я вздохнул.

– Тут и рассказывать особо не о чем. Ну, в общем, дело было так. Хотя я от страха чуть не обделался и толком ничего не помню. Просыпаюсь, а рядом стоит какой-то жуткий отморозок. Я спрыгнул с койки и драпанул, жить-то хочется. Само собой, перетрухнул здорово, но клянусь, я не умолял его убить Алехандро.

– Мы верим, – кивнул Тодд. – На твоем месте так поступил бы каждый.

Внезапно меня осенила догадка, и не очень радостная. Тодд разговаривал со мной каким-то фальшивым тоном, заставив вспомнить старую аксиому: если дела идут слишком хорошо, то значит, жди засады. Все были ко мне слишком добры. В один миг восприятие событий изменилось. Я представил, как вчера миссис Мур объявила по интеркому, что со мной нужно обращаться, будто с хрустальной вазой. Разумеется, она выразилась более по-директорски, однако суть я уловил точно.

– Дэвид? – похлопала меня по плечу Андреа.

– А? Извини, замечтался.

И что теперь делать? Впрочем, альтернатива еще хуже. Допустим, ребята выстроились бы вдоль коридора и принялись швырять в меня помидорами, скандируя: «Жалкий трус, жалкий трус, хвост поджал от страха…»

– А вы слышали про его сына? – спросил Тодд.

Вопрос произвел эффект разорвавшейся бомбы. Не только потому, что застал меня врасплох – я витал в облаках и не понял, о чем, черт возьми, он говорит.

– Сына? – переспросила Андреа. – Чьего?

– Коротышки Гаскинса. Сегодня в газете написали о его сыне.

Я уставился на Тодда. Из помещения словно выкачали воздух. Одноклассник вдруг показался мне бледным, нездоровым и потным. Сейчас я мог все поставить на то, что он лишится волос еще до выпускных экзаменов, то есть до двадцати лет. Само имя Гаскинса, упоминание его сына и ужас перед тем, что еще вырвется из рта Тодда, буквально опрокинули мой мир. Меня затошнило, перед глазами поплыли мушки.

– Ты о чем? – хрипло прошептал я.

Тодд уловил мою реакцию и продолжил, немного осторожнее:

– У Коротышки есть сын, он живет со своей матерью во Флоренсе. Не волнуйся. Я просто решил, что это занятно.

Он явно что-то недоговаривал.

– Все в порядке, Тодд. Так что о нем пишут в газетах?

Несчастный Тодд вжался в стул.

– Не стоило мне начинать. Извини.

– Начал, так говори, – велела Андреа. Ее любопытство явно побороло опасения по поводу моего душевного и эмоционального здоровья.

– Он вроде наш ровесник, – помедлив, сообщил Тодд. – А женщина, которая написала эти гадости о тебе, пошла и взяла у него интервью! Да еще и упомянула, будто его мать дала разрешение. По мне, так это ненормально.

– Интервью у шестнадцатилетнего? – переспросила Андреа, озвучив охватившее меня недоверие. – Как она посмела? – Я не понял, кого она имела в виду – мать или репортершу, Уэнди Толивер. Не исключено, что обеих.

Тодд пожал плечами, словно отвечая: «А мне-то откуда знать?»

– И что он наговорил? – спросил я.

– Может, тебе самому прочесть?

– Выкладывай!

Я должен знать! Не хочу, но должен.

Тодд вздохнул.

– Обычную лабуду. Типа его папашку неверно поняли, и на него повесили всех собак, потому что он не такой как все, нелюдимый. Да еще и работал в похоронном бюро. А потом он… э-э… заявил, будто именно ты виноват в том, что его отца считают убийцей. И что на самом деле надо обвинять твоего отца. И… что ты единственный – ну то есть ты и Андреа, – кто первоначально видел его в лесу. И потом в бараке на «Лисьей охоте».

– Но ведь он скрылся! – Андреа почти кричала. – Если невиновен, то почему сбежал? И у копов есть все улики. Это бред собачий.

– Я всего лишь пересказал статью! – принялся отпираться Тодд. – Не убивайте гонца, принесшего дурные вести! Тьфу ты!

Я не знал, что и подумать. Удачный день сорвался в пике.

– Все, хватит! – Я встал, тоскливо глядя на недоеденную пиццу. Позор, но этот совершенный образец кулинарного искусства придется выкинуть в мусорную корзину. – Я не собираюсь позволять какому-то тупому отпрыску серийного убийцы испортить мой день. Ну его на фиг, пошли на химию!

И мы отправились на химию.

4

– Я прочла статью, – сказала Андреа. – В библиотеке есть эта газета. Миссис Ридли не хотела, чтобы я ее видела, – спрятала под стопку комиксов и положила на полку. Для библиотекарши она не очень сообразительна.

Мы шли домой. Очередной школьный день миновал. Марк Фуллер медленно ехал за нами в патрульной машине – персональный телохранитель при исполнении. Время от времени я махал ему рукой, и он отвечал тем же. Не сомневаюсь, что коп чувствовал себя глупо.

– Могла бы и стащить, – ответил я. Мы как раз свернули на мою улицу – очевидно, Андреа задалась целью лично убедиться, что я добрался до дома. Послеполуденное солнце палило нещадно, не оставив воспоминаний о недолгой утренней прохладе. – Ручаюсь, мой папа уже сжег свой экземпляр в камине.

– Там написано ненамного больше, чем рассказал Тодд.

Так я и поверил! Конечно, Андреа не из тех, кто станет щадить мою ранимую душу, однако нам еще не приходилось сталкиваться с подобным вызовом.

– И все же, что в статье?

– Парень просто дебил! Репортерша старалась по возможности не цитировать напрямую, но когда она приводила его слова… В общем, этот тип научился всему, что знает, из раздела комиксов в воскресных газетах.

– Ловко у тебя получается. Как ответить так, чтобы не ответить?

Она коснулась моей руки.

– Клянусь, там нет ничего особо из ряда вон выходящего. Он защищает своего отца, твердит, что половина слухов – высер. Буквально. Высер.

Минуту или две мы шли молча, почти до самого моего дома. Андреа по-прежнему увиливала от разговора о статье, а мне не хватило мужества, чтобы проявить настойчивость.

– А знаешь, как его зовут? Ты не поверишь! – воскликнула она, когда мы остановились у нашей подъездной дорожки. Мама сидела на веранде, разморенная жарой, и лишь вяло махнула нам рукой. – Миссис Плайер! – поприветствовала ее Андреа, дважды вскинув вверх большой палец. Абсурдный жест, учитывая обстоятельства. Затем она повернулась ко мне и подняла брови домиком. На лице подруги заиграла озорная улыбка.

– Кого?

– Сына Гаскинса. Ты точно не поверишь.

– Если кличка отца Коротышка, то сын должен быть… Сморчок? Щекотун?

– А вот и нет. Дикки[8].

Мы с Андреа уставились друг на друга. А затем, как по команде, расхохотались.

Я почувствовал себя лучше – реально лучше. Обнял Андреа и пригласил перекусить после школы. Мама словно обладала экстрасенсорным восприятием – напекла пирожных, а к ним подала холодного молока.

5

Спустя час мы вышли из дома, и я попросил Фуллера подбросить Андреа домой. Он не возражал – наоборот, явно обрадовался возможности как-то разнообразить отупляющую работу по наблюдению за моим домом; потребовал только, чтобы я поехал с ними. «Босс мне яйца оторвет, если тебя одного оставлю» – вот его точные слова.

Мы с Андреа сели на заднее сиденье патрульной машины, словно арестованные преступники.

– Ты утром обещал, что после школы продолжишь нашу игру. Ну и где же Энтони? – горячо зашептала она прямо мне в ухо.

– Ага. – У меня по спине пробежали мурашки. Лучше бы сама продолжила.

– И не сдержал обещание.

– Ах да. Извини.

– Тогда поторопись, пока мы не приехали.

– Может, давай ты по второму разу? У тебя лучше получается.

Андреа ущипнула меня за руку, причем довольно ощутимо.

– Игра – твоя идея, не забыл? Удиви меня.

– Ладно. Где Энтони? Где же он, где же он, где же он… – Я порылся в голове, надеясь выдать нечто такое, что хоть чуть-чуть могло бы соперничать с мрачной и извращенной версией моей подруги. – По-моему, тут замешан клоун.

– О, клоун! Неплохое начало.

Я театрально набрал в грудь воздуха.

– Итак, пару недель назад Энтони поступил в Университет клоунады, и до сих пор учеба продвигалась хорошо.

– Постой, а такой университет и правда есть?

– Ну! – Взялся врать, так иди до конца. – Он находится… э-э… в Канзасе. Кажется, в Канзас-Сити.

– Канзас-Сити – это в Миссури, профессор.

– Конечно. В общем, Энтони в Канзас-Сити. И он только что сразил всех наповал, на занятиях для начинающих… Типа, основы жонглирования. Как разрисовать лицо. Как пошить клоунский костюм. Э-э… как сделать свои ноги неестественно большими. И тому подобное.

Андреа тихонько рассмеялась, и этого мне было достаточно, чтобы продолжить.

– Дела идут – просто супер. Но вдруг однажды утром профессор по… ну, тот, который учит клоунов паковаться в маленькие машинки… Его зовут доктор Шпиц.

– Погоди. Тот самый доктор Шпиц, из твоей прошлой истории?

– Тот самый.

– А велика ли вероятность, что проктолог имеет ученую степень по упаковке клоунов в машину?

– Невелика.

– И что дальше?

Я перехватил взгляд Фуллера в зеркале заднего вида. Коп ухмылялся. Неужели он нас слышит?

– И этот доктор Шпиц просит Энтони зайти к нему в кабинет, чтобы разобраться с одной проблемой. И у Энтони нет выхода, хотя от клоуна-доктора исходят нехорошие флюиды. Флюиды, вызывающие страх.

Андреа кивнула, демонстрируя самый искренний интерес, какой только можно испытывать к глупой игре. Я напомнил себе, что, как бы ни были забавны наши истории, Энтони для нее слишком реален, и мой энтузиазм поутих. Последнее, чего я хотел, так это причинить ей боль. Внезапно сюжет застопорился; я не знал, что еще сочинить.

– Жуткие флюиды. И он должен зайти к доктору в кабинет. И? Что дальше?

– Сейчас. – Я с усилием старался довести историю до конца, больше не наслаждаясь процессом. – Дальше совсем плохо.

– Отлично. Мне нравится, когда ему плохо.

Может, это ей помогает? Реально помогает? Значит, нужно продолжать в том же духе.

– Доктор Шпиц говорит Энтони, что он плохой студент и не сможет стать настоящим, страшным клоуном. Потому что клоуны не должны быть забавными. Их истинное предназначение – пугать маленьких детей. Энтони говорит, что доктор ошибается, что у него есть способности. А доктор Шпиц ему: нет, ты врешь. А Энтони опять: есть. И так они некоторое время спорят.

– Говорят друг другу «да» и «нет»? – переспросила Андреа. – Неужели?

– Только другими словами.

Она кивнула, словно это все объясняло. И тут мой мозг настроился на нужную волну, и я уже знал, куда повернет нелепый сюжет.

– В конце концов профессор сдается и говорит, что Энтони может остаться в колледже, если докажет свою профпригодность, выполнив один трюк с маленькой клоунской машиной. Энтони обещает постараться. Доктор Шпиц говорит – ты должен пойти на кладбище и откопать двадцать свежих трупов. А потом запихнуть их в маленькую машину из клоунского гаража. Энтони думает: идея стоящая. И делает все что надо. Подробности я опущу. Итак, спустя двадцать четыре часа маленькая машинка в клоунском гараже заполнена двадцатью трупами, большинство из которых разлагались в течение нескольких недель. Запах стоит… В общем, урожай поспел.

– Еще бы!

– Энтони довольно потирает руки. Его комбинезон весь в кишках и мозгах.

– Он носит комбинезон?

– Ну да. Почему бы и нет?

– Принято.

Машина остановилась, и я понял, что мы уже у дома Андреа. Фуллер обернулся к нам и по локоть просунул руку в окошко по центру стеклянной перегородки.

– Продолжай, я хочу знать, чем закончится. – Он улыбнулся, словно хотел сказать «ну и дети пошли». И я не мог винить его.

– Ага, – встряла Андреа. – Похоже, Энтони нравится возиться с трупами. Могу поспорить, он упивался собой.

Я тряхнул головой и потрепал ее по волосам, словно несмышленыша.

– О’кей. Близится финальный аккорд истории. Доктор Шпиц говорит Энтони: «Отлично, парень, а теперь твоя очередь забраться в машину. Покажи, на что ты способен». Энтони бледнеет. Конечно, он не хочет этого делать и умоляет профессора не заставлять его. И вдруг доктор Шпиц теряет контроль над собой и превращается в злого клоуна. Ах да, он все это время был в клоунском костюме и в гриме. Я вам не сказал с самого начала, потому что это… был бы спойлер.

– Фантастика! – невозмутимо изрекла Андреа.

– Представьте себе самого злого клоуна, которого только можете вообразить.

Они с Фуллером посмотрели на меня в немом удивлении.

– В буквальном смысле. Закройте глаза и… вызовите образ в мозгу. Мне не хватает таланта описать, насколько он был ужасен. То есть не был, а есть. Впрочем, неважно.

Андреа на миг зажмурилась и затем кивнула.

– Представила.

Я перевел взгляд на Фуллера. Он закатил глаза.

– Я тоже. Он похож на тебя.

– Ужасный клоун-профессор хватает Энтони и тащит к машине, набитой трупами. Он сверхсильный, и он отрывает Энтони от земли и пропихивает в заднюю пассажирскую дверь. Если бы вы там присутствовали, то увидели бы, что позади нет места – салон забит сверху донизу, – однако доктору Шпицу затея удается. Он входит в раж, напрягает силы и кулаками вдалбливает Энтони в вязкую массу гниющей плоти. И вот наконец из нее торчит лишь лицо Энтони, а все его тело… погружено в кучу трупов, которые растолкли в кашу, чтобы нашлось место для несчастного сукиного сына. А доктор Шпиц улыбается. С его лица стекают темная кровь и липкие ошметки внутренностей. Затем, не произнеся ни слова, он торжественно кладет руку на щеку Энтони, надавливает и толкает его голову в раздутую задницу трупа. Нос и рот проскальзывают в щель между половинками, так что доступ к воздуху перекрыт. Профессор захлопывает дверцу машины – ему приходится наклониться и приложить буквально всю свою ужасающую клоунскую силу, чтобы она захлопнулась, – и смотрит, как Энтони задыхается и тонет в месиве разлагающейся… человечины!

Я запнулся. Голова кружилась. Фуллер выпучил глаза; Андреа приоткрыла рот.

– Конец, – сообщил я.

В следующие полминуты никто не произнес ни слова. Затем мой личный охранник нарушил молчание.

– Ты что, больной на голову?

– Он сделал это для меня. – Андреа взяла мою руку. На лице подруги было написано такое умиление, словно я только что прочел ей стихи о любви.

– Что ж, очень мило, – ответил коп. – Однако с твоей мамой, кажется, сейчас случится истерика. Потому что тебя привезли на патрульной машине.

Мы с Андреа посмотрели в сторону дома. Ее мама как раз торопливо сбежала со ступенек и с выражением паники на лице неслась в нашу сторону. Женщина была в халате поверх ночной рубашки и в бигуди – и это в середине дня!

– Черт! – Андреа открыла дверцу машины. – Не волнуйтесь. Я ее успокою и объясню, за что нас арестовали. Например, за то, что мы рассказывали копам истории про злых клоунов.

Мама остановилась на тротуаре, сложив руки на груди, и окликнула дочь по имени. Андреа подалась вперед и чмокнула меня в щеку.

– Пока, Дэвид. Спасибо тебе. Самая лучшая история за всю нашу игру. До скорого.

– Пока, – довольно проговорил я.

Дверца захлопнулась. Фуллер завел машину и поспешно укатил прочь. Я обернулся и сквозь заднее стекло увидел, как Андреа обнимает маму и что-то загадочно шепчет ей на ухо.

6

Несколько дней жизнь тянулась своим чередом, без особых новостей. Люди не исчезали, тел тоже не находили – ни с головами, ни без. Я ходил в школу, гулял с Андреа, делал домашние задания и занимался прочими рутинными вещами под неусыпным наблюдением Фуллера, всегда маячившего на заднем плане. Вероятно, коп опасался нарваться на очередную историю об Энтони Льеренасе. Летняя погода установилась раньше обычного; стояла изнуряющая жара. Я принял благородное решение – ради друзей и семьи каждое утро наносить на себя несколько дополнительных слоев дезодоранта.

В субботу мы с Андреа, Тревором и Тоддом сходили в кино – я хотел загладить вину за то, что едва не «пристрелил гонца, принесшего дурные вести», – и мы повеселились, как в старые добрые времена, выражаясь в стиле персонажей сериала «Флинтстоуны». Посмотрели ужастик «Кладбище домашних животных» – фильм проигрывал книге, однако заставил меня понервничать; я даже пару раз вцепился в подругу, как перепуганный младенец. Затем мы ели бургеры и пили коктейли в маленькой забегаловке «Дэйри Кин» (название явно слизали с «Дэйри Куин»[9]; впрочем, претензий никто не предъявлял). После мы все помогали моему папе рыть большую канаву за табачным полем. Я доныне понятия не имею, для чего она предназначалась. Подозреваю, отец решил нас чем-то занять и заодно отвлечь меня от мрачных мыслей. Возможно, он снова засыпал канал при помощи экскаватора, так чтобы я не видел.

Короче говоря, к заходу солнца с меня сошло столько потов, что можно было бы неделю поливать всю нашу территорию, а каждый мускул молил об отдыхе. Попрощавшись с друзьями, я умял превосходный ужин – свиные отбивные с печеной картошкой, – часок посмотрел с папой матч с участием «Атланта Брейвс», а затем усталый, но довольный, отправился на боковую.

И провалился в сон, едва коснувшись головой подушки.

7

В течение многих лет мой мозг блокировал все, что произошло той душной раскаленной ночью. Пока те события не выплыли из недр памяти, я порой видел их во сне и верил, что это всего лишь сон.

С чего все началось? Я лежал на маковом поле – прямо как в самом первом цветном фильме «Волшебник из страны Оз» – рядом с Андреа. Мы ели мороженое в вафельных рожках и были так счастливы, что буквально парили в воздухе. Андреа яростно лизала белоснежную шапку своего рожка, словно мороженое могло в любой момент растаять, не дав ей полакомиться хрустящей вафлей. Сны часто бессмысленны; возможно, они трансформировались по мере моего взросления, и позже Андреа лизала уже не мороженое, а мое лицо. Я хохотал и уворачивался, но это было чудесно, и Андреа продолжала свои ласки.

И вдруг я очнулся. В полной темноте.

В спину больно упирались какие-то ветки.

Вокруг меня хор насекомых исполнял ночную серенаду.

Легкий ветерок шелестел листвой деревьев и кустарников.

А еще кто-то лизал мое лицо.

Я завопил от страха и ударил кулаком то, что нависало надо мной, а затем попятился, обдирая ладони о жесткую молодую поросль. Тьфу, это же олень! Он слизывал лакомство с моих щек. Только белый хвост в темноте мелькнул – животное ускакало прочь, испугавшись моей реакции. Я машинально вытер лицо и обнаружил, что кожа густо намазана каким-то веществом. Жестким и зернистым.

– Я сделал из тебя соль-лизунец.

Голос прозвучал откуда-то слева и так напугал меня, что душа ушла в пятки, а крик застыл в горле. Я снова попятился. И запутался в колючем кустарнике, как муха в паутине.

– Что? – пискнул я.

– Стой, где стоишь. – Мужчина говорил скрипучим шепотом, будто хотел замаскировать индивидуальные особенности голоса. Мои глаза привыкли к темноте, однако разглядеть его не получалось. – Стой, где стоишь. Я должен кое-что тебе сообщить.

Я понял, кто это. Конечно же, Гаскинс. Однако как он притащил меня сюда? И почему у него такой странный голос?

– Что ты сказал? – удалось выдавить мне.

– Я хочу, чтобы ты оставался на месте. – Несмотря на демонический тон, голос почему-то звучал несколько комично.

– Нет, что ты сказал до того? – уточнил я. Руки и ноги тряслись, словно я проснулся не среди нагревшихся за день стволов деревьев, а внутри рефрижератора.

– Что я превратил тебя в соль-лизунец.

Подлесок зашелестел, выдавая его присутствие, и теперь я смог различить тени головы и туловища. Мужчина, очевидно, сидел в удобной позе, скрестив ноги. Я продолжал слышать все тот же шелестящий звук; будто у него в легких взрывалась карамель с шипучей начинкой.

– То есть? – Ответ ужаснул меня прежде, чем я его осознал. Просмотры ужастиков даром не прошли: я решил, что этот тип вздернет меня на крюк, как окорок, засолит и будет мной кормиться.

– Ты живешь в Южной Каролине, пацан. Должен знать, что такое соль-лизунец.

Я снова потер лицо. На лбу и щеках еще оставались крупицы соли. Он приманил оленя, чтобы тот лизал мое лицо!

– Зачем? – спросил я, вложив все свое отвращение в единственное слово.

– Мне так велели. Напугать тебя.

Я ожидал большего, однако он замолчал.

– Ты убьешь меня, Коротышка?

Я ощутил короткое движение, затем что-то щелкнуло, и темноту пронзила вспышка света, меня ослепившая. Я сощурился и прикрыл лицо локтем, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.

– Я подожду, – сказал мужчина. – Подожду, пока твои глаза привыкнут.

Странная просьба, однако я послушался. Наконец зрение удалось сфокусировать. Мужчина сидел там, где я и предполагал. Одет в толстовку поверх рубашки и штанов цвета хаки. На коленях лежал фонарь, направленный ему в грудь. А вот лицо… вместо лица у него было нечто необычное.

В конце концов я это рассмотрел. Пластиковый мешок на голове.

Просторный мешок для покупок из шуршащего пластика, завязанный на шее. Я тут же узнал хорошо знакомый мне логотип аптечной сети «Рексолл». У рта была прорезана щель, и в такт каждому вдоху мешок раздувался и сдувался, издавая тот самый звук – карамель с шипучкой, – который я слышал ранее.

Мужчина выключил фонарь, и все погрузилось во мрак, лишь на моей сетчатке отпечаталось остаточное изображение: ярко светящаяся голова в мешке, еще страшнее, чем в реальности.

Из темноты прошелестел голос:

– Не забывай, я велел тебе стоять на месте. Столько, сколько я прикажу.

– Понял.

– На всякий случай предупреждаю: у меня нож. Очень острый.

– Понял.

На какое-то время он замолчал, и мой мозг начал рисовать картины одна ужаснее другой. Деревья стояли молча, насекомые бросили меня на произвол судьбы, не желая видеть неминуемый грядущий ужас. Я попытался набраться смелости и убедил себя, что справлюсь с противником, особенно если он вооружен одним только ножом. В крайнем случае смогу убежать. Точно смогу. Я не позволю Гаскинсу ничего со мной сделать.

Не выходя из образа Бэтмена, он наконец сказал:

– Наверняка тебе любопытно узнать, зачем я прибегнул к экстравагантному, однако весьма практичному средству маскировки.

Его сентенции озадачивали меня все больше и больше. Экстравагантный? Верится с трудом, что Коротышка Гаскинс вообще такие слова знает. Он всегда казался малограмотным простаком.

– Для чего тебе мешок? – спросил я, сознаваясь в своем любопытстве – совершенно искреннем, несмотря на весь ужас происходящего.

– Для того, чтобы ты не узнал, кто я.

Неожиданно. А кто, если не Гаскинс? Другого варианта я даже не рассматривал.

– Я знаю, кто ты. – Я упорно гнул свое.

– Ты считаешь, что я Коротышка Гаскинс. Возможно, да. А возможно, нет. Возможно, я Дональд Генри Гаскинс, которого никто не спрашивал, нравится ли ему зваться Коротышкой. Возможно, я совсем другой человек. Допустим, его сын или его отец. Или совершенно посторонний. Я могу быть его жертвой. Возможно, я тот, кого в реальности не существует, потому что вне сферы твоих знаний тебе неизвестно, кто я. А если это так, то существую ли я вообще?

Теперь он извергал из себя слова, почти не переводя дыхания.

– Важно лишь то, что сейчас мы здесь, в лесу, в темноте, сидим напротив друг друга и каждый размышляет, кем может быть его собеседник. Кем он может быть в реальности. Все мы носим мешки на головах, Дэвид. Все мы. У каких-то мешков есть щели для воздуха, у каких-то нет. Бывают мешки видимые и невидимые. А когда и мешок не помогает, голова может отделиться от тела. Так мы определяем нашу значимость в этом мире. Ты понимаешь?

Я не понимал. Совершенно не понимал. Однако был слишком напуган, чтобы сознаться.

– Вижу, что не понимаешь. Можешь ничего не говорить. Мне известно все, что нужно знать, когда речь идет о наших головах и мешках, которые мы носим. И я знаю всю твою подноготную.

Шаги выдали его – он пошевелился, встал и направился ко мне. Я негромко ойкнул и постарался забиться в колючий куст еще дальше. Внезапно руки вцепились в мою пижаму, выдернули из куста и пинком уложили на спину. Затем мужчина сел мне на грудь и пригвоздил к земле, вонзив острые колени в ладони. Это было больно; я беспомощно затрепыхался, пытаясь высвободиться, – каким бы тщедушным малым ни был Коротышка, сейчас я не мог с ним справиться.

– Прекрати дергаться, – сказал он. – Прекрати дергаться хоть на минуту.

Я подчинился. Ужас заполнил каждую клеточку, каждую пору моего тела.

– Пришло время выяснить, какую голову ты носишь на плечах.

Мужчина надвинул мне на голову такой же мешок из супермаркета, натянул его до плеч, затем подоткнул под шею, так что плотный слой пластика закрыл лицо, и наконец обжал, выдавив воздух из моего носа и рта. Меня охватила паника – абсолютная паника, какой я до сих пор не испытывал, даже во время прошлых встреч с Коротышкой. Игнорируя его приказ, я начал брыкаться, выдергивать руки, извиваться всем телом, тщетно стараясь преодолеть превосходящую и неожиданную силу.

Я хотел закричать, однако получилось лишь мычание – не было воздуха, чтобы сформировать звуки.

– Прекрати! – яростно зашептал мужчина, зажимая мне рот. – Прекрати и докажи, что способен выдержать испытание. Не сопротивляйся!

Не зная, что еще можно сделать, я опять подчинился. Подавляя все вопящие о спасении инстинкты тела, я замер, не шевеля ни руками, ни ногами, ни туловищем. Задержал дыхание, вместо того чтобы пытаться вдохнуть. Лежал без движения, как труп, которым в скором времени предстояло стать. Казалось, я плавлюсь и просачиваюсь в почву, и моему существованию приходит конец. В мозгу пронеслись образы родителей, братьев, сестер; где-то на самых задворках мелькнула Андреа.

Затем раздался звук, будто что-то распороли, и воздух хлынул мне в рот и в нос. Я сделал вдох, потом еще и еще один. Пластик шелестел на выдохе.

– Ну вот, ну вот, – приговаривал мужчина, словно утешая новорожденного младенца. – Вот так и доказывают свою значимость. Путем контроля над собственным телом.

Теперь, когда воздух вновь заполнил легкие и доставил кислород к сердцу, меня охватило абсолютное недоумение. Я даже усомнился в своем душевном здоровье.

– Зачем? – забормотал я. – Для чего это?

Каким облегчением было слышать свой голос! Это означало, что я жив.

– Сейчас я встану, – объявил он вместо ответа, все тем же скрежещущим голосом, прямо как в фильме «Изгоняющий дьявола». – Я встану, а ты продолжишь лежать. Договорились?

Я кивнул, чувствуя оцепенение после пережитого. Мешок свободно лежал у меня на лице. Мужчина встал на ноги. Освобождение от его веса вызвало в моем травмированном теле новую волну неведомой эйфории. Однако как бы ни хотелось сорвать с головы пластик, я не рискнул пошевелиться.

– Сейчас я уйду, – предупредил мой мучитель. – И я хочу, чтобы ты полежал здесь еще как минимум полчаса и обдумал мои слова. Только попробуй встать – я все увижу. Не сомневайся. – Он несильно пнул меня ногой. – Кивни еще раз, если понял.

Я три раза кивнул, выслушивая ненавистное шуршание пластика. Тем временем мужчина опять разразился бессмысленным потоком слов.

– Хорошо. Мы живем в перенаселенном мире, Дэвид. И лишь некоторые люди относятся к избранным. Скоро ты узнаешь о Безгласии и о Пробуждении, о других невидимых миру вещах и узнаешь, почему тебя выбрали. Это жуткое проклятие и величайшее благословение, Дэвид; немногим явлено подобное чудо. Кто не знает, как использовать свою голову, потеряет ее. Не забывай об этом, береги ее. Никогда не надейся на мышцы и кость, которые соединяют голову с телом. Никогда, слышишь? Даже самый сильный может быть… разлучен с ней.

Наконец безумная тирада подошла к концу; я услышал звук удаляющихся шагов и понял, что незнакомец оставил меня. Внутри словно разжалась пружина, которая сдерживала мои эмоции. Сжавшись в комок, я разрыдался.

Как случилось, что моя жизнь превратилась в ад?

Как?

Глава 11

Июль 2017 года

1

Мой мир состоял из различных форм «аш-два-о». Небо представляло из себя серую массу облаков, настолько тяжелых и плотных, что невозможно было различить ни завитков, ни шлейфов, ни клочьев. Лишь однородная серость – словно настал конец времен, и нас решило поглотить небо. Из этих туч дождь лил как из ведра. Мне случалось видеть непогоду и пострашнее, однако сегодня ливень хлестал стеной, не переставая. Миновало два дня после того, как на болоте, у границ владений моих родителей, обнаружили лишенное головы тело; если в это время дождь и брал короткую передышку, то, скорее всего, те минуты я проспал. По земле – под ногами, вдоль дорог и канав, в полях, на парковках и посыпанных гравием подъездных дорожках – бежали ручьи и реки, впадая в миллионы миниатюрных прудов. Дикторы телевидения уже достали всех словом «потоп» – хоть бы какой-нибудь приемлемый синоним подобрали для разнообразия…

Как говорится, разверзлись хляби небесные…

Я вел машину сквозь потоки воды по трассе I-20, направляясь на запад, к городу Колумбия. В детстве для меня, деревенского паренька из Линчберга, поездка в Колумбию была равнозначна путешествию в Нью-Йорк, и событие до сих пор сохранило свой шарм. Мне нравилась южная архитектура, широкие улицы, смешение старого и нового. А еще это был один из немногих больших городов к югу от Вирджинии, который не вполне подходил под традиционное определение «большой город». Однако сегодня мне светила не увеселительная поездка. У меня была одна-единственная задача, и я планировал выполнить ее как можно быстрее и во весь опор мчаться назад, к своей семье.

Сегодня мне предстояла встреча с Андреа Льеренас.

Я заранее позвонил и предупредил ее.

Я нуждался в ней. Нуждался в том плане, который отрицал всякие рациональные причины – в последний раз мы пересеклись год или два назад и с тех пор в некотором смысле потеряли связь друг с другом. Не то чтобы нас рассорила злоба или вражда – ничего подобного. В прошедшие годы мы как могли старались сохранить дружбу, с учетом перемен в жизни – карьеры, семьи, переездов. Редкий случай, когда школьные друзья остаются так близки, даже если детские годы прошли в маленьком городке.

Через час с небольшим я достиг въезда в деловой район Колумбии, едва не проглядев указатель – мои бешено работающие дворники переутомились, очищая ветровое стекло минивэна. Словно высокий лоб неприятного лысого соседа. Кое-как пристроив телефон на приборную панель прямо перед рулевым колесом, я мониторил по GPS-навигатору дорогу к многоквартирному дому, где жила Андреа. Чувственный голос Сири с британским акцентом почти ежесекундно вежливо диктовал мне направление, словно я был настолько туп, что не мог отслеживать явно отмеченные повороты.

Андреа жила в высотке – а в Колумбии высотками называются дома уже выше двадцати этажей. Я въехал на подземную парковку и едва не оглох от внезапного прекращения стука дождевых капель по крыше и стеклам минивэна. Парковка меня впечатлила. Посреди бетонных джунглей в самых неожиданных местах были высажены растения и цветы. На стенах даже имелась декоративная резьба – экзотические животные, одновременно прекрасные и жутковатые.

Свободное место нашлось на третьем уровне; я припарковался и заглушил мотор. Посидел немного, рассматривая забавные изображения тюленей, скользящих над поверхностью океана. Добравшись до места, я вдруг впал в панику. В прошедшее Рождество я забыл отправить Андреа традиционную открытку – что само по себе не так уж страшно, если бы подруга не напомнила об этом эффектным способом: прислала отдельные поздравления каждому из моих отпрысков, приложив небольшие сентиментальные подарки. Игрушку йо-йо, подарочную карту, пакет с крошечными, на один укус, сникерсами, и тому подобное.

Итак, я сидел в машине в каких-то ста футах от своей детской любви и успокаивал нервы купленным на заправке дешевым горячим шоколадом, подготавливая себя к приветствию и прочим ритуалам, позволяющим растопить лед – к объятиям, поцелуям в щечку и так далее. Заученный порядок вопросов, прощупывание обстановки, обмен забавными историями из школьных дней. Мне хотелось прийти к Андреа с предварительно намеченным планом действий, а дальше менять тактику на лету и использовать любой шанс, чтобы двинуться в нужном направлении. Вот гарантия успеха. В моей семье случилась беда, и я приехал просить Андреа о помощи. Она уже помогла мне почти тридцать лет назад и помогала много раз после того.

Кто-то постучал в стекло – настолько громко и неожиданно, что я подпрыгнул и ударился головой о стекло.

Она. Кто же еще?

Не знаю, почему, но я не вышел из машины. Просто смотрел на Андреа. Возраст обошелся с моей подругой юности не любезно, но и не жестоко – волосы, по-прежнему темные, стянуты в хвост, на лице ни грамма косметики, в уголках глаз крошечные морщинки. А во взгляде все те же мудрость, доброта и безбашенность, как в добрые старые времена. Приподняла бровь, словно общалась с неразумным дитятей.

– Ты приехал ко мне или парковкой любоваться? – голос за стеклом был еле слышен.

– А?.. – переспросил я. Действительно, как полный дурак.

Андреа взяла ситуацию под контроль и сама открыла дверцу, затем распахнула ее полностью и, нырнув внутрь салона, заключила меня в объятия, вмиг избавившие от всех физических и ментальных комплексов. Я обнял ее в ответ, с предельной ясностью ощутив, что годы растаяли как дым и мы будто снова вдыхаем запах весеннего леса, в юности исхоженного вдоль и поперек.

– Привет. Как же я рад тебя видеть. Знаю, я мерзавец, потому что в последнее время совсем исчез с радаров, и мне очень стыдно. Боже, ты правда нужна мне сейчас.

Она в шутку притворилась, что хочет сбежать, и начала выпутываться из объятий, словно моя бестолковость ее вконец достала. Однако затем обеспокоенно нахмурилась и моих ладоней не выпустила, а, наоборот, сжала сильнее.

– Что случилось?

– Много чего.

– Че-е-ерт. – Она выгнулась и поцеловала меня в щеку. – Как насчет подняться и выпить кофе? Я только что из продуктового магазина. Заодно и покупки донести поможешь.

– Звучит как песня. Двумя руками за.

2

Сперва мы в основном молчали. Я слегка офигел от веса и объема покупок – как минимум пять битком набитых пакетов; чуть руки не оборвал, пока дотащил до квартиры и вывалил ношу на кухонный стол. Андреа распаковывала добычу и машинально отдавала мне команды, куда что положить – хлопья быстрого приготовления, банки с фасолью в остром соусе, печенье «Орео», нечто под названием «киноа», которое я про себя поклялся никогда не пробовать… А вот молоко я сам определил на место, причем с некоторой гордостью, не дожидаясь указаний.

Затем мы говорили обо всем подряд – как дети, как ее работа, как моя работа, для чего она ест киноа, и так далее. Ничего из этого не сохранилось в моей памяти дольше чем на полминуты. И с каждым продуктом, пакетом или банкой, занявшими предназначенные им места, мы словно делали прыжок назад во времени, справляясь с волнением и сглаживая неловкость. И хотя Андреа не упомянула фиаско с рождественскими открытками, я понял, что за недавнюю оплошность меня простили.

Андреа приготовила кофе – как я понял, для меня, – а себе заварила ромашковый чай. Я ощутил укол в сердце, вспомнив Бетти Джойнер из аптеки «Рексолл» – конечно, та давно умерла и лежит в могиле, если только не придумала способ передвигаться с околосветовой скоростью, чтобы замедлить старение. На короткий миг я представил ее тело в гробу, – тление уже захватило губы и обнажило челюсти в вечном оскале.

– Присядем? – Андреа протянула мне чашку дымящегося кофе.

Обрадовавшись поводу прогнать мрачные мысли об улыбающихся останках миссис Джойнер, я с благодарностью кивнул. Мы уселись за деревянный стол, под прямым углом друг к другу.

– Уф. – Я осторожно пригубил напиток, огненный, как вулканическая лава. – Я впечатлен. Ты до сих пор не спросила, какого черта я сюда приперся. Спасибо.

Она держала свою чашку обеими руками, словно наслаждалась теплом.

– Намекаешь, что ты приехал не просто поздороваться с лучшей школьной подругой? – Андреа улыбнулась и отпила глоток. – Да шучу я. У тебя четверо маленьких монстриков. Наверное, даже в туалет сходить некогда. И уж точно я не ожидаю, что ты будешь каждую неделю заезжать на ночной киносеанс.

Я рассмеялся. Отчасти защитная реакция – потому что понятия не имел, как подступиться к неприятной теме.

– Полагаю, ты слышала, что произошло… что происходит… в нашем милом городке? – Уже задав вопрос, я внезапно догадался – не слышала. Иначе это было бы первое, о чем Андреа спросила бы меня при встрече. А еще вероятнее, в тот же день она сама появилась бы на пороге нашего дома.

– Не бери в голову, – поспешно добавил я. – Кого интересует, что творится в какой-то дыре? И ехать туда – не ближний свет. Конечно не слышала.

– Ты о чем? Что-то с родителями?

– Нет, нет, у них все хорошо. Дети тоже в порядке. – Я замялся, не решаясь продолжить, словно неведомая сила заткнула рот. Порядочно ли с моей стороны снова впутывать Андреа в неприятности? Она и так наверняка десятки лет ходила к психотерапевту, чтобы справиться с последствиями пережитого в юности. А теперь, когда все позади, когда она исцелилась… Как я могу все испортить?

– Дэвид! – мягко надавила на меня Андреа. – Если не признаешься, в чем дело, я буду вынуждена треснуть тебя по кумполу. Что случилось?

Вместо ответа я тяжко вздохнул.

– Дэвид! – На сей раз интонация изменилась на угрожающую, как последнее предупреждение перед атакой.

И я решился. Лгать и скрывать положение дел представилось вдруг величайшим предательством.

– Мы приехали к родителям в гости, и тут начала твориться всякая хрень. Зайди в интернет и прочти «Гвоздь дня». Узнаешь все.

– Ты меня убиваешь, Смоллс[10]. Выкладывай немедленно! Прошу тебя.

– Ладно. Сначала заявился Дикки Гаскинс. Постучал в дверь нашего дома, как будто так и надо.

– Дикки Гаскинс? – Андреа вложила в произношение имени Дикки все отвращение, которого тот заслуживал. – И какого черта он пришел в твой дом?

– Без понятия. Однако, чем дальше, тем чуднее. Он вдруг подавился собственным языком. А мой сын спас его, буквально достал язык из горла. – Что-то из моих подавленных детских воспоминаний о тех событиях запросилось наружу. Будто некто, находящийся за пределами моего периферического зрения, подкрался со спины.

– Д-дальше. – Андреа наморщила лоб, прикидывая в уме причины столь абсурдного инцидента. А ведь и ей несколько высокооплачиваемых психотерапевтов твердили, что мозг частично заблокировал воспоминания. Мы оба не горели желанием их воскрешать.

– А потом стало еще хуже. Намного хуже. – Мне пришлось задержать дыхание, эмоции угрожали вырваться наружу.

– Боже, Дэвид. Не тяни. – Андреа крепко сжала мою руку.

– В тот же день Дикки Гаскинс похитил моего старшего сына, Уэсли. Прямо посреди ночи. Удерживал мальчика трое суток, и мы до сих пор не знаем, что он с ним сделал.

Андреа молчала, однако ее глаза начали наполняться слезами.

– Мы нашли его. – Я глубоко вдохнул, впуская в легкие прохладный воздух. – Нашли живого и здорового, во всяком случае внешне. Полиция арестовала Дикки. А не далее как вчера за нашей территорией обнаружили труп, почти погруженный в болото. Личность погибшего мне пока неизвестна. И… – Даже простой пересказ вслух всей истории позволил мне понять, как много случилось непонятного. Ясно одно: мы по уши в дерьме. – В общем, Дикки сбежал.

– О Боже…

Я поднял руку.

– Еще кое-что, и можно перейти к деталям. То тело… ему отрезали голову. Так же как… – заканчивать не требовалось. Много лет назад Андреа пережила это вместе со мной.

Она откинулась на спинку стула, обхватила ладонями щеки и устремила вперед немигающий взгляд.

– Не может быть. Ты не сидишь здесь и не рассказываешь мне всякий вздор. Не может… – Она запнулась. Настолько потрясенной я ее еще не видел.

– Прости меня, Андреа. Дурацкая идея – приехать сюда и втянуть тебя в свои проблемы.

– Нет, нет. – Она выглядела потрясенной. Буквально выбитой из колеи. – Со мной все нормально. Мне только нужно… нужно переварить это. – Ничего больше не объясняя, она выскользнула из кухни в небольшой коридор. Оттуда прошла в спальню и осторожно закрыла дверь. Раздался щелчок – как последняя фраза в последнем абзаце депрессивного романа. Меня охватило раскаяние. До того непонятная реакция… Неужели я привел в действие спусковой крючок? А вдруг она сорвется? Я начал сходить с ума, чувствуя укор совести. Что делать?

Я встал и сделал шаг в направлении ее комнаты. Остановился. Андреа ясно дала понять, что ей нужно время, и я не имею права мешать. Я схватил чашку кофе – лишь бы хоть чем-то скрасить ожидание, – сел на диван и тупо уставился в противоположную стену. Взгляд тут же наткнулся на фото в рамке над телевизором. Старое фото. Двое молодых людей стояли, держась за руки. Оба в джинсах и футболках, улыбаются со всей присущей молодости самоуверенностью – весь мир нам не указ.

Это мы с Андреа, в шестнадцать лет.

3

Она вышла из спальни через полчаса. А вот для меня прошло часов семь или восемь, а может, и целая тысяча, хотя я подсчитал время с точностью до минуты, потому что рядом с нашим старым фото висели часы с цифровым табло. Ни на что другое, кроме этих двух вещей, мои глаза смотреть не желали.

Услышав, как открылась дверь, я вскочил, едва не пролив остывший кофе, к которому почти не притронулся. С дивана коридор не просматривался, и я ждал появления Андреа с тревогой.

Первое, что бросилось мне в глаза, – чемодан. Андреа со стуком опустила его на пол.

– Я могу остановиться в доме твоих родителей?

4

Я бы не поверил этому, если бы лучшие в мире медиумы показали мне хрустальный шар с картинами будущих событий, или даже Бог спустился бы с небес на землю и продемонстрировал мне на внутреннем телеэкране то же самое зрелище в цвете. Однако и двух часов не прошло, как я припарковался в гараже Андреа, а мы с ней уже сидели в машине и двигались на восток, в направлении дома родителей. Чемодан Андреа спокойно лежал в багажнике, по радио звучал канал «Ozzy's Boneyard», а в держателях стояли дымящиеся стаканчики кофе и чая, купленные на заправке.

От всего этого на моем лице, в пику неблагоприятным обстоятельствам, сияла перманентная улыбка, не укрывшаяся от Андреа.

– Рада видеть, как ты улыбаешься. – Мы как раз выехали за черту города; оставался примерно час пути. С мрачного серого неба продолжал лить дождь, дворники работали во всю силу, и их скрип успокаивал меня, вместе с постукиванием капель по крыше и беспрестанным шелестом шин по мокрому асфальту. – Все то время, что провел у меня, ты выглядел ужасно – краше в гроб кладут.

– Я и в самом деле чувствовал себя как покойник. – Я отпил глоток бодрящего горячего кофе. – Но в тот миг, когда увидел тебя с чемоданом… воспрянул духом. Как и раньше, помнишь? Без тебя я бы даже школу не пережил.

– Школу? Или Коротышку Гаскинса?

Она произнесла это легко, несмотря на то, что беседа приняла мрачный оборот.

– И то, и другое.

– Ну, тогда остается одно: придумать что-нибудь, как в прошлый раз. Как ты считаешь? Если этот хрен моржовый, или как его там, ходит по округе и отрезает людям головы, подобно своему папашке, нам придется с ним разобраться. Вперед! – Она победно поднесла к губам стаканчик и сделала большой глоток, да так, что обожгла горло. – Уф. Слишком горячий.

Это мне кое-что напомнило.

– Оказывается, в фильмах не так уж и врут.

– Ты о чем?

Я обернулся и хохотнул, увидев ее недоумение.

– Мы с детьми постоянно такое подмечаем: в полицейских боевиках, в детективах, везде. А еще когда действие происходит в офисе.

– Дэвид, черт тебя побери, ты о чем?

Я снова хохотнул.

– В кино, когда помощник или еще кто приносит главному герою кофе в обычном уродском стаканчике, тот хватает его и проглатывает как воду, причем задирает голову выше, чем любой нормальный человек. Стаканчик совершенно очевидно пустой, просто реквизит. Могу поклясться, в любом фильме так. Они никогда не пьют кофе как действительно обжигающе горячий. Как только что сделала ты.

– Потому что я была на пике вдохновения и чувствовала себя непобедимой. И позабыла, что кофе горячий.

Я пожал плечами, затем демонстративно отпил из своего стакана, очень осторожно и шумно, выпятив челюсть, как шимпанзе.

– Хотя, может, я и ошибаюсь.

– Поучительная беседа у нас вышла.

– Будем здоровы! – Я протянул свой стаканчик, и Андреа любезно со мной чокнулась.

– Будем здоровы! – повторила она. – Как здорово снова быть вместе! – Я подумал было, не дразнит ли она меня, однако краешком глаза увидел, что подруга смотрит на унылый дождь, погруженная в свои мысли. – Странная штука – время. Что-то случилось на прошлой неделе, а кажется – миллион лет назад; и наоборот, то, что было в детстве, воспринимается будто вчера. Время все-таки течет нелинейно.

Я кивнул. Похоже, мы вот-вот затеем философскую дискуссию. Я не знал, хочу этого или нет – просто был счастлив, что подруга рядом.

– Мне жаль, что все так обернулось, Андреа. На самом деле.

Она резко выставила вперед ладонь.

– Пожалуйста, вот только не надо нести всякую хрень по поводу чувства вины. Не виноваты ни ты, ни я, и вообще никто. Ты поступил в колледж, женился, завел семьдесят тысяч детей… Я ни о чем не сожалею и надеюсь, ты тоже. Я просто говорю: как приятно, что ты мой самый лучший друг, друг на все времена. Я это помню и не хочу забывать. Пообещай мне оставаться на связи и относиться к этому поаккуратнее, чем раньше. Договорились?

– Договорились. Я хочу этого так же сильно.

– И давай забудем этот приторный разговор.

– Не возражаю.

– Но не забудем поддерживать контакт.

– И снова не возражаю.

– Хорошо, мистер Зануда. Инцидент исчерпан.

И мы поехали навстречу урагану.

5

Минутах в двадцати от Линчберга наша беседа свернула на то, как сложилась жизнь Андреа в последний год. Я спросил ее о маме и получил ответ – печальный, как дождь за стеклом.

– Она в доме престарелых, под Огастой. Я подыскивала что-нибудь в Колумбии, но ничего даже близко подходящего не нашла. А там много дубов, и цветущих азалий, и есть маленькие прудики, чтобы посидеть у воды. Мама любила природу, и я выбрала хорошее место, где она могла бы ей наслаждаться.

– Боже мой… Как жаль. У нее… деменция?

– Увы. И довольно тяжелая. К счастью, единственное, что она помнит – это я. Хотя общих воспоминаний сохранилось немного. Во всяком случае, с моим именем она ни разу не ошиблась. Когда однажды это случится, я сразу пойму – конец близок.

Ужасно. А ведь я даже не догадывался, что все настолько серьезно.

– Как насчет навестить ее вдвоем? После того, как разберемся со здешними проблемами? Через пару недель нам возвращаться в Атланту, это по пути.

– Спасибо, было бы чудесно. Ручаюсь, мама тебя помнит. Кстати, я рассказывала ей о нашей шуточной игре.

Я повернул голову – настолько резко, что машина слегка вильнула.

– Что? Не может быть… Ты ей рассказала?

– Только недавно. Поздно вечером, почти как сказку на ночь. Думаю, ей понравилось. Она и смеялась, и плакала. Мы даже сыграли вдвоем несколько раундов. Хотя ее версии совсем примитивны. Типа сердечного приступа или автомобильной аварии. Ноль креативности.

Я старался переварить услышанное. Странное ощущение.

– Ты знаешь, она тебя любила. В самом деле любила. Наверное, тысячу раз спрашивала меня за все эти годы: «Почему ты не вышла за Дэвида? Почему, почему, ну почему ты не вышла за Дэвида?» Я тщетно пыталась объяснить, что в реальности истории не всегда заканчивается так красиво, как в сказках.

– Ага. В сказках обычно кого-то съедают.

– В диснеевских фильмах – нет. А что касается других, то я не знаю.

Андреа погрузилась в задумчивость. Мне же хотелось забыть прошлое, не говорить о нем больше. Кто знает, куда это может нас завести? Однако подруга продолжила:

– Все эти годы мы никогда не возвращались к событиям той ночи, когда арестовали Коротышку. Самая жуткая ночь, как в моей жизни, так и в твоей. Я почти ничего не помню. Но ты видел что-то, чего не видела я.

В ее голосе прозвучали обвинительные нотки.

– Тебе известно, что я тоже заблокировал большую часть воспоминаний. И никому из психотерапевтов не удалось вытянуть из меня больше, чем предыдущему. Нам было по шестнадцать лет. Подготовленные солдаты порой не в состоянии справиться с подобными травмами. Счастье, что мы вообще остались живы, и тем более сохранили психику.

– Говори за себя, – почти шепотом произнесла Андреа. Я так и не понял, в шутку или нет.

– Андреа, клянусь жизнью своих детей, я никогда и ничего от тебя не скрывал. Честное слово. Ту ночь… ту ночь я помню фрагментарно, отдельными вспышками, и в тех эпизодах нет ничего хорошего. Не зря же меня продержали в лечебнице полтора месяца. Я не мог спать, не мог есть, постоянно дрожал. Неудивительно, что мозг заблокировал все что мог, включил своего рода защитный механизм.

Я бормотал бессвязно. Еще бы – заговорить о вещах, о которых годами умалчивал, даже в беседах с врачом и с родителями…

– И вообще, теперь это неважно! – воскликнул я. – Убийцу поймали, и убийства прекратились. Какая разница, главное – мы сумели остаться в живых. Или ты хочешь сказать, что сама что-то утаиваешь?

– Нет. Просто у меня такое чувство, что хотя мы и попали с тобой в жуткую мясорубку вместе, покончить с последствиями тех событий вместе не хотим. Я всегда ощущала, будто меня чего-то лишили.

Мы впервые вытащили на свет эту тему. Ошарашенный, я не знал, что сказать. Та ночь в моей голове сохранилась как последовательность цветных пятен, а не конкретных образов или эпизодов. Темные трехмерные фигуры, забрызганные кровью.

– Прости меня, Дэвид, – произнесла Андреа спустя несколько томительных минут. – Получается, я сижу тут и обвиняю тебя в каких-то диких вещах. Я просто пытаюсь объяснить, что искренне и по-настоящему сожалею, что не знаю, как закончилась та ночь. Очевидно, это не твоя вина. Жаль, что задела больную тему. В самом деле жаль, не для красного словца.

– Ничего-ничего, все нормально, – затараторил я, не вполне убедительно. Идея посетить Андреа сама по себе была неплоха, однако тропа завела в зыбучие пески, и мы выпали из реальности.

Андреа протянула руку и сжала мое плечо.

– Честное слово, мне жаль. Вот только… провалы в памяти заставляют подозревать, что я не сделала все что в моих силах ради твоего спасения.

Я на миг повернулся к ней, чтобы взглядом показать – извинений не требуется.

– Андреа, я к тебе испытываю исключительно теплые чувства, с ног до головы, во всех отношениях. И если ты чувствуешь вину или раскаяние из-за чего-то – из-за той дерьмовой истории, – ты разбиваешь мне сердце. Мы были детьми, черт возьми. И если мы до сих пор едим себя поедом, значит, это последняя победа Коротышки. Последняя из тех, что он реально над нами одержал в свое время.

– Золотые слова.

Мне захотелось спросить ее об отце, Энтони, персонаже нашей давней жестокой игры. Возможно, он умер, и я не стыдился признаться, что был бы только рад этому. Возможно, он даже покинул этот мир эффектно, обреченный на один из жутких придуманных нами сценариев. Однако не нужно больше тяжелых тем. С нас довольно. Я сделал в уме зарубку – подъехать к Андреа попозже, и желательно после дозы алкоголя. Очень большой дозы алкоголя.

Пару минут мы ехали молча, и к счастью, напряжение растворилось в воздухе. Особенно когда мы увидели поворот к родному городку. Я понимал Андреа без слов – она наслаждалась последними милями дороги, с нетерпением ожидая, когда появятся знакомые фермы и поля. И пусть сегодня они насквозь промокли, дождь не в силах лишить магии те места, где мы выросли.

– Дом, милый дом, – прошептала Андреа, вторя моим мыслям.

Я свернул на узкую двухполосную дорогу, ведущую в Линчберг.

6

– Дети, помните Андреа? Мою лучшую школьную подругу?

Не успели мы войти в дом, как все четверо бросились навстречу. Моя догадка подтвердилась – Хейзел сидела у окна и смотрела на дождь; она любит ураган, вся в папочку, – потому что дочь распахнула дверь, едва мы поднялись на крыльцо. И теперь все стояли, в чуть напряженных позах, ожидая, когда лед треснет. Да еще и родители куда-то запропастились.

– Конечно, уже несколько лет прошло, но ничего, познакомитесь заново, – попытался я разрядить ситуацию, когда никто не ответил; разве что Хейзел придвинулась к Андреа и широко улыбнулась, словно надеялась на сладости или денежку. – Уэсли, ты-то должен помнить!

Сын изобразил тупую улыбку, и я немного приободрился – реагирует в своем стиле, значит, уже на пути к восстановлению.

– Рада снова увидеться с вами, – произнесла Андреа, охватив взглядом всех четверых, по очереди. Ее голос был наполнен теплотой. – Логан, тебя я помню совсем малюсеньким.

Логан уставился на гостью безо всякого выражения.

– Вы всегда присылали нам на Рождество крутые подарки, – ответила Хейзел. – А в прошлом году папа сказал нехорошее слово, потому что забыл отправить вам открытку.

– Ой, как мило с его стороны, – Андреа покосилась на меня. – Дэвид всегда был трогательно чутким.

Хейзел хихикнула. Я посмотрел на Андреа и виновато пожал плечами, что означало глубокое раскаяние.

– Если забуду поздравить тебя со следующим Рождеством, клянусь, отрежу себе пальцы на правой руке.

– Все слышали? – спросила Андреа. – Если что, не отопрешься!

Хейзел опять хихикнула. (Хихиканье – единственное правильное слово.)

– Вы тут пока посидите, а я пойду разыщу родителей. Развлеките Андреа чем-нибудь пару минут, ладно?

– Мы скучать не будем. – Андреа взяла за руку Хейзел, направилась к дивану и села. Хейзел расположилась у нее на коленях, а Мейсон плюхнулся рядом. С другой стороны пристроился Уэсли. Лишь Логан продолжал пялиться на гостью, словно не знал, что с ней делать.

– Логан, веди себя прилично, – пожурил я младшенького. – Скоро вернусь.

7

Я нашел папу в гараже на заднем дворе. Одна из трех секций рулонных ворот была открыта, запуская внутрь дождь и ветер, а сам он что-то мастерил на верстаке. Могу поклясться, отец порой сбегал из дома в гараж, просто чтобы сначала разобрать что-нибудь, а потом вновь собрать. Он никогда не слыл компанейским человеком и легко находил повод удалиться в сарай или придумывал работу себе на территории.

– Как дела, отец? – спросил я, глядя как он выдирает гвоздь из какой-то старой деревяшки.

Он вздрогнул и повернулся ко мне. Я стряхнул дождевые капли с рубашки и волос. Гараж для фермера – место сакральное; он может отличаться от других формой, размерами, материалом стен, однако всегда пропитан особым запахом – плесени, древесной стружки, гнили… Свежий природный запах, одновременно приятный и отталкивающий – однажды вдохнешь, и он проникнет в самое нутро и останется там навеки. Мне нравилось вбирать его в себя – то ли потому, что с детства привык, то ли запах действительно приятен. Полагаю, верно первое.

– Все нормально. Привет, сын. – Отец отложил свои средневековые орудия пыток и вытер руки о фартук. – Не ждал тебя так рано. Что она сделала, когда ты нарисовался? Неужели в лицо плюнула?

– Нет, благодарю покорно. Приняла с распростертыми объятиями. Вообще-то Андреа тоже приехала сюда. С чемоданом.

– Ну-ну. – Он понимающе подмигнул мне.

– Мы всего лишь друзья, папа. Как раньше были друзьями, так и теперь. Однако в критической ситуации спокойнее, когда она рядом.

– Тебе виднее. Думаю, мы поселим ее в комнате Пэтси. Только вы, дуралеи, можете спать в гостиной, когда в доме полно свободных постелей.

Я сделал глубокий вдох, наслаждаясь резким ароматом святилища, и окинул взглядом знакомую обстановку: нескончаемые ряды бессистемно громоздящихся стеллажей, груды ржавой, изношенной техники, сотни инструментов на стальных крюках и гвоздях, мешки с кормом и семенами – срок годности некоторых наверняка истек еще в прошлом тысячелетии. А еще мотоциклы с коляской и без, мячи для всех видов спорта, в большинстве своем спущенные, пирамиды из коробок с загадочным содержимым – хоть открывай по очереди и реалити-шоу снимай. В одном углу древний трактор, давно отдавший душу своему железному богу, в другом совсем новый. В средней секции не меньше шести поколений газонокосилок с потускневшими ножами. Старый гараж был завален вещами, милыми сердцу каждого мужчины; мне часто хотелось очистить память и заново обследовать каждый квадратный фут, открывая сокровища одно за другим.

Я подошел к отцу и обнял его, несмотря на свою мокрую одежду.

– Над чем трудишься? А мама где?

– В магазин пошла. Наверное, догадалась, что ты привезешь в гости давнюю подружку. А я… – Он жестом показал на захламленный верстак, словно последняя задумка говорила сама за себя. Я оглядел рабочее место, будто и правда мог понять сумасбродный замысел, и наткнулся глазами на стальной куб сейфа под верстаком. Навесной замок был по-прежнему закрыт.

– А все-таки, папа, что там? Деньги? Пожалуйста, скажи, что в сейфе деньги!

Он покачал головой.

– Я уже говорил: все узнаете после моей смерти. Ни на что не намекаю, надеюсь, мне еще жить да жить. Терпение, мой мальчик. Многие секреты лучше не ворошить преждевременно. А иные и вообще лучше никогда не трогать.

Загадочное объяснение. Я прищурился и изрек:

– Так значит, это не деньги.

Он хмыкнул и похлопал меня по спине.

– Почему бы тебе не вернуться в дом? Я скоро закончу. А там и мама подойдет, и мы сообразим ужин. О, мама непременно захочет поразить твою подругу, это как пить дать. И может, ночью тебе улыбнется счастье.

Я не удостоил его ответом, лишь закатил глаза. И уходя, не смог удержаться – в последний раз взглянул на проклятый сейф, дразнящий закрытым замком.

8

Остаток дня и вечер прошли чудесно – я почти поверил, что моего сына никогда не похищали, и никто не выбрасывал обезглавленное тело вблизи нашей фермы. Андреа и мама отнеслись друг к дружке сердечно, будто еще вчера мы детьми сидели на той же кухне, и я узнал последние новости о жизни подруги в расширенном объеме, потому что в разговоре участвовала мама. О ее работе в маркетинге, об одержимости бегом – успешно преодолела три марафона; по мне, это самая жестокая пытка, какую только можно вообразить! – а еще она так оплакивала смерть своего пса по имени Шпиц, что я реально расстроился. И мысленно сделал еще одну зарубку на поясе.

Мы с Андреа помогли приготовить ужин, который по количеству блюд в любой другой семье мог бы соперничать с обедом в честь Дня благодарения (упомяну только, что на столе присутствовала индейка, причем не в качестве главного блюда). Я был только рад отвлечься, потому что хлопоты заняли много времени, да к тому же дети носились по кухне, болтали и смеялись, чтобы произвести впечатление на мою подругу, всячески стараясь перещеголять друг друга. Очевидно, в каком-то смысле они надеялись, что из этого что-нибудь да получится, и Андреа сможет стать им новой мамой.

К концу вечера мы рассредоточились по гостиной, словно жирные тюлени, которые вылезли на камни погреться на солнышке. Хотя после нашей раблезианской трапезы прошло уже два или три часа, я чувствовал, что мой живот полон, как зернохранилище в октябре. Началась игра клуба «Атланта Брэйвз»; они проигрывали со счетом три – десять.

– Кэтчер, сонная тетеря, сегодня три мяча пропустил, – послышался папин голос с громадного кресла. – Видит бросок по дуге, а сам яйца чешет.

Уэсли, который весь вечер был более-менее похож на себя прежнего – хотя и не в лучшем настроении, – покосился на меня, словно спрашивая разрешения засмеяться.

– Пап, что за словечки в присутствии детей? – сказал я на автомате. Я тоже любил бейсбол, как и любой американец, но исход этого матча был предрешен; соперники, команда «Метс», выиграли шесть пробежек. – Может, и мы во что-нибудь сыграем?

Уэсли хмыкнул. Мейсон уже дремал, прямо на полу. Логан возился с деревянным паровозиком из шестидесятых годов. Андреа пялилась в телевизор преувеличенно усердно, явно стараясь впечатлить папу. Мама ушла в другую комнату. Одна Хейзел оживилась и подбежала ко мне.

– Я хочу играть! – Дочь запрыгала от радости. – Если посмотрю еще одну четверть этого бейсбола, то пойду и утоплюсь в болоте.

– Иннинг, золотко. В бейсболе это называется иннинг. – Ее незнание терминологии ничего общего не имело с тем, что она девочка, а объяснялось всего лишь возрастом. В спорте дочь разбиралась лучше других моих детей.

– Ну да. А в хоккее это называется период. У меня тоже будут периоды, только другие, потому что я подрастающая женщина.

Я выпрямился в кресле, как ужаленный. Даже шокированная Андреа издала звук – нечто среднее между «ха!» и «ого!». Уэсли снова взглядом спросил разрешения засмеяться.

– Солнышко, это… – Я не смог подобрать нужных слов. Да и как понять, дочь шутит или нет? Скоро я стану отцом тинейджерки и узнаю, почем фунт лиха… – Ну… наверное, ты права. Забавно… Уф!..

Мое лицо было пунцовым, и Андреа зажала рот ладонью, стараясь не расхохотаться над уготованной мне незавидной планидой. Папа, похоже, вообще не вник в ситуацию.

– Так что насчет игры…

– Пап, можно тебя на секунду? Надо поговорить наедине, – словно ниоткуда донесся голос, показавшийся мне совсем взрослым. Я на несколько секунд тормознул, не желая верить, что старший сын и правда произнес эти слова.

Андреа поспешила на помощь.

– Хейзел, сыграем в шашки? Я вижу доску, вон там на полке, у дедушки над головой. А твой папа и Уэсли поговорят на кухне.

– Да, – сказал я, вставая. – Идем, Уэсли. Приятно вам поразвлечься. Хейзел, не забывай, ты должна съесть шашку соперника, если можешь это сделать. Больше никаких детских правил.

– Знаю, папа. – Дочь уже бросилась снимать доску с полки, в процессе едва не споткнувшись о Логана.

Уэсли двинулся в сторону кухни, стараясь не смотреть мне в глаза. Длинный список версий прокрутился у меня в голове. Черт возьми, мой старший сын пережил похищение, а мы с ним до сих пор и парой слов об этом не перемолвились! Моя уверенность в том, что мы должны вести себя как обычно, играть, есть, смеяться – разбилась вдребезги за те несколько шагов, которые потребовались, чтобы выйти из гостиной. Нужно завтра же возвращаться в Джорджию, нужно немедленно вести сына к психотерапевту, нужно… Мое сердце упало. Решение остаться с родителями казалось таким верным – как я мог предположить, что Дикки Гаскинс сбежит из заключения и захоронит на болоте труп? О чем хочет поведать мне Уэсли?

– Пап, можно я завтра пойду в поход?

Он остановился у холодильника. Я смотрел на него с расстояния трех футов. Мы оба сложили руки на груди и стояли с серьезным видом. Комично. Как и вопрос, который только что задал Уэсли.

– Повтори.

– Мне написали Джеффри и Бретт. Они собрались в поход на речку. Говорят, там прикольно, когда идет дождь. Просто кайф.

Я уставился на сына. Да он меня разыгрывает! Джеффри и Бретт – его двоюродные братья, сыновья моей сестры Эвелин. Однако если это все, что Уэсли хотел от меня, для чего понадобилось устраивать спектакль, тащить меня на кухню? И какой дурак отправится в поход в такой ливень?

– Э-э… сынок, а ты видел, что творится на улице? Поход – это даже не обсуждается. Особенно… – Я еще никому не сообщил о Дикки Гаскинсе и его Великом побеге и надеялся, что не придется. И потому вздохнул, пытаясь скрыть оговорку. – Особенно после случившегося. Тебе лучше побыть с семьей. Рядом со мной. Может, пусть они к нам приедут с ночевкой?

– Папа, да брось. – Я присмотрелся к сыну внимательнее, выискивая улики. Возможно, на самом деле он хотел поговорить о другом. – У ребят есть туристский прицеп, спать на грязной земле нам точно не придется. – Он говорил убедительно, как начинающий аукционист на продажах сельскохозяйственной продукции.

– Уэсли, ты о чем вообще? Почему тебе нужно говорить со мной об этом здесь?

Сын помедлил, сообразив, что я попал в точку. Однако не уступил.

– Не подумай ни о чем таком. – Он нацепил на себя притворно изумленный вид. – Я просто не хотел, чтобы мелкие подслушали. А то и они запросятся.

– Ну-ну…

– Пап, серьезно, я хочу в поход. С Джеффри и Бреттом.

У меня так и не повернулся язык сообщить истинную причину своего отказа.

– По-моему, идея плохая. Я сегодня садился за руль и знаю, что говорю. Погода ужасная, а будет еще хуже. Пусть ребята приезжают с ночевкой, завтра сходим в «Компас» и закатим большую вечеринку, как в старые добрые времена.

– Ну можно мне хотя бы переночевать у них, а не наоборот?

И все-таки он меня уболтал! Дети умеют добиться своего – не мытьем так катаньем.

– Ладно… уговорил. Может быть. Завтра посмотрим.

Я так смутился, что запинался и мямлил. Однако после всего, что случилось с Уэсли, мне ненавистна была сама мысль о том, чтобы его разочаровать.

– Папа, ну что ты…

Я смотрел на сына, страстно желая вернуть дни, когда ему было два года и достаточно было сказать: «Нет, второго печенья тебе нельзя». Проблема не только в том, что парень собрался на тусовку к двоюродным братьям. Тут хотя бы можно попросить шерифа Тейлора отправить патрульную машину к дому моей сестры, пока Уэсли будет гостить там.

– Хорошо. Согласен.

– Здорово! Спасибо тебе. – Сын развернулся, чтобы уйти, однако я успел ухватить его за руку.

– Постой. – Вот он, мой шанс. Уэсли в хорошем настроении впервые после инцидента, и мы должны наконец подробно обсудить похищение. – Задержись на секунду. Давай поговорим.

Сын немного расслабился, и я все понял. Конечно, он хотел забыть все, возможно даже убедить себя, что ничего не было. Я его не винил. И решил не усложнять.

– Как ты? Я из кожи вон лезу, пытаясь сообразить, как вести себя, что сказать… Тебя должно было травмировать все это…

Он кивнул, глядя в пол.

– Тебе поможет, если просто поговорить, – предложил я. – Ты знаешь меня, милый. Я не буду тебя ни осуждать, ни предъявлять претензии. Никакой прочей хе… фигни. Мне ты можешь рассказать все.

– Знаю. – Сын глубоко вдохнул, словно собирался продолжить, однако затем молча выдохнул.

Мы ступали по тонкому льду. Мне было настолько не по себе, словно я пришел голым на официальный обед. Словно пел, вместо того чтобы говорить. Я не хотел терять сына.

– Послушай, мы не обязаны торопиться. Я буду готов в любой момент. Только намекни, и мы все обсудим. И я действительно считаю, что это поможет.

Уэсли снова кивнул; лицо засияло от облегчения, от того, что удалось избежать тяжелого разговора; до сих пор известно лишь то, что он сообщил полиции, то есть считай, что ничего. Что, если он решил держать все в себе? Что, если изверг сделал с сыном что-то такое, в чем он стыдится признаться?

Я положил руки ему на плечи. От внезапно нахлынувших эмоций на глазах выступили слезы.

– Выслушай меня. Посмотри на меня.

Он поднял глаза и сделал все, о чем я просил. Наши взгляды проникли друг в друга – и возможно, более глубоко, чем до того. Я постарался вложить в этот взгляд всю свою душу.

– Сынок, я люблю тебя. Мы шутим, дурачимся, мы можем тупить, можем быть циниками и зубоскалами. Если я плохо объясняю… Но тебе нужно… – Я запнулся. Горло вдруг перехватило, словно я проглотил вареное яйцо целиком. Я ощущал к этому тощему человечку невероятную любовь – любовь в масштабах астрономических, геологических, глобальных и вневременных. Любовь заполнила всю мою грудную клетку, и я не знал, смогу ли снова когда-нибудь говорить.

– Пап? – нерешительно окликнул меня Уэсли.

Я сглотнул, изо всех сил стараясь прийти в себя, однако, когда наконец заговорил, голос отчетливо срывался.

– Ты должен знать, как сильно я люблю тебя. Так люблю, что даже не в состоянии выразить словами. Прости за то, что тебе пришлось пройти… пройти через эти испытания. Прости, что я не оказался рядом и не защитил тебя.

– Я тоже люблю тебя, папа.

Какие простые слова… Однако я едва не поплыл. Я лихорадочно прижал сына к себе, угрожая раздавить грудную клетку – точно так же я обнимал Хейзел на кукурузном поле, – и больше не сдерживал слезы, потому что знал, что Уэсли их не видит. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, я недоволен собой, потому что не могу достойно выразить словами любовь, которую чувствовал и в ту минуту, и в другие подобные минуты, ожидавшие нас в ближайшем будущем. К чести Уэсли и к моей большой радости, он в ответ тоже обнял меня, с не меньшим отчаянием. В конце концов я отпустил его, больше не стыдясь слез. Возможно, сын догадается – я не нахожу слов, чтобы описать свою любовь.

– При жизни ты выглядел более привлекательным, – сказал Уэсли.

Из моей груди вырвался смех, несколько истерический, благодаря адреналину в крови. Я даже слегка забрызгал сына слюной, которую он милосердно не вытер.

– Смешно.

– Спасибо, что позволил мне оттянуться завтра с братьями.

– Да, да, разумеется. Потусоваться с Джеффри и Бреттом – это здорово.

Он улыбнулся – своей прежней улыбкой! – затем развернулся и пошел обратно в гостиную. Я смотрел ему вслед и в этот миг любил весь мир с той же силой, с какой только что любил сына. И не жалел поделиться своей любовью. Никто не может отобрать то, что мы оба чувствовали в тот момент. И все же я сделал в уме зарубку: завтра утром первым делом позвонить сестре и обсудить ситуацию.

9

Спустя час все приготовились ко сну. Кроме Андреа. Она сидела рядом со мной на диване, который должен был стать моей постелью, а трое младших детишек разлеглись на полу у наших ног. Старший уже похрапывал в раскладном кресле, приоткрыв рот, словно кит. Добрый знак, подумал я. Тому, кто спит подобным образом, весь мир по барабану. Сын читал Джо Хилла и даже лампу не выключил, так и заснул с раскрытой книгой на груди.

Два вентилятора работали на полную мощность, превратив комнату в аэродинамическую трубу.

Андреа приходилось шептать прямо мне в ухо, чтобы быть услышанной.

– И как только люди спят при таком шуме? Если не замерзнешь до смерти, то уж точно оглохнешь.

Я похлопал ее по руке, как несмышленого ребенка.

– Тебе еще учиться да учиться. Это и есть то, что называют истинным блаженством. Успокаивающий звук, дующий в лицо ветерок… Лучше, чем секс.

– Отсюда можно сделать вывод, что ты занимался им всего четыре раза в жизни. – Она жестом показала на каждого из моих детей по очереди.

Я не смог удержаться от смеха.

– Зато с успехом.

Она села поближе и положила голову мне на плечо. Есть древняя поговорка, что-то там насчет «влезть в старую пару обуви» – самая худшая из возможных аналогий для всего, что ассоциируется с Андреа, однако точнее не скажешь. Мы уже проходили это в школе – флиртовали, целовались, занимались еще кое-чем. Однако у нас никогда не было… обязательств. Не было настоящих отношений. Нас связывала дружба, крепкая дружба. И теперь мы вернулись на ту же отправную точку.

– Вот затем я и попросил твоей помощи. Мне нужно вот это. Мне нужна ты.

Андреа похлопала меня по груди.

– Знаю. Наверное, так и должно быть. Словно не пролетело столько времени. Рада, что я здесь.

Я занес руку, чтобы приобнять ее.

– А ты когда-нибудь думала…

Она прервала меня, хлопнув пальцем по губам.

– Не сейчас. Я устала. Пожалуйста. Я хочу заснуть на твоем плече. Шум вентилятора и правда успокаивает.

Ну вот она и привыкла. Я с удовлетворением подвинулся, чтобы улечься поудобнее, и Андреа подвинулась вместе со мной.

Так я и уснул. Лицом к ветру.

10

Наутро мы с Андреа явились в библиотеку Самтера вторыми после открытия. Дождь лил как из ведра, а открывать зонты на ветру было совершенно бессмысленно. Пока мы на спринтерской скорости преодолели примерно сорок футов от парковки до дверей, я наполовину промок.

А вот что всколыхнуло даже мои притупленные чувства, так это факт, что Грейс Хабершам по-прежнему работала здесь. Когда я учился в школе, она, наверное, была даже старше Бетти Джойнер, а по моим прикидкам Бетти уже тогда стукнуло девяносто. И все же это была миссис Хабершам, выглядевшая точно так же, какой я ее запомнил в школьные годы, во времена своих бесчисленных визитов в библиотеку. Более того, она носила ту же одежду – блузу с рюшами и большим отложным воротником и юбку, которая при ходьбе подметала пол. Наверняка она вампирша – вот единственное объяснение.

– Я могу чем-то помочь вам, дети? – спросила миссис Хабершам, когда мы вошли, измученные завершившейся не в нашу пользу борьбой с ненастьем.

Андреа посмотрела на меня. «Дети?» – читался в ее глазах немой вопрос. Я же просто почувствовал облегчение, когда пожилая леди меня не узнала.

– Да, мэм. Мы хотели бы просмотреть старые документы, касающиеся Самтера и Линчберга. Газетные статьи, результаты переписи населения, поземельные книги и тому подобное.

– Да, конечно, дорогие. Следуйте за мной, я покажу вам архивный отдел. – Она сделала изящный жест рукой и направилась к лестнице в глубине здания. Ступени вели как вверх, так и вниз. – Архив у нас в подвале, надеюсь, вы не очень испугаетесь?

– Все хорошо, – заверила ее Андреа до невозможности сладким голосом. – Мы вообще-то обожаем темные и жуткие места.

Маленькая пожилая леди засмеялась – негромко, как птичка! – и прощебетала:

– Спускайтесь по лестнице и идите дальше по коридору, до самого конца. Не ошибетесь.

– Спасибо, миссис Хабершам, – поблагодарил я.

Она присмотрелась ко мне внимательнее.

– Я вас знаю, верно? Вы, должно быть, приходили сюда еще маленьким мальчиком.

Почему-то у меня кольнуло в сердце. Однако сейчас не время предаваться воспоминаниям.

– Простите, мэм. Я приезжий.

Изо всех ответов, что пришли в голову, я выбрал полуправду.

– Что ж, надеюсь, вы найдете нужную информацию. Если понадобится помощь, покричите.

Женщина улыбнулась; впрочем, мне показалось, что в глубине ее глаз мелькнуло подозрение.

Мы с Андреа взялись за руки и направились вниз.

11

Я толком не знал, что мы ищем. Что-нибудь. Все что угодно. Ничего. Тем не менее я все утро не находил себе места; хотелось провести изыскания, прочесть подлинные статьи в прессе о Коротышке Гаскинсе и всех тех жутких событиях. Дикки, сын Коротышки, говорил странные вещи, подавился собственным языком, похитил моего сына, угрожал ему и сбежал из-под ареста. На участке моих родителей обнаружили обезглавленное тело – как в восемьдесят девятом. Я должен узнать все что можно о семье Гаскинсов, первоначальных убийствах и о том, что происходило после. Требовалось как минимум освежить память – похоже, я помнил не более половины пережитого, причем не самую ужасную половину.

Ради Уэсли, ради моей семьи – черт возьми, ради всего округа Самтер! – я должен это сделать.

Мало ли что всплывет.

Два часа мы с Андреа, распределив задачи, копались в документах, просматривали их и читали. Трудно найти что-то, когда не знаешь, что искать. Однако мы не сдавались. Я начал с очевидного – поднял выпуски «Гвоздя дня» за искомый период и был удивлен, как мало подробностей содержали статьи. К тому времени, когда Дональд Генри Гаскинс, он же Коротышка, был пойман и отправлен в тюрьму, нашли более десятка трупов, утопленных в разных местах Трясины. Однако пока Коротышка находился в Большом доме, он дорос до Большого болтуна и порой бахвалился, будто отправил на тот свет более ста человек. Как рационально мыслящий исследователь, я сделал вывод, что истина лежит где-то посередине.

По иронии судьбы, в конце концов в камеру смертников Гаскинса отправило убийство, совершенное уже в тюрьме. Он был казнен девять лет спустя, почти день в день. Ничего этого я не знал, поскольку целенаправленно раз и навсегда вымарал его из своей жизни. Зато теперь жадно бросился читать подробности. Очевидно, крайне сложно найти время или необходимый инструмент, чтобы отрезать человеку голову, находясь в тюрьме строгого режима, однако Коротышка сумел сконструировать устройство, с виду похожее на радиоприемник, но начиненный пластичной взрывчаткой. Она и убила другого заключенного по имени Рудольф Тинер.

История не вызвала у меня отвращения. Я просто нашел ее… странной.

В одной из статей утверждалось, что позднее Коротышка заявлял: «Последнее, что слышал Тинер, – мой смех». Действительно, горбатого могила исправит. По сути, какое-то время Коротышка претендовал на прозвище, которое, по моему мнению, подходило ему идеально: самый злобный человек Америки. Хотя вот парадокс: до начала известных событий я не воспринимал его именно как злодея. Он был просто противным. Жалким и противным. Низкорослым, жалким и противным.

Я отыскал еще одну статью – про спецоперацию, которую полиция устроила совместно с ФБР для поимки Гаскинса, – однако отложил ее в сторону. В другой раз. Большая часть моих воспоминаний конкретно о той ночи была загнана в дальний угол памяти, и я вдруг понял, что не хочу вытаскивать их оттуда. Не хочу проливать на них свет. И даже сейчас, записывая свою историю, я жалею, что не запер их там навеки.

– Дэвид, взгляни-ка.

Я с радостью ухватился за повод прервать путешествие по волне своей памяти.

– Что-то накопала? – Я приблизился к столу, где Андреа разложила бумаги.

– Свидетельство о собственности на землю, двухсотлетней давности.

Я оперся руками о стол и наклонился, чтобы лучше рассмотреть бумаги, однако увидел лишь карту расположения участков земли и стопку рукописных документов, испещренных старинной вязью с большим наклоном – для меня они выглядели так, словно курица лапой нацарапала. От одной мысли, что придется расшифровывать эту китайскую грамоту, заслезились глаза.

– И что?

– Насколько я поняла, это документ на землевладение, где твой отец вырос и где жил до женитьбы на твоей матери. Затем он продал его и стал собственником фермы Финчера. Видишь зоны, затушеванные чернилами? Полагаю, это секции Трясины, которые пересекаются с территорией участка. Вот там, в направлении Мэйвуда.

– Ну-ну. Интересно.

Андреа накрыла мою ладонь своей.

– Я хотела показать тебе не это.

Она секунду смотрела мне в глаза, затем ткнула на черную линию внизу страницы, над которой были нацарапаны все те же куриные иероглифы. Я сразу различил фамилию Плайер. А дальше…

– Дэвид, – прошептала Андреа, – семьи Плайеров и Гаскинсов совместно купили эту землю в конце восемнадцатого века.

Я молча опустился на стул, не зная, как реагировать.

Андреа смотрела на меня.

– Что за черт?

Глава 12

Июнь 1989 года

1

После того как я пробудился в лесу, и человек с пластиковым мешком на голове глумился надо мной, надев мешок уже на мою голову, после того как он говорил странные вещи о каких-то Безгласии и Пробуждении, и о том, что я скоро узнаю, почему меня выбрали, после того как он едва не лишил меня жизни… После всего этого я прождал полчаса, как он велел. Для верности высидел целый час, дрожа и вглядываясь в темноту – не мелькнет ли где тень человека с пластиковым мешком на голове? Я получил душевную травму и даже в подростковом возрасте осознавал, что, вероятно, не смогу пережить ее без ущерба для психики. Но что я мог поделать? Я сидел, прижав колени к груди, дрожал и ждал.

Наконец я прокрался в дом, в свою комнату и в свою постель, ощутив невероятное облегчение, что родители не проснулись. С позиции взрослого человека решения, принятые мной в последующие двенадцать часов, покажутся смехотворными до безобразия. А если говорить честно, глупыми: я решил ничего не рассказывать ни родителям, ни полиции, во всяком случае, немедленно. Почему – и сам не знаю. Я не мог объяснить свой поступок тогда, даже сам себе, и не могу объяснить его сейчас. Причина всему – страх. Вернее, Страх – с прописной буквы. Потому что он стал именем собственным, некоей сущностью, хищником; он нависал надо мной, копошился подо мной, существовал внутри меня.

Я был до смерти напуган, был не в силах предпринять какие-либо действия. Страх меня парализовал. Коротышка – или его сообщник – сделался мистическим существом, носителем маски, ворвавшимся в мой сон и разбудившим меня в лесу, чтобы мучить. И если я, допустим, сознаюсь в случившемся, он может наброситься на любого другого мальчика и издеваться над ним. Не знаю, почему он предпочел меня и что имел в виду, когда говорил, что «меня выбрали». Возможно, дело совсем не в том, что я застукал его в тот вечер в лесу, когда он отпиливал…

Пока я лежал в постели, снова прокручивая в уме недавние события, в голову пришла жуткая мысль: а что, если он за мной шпионил, подсматривал, запоминал частые маршруты? Что, если в тот вечер он убил Джорджа Холлоуэя, потому что мы гуляли именно по той тропе? Конечно, тропа популярна, и мы с Андреа бродили там много раз. Однако вдруг он выслеживал меня с самого начала?

Но с какой целью?

И это только небольшая часть мыслей, которые проносились у меня в мозгу, пока я лежал в постели, сжавшись в комок в ожидании утра. Были и более мрачные, которые не отложились в памяти по причине того, что в последующие дни на них наслоились новые события. Они дремали в глубинах памяти десятилетиями, прежде чем восстать из пепла. А затем я принял решение, которое несколько меня приободрило: есть человек, которому я могу довериться. Которому я должен довериться.

Андреа.

Завтра первым делом поговорю с ней.

2

Наутро я шел по Мэйн-стрит в Самтере, стараясь не замечать, как Фуллер, высадив меня из патрульной машины, медленно движется вдоль улицы следом за мной. Наверное, прошлой ночью он заснул и пропустил весь спектакль. Или Коротышка Гаскинс каким-то образом усыпил его – теперь мне известно, на что тот способен. Мой мозг хорошо работал, в то время как Страх лишил возможности действовать, и эта догадка принесла утешение. Той долгой ночью я убедил себя: Коротышка, устав от игр, убьет меня, если узнает, что в деле опять замешана полиция. Он обретал мистическую силу.

Я шел по тротуару и вбирал в себя маленький город, черпая умиротворение в его незыблемости. Город был таким всегда, здесь ничего не менялось. В этот ранний час улица уже начала раскаляться от зноя, хотя солнце едва показалось из-за крыш зданий на восточной стороне Мэйн-стрит. Оно отражалось в витринах на западной стороне, а те, в свою очередь, отбрасывали свет на припаркованные вдоль бордюра машины, заставляя их сиять, как свежевымытые.

Я проходил мимо магазинов и различных контор, которые располагались здесь, сколько я себя помню – и наверное, еще за десятки лет до того. Дома приткнулись друг к другу, как детали старого игрушечного конструктора – выстроенные не по одной линии, они выступали либо в ту, либо в другую сторону, и ни одно здание не совпадало с соседними ни по высоте, ни по ширине. Большинство витрин потускнели от времени; тенты, некогда пестрые, выгорели на солнце, а кое-где истрепались и свисали бахромой. Я обожал вывески, в основном винтажные. Благодаря им улица выглядела так, словно перенеслась из пятидесятых годов.

Сэндвичи от Саймона Сэйса: бесплатные кексы по субботам!

Салон Билли Рэя. (Весь город посмеивался: Билли именовал свою дешевую парикмахерскую салоном, будто обучался косметологии где-нибудь в Париже!)

Мебель от Леммона: постоянная скидка на все 30 процентов! (Вот уж чего я не понимал тогда и не понимаю сейчас: если скидка всегда 30 процентов, значит, по определению, никакой скидки вообще нет, поскольку это нормальная цена.)

Паркер. Сберегательные вклады и займы. И огромный знак доллара – ну как же без него? Из всех фирм, располагавшихся в деловом центре Самтера, эта вызывала у меня наименьший интерес. Наверное, единственное заведение на Мэйн-стрит, куда никогда не ступала моя нога.

Антикварный магазин «У Бабушки». Бабушка, в честь которой его назвали, умерла, должно быть, лет сто назад, потому что сам магазин выглядел еще старше.

«Вкусно-весело», маленькая бургерная. Еще на памяти моего отца ее нарекли «Мышь повесилась».

Книжный магазин Боба. Там предлагали букинистические книги в мягкой обложке, комиксы и множество журналов; тем, кому исполнилось восемнадцать, дозволялось посмотреть порнуху в заднем помещении магазина. Именно там я впервые увидел чудесные картинки – мужчину в плаще Супермена и женщину-кошку в трико (в отделе комиксов, а не в пресловутом заднем помещении).

Были и другие места, привычные, как пеканы на нашем дворе. «Публичная библиотека Самтера», которой заправляла миссис Хабершам, женщина без возраста. Она руководила не железной рукой, а, так сказать, железной прической – если у нее и было что-то железное, то неизменный пучок седых волос. А еще ресторан «Компас», похоронное бюро Уиттакера, автомагазин Расти и, разумеется, аптека «Рексолл». Да, еще пять или шесть магазинов одежды и торговых центров для всех демографических групп.

Я проходил вдоль улицы, которая оставалась неизменной и внушала чувство безопасности – надежная гавань, край вечных уикендов и каникул, и теплых летних вечеров… Созерцание этих картин подняло мне настроение и добавило смелости перед разговором с Андреа.

Наконец я добрался до закусочной «Дилайла», где целый день подавали завтраки, и я еще не встречал никого, кто заказал бы что-то другое. Можно испортить салат. Можно испортить стейк. Но невозможно испортить завтрак, если только не снять бекон со сковороды слишком рано.

Колокольчик звякнул, уведомляя о приходе посетителя, и мою лоснящуюся от пота кожу обжег прохладный воздух. Андреа уже была на месте – сидела за столиком в дальнем углу. Она по-детски замахала рукой, словно пародируя саму идею назначить встречу в кафе, как делают взрослые в плохой мелодраме.

Я направился к ней и заприметил нескольких мужчин, знакомых мне по «Лисьей охоте» – тех, над байками и пикировкой которых мы хохотали до упаду; они выстроились в очередь вдоль длинного бара, как утки. Кентукки, бородач с молочной фермы; мистер Фуллертон, адвокат, который был выше Пола Баньяна[11]; Дед, скрючившийся над стойкой и обеими руками обхвативший тарелку, словно кто-то мог стащить его еду, прежде чем он забросит ее в себя; шериф Тейлор с помощниками; Брэнсон и еще несколько человек – наверное, все они любили эту закусочную, как немногое из оставшихся в городе мест старше их.

Большинство мужчин меня проигнорировали, лишь шериф Тейлор кивнул – обычное для наших мест приветствие, – да еще Кентукки вздрогнул, словно сам Джек Потрошитель удостоил кафе своим посещением. Впрочем, мужчина замаскировал свой промах поспешной улыбкой. В его бороде застряли куски яичницы.

– Доброе утро, мистер Плайер.

– Привет, Кентукки.

Фамилия Кентукки была Фрайерсон, однако мистером Фрайерсоном его никто не называл.

Я протянул руку, и он потряс ее.

– Если бы верный Генри не согласился с предложением, сегодня у нас было бы одним Диксоном меньше! – Кентукки издал хриплый смешок, который перешел в кашель, потому что он поперхнулся. – Помнишь?

– А как же. Веселая история. – Реально веселая – как Диксонята сбросили несчастного пса с каланчи. Несколько жестокая, однако, без сомнения, занимательная. – Будешь так много есть, растолстеешь.

Он заржал, похлопал себя по внушительному пузу и вернулся к трапезе.

Я подошел к Андреа, наклонился, чтобы поцеловать в щечку, и сел напротив. Совсем как в Нью-Йорке – полное совпадение, начиная со страстного взмаха рукой в мою честь.

– Как дела? – спросил я, поздоровавшись.

– Все нормально. Я заказала тебе кукурузные хлопья, яйца и тосты от Фрэнсис. Свою часть работы выполнила. Значит, платить тебе.

– Очень приятно. Спасибо.

Она поставила локти на стол и подалась вперед.

– Ты так загадочно говорил утром по телефону. Кстати, мама передает тебе спасибо – за то, что разбудил ее. Наш телефон звонит очень противно. Как будто кошку мучают.

– Вау. Ты во всем найдешь мрачную сторону. Передай маме мои извинения.

– Ох, брось, – отмахнулась Андреа. – Она от тебя без ума. Так что случилось?

Хотя прогулка по городу и подняла настроение, теперь реальность обрушилась на меня с новой силой. Бредовая и отвратительная встреча с Коротышкой действительно имела место, и пришло время о ней поведать.

– Прошлой ночью… Тебе все покажется очень странным. Я понятия не имею, как это произошло, однако я очнулся посреди леса. Ночью. И рядом был Коротышка. Я думаю, что он. Он напялил себе на голову пластиковый мешок, с разрезом в том месте, где рот. Чтобы дышать. Наговорил мне кучу всяких ужасов, потом ушел.

Андреа недоуменно уставилась на меня. Пожалуй, она сочла все розыгрышем.

– Это в двух словах, – прозаично добавил я.

– О чем ты, черт возьми?

Надо сказать, она быстро пришла в себя и поняла, что подобными вещами я шутить не стану. Однако отсюда не следовало, что подруга нашла в моей сокращенной версии хоть каплю смысла. Я приготовился отвечать на вопросы, но тут перед столиком неожиданно материализовалась Фрэнсис Дэниелс с нашим заказом.

– Приятного аппетита, – пожелала она, уже удалившись шагов на пять.

К собственному удивлению, я действительно проголодался. Я зачерпнул кукурузных хлопьев, добавил яйцо, примял ложкой и отправил в рот. Соленая пища наполнила тело теплом.

– Дэвид, – раздраженно произнесла Андреа.

А ведь я действительно напугал ее.

– Прости, – промямлил я, поглощая очередную порцию. – Я типа как не в себе. Все так и было. Мне подсыпали снотворного… или чего-то в этом роде. А затем я проснулся в лесу. Подошел тип с мешком на голове, вел себя как ненормальный.

Андреа замерла.

– Абсурд. Мой мозг не в состоянии это переварить. Что за пластиковый мешок?

Я рассказал ей историю с начала до конца, со всеми подробностями, которые только мог вспомнить. Разумеется, я понизил голос; впрочем, в закусочной и так довольно шумно, вряд ли кто-то мог подслушать. Мне самому тяжело было поверить словам, которые я произносил. Закончив, я забросил в себя огромную порцию еды, неосознанно желая подвести итог.

– Не знаю, что сказать, – тихо проговорила Андреа. – Как тебе известно, матерных слов я не люблю. Я вообще-то католичка.

Я кивнул, хотя знал немало католиков, которые ругались весьма изощренно.

– Но сейчас я обомлеваю, Дэвид. В самом деле. Мы должны идти в полицию. Где Фуллер? Он рядом?

– Да. Меня что-то удерживает. Сам не знаю что.

– Ты сошел с ума? Мы обязаны сообщить в полицию!

Моя голова стала такой тяжелой, что пришлось опереться локтями о стол и придерживать ее.

– Я до смерти боюсь. Мне кажется, он прячется где-то за углом. И если я пойду в полицию, то может, он в другой раз не будет мне угрожать, а сразу оторвет голову к чертям.

Андреа вздохнула, явно удрученная. Ее буквально трясло.

– Мне тоже страшно.

– Привет, Дэвид. Привет, Андреа.

Я поднял глаза и увидел у нашего стола мистера Фуллертона, а рядом с ним Кентукки.

– Привет, – вяло отозвался я.

– Как настроение? – спросил адвокат.

– Вроде бы нормально.

– А как родители? Все хорошо?

Я кивнул.

– А вы, мисс Льеренас? У вас с мамой все в порядке?

Андреа неуверенно пожала плечами.

– Ну, в целом в порядке.

– Жизнь становится сущим мучением… после некоторых событий. – Фуллертон снова переключился на меня. – Я был весьма огорчен, когда прочел ту статью в газете. Какой стыд! – Я не мог понять, счел ли он статью фальшивкой или разочаровался во мне за то, что я бросил Алехандро на верную гибель. – Многого я не могу для тебя сделать, однако я позаботился об оплате твоего счета. Хотя бы это.

– О, большое спасибо. Очень мило. Вы не обязаны были…

– Мы всегда поддержим тебя и твою семью, сынок. Всегда.

– Верно, парень, – добавил Кентукки, успевший вытряхнуть из своей почтенной бороды висюльки из яиц. – Дайте мне только отловить подонка Гаскинса, где бы он ни прятался, и я вздерну его собственноручно, прежде чем копы успеют сказать: «Стоп! Именем закона!» – он расхохотался.

Я не нашел в его угрозах юмора, хотя и вполне оценил душевный порыв.

– Спасибо, Кентукки.

Мистер Фуллертон скрестил руки и погрузился в задумчивость.

– Тяжело вычислить Коротышку Гаскинса, верно? Всю свою проклятую жизнь он имел неприятности с законом, побывал в тюрьме несчетное количество раз. Но я не представлял, что он способен на такое.

О тюремных сроках я не знал. Всегда считал Коротышку замкнутым, нелюдимым человеком. Однако увидев, как тот отпиливает голову своей жертве, я не удивился стычкам с полицией в прошлом.

Кентукки откашлялся и произнес:

– А тебе известно, что предки Гаскинса пустили корни в наших краях лет двести назад, а то и раньше? Как моя семья, и как твоя, Дэвид. Первые колонисты у Трясины.

Надо же! Сперва я узнаю, что у него есть сын, а теперь выясняется, что его семья поселилась в округе несколько столетий назад, как и моя. Может, он возненавидел меня не случайно? Насколько мне известно, наши семьи, подобно Хэтфилдам и Маккоям[12], в свое время поссорились, но теперь все давно уже забыли, в чем предмет спора. Мысль была смехотворной, и все же я невольно подумал, что в общем прошлом между ними явно кое-что произошло.

– Черт возьми, парень, ты в порядке? – спросил Кентукки.

Оказалось, я пялился в пустоту, да еще и расфокусировав взгляд.

– Простите…

– Выглядишь, как будто умер от какой-нибудь анеклизмы. Глаза словно у опоссума, который под машину попал. Уверен, что в норме?

– Полагаю, ты хотел сказать «от аневризмы», – прервал его мистер Фуллертон. – А получилась галиматья какая-то.

– Боже мой, ты вдруг хирургом заделался? Когда у меня самого будет анеклизма, я позвоню кому-нибудь другому.

– Аневризма.

– Будем считать, каждый остался при своем мнении. – Кентукки подмигнул мне и придвинулся ближе. – Просто хотел тебя развеселить, парень. Скажу моему работнику, чтобы к вечеру привез вам бесплатно молока и сливок. Как идея? Привет от меня родителям.

– Спасибо, Кентукки. Спасибо, мистер Фуллертон.

– Не советую прогуливать школу, ребята. – Адвокат кивком показал на своего приятеля. Весьма прозрачный намек.

Оба улыбнулись и отправились по своим делам. Едва мужчины скрылись из виду, я заметил, что наша официантка, Фрэнсис Дэниелс, смотрит на нас, не отрываясь. Она была так бледна, словно только что увидела привидение.

– Что с вами, Фрэнсис? – спросила Андреа. – Они ведь оплатили счет.

Маленькая женщина подошла ближе и оперлась о стол, чтобы не упасть. Ее руки тряслись. Между пальцев она стискивала сложенный листок бумаги.

– Это… Это вам. – Она уронила бумажку и поспешно юркнула за двойные двери, ведущие на кухню.

Мы с Андреа пару секунд смотрели друг на друга, словно время замедлилось. Затем одновременно рванулись схватить скомканную записку, оставленную Фрэнсис. Андреа опередила меня, развернула листок и прочла. Ее оливковая кожа сменила цвет.

– Что там?

Вместо ответа она вручила сообщение мне. Я взял его дрожащими пальцами и пробежал глазами по корявым строкам. Как будто ребенок писал.

Вы оба должны прийти к Заливной яме.

Немедленно.

Вы должны явиться туда не позднее чем через час,

иначе к заходу солнца ваши матери будут мертвы.

Если пойдете в полицию, к заходу солнца они будут мертвы.

А перед тем я с ними немного развлекусь.

Обещаю.

Кровь бросилась мне в голову. В ушах зашумело так, что почти перекрыло гул голосов в закусочной. Я чувствовал на себе взгляд Андреа, однако не мог оторваться от жуткого и сумбурного текста послания. Заливная яма. Весь город знал этот небольшой пруд в низине, куда отводили стоки одной из самых больших секций Трясины. Вода почти постоянно низвергалась из дренажной трубы, проложенной под дамбой. По дамбе проходило внутриштатное шоссе SR58. Всякий, кто направлялся по деревянным мосткам к государственному парку «Вудс-бай» посмотреть на аллигаторов, приезжал сюда именно по шоссе SR58.

– Дэвид? – шепотом окликнула меня Андреа.

Я наконец оторвал глаза от записки и посмотрел на подругу. Страх сдавил грудь.

– Что будем делать?

Андреа вместо ответа выхватила бумажку из моих рук и встала из-за стола. Она вся дрожала от ярости. И прежде чем я успел вмешаться, решительно направилась к двойным дверям и юркнула на кухню, как Фрэнсис. Я запоздало бросился следом и оказался у дверей как раз тогда, когда они снова закрылись. Я толкнул засаленные створки и вошел.

На кухне стоял шум: гремели кастрюли и противни, лопаточки скребли по сковородкам, шипел пар, гудел огонь на гриле, люди разговаривали, перекрикивая друг друга, – передавали заказы и орали «Заказ на выдачу!». Я разглядел Андреа в дальнем углу, где было чуть потише. Она трясла запиской с угрозами над головой Фрэнсис, которая сидела, съежившись, на пластиковом стуле.

– Кто вам это передал? – кричала Андреа.

Фрэнсис мотала головой, глядя в пол и сжав руки между ритмично колотящихся друг о друга коленей. Я много лет знал эту женщину – по крайней мере внешне, – однако никогда не видел такой. Взрослая женщина была напугана, как ребенок.

– Фрэнсис, – произнес я умиротворяюще и коснулся ладонью плеча Андреа. Та наконец опустила руку с запиской, занесенную над головой бедняжки подобно гильотине. – Вам кто-то угрожал? Тот, кто передал послание?

– Я не могу сказать, – пробормотала она. Мы едва разбирали ее слова посреди царящей на кухне какофонии. – Он грозился убить меня и всю мою семью. Пожалуйста, уходите.

В тот момент я с ужасом понял: женщина, которой больше тридцати лет, а может, и все сорок, перекладывает тяжкую ношу на подростков в два раза младше нее. Я ощутил одновременно жалость и отвращение.

– Брось, – сказал я подруге, мягко потянув ее за руку. – Идем отсюда.

Она выдернула руку и опять набросилась на Фрэнсис.

– Так значит, мы теперь должны пойти и погибнуть? Чтобы уберечь вашу семью? Это был Коротышка Гаскинс? Ну?

Она выстреливала вопросы один за другим – ни один человек на свете не успел бы ответить. Не говоря уж об этой испуганной мыши.

– Идем же, – настаивал я, вдруг отказавшись от обвинений в трусости. Возможно, я получил предостережение из далекого будущего, когда сделал бы все что угодно – да, что угодно! – для того, чтобы защитить своих детей. – Мы и так прекрасно знаем, кто он. Выбора нет. Идем.

Андреа отступила, признав поражение.

– Простите, мисс Дэниелс. Простите. – Она перевела взгляд на меня. На ее лице читались такие отчаяние и ужас, что я едва не сдался. Почти решился рискнуть и пойти в полицию. Тем не менее я видел суть ситуации и чувствовал, что в полицию обращаться нельзя. Придется позволить Коротышке манипулировать нами, пока однажды не отыщется способ положить этому конец.

– Идем, – поторопил я Андреа. Непонятно откуда взялось немного храбрости. – Если прямо сейчас не выйдем, то опоздаем.

Я собрался с духом, приготовившись к спору, однако подруга не стала возражать и молча кивнула. Мы были на одной волне.

– Простите, мисс Дэниелс, – повторила Андреа в последний раз и вручила мне записку, словно больше не могла выдерживать ее тяжесть. Выходя из кухни, я скомкал бумажку и засунул в карман.

3

Мы сбежали от Фуллера. Мне было очень стыдно, и я понимал, что навлекаю на себя неприятности, но мы оба согласились, что если попросим копа нас подвезти, то это, вероятно, подойдет под определение «сообщить в полицию», а Гаскинс нас предупреждал. У главного входа в закусочную мы посовещались, глядя сквозь стекло на Фуллера, читавшего газету, затем вернулись на кухню и улизнули через заднюю дверь. Разрешения не спрашивали; просто взяли и прошли.

Оттуда было легко прошмыгнуть переулками к ближайшей остановке, заскочить в автобус и покинуть Самтер. К счастью, маршрут проходил мимо дорожной развязки в сторону Фрайара (там в магазине на заправке продавали все, от бит для крикета до презервативов, и, само собой, обычные продукты, типа хлеба и молока), а оттуда до Заливной ямы оставалось примерно полмили. Мы проделали этот путь и за десять минут до назначенного времени уже стояли на узкой дорожке, которая вела от шоссе SR58.

– Успели, – негромко произнес я. По пути мы в основном молчали; страх оказался лучшим средством от болтливости. Да и о чем говорить? Только о том, что мы, как полные идиоты, направляемся прямо в мышеловку.

– Когда ты был здесь в последний раз? – спросила Андреа.

Мы стояли бок о бок, вглядываясь в дорожку, представлявшую из себя полоску земли, вытоптанной настолько, что даже трава не росла. Она сбегала с шоссе по пологой насыпи и исчезала между двух сосен. Отсюда я уже слышал плеск воды, низвергавшейся из дренажной трубы и падавшей в небольшой пруд. Позади, по другую сторону шоссе, тянулся широкий рукав Трясины – черный, недвижный и кишащий всеми видами загадочных тварей. Стволы кипарисов торчали над поверхностью воды, словно пальцы.

– Не помню. Вроде бы прошлым летом. Похоже, мы переросли подобные забавы.

Эти места слыли прибежищем любителей приключений, которые устраивали тут заплывы, и рыболовов, учивших детей забрасывать удочки. Поговаривали, будто какой-то богатый пижон из Флоренса время от времени обустраивал территорию.

– Что будем делать, Дэвид?

Нерешительность в голосе подруги придала мне храбрости.

– Без понятия. Но я уже говорил в автобусе, что он точно не собирается нас убивать, потому что мог провернуть это десять раз. По какой-то причине он просто хочет поиздеваться. Поиграть с нами.

– Точно не собирается убивать? Тогда, наверное, мы для него способ порисоваться, попасть в прессу. Журналисты всегда говорят, что серийные убийцы любят привлекать к себе внимание.

А ведь возможно, мы живем на свете последний день.

– А еще он пригрозил убить наших матерей, если мы его не послушаемся.

– Хватит рассуждать. Идем. – Андреа сделала глубокий вдох и шагнула вперед. Я хотел крикнуть, чтобы она дала мне еще хоть минуту на размышление. Однако смолчал и двинулся следом.

Мы прошмыгнули между соснами и пошли дальше. Проселочная дорога полукругом огибала гребень насыпи и медленно шла под уклон до дальнего конца пруда, известного как Заливная яма и находившегося футов на сорок ниже шоссе SR58. Я поднял глаза и увидел круглую железобетонную трубу диаметром не меньше двух футов и длиной около десяти, торчащую из каменистой насыпи под трассой. Словно кто-то засунул под дамбу огромное бумажное полотенце. Из раструба на конце цилиндра непрерывно извергался мощный поток воды, чтобы с высоты более восьми ярдов обрушиться в пруд. От места падения расходились круги белесой ряби; они встречались с отраженной от берега волной, отчего водоем выглядел словно занятый пловцами оживленный бассейн. Пруд представлял из себя почти идеальный круг диаметром футов пятьдесят, весь окруженный деревьями.

Здесь был другой мир – сюрреалистичный оазис, скрытый от цивилизации. По иронии судьбы, именно это сделало Заливную яму столь популярным местом. Я поразился, не увидев следов присутствия других людей – еще никогда мне не приходилось заполучать пруд в единоличное распоряжение. Что же задумал Коротышка?

– Здесь никого нет, – признал я очевидный факт.

Андреа повернулась в одну сторону, затем в другую.

– Он где-то прячется. Следит за нами.

Волна озноба прошла по моему телу, взгляд заметался – с дерева на дерево, вдоль берега и дальше, на противоположную сторону пруда, где насыпь поднималась к шоссе. Свет просачивался сквозь листву, создавая миллионы темных точек и ярких солнечных зайчиков, особенно когда лучи отражались от подернутой рябью поверхности пруда. Я не находил признаков присутствия Гаскинса или кого-то другого. От этого легче не стало. Ничуть. Возможно, он прячется где-то вдалеке с ружьем в руках, как охотник на оленей, и ловит в прицел мою голову.

– Вероятно, устроил проверку. Решил посмотреть, выполним ли мы его требования.

Андреа прекратила сканировать окрестности и остановила взгляд на мне.

– Мы точно не заплутали? Что-то не так. Как будто это место… заколдовано. – Неумолчный рев водопада был здесь единственным звуком. Достаточно громким, чтобы заглушить удары крикетной биты и пение птиц. Действительно, сегодня в окрестностях Заливной ямы присутствовало что-то зловещее. Словно нас накрыла мрачная тень из четвертого измерения, недоступная обычному зрению. С каждым мгновением напряжение в теле росло, хотя никто не являлся нас терроризировать. У меня приподнялись волоски на руках.

Мы прождали еще минуту или две, медленно поворачиваясь на месте, чтобы иметь полный обзор. Никого.

– Полагаешь, нам можно уйти? – спросил я и сам испугался своего голоса.

– А если нас разыграли?

– Но кто?

Андреа пожала плечами.

– Давай еще пять минут подождем, – предложил я. Может, он так и не появится. Может, его схватила полиция. А может, он прямо сейчас убивает наших матерей. Я всхлипнул – мысли приняли совсем уж плохое направление. – Нет, пошли. Просто уйдем, и все. Мы сделали, что он велел.

– Да будет так. Аллилуйя. Идем.

Андреа не успела договорить. Она вдруг вскрикнула и указала на что-то позади меня. Я развернулся.

На противоположном берегу из-за мощного дуба высунулась чья-то голова. А на голову был надет пластиковый мешок с плотно завязанными вокруг шеи ручками – как и у мужчины, изгалявшегося надо мной в лесу прошлой ночью. Мешок не давал разглядеть лицо, однако кто бы это ни был, он смотрел на нас. Мешок сдувался и раздувался в такт дыханию; у рта виднелся разрез.

От страха ноги приросли к земле. Я задрожал, не в силах отвести взгляд от нашего мучителя.

Андреа стиснула мою ладонь.

Мужчина высунул из-за дерева руку. И очень медленно выставил указательный палец в веками известном жесте, в направлении цели. Рука поднялась на сорок пять градусов и замерла. Палец указывал вверх и назад, к дороге. Страшась того, что могу увидеть, я проследил глазами направление, медленно поворачивая голову вправо. Я ощутил, что Андреа застыла на месте, и подавил крик.

На железобетонной трубе стоял человек.

Стоял, широко расставив руки для равновесия, на самом конце трубы, у раструба, из которого хлестала вода. На голову он тем же способом повязал мешок с разрезом для дыхания. Пластик вздувался и опадал, напоминая биение нездоровой сердечной мышцы. Человек был худее меня и носил футболку и потертые джинсы, а на ногах старые адидасовские кроссовки с высоким верхом.

Не взрослый мужчина.

Мальчишка.

Едва я осознал это, как парень тоже начал целиться. Театральным жестом он медленно вытянул вперед правую руку и направил указательный палец прямо на нас, а затем перевел чуть выше. Он повторил жест несколько раз, и я догадался: парень указывает на что-то позади нас. Едва не вскрикнув снова, я обернулся.

В десяти футах от нас стоял третий человек с пластиковым мешком на голове.

Андреа схватилась за меня, а я за нее. Из моего горла вырвался стон, по спине пробежал холодок. Третий был невысокого роста, однако, судя по осанке и обветренным рукам, это взрослый мужчина. Он стоял к нам спиной, также скрывая голову под пакетом для продуктов, завязанным на шее бантиком. С близкого расстояния я мог слышать шуршащий звук – мешок ритмично сдувался и надувался. Несмотря на жару, мужчина носил фланелевую рубашку, черную с синим, и линялые джинсы – причем полинявшие вследствие долгого ношения, а не по велению моды конца восьмидесятых. Он стоял неподвижно, лицом в противоположную от нас сторону, крепко упираясь ногами в сосновую хвою и опавшую листву. Словно из земли вырос.

Позади нас вода извергалась из трубы и неудержимо падала в Заливную яму. Других звуков не существовало. Я рискнул и обернулся через плечо. Мальчишка так и стоял у раструба; первый мужчина по-прежнему прятался за дерево, высунув лишь голову, чтобы насладиться спектаклем. Оба опустили руки.

– Что мы должны делать? – крикнул я, обращаясь к первому мужчине. – Зачем ты велел нам сюда прийти?

Они повторили тот же загадочный ритуал, словно автоматические куклы в диснеевском аттракционе. Мужчина за деревом указывал на подростка на трубе. Затем подросток указывал на мужчину позади нас. Когда мы переключили внимание на последнего, тот медленно повернул голову и посмотрел нам в глаза. Мешок перекрутился и скомкался на шее. Мы с Андреа, по-прежнему державшиеся за руки, инстинктивно сделали шаг назад. Я не мог видеть его глаз, однако все равно чувствовал пристальный взгляд, нацеленный сквозь пластик. Похоже, мужчина собрался стоять так вечно – без движения и почти неестественно вывернув шею.

– Пожалуйста, не трогай нас, – сказал я, сам устыдившись своей слабости.

– Давай сбежим, – прошептала Андреа.

Я покачал головой.

Третий мужчина медленно начал разворачиваться всем телом, продолжая фокусировать на нас невидимые зрачки, пока наконец полностью не оказался лицом к нам. Хотелось найти слова – хоть какие-то! – чтобы урезонить этих людей. Я перестал ощущать страх, будто начал привыкать к творящемуся безумию.

– Кто ты? – спросила Андреа. – Коротышка?

Мужчина наклонил голову вправо, словно не понял вопроса.

– Это твой сын стоит на трубе? – Она ткнула большим пальцем себе за плечо. – Ну что за серийные убийцы теперь пошли! Учат детей семейному бизнесу – на случай, если сами заболеют и на старости лет не смогут больше убивать?

Мужчина наклонил голову в другую сторону, напомнив мне Страшилу, персонажа «Волшебника страны Оз». Впрочем, этот тип выглядел даже еще тупее и намного пугливее.

За спиной хрустнула ветка. Я повернулся и увидел, что первый мужчина двинулся вдоль Заливной ямы в нашу сторону. Размеренным шагом, словно прогуливался в парке. Он тоже носил фланелевую рубашку, красную с серым, но с брюками цвета хаки вместо джинсов. Если они набросятся, нам останется только бегство. Я полагал, мы сумеем удрать. Однако не сейчас. Еще рано. Тут мое внимание привлекло какое-то движение вверх по трубе. Мальчишка приник к крутому склону насыпи и начал спускаться вниз на руках и коленях. Пару раз соскользнув, он добрался до ровной поверхности и невозмутимо направился к нам. Очень скоро на расстоянии двадцати футов от нас собрались все три человека с мешками на головах.

– Обещаю: если хоть кто-то причинит нам вред… – произнес было я, однако Андреа меня перебила.

– Мы начнем с мальчишки, – решительно заявила она. – Можете нас убить, но, прежде чем вы покончите с нами, мы успеем его покалечить.

Мы, не сговариваясь, обращались к первому мужчине – он был примерно той же комплекции, что и Коротышка, насколько я его помнил, – так как третий выглядел глупым, как пробка. В моей голове отложилось, что первый – сам Гаскинс, второй – его сын, предположительно Дикки, а третьего я не мог идентифицировать. Я мысленно присвоил ему имя Страшила.

Коротышка вскинул правую руку – как до того левую, – медленно и изящно, и указал на Страшилу. Мы с Андреа переступили с ноги на ногу, всматриваясь в него. Страшила не сдвинулся ни на дюйм, как будто врос в землю корнями. Ситуация становилась настолько дурацкой, что я даже не был уверен, что испытываю страх. Словно мне снился нелепый кошмар – жутко, однако где-то в подсознании все равно понимаешь, что это лишь сон.

Страшила дернулся и сделал шаг по направлению к нам.

От страха я вздрогнул и попятился. Андреа тоже. Держась за руки, мы стояли на самом краю пруда. Коротышка был справа от нас, его сын слева.

Страшила сделал еще один шаг. Затем второй. Походка была такой же несуразной, как его прочие движения, типа наклона головы. При очередном шаге он пошатнулся. Создавалось впечатление, что кто-то вселился в его тело. Или нажимал кнопки пульта дистанционного управления.

Шаг. Другой.

Страшила шел не прямо на нас; если он продолжит двигаться по прямой, то окажется между нами и Коротышкой.

Шаг. Другой. Очевидно, он переставлял ноги с немалым трудом; часто замирал на секунду, чтобы удержать равновесие, как на гимнастическом снаряде. Шаг. Еще три или четыре, и он достигнет края воды.

Я совершенно не понимал, что за чертовщина здесь творится.

Андреа наклонилась и зашептала:

– Нужно бежать. Немедленно.

– Секунду. – Со мной случился приступ патологического любопытства, непреодолимой тяги к аморальному. Нечестно по отношению к Андреа, но я ничего не мог поделать, несмотря на то, что чувствовал себя все более виноватым. Тем более что знал – подруга никогда меня не оставит.

Страшила тем временем добрался до берега пруда.

Затем ступил в воду.

Первый шаг произвел всплеск, словно от падения большого камня. Мужчина подтянул вперед другую ногу и с шумом погрузил ее в пруд, примерно на два фута дальше первой. На суше он тормозил, теперь же проворно шлепал по воде ступнями, продвигаясь все дальше и дальше. Скоро темная бурлящая вода дошла ему до бедер, а отдельные крупные капли из трубы долетали до пластиковой головы; каждая издавала при этом звонкий шлепок.

Загипнотизированный, я наблюдал за человеком, который строевым шагом входил в пруд. Остальные двое остались почти за пределами моего периферического зрения. Они тоже не отрывали глаз от центра Заливной ямы. Андреа вцепилась мне в плечо, скользкое от пота.

Страшила встал поудобнее и уставился в воду, словно что-то высматривал. Затем потоптался немного на месте и вновь повернулся к нам лицом.

– Дэвид, – отчаянно зашептала Андреа. – Сколько можно?

– Еще чуть-чуть…

Страшила согнул ноги в коленях, погрузившись в воду по шею, потом наклонился вперед и принялся шарить перед собой обеими руками. Очевидно, обнаружил что-то на дне. Судя по движениям, он нащупал этот предмет, ухватил покрепче и начал поднимать…

Страшила выпрямил ноги. Его туловище показалось из пруда; вода ручьями хлынула с плеч. В обеих руках он держал тот самый предмет – объемистый, завернутый в промокшую тряпку. От усилия на предплечьях вздулись жилы. Когда вода стекла, я рассмотрел находку получше, однако все еще не мог определить, что это. Вроде как большой кусок мяса, обернутый тканью – костистый обрубок с выступающими хрящами…

Я закричал так, как не кричал ни разу в жизни – ни до того, ни после. Не знаю, кричала ли Андреа; я ничего не слышал – мой вопль перекрыл все остальные звуки. Андреа отшатнулась и осела на землю, не в силах видеть жуткое зрелище – обезглавленное тело в отнюдь не любящих руках Страшилы. Я упал вместе с ней, тоже проехавшись пятой точкой по рыхлой лесной почве. Только мои глаза, не отрываясь, смотрели на страшное шоу, которое разыгрывалось на берегу Заливной ямы.

Страшила стоял неподвижно; его руки крепко сжимали мокрые складки того, во что был одет обезглавленный труп – нечто похожее на черную рубашку. Вода стекла, и лишь отдельные грязно-серые капли падали с отвратительного груза. Я отчетливо различал зияющую рану в том месте, где раньше находилась голова. Рана давно не кровила; осталась лишь мясистая бесцветная культя, с белыми кружочками костей и сухожилий на срезе.

Я притянул Андреа ближе и ухватился за нее, как за спасательный круг. Сердце билось неритмично. Я невольно начал перебирать в уме многочисленные возможные жертвы, хотя большинство из них ни ростом, ни комплекцией не соответствовали телу в руках Страшилы.

– Я хочу, чтобы вы это видели, – произнес сдавленный голос.

На сей раз вскрикнула Андреа. От ее испуганного вопля я вздрогнул – наверное, в десятый раз за последние десять минут. Коротышка приблизился к нам фута на три и наклонил свою пластиковую голову. Мы сидели, прижавшись друг к дружке.

– Я хочу, чтобы вы это видели. – Он жестом указал на Страшилу и его жертву. – Безгласие неотвратимо приближается. Я никогда не исцелюсь; причина тому – пакт, который заключили наши семьи. Однако я буду неуклонно – слышишь, неуклонно! – преследовать тебя, измываться над тобой, я превращу твою жизнь в ад, чтобы ты искупал грехи своих предков. Понял, пацан? На моем сыне все закончится!

К концу речи он перешел на крик, однако контролировал свой фальшивый гортанный акцент, лишь добавив к нему нотки безумия. Он приблизился еще на два шага и наклонился; уродская пластиковая голова оказалась совсем рядом с моей. На вдохе мешок повторял контуры лица. Я разглядел через неровный разрез синеватые губы и желтые зубы, и даже залегшие под глазами тени.

– Я не понимаю, о чем ты, – через силу ответил я. Неуравновешенность Коротышки меня пугала. Почему мы ему поверили? Да, я совершил величайшую в своей жизни глупость.

– Отпусти нас! – выкрикнула Андреа, приподнявшись на несколько дюймов. – Ты, козел вонючий!

Коротышка нагнулся и влепил пощечину ей, а затем мне. Я не успел отреагировать и откинулся на спину, как и Андреа, – больше от шока, чем от боли или силы удара. Горящая огнем щека – ничто в сравнении со страхом, который пронзил тело.

– Не смей говорить со мной, как… – Коротышка поперхнулся и тяжело задышал; пластик на голове потрескивал, как наэлектризованный. – А ведь ты мне не нужна, – заговорил он почти изумленно, преподнося это как откровение. – Ты мне не нужна, девочка. Мне нужен только Дэвид.

Он полез в карман и достал охотничий нож длиной не меньше восьми дюймов. Выставил перед собой, нацелив на Андреа, и покрутил пару раз, словно пытаясь отразить солнечный свет поверхностью лезвия.

– Мне нужен только Дэвид… Как вы считаете, парни? Может, зарежем эту свистуху, как свинью? – Он повернулся к Страшиле, по-прежнему стоявшему в центре пруда с трупом в руках. Тот замотал головой, экспрессивно, хотя и медленно. Чтобы его поняли наверняка. – Ой-ой. Какие мы добрые. А ты, сынок? – Коротышка обратился к мальчишке, топтавшемуся в паре футов от берега. – Оставим нашего друга Дэвида вдовцом? Вдовцом в шестнадцать лет… Печально.

Я вдруг сообразил, что он перестал намеренно искажать голос. Возможно, забыл в ходе стремительно меняющейся ситуации. Насколько я помнил – хотя помнил я немного, – теперь он разговаривал со мной как в детстве, когда показывал лопату, и потом, когда угрожал мне в бараке, прежде чем убить Алехандро.

Мальчишка уверенно кивнул.

Коротышка склонился ко мне, держа нож правее, всего в нескольких дюймах от шеи Андреа.

– А теперь ты, Дэвид. За что проголосуешь? Хочешь, чтобы я перерезал ей горло, чтобы ты раз и навсегда отделался от этой сучки, и больше не слышал ее нытья? Мы найдем тебе хорошую девочку в Колумбии.

Я едва совладал с голосом.

– Нет. Пожалуйста. Пожалуйста, не убивай ее. Прошу тебя.

Я этого не вынесу. Не вынесу даже мысли о том, что он убьет еще кого-то из моих друзей, и особенно Андреа. Мое тело дрожало от немой ярости.

Коротышка выпрямился и опустил нож.

– Пацан проголосовал против. Счет равный, два-два. А как насчет тебя, девочка? Твой выбор!

Андреа посмотрела ему в глаза с такой ненавистью, какую только можно вообразить. И помотала головой.

– Ты голосуешь против, – прогнусавил Коротышка сквозь пластик. Да он совсем свихнулся! – Позвольте подвести итог. Значит, так… Как говорил мой учитель математики, счет три-два. В пользу того, что я не перережу тебе горло и не изменю мир к лучшему. С прискорбием сообщаю, что засчитывается только мой голос, а следовательно, счет один-ноль.

Именно в тот момент, когда он объявил, что засчитывается только один его голос, я решил – живой или мертвый, но я не позволю ему причинить вред самой лучшей моей подруге.

Он подступил к Андреа и наклонился, почти касаясь ее ног. Затем встал на колени, одну руку положил себе на бедро, а в другую взял нож, нацелил острие в небо и принялся изучать с любопытством, поворачивая туда-сюда. Фирменный номер: «сначала помучай жертву». Я ощутил, как Андреа напряглась; пальцы ее правой руки сжали мое плечо.

Коротышка вернулся к своему фальшивому скрипучему голосу:

– Что ж, начнем с глотки…

Андреа извернулась всем телом и выпрямилась, как резко отпущенная пружина. В какой-то момент, не замеченная ни мной, ни Коротышкой, она выковырнула из песчаной почвы камень и ухватила в левую руку. Теперь же, используя меня как опору, она размахнулась и врезала массивным куском гранита прямо в лицо Коротышки. Он завопил дурным голосом – подобающим не серийному убийце, а скорее младенцу, которого вырвали из рук матери и отдали в ясли. Пластиковый мешок лопнул, открыв лицо, и я увидел, как изо рта Гаскинса по прямой траектории вылетели два предмета – сгусток крови и выбитый зуб, весь желтый и лишь на изломе белый.

Времени на размышления не было, радоваться удавшейся мести – тоже. Андреа вскочила и потянула меня за собой. Я поскользнулся, но сумел удержаться на ногах. Коротышка вопил во всю мощь легких, выкрикивая неразборчивые ругательства. Я торопливо огляделся, выбирая лучшие варианты действий, однако Андреа уже взяла руководство на себя. Схватив мою руку, она побежала прямо на мальчишку, стоявшего на берегу. Когда расстояние сократилось – парень застыл как вкопанный; можно только представить выражение шока на его лице под пластиком, – слева послышался всплеск. Это Страшила уронил свою обезглавленную ношу. Теперь он, размахивая руками и раскачиваясь из стороны в сторону, шагал к берегу непосредственно на нас, как мог быстро. Снова он произвел на меня впечатление человека неуклюжего, и к тому же не в здравом уме. Походка маленького ребенка, предпочитающего скорость умению. Уж этого-то мы легко оставим позади.

– Стойте! – проорал мальчишка и выставил руку ладонью вперед. Он что, вообразил себя регулировщиком на перекрестке? – Стойте, а не то мой отец…

Андреа не затормозила ни на секунду – она просто оттолкнула его в сторону. Мальчишка шлепнулся на мелководье. Андреа пронеслась мимо, а вот меня сынок Гаскинса успел лягнуть ногой. Я споткнулся и стремительно полетел лицом прямо в жидкую грязь. Мгновение спустя он уже сидел на мне и пытался сделать захват шеи сзади.

Во мне что-то словно взорвалось. Расплавился внутренний предохранитель, который до сих пор удерживал от насилия, и уничтожил мое детство, навсегда лишив остатков невинности.

Издав воинственный клич, я принялся молотить соперника руками и ногами, извиваться всем телом, вкладывая в удары энергию своих истощавшихся ресурсов, всю до последней капли. Я заехал ему в лицо растопыренной ладонью, полностью ошеломив. Он сдвинулся влево, и я не упустил шанс воспользоваться преимуществом, перебросил свой вес на противника и дожал его, пока тот не оказался на земле. Я взобрался на него, дал волю своей ярости и начал лупить кулаками. Порвал пластик костяшками пальцев и словно замкнул контакт. Вибрация пронзила тело, и в груди будто вспыхнул огонь.

Я удержал это ощущение, эту первобытную радость, о существовании которой даже не знал; я не желал ничего, кроме как выбить все дерьмо из этого гнойного прыща, одной из причин наших сегодняшних злоключений. Мешок разорвался и наполовину сполз с головы, открыв лицо. Я никогда не видел мальчишку раньше. И не нашел ничего выдающегося, сам наполовину ослепленный бешеным адреналином, который пульсировал в крови и отдавался в ушах.

– Дэвид, хватит, – потребовала Андреа, оттаскивая меня за рубашку. Откуда у нее столько сил? Как-то сумела стянуть меня со спины противника, которого я продолжал молотить кулаками. Я ударил по пластиковому лицу раз десять минимум; не сомневаюсь, что еще один удар правой рукой, пришедшийся на воздух – уже после того, как подруга оторвала меня от соперника, – довершил бы дело. Я мог бы лишить человека жизни. Я пытался дотянуться до мальчишки даже после того, как Андреа подняла меня на ноги; взбешенный, переполненный эйфорией, жаждущий прикончить этот символ преследовавших меня несчастий. Вот только сейчас «символ» лежал на земле, стонал и хныкал, как последний трус.

– Он и так полумертвый! – выкрикнула Андреа. – Бежим!

Тем временем Страшила почти доковылял до берега, на ходу издавая дикий вой, подобающий разве что дому с привидениями. Он тоже молотил руками, но для удержания равновесия. До нас ему оставалось футов шесть.

– Уходим! – повторила Андреа, увлекая меня за собой.

Мы добежали до поросшего кустарником и вьющимися растениями склона и начали карабкаться наверх, к шоссе, цепляясь за стебли и опираясь о корни. Позади хлюпала вода, стекавшая с одежды Страшилы; тот наконец завершил переход через Заливную яму и выбрался на берег. Посередине склона я обернулся. Мальчишка сидел, держась за разбитый нос; Страшила, весь мокрый, остановился возле него, уперев руки в боки и глядя прямо на нас сквозь помятый мешок.

Вместо того чтобы преследовать нас, он заговорил – таким же, как у Коротышки фальшивым хриплым голосом, словно перекатывая во рту камешки; мешок сдувался на каждом слове.

– Беги отсюда, парень. На этот раз ты зашел слишком далеко.

Надо же, а он не так глуп, как я полагал! Я замер на полпути, не в состоянии не смотреть на него. Страшила стоял неподвижно, как стволы обступивших Заливную яму деревьев и глядел куда-то назад, тяжело дыша. Пластиковый мешок пульсировал на голове, как сердце. До меня внезапно дошло, что фальшивые гортанные голоса обоих мужчин были довольно схожи, и я не мог с уверенностью определить, кто из них изгалялся надо мной прошлой ночью за нашим домом. Коротышка был ниже ростом, однако не настолько, чтобы не перепутать этих двоих в темноте среди деревьев.

– Дэвид!

Я резко повернул голову. Андреа уже стояла на самом верху насыпи.

– Какого хрена ты там застрял? Быстрее!

Она явно порывалась вернуться за мной.

– Не надо! – крикнул я. – Иду.

Остаток пути я прополз, цепляясь за каждую ветку и каждый вьющийся стебель, упираясь ногами в рыхлую почву. Наконец я обнял Андреа; мы стояли и вместе смотрели вниз. Частично скрытый деревьями, я видел, как Страшила приводит в чувство мальчишку, которого я избил почти до смерти. Коротышка подполз к ним двоим. Похоже, преследовать нас никто не собирался.

Я схватил руку Андреа, и мы побежали по узкой дороге вдоль дамбы по направлению к городу.

– Как же глупо, – выдохнул я, когда мы набрали скорость. – Идем прямо в полицию.

4

Следующий час выдался бурным. Мы прошли примерно полторы мили, когда раздался визг тормозов, и автомобиль Фуллера, сделав полный разворот на пыльной Паркер-лейн, со скрежетом остановился рядом с нами. Коп выпрыгнул из машины, осыпая нас ругательствами; впрочем, все это время с его лица не сходило выражение огромного облегчения. Мы рассказали о случившемся, и с каждым словом его глаза открывались все шире. Он позвонил по рации, доложил об инциденте у Заливной ямы, затолкал нас в машину и погнал в полицейский участок, включив сирену и мигалку. А перед тем велел диспетчеру позвонить нашим родителям.

Мы с Андреа сидели, съежившись, на заднем сиденье, как настоящие преступники, вроде Бонни и Клайда. Я понимал, что игры закончились. Нормальной жизни больше не будет. Не будет личного охранника в машине у дома. И в школу я не пойду. Моя жизнь не вернется в привычную колею, пока Коротышка не будет схвачен.

5

Скоро я уже сидел в крошечном помещении, которое служило допросной. Андреа увели в другую комнату. Примчалась мама, обняла меня, расплакалась, снова обняла и снова заплакала. Повторила все сначала. Умылась. Она совершенно обезумела, и теперь я лучше, чем в детстве, понимаю почему. Понимаю на том уровне, который большинству людей недоступен. Из всех вещей, о которых я мечтал в течение жизни, самым сильным желанием было вернуться назад во времени, успокоить мою дорогую маму и на другом, глубинном уровне, показать, что я люблю ее. Теперь я представляю, через что она прошла.

Отец подъехал не сразу, и дежурный полицейский – шериф Тейлор выехал на место преступления – решил не тянуть больше и снять показания. Моя мама и мама Андреа настояли на том, чтобы присутствовать во время разговора, на что они имели полное право. Беседа заняла примерно час; я поведал все подробности, которые только смог вспомнить, повторил по второму разу, а затем по третьему. Не было необходимости ни мне, ни Андреа говорить неправду, и потому я ничуть не опасался, что наши версии могут не совпасть. Однако должен признать, что изредка сама атмосфера допроса побуждала задуматься – а вдруг я скажу что-нибудь не то, и попаду в тюрьму за убийство того несчастного, чье обезглавленное тело сейчас, пока я даю показания, достают из Заливной ямы?

Я продолжал размышлять, кто это мог быть. Когда живешь в маленьком городке, велика вероятность, что тебе знаком человек, которого бросили в пруд, перед тем отпилив голову. А поскольку папа запаздывал, то я, разумеется, предположил самое худшее – а вдруг это он? Мысль преследовала меня, пока он наконец не появился; преследовала, хотя мама и заверила нас, что отец позвонил из телефона-автомата и обещал как можно скорее вернуться из Лейк-Сити, куда ездил по делам.

Мой отец мертв, – твердил я себе. – Сердце моего отца больше не бьется, а голова рассталась с телом. Коротышка нанял кого-то, кто имитировал его голос по телефону. Он умер, умер, умер…

И тут в тесную допросную ввалился отец. Мама удерживала его за одну руку, шериф Тейлор за другую. Я испытал такое облегчение, словно вынырнул со дна пруда и наконец глотнул воздуха.

Было море объятий. Пролилось море слез. Масса восклицаний типа «Что, черт возьми, происходит?» и «Нет, это просто абсурд какой-то». Мне было жаль Фуллера, потому что мама безоговорочно объявила простоватого копа ответственным за все на свете – короче, назначила козлом отпущения. Мы с Андреа сознались, что сбежали от него, однако в маминых глазах это лишь отягощало вину полицейского. Папа старался не выплескивать эмоции наружу, вот только необычайная бледность разом сделала его лет на двадцать старше.

И скоро я узнал, в чем дело.

– Милая, – осторожно предложил он маме, – ты не могла бы на пару минут оставить нас с Дэвидом наедине? Мужские секреты…

Даже тогда, ребенком, я понимал – это не те слова, которые говорят обезумевшей матери. Или совершенно счастливой матери, если на то пошло. И она посмотрела папе в глаза убийственным взглядом и ответила:

– Если ты хочешь попросить шерифа, чтобы он приказал своим помощникам вывести меня отсюда, знай – я буду кричать и упираться, и пусть здесь разверзнется ад, но я этой комнаты не покину.

Папа не выказал ни раздражения, ни удивления. Лишь пробормотал что-то вроде «ладно, пусть так».

И сел на свое место. Мама села. Шериф Тейлор сел. Все трое уставились на меня через стол. Дверь в наш чулан почему-то закрыли, стало жарко и душно.

– Сынок, – начал папа. – Мы с шерифом долго беседовали. То, что… Гаскинс творил с тобой… Это трудно объяснить. Я должен признаться, что наши семьи связывает общее прошлое, – именно тогда я и услышал впервые про общее прошлое, – но последние события просто из ряда вон. Этот сукин сын настроен мучить тебя, вместо… – Продолжения не требовалось.

Я кивнул.

– Он даже не заставил своего дружка преследовать нас, после того как получил от Андреа камнем по морде.

– Да. Потому что… – Папа опустил голову, не в состоянии подобрать слова.

– Эдгар, да в чем дело? – спросила мама.

Отец со вздохом наклонился к ней и прошептал что-то неразборчивое на ухо. Я напрягся, стараясь расслышать хоть пару слов, однако тщетно. Мама принялась качать головой взад-вперед, так интенсивно, что я опасался, голова оторвется. Папа схватил ее руку; по тому, как натянулись его сухожилия и набухли мышцы, я догадался, что он, должно быть, причиняет маме боль. Она поморщилась и хотела вырваться, но не сумела. Отец прошептал еще что-то, довольно грубо, но слов по-прежнему невозможно было разобрать. Мама сникла. Позабыв обо всем, я рассердился на отца – наверное, впервые за свою жизнь.

Но тут он отвернулся от мамы, даже отбросил ее руку от себя. Она опустила глаза, признавая поражение. Я сидел в полном замешательстве – до того странно вели себя родители.

Шериф Тейлор откашлялся.

– Вот что, Дэвид. Тема щекотливая, и мы очень долго думали, даже до того, как… до сегодняшней чертовщины.

– Значит, вы никого не поймали? – спросил я.

Шериф покачал головой. Он выглядел скорее растерянным, чем раскаивающимся.

– Нет. Мы обнаружили только труп, кровь и рваные пластиковые мешки, о которых ты рассказывал.

– Давайте перейдем к делу, – заговорил папа, опираясь на локти и перегнувшись через половину стола. – Дэвид, это должно кончиться. Этому нужно положить конец. – Он сделал паузу, давая возможность своему вполне очевидному утверждению на пару секунд повиснуть в воздухе. – И есть, черт возьми, лишь один способ решить проблему. Обещаем, тебе ничего не грозит. Тебя будут охранять больше полицейских, чем имеется работников на молочной ферме. Видит Бог, я обещаю тебе.

Я задержал дыхание, ожидая развязки. Шериф Тейлор наконец набрался храбрости и произнес открытым текстом:

– К черту недомолвки, Дэвид. Мы собираемся использовать тебя как приманку.

Глава 13

Июль 2017 года

1

Дождь лил с неба безостановочно.

Уэсли все-таки отправился ночевать в дом к двоюродным братьям. Я лично проконтролировал, чтобы он благополучно прибыл на место. Наблюдать за сыном поручили копу по имени Скотт Райт. Я реально устал слушать, как полицейский раз десять повторил, что обещает проявлять бдительность, не спать, ни на секунду не выпускать дом из поля зрения, каждый час обходить территорию и скорее умереть, чем позволить кому-либо причинить вред Уэсли…

От его обещаний легче не становилось. Если, не дай бог, с сыном случится беда, меня ни на йоту не утешит тот факт, что бравый полицейский отдал жизнь ради его спасения.

Моя сестра Эвелин дала те же обещания, хотя и не зашла так далеко, чтобы выразить готовность пожертвовать жизнью. Однако она гарантировала ребятам потрясающий деревенский завтрак. Я попросил дозволения приехать с младшими детьми и присоединиться к трапезе, и она добавила для большего эффекта: «Ну ты и жук, братишка». Однако, что касается защиты, то муж сестры держал дома больше оружия, чем сапожник сапог. И не исключено, что его даже воодушевила идея для разнообразия поохотиться на кого-то, кроме оленей. Истинный южанин!

Сейчас мы с Уэсли стояли под спасительным крыльцом, только я и он. Дождь барабанил по покатой крыше и стекал вниз потоками; в отдалении громыхал гром.

Эвелин с сыновьями Джеффри и Бреттом ушла в дом, а Райт сказал, что желает прочесать окрестности, перед тем как заступить на ночную вахту. Зонтик камуфляжной расцветки раскрылся и завис у копа над головой. Он использовал именно это выражение – прочесать окрестности. Мне послышалось в нем что-то угрожающее, например, как если бы солдат во Вьетнаме сказал, что хочет прочесать окрестности. Я едва не передумал насчет ночевки, основываясь на одной этой фразе, однако в конце концов уступил. Чего греха таить – вряд ли в доме моих родителей безопаснее, чем здесь.

– Ну что ж, – объявил я с излишним пафосом. – Наверное, мне пора.

– Пап, да не волнуйся ты. – Сын обернулся к дому. – Дядя Джефф за свою жизнь застрелил столько оленей, что можно целый год кормить нашу школьную бойцовскую команду. Разве может с ним сравниться какой-то придурок Дикки? Даже если Дикки ухитрится проскользнуть мимо копа… А он не проскользнет. Нам ничто не угрожает.

– Не хочу оставлять тебя одного. И никаких глупостей, которых ты в кино насмотрелся – типа пойду воздухом подышать или принесу из подвала что-нибудь вкусненькое. Ты должен ни на шаг не отходить от братьев, от тети и дяди. Поиграйте в монополию, например.

– В монополию? Да в нее с девяносто шестого года никто не играет!

– В девяносто шестом ты еще не родился.

– Вот именно.

Я обнял Уэсли, и он ответил тем же – в той мере, в какой можно ожидать от шестнадцатилетнего парня. И не отпускал, пока он не стал вырываться.

– В моем детстве было много всякого такого, о чем ты… О чем я никогда не рассказывал, – шепнул я сыну на ухо.

– Про Коротышку Гаскинса? – Дети знали о нем в общих чертах. В самых общих.

– Да. И когда его сын бродит где-то поблизости… поневоле нервничаешь. Какой позор, черт возьми – упустить преступника из-под стражи! Нынешний шериф Тейлор в подметки не годится своему отцу. Я бы подвесил его за одно место, если бы знал, что мне за это ничего не будет.

Уэсли хихикнул, и я, несколько успокоенный, наконец выпустил его.

– Мы приедем завтра утром, урвать немного от знаменитого хавчика Эвелин.

– М-м-м, – сын потер брюхо. – Уже чувствую, как холестерин забивает артерии.

Я усмехнулся.

– Тебе-то беспокоиться не о чем. Можешь есть топленое сало прямо из ведра, хоть немного мяса нарастишь.

– Не волнуйся, папа. Когда-нибудь и я стану толстым, как ты.

Нет, теперь уж точно все хорошо, как и должно быть! Я похлопал Уэсли по плечу, сказал, что люблю его, возблагодарил Господа, когда сын буркнул что-то в ответ, и со спринтерской скоростью побежал к машине. Не помогло – все равно промок до нитки.

2

Следующей ночью я спал на месте сына, в отцовском кресле размером с купе поезда, почти утонув в его подушках. Полностью разложенное, оно становилось настоящей кроватью. Хейзел запротестовала – ей хотелось, чтобы я лежал на диване, на расстоянии вытянутой руки от нее. Пришлось некоторое время посидеть рядом с дочерью и поболтать, пока она не утомилась и больше не возражала, когда я перебрался в кресло. Мейсон с Логаном спали практически друг на дружке; оба открыли рты настолько, что могли бы проглотить крысу, если бы та пробегала мимо и ненароком решила туда заглянуть. Андреа заявила, что она слишком устала, чтобы думать и тем более разговаривать, и на этот раз предпочла комнату моей сестры Пэтси. Я сходил проверить, как она там – словно причислил подругу к своим детям. Судя по дыханию, она спала. Секунды три я поиграл с идеей – забраться в ее постель и прикорнуть рядышком, но затем передумал. Еще проснется среди ночи, примет меня за вломившегося в дом преступника, и тогда мне мало не покажется.

Итак, я улегся в знаменитое кресло. Кроме шума обдувающих меня со всех сторон вентиляторов, в мире не было звуков. Я протянул руку, чтобы выключить лампу на верном папином столике. Там были разбросаны свежие газеты. Отец обещал перейти на айпад не раньше, чем гроб с его телом отнесут на кладбище. Прямо перед тем, как погас свет, мне бросился в глаза заголовок статьи о трупе, найденном на болоте, однако желания читать о нем я не испытывал. Догадаться несложно: неизвестно ни имя жертвы, ни убийца, ни то, зачем ему понадобилась голова. Однако я допускал, что весь город, подобно мне, подозревает Дикки Гаскинса в верности отцовским традициям.

Глаза привыкли к темноте, и комната обрела глубину. Я различал тени, различал силуэты безмятежно спящих детей, надеясь, что им снятся более приятные вещи, чем та отвратительная правда, которую я разузнал сегодня. Я думал об Уэсли и его двоюродных братьях – наверное, они сейчас играют в видеоигры или включили фильм категории R, который запрещено смотреть без взрослых. К собственному удивлению, я чувствовал, что сын в безопасности, и мои младшие дети в безопасности, и я сам тоже. Не знаю, откуда на меня снизошло такое спокойствие. Возможно, на самом деле Дикки Гаскинс пугал меня не больше, чем речной рак.

После обнаружения старой поземельной книги мы с Андреа не отыскали в библиотечном архиве больше ничего достойного упоминания. Да, по всей видимости, семьи Плайеров и Гаскинсов с давних пор были как-то связаны. Однако единственное свидетельство тому – покупка земли в совместное владение. Того участка, где вырос мой отец. Казалось невероятным, что я до сих пор об этом не знал, однако родители впали в странную забывчивость, когда мы начали расспросы. Хотя отец оправдывался и ссылался на неосведомленность, от меня не ускользнуло странное выражение его лица; впрочем, я не мог себе представить, зачем ему лгать. Нужно попробовать навести справки в городе.

Я вздохнул и посмотрел на потолок. Сколько раз приходилось слышать, как сверху доносится совершенно необъяснимый шум – поскрипывание, звуки шагов… По спине пробежали мурашки, хотя настоящего страха я не испытывал. В действительности дед Финчер не особо меня пугал. Вглядываясь в старые, пожелтевшие плиты, я подумал, что, может, он и сейчас расхаживает по чердаку. Даже сквозь гул вентиляторов мой мозг улавливал звуки, а я своему мозгу доверяю.

«Не волнуйся, дедушка, – произнес я мысленно, пытаясь спроецировать слова в иное измерение, где любят зависать призраки. – Твой внук Дэвид все держит под контролем».

Теплая волна прошла сквозь мое тело и наполнила его блаженством. Не знаю, как объяснить это, однако ощущение счастья длилось, пока я не уснул.

3

На следующее утро мы выехали поздно. Обычно я винил в опозданиях младшенького, Логана, только потому что он не особо отпирался. Однако на сей раз обвинения были вполне обоснованны: прежде чем солнце поднялось над кроной пекана, сыночек постарался и устроил нам двойную подлянку – сначала его вырвало, а потом он накакал в штанишки. Первое случилось сразу после пробуждения, а второе на прогулке с бабушкой – почувствовал себя лучше и вышел поиграть. И разумеется, только на улице он с большой радостью сообщил ей о назревающей в кишечнике катастрофе. Я как раз убирал первую детскую неожиданность и не стал вдаваться в детали. Второй «неожиданностью» пришлось заняться маме.

Наконец уже в четверть одиннадцатого мы выехали к Эвелин. Я все время был на связи с Уэсли, ради собственного спокойствия и ради того, чтобы попрактиковаться шутить в телефонной переписке. Действительно, некоторые вещи кажутся смешными, только когда читаешь их в мессенджере. Я испытал на Уэсли свой шедевр с упоминанием туалета, происшествий с Логаном, и слова «шоколад», однако в ответ получил всего лишь один из дурацких эмодзи – смеющуюся рожицу с льющимися из глаз слезами. Ну и дети пошли…

Что ж, по крайней мере я знаю, что Уэсли в безопасности.

– Папа? – окликнула меня Хейзел, когда мы были в нескольких милях от дома сестры. Андреа сидела рядом со мной спереди, дети на заднем сиденье. Родители ехали на другой машине.

– Да, моя милая принцесса?

– А дождь когда-нибудь закончится?

– Надеюсь, скоро закончится. Или скоро на месте округа Самтер появится океан. Представляешь, как весело будет?

– Папа, ты считаешь, это смешно?

Для не по годам развитой Хейзел этот вопрос соответствовал закатыванию глаз. В вербальной форме.

– Считаю. Ведь смешно же?

– Мимо кассы, папа.

Порой я честно не могу поверить, что моя дочь говорит такие вещи.

– Папа? – на сей раз голос подал Мейсон. Логан, кажется, уснул.

– Да, мой чудесный принц?

– Как думаешь, дядя Джефф разрешит мне поиграть со своими ружьями?

Я снова ужаснулся.

– Поиграть с чем? Как ты это себе представляешь? Зарядить ружья и позволить тебе бегать по городу, стреляя куда придется? Вряд ли, сынок.

Он повторил реплику сестры, один к одному.

– Папа, ты считаешь, это смешно?

Как же я любил этих человечков!

Вежливо хохотнув, я свернул на посыпанную гравием дорожку, которая вела к дому Эвелин. Дорогу с обеих сторон окаймляли кукурузные поля. Одно из занятий, которые я любил больше всего на свете, – это неторопливо проезжать среди кукурузы. Стебли зловеще нависают над тобой, перекрывают обзор, и кажется, что остальной мир перестал существовать. Как мне нравилось щекотать нервы и ощущать бегущие по спине мурашки – явление, порожденное знакомой с детства поп-культурой: фильмом «Дети кукурузы» и убогим, но леденящим душу сиквелом, которые я посмотрел в возрасте более раннем, чем положено. Там главного героя убили и нарядили огородным пугалом, чтобы спрятать тело, а он сумел восстать из мертвых и прикончить уродов, которые это сделали. Я тогда был один и в ожидании родителей включил свет во всем доме.

А еще мне нравился шорох гравия под колесами, причем проливной дождь только добавлял элемент таинственности; как, впрочем, и всякий дождь. По этому вопросу люди расходятся во мнениях, но что касается меня, я уверен – хороший ураган благоприятствует всему, кроме барбекю и игр на свежем воздухе. Короче говоря, жизнь постепенно налаживалась.

Мы миновали кукурузные поля и въехали на просторную площадку, в самом центре которой возвышался дом сестры. Он не походил на типичный фермерский дом – старый не так давно разобрали и отстроили заново в стиле ранчо, а ранчо магическим образом изнутри всегда оказывается больше, чем выглядит снаружи. Дождь все падал, падал и падал, и миллионы крошечных брызг искорками сверкали на крыше.

Патрульная машина притулилась под навесом в левой части двора, одинокая и неподвижная. Туда проникало мало света, однако полицейского Райта на водительском сиденье вроде бы не наблюдалось. Впрочем, я не удивился бы, узнав, что Эвелин пригласила копа на завтрак. А может, он откинул спинку заднего сиденья и решил вздремнуть, позабыв свои обязанности по охране моего сына. Это меня тоже не испугало. Если что-то случится, Эвелин повиснет на телефоне, пока сотовые вышки не взорвутся от перегрузки.

Я подогнал машину как можно ближе к парадному входу, припарковался и заглушил мотор. Перестук дождевых капель по крыше и ветровому стеклу превратился в громыхание, и мной внезапно овладела апатия, как от снотворного.

– Как вы отнесетесь к тому, что я прикорну немножко? Ваш папа утомился. Старость не радость.

– Забудь, папа, – ответила Хейзел. – Бьюсь об заклад, в этом доме жарится бекон.

– Ням-ням-м-м, – протянул Мейсон. – Клянусь левым мизинцем на ноге, что съем не меньше двадцати порций. И не остановлюсь, даже если заблюю весь пол у тети Эвелин.

Он говорил таким счастливым голоском, что явно не шутил.

– Ладно, уговорили. Не буду спать. Мейсон, буди Логана. Нам предстоит пробежка.

До веранды было не больше тридцати футов, однако мы промокли насквозь.

4

Обнимая меня, Эвелин перестаралась и едва не сломала мне спину, а я в долгу не остался и тоже применил медвежью хватку. Я знал, что братья и сестры всегда ощущали некоторую вину за мои злоключения лета восемьдесят девятого, поскольку все они тогда жили отдельно от родителей, в разных частях света. Кто-то учился в колледже, кто-то начал делать карьеру во всяких экзотических местах типа Дир-парка в штате Вашингтон, кто-то уже обзавелся семьей. Никого тогда не было рядом, и я знал, что они до сих пор переживают. И неважно, сколько раз я убеждал их, что все это абсурд – угрызения совести сквозили в мелочах, типа крепких объятий старшей сестры.

– Неделя у вас выдалась тяжелая, – сказала Эвелин, когда мы наконец отпустили друг друга. – Сочувствую тебе, братишка.

Сестра – единственная из нас, кто вернулся в родные места, чтобы вести сельский образ жизни, подобно родителям. И хотя я всегда ей немного завидовал, самому так и не хватило духу сделать решительный шаг.

– Спасибо, – торжественно поблагодарил я. Вспоминать неприятное совершенно не хотелось. Пахло беконом, дети носились по дому – кроме Мейсона, который уже три раза спросил дядю Джеффа насчет сейфа с оружием, – а я жаждал увидеть Уэсли, убедиться, что с ним все в порядке. До сих пор я ребят не заметил – ни сына, ни его двоюродных братьев. – Нам всем пришлось несладко. Спасибо еще раз за руководство поисками.

Сестра фыркнула и воздела очи к небесам, а затем жестом велела всем садиться. Джефф улыбнулся мне и понимающе кивнул Мейсону.

– Если Мейсон будет слишком тебя доставать, – сказал я Джеффу, – разрешаю запереть его в курятнике.

– Что ты, он ведет себя отлично. Пойдем, парень. Поможешь мне кое-в чем, а я, так уж и быть, дам тебе стрельнуть по бутылкам из-под колы.

Мейсон заулыбался, и они с дядей направились к задней двери. Хейзел с Логаном нашли коробку с игрушками и всякими загадочными вещами, которую Эвелин достала к нашему приезду – я распознал один из древних игрушечных проигрывателей «Fisher Price» с гибкими пластиковыми дисками и испытал приступ ностальгии.

Мы с Эвелин плюхнулись на диван, откуда открывался идеальный вид на Хейзел и Логана, исследовавших содержимое коробки.

– Завтрак будет готов минут через десять, – сообщила сестра.

– Только не говори, что ребята еще спят.

– Уэсли точно спит – я сегодня его еще не видела. Ленивый, весь в отца. Бретт и Джеффри ушли с утра пораньше копать канавы возле ручья и заполнить мешки с песком. Джефф беспокоится, что затопит насосную станцию. Такой ливень, сам понимаешь. Как будто ангелы несколько месяцев терпели, а сейчас все разом решили помочиться.

Сестра обожает подобные шутки, а мои братья – тем более. Однако в груди возникла легкая тревога. И хотя осязаемой причины не было, хорошее настроение испарилось. Я желал убедиться, что все в порядке. Причем немедленно.

– А что делает коп? Он всю ночь дежурил в машине?

– Да. Даже в туалет ни разу не зашел. И из-под навеса не появлялся.

Я вскочил на ноги – так резко, что закружилась голова.

– Что с тобой?

– Ничего. – Требовалась пара минут, чтобы привести мозги в порядок. – Я сейчас вернусь.

– Хорошо. Почему бы тебе не разбудить своего соню, пока я закончу с завтраком? Я так старалась… – Сестра соскользнула с удобного насеста. – Скажу только, что у нас кукуруза в трех видах. – Она с улыбкой отправилась на кухню.

Внутри меня зародилась тревога – будто маленький червячок закопошился во внутренностях. Я направился к парадной двери. Несколько зонтиков стояли в высокой керамической вазе под старину, которую словно специально для них придумали. Я выхватил самый большой, открыл дверь и нажал на автоматическую кнопку. Зонтик со щелчком раскрылся, и я, водрузив его над головой, шагнул под проливной дождь.

Капли барабанили по тонкому пластику, а порыв ветра норовил вырвать зонтик из рук. Я вцепился в него крепче, пригнулся и решительно направился к патрульной машине, ступая прямо по лужам. Жалкий купол не мог защитить мои руки от попадания брызг холодной воды. Машина стояла темная и мокрая, вся в горошинах капель, несмотря на то, что навес был открыт только с одной стороны. Наверное, Джефф в свое время построил это сооружение в расчете на трактор – остальные транспортные средства содержались в гараже.

Оказавшись под крышей, я отставил зонтик в сторонку, но закрывать не стал. Потом приблизился к машине со стороны пассажирской двери и заглянул в темное нутро, прикрывая глаза ладонями.

Сперва я ничего не понял. Райт совершенно точно находился в машине – он сидел с закрытыми глазами, привалившись к боковому стеклу. Я не мог всецело осуждать его – сам всего несколько минут назад хотел вздремнуть. Однако затем глаза привыкли к скудному освещению, и предметы обрели четкие очертания. Шея копа была вывернута под ненормальным углом, а руки лежали на коленях странно и неестественно, ладонями верх.

За те короткие секунды, что я лицезрел полицейского через стекло, ко мне пришло жуткое осознание происшедшего. Я обежал вокруг машины и заглянул в нее через водительскую дверь. С той стороны навеса освещение было получше, и первое, что я увидел – это изобилие красного цвета.

Изнутри окно испачкали красным, словно кто-то неумело протер его тряпкой и только размазал еще больше. Красные потеки образовались на стекле в том месте, где его касалась голова полицейского. Лицо копа также было забрызгано красными каплями, а окаймленные красным неживые глаза смотрели на дождь – вот только ничего уже не могли видеть.

Полицейский Райт был мертв.

Я не мог оставаться под навесом ни секунды. Слова сестры внезапно обрели новый смысл. Они возникли передо мной в воздухе, словно написанные завитками табачного дыма из трубки. Безобидные фразы теперь ознаменовали конец мира. Бретт и Джеффри ушли с утра пораньше; Уэсли я сегодня еще не видела. Ленивый, весь в отца.

Я выскочил из-под навеса прямо под дождь, даже не вспомнив о зонтике. Пронесся через двор, не замечая луж. Одним прыжком вскочил по ступенькам. Толкнул дверь, выкрикивая имя Уэсли. Мой голос звучал настолько панически, что изумленная Эвелин выглянула из кухни. Я стрелой кинулся в коридор, проходящий почти по всей длине дома. Двери спален и ванных комнат смотрели друг на друга, подобно камерам в старой тюрьме. Я знал, в какой комнате должен спать мой сын – знал по многочисленным прошлым посещениям.

Третья дверь налево.

Закрыто.

Я рывком открыл ее, едва не выдернув ручку. В короткие секунды, потребовавшиеся для того, чтобы войти внутрь, я успел вообразить самое худшее. Кто-то – мозг легко нарисовал образ Дикки Гаскинса – проник на территорию, убил полицейского Райта, забрался в дом сестры, нашел моего сына и убил во сне. Или снова похитил. Похитил во второй раз, после того как мы его спасли, – за это я не смогу простить себя, даже если проживу тысячу лет.

В спальне было темно, шторы все еще задернуты. В дальнем углу лежал спальный мешок, похожий на длинный увязанный тюк. В два прыжка я добрался до спальника, опустился рядом и ощупал его обеими руками. И наткнулся на костлявые мальчишеские плечи.

– Уэсли! – проорал я.

Мешок повернулся ко мне. Клапан приоткрылся, оттуда показалось заспанное лицо сына. Он сощурился и вяло пробормотал что-то.

– Уэсли! – повторил я шепотом.

– Привет, пап.

5

Я принял решение, которое следовало принять еще днем раньше. Пожар или потоп, Дикки Гаскинс на свободе, тропический ливень – да все что угодно, но моя семья никогда больше не разлучится. Больше никаких ночевок в гостях, никаких приходящих нянек, игр в прятки, походов за покупками с бабушкой. За исключением, может быть – может быть! – нескольких минут, достаточных для того, чтобы принять душ. Отныне я клянусь не выпускать всех четверых из поля зрения, пока мы не вернемся в Джорджию.

День, последовавший за моей ужасной находкой в патрульной машине, ознаменовался странной смесью страха, облегчения и просто запредельной скуки. Все мы были напуганы – да и как тут не испугаться, если у тебя под носом убили копа при исполнении? Мы удержались на плаву благодаря дневному свету – вернее, его скудным крохам, пробивавшимся сквозь плотную облачность, – а еще тому, что были вместе. И все равно страх в глазах детей – в том числе Логана, которому мы ничего не объясняли, – заставлял мое сердце сжиматься. Однако, несмотря ни на что, я испытывал спасительное облегчение, так как, уже вообразив самое худшее, обнаружил Уэсли, мирно спящим на полу! Мысль об этом наполняла мою грудь счастьем, компенсируя нехватку воздуха. А вот что касается скуки…

Шериф Тейлор не разрешил нам уехать. Сказал, что федеральные агенты рвут и мечут, требуя от него соблюдения процедуры – протоколы, место преступления, свидетели и прочая тягомотина, известная по сериалу «Закон и порядок». Так что мы сидели в гостиной, сбившись в кучу, и умирали от ничегонеделания. Непогода повредила кабельную сеть, по радио ловились только треск и помехи, изредка перемежавшиеся грохотом ударных инструментов или пронзительным вскриком гитары. Вай-фай сдох, превратив Netflix и Hulu в несбыточную мечту. Мы решили поиграть в монополию – в основном потому, что Уэсли отвесил шутку насчет игры, и мне захотелось проверить, действительно ли она так забавна. Шашки и шахматы тоже не простаивали, а Эвелин усиленно нас кормила. С каждым по очереди пообщалась угрюмая дама из ФБР, снова и снова задавая одни и те же вопросы. Никто не смог прояснить ситуацию – как и почему убили несчастного копа. И кто. Хотя если бы вопрос вынесли на голосование, Дикки победил бы с большим отрывом. Я даже не знал способ, которым полицейского безвременно отправили на тот свет, потому что видел только кровь. Море крови.

В общем, такие дни хочется поскорее забыть. Даже вечная оптимистка Хейзел приуныла.

Мы чувствовали себя в изоляции от мира. Всем было одиноко.

Тоскливо.

Страшно.

Ливень опять разошелся, словно небеса прохудились; он барабанил по крыше громко и непрестанно, только никто из нас больше не замечал его шума. Андреа сидела рядом со мной, ни единым словом не упоминая о несчастьях, обрушившихся на наш родной город; она просто оставалась моей подругой и занималась детьми, когда видела, что мои силы на исходе.

Вечером, уже после захода солнца, который угадывался лишь по превращению неба из серого в черное, нам наконец разрешили вернуться в дом родителей. Мы, как всегда, легли спать в гостиной: Андреа устроилась на диване рядом с Хейзел, я на полу вместе с Мейсоном и Логаном, а старший сын разложил «Самое большое в мире кресло».

Все эти события случились не так давно, однако я не могу припомнить ни единой произнесенной фразы, не помню, какую пищу мы ели, во что играли и тем более кто выиграл, не помню лица сердитой дамы из ФБР. Не помню ничего, кроме страха, облегчения и скуки. Эти три чувства вплелись в нескончаемые часы того дня, перемешались, как красители при изготовлении вареной ткани. Ночь прошла, и наступили новые сутки.

Рано утром я открыл глаза. Сквозь шторы сочился тусклый свет.

Надо мной, как обелиск, возвышался отец. Его лицо скрывала тень. Он уронил что-то на ковер, прямо у моего лица. Газета. Я немного поморгал и затем приподнялся, опираясь на локоть. Газета была свернута так, что сверху оказалась полоса, где обычно печатали самые плохие новости. Столь крупного заголовка я давно не встречал.

В ОКРУГЕ САМТЕР

НАЙДЕНЫ ЕЩЕ ПЯТЬ ТРУПОВ

Я читал заметку, и каждое слово буквально переносило меня назад во времени, в мои шестнадцать лет, как будто отец разыскал сохраненную с тех пор старую газету, – настолько поразительно похожи были детали преступлений. Убиты с особой жестокостью; тела обнаружены в болоте; у некоторых отсутствуют головы.

Как могло случиться, что Дикки пошел по стопам своего безумного отца? Как? Вероятность того, что преступления совершил кто-то другой, даже не посетила мой мозг. Кто еще, кроме Гаскинса? В их семье психическое расстройство передается по наследству.

Я опять лег и уставился в потолок. Кошмар из моего детства вернулся в полной мере. Вернулся, чтобы добить меня, дать понять, что мое позорное бегство много лет назад не увенчалось успехом, и я не заслуживаю того, чтобы уйти от предназначенной Дэвиду Плайеру судьбы. Карма не позволит искупить ошибки, совершенные в прошлом. Ошибки, которые начали постепенно, одна за другой, всплывать из глубин памяти.

Семья проснулась лишь через несколько часов. Я страдал от одиночества и почти мечтал, чтобы призрак деда Финчера прошел сквозь потолок и напугал меня до смерти. Хоть на что-то отвлечься.

Глава 14

Июнь 1989 года

1

Я не видел Андреа два дня.

Сейчас, с мудростью и цинизмом прожитых лет, я сомневаюсь – а действительно ли мне так тяжело далось расставание? Я могу лишь догадываться, что подумают люди, которым не довелось, подобно мне, пережить столь ужасные недели. Но я уверяю вас, мы с Андреа были лучшими друзьями до того, как Коротышка Гаскинс вторгся в нашу жизнь и превратил ее в ад. А те черные дни закалили нашу дружбу, превратив в гранит, который невозможно разрушить. Любой преступник зубы сломает. Пусть даже не пробует.

Нас разлучили напрасно. Я нуждался в Андреа. Она нуждалась во мне. Какая несправедливость!

Приманка.

Я сидел на дешевой кровати в дешевом мотеле – старомодная планировка, ряд смежных номеров с выходящими прямо на парковку дверьми, – подтянув колени к груди и пялясь в маленький телевизор, где весь день показывали древний сериал «Шоу Энди Гриффита». Изнывая от отчаянной скуки, я попытался разгадать великую тайну черно-белого фильма. Главным героем был шериф по имени Энди Тейлор. Шериф Тейлор, почти что наш знакомец, на которого возложена охрана правопорядка в городе Самтер и во всем округе Самтер. Тогда почему картина носит название «Шоу Энди Гриффита»? Ведь не назвали же сериал «Ти Джей Хукер» – лучший полицейский сериал моего поколения – «Шоу Билла Шетнера»! Абсурд какой-то.

Подобные светские беседы я и вел сам с собой, поскольку в моей маленькой тюрьме делать было абсолютно нечего.

Меня поместили сюда в тот же день, когда мы сбежали с шоу фриков у Заливной ямы. Агент ФБР, непосредственно отвечавший за мою безопасность – тощий человечек по фамилии Джексон, который о своей-то безопасности вряд ли был способен побеспокоиться, – объяснил, что мотель и его окрестности намного легче контролировать, чем наш фермерский дом. Предположительно, копы дислоцировались в нескольких местах; предположительно, с целью сохранить жизни Дэвида Плайера и Андреа Льеренас.

Ее поселили где-то в том же мотеле. Вот что выводило меня из себя. Казалось совершенно непродуманным, что мы не можем проводить время вместе, хотя бы несколько часов. Я был крайне измучен, и только она могла понять меня. Я нуждался в подруге, однако мои мольбы и объяснения натыкались на глухую стену. И если бы я еще раз услышал, что «сейчас наша основная задача – обеспечить твою безопасность» и «доверяй нам, мы знаем, что делать», то дал бы этому человеку по самым чувствительным местам тела.

Я мало что знал насчет плана поимки Коротышки Гаскинса и его сообщников, мерзких типов, которые у Заливной ямы прятали лица под пластиковыми мешками. Я и без того несколько недолюбливал слово «приманка», которое предполагало какой-то обман – наверное, потому что был больше фанатом охоты, чем рыбалки, – однако примененное ко мне самому, оно выводило ситуацию на совершенно новый уровень. Я служил приманкой! Андреа, насколько я знал, чувствовала то же самое. И хотя точные детали плана нам известны не были, человек десять как минимум заверили меня, что риск равен нулю.

Ага, нулю. Они нас за дураков держат? Эта мысль посещала меня много раз в те дни, когда я отсиживался в мотеле. Вероятность погибнуть от удара молнии, сидя на горшке, исчезающе мала, но и то не равна нулю! А уж ставить ловушку на серийного убийцу, используя подростков в качестве приманки… Я однозначно предпочел бы рисковать, сидя на горшке.

На экране телевизора Барни Файф рапортовал что-то подобострастно, поправляя кобуру. Шериф Энди Тейлор выслушал доклад спокойно, затем дал несколько тупых советов, применимых к любой ситуации, будь ты хоть незадачливый представитель закона, хоть подросток, сидящий в засаде на убийцу. Вековую мудрость шерифа сопровождала приглушенная музыка, и почему-то у меня в голове всплыл другой черно-белый фильм – «Психо» Альфреда Хичкока. Мой взгляд переместился в сторону ванной комнаты; в зеркале отражалась шторка душа.

Может, в этом и состоит план? Я принимаю душ и жду, пока Гаскинс проберется в номер с ножом в руке, готовясь искромсать меня до смерти, как Энтони Перкинс искромсал Джанет Ли. Можно даже поставить ту самую культовую музыку – вжик, вжик, вжик, бешеные удары смычком о струны скрипки. Для аутентичности. Допустим, копы спрятались в туалете…

Мои нелепые фантазии прервал стук в дверь.

Я рывком сбросил ноги с кровати, уперся ладонями в матрас и подался вперед, глядя в направлении стука. От ужаса перехватило горло. Хотя причин бояться не было – посты охраны располагались как до, так и после моего номера, и еще больше копов рассредоточилось по территории. Родители находились в соседней комнате и в данный момент принимали гостей: шерифа Тейлора и агента Джексона. Наверняка обсуждали, как лучше подвесить младшего сына на веревочке перед Коротышкой, будто морковку перед мулом.

Однако все это отошло на второй план, когда я услышал стук костяшек пальцев по дереву. Я чувствовал только страх.

– Кто там? – Я постарался придать голосу твердость.

– Открывай.

Я вскочил на ноги и выполнил команду, поскольку она была произнесена знакомым и дружеским голосом. За дверью стояла Андреа, скрестив руки, и поглядывала на меня с ехидной улыбкой. Позади нее маячил человек в костюме, детина с очень бледной кожей – словно проспал целый день, подобно вампиру; выглядел он не особо радостным.

– Ты их уговорила, нам разрешили потусоваться? – спросил я с надеждой.

– Типа того. Я умею закатывать истерику.

– Ребята, у вас полчаса, – объявил агент-призрак. – И, если мне влетит, я скажу, что ты меня укусила. – Он отвернулся к окну и уставился на парковку, и я был практически уверен, что заметил на его лице намек на улыбку.

Я отступил на шаг и распахнул дверь пошире.

– Входите, тетушка Би!

– Чего?

Озадаченный вид Андреа вызвал некоторую эйфорию – надо же, как меня встряхнуло присутствие подруги!

– Тетушка Би! – Я намеренно растягивал слова, копируя южный акцент. – Вы пришли приготовить мне ужин? М-м-м, тетя, сегодня вы превзошли саму себя!

Андреа вошла в номер, метнув на меня преувеличенно озабоченный взгляд.

– Это так ты разбираешься с делами? Смотришь старые сериалы? Усваиваешь сексистские уроки, мол, место женщины у плиты?

Я рассмеялся.

Мы уселись на кровать лицом друг к другу, поджав ноги.

– Давай выкладывай! Много удалось подслушать? – спросила Андреа.

– Вообще ничего. Даже родители скрывают от меня, в чем состоит план. Сижу тут два дня, кормлюсь едой из «Макдоналдса», смотрю телевизор и слушаю, как мама в сотый раз уверяет, что все образуется.

Андреа кивнула и скривила губы.

– У меня то же самое. Один к одному.

– Убили еще нескольких человек, – сообщил я. Утром папа принес газету и сказал, что я имею право знать, с чем мы столкнулись. – Женщину по имени Кензи Данфорд нашли у свалки на краю болота. Кажется, тело практически… сгнило, разложилось… типа того. Подозревают Коротышку, потому что… сама знаешь.

– Голова?

– Голова. А еще нашли труп парня. Имени не запомнил, я его никогда не слышал. Этот более свежий, может, даже вчерашний.

Вздохнув, Андреа покачала головой.

– Как ему удается каждый раз уходить? Шляется по округе, разбрасывает трупы на болотах, где-то хранит головы… Мы же не в Нью-Йорке! Здесь одни деревья да коровники, и спрятаться-то негде!

Я обреченно пожал плечами. Восхищение по поводу встречи с подругой испарилось.

– Как думаешь, что намерена делать полиция? Не станут же они в самом деле использовать нас как приманку?

– По-моему, это скорее обманный маневр.

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаю. Они же не собираются посадить нас в ящик, подпереть его палкой, а к ней веревку привязать, верно? Пусть веревка натянется, когда Коротышка за нами придет… Такого быть не может!

Андреа поерзала и устроилась поудобнее, опершись головой на локоть.

– А если они используют подсадную утку? Или просто хотят заставить его думать, что нас куда-то увезли… – Она застонала и потерла глаза. – Мозги кипят.

– А-а, я понял! – меня вдруг осенило. – Зуб даю, они подбросят фальшивые улики, сделают фальшивые телефонные звонки или что-то в этом роде. А нам нужно только пересидеть тут, пока все не закончится.

– Я скучаю по старым добрым временам, когда мы думали, что Коротышка один.

Меня это тоже угнетало. Когда один маньяк терроризирует город, уже плохо и страшно. А когда появляются еще двое с мешками на головах, явно в сговоре с Коротышкой, это просто невыносимо. Как будто вывеска на карнавале призраков: «Трое убийц по цене одного! Налетай, подешевело!» Я уже рисовал в воображении противного ярмарочного зазывалу, который выкрикивает эти слова в толпу зевак, жаждущих увидеть бородатую женщину или мужчину с четырьмя ногами.

– Еще бы. Когда их поймают, мы устроим вечеринку. В честь Миллениума. Перенесемся в 1999 год.

– Их поймают, – ответила Андреа, – и наша вечеринка состоится еще до Миллениума.

– Решено. – Я поднял невидимый бокал шампанского; она чокнулась со мной своим воображаемым бокалом и театрально отпила из него, отставив в сторону мизинец, как настоящая леди.

– А почему именно ты?

Я взглянул на подругу. Простой вопрос вдруг оказался сложным.

Она выпрямилась и теперь сидела всего в паре дюймов от меня.

– Я серьезно, Дэвид. Ведь должна же быть какая-то причина?

Я кивнул, вспоминая, что сказал мне Коротышка у Заливной ямы.

– Ты сама слышала. Мой дед предположительно что-то у него отобрал.

– Да, но что?

Вопрос был чисто риторическим – никто из нас не знал ответа, – однако меня он огорчил.

– Откуда мне… – Я одернул себя и со вздохом продолжил: – Может, деньги или еще что-то ценное. Семья Гаскинсов не производит впечатление «деревенщины из Беверли-Хиллс», если ты понимаешь, о чем я.

Говорили, будто Коротышка живет в хижине где-то у черта на куличках, без электричества и водопровода. Во всяком случае, жил раньше. Он пустился в бега сразу после того, как мы впервые застукали его на месте преступления.

Андреа качала головой, погруженная в раздумья.

– Ты прав. Какую вещь мог бы твой дед отобрать у Гаскинса, чтобы вынудить его… вытворять такое? Семейную реликвию? Или это просто метафора? Твоя семья третировала его семью?

– Может, я решусь спросить у отца?

– Ты же передал слова Гаскинса полиции? Я – да.

– Я тоже им рассказал. Но не при отце. То есть я знаю, копы и его расспросили, но он со мной не поделился. Почему-то я не хочу даже поднимать тему. – Я взял подушку, встряхнул ее и сжал обеими руками, будто хотел задушить. – Ненавижу! Как я хочу, чтобы все закончилось!

Андреа подвинулась ко мне и протянула руки для объятия. В этот момент в дверь торопливо постучали. Стук до смерти испугал нас обоих, и я даже не знал, кто подпрыгнул выше.

– Да?

Дверь открылась, и в щель просунулась папина голова. Мама маячила у него за спиной, пытаясь заглянуть внутрь.

– Привет, сынок. Наше совещание закончилось. Мы решили забежать к тебе на минутку.

Я посмотрел на Андреа виновато, сам не зная почему. Коротышка Гаскинс все испортил!

– Заходите, – тупо кивнул я.

– Отлично! – радостно воскликнула мама. – А мы цыплят принесли.

2

В реальности существует не так уж много аксиом, верных на сто процентов. Вот одна из них: если ты живешь на юге и день не задался, жареные цыплята всегда поднимут настроение.

Спустя полчаса после того, как родители вломились в номер с двумя упаковками жирной, ароматной, восхитительно приготовленной курятины, я откинулся к стене у изголовья кровати, облизывая пальцы. Без толку – лишь настоящий обжигающий душ мог отмыть мою пропитавшуюся жиром кожу. Потеки масла неудержимо стекали к локтям.

Андреа удалилась в сопровождении все того же джентльмена с нездоровой кожей; с приближением заката он почувствовал себя комфортнее. Мама Андреа заказала еду из китайского ресторана и терпеливо ожидает возвращения дочери, поспешно оправдался конвоир, когда они уходили. Я разглядел, что из-под его спортивной куртки выпячивается пистолет, и несколько успокоился.

– Ты как, наелся? – спросила мама, присевшая на противоположный край кровати. – Еще почти целая упаковка осталась. – Она жестом показала на круглую картонную коробку, загромождавшую стол; дно потемнело от просочившегося жира.

– Мам, ты хочешь раскормить меня, как индейку? Так я лучше сгожусь в качестве приманки? – Я похлопал себя по пузу и попытался засмеяться, хотя понимал, что моя шутка совершенно безобразная.

– Нет. Забавно. – Она бросила на отца взгляд, которым можно было подпалить брови.

– Извини, – сказал я. – Но могу я узнать, что происходит? В чем состоит план?

– Дэвид, послушай… – Мама вдруг умолкла – отец встал со стула и грозно навис над ней; его лицо не предвещало ничего хорошего. Мама съежилась – вернее, чуть дернулась, однако в моих глазах это было равносильно пощечине. Да что ж такое творится? Сначала с копами, теперь в моем номере… Зачем папа корчит перед мамой альфа-самца? Никогда его таким не видел.

– Что… – Я не смог подобрать слов.

Мама сидела, уставившись в пол и избегая глядеть отцу в глаза. Однако сейчас она обратилась ко мне.

– Все пройдет как по маслу, сынок. Вот увидишь. Слово «приманка» только звучит ужасно.

– Думаю, нам с Дэвидом надо поговорить наедине, – сказал папа. В его интонации проскальзывали угрожающие нотки, адресованные исключительно маме. – Почему бы тебе не уйти в соседнюю комнату? Моргнуть не успеешь, как я вернусь.

Мама встала, стряхнула крошки с одежды и одернула блузку. К ее чести, она посмотрела папе прямо в глаза; они едва не соприкоснулись носами.

– Если моему мальчику причинят хоть какой-то вред, – заявила она тоном, на фоне которого агрессивные выпады супруга казались лепетом кролика из комиксов, – клянусь Богом, я устрою скандал, какого мир еще не видывал.

На этом мама поцеловала меня в щеку и демонстративно покинула комнату, больше не удостоив отца взглядом. Щелчок захлопнувшегося замка прозвучал в тишине словно выстрел. Отцу потребовалась секунда, чтобы прийти в себя; он смотрел, не мигая, на закрытую дверь.

– Папа, что происходит? Я никогда не видел вас с мамой такими.

Вместо ответа он сел на краешек постели и уронил голову в ладони.

– Сынок, в мире есть вещи, которые тебе…

Он не закончил, а я уже был разочарован. Нет ничего более унизительного, чем слышать от родителей, что есть вещи, которых ты не поймешь, пока не вырастешь. Даже если это верно, дайте детям убедиться во всем самостоятельно. А употреблять эту фразу в качестве ответа на реальные вопросы или опасения – не что иное, как трусливая отмазка. И пусть я изменился за десятилетия и сам поверил в истинность того, что так ненавидел ранее, но как минимум я никогда не говорил ничего подобного вслух своим детям.

– Что за вещи, папа? – с нажимом повторил я, когда он замолчал.

Он поднял голову и повернулся ко мне.

– Даю слово: придет время, и ты все узнаешь. Нашу семью и Гаскинсов… связывает общее прошлое. Темное прошлое. Пока я не в состоянии объяснить полностью, но должен начать с главного.

Напуганный его словами, я сидел молча.

Отец явно был удручен – он вспотел, руки дрожали.

– Выслушай меня, сынок. Мы должны поймать Коротышку. Мы обязаны. Ты понимаешь? Мы должны поймать его сегодня. В крайнем случае завтра. Мы должны поймать его и покончить с убийствами. Я знаю, это несправедливо по отношению к тебе. И вообще несправедливо. Однако я клянусь памятью своих предков, клянусь памятью своего отца, своей матери… Клянусь жизнью твоих сестер и братьев, жизнью моей дорогой жены… Я не хочу, чтобы причинили какой-либо вред тебе или Андреа. Ты меня слышишь? Тебе ничего не грозит.

Дрожь перекинулась с кистей его рук на плечи и далее, на все тело. Как ни странно, это напомнило мне раннее детство и легкий озноб в предвкушении рождественского утра, который я никак не мог унять.

– Почему так важно поймать его? – спросил я. – Ну, кроме очевидных причин. И что за прошлое связывает наши семьи? Я вообще не знал, что у него есть сын.

Мои последние слова заставили отца сжать кулаки и ударить по своим коленям.

– Он не обязан…

Отец не закончил. Лишь застонал от досады.

Я ощутил нечто… необычное. Будто тонкий покров, всегда скрывавший истинное папино лицо, слегка приподнялся и открыл совершенно другого, незнакомого мне человека.

Папа резко встал, глядя в пол.

– Повторяю, однажды я объясню тебе все. Даю слово. А сейчас тебе нужно всего лишь сидеть смирно и делать, что велят. Мы поймаем этого сукиного сына и покончим со всем раз и навсегда. Если я должен сделать все это сам, клянусь Богом, я это сделаю.

Он прошагал к двери, так и не удостоив меня взглядом.

Я не верил своим ушам. Столько всего недосказанного скрывалось за этими словами! Из горла рвалось множество вопросов, и я выпалил первое, что пришло в голову:

– Так в чем состоит план? Когда ты привяжешь меня на веревочку и забросишь в качестве приманки?

Отец как раз взялся за ручку двери и повернул ее, но, услышав мои слова, застыл на месте и медленно обернулся.

– Сынок, это уже случилось. Думаешь, для чего ты здесь? На каникулах? Нет, ты уже висишь на крючке! – Он сделал паузу, возможно, сожалея о своем хамском тоне. – Прости, Дэвид. Я люблю тебя больше, чем в состоянии выразить словами. Нам просто надо пройти через это.

Он открыл дверь и шагнул через порог.

– Папа, постой! – крикнул я. – Что значит «уже на крючке»?

Он остановился и опять повернулся ко мне.

– Я сказал то, что сказал. У нас нет выбора. Извини за грубую метафору, но мы действительно насадили тебя на крючок. – Он вздохнул. – И теперь осталось закинуть удочку в самое гнилое место болота, как и подобает хорошим рыбакам. А ты делай, что тебе велят.

Дверь захлопнулась, прежде чем я успел раскрыть рот.

Глава 15

Июль 2017 года

1

Я не знал, что делать.

В родном городе убивали людей. Полицейскому перерезали горло у дома моей сестры, где в тот момент спал мой сын. Теперь нас охраняли два копа – один со стороны парадного входа, другой на заднем дворе; а мы сидели дома, в полном бездействии. Мои четверо детей сходили с ума от скуки – невозможно все время думать об ужасах, которые происходят в лесах и на болотах, прямо вокруг нас! Мама старалась изо всех сил, играла с нами в игры, готовила еду, искала что-нибудь интересное по телевизору. Отец находил предлоги, чтобы уйти из дому, а на протесты жены отвечал, что если Дикки Гаскинс вздумает с ним связаться, то еще пожалеет.

В какой-то момент я решил, что вот-вот окончательно свихнусь. Я не знал, чем заняться. Нет, хуже: я знал, что не могу придумать ничего, чем я мог бы заняться. Или должен заняться. Ситуация отличалась от той, в которую я угодил в детстве. Тогда взрослые потеряли рассудок и решили использовать подростка как приманку для серийного убийцы. На сей раз мы поручили это полиции, а самим оставалось только ждать. Было много, очень много вещей худших, чем скука.

Я обнаружил Андреа на кухне, где она делала вид, будто ищет что-то в холодильнике, и припер к стенке. Потому что знал: истинная причина того, что она сбежала из гостиной, – Мейсон, который опять предложил сыграть в монополию.

– Ах, вот где… майонез, – выпалила она, заметив меня. Я стоял, скрестив руки, и понимающе смотрел на нее. Андреа достала полупустую банку и изучила содержимое. – Отлично. Этого мне хватит.

– Неужели? – спросил я. – И что ты собралась делать с майонезом? Мазать на крекеры?

Она закатила глаза и вернула банку обратно.

– Мне нужен перерыв.

– Мне тоже. Дети такие милые, когда они в школе или спят.

– Очень смешно. Дети – это подарки судьбы, скотина ты бессердечная. – Она выдвинула стул из-под стола и уселась, подперев ладонями подбородок. – Признаю, они могут и утомить. Кстати, а кто изобрел монополию? Надеюсь, этот садист сейчас гниет под грудой фальшивых денег.

Я сел рядом.

– Более вероятно, что он гребет лопатой деньги настоящие.

– Да какая разница. Капиталист хренов.

В кухню вошел Уэсли, удостоил нас беглым взглядом, а затем открыл холодильник и принялся шуровать на полках.

– Как дела, отрок? – спросил я.

– Дела? Я только что чуть не выкинул Логана в окно. – Сын достал пачку масла. У меня едва челюсть не выпала. Что он намерен с ней делать? – Если мелкий еще раз захнычет, выкину точно. Разбитое стекло я оплачу. – Он закрыл холодильник и положил масло на стол.

– Уэсли, только не говори, что ты будешь есть масло ножом и вилкой.

– Хотя бы майонезом сначала намажь, – сказала Андреа и рассмеялась собственной шутке. Впрочем, Уэсли ее не понял.

Сын тяжко вздохнул.

– Хочу сделать тосты.

Он произнес эти слова так, словно сообщал, что жить ему осталось три недели. Затем немного постоял, тупо глядя на стол.

Меня пронзило чувство вины – в который раз я подумал, что сыну необходим психотерапевт, консультант, тот, с кем он мог бы поговорить о произошедшем. Я, разумеется, собирался воплотить планы в реальность как можно скорее – после урагана, после возвращения домой, после поимки Дикки Гаскинса. После, после, после… А сын нуждается в помощи сейчас!

Я подошел к Уэсли и положил руку ему на плечо.

– Как ты себя чувствуешь, сынок? Конечно, я понимаю, что ничего не может быть «хорошо», но… Прости. Мне так хочется тебе помочь.

– Пап, все в норме. – Сын посмотрел на меня, и я не увидел его в глазах ничего, кроме печали. – Вообще-то я не хочу тостов.

Он продолжал смотреть на меня. Я заключил Уэсли в объятия и похлопал по спине. Словно двухлетнего ребенка, которому нужно помочь отрыгнуть.

– Хреновая у нас поездка выдалась. Реально хреновая.

– У меня еще хреновее. – Он отступил на шаг и выдавил из себя улыбку. – А кстати, когда мы сможем уехать домой?

У меня кольнуло сердце.

– Обещают, что ураган завтра стихнет. – Я вздохнул. – Знаешь, я надеялся, что Дикки поймают, и все будет в порядке. Но теперь чувствую себя идиотом. У меня предложение – давай попробуем уговорить бабушку с дедушкой уехать с нами в Атланту. А если удастся, то и Эвелин с семьей. Похоже, это место еще долго будет проклято.

– Да. Золотые слова.

Андреа подошла и приобняла его.

– Меня с собой возьмете?

– А ты и правда хочешь? – немедленно отреагировал Уэсли. В его реплике слышалось столько энтузиазма и искренности, что я воспрянул духом.

– Еще как хочу! Только если твой папа пообещает сводить нас на пару матчей «Атланта Брейвс». Он тот еще скряга.

Оба уставились на меня. Я поразился – настолько быстро ушел из комнаты безнадежный сумрак. На меня накатила волна умиротворения; я уже не мог дождаться завтрашнего дня, чтобы отправиться в путь.

– А знаете, по-моему, «Нэтс» приедут к нам в город. Настоящим я клятвенно заверяю, что мы посетим все три игры серии. И матчи низшей лиги тоже. – Я едва не задохнулся от своих слов, прежде чем они покинули гортань и сорвались с губ. – Я говорю совершенно серьезно. Ни один отец в истории еще не давал подобных обещаний.

– А теперь совместное объятие, – сказала Андреа.

И мы обнялись. Руки Андреа и Уэсли обвили меня, как крылья ангелов.

– У меня есть одно малюсенькое желание, – сообщил я и чуть раздвинул большой и указательный пальцы, показывая, насколько оно мало.

– Какое? – спросили оба в один голос.

– Поиграем в монополию. Прямо сейчас. По всем правилам, никаких кратчайших путей. Мы трое и Мейсон.

По выражению лиц можно было подумать, у каждого потребовали руку на отсечение. Однако я упорно стоял на своем и ждал ответа.

– Чур, у меня тачка! – сказал Уэсли.

– Согласен.

– И кто, черт возьми, выбирает тачку? – спросила Андреа по пути к гостиную.

Уэсли дал исчерпывающий ответ:

– Мне ведь нужно на чем-то увезти деньги, которые я у вас выиграю.

В этот момент я поклялся, что помогу Мейсону выиграть.

Мир вернулся на круги своя.

2

Мейсон не выиграл. Уэсли тоже. Я вообще проигрался вдребезги.

Андреа нанесла нам сокрушительное поражение. Она особо не злорадствовала, ограничилась лишь одним эффектным жестом – вскинула руки к потолку, как свирепая горилла. Вышло до того оригинально и трогательно, что я даже и не подумал смеяться над дурацкой выходкой.

Папа всю вторую половину дня отсутствовал и вернулся домой с упаковкой жареных цыплят, которыми можно было бы накормить половину округа Самтер. Мне это навеяло воспоминания об одном давнем дне, о котором долгие годы усиленно старался забыть, однако рот и желудок не жаловались, когда я слопал две голени, крылышко, два бедрышка и полностью умял грудку – принадлежавшую, наверное, самому большому в мире жареному цыпленку.

Дождь вроде бы несколько утих. Нас почти шокировал слабый перестук по крыше; органы слуха, привыкшие к постоянному шуму ливня, отказывались воспринимать новый звук. Я стоял у окна, наблюдая, как редкие капли плюхаются в лужи – словно мы попали в Миннесоту, штат тысячи озер. Еще один дождливый день, и началось бы нешуточное наводнение.

Подошла Андреа и помассировала мне спину.

– Похоже, в конце туннеля появился свет. Ты не передумал насчет отъезда?

– О нет. Почему мне раньше не пришло в голову увезти родителей? Нормальная жизнь здесь наладится не скоро.

«А может, и вообще никогда», – подумал я, но вслух не сказал. А вдруг сверху нас подслушивает дед Финчер? У призраков острый слух.

– А ты… – Подруга замялась. – Ты уверен, что хочешь пригласить меня?

Меня тронул и сам вопрос, и то, что Андреа замялась. К тому же голос выдал намного больше, чем она хотела сказать.

– Шутишь? Если на то пошло, я готов встать на колени, прямо в лужу, и умолять тебя ехать с нами.

Она прижалась ко мне, и я ответил тем же. А вдруг, после стольких лет…

– Все в хорошем настроении, – прошептала Андреа. – Если хочешь обрадовать родителей, сейчас самое время. Пожилым людям потребуется не один час, чтобы упаковать свое барахло.

Я рассмеялся над ее репликой, хотя и несколько напряженно – серьезнее, чем того заслуживала ситуация.

– Ты права. Вообще-то я нервничаю. Папа любит путешествия не больше, чем Ричарда Никсона. Да, он до сих пор ругает бывшего президента. Не вздумай затронуть при нем эту тему.

– Тогда вперед!

Я привлек ее к себе и поцеловал. Когда мы оторвались друг от друга, вся семья, включая детей, смотрела на нас широко открытыми глазами. Сработало! Я откашлялся и поставил вопрос ребром.

– Как вы отнесетесь к тому, что мы похитим бабушку с дедушкой и увезем в Атланту? – Все четверо детей издали рев одобрения – даже Логан, который всего лишь копировал Мейсона. – А еще предложим Джеффу и Эвелин присоединиться к нам.

Снова радостные возгласы. Мама просияла от радости; словно только и ждала, пока я оторву задницу от дивана и предложу – бежим отсюда к черту, и пусть все горит огнем! Папа напустил на себя задумчивость, затем поджал губы и медленно кивнул, словно услышал предложение настолько разумное, что не мог поверить, как самому не пришла в голову такая идея. Кажется, мы пришли к консенсусу.

– Отлично. Выезжаем прямо с утра. А теперь – пять баксов тому, кто сможет запихнуть себе в рот еще один кусочек курицы…

3

В тот вечер я решил уложить спать каждого ребенка отдельно. Кто знает, когда еще нам доведется провести ночь в бабушкином доме – возможно, уже никогда, изо всех сил пытался я заглушить внутренний голос, – ведь дом и земля были для меня священной территорией. Мне хотелось, чтобы то же самое чувствовали и четыре драгоценных маленьких человечка, мои потомки. Как же я ненавидел проклятое семейство Гаскинсов, которое приложило все силы, чтобы разрушить нашу мечту! Так пусть у нас будет последняя, чудесная, мирная, прекрасная и незабываемая ночь! Постараемся не замечать копов снаружи и сумасшедшего на свободе.

Я начал с Логана. Родители паковали вещи целый час, как будто собрались грузиться на «Титаник». Я не удивился бы, если бы мама вытащила старый сундук бабушки Финчер. К счастью, она ограничилась чемоданом таких габаритов, что можно было запихнуть человека. Уэсли пошел в душ, Хейзел читала книгу, Мейсон изучал правила игры в монополию – дите всерьез задалось целью найти лазейку и аннулировать великую победу Андреа. Сама она сидела на диване и с подозрением на него поглядывала.

Логан лежал на полу у камина, укрытый несколькими одеялами.

– Как дела, Росомаха? – спросил я. Вентиляторы пока не включали, и мне не пришлось орать во всю глотку.

Он зевнул, походя при этом больше на львенка, чем на росомаху, свернулся клубочком, закрыл глаза и натянул до подбородка любимое одеяло. Два слоя фланели с набивкой, простеганные и украшенные персонажами «Звездных войн» – я бы и сам от такого не отказался. Я похлопал сына по спине.

– Ау, Логан! Ты язык проглотил?

Он ответил звуком, слегка напоминающим «Ха!».

– Я спрашиваю – как дела, приятель?

– Хорошо, папа. Спасибо.

Я рассмеялся, даже не зная почему.

– Ты волнуешься по поводу завтрашнего большого путешествия?

Он распахнул глазенки.

– Да. А мы возьмем с собой «Маунтин Дью»?

– Сколько угодно. Специально для тебя. И прихватим большую пустую бутылку. Будешь в нее писать.

Он хихикнул, как всякий ребенок при упоминании телесных жидкостей.

– А куда я буду какать?

– На тот случай мы, пожалуй, остановимся на обочине. В бутылку трудно попасть. Зато пукать можешь сколько угодно.

– Фу-у, – поморщилась Андреа. – Ты серьезно? Кому из вас четыре года? Логан, какой у тебя папа противный.

Логану реплика понравилась, и он захихикал громче. Я выразил свое негодование тем, что включил на полную мощность ближайший вентилятор. Ласковый ветерок и успокаивающий звук навевали дрему; захотелось улечься рядом с Логаном и провалиться в блаженный сон. Однако на очереди были еще трое.

– Эй, Росомаха! – прошептал я сыну в ухо.

Он извернулся, чтобы посмотреть на меня, и опять прогундосил «Ха!».

– Я люблю тебя.

– Я тебя тоже.

– Сильно?

– Моя любовь так велика – до самого до потолка в розовой спальне с зеленым диваном… а еще она крепче всего на свете.

Священная фраза в нашей семье. Я затрудняюсь описать ее происхождение; такие вещи нужно хранить в душе.

– Я тебя тоже очень люблю, – повторил я и обнял маленького человечка, молясь про себя, чтобы ему никогда не пришлось испытать кошмар, через который прошли его отец и брат. – Спокойной ночи, Росомаха.

– Спокойной ночи, папа.

Следующая по списку – Хейзел.

4

Дочь была ласкова, как всегда. Прочитав вслух страницу из «Матильды» Роальда Даля – одно из последних ее приобретений, – Хейзел наконец отложила книгу в сторону и притулилась ко мне.

– Вентилятор так гудит, что я своих мыслей почти не слышу, – пожаловалась она. – Ты, вероятно, не разобрал ничего из того, что я тебе прочла?

А ведь она не знает, что говорит, как пятидесятилетняя женщина.

– Выключить его?

– Ты с ума сошел? Я лучше выключу себе мозги.

– Моя девочка! – Я обнял ее чуть крепче. Дети знают, чем порадовать папу!

– Папа?

– Да, милая?

– Иногда мне бывает очень плохо, потому что я начинаю забывать маму.

Я поцеловал дочку в затылок. Ее признание причинило боль.

– Все хорошо, Хейзел. Уверяю тебя. У нас есть фото и видео, и мы ее не забудем. Она незримо присутствует с нами. И этого достаточно, чтобы… вся вселенная наполнилась добром. Я хочу, чтобы ты знала, насколько сильно мама тебя любила. Когда-нибудь у тебя появятся собственные дети, и ты поймешь, что сильная любовь к другому человеку может восприниматься как боль.

– Я уже понимаю.

Она не стала конкретизировать, и на мои глаза навернулись слезы. Одна слезинка сорвалась и упала прямо в волосы дочери.

– Ты у меня мудрая не по годам.

– Ты всегда так говоришь.

– Потому что это верно. Хоть сейчас в президенты.

– А я достаточно умна, чтобы стать тобой?

– Ага! Ты явно хочешь что-то выпросить? Деньги?

Хейзел захихикала, и если моей задачей было развеселить детей, то она наполовину удалась.

– А что мы будем есть в дороге?

Дети способны мгновенно переключаться на другую тему – волшебный дар, особенно если речь идет о лакомствах.

– Хм-м. Не знаю. Я настроен на «Комбо». Пицца с разными ингредиентами.

– Она слишком толстая. Я больше склоняюсь к чипсам «Доритос».

– Хочешь угробить нас своим дыханием?.. Ну ладно, уговорила.

– Во всяком случае, я не буду издавать неприличные звуки, как ты и Мейсон.

Будь у меня дополнительная задача пообсуждать перед сном с каждым ребенком проблему метеоризма, то она удалась бы в двух случаях из четырех.

– По крайней мере, мои звуки не такие вонючие, как у Мейсона, – произнес я максимально торжественно.

Дочь снова засмеялась, и я понял, что почти проиграл. Однако сдаваться не хотелось.

– Ты устала, милая?

– Да. – Хейзел выпуталась из моих объятий и обхватила подушку, как плюшевого медвежонка. – Я хотела бы как следует выспаться перед завтрашним путешествием.

Мои губы растянулись до ушей. Напоследок я поцеловал дочь в макушку.

– О да, разумеется. Не хочу всю дорогу слушать нытье.

Она улыбнулась, уже в полудреме. Что ж, идем дальше.

5

– Вот здесь так прямо и написано, папа.

Мейсон показал пункт правил, глубоко запрятанный в инструкцию по игре в монополию. Мы сидели на ковре между Хейзел и Логаном, которые, судя по дыханию, уже спали.

Мейсон покосился на Андреа – та листала старый потрепанный журнал «Нэшнл Джиографик» – и повернулся к ней спиной. Я заглянул ему через плечо и прочел нужную строку.

– Ну и?

– Здесь ничего не говорится насчет уплаты пятисот баксов в середине игры. Про налоги и пошлины тоже. Отдых на Бесплатной Стоянке не имеет никакого отношения к этим деньгам!

Меня впечатлил исследовательский задор сына. Андреа настояла на использовании старых правил, хотя Мейсон утверждал, что они, согласно официальным инструкциям, не актуальны. И похоже, оказался прав.

– Преподнеси это ей как-нибудь поделикатнее. – Я бросил на подругу озорной взгляд. Она прекрасно понимала, к чему идет дело. – Лучше подождать, пока мы тронемся в путь. И тогда Андреа некуда будет деваться, когда ты поставишь ее перед фактом.

– Хороший план.

– А сейчас давай спать, ладно? Завтра долгий день.

– Ла-а-дно, – жалобно простонал Мейсон, складывая инструкцию и отбрасывая ее в сторону. – Пусть еще одну ночь думает, что выиграла. И все равно не могу дождаться, когда мы ей нос утрем. А потом устроим матч-реванш!

Я подумал, что перед реваншем мне потребуются таблетки, но проблемы лучше решать по мере поступления.

– Двумя руками за. А теперь спать.

Сын пробормотал что-то нечленораздельное и погрузился в сладкий сон, наполненный пачками денег и мужчинами в цилиндрах.

6

Уэсли уже дремал, когда я уселся на подлокотник папиного кресла. Я рассматривал черты сына: пижонскую шевелюру, жирную подростковую кожу, линию подбородка, все более мужественную… Вот так живешь и не замечаешь, как твои дети день ото дня меняются, пока в один прекрасный момент не поймешь, насколько резко и бесповоротно они повзрослели. И когда только крошечный младенец, которому я вроде бы совсем недавно менял подгузники, успел превратиться в этого юношу? Приходится поворачивать голову, чтобы рассмотреть его с головы до пят – а ведь раньше достаточно было взглянуть мельком и увидеть все тело.

Мой маленький мальчик вырос.

Я схватил наброшенное на спинку кресла одеяло, встряхнул его и укрыл Уэсли, а затем еще и подоткнул под подбородком, как в добрые старые времена, когда тот спал в кроватке, стилизованной под автомобильчик. Он перевернулся на бок, потянув за собой одеяло, и оказался ко мне спиной.

– Спокойной ночи, сынок.

Второй вентилятор стоял рядом с креслом; я включил его.

Подошла Андреа, взяла меня за руку и потащила на кухню. Мама освобождала посудомойку. Увидев ее, Андреа явно расстроилась. Возможно, она планировала, что мы поцелуемся и заодно стащим украдкой какую-нибудь вкусняшку? Самое время растопить лед и вспомнить золотое детство.

– Ну что ж, дети, – сказала мама, словно прочитав мои мысли и решив подыграть, – мы с твоим отцом наконец готовы к путешествию. Он сейчас пошел проверить дренажную систему, хочет убедиться, что после ливня ничего не вышло из строя.

– Именно сейчас? Когда на улице глаз выколи?

Мама отмахнулась, словно говоря «а что я могла сделать?».

– Пойти помочь?

– Нет. По-моему, ему нужно какое-то время побыть наедине с собой, прежде чем покинуть дом.

– Копы с ним? Может, надо убедиться, что они не спят?

– Дэвид, – твердо возразила она, – с твоим любимым старым отцом ничего не случится. У него с собой дробовик.

Мама рассмеялась, заставив меня подозревать – а не опрокинула ли она после ухода отца стаканчик джина с тоником?

– Убедила. Почему бы тебе тоже не пойти на боковую? Мы тут сами закончим с посудой.

Она поблагодарила нас и ушла.

– Не могу осуждать твоего отца. – Андреа отложила в сторону блюдо для запекания, не зная, куда его пристроить. – Этот дом слишком мал, и я не могу с тобой уединиться. А тут еще дождь… От долгого пребывания взаперти у всех психоз начался.

Я составил несколько тарелок в стопку и определил в шкаф, на предназначенное им место.

– Ты хотела со мной уединиться? О-ля-ля!

Она добродушно покачала головой.

– Ты неподражаем. На самом деле я хотела кое-что тебе показать. Нашла в интернете. Ураган заканчивается, и связь наконец наладили.

Я резко замер. Все другие мысли разом испарились.

– Неужели? И что ты обнаружила?

– Один старый сайт, где говорится о… странных вещах. Реально странных. В основном касающихся юга, и особенно Южной Каролины. Например, про Человека-ящерицу… помнишь, Дед рассказывал легенду на осеннем фестивале? Там целая страница на эту тему. И прочее в том же роде.

Мои надежды раздобыть сенсационную информацию схлопнулись, как мыльный пузырь.

– О-о, – только и выдавил я из себя.

– Однако есть кое-что еще. – Андреа достала из посудомойки контейнер для столовых приборов – чем непомерно обрадовала меня; я ненавидел сортировать ножи, вилки и ложки, – подошла к нужному ящику и выдвинула его. Я догадался: подруга с детства помнит, где что лежит, – так много раз она здесь бывала. Родители с тех пор ни разу не делали перестановку.

– И что же? – Я прислонился к столу. С кухонными хлопотами покончено.

– Идем, покажу. – Она с мягким щелчком задвинула ящик и поставила контейнер обратно в посудомойку. – Айпад в моей комнате.

– О-о! Я вижу, момент близок!

– Заткнись, пожалуйста! – Андреа раздраженно тряхнула головой – на сей раз я полностью это заслужил, – однако затем мимоходом поцеловала меня в щеку. Я торопливо последовал за ней.

7

Спустя десять минут после кухонной эскапады мы с Андреа с комфортом расположились на кровати Пэтси – несчастной Пэтси, которая уже никогда не сможет защитить от посягательств свое бывшее гнездышко – и, прислонившись друг к дружке, уставились на светящийся экран айпада. Андреа проворно водила пальцами по его поверхности, навыками не уступая продвинутым тинейджерам-нердам.

– Вот смотри.

Веб-сайт выглядел так, словно его разработали в девяностые и с тех пор не проводили апгрейд даже из эстетических соображений. Искомая страница под названием «Легенды и мифы Дальнего Юга» состояла из сотни строк, причем каждая была подчеркнута, что означало ссылки на отдельные статьи. Оформление неряшливое: все смешано в одну кучу, шрифт микроскопический; короче говоря, мы попали на один из тех сайтов, где только глаза портить.

– Тут собрано много любопытной информации, – сказала Андреа. – Как выяснилось, среди твоих предков было много людей ненормальных.

– Наша отличительная черта, – пробормотал я. – И что мы ищем?

Андреа прокрутила страницу вниз на пару дюймов. Наверх всплыли новые подчеркнутые ссылки, подобно титрам в кино.

– Вот эта… справа. – Она ткнула пальцем в одну из строк.

Мне пришлось наклониться и прищурить глаза, чтобы разобрать идиотский шрифт.

ПУРИТАНСКИЕ ВЕДЬМЫ И ИХ СОПЕРНИКИ: ИСТОРИЯ ПРОТИВОСТОЯНИЯ

Я изобразил на лице глубокое разочарование – самое глубокое, на какое только был способен.

– Ну-у-у…

– Ты не хочешь сначала прочесть статью? – с досадой проговорила Андреа. – Я старалась.

– Прости.

Прочитывая параграф за параграфом, я уяснил две вещи. Во-первых, автор статьи либо бросил школу, либо после второго класса отказался от попыток учить грамматику, а во-вторых, Андреа, должно быть, курила нечто забористое, если решила, что подобный бред имеет какое-то отношение к нашей ситуации. Потому что речь в статье шла о пуританах, квакерах, проклятиях и кровавых жертвоприношениях.

– Просто читай дальше, – предложила Андреа после того, как я в очередной раз вопросительно посмотрел на нее. – До самого конца.

История брала свое начало во времена, предшествовавшие колонизации, когда континентом еще заправляли коренные американцы; единственными поселенцами, которые обживали север нынешней Мексики, были в основном бежавшие от религиозных преследований европейцы. Короче, все то, что мы учили в школе – «Мэйфлауэр», Джеймстаун, голод, болезни, жестокие сражения с коренными жителями, отчаянные попытки сеять хлеб и основывать колонии… Как бы привлекательно ни изображались эти события в дешевых комиксах, на самом деле жизнь тогда была сущим адом.

Однако, по всей вероятности, дела у поселенцев шли не так уж плохо, если они изобретали себе новые проблемы, которые и являлись главной темой статьи – убийственное противостояние пуритан и квакеров. Лицемерие, даже описанное с помощью убогого лексикона статьи, меня поразило. Пуритане отправились в Америку, поскольку их притесняли на родине, и что же они первым делом предприняли, едва обретя хоть что-то, отдаленно напоминавшее новый дом и новую страну? Они начали преследовать не на жизнь, а на смерть тех, кто объявлял себя квакерами. Эти люди вытворяли самые отвратительные и чудовищные вещи – например, четвертовали врагов и посылали окровавленные фрагменты тел их семьям. Ну и конечно, классика жанра – привязать к столбу и сжечь живьем.

В статье освещались и еще более жуткие факты о проклятиях и колдовских ритуалах в отношении квакеров, что скорее напоминало обряды сатанизма или черной магии, чем образы первых колонистов-христиан, носившихся по стране с деревянными крестами. Меня буквально сразило наповал проклятие, накладываемое безгрешными пуританами на беременных женщин из квакерских семей. Если верить тому, что я прочел, их младенцы рождались с вывернутой наизнанку кожей, без глаз, без языков и без пальцев на ногах и руках. Ну и ни хрена себе, подумал я. В другом разделе описывалось, как на отцов семейств насылали порчу, наполняя их ненасытной жаждой крови, заставляя убивать членов своих семей и других колонистов из поселения. Тема меня заинтриговала настолько, что я решил как-нибудь поизучать ее подробнее – из чистого любопытства.

Однако я по-прежнему не мог взять в толк, какое отношение эти факты имеют к моей семье и к серийному убийце, терроризирующему округ Самтер. И как бы ни захватывал сюжет, мне хотелось лишь прижаться к Андреа и уснуть. Завтра мы в любом случае сбежим от безумия, накрывшего мой родной город. Мои мозги поплыли; я начал читать по диагонали, размышляя, как много садистских гадостей умудрились изобрести те люди…

И вдруг взгляд споткнулся на одном слове. Споткнулся внезапно, словно посреди строки магическим образом выросла стена.

Гаскинс.

– Что за… – прошептал я.

– Я же говорила, – ответила Андреа.

Мне пришлось вернуться назад, поскольку я пролистал слишком много страниц и понятия не имел, в каком контексте упомянута пресловутая фамилия. Дойдя до раздела, который я совершенно точно изучил внимательно, – на тему порчи, накладываемой на коровье молоко, после чего со всяким, кто его пил, случалась жуткая диарея, в конечном итоге приводящая к смерти от обезвоживания, – я принялся читать заново, не пропуская ни единого слова.

Как выяснилось, в те жестокие времена несколько семей решили – с них довольно! И они отделились от основной массы колонистов, как пуритан, так и квакеров. Семьи с обеих сторон тайно заключили пакт о мире, прекрасно понимая, что сородичами каждой из противоборствующих групп он будет рассматриваться как ересь. Они порвали со своими конфессиями и бежали на юг, как можно дальше, где наконец нашли пристанище в болотистых центральных районах Каролины. В статье был приведен список фамилий, и среди них Гаскинсы. А вот Плайеры не встречались – на всякий случай я перечитал список дважды.

Андреа явно сгорала от нетерпения узнать мое мнение о прочитанном, хотя я, наткнувшись на фамилию Гаскинса, дальше толком не продвинулся.

– Ну как? – спросила она. – Могут ли среди этих семей быть твои родственники? Предки по линии матери твоего отца, и вообще предки по всем женским линиям?

Я не смог ответить – генеалогия не мой конек. Кроме Финчеров и Плайеров никаких фамилий я не знал.

– Ради всего святого, как ты откопала эту статью?

– При помощи нашего друга Гугла. Просеяла массу всякого дерьма, пока не наткнулась на жемчужину.

Я устало вздохнул.

– Та еще жемчужина. И что теперь? Полагаешь, семья Гаскинсов проклята или типа того? Они обречены убивать людей и отрезать им головы?

– Не умничай. – Андреа вырвала айпад у меня из рук, словно я его не заслуживал. – Ключевая информация: Гаскинсы переселились сюда давным-давно, и, насколько нам известно, твои предки тоже. Конечно, бегать по округе, отрезая людям головы – отвратительно и противоестественно по любым стандартам. Но сам факт, что имеется эта бредовая статья о пуританах и квакерах, наводивших порчу друг на друга и сбежавших на территорию, где мы живем сейчас… плюс тут замешано семейство нынешнего убийцы, и его отца, который убивал раньше… и оба этих психа, похоже, неровно дышат к твоей семье… Я имею в виду, они терроризируют вас. Может, это неспроста.

– Да, не исключено. – Огромный зевок поднялся из моей груди; сдержать его я не смог, и рот растянулся во всю ширь. – Извини. Я устал как черт. И не думаю, что эта информация нам сегодня поможет. Отложим до лучших времен?

Андреа не сдержала разочарования.

– Это твоя семья, не моя.

Я заключил ее в объятия.

– Прости, виноват. Ты проделала огромную и очень важную работу. А еще важнее, что ты здесь. Дети тебя боготворят.

– А ведь они могут полюбить меня больше, чем тебя.

– Заключим пари?

Она набрала в грудь воздуха и медленно выдохнула. Какое удивительное ощущение покоя – чувствовать ее на своей груди. Как ни манил сон, я не мог дождаться утра, чтобы отправиться в дорогу, тем более вместе с Андреа.

– Пора в постель, – прошептала она.

– Вместе?

– Ни в коем случае. Что скажут дети? Вдруг они против?

А вот в этом я сомневался. Употреблю расхожий штамп из фильмов или телесериалов: я действительно не хотел торопить события. Кроме того, нам еще предстояло разделаться с мрачным наследием прошлого и лишь потом двигаться дальше.

– Я пошел на диван, – сказал я, обнимая подругу напоследок. – У тебя в комнате, помимо всего прочего, нет вентилятора, а без него не получится.

Она ответила искренним смехом, и я вспомнил серию из сериала «Сайнфелд» – когда Джордж учился мгновенно удаляться, после того как шутка попала в точку. Я встал и воздел руки к потолку.

– Я ухожу! Меня здесь нет! Спокойной ночи!

Андреа взглянула на меня так, словно увидела на голове пару рогов.

– «Сайнфелд»? – с надеждой спросил я.

– Фу. Терпеть не могу этот сериал.

Преувеличенно тяжко вздохнув, я произнес:

– Сначала «Led Zeppelin», теперь «Сайнфелд»?.. Ну что ж, я тебя прощаю.

– Спокойной ночи, милый Дэвид, – улыбнулась она.

– Спокойной ночи.

Снова чувствуя себя подростком, я вышел и закрыл дверь.

8

Дом погрузился в темноту.

Я лежал на диване, наслаждаясь его мягкостью и успокаивающим гудением двух вентиляторов, гоняющих воздух в противоположных направлениях. Я не знал, вернулся ли отец, но чувствовал себя слишком усталым, чтобы убедиться наверняка, и решил, что все в порядке, – иначе к этому моменту мама уже закатила бы истерику. И вообще, у нас перед домом дежурят двое полицейских, а другие патрулируют улицы Линчберга и Самтера. Дикки Гаскинс не настолько храбр и не настолько глуп, чтобы сунуться к нам.

Завтра мы проснемся со свежими силами. Родители приготовят бесподобный завтрак, опустошив холодильник и выложив на стол все домашние запасы. Мы устроим последний пир перед путешествием. Затем погрузим вещи в машины, рассядемся по местам, закачав фильмы во все гаджеты и не забыв про наушники. Улыбнемся и радостно поедем навстречу новому началу. И кошмарам прошлого, из-за которых наши с Андреа дороги разошлись, придет конец. Исполнится мое желание – мы с Андреа будем вместе. Мы станем друзьями. Лучшими друзьями. Семьей. И если мир не перевернется и продолжит вращение в соответствии с известными законами природы и по законам любви, то возможно, случится чудо. Возможно, боль утраты после смерти жены стихнет, уступив место добрым воспоминаниям и желанию двигаться дальше. Может быть – может быть! – Андреа станет моей, наперекор тяжелому расставанию, случившемуся почти три десятка лет назад.

Вряд ли я действительно верил вещам, в которых убеждал себя. Если жизнь меня чему-то и научила, так это тому, что Гаскинсы способны преодолеть все преграды в мире, только бы навредить моей семье. Однако я честно признаюсь, что в тот вечер чувствовал себя в безопасности, был в ладу с собой и полон надежд. А ведь я не имел на это права – и теперь знаю наверняка, что некое шестое чувство вопило об опасности, царапалось ногтями о стену, которую я воздвиг в душе, умоляло выслушать. Увы, я не прислушался; впрочем, от этого уже ничего не зависело. Остается укорять себя: почему я не все сделал для предотвращения событий, которые этой ночью уже приготовились раскручиваться с быстротой молнии? Как нож в сердце…

Если какая-то из этих пророческих мыслей и присутствовала у меня в голове в тот момент, когда я спокойно лежал в темноте, завернувшись в кокон родного дома, окруженный своими детьми, обдуваемый ветерком и убаюканный колыбельной вентиляторов, то, как я теперь догадываюсь, лишь на уровне подсознания. А в тот момент мой мозг наслаждался счастьем.

Я уснул.

Глава 16

Июнь 1989 года

1

Звук доносился из ванной комнаты в задней части моего номера.

Я все еще сидел на постели, не в силах спать после непонятных вещей, которые наговорил отец, прежде чем оставить меня одного. Наживка, крючок, делай, что велят… Я клевал носом, но тут же резко просыпался. Как можно заснуть, не узнав насчет плана? Хоть что-нибудь! Пару раз я порывался встать, выскочить из номера и потребовать встречи с Андреа. Если на то пошло, стучать во все двери подряд. Однако для героического поступка храбрости так и не хватило, и я продолжал сидеть в тишине. Даже низкое гудение кондиционера, вмонтированного под окном, прекратилось.

А потом послышался звук.

Словно кто-то скребся. Или сухая ветка царапала оконное стекло.

Хорошо, хоть лампа на прикроватном столике освещала номер тусклым желтоватым светом. Услышав подобные звуки в темноте, я тотчас вообразил бы всевозможных киношных злодеев, от Фредди Крюгера с выставленными вперед лезвиями-ногтями до Мрачного жнеца с костлявым пальцем, который целится в меня из-под черного одеяния. А при свете я подумал, что, может, в коридор пробралась крыса или вернулся один из копов, который патрулирует переулок за мотелем.

Шум умолк, и я о нем забыл.

2

В какой-то момент я действительно вырубился и начал крениться набок. Звук возобновился, на сей раз громче. Сначала он вторгся ко мне в сон – на осеннем фестивале вдруг появились дровосеки; они перепиливали гигантское бревно большой двуручной пилой. Взад-вперед, взад-вперед, с улыбочками…

Я резко проснулся и развернулся к задней части комнаты. Зеркало, открытая дверь в ванную… Ничего. И все же комнату наполнял звук – словно чем-то твердым скребли по дереву или металлу, точнее я определить не мог. Постоянный ритм, как у мужчин из моего сна, пиливших бревно. Звук отражался от стен и потолка, поэтому невозможно было вычислить конкретный источник. Звук настолько громкий, что я несколько перепугался.

– Эй! – крикнул я. До чего же глупо слышать собственный голос!

Воцарилась тишина. Однако мне спокойнее не стало.

Не спуская глаз с ванной – разве не там обычно прячутся убийцы, притаившись за шторкой душа и ожидая, пока жертва ее отдернет? – я передвинулся к другому концу кровати и схватил со столика телефон. Трубка соскочила с рычага прямо мне в ладонь. Я сжал ее крепче. Вынужденно отведя взгляд от двери ванной, я торопливо пробежал глазами по панели. Внезапно показалось, что кнопки испещрены абракадаброй на непонятном языке. С трудом отыскав кнопку с надписью «администратор», я нажал ее.

После нескольких гудков послышался щелчок. В моем тесном номере все оставалось без движения, не шелохнулись даже тени.

– Алло! – произнес тихий голос на другом конце линии.

– Пожалуйста, соедините меня с комнатой родителей. Они в соседнем номере. Один-девятнадцать.

– Это номер вашей комнаты или соседней?

– Соседней. И я прошу соединить меня с ней.

– Хорошо. Одну секунду. Вы могли бы подтвердить, на чье имя снят номер?

– Да. Э-э… Эдгар Плайер.

Я подпрыгнул, потому что опять услышал тот же звук – на сей раз одно медленное долгое «вжи-и-ик», будто осколком металла провели по бетону. Звук доносился явно откуда-то со стороны, противоположной парковке. Некто снаружи ломился сквозь стену. Администратор мотеля пока ничего не ответил.

– Послушайте, – взмолился я, от накатившего страха еле ворочая языком, – я здесь под охраной полиции. Вы можете сообщить им, что прямо за стеной моего номера творится что-то странное?

Вжи-и-и-и-и-ик. Щелк. Щелк. Щелк.

Я перешел на крик.

– Это не шутка! Кто-то ломится ко мне в номер!

Парень на другом конце линии не отвечал.

– Алло! Алло!

Тишина.

Я отшвырнул телефон, соскочил с кровати и бросился к выходу из комнаты. По спине пробежал холодок, словно кто-то зашел сзади и вот-вот тронет за плечо. Я рывком распахнул двери и чуть не завопил – прямо за ней стоял полицейский.

– Тихо, парень, – сказал коп, выставив вперед руки, словно я был сумасшедшим и захватил заложника. Я не знал его – круглолицый, в коричневой униформе, глаза налиты кровью, наверное, в течение дежурства украдкой прикладывался к фляжке. – Все в порядке. Я услышал твои вопли. Что происходит?

Дышать было тяжело. Каждое слово доставалось с трудом.

– Кто-то… пытается… вломиться ко мне в номер. Из переулка.

– Вломиться? – Коп заглянул в комнату мне через плечо, повернул голову в одну сторону, затем в другую. – Ты уверен?

Вопрос показался мне совершенно абсурдным.

– Да! Разве вы не слышите?

Тем временем звуки стихли. К чести копа, он не стал надо мной смеяться и снисходительно гладить по голове. Он просто кивнул.

– Сейчас проверим. Можно?

Я отступил в сторону, и коп шагнул в комнату с такой беспечной уверенностью, словно я пригласил его вместе посмотреть телевизор.

– Санни патрулирует переулок за мотелем, – сказал он, включил свет в ванной и, не колеблясь, зашел туда. Отдернул шторку душа, чуть вздрогнув; мы оба убедились, что за ней никого нет. – Недавно переговаривался с ним по рации… Минут пять или шесть назад. А потом не смог связаться.

Мне не нравился намек в его голосе – типа я все выдумал, фантазер эдакий.

– Клянусь, я слышал звуки. Громкие звуки, будто кто-то скребется… нет, больше похоже на пилу, словно кто-то хочет забраться через окно или даже пилит ход в стене…

– Ха-ха, – фыркнул коп, поднимаясь на цыпочки, чтобы выглянуть в маленькое окошко. – Признаков взлома не вижу. Честно говоря, через эту щель взрослый человек вообще не пролезет. Разве что малый ребенок. – Он хохотнул, от чего я резко на него ополчился. Мой страх обернулся гневом.

– Я ничего не выдумал! За стеной кто-то есть! Вызовите своего… приятеля по рации!

Не знаю, что на меня нашло, но я накричал на полицейского при исполнении!

Коп повернулся ко мне. Я уже ожидал оплеухи за подобную непочтительность, однако он всего лишь усмехнулся уголками губ.

– Ну, ну, не стоит лезть в бутылку, молодой человек. – Коп закончил инспектировать ванную, затем удостоил взглядом туалетный столик и сунул голову в шкаф. В номере и проверять-то было толком нечего. – Оставайся здесь, а я вызову Санни по рации. Полегчало?

Доныне я ощущаю высокомерие в его голосе. Коп буквально излучал его, как электромагнитные волны.

– А если Санни не ответит?

– Тогда я сам выйду на улицу и все проконтролирую. – Он взглянул на дверь и вдруг замер. – Парень, ты запер ее, после того как мы вошли?

– Вроде как да. – Я уже сам начал сомневаться.

– Тьфу ты! – фыркнул коп.

Опять нахлынул страх, вытеснив раздражение. Как будто я был способен лишь на два чувства. Но в номере почти нет мест, где можно спрятаться. Мой взгляд наткнулся на кровать. А вдруг?..

– Он мог залезть вон туда?

Коп опустился на колени, и, приподняв скомканные одеяла, заглянул под кровать.

– Никого. – Я мысленно поблагодарил его за то, что хотя бы не отказался проверить. – Теперь ты дашь мне возможность позвонить Санни? Возможно, это он от скуки с ума сходит. Решил поразвлечься, чтобы скоротать время, и напугал тебя.

Коп достал рацию.

«И как именно он хотел развлечься? – хотел спросить я. – Напилить дров для костра?» Ага, в тридцатиградусную жару.

Коп повертел ручку настройки, поднес рацию к лицу и нажал кнопку на торце.

– Санни, Санни, это Джесси. Ты где, приятель? Прием. – В ответ раздался треск. Мы выждали десять секунд, которые показались мне тремя минутами. – Санни, тебя что, пронесло от молока? Ответь. Это Джесси. В переулке за мотелем все в порядке? Прием.

Снова треск. И снова десять секунд тишины.

– Санни? Санни, ну давай, ответь же!

Треск. Тишина.

Коп опустил рацию. На его лице явственно читалась тревога.

– Ладно, он у меня получит. Послушай, я сейчас вызову кого-нибудь присмотреть за твоей комнатой, а затем пойду проверю, что за хрень приключилась с Санни. Держи дверь запертой, ладно? Не волнуйся, я далеко не уйду, дождусь смены.

– Хорошо. – Я не хотел отпускать копа, чувствуя абсурдное желание схватить его за руку и упросить взять с собой.

Должно быть, он увидел в моих глазах страх.

– Не бойся, сынок. Мы…

Вжи-и-и-и-и-ик.

Комнату наполнил протяжный звук – как подлинный зловещий саундтрек дома с привидениями. Коп не договорил, инстинктивно схватившись за пистолет. Он поводил стволом по комнате, будто ожидал нападения из засады. Ощутив приступ страха, я запрыгнул на кровать, совершенно рефлекторно, словно ковер превратился в лаву и стал опасен. Впоследствии я часто играл со своими детьми в такую игру.

– Что за хрень? – спросил коп.

Вжи-и-и-и-и-и-и-и-ик.

Ужаснейший звук, особенно если не знаешь, что или кто его издает. В коротком и беспричинном приливе ликования – от осознания собственной правоты – я воскликнул:

– Я же говорил!

Вжи-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-ик.

Вдруг стало ясно, откуда идет звук. Сверху! Оглядываясь в прошлое, я восстановил точнее, откуда именно и в какой последовательности раздавался звук. Сначала над ванной, секунду спустя – между ванной и серединой комнаты, еще через секунду…

Коп поднял глаза к потолку, замедленно и почти комично. Белые потолочные плитки, в большинстве своем пожелтевшие, некоторые с темными пятнами, со следами протечек от сотен ливней…

Вжик!

На сей раз одиночный и короткий, прямо над головой копа.

Тот поймал мой взгляд и приложил палец к губам, что на любом языке означало «Молчи, я сам об этом позабочусь». Я кивнул, испуганный до потери сознания. По телу пробежали мурашки, будто температура в номере резко понизилась. Что-то должно случиться.

Медленно подняв руку, коп прицелился вертикально вверх и выкрикнул:

– Кто здесь?

Я подпрыгнул, словно от выстрела.

Потолок скрипнул. Затем еще раз. Мой мозг тут же выдал наиболее нелепое объяснение: призрак деда Финчера в конце концов решил покинуть наш фермерский дом и обосноваться в мотеле. Как ни глупо, три или четыре секунды я всерьез рассматривал эту версию и надеялся, что она верна – все лучше, чем альтернатива!

– Я спрашиваю, кто…

Потолочные плитки обрушились. Штукатурка, металл и гидроизоляция посыпались на копа, как из ковша экскаватора. А посреди низвергающегося мусора показались две ноги и затем туловище. Все произошло настолько стремительно, что мысли не успевали за глазами. Я увидел человека, который спрыгнул с потолка, приземлился прямо на плечи копу и крепко обхватил бедрами его шею сзади. Ноги нападавшего свисали вдоль груди полицейского, словно эти двое готовились к «цыплячьему бою» в бассейне.

Клубы пыли повисли в воздухе. Нападавший вскинул руку. Блеснул металл, и я различил нож в его ладони. Он резко опустил руку, и лезвие погрузилось в шею копа под подбородок, точно в ямочку между ключицами. Коп вскрикнул. Три отчетливых струйки крови брызнули из раны, однако страшнее всего был булькающий звук. Коп рухнул на колени вместе с восседавшим на его шее убийцей и ухватился обеими руками за рану, пытаясь удержать вытекавшую жизнь. Я в ужасе снова запрыгнул на кровать и пятился, пока не уперся в стену, не в силах оторвать глаза от жуткой сцены.

Изо рта копа хлынула кровь. Он закашлялся и упал вперед. Убийца соскочил с тела как ни в чем не бывало, будто привык к такому способу спускаться с потолка; несчастный умирающий ударился лицом об пол. Наконец – наконец! – я смог отвести взгляд и рассмотреть упавшее с гипсового неба исчадие ада.

На голове у мужчины был пластиковый мешок из супермаркета.

Завязанный на шее, плотно прилегавший к коже при каждом вдохе и сдувавшийся при каждом выдохе, мешок издавал шуршание, столь знакомое мне с поединка у Заливной ямы. Разрез у рта дал возможность разглядеть гримасы убийцы. Я вроде бы узнал Коротышку Гаскинса – рост, телосложение, губы… Он смотрел на меня сквозь пластик, нависая над своей жертвой и тяжело дыша. Кровь капала с отставленного в сторону ножа, который он по-прежнему крепко сжимал в кулаке, словно собрался убивать дальше. Убийца заговорил со мной – тем же шуршащим голосом, что и раньше.

– Время истекло. Сегодня ночью. Ты хотел стать наживкой; так вот, я на нее клюнул и проглотил. – Он указал окровавленным лезвием на мою голову. – Кстати, никакого крючка и не надо. Ты не представляешь, пацан, какие у нашей семьи связи во всем округе.

Внутри меня что-то щелкнуло, вырвав из оцепенения – словно на голову вылили ведро ледяной воды. Резкий выброс адреналина оттолкнул от постели и бросил к двери, однако Коротышка предугадал мой маневр и преградил путь, размахивая ножом. Мне пришлось упасть на пол, чтобы не налететь на лезвие. Еще не приземлившись, я начал сучить руками и ногами, как попавший в грязную лужу щенок, и наконец нашел силы катапультироваться в противоположном направлении, то есть к ванной. И едва удержав равновесие и встав на ноги, метнулся туда, чувствуя, как противник гонится за мной по пятам.

Оказавшись в ванной, я навалился на дверь всей своей массой, и прежде чем она захлопнулась, рассмотрел через щель своего преследователя. Тот врезался в ветхую деревянную коробку – наверное, все здание затряслось. Я с воплем нащупал задвижку и торопливо повернул ее. Едва успел; Коротышка подергал ручку с другой стороны, а затем принялся молотить по двери кулаками, оглушительно и безостановочно.

– Не трогай меня! – закричал я. – Помогите! Помогите мне кто-нибудь! – Я выкрикивал эти слова снова и снова, стучал в стену душевой в надежде разбудить родителей. Не может быть, чтобы они спали и не слышали такого грохота! Меня пробил ледяной озноб – а вдруг они мертвы, вдруг их пырнули ножом в горло, как того круглолицего копа? – Помогите! – завопил я снова. Горло разрывалось от крика.

Дверная коробка затрещала. Удар. Еще и еще. Коротышка пытался протаранить дверь. Я огляделся. Из ванной был другой выход. Я вспрыгнул на крышку унитаза, повернул задвижку маленького окошка, а затем потянул раму вверх. Окно было настолько узкое, что большинство людей не в состоянии через него протиснуться. Зато мне, маленькому и тощему, это под силу. Я должен пролезть!.. И тут я осознал, что уже несколько секунд, как в номере установилась полная тишина.

Я замер и прислушался, глядя на дверь и надеясь вопреки всему, что нас обнаружили другие копы или что Коротышка отказался от своих намерений и сбежал. Оба предположения были абсурдными. В отчаянии я снова повернулся к окну. Уперся руками в подоконник и согнул колени, готовясь подпрыгнуть, подтянуться на руках и вынырнуть наружу. Но едва я перенес тяжесть тела на руки, как в темноте за окошком возникло лицо.

Лицо, скрытое под тонким слоем серого пластика.

Я завопил, и, полностью утратив контроль над телом, ударился правым плечом об острый край рамы. А затем рухнул вниз и долбанулся задницей сначала об унитаз, а потом об пол. Дрожа от ужаса, я откатился к противоположной стене. Теперь дверь была слева от меня. Хотя призрачное лицо исчезло, я понимал, что оно не плод моего воображения. Коротышка взял с собой сообщников. Сына, двоюродного брата, отца… Да какая разница, кто эти монстры?

Громкий удар в дверь заставил меня подпрыгнуть. Звук был уже не глухим, а звонким и сосредоточенным в одной точке. Я свернулся в клубок, потеряв всякую надежду. Коротышка опять ударил, и дерево затрещало. Еще раз, другой… в месте удара появилась дыра, откуда посыпались щепки. Я увидел, как в дыре мелькнул кулак. Он ударил еще раз, затем ухватил края фанеры и рванул на себя, расширив отверстие. В него просунулись окровавленные пальцы, зацепили еще больше слоев фанеры и отодрали их. Дыра с зазубренными краями была теперь нескольких дюймов шириной и примерно фут в высоту. Отдавшись на волю судьбы, я переполз через бортик ванны, лег в нее, сорвал шторку душа с колец и набросил на себя. Словно вернувшись в детство, натянул край пластиковой шторки на подбородок, ища защиты, – так детские одеяла оберегают от клыкастых монстров, подстерегающих в шкафу или под кроватью.

Я смотрел на зияющую в двери брешь, ожидая своей участи. В дыру виднелся только шкаф с высоким зеркалом на раздвижных створках – под таким углом, что отражался пожелтевший потолок.

Затем появилась голова Коротышки, скрытая помятым мешком. Он снова заговорил, а точнее, зарычал:

– Я кое-что хочу показать тебе.

Я собрался обреченно зажмурить глаза, однако первобытное извращенное любопытство взяло верх. Коротышка опять исчез; вместо него в дыре возник какой-то жуткий кровавый предмет. Я ахнул, сразу угадав, что это. Голова полицейского – нос расплющен, рот приоткрыт в немом крике, лицо в алых брызгах.

Убийца отложил голову копа в сторону и опять предъявил свою – я различал черты лица за тонким слоем смятого пластика. Наконец я закрыл глаза – пусть он исчезнет, как кошмарный сон! И все равно расслышал его слова.

– С тобой, пацан, я собираюсь сделать кое-что похуже.

Глава 17

Июль 2017 года

Уснув на диване в окружении семьи, за несколько часов до запланированного путешествия в Атланту я увидел во сне ночь почти тридцатилетней давности. Большую часть воспоминаний мой мозг заблокировал, однако во сне они были представлены во всех подробностях. Хотя, дистанцировавшись от себя юного, я понимал, что это лишь сон, и чувствовал себя сторонним наблюдателем, а не участником событий, однако все равно ощущал ужас, охвативший того несчастного мальчишку. У меня душа болела, словно он был кем-то другим, а не мной.

А потом я проснулся.

Единственный звук в комнате – гудение двух вентиляторов.

Кто-то стоял рядом и разглядывал меня.

Темно – хоть глаз выколи; виден только силуэт склонившегося надо мной человека: безликое пятно, повисшее в паре футов от лица. Я вздрогнул и попытался вскочить, чтобы отогнать его, готовый отбиваться зубами и ногтями.

Затем послышался папин голос:

– Все в порядке, сынок. Это я.

Чертыхнувшись, я опустил руку и пошарил по полу, пока не нащупал телефон, который уронил перед тем, как заснуть. Подобрал его и включил фонарик, не желая оставаться в темноте ни секунды. Посмотрел на часы – время едва перевалило за полночь.

– Что случилось? – спросил я и направил экран телефона на отца, стараясь не ослепить его.

Папа, одетый в старую пижаму, стоял настороженно и как-то странно держал руку за спиной, словно принес мне сюрприз. Я перенаправил фонарик и вытянул шею, чтобы разглядеть, что он прячет, однако отец сделал пару шагов назад.

– Папа?

Он не ответил и лишь продолжал пялиться на меня, со странным и каким-то пустым выражением лица. Он лунатик? Я скинул ноги на пол, затем оттолкнулся ладонями от дивана и встал. Отец попятился и снова развернулся, стараясь оставаться ко мне лицом. Его рука по-прежнему была неестественно и почти комично заложена за спину.

– Папа, что случилось? Ты себя хорошо чувствуешь? Что ты от меня прячешь?

– Все скоро закончится, – пробормотал он, еле слышимый за гулом вентиляторов. Мне пришлось читать по губам. – Больше никаких ритуалов. Никаких пактов. Никаких убийств. Клянусь жизнью, я положу этому конец. Раз и навсегда. – Отец дрожал, его глаза по-прежнему были пусты. Неужели он в трансе?

– Папа, ты меня пугаешь. Что, черт возьми, происходит?

Вместо ответа он стрелой метнулся в коридор, ведущий на кухню и в родительскую спальню. Я инстинктивно хотел удержать его, однако не успел. Он ускользнул от меня, по пути перепрыгнув через спящего Мейсона, и при этом забыл убрать руку из-за спины. Я направил свет прямо туда и рассмотрел предмет, который он сжимал в кулаке.

Шприц.

Шприц с блестящей в свете фонарика серебристой иглой.

Что за хрень?

Я поспешно обшарил комнату лучом фонарика и убедился, что все дети живы-здоровы. Старший сын в кресле; Хейзел, Мейсон и Логан спят на полу, забившись под одеяла. Нужно догнать отца.

Свет случайно опять попал на лицо Уэсли, и я заметил, что его глаза открыты. Поймав мой взгляд, он вновь зажмурился, пытаясь притвориться спящим.

Я подошел к нему, наклонился и прошептал:

– Сынок, ты в порядке? Похоже, дедушка ходит во сне.

Пряча за спину шприц с иглой.

Уэсли что-то пробормотал и отвернулся к стенке.

Я выпрямился и на секунду задержал взгляд на сыне. Что-то здесь не так. Что-то нечисто. Воздух в помещении сгустился, несмотря на два включенных на полную мощность вентилятора.

А папа… Папа явно слетел с катушек.

Надеясь, что дети не проснутся, я перегнулся через Уэсли и включил лампу на столике. Сын поморщился, но в целом даже не пошевелился. Я не мог больше оставаться в темноте, и потому пришлось зажечь свет. Быстро оглядел помещение – вроде все нормально, дети крепко спят. Я направился в кухню поискать отца, по пути щелкая выключателями. Дом вернулся к жизни и засиял всеми красками. Мне стало намного легче.

На кухне отца не обнаружилось.

Я прошагал к спальне родителей и осторожно приоткрыл дверь. Фонарик в телефоне я не выключал, так что посветил внутрь. Мама мирно спала на своей стороне постели. Никаких следов присутствия отца. Разве что в шкафу спрятался?

Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Глубоко вдохнул. Выключил фонарик и засунул телефон в карман. Затем бегло осмотрел остальные помещения – ванные, спальни, стенные шкафы. Даже в комнату Пэтси заглянул. Андреа посапывала в кровати; отца и там не было. Значит, вышел из дома; хотя я вроде бы не слышал, чтобы входную дверь открывали или закрывали. Хоть убей, не представляю, что на него нашло.

Копы дежурят у дома, сообразил я. Возможно, отец решил с ними поговорить.

Я опять вернулся на кухню, откуда вела дверь на заднее крыльцо. Она была закрыта, но не заперта, что навело меня на мысль – папа выскользнул по-тихому и провел меня. Я вышел, одновременно включив свет на крыльце. И едва опустив правую ногу на бетонную ступеньку, увидел человека. Мой мир рухнул.

Полицейский лежал на животе, распростертый на ступеньках, с неловко подвернутыми под туловище руками. Глаза закрыты, рот открыт, нитка слюны протянулась от губы до верхней ступеньки. Я не мог определить, жив коп или мертв, однако в его шею было что-то воткнуто. У меня едва не остановилось сердце.

Шприц. Торчит из шеи, как застрявший в теле кита гарпун.

Это сделал отец! Он совсем двинулся рассудком.

Мысль сформировалась лишь наполовину, но вдруг все клеточки моего мозга разом вспыхнули. Дети! В доме творится что-то ужасное, и я должен защитить детей, чего бы это ни стоило.

Я бросил бесчувственного копа и побежал назад в дом. Промчавшись через кухню и коридор, ворвался в гостиную. Трое детей спали на полу, в тех же позах. Однако не успел мой пульс прийти в норму, как взгляд упал на древнее папино кресло, реликвию, приобретенную еще на заре цивилизации.

Уэсли исчез.

Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет…

В голове стучало одно-единственное слово. Это паника выстукивала дробь. Какая насмешка – все повторилось! Я сделал круг по комнате, обшаривая глазами каждый уголок. Никаких следов старшего сына. Бросил взгляд в сторону парадной двери и вздрогнул – она была чуть приоткрыта. Перепрыгивая через детей, я метнулся вперед, распахнул дверь на веранду и понесся вниз по ступенькам. Галогеновые лампы заливали двор голубоватым светом. Я словно попал в потусторонний мир – резкие тени и яркие блики в оставшихся после ливня бесчисленных лужах. Лужи почти слились друг с другом, и двор напоминал озеро.

Я развернулся в одну сторону, затем в другую, заглядывая повсюду, куда позволяло мое слабое зрение. Никаких признаков Уэсли.

Внезапно до меня дошел еще один факт. А ведь я вообще никого не вижу!

Где остальные копы? Почему нас не охраняют? Что происходит?

Ванная комната, спохватился я. Может, Уэсли в ванной?

Я бросился назад в дом, преодолев все ступеньки одним махом. Вспомнил ту страшную ночь на прошлой неделе. Ощущая ужасное дежавю, опять перепрыгнул через спящих детей и пулей влетел в ближайшую ванную, едва не споткнувшись о порог. Включил свет. Никого. Побежал во вторую ванную. Включил свет. Никого.

Дежавю, дежавю, дежавю.

Неужели я еще сплю? Как могут быть два события настолько похожи? Как мог сын исчезнуть у меня из-под носа два раза с интервалом в неделю? И что вытворяет отец?

Слишком много вопросов. Безумие какое-то. От такого стресса инфаркт случится – кровь стучит в висках, дыхание перехватывает, грудь сдавило…

Андреа! Вот кто мне нужен! Она – единственная, на кого я могу положиться, чтобы сохранить рассудок. Иначе паника и страх уничтожат последнюю связь с реальностью.

Скорее! Через коридор, в гостиную, в третий раз перепрыгнуть через Хейзел, затем через Мейсона. Вот и комната Пэтси. Я распахнул дверь, не удосужившись постучать.

– Андреа!

Едва я выкрикнул ее имя, как во всем доме погас свет.

– Дэвид?

Вместе с отключением электричества резко наступила тишина. Оба вентилятора в гостиной умолкли на печальной ноте, как будто умерли. Вот так и я скоро сломаюсь.

– Я здесь. – Я нащупал в кармане телефон и снова включил фонарик. Экран вспыхнул; я посветил на кровать Андреа. Она отшатнулась, прикрывая глаза рукой. – Извини. – Я перенаправил свет к полу.

– Что случилось?

Я чуть не выронил телефон, почти не в состоянии дышать и думать; каждый мускул завязался узлом. Ноги подкашивались от ужаса происходящего и полной неопределенности. Я был неспособен к действиям.

Должно быть, Андреа это ощутила, потому что она встала и схватила меня за плечи.

– Дэвид, милый, что произошло?

Ее мягкий уверенный голос отвел меня от края пропасти.

– Свет отключился! У папы снесло крышу, он отравил полицейского, а сам сбежал. Я не могу найти Уэсли. Боже, Андреа, его нет в доме! Я не знаю, что делать. Вышел на улицу, а там ни одного копа.

К чести подруги, она избежала стандартных вопросов типа «О чем ты говоришь?» или «Ты сошел с ума?», а просто взяла меня за руку, и мы двинулись в гостиную. Мои лихорадочные поиски так и не разбудили детей. Не зная, что еще предпринять, я направил свет на пустое кресло, где спал сын.

– Вот что, звони девять-один-один, – сказала Андреа. – Мы должны хоть с чего-то начать. А потом будем искать Уэсли и твоего отца.

– Хорошо, – ответил я, открывая экранную клавиатуру. Нажав три грозные цифры, поднес телефон к уху.

– А где твоя мама? – спросила Андреа.

Мне было трудно говорить, однако я выдавил из себя:

– Она еще спит. Может, стоит поднять ее и позвать сюда? Я не могу оставить детей. Ни на секунду. Ни в коем случае. Если мы пойдем на поиски Уэсли, то только группой.

Андреа стрелой выскочила из комнаты, и в этот момент женский голос в телефоне спросил:

– Алло! Что у вас случилось?

Я сообщил, что мой сын исчез, потом принялся торопливо и бессвязно излагать детали, объяснил, что у нашего дома уже дежурили полицейские, однако один подвергся нападению, а других нигде нет. Я умолял поторопиться, прислать помощь, но затем дал отбой, еще во время разговора сообразив, что звонить надо шерифу Тейлору. Наверное, с него и требовалось начать.

Вернулась Андреа, ведя за собой несчастную маму, оцепеневшую от страха и все еще заспанную. Я кивнул им и набрал номер шерифа. Спустя несколько гудков звонок переадресовался на голосовую почту. Удрученный, я дал отбой, тут же перезвонил снова и, выслушав нескончаемые гудки, оставил сообщение.

– Шериф, это Дэвид Плайер. У нас тут творится что-то из ряда вон. Пожалуйста, перезвоните мне как можно скорее. Мой отец и Уэсли пропали.

Я нажал кнопку окончания вызова и бросился к маме, до смерти напуганной моими словами.

– Мама, все в порядке. – Я сам ненавидел то, что говорил. Ничего не в порядке. – Мы просто должны разобраться.

– Разобраться в чем? – выкрикнула мама. А с учетом того, что и вентиляторы, и вся остальная техника вырубились, ее голос разнесся по всему дому. – Что с ними?

Посреди этого безумия я наконец спохватился: а как же дети? Как раз все трое завозились под одеялами. Моя тревога возросла до критического уровня – к беспокойству за Уэсли и за папу добавилась острая потребность защитить младших. Ни разу в жизни на меня не давил столь тяжкий груз неопределенности.

– Не знаю, – прошептал я.

Андреа взяла руководство на себя – подхватила с пола Логана вместе с одеялами, затем похлопала по ковру рядом с Мейсоном. Посадив Логана себе на колени, она легонько толкнула Мейсона, окончательно разбудив. Мальчик уставился на нее, изумленно щуря глаза. Я стряхнул с себя оцепенение и направился к Хейзел, таща маму за собой. Посадил маму на пол рядом с Андреа и младшими сыновьями. Телефон я пристроил так, чтобы луч фонарика попадал на потолок, заливая комнату призрачным светом.

– Хейзел, милая, – я похлопал дочь по плечу.

Она повернулась, не такая сонная, как Мейсон, и расцвела в улыбке. Дочь пока еще находилась в счастливом неведении и даже обрадовалась, что ее растормошили – наверняка предвкушала путешествие в Атланту.

– Иди ко мне.

Я обхватил ее руками и поднял. И так, не говоря ни слова, мы шестеро инстинктивно начали сдвигаться друг к другу, пока наконец не сбились в кучку и не уперлись спинами в диван. Я сидел по центру, раскинув руки, как наседка среди цыплят, и прижимал всех к себе. Жаль, не было крыльев, чтобы защитить семью!

Я не могу бросить детей. Ни в коем случае. Уэсли шестнадцать, через несколько месяцев он может считаться взрослым; парень способен до определенной степени постоять за себя. Отец в списке моих приоритетов опустился сегодня на самое низкое место. Но вот младшие… Нет, ни за что! Я замер на месте, отчаянно вслушиваясь в темноту, в ожидании воя сирен или телефонного звонка. Нужно принять решение, хоть какое-то – может, тогда немного успокоюсь. Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох – самый глубокий за сегодняшний вечер.

В доме стояла тишина, как в пустом кафедральном соборе; экран телефона, словно одинокая свеча, отбрасывал голубоватые блики на старые потолочные плитки.

– Сынок, – проговорила мама, – я так ничего и не поняла.

– Полиция скоро подъедет, – ответил я. Что тут говорить? – Возможно, папе и Уэсли потребуется срочная помощь, я не знаю.

У меня не было версий, а выдумывать их не хотелось.

– Хорошо, – тихо произнесла мама.

Я наклонился поцеловать ее в лоб – поблагодарить за проявленную чуткость, за то, что позволила событиям идти своим ходом и избежала ненужных предположений.

Андреа нашла углубление между моими плечом и шеей и положила туда голову. Моя сонная артерия пульсировала в такт учащенному сердцебиению. Андреа с Логаном на руках сидела справа, я с Хейзел на коленях по центру, Мейсон на полу, зажатый между нами – как только насмерть не раздавили! Мама пристроилась слева, крепко вцепившись в меня, как в спасителя, который держал ее на плаву, в то время как стремительный поток угрожал снести наш дом, нашу семью, наши жизни.

К моему искреннему изумлению, дети в основном молчали. Я ожидал массу протестов, нытья, слез. Дети были отнюдь не так глупы, и потому, о чем бы взрослые ни говорили и что бы ни умалчивали, они понимали: дело дрянь, рядом творится что-то из ряда вон.

И это бесило меня больше всего. Я тоже понимал, что творится какая-то хрень, однако не мог придумать ни одной версии. От неопределенности хотелось кричать.

Машина!

Идея пришла в голову внезапно, будто кто-то запустил в мозгу фейерверк и написал в воздухе слово искрящимися языками пламени. Моя машина! Она стоит прямо у входа. Я могу взять папин дробовик, собрать в кучу своих драгоценных крошек – пусть буквально сядут друг другу на голову для безопасности, – и бегом из дому, через дверь, вниз по ступенькам и в машину. Если кто-то на нас нападет, я буду стрелять… Запрыгнуть в машину, запереть двери, отдать пистолет Андреа, завести двигатель и уехать подальше, прочь от всей этой непонятной чертовщины, пока не окажемся далеко-далеко отсюда, в безопасности.

Пришло время действовать.

– Мама, Андреа, дети, встаем! – Я оторвал руки от семьи, устыдившись, что мы чуть не сдались. – Нужно идти. Я только оденусь.

Я собирался надеть хотя бы джинсы и обувь. Как можно быстрее. Я не мог представить, как поведу машину в своих крутых труселях. Никто не выразил недовольства – все отлепились друг от друга и приготовились встать; мутная ночь погрузила их в транс и отключила мозги, заставляя делать, что прикажут.

– Оставайтесь на месте, – велел я. – И держитесь за руки.

Все снова сгрудились. Андреа вопросительно пожирала меня глазами, однако молчала – явно беспокоилась, что любые препирательства могут лишь напугать детей. Она доверяла мне, и это стоило целого мира.

Моя сумка лежала на диване, в ногах постели, куда не падал свет. С вечера я затолкал туда джинсы поверх других вещей и теперь быстро нашел их и начал натягивать, поочередно прыгая то на одной ноге, то на другой. Застегнул молнию, затем пуговицу. Убедился, что ключи лежат в переднем кармане.

– У всех все в порядке? – шепотом спросил я, разыскивая носки. В жизни не слышал, чтобы в доме было настолько тихо. – Сейчас мы сядем в машину и уедем отсюда. Согласны?

Я отыскал носки. Надел их. Затем обулся. Завязал шнурки. Все это время мама убеждала меня не уезжать без папы и Уэсли. Андреа всеми силами пыталась призвать ее к молчанию, втайне от детей. Я сверлил подругу глазами, телепатически призывая ее прекратить попытки. Наконец она уловила месседж и закрыла рот. Было очень неудобно, однако я не знал, что еще делать.

Я поднял телефон и перенаправил фонарик на ковер.

– Теперь ваша очередь.

Мы потеряли еще некоторое время; все разбрелись по гостиной, чтобы надеть хотя бы штаны и обувь – я понимал, что так им комфортнее, и был готов на что угодно, лишь бы смягчить ужас ситуации, помочь своим выброшенным из воды рыбкам.

Не прошло и пяти минут после того, как мы встали с пола у дивана, а все уже столпились у выхода. Я держал обеими руками папин дробовик, стараясь игнорировать испуганные взгляды детей. По маминым щекам катились слезы, однако она изо всех сил сдерживалась. Андреа взяла меня под локоть, демонстрируя свою поддержку. Я пересчитал детей. Хейзел. Мейсон. Логан на руках у бабушки.

Их испуганные лица горели отвагой, а доверия, которое дети испытывали ко мне – полного, абсолютного, безоговорочного, – было достаточно, чтобы разбить сердце.

– Обещаю, все закончится хорошо, – сказал я. – Я люблю вас.

– И я люблю тебя, папочка, – ответила Хейзел. Логан уткнулся в бабушкино плечо. Мейсон выдавил из себя улыбку.

– Ну что, трогаемся. – Я переложил дробовик в одну руку – палец на спусковом крючке, дуло нацелено в пол, – а другой приоткрыл дверь на щелочку, чтобы выглянуть наружу.

На веранде стоял человек.

С пластиковым мешком на голове.

Глава 18

Июнь 1989 года

Коротышка Гаскинс опустился на колени рядом со мной. Из порванного мешка смотрели глаза, поцелованные дьяволом.

– Пришло время кое-куда съездить, Дэвид. – Если не считать шелеста в голосе, он произнес эти слова тихим зловещим тоном.

Показав мне сквозь дыру в проломанной двери ванной голову полицейского, он объявил, что собрался сделать со мной кое-что похуже. Я не знал, что и подумать. Ни единой версии. Просто сидел на полу, обхватив руками колени, и дрожал. Ужас охватил меня до такой степени, что я оцепенел и не чувствовал его – так горячая ванна спустя десять минут ощущается еле теплой и не обжигает. Я трясся, отдавшись на волю судьбы.

Коротышка просунул руку сквозь дыру и отпер дверь. Затем вошел и уставился на меня сквозь тонкий покров пластика, вдыхая и выдыхая. После нескольких мучительных секунд ожидания я не выдержал и отвел глаза, уткнувшись взглядом в пол.

Коротышка ухватил край своего мешка и надорвал его.

А затем опустился на колени и сообщил, что мы кое-куда съездим.

– Куда? – выдавил я из себя.

Он помолчал пару секунд. Сальные волосы под мешком спутались, на затылке намечалась плешь. Оспины на щеках местами поросли щетиной, отчего больше напоминали плесень. Я чувствовал несвежее дыхание, вырывавшееся из свернутого набок носа и такого же кривого рта, слегка приоткрытого и обнажившего желтые зубы с застрявшими в межзубных промежутках белыми крошками. Он был такого же низкого роста, каким запечатлелся в моей памяти, однако только сейчас я разглядел крепкие кубики мышц на руках, шее и плечах.

Отпиливать людям головы – неплохое физическое упражнение, подумал я.

– Скоро узнаешь, – наконец ответил Гаскинс. – Настал час расплаты. За все, что твоя семья с нами вытворяла.

– О чем ты…

Он выбросил вперед руку и врезал мне по щеке. Я вскрикнул и закрыл лицо ладонью. Под кожей, в тех местах, где отпечатались четыре пальца, пульсировала боль.

– Заткнись, пацан. Ты меня слышишь? Ни слова больше, пока сам не спрошу.

Я не осмелился даже кивнуть – кто знает, что еще может его распалить?.. Боль от оплеухи превратила мою ненависть во что-то животное, уродливое, сотрясающее основы мира. А сколько бессонных ночей мне предстоит провести в будущем, воображая, как сжимаю его горло, пока лицо не станет лиловым и жизнь не покинет глаза!

Коротышка взял меня за шиворот и поставил перед собой.

– За мной, – скомандовал он. – Будешь вякать – перережу горло твоей маме. Захочешь удрать – перережу горло твоей маме. Вздумаешь меня ударить – накостыляю твоей маме, а потом перережу ей горло. Усек?

На сей раз я кивнул, не решившись оставить вопрос без ответа. Но что случилось с мамой и папой? Я понимал, что в соседнем номере их нет – не могут же они спать, когда рядом дым коромыслом. От приступа паники перехватило дыхание.

– Тогда пошли.

Гаскинс вышел из ванной; я последовал за ним. Он переступил порог – не задержался ни на секунду, не дал себе труда выглянуть и убедиться, что на улице не встречает спецназ с нацеленными в голову стволами автоматов. Наоборот, вышагивал как хозяин; и что-то подсказывало мне – так оно и есть. Впрочем, возможны варианты; допустим, хозяева – его родственники. Хотя это ничего не меняло.

Мы пересекли парковку и остановились в самом дальнем ее конце, где стояли две машины с заведенными моторами. Водители были на месте – виднелись силуэты плеч. Коротышка остановился позади одной из машин, белого универсала «Меркури-трейсер». Тачку, похоже, в последний раз мыли, когда мне было лет двенадцать. Заднее стекло было покрыто слоем грязи, поверх которого некие храбрецы вывели надписи.

ПОМОЙ МЕНЯ

МОЙ ВОДИЛА КОЗЕЛ

КЛЕМСОН – ОТСТОЙ

Прикрепленные ниже стекла несколько стикеров демонстрировали высокий ай-кью владельца транспортного средства.

ЗВОНИ 555-5555 ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ПОЛУЧИТЬ В Ж… У

НЕНАВИЖУ ВСЯКИЙ ДВИЖ

От надписей и стикеров мне стало нехорошо; словно я мельком взглянул во тьму, от которой до сих пор был относительно защищен. И еще сильнее, чем в мотеле, захотелось оказаться дома, в покое и безопасности, в миллионе миль от этого ненавистного жуткого мира.

Коротышка наклонился и нажал рычаг; прошипела гидравлика, и дверь багажника пошла вверх. Я опустил глаза. Две слезинки медленно скатились по щекам, повисели в воздухе и наконец упали на асфальт у ног. Однако после того как дверь открылась, в поле зрения попали руки и ноги.

Трупы.

Я отступил назад, поперхнувшись воздухом; руки сами собой взлетели ко рту – жест пожилой дамы, увидевшей в кустах пару любовников.

Трупы. Как минимум четыре тела, переплетенные подобно рестлерам. Кровь, спутанные волосы, разорванная одежда… Двое, судя по форме, полицейские, а остальные… Прежде чем ужасная мысль ударила в голову, я понял: среди них точно нет родителей, Андреа или других знакомых мне людей.

– О-ля-ля, – произнес Коротышка. – А телега-то не та.

Он подпрыгнул, дотянулся до края двери багажника и захлопнул его. Глухой звук подбросил меня вверх, словно от выстрела. Дрожа, я подошел следом за Коротышкой ко второй машине, несколько почище, но намного старше. Лодка на колесах – огромный серебристый «Кадиллак» семидесятых годов. Коротышка достал из кармана ключ, вставил в замочную скважину и повернул до щелчка. Крышка багажника приподнялась и самопроизвольно открылась. Я собрался с духом, готовый увидеть очередные трупы.

Багажник был пуст.

– Давай, впихивай свою задницу, – сказал Коротышка, жестом обводя просторный багажник. – Не заставляй повторять дважды.

Наученный горьким умом, я не стал медлить и задавать вопросы, а просто выполнил приказ – забрался в просторное нутро багажника. Причем меня преследовала абсурдная мысль: хотя бы он обшит изнутри ковролином, все не на голом металле лежать. Поеду с комфортом, если так можно выразиться.

Я посмотрел на Коротышку, однако тот не удостоил меня вниманием – просто захлопнул крышку. От очередного глухого удара сердце замерло. Я оказался в кромешной темноте.

Слезы хлынули градом, неудержимо. Я свернулся в клубок, подавляя желание кричать и долбить кулаками в металлическую крышку над головой. Несколько секунд, в ожидании пока машина тронется, я проплакал, размышляя, что готовит мне судьба. Однако ничего не происходило; мы не сдвинулись с места. Вибрация работающего вхолостую мотора оставалась ровной и постоянной. Ощущение времени исчезло; казалось, прошло не менее получаса, пока в замочной скважине снова не щелкнул ключ.

Крышка багажника поднялась.

У машины стояла Андреа. Ее лицо скрывала тень.

– Давай, впихивай свою задницу, – послышался голос Коротышки. – Не заставляй повторять дважды.

Подобно мне, она не стала медлить и забралась внутрь.

Гаскинс захлопнул крышку, мы тут же обнялись и молча зарыдали. Тем временем открылась и тут же закрылась одна из пассажирских дверей.

И машина тронулась с места.

Глава 19

Июль 2017 года

На веранде стоял человек с мешком на голове – с разрезом напротив рта, как и у персонажа моих давних кошмаров. Глаза прятались за тонким пластиком. Я поперхнулся, издав звук, напоминавший сдавленный смех; несмотря на весь ужас момента, это меня смутило. Хейзел, Мейсон и бабушка закричали в унисон, словно успели попрактиковаться. Логан, уткнувшийся лицом в бабушкину шею, незнакомца не увидел.

Андреа, не показав какой-то особой реакции, проворно увела всех обратно в гостиную – кого-то подтолкнула, кого-то потащила за собой. Скоро все сгрудились у дивана. Я не шевельнул ни одним мускулом, парализованный явившимся из детства кошмаром. Я пялился на чужака, а он пялился на меня – мешок надувался и сдувался, снова надувался и снова сдувался; только нос выступал вперед, когда пластик облеплял лицо.

Я не питал иллюзий по поводу собственного мужества. Однако у меня был дробовик, а у нападавшего не было.

Я направил ствол на незваного гостя и упер приклад в грудь, а свободной рукой толкнул москитную решетку и распахнул ее во всю ширь. Затем перешагнул через порог, снова взял дробовик в обе руки и поднял повыше, на уровень лица чужака.

– Кто ты? Дикки? Что происходит? Где мой сын? – завопил я, выкрикивая каждое слово громче предыдущего. Ответов я не получил; незнакомец лишь чуть наклонил голову в сторону. Что-то подобное я уже видел почти тридцать лет назад, у Заливной ямы, когда Страшила стоял над обезглавленным телом.

Дробовик в моих руках начал ходить ходуном, и пришлось снова прижать его к груди.

– Ты кто? – выкрикнул я. – Отвечай, или мозги вышибу!

Не произнеся ни слова, мужчина осторожно кивнул, а затем медленно повернулся ко мне спиной. Я треснул его дробовиком между лопаток. Он пошатнулся, а потом неторопливо пошел вперед, не демонстрируя ни напряжения, ни страха от нацеленного на него оружия. Спустился по ступенькам и двинулся через двор. Я преследовал отступающего врага, уперев приклад оружия в плечо и направив линию зрения вдоль ствола; нет нужды особо целиться, когда у тебя в руках стреляющая дробью пушка. Я внушал себе, что должен выстрелить.

И все же не смог.

Не смог выстрелить человеку в спину.

– Эй! – закричал я. – Где мой сын?

Мужчина продолжал идти, не оглядываясь и не торопясь. Я был готов разрядить дробовик в небо, однако не хотелось лишний раз пугать детей – они и без того на грани. Свет на веранде не горел, уличное освещение отсутствовало. Таким образом, негодяй ушел вперед и исчез во мраке. Я его больше не видел.

Каждый вдох давался с трудом, и я без сил поплелся обратно. Андреа и остальные сидели на диване, тесно прилепившись друг к другу, словно гигантское многоногое насекомое.

– Встаем, – сказал я. – Бегом в машину.

Андреа приподнялась, не выпуская из рук Хейзел и подталкивая впереди себя Мейсона. Мама последовала за ней, стискивая маленького Логана; ребенок всхлипнул, и мне словно провели ножом по сердцу. Я сжимал дробовик и клялся про себя, что в следующий раз не стану медлить – если кто-то, неважно кто, встанет у нас на пути, разнесу в клочья.

Мы шли к двери маленькой испуганной группой – я впереди, остальные след в след. Я выставил вперед дробовик, бегло осмотрел веранду, ступеньки, двор. Андреа держала в руках мой телефон и светила фонариком; впрочем, на открытом пространстве его луч быстро рассеивался. Я повел стволом вправо, затем влево. Повторил еще раз. Мы спустились по ступенькам. Сверчки и цикады исполняли в ночи свою колдовскую музыку; кроме них, единственные звуки издавали дети: хлюпали носами и всхлипывали.

Минивэн находился в каких-то двадцати футах от дома, припаркованный на посыпанной гравием дорожке, которая полукольцом огибала двор. Мы приблизились; жаль, не было глаз на затылке, чтобы иметь полный обзор.

– Достань ключи из моего кармана, – шепотом попросил я Андреа.

Она перехватила Хейзел одной рукой – непростой трюк, надо сказать, – а другой скользнула в мой правый карман. Звякнули ключи, чирикнула сигнализация, и двери машины открылись. Вспыхнули фары, почти ослепив меня; пришлось зажмуриться и опустить глаза.

Секунду спустя я снова перевел взгляд на машину и заметил по другую ее сторону какое-то шевеление. Словно чертик из табакерки: выскочил и нырнул обратно. Я ахнул, рассмотрев блестящий мятый пластик. Очередной тип с мешком на голове!.. Чужак вскинул вверх руки и прокричал:

– Бу-у!

Дети завизжали, все разом. Андреа выкрикнула мое имя; мама заорала нечеловеческим голосом – такого я от нее в жизни не слышал. Рухнули последние бастионы, оборвались связи, отвечавшие за рациональное и гуманное поведение. Издав негодующий вопль, я лихорадочно схватился за дробовик и обежал вокруг машины – как раз в тот миг, когда второй нападавший бросился наутек, по кратчайшему пути к кукурузному полю на северной стороне нашего участка. Я поднял ствол и прицелился.

– Где мой сын?

Ответа не последовало. Мужчина продолжал убегать. Еще немного, и он скроется из виду.

Я выстрелил.

Грохот и вспышка пронзили ночь; словно гром и молния ударили одновременно, вдребезги расколов воздух.

Они также проделали в убегавшем десятки кровоточащих отверстий. Он споткнулся и с глухим ударом упал ничком на землю. И тут же мир опять погрузился во мрак, где пели сверчки и цикады, а еще раздавались всхлипы и стоны моих домочадцев. Весь этот шум едва доносился до меня; я сам дышал, как загнанная лошадь. Стоял и смотрел на дело рук своих. Незнакомец не издавал ни звука и не двигался.

Во второй раз в жизни я убил человека.

Глава 20

Июнь 1989 года

Поездка была изнурительной.

Мне ни разу в жизни не случалось кататься в багажнике, да еще и с запертой крышкой. Машина набрала скорость, и меня подбрасывало на каждой выбоине. Утешало, что Андреа была со мной, и мы вцепились друг в дружку руками. Жаль, я не мог видеть лица подруги, однако уже то, что я ощущал ее рядом, не позволяло потерять рассудок. На каждом резком повороте мы проскальзывали по ветхому ковролину и сшибались головами и коленями. И все равно с каждым толчком и ударом только крепче прижимались друг к другу, и я даже опасался задушить Андреа до смерти, тем самым избавив наших похитителей от лишних хлопот.

Затем начался ровный участок дороги, и нас перестало швырять туда-сюда. Я ощутил горячее дыхание Андреа у своего уха.

– Что будем делать? – прошептала она.

Хотя я пересмотрел кучу фильмов, где герой попадал в точно такую же ситуацию, сейчас ничего путного в голову не пришло. Похоже, Голливуд в качестве единственно доступного источника информации не оправдал ожиданий.

– Без понятия, – сознался я, пытаясь наскрести хоть каплю юмора в своей измочаленной душе. – Но мне страшно.

– Мне тоже.

Андреа уткнулась лицом мне в шею, ее дыхание увлажняло мою кожу.

Машина продолжала движение; гудение мотора и шорох шин по асфальту словно насмехались над нами – в другое время аналогичные звуки вызвали бы ощущение покоя.

– Дэвид! – шепотом воскликнула Андреа спустя несколько минут. – Дэвид!

– Что? – поспешно отозвался я. – Что, что, что?

Она выпуталась из моих рук и оперлась на локоть. Надо мной замаячил еле различимый силуэт.

– Это же багажник. А значит, прямо под нами может лежать запасное колесо. Под ковролином. А там, где есть запаска, должна быть и монтировка.

Монтировка! Идея одновременно возбудила и ужаснула меня. Нужно немало времени, чтобы собраться с духом и замахнуться монтировкой на человека. А мы в руках целой банды психованных убийц. Разве что Андреа станет берсерком, как тогда у Заливной ямы.

– Ты права. – Я не нашел ничего лучше, чем тупо согласиться.

– Тогда подвинься.

Следующие полторы минуты мы посвятили упражнениям на гибкость. Сначала пришлось поддеть и отодрать угол ковролина, затем закатать его как можно дальше и прощупать обеими руками металлические поверхности под ним. И все это с учетом того, что мы ползали друг на дружке, действовали вслепую, подпрыгивали на ухабах да еще и старались сохранить целомудрие. После одного особо сильного удара я почувствовал, как по волосам что-то течет. Потрогал это место пальцем и поморщился от боли. Кровь.

– Колесо. Чувствуешь? – спросила Андреа.

Моя рука как раз коснулась резины.

– Да. А вдруг нас услышат?

– Не услышат, – отрезала подруга. Настолько категорично, что я поверил.

Мы треснулись черепушками не меньше трех раз, пока обшаривали пол багажника вокруг запаски, залезая пальцами во все щели в попытках найти эту чертову монтировку. Единственным моим приобретением стала царапина на всю длину большого пальца, которая тоже кровила. Идиотский багажник оказался самым большим врагом, даже хуже человека, который нас в нем запер. Впрочем, я понимал, что очень скоро изменю свое мнение.

– Вот она, зараза! Нашла! – воскликнула Андреа громче, чем нужно. Не успела она договорить, как водитель резко ударил по тормозам. Нас бросило вперед; мы влепились одновременно друг в дружку и в переднюю стенку багажника. Меня пронзила боль – даже в таких местах, о которых я совсем позабыл. Вырвавшись из рук Андреа, новоприобретенное «оружие» с металлическим лязгом ударилось о крышку багажника и снова упало на дно.

Андреа застонала, я тоже. Водитель выключил зажигание, и от внезапно обрушившейся на нас мертвой тишины зазвенело в ушах. Я скатился с Андреа и перевернулся на спину; тело сводило судорогой, все мышцы ныли.

– Нужно вернуть ковролин на место, – прошептал я. Подруга промычала что-то похожее на согласие, и мы еще раз выполнили упражнение на гибкость, чтобы распрямить ковролин и прикрыть запаску, вернув все в прежнее положение. Я так и остался лежать на спине, лицом вверх.

– Давай поменяемся местами, – прошептала Андреа. В тот момент я находился ближе к заду машины, к месту, где открывался багажник.

Я напряг зрение, чтобы посмотреть ей в глаза, однако в кромешной темноте ничего не увидел.

– Зачем?

– Я долбану по башке тому, кто первый нас откроет.

– Идея плохая.

– Почему?

– Они нас убьют!

Мы перешептывались очень тихо, вряд ли кто-то в машине или рядом с ней мог слышать. Однако тут одна из дверей открылась; следом завыла сигнализация – или фары не выключили, или ключ зажигания не вынули. Шаги по гравию предупредили нас, что кто-то приближается к багажнику; судя по направлению звука – водитель. Он остановился; нас разделял тонкий лист металла, за которым я лежал в самой уязвимой позе.

– Дай монтировку, – в панике попросил я.

– Поменяйся со мной! – повторила Андреа.

– Некогда! Просто дай ее мне.

– Открываю! – произнес голос над нами, приглушенный слоем металла. Раздался щелчок, и крышка багажника приподнялась на пару дюймов. В щель хлынул слабый свет – достаточно, чтобы разглядеть длинный тонкий стержень недалеко от моей головы.

Монтировка.

Я схватил ее и спрятал под бедром, опередив Андреа.

Как раз вовремя – похититель поднял крышку на всю высоту. Черты его лица скрывала тень, тем не менее я рассмотрел, что мешка на голове не было.

– Наша остановка, – сказал мужчина. Голос незнакомый. Это не Коротышка. – Вылезайте, придется немного пройтись пешком.

– О’кей, – заторможенно ответил я и со стоном перекинул ноги через край багажника. Затем приподнялся и сел на бортик. Одну руку я держал за спиной, крепко сжимая монтировку. Оставалось не больше трех секунд, чтобы решить, хватит ли духу воспользоваться оружием. В голове словно проносились кадры фильма, сменяя друг друга. Моя жизнь в опасности. Жизнь Андреа в опасности. Жизнь моих родителей – тоже; не исключено, что они уже мертвы. Другого шанса может и не представиться, а сейчас в моем распоряжении крепкий металлический прут, о существовании которого этому похитителю неизвестно.

– Вылезай, маленький засранец. Ну и тупой ты, как я погляжу. Весь в свою мамашу.

Он не оставил мне выбора. Я уперся ногами в бампер, напряг нужные мышцы, схватил монтировку, размахнулся и хрястнул мужчину по плечу расплющенным концом. Он с воплем отступил на пару шагов, потирая больное место. Я выпрыгнул из багажника и ринулся вперед, снова занося для удара свое оружие, однако он как бы невзначай пнул меня в живот; я осел на землю и зашелся кашлем, не в состоянии вдохнуть. Меня замутило. Монтировка валялась на камнях, на самом виду.

Мужчина легонько стукнул меня по ребрам.

– Я ж говорил. Тупой, как и твоя мамаша. Пришло время платить за последствия.

Я напрягся в ожидании очередного удара или чего похуже, но мужчина развернулся, хрустнув гравием, и снова зашагал к машине. Я скорчился, держась за живот. Мужчина наклонился к багажнику и со злостью выдернул оттуда что-то обеими руками.

Андреа.

Он приподнял ее за волосы и швырнул на землю футах в десяти от меня. Андреа шлепнулась, как куль с мукой, и закричала, а затем извернулась, чтобы встретиться со мной глазами. Взгляд был холодным и отважным; я догадался, что проигрываю подруге в смелости. Она ждала действий. Однако я не знал, что предпринять; а если бы и знал, то где найти столько мужества?

Андреа разорвала зрительный контакт и попыталась встать на ноги. Похититель толкнул ее в поясницу; она снова упала, проехавшись щекой по камням. Он поставил каблук на то место, куда ударил ее, и надавил. Андреа застонала. Затем принялась орать и задергалась, безуспешно стараясь высвободиться.

Мужчина повернул ко мне голову – я рассмотрел его получше и убедился, что никогда раньше не встречал. Сплющенное лицо, плоский нос, неопрятные волосы.

– Пацан, сегодня нам нужен ты. А эту маленькую дрянь пришлось взять для подстраховки. Ты меня слышишь?

Он зажал коленями бедра Андреа, а руками обхватил шею. Я покосился на монтировку. Лежит очень близко. Очевидно, похититель совершенно меня не опасался, считая слишком трусливым или слишком слабым, чтобы оказать сопротивление. Я медленно отвел руку от живота и осторожно потянулся к инструменту.

Негодяй ухватил Андреа за шею обеими руками и сжал – судя по звукам, она начала задыхаться. Подруга ерзала под ним, отбивалась ладонями и лягала ступнями. Безуспешно – он превосходил ее физической силой и вполне мог убить. Я сомневался, что дело зайдет так далеко – по крайней мере этой ночью, – но сейчас было не до предположений.

Андреа давилась кашлем, уткнувшись в пыль и гравий, дрыгала ногами. Однако она явно слабела.

– Пацан, – окликнул меня мужчина, – твоя глупая мамаша когда-нибудь рассказывала тебе про тычинки и пестики? А может, на практике демонстрировала, как это происходит?

Мое сознание помутилось. Мозг закипел. Мир сузился, перед глазами пронеслись жуткие картины: мертвые родители с отрезанными головами; Андреа, изнасилованная и убитая, с отрезанной головой. А меня оставили в живых, чтобы я смотрел на них и потом с этим жил.

И я словно сорвался с цепи.

Схватив монтировку и держа ее так, будто она стала частью меня, я вскочил на ноги и стремительно бросился на противника. Я не кричал и вообще не издавал звуков; я аккумулировал энергию, забирая ее изо всех известных источников, и неизвестных тоже. И вкладывая в свою худую мальчишескую руку.

Противник засек мое приближение. Не проявляя особого беспокойства, он небрежно оторвал руки от Андреа и подался назад, готовый встать на ноги и прихлопнуть меня как муху. Однако он опоздал. Что-то произошло со мной, на короткое мгновение сделав могущественным великаном. Разрываясь от ненависти и ярости, я занес над головой монтировку и размахнулся – в сто раз сильнее, чем до того. Противник поднял руку, чтобы отразить удар, но снова опоздал.

Расплющенный конец монтировки обрушился на его затылок с характерным глухим звуком и погрузился в нее до рукоятки. Мужчина вскрикнул. Я тоже вскрикнул и выдернул оружие – вместе с мозгами, костями черепа, кожей и волосами. И ударил снова, на этот раз точно в висок. Крик оборвался; мужчина скатился с Андреа, в неестественной позе рухнул на землю и больше уже не двигался. Я ударил еще раз, для верности. И сам застыл на месте, тяжело дыша.

Андреа поднялась на четвереньки и отползла в сторону, кашляя и отплевываясь. Я выронил монтировку. Адреналин в крови зашкаливал; я не знал, вернусь ли когда-нибудь на землю из другой реальности. Той реальности, где состояние аффекта сделало меня сильным.

Я ощутил позади чье-то присутствие и обернулся. Мир закружился, причем с большей скоростью, чем полагалось. У машины стояли трое. Нет, всего один – силуэты дрогнули и слились в одну фигуру, – мое зрение не успевало за бешеным метаболизмом.

На меня смотрел Коротышка, безмятежно скрестив руки на груди. Я понял, что он наблюдал за ходом сражения. Наблюдал, не предпринимая попыток остановить меня.

– Это у тебя в крови, пацан, – произнес он. – Ты ведь и сам знал, верно? Насилие. Оно у тебя в крови. Вот твой истинный мотив, вот почему ты оказался способен на убийство. От моего кузена, старого хрена, давно уже мало толку. Да будет ему болото пухом.

Коротышка вытащил пистолет и направил на меня дуло.

– А теперь нам пора. Идем. Ее возьми с собой, если хочешь.

Он кивком указал на Андреа. Та сидела на траве у самой тропинки. Вроде пришла в себя.

– Куда? – натужно прохрипел я.

Коротышка ответил. Вот только понятнее не стало.

– В Дом Безгласия.

Глава 21

Июль 2017 года

Застрелив человека с пластиковым мешком на голове, удиравшего к кукурузному полю – а если точнее, буквально нашпиговав его дробью, – я кинулся назад к Андреа, маме и детям. Не выпуская из рук дробовик, просканировал местность – нет ли поблизости врага. Чисто.

– В машину. Быстрее.

Все бросились исполнять мое указание. Я взял Логана из рук мамы, пока она открывала ближайшую боковую дверь; Андреа тут же затолкала внутрь Мейсона и Хейзел. Следом в минивэн забралась бабушка; я передал ей Логана и захлопнул дверцу. Андреа обежала вокруг машины и села спереди. В первую очередь я заблокировал все двери, с некоторым облегчением выслушав последовательность щелчков. Ключи в кармане; осталось лишь нажать кнопку зажигания, и мотор, натужно взревев, запустился. Рев тут же сменило равномерное гудение.

– Пристегните ремни! – крикнул я, чувствуя некоторую нелепость ситуации.

Потом включил передачу и нажал на педаль газа. Впервые в жизни мне страстно хотелось покинуть дом своего детства. Колеса крутнулись на месте, из-под них вылетели мелкие камешки и фонтанчики песка; затем сработало сцепление, и машину увлекло вперед. Мы приблизились к тому месту, где лежал лицом вниз застреленный мужчина – фары высветили яркие горошины крови, которые усеивали его спину, затем дорожка повернула к основной трассе. Я уже приготовился полностью выжать педаль газа и умчаться прочь, когда краем глаза заметил слева какое-то движение. Человеческую фигуру.

Я чисто инстинктивно ударил по тормозам – любопытство одержало верх над благоразумием.

– Ты что творишь? – крикнула Андреа.

Проигнорировав вопрос, я выглянул в окно. Из кукурузы вывалился Страшила. Он вышагивал между стеблей, как Малахия в фильме «Дети кукурузы», и так же зловеще. Фары освещали мужчину почти полностью; насколько я мог видеть, оружия при нем не было. Он шел не спеша, размеренным шагом, словно исполнял ритуал. Приблизившись к своему мертвому другу, кузену, брату или кем тот ему приходился, Страшила наклонил голову и несколько секунд всматривался в окровавленное тело. Дешевый пластиковый мешок пульсировал в такт его дыханию.

– Дэвид, какого черта? Увози нас отсюда! – вопила Андреа, хлопая меня по руке.

Она права. Конечно же, надо уезжать. Я убрал правую ступню с педали тормоза и нажал на газ. Машину слегка занесло, затем снова бросило вперед. Облачко пыли и камешки полетели в сторону вынырнувшего из кукурузы чужака. Я бросил на него последний взгляд. Он рупором приложил ладони ко рту и подался вперед – на языке тела это значило, что мужчина орет во всю мочь, желая нас остановить.

Я не слышал ни единого слова. Но если опять решусь остановиться, Андреа, чего доброго, вышвырнет меня из машины и сама сядет за руль. Однако я чуть не рискнул – а вдруг Страшила хочет сообщить что-то о папе и Уэсли? Хоть какую-то информацию. Или намекнет, где их искать.

А может, это ловушка, обходной маневр? И если я послушаюсь, то поступлю как полный идиот?

Мы вылетели на трассу. Машину опять немного занесло – я слишком резко повернул влево. Наконец шины уверенно сцепились с асфальтом, и мы понеслись вперед; фары подсвечивали опустившийся туман, создавая подобие сферы, наполненной призрачным белым сиянием. Ночь была столь темна, что казалось, свет не в силах просочиться сквозь ее оболочку. Мои руки дрожали, и приходилось сжимать руль изо всех сил.

– Мы куда? – спросила Андреа.

Я подумал о своем сыне. Об отце. О маме, сидящей позади.

Подумал о троих своих детях рядом с бабушкой.

– Не знаю.

Дождь сгладил неровности на дороге, заполнив водой ямы и рытвины. Лужи в кюветах практически слились в озера и обступали нас со всех сторон; болото, пронизывающее территорию подобно кровеносной системе, набухло и увеличилось в размерах – ничего подобного я не видывал со времен урагана Хьюго. Еще пара дней, и мы превратимся в Венецию. Шины со свистом рассекали воду; завеса тьмы закрыла от нас мир, заперев в перемещавшейся капсуле света.

Уэсли. Мой сын.

Боль и вина мучили меня в равной степени. Что я творю? Что, черт возьми, я творю? Я ударил по тормозам. Машина пошла юзом и, развернувшись на девяносто градусов, остановилась. Всхлипы и охи перепуганных детей сменились криками и визгом.

– Извините, – прошептал я.

– Что с тобой? – спросила Андреа. Голосом до жути невозмутимым.

– Что происходит? – одновременно вмешалась мама. А вот она лишь прикидывалась спокойной.

Я подался вперед и положил подбородок на руль. Голос от эмоций дрожал.

– Я не знаю, что делать. Полиция не отвечает. Шерифа Тейлора нет. Папа исчез, Уэсли тоже. И что мне предпринять? – На последнем вопросе я откинулся на сиденье и треснул кулаком по приборной панели. – Нужно вернуться и найти их. Нельзя вот так взять и уехать.

– Ты пугаешь детей, – прошептала мама мне в ухо.

– Ну и пусть! – выкрикнул я и зажмурился. Как теперь взять свои слова обратно? – Простите меня, я виноват…

Андреа взяла мою руку и сжала ее.

– Есть ли безопасное место, где мы смогли бы оставить маму и детей? А потом вернуться и найти твоего отца и Уэсли. Или поискать копов. Должны же они быть в этом городишке!

– Разве что к Эвелин… – Едва мне пришел в голову этот вариант, как в мозгу вспыхнула картина: убитый полицейский припал к окну в салоне патрульной машины. Безопасных мест нет. Нигде.

– Дэвид…

Никогда еще мое имя не звучало настолько зловеще. И его произнесла Андреа. Что-то не так. Я взглянул в зеркало заднего вида. К нам стремительно приближался свет фар.

– О черт! – воскликнул я. Хотя не обязательно фары предвещали что-то плохое. Даже теория вероятности против – много ли людей вообще ездят по этой дороге? Ну пожалуйста, пусть это будут полицейский или агент ФБР!

Сам не зная, что делаю, я снова завел машину и съехал на раскисшую обочину – еще пара футов, и мог бы вообще в болото сползти. На секунду задумавшись, установил парковочный режим. Я не мог решить, куда двигаться – назад или вперед. Не мог, и все тут.

Свет фар становился все ярче. Да это же грузовик! Мое сердце забилось учащенно. Автомобиль приблизился и немного вильнул в сторону, чтобы не задеть нас. Неужели проедет мимо?..

Завизжали покрышки – водитель нажал на тормоза. Кузов проплыл мимо нас и остановился впереди, преграждая путь. Я немедленно включил задний ход, поставил ногу на педаль газа и развернулся назад всем корпусом, прикидывая путь побега. Но тут Андреа закричала:

– Стой! Ни с места!

Я замер и в панике посмотрел на нее.

– Что? О чем ты?

– У них для нас сообщение!

Я снова посмотрел вперед. Свет моих фар падал прямо на окно со стороны пассажира. Кто-то приложил к стеклу большой лист белой бумаги, который светился как бы сам по себе. На нем накорябали послание черным маркером, торопливым, но разборчивым почерком.

Дом Безгласия

СЕЙЧАС

Или Уэсли умрет

Садись в машину один

Я пялился на слова, не в состоянии ни отвести глаза, ни что-либо предпринять. Все чувства отключились, будто кто-то запустил в моем теле аналог компьютерного вируса, и тот стер мой жесткий диск или, по крайней мере, ту его часть, которая отвечала за эмоции. Все разом умолкли, даже дети. Я же впал в оцепенение, не похожее ни на что испытанное ранее.

Память вернулась. Порой бывает, что, заслышав песню или вдохнув запах, мысленно переносишься в определенное время и место. Вот и я сейчас переместился на много лет назад, в ту давнюю ночь, когда меня насильно привели в Дом Безгласия.

– Дэвид! – шепотом окликнула Андреа, догадавшись, что я в трансе.

– Да? – вяло отозвался я.

– Не смей туда возвращаться.

Я не смог ответить. Не смог выдавить из себя ни слова. Если у меня и была душа, то она провалилась в бездну.

– Сбереги моих детей, – наконец произнес я. – Сбереги мою маму. Садись за руль и уезжай. Не останавливайся, пока не пересечешь границу штата Джорджия. Вот дробовик. Воспользуйся им в случае необходимости.

– Дэвид! – угрожающе воскликнула подруга. И одновременно с ней мама.

Я открыл дверь.

– Дэвид! – Андреа попыталась удержать меня, но я мягко отвел ее руку.

Затем посмотрел ей в глаза и отчаянно выдохнул:

– Сбереги мою семью.

– Дэвид, нет! Нет! – заохала с заднего сиденья мама. – Закрой дверь и едем отсюда, Дэвид!

Грузовик ожидал меня. Мотор работал вхолостую, выхлопные газы клубились в призрачном воздухе.

– Папочка! – дрожащим голоском пискнула Хейзел.

– Папа! – присоединился к ней Мейсон.

– Папочка! – А вот и Логан.

Сигнализация вопила, напоминая об открытой двери. Я повернулся к детям. Милое лицо Хейзел было мокрым от слез, в глазах стоял немой вопрос. Мейсон, бледный и напуганный, совсем сник. Логан сидел в глубине салона, растерянный. Я любил их до дрожи в сердце, но наша семья не была в сборе. Как же без Уэсли? Как же они без старшего брата?

– Вы мне верите?

Я дождался, пока дети кивнут, и они не подвели.

– Вы знаете, что я люблю вас так, как не любит ни один отец на свете?

Они снова закивали. И еще сильнее заплакали.

– Клянусь, со мной все будет в порядке. Я спасу Уэсли и дедушку, и мы все вместе поедем домой. Клянусь. Будьте храбрыми, слушайтесь бабушку и Андреа. Если хотите, можете помолиться. За меня и за брата.

Снова кивки и снова слезы. Их мужество заставило меня склонить голову – я не знал, что они на такое способны – и скрепило только что данную клятву. Не мытьем так катаньем, как угодно, любыми способами; если потребуется сойти в ад и голыми руками вырвать сердце дьяволу, я сделаю это. Наступит рассвет, и моя семья будет жива и в безопасности. В полном составе.

Я посмотрел Андреа в глаза.

– Выбора нет.

Она помедлила и кивнула. Потом заморгала, уронив пару слезинок.

– Дэвид, не делай этого, – умоляюще проговорила мама. – Не надо.

– Мама, я люблю тебя. Люблю больше жизни.

Я выскочил из машины и захлопнул дверцу, прежде чем они успели сказать что-либо еще. Я ожидал, что сейчас кто-то за мной бросится, однако все остались на месте. Андреа знает, что нужно делать; она возьмет на себя ответственность за любимую семью, о которой я сейчас не могу позаботиться. Я подошел к грузовику. Лист бумаги со стекла убрали, зато теперь изнутри высунулась освещенная тусклым светом рука. Человек в кабине использовал жест автостопщика – сжатый кулак с оттопыренным в сторону кузова большим пальцем. Что ж, все понятно.

Я ухватился обеими руками за борт, оперся ногой о бампер и забросил тело в кузов. Затем уселся боком к направлению движения и подобрал под себя ноги. Грузовик резко тронулся, обдав грязью мою машину, и понесся вперед. Я смотрел, как удаляется минивэн, однако в ярком свете фар не мог разглядеть, что происходит в салоне. Не мог разглядеть лиц родных людей.

Я поднял правую руку, преодолевая сопротивление воздуха. И помахал им.

Теперь моя очередь, Андреа.

Я опустил руку. Теперь моя очередь.

Глава 22

Июнь 1989 года

Мы шли через лес. Коротышка впереди, с фонарем, – освещал узкую тропинку, ведущую сквозь кусты и подлесок. Второй мужчина шел сзади – с мешком на голове, что я теперь воспринимал практически как норму. Замыкающий тоже был с фонариком и направлял его на нас – на случай, если вздумаем бежать. Мы с Андреа держались за руки, скользкие от пота. Марш длился минут двадцать – после того как мы оставили громоздкий «Кадиллак» и мертвеца с ним рядом.

Я убил человека и пока что не чувствовал раскаяния.

Я ощущал себя грязным внутри, чувствовал тошноту и отвращение. Но только не раскаяние. Эти люди заставили меня пройти через ад, и они заслужили подобную смерть. Даже худшую. И если похитители думают, что мы с Андреа смиримся и пойдем на убой, как послушные овцы, то они заблуждаются. Конечно, я уже не ощущал прежнего поразительного бесстрашия – честно говоря, дрожал как осиновый лист. Однако меня достали их кривляния; похоже, мы дошли до критической точки, после которой терять нечего, и остаются два варианта: умолять о милосердии или погибнуть в схватке. В душе я надеялся, что если дело дойдет до того, то я выберу второй вариант.

– Куда вы нас ведете? – спросила Андреа. До того несколько минут все молчали, и ее голос едва не уничтожил остатки храбрости; у меня душа ушла в пятки.

Коротышка остановился. Мы тоже – в противном случае просто налетели бы на него. Не обернувшись, он произнес с раздражением:

– Я уже сказал, куда мы идем. В Дом Безгласия.

– И что это за Дом Безгласия, черт возьми?

Я чуть не зааплодировал столь открытому неповиновению.

На сей раз Коротышка обернулся; фонарик подсвечивал его лицо снизу – ни дать ни взять упырь. Когда он заговорил, лицо исказили тени, усиливая сходство.

– Что я сказал, то и есть. Я вам не поэт, чтобы объяснять.

Он развернулся и продолжил путь. Замыкающий процессию Страшила подтолкнул нас сзади фонариком, и мы тоже сдвинулись с места, стараясь поддерживать темп. Спустя несколько минут деревья расступились, и мы вышли на небольшую, футов тридцать в диаметре, поляну, где не только деревья, но и кусты, подлесок, вьющаяся трава – вообще все – было вырублено начисто. Коротышка и Страшила обшарили фонариками периметр: то ли искали что-то, то ли пытались нас впечатлить дислокацией. Со мной трюк не удался.

Только одно разбавляло пустоту поляны: из земли торчало нечто вроде колонны или, скорее, дымовой трубы высотой футов двадцать, из скрепленных известью камней. Цилиндрическая постройка была примерно такого же диаметра, что и стволы исполинских пеканов в нашем дворе; она несколько сужалась к вершине, заканчиваясь частоколом зубчатых камней по периметру, и напомнила мне разбитую пивную бутылку, которой во время драки некий скандалист треснул о барную стойку, чтобы застращать пьяного соперника. Поросшая мхом и плесенью и оттого грязно-зеленая с примесью серого, колонна выглядела древней.

– Здесь все сохранилось нетронутым со времен Войны за независимость, дети, – произнес Коротышка исступленно, словно какой-нибудь фанатичный экскурсовод в музее. – Дом Безгласия прямо внизу. Идемте же.

Он зашагал вперед; в луче фонаря узкие тени деревьев заметались по сторонам, шатаясь, как пьяные. Мы обошли вокруг колонны и обнаружили у самой земли квадратный вход высотой не больше трех футов, с деревянной дверью, обитой железом. Все это смахивало на башню какого-то замка; может, наверху заточена Рапунцель, вот только ее косы почему-то не видать.

Коротышка достал старинный ключ, вставил его в замочную скважину и повернул; раздался щелчок, и дверь чуть приоткрылась. Звуки напомнили мне о багажнике «Кадиллака», и ситуация, и без того не предвещавшая ничего хорошего, превратилась в еще более зловещую. Коротышка опустился на корточки и надавил ладонями на доски. Заскрипели петли, дверь открылась полностью. Внутри зияла кромешная тьма.

– За мной, – приказал он, и, опираясь на руки, прополз через лаз.

Я покосился на Андреа. Она уставилась в квадратный провал, где только что исчезли ноги Коротышки. Страшила ткнул в меня кончиком пальца.

– Полезайте. – Он говорил тем же шелестящим голосом, который я слышал во время стычки у Заливной ямы. Попробуй разбери этих психов – кто из них кто?

Андреа, опередив меня, встала на четвереньки и протиснулась внутрь. Я последовал за ней. Когда подруга пересекла порог, впереди показался слабый свет. Я попал в тесное цилиндрическое помещение, отделанное, как и стены снаружи, – грубо отесанные каменные блоки, выложенные в хаотичном порядке и скрепленные известковым раствором. Изнутри труба также сужалась кверху. На ржавых гвоздях подобно рождественской гирлянде висели несколько ламп дневного света; провода зигзагами вились по внутренней поверхности каменного цилиндра. Неестественное освещение раздражало глаза.

От небольшой площадки у двери уходила вниз металлическая винтовая лестница. Коротышка уже спустился на пару ступенек, и сейчас его глаза были примерно на уровне моих – я все еще опирался на колени. Андреа стояла ступенькой выше. Я присоединился к ней, радуясь, что снова могу подняться в полный рост. Пахло сырой гнилью, воздух был на удивление прохладным. Над головами гудели лампы – неприятный звук, впрочем, как и все остальное здесь. Страшила вошел последним и прикрыл за собой дверь. Я чувствовал себя так, будто меня заперли в склепе и завалили вход. Оставалось лишь надеяться, что это не так.

Громко топая, Коротышка начал спускаться. Мы последовали за ним.

Ступени лязгали; вся металлическая конструкция вздрагивала и громыхала. Эхо многократно повторяло стоны и завывания; звуки отражались от каменных стен, поднимаясь вверх по трубе и снова возвращаясь к нам. От беспрестанной зловещей какофонии мне стало дурно. Да еще и ступеньки пошатывались, вызывая головокружение.

Казалось, с каждым шагом вниз зловоние усиливается. Плесень. Разложение. Сырость. Мы спустились на двадцать ступенек. На сорок. Я не представлял, с какой целью много лет назад построили это сооружение, однако возможный источник запахов меня пугал. Лампы дневного света наверху почти не добивали до нас; воздух потемнел, но вскоре красноватое свечение разгорелось внизу. Магма, пришло мне на ум. Реки вулканической лавы, как в Роковой горе из «Властелина колец». Тем не менее температура воздуха резко падала, а не наоборот.

Мы достигли нижнего уровня.

Я услышал, как изменился звук шагов Коротышки – он преодолел металлические ступени и затопал по пыльному каменному полу. Мы с Андреа закончили спуск и вступили за ним в длинный узкий тоннель, со стенами из таких же каменных блоков, что и у колонны. С потолка свисали красные лампочки – единственный источник света, словно кто-то распылил в воздухе кровь. В конце коридора обнаружилась еще одна деревянная дверь, обитая железом.

Я держал руку Андреа, уже потеряв счет времени. Коротышка направился к двери. Мы следом; Страшила с оружием за нами по пятам. Животный страх, все более глубокий и более отвратительный, давил на нервы и пробирал до костей. Я вдруг понял, что за дверью меня ожидает смерть… И не зная, как с этим справиться, впал в панику.

Андреа крепче стиснула мою руку, поднесла к своим губам и поцеловала тыльную сторону.

– Все будет хорошо. – Слова подруги резко вернули мне здравомыслие, хотя бы на миг. Мы стояли перед зловещей дверью; растрескавшаяся древесина и ржавая железная обшивка казались древними, как Англия.

– Это и есть Дом Безгласия, – хриплым шепотом, с демоническими нотками произнес Коротышка. – Когда мы войдем, отнеситесь к нему с почтением. Ясно?

Я чувствовал себя совершенно беспомощным. Наверное, следует бороться, броситься в атаку на двух этих монстров, пока не обнаружилось, что по ту сторону двери их ждет подкрепление. Однако у меня не осталось сил, чтобы действовать.

И я просто кивнул.

– Вы нас убьете? – спросила Андреа, не теряя чувства собственного достоинства. – И вы реально думаете, вам это сойдет с рук?

– Нет, – ответил Коротышка, как будто не только признавал множество совершенных ранее убийств, но и утверждал, что они того стоили. – Так вы обещаете проявить почтение?

Андреа кипела от ярости, однако и она ощутила, что время для битвы еще не подошло. И она кивнула, кротко, как могла.

– Хорошо.

Коротышка отпер замок и распахнул дверь.

Навстречу ударил тошнотворный смрад, словно комната на тысячу лет задержала дыхание, а теперь выдохнула. Я поперхнулся, зажал нос ладонью и принялся кашлять. Коротышка пошарил за косяком двери и щелкнул выключателем. В глубине загудели и вспыхнули лампы дневного света. Коротышка остановился на пороге, оглянулся на нас и вошел внутрь. Мы оказались в квадратном помещении футов двадцать шириной, с низким потолком и деревянными стеллажами вдоль всех стен.

Большинство стеллажей пустовали, только одна стена была впритык уставлена рядами банок с винтовыми крышками. В каждой банке, в жидкости янтарного цвета, плавал длинный бледно-розовый обрубок. К стеклу были приклеены пожелтевшие от времени бумажные ярлыки, надписанные корявым почерком.

Мне доводилось испытывать в жизни кромешный мрак, безысходность и прочие вещи, которые не оставят меня в покое и будут преследовать до последнего вдоха. Однако первым в списке, с большим отрывом от прочих, будет то, что я ощутил в этой комнате, в момент, когда смотрел на заставленные пыльными банками стеллажи.

Коротышка медленно простер руку в направлении банок, словно показывал новенький, с иголочки, автомобиль победителю какого-нибудь шоу.

– Вот они, – благоговейно произнес он. – Языки наших предков.

Глава 23

Июль 2017

Грузовик несся сквозь ночь. Теплый воздух ерошил волосы. Я предугадывал повороты – тело само чувствовало их и группировалось заранее, хотя мне довелось проезжать этой дорогой всего раз в жизни. Воспоминания возвращались стремительно – в совершенно хаотичном порядке и отчасти маскируясь под интуицию.

Однако я вспомнил башню с зубчатой короной по периметру вершины. Вспомнил обитые железом двери. Вспомнил винтовую лестницу с ржавыми металлическими ступеньками. Хуже того, я вспомнил стеллажи вдоль стены с наполненными янтарной жидкостью банками, бережно хранящими свое драгоценное содержимое.

Языки.

Видение заставило меня содрогнуться. Тем не менее цель хранения языков по-прежнему оставалась неясной. Для чего они нужны были Коротышке? Что он говорил тогда по этому поводу? Здесь память меня подводила. Или пока еще не время? Возможно, воспоминания, готовясь вырваться наружу, терпеливо ожидали где-то по другую сторону завесы, куда мне не было хода.

Грузовик сбросил скорость и повернул на грунтовую дорогу, которая исчезала в густом лесу. Купол из ветвей и листвы выглядел как устье пещеры, окаймленное светом фар; сама пещера уводила во тьму, не сулившую ничего хорошего. Как ни странно, мне все казалось знакомым – вот это дерево и этот куст, груда валунов вдоль дороги, плавный поворот направо… Во время бесчисленных приездов домой после окончания школы я ни разу не посещал этот участок леса и вообще прилегающую территорию. Со времен моего детства лес должен был полностью измениться – что-то выросло заново, что-то, наоборот, засохло. И все-таки я знал, что вернулся именно туда, где мои кошмары достигли кульминации, впечатались в плоть существования.

И мне было страшно, как тому подростку из прошлого.

Грузовик остановился.

Нас окутало облако пыли. Подсвеченное огнями фар, оно клубилось подобно туману. Когда пыль улеглась, из кабины грузовика вышли двое мужчин, одетых все в ту же нелепейшую униформу – неужто у злодеев так принято? Завязанные на шее мешки из супермаркета, с разрезами у рта, чтобы дышать!

А ведь я через это уже прошел! Внутри проклюнулся росток мужества.

– Вы серьезно? – спросил я со всем презрением, какое только мог выразить словами. – По-прежнему носите на головах идиотские мешки? Прямо детский сад! Покажите лица, трусы!

Водитель грузовика взглянул на меня сквозь тонкий слой пластика. Наклонил голову в сторону. А ведь я часто видел этот жест…

– Где мой сын? – Что-то медленно начало созревать в моих венах, в моих мускулах и в сердце. Отчаяние, способное на любое безрассудство. Ублюдки этого не знают, но как только я смогу увидеть сына, узреть хоть малейший намек на то, что он жив и здоров, я обернусь берсерком и буду убивать подобно освобожденному из ада демону, пока не добуду для Уэсли свободу. Мне, в отличие от него, есть что терять. Рано или поздно нас все равно собираются прикончить. Я это знал.

Они молчали. Водитель обошел вокруг грузовика и присоединился к сообщнику. Затем указал в сторону деревьев. Я уже знал, куда ведет тропа. В Дом Безгласия.

– Он там? – спросил я. – Вы привели его в башню и намерены сделать с ним то, что пытались сделать со мной? – Я знал ответ заранее, однако мне требовалось подтверждение – в качестве некоего знака, дозволения спустить курок.

Страшила, тот, что сидел на пассажирском сиденье, наконец заговорил. Тем же самым фальшивым голосом – словно перекатывал во рту камешки.

– Мы не собираемся тебя принуждать. Следуй за нами, или мальчишка умрет.

Никто из них не ждал ответа. Оба развернулись и двинулись по узкой оленьей тропе, которую я даже не заметил, пока они не проскользнули сквозь кусты, обрамлявшие ее начало. На месте двух мужчин тут же остались лишь качающиеся ветки и темнота.

Я выпрыгнул из кузова и бросился за ними прямо в гущу растений. Мыслей не осталось – только действия. В отличие от прошлого раза, страха за свою безопасность я не испытывал. А ведь он должен был быть – учитывая троих детей, полностью от меня зависящих. Все эмоции отключились. Осталось одно – вперед, вперед, вперед…

Я догнал подельников и перешел на быстрый шаг, стараясь не отставать. Свет фонариков время от времени подсвечивал низкий полог ветвей над нами. Мужчины молчали, я тоже. Ночные насекомые пели нам серенады; сырая листва и опавшая хвоя чавкали под ногами. Я изучал телосложение мужчин, прикидывая, смогу ли справиться с двумя. Как только Уэсли окажется в поле моего зрения, они у меня получат. Гарантирую.

Мы вышли на поляну – ту самую поляну из моего детства. Сложенная из камня башня по-прежнему стояла в центре, хотя теперь показалась мне вдвое ниже. Оба преступника направили свет фонариков на колонну – все те же зубцы по периметру вершины, все такие же осклизлые, поросшие мхом стены; ни дать ни взять фабричная дымовая труба времен промышленной революции.

– Мой сын там? – Перед внутренним зрением пронеслись картины прошлого, и я как наяву увидел Дом Безгласия; разрозненные детали сложились в одно целое, как элементы пазла.

Мужчины обернулись; мешки на их головах зашуршали от движения. Они не произнесли ни слова, только изучающе покосились на меня сквозь пластик. Ну все, я сыт по горло. Гаскинсы вдоволь поизгалялись надо мной, когда я был подростком; они и теперь продолжают в том же духе. Нет уж, хватит!

– Зачем вы так поступаете? – спросил я, пытаясь сохранять спокойствие. – Что вам сделала моя семья? Что плохого я вам сделал? Когда я перешел дорогу проклятым Гаскинсам?

Я дышал часто и поверхностно; легким не хватало воздуха.

Один из подельников шагнул в мою сторону. Затем второй. Он наклонился; затемненное пластиком лицо было всего в паре дюймов от меня.

– Твоя семья проклята, – сообщил он, на сей раз не пытаясь изменить голос.

Я узнал его. Дикки! Последнее слово тот произнес, выделяя каждый слог. Про-кля-та.

– В течение двухсот лет вы перекладывали свое проклятие на нас.

Если он думал меня смутить, то просчитался. Его слова только вызвали гнев. Меня затрясло от ярости.

– Вы, дикие безмозглые выродки Гаскинсы, испытываете удовольствие, когда обвиняете в своих преступлениях кого угодно, кроме себя, но сегодня с этим будет покончено! Богом клянусь, сегодня этому придет конец.

Я вдыхал и выдыхал с трудом, словно только что пробежал полмили.

Они стояли молча. Прошло несколько секунд.

– Где мой сын? – выкрикнул я. – Отвечайте, где!

Молчание.

Вскипев от негодования, я ринулся вперед, проскочил между мужчинами и растолкал их плечами, так что оба потеряли равновесие. И, не остановившись, ломанул прямо к маленькой квадратной двери, которая, как я помнил, находилась по другую сторону башни.

– Тебе вряд ли понравится то, что ты там увидишь, – послышался сзади голос Дикки.

Я помимо своей воли замер. Развернулся и посмотрел в лицо ему и его подельнику.

– А ну сними свой дурацкий мешок! Перестань вести себя как ребенок!

Не знаю, как описать охватившее меня в тот момент бешенство. Это было что-то живое и всепоглощающее.

– Снимай мешок! – закричал я и бросился на мужчину, которого принял за Дикки. Он не сопротивлялся. Я нащупал пальцами на его шее завязки и подцепил ногтями тонкий пластик. Мужчина по-прежнему не сопротивлялся, хотя и отступил под моим натиском на несколько шагов. Я удвоил усилия, теперь используя обе руки. Сперва материал не поддавался, однако стоило надорвать его, как пластик лопнул. Лоскуты повисли на плечах мужчины.

Это же…

Это же мой отец!

Я ничего не понимал. Вообще ничего.

Я попятился. Шаг назад, другой, третий… Я глядел на отца. Потные волосы в беспорядке, лицо осунулось, глаза полны страдания. Он смотрел на меня молча, таким пустым взглядом, какого я у него ни разу не видел; даже засомневался на миг – а действительно ли это он? Нет, конечно же, он. Меня охватила оторопь – хоть волком вой! А он по-прежнему молчал.

Я перевел взгляд на второго подельника – теперь точно на Дикки! – словно тот должен был все объяснить, уладить недоразумение. Это банальная ошибка, шутка, розыгрыш. Потому что, черт возьми, ни при каких на свете обстоятельствах не отыщется приемлемого объяснения тому, что отец стоит здесь рядом с Дикки Гаскинсом, скрывая свою личность под дурацким колпаком, как и тип, преследовавший меня в детстве.

– Что происходит? – прохрипел я, обращаясь к траве и деревьям. Я уже абсолютно ничего не понимал.

Однако на сей раз ответил Дикки; он так и не снял с головы мешок, но уже не маскировал голос.

– Наши семьи тесно связаны друг с другом, – произнес он обыденно, словно я спросил у него дорогу, и ему пришлось ответить. – И не имеет значения, сколько десятилетий вы пытались все забыть, пытались отрицать. Мы связаны, как проволочки, из которых сплетена сеть. И никто не в силах этого изменить.

Я молча уставился на него, оцепенев не то от непонимания, не то от удивления.

– Ты о чем, Дикки? Если ты сделаешь что-нибудь с моим сыном, я клянусь…

– Ха! – Он зашелся лающим смехом. Хотя ни капли юмора в нем не подразумевалось. – Если я сделаю что-нибудь с твоим сыном! Ну ты и наглец, Дэвид. Двести лет твоя семья вытворяла разные непотребства с моей семьей, а ты все трясешься над одним маленьким щенком. Один щенок – против сотен человек. Сукин сын!

Я не мог больше это терпеть. Ни секунды. Я схватил его за ворот обеими руками и встряхнул.

– Прекрати говорить загадками! – рявкнул я, разбрызгивая слюну на пластик. – Где он? Что ты с ним сделал? Ты убил его? Отвечай!

Дикки не пытался сопротивляться, так и висел тряпкой в моих руках. И наконец ответил все тем же скрипучим голосом, как у Бэтмена, – наверное, ради того, чтобы позлить меня:

– Конечно же, мы не убили его, придурок. Существуют гораздо худшие вещи, которые можно сотворить с человеком. Как со взрослым, так и с ребенком.

Я отпустил ворот рубашки и толкнул его; Дикки плашмя рухнул на землю и застонал от боли.

– Последний раз спрашиваю, – угрожающе произнес я. – Где. Мой. Сын.

Дикки приподнялся, опираясь на локоть.

– Внизу, прямо под нами, Дэвид. – Он ткнул большим пальцем на грязь и траву прямо под собой. Словно указывал направление в ад. – Он внизу, и занимается тем, чем мы занимались два столетия.

– Чем, Дикки? Чем занимается мой сын? Просвети меня!

Несколько секунд он выжидал, и я почти сдался – еще немного, и бросился бы к башне, к двери, к винтовой лестнице, к своему сыну, – но тут Дикки произнес три слова, от которых волосы встали дыбом.

– Он работает пилой.

Глава 24

Июнь 1989 года

После того как Коротышка завел нас в промозглую комнату с каменными стенами, где на стеллажах хранились консервированные человеческие языки, Страшила схватил меня и Андреа за руки, протащил мимо всех банок и усадил на деревянные стулья в глубине помещения. Зрелище было реально чудовищное. Ошеломленный, я позволил усадить себя, не сопротивляясь, и взял подругу за руку для поддержки, как единственную нить, не позволявшую лишиться рассудка и дававшую хоть какую-то надежду.

Коротышка развязал мешок у себя на шее, стащил его с головы и почесал коротко подстриженную шевелюру. Я присмотрелся к нему. Лицо в рытвинах оспин, хитрые как у хорька глазки, тощая подтянутая фигура. Огромная запекшаяся ссадина красовалась в том месте, куда Андреа засветила булыжником. Одет в несвежие джинсы, поношенную спецовку с ярлычком над карманом, настолько выцветшим, что имя было невозможно прочесть, на ногах запыленные грубые башмаки. Коротышка скрестил руки и уставился в пол. Полминуты прошло в полном молчании; Страшила по-прежнему стоял у двери, так и не снял свою маскировку. Самый странный в мире сторожевой пес.

– Зачем ты привел нас сюда? – спросила Андреа. Она продолжала гнуть свою линию, хотя все в комнате понимали, что от ее вопросов толку мало. Похоже, требуя информацию, она демонстрирует свою смелость, показывает, что не намерена умирать от страха.

Коротышка посмотрел ей в глаза.

– Ты не должна была стать частью нашего плана. Дело касается только моей семьи и семьи Плайеров, не твоей. А ты со своей мамашей могла бы свалить назад в Мексику, мне пофиг. А как думаешь, почему ты здесь? А потому что тебе хана. Ты получишь по заслугам, за то, что в тот раз у Заливной ямы испортила мне вывеску.

– Я такая же американка, как и ты, – вызывающе ответила Андреа.

Ответ привел Коротышку в бешенство. Он подошел ближе и ударил ее по лицу – второй раз за неделю. Она даже не ойкнула – только выпрямила голову, сверля его глазами. Я возненавидел себя за трусость, но все же не вступился.

– Как я погляжу, тебе все нипочем, – сказал Коротышка и ударил меня с такой же силой.

Моя голова мотнулась вправо. Щека пылала, словно к ней поднесли газовую горелку. Глаза защипало от слез.

– Прекрати! – закричала Андреа.

Я собрался с духом в ожидании нового удара, однако его не последовало. Коротышка отступил на шаг и скрестил руки. Он вспотел, к лицу прилила кровь.

– Если вы думаете, что все пройдет быстро и безболезненно, без грязи, то выкиньте это из головы. Нет, сэр. Нет, мэм. Ха-ха. Такие дела делаются в муках. Пришло время расплатиться. Подбить баланс промеж наших семейств. Усекли?

Он смотрел на меня, ожидая ответа.

– Не понимаю, – покорно сознался я.

– А все потому, что твой отец слабак, не рассказал тебе правду. Не рассказал вашу историю. У твоего деда Плайера тоже была кишка тонка. Вся ваша семейка слишком трусливая, чтобы соблюдать наш пакт… надлежащим образом. Нет, они опять хотят переложить все на нас, в одностороннем порядке. С Гаскинсов довольно. Мы… лишились терпения.

Мне хотелось задать вопрос. Самый очевидный и простейший вопрос, однако я в буквальном смысле не мог произнести ни слова. Коротышка был вынужден ответить на вопрос невысказанный.

– Это проклятие, пацан. Проклятие, наложенное на наших предков, и твоих, и моих. Уродами пуританами. Небось изучал их в школе? Знаешь, кто они такие, долбаные пуритане?

Я кивнул, сжимая руку Андреа. Мы должны что-то сделать. Должны. Воздух сгущался; вот-вот произойдет нечто жуткое и противоестественное. Наш похититель совсем слетел с катушек.

– Тебе известно, что ваше семейство из квакеров? – спросил Коротышка.

Застигнутый врасплох, я даже обрел голос.

– Из квакеров?

Коротышка переключился на Андреа.

– Может, хоть ты знаешь, кто такие пуритане и квакеры?

Андреа кивнула, но больше никак не отреагировала. Я догадывался – в ее мозгу крутятся шестеренки, пытаясь найти способ покинуть это дерьмовое шоу.

– Они нас ненавидели. Мы их тоже, однако власть принадлежала им. Вся власть. – Коротышка сделал паузу. – Я хочу прочесть вам стих из Священного Писания. Наверняка вы были слишком заняты, бегали по лесу и занимались распутством, вместо того чтобы читать Библию. Но эту цитату вы выслушаете. Ясно?

Он выжидающе смотрел на нас. Я кивнул. Андреа тоже.

– Притчи, – проговорил Коротышка, явно успокоившись и снова перейдя на почтительный тон, как в тот момент, когда мы вошли в подземелье. – Притчи, глава десять, стих тридцать один. Кто-то из вас знает его?

Он снова выжидающе посмотрел на нас. Я покачал головой. Андреа тоже.

Коротышка продекламировал цитату – так, словно каждое слово было не менее священно, чем гробница Иисуса.

– Уста праведника источают мудрость, а язык зловредный отсечется.

Он умолк, надеясь, что мы пытаемся осмыслить значение стиха. Мой взгляд непроизвольно скользнул по рядам флаконов на стеллажах, где плавали языки. О каком же виде зла идет речь?

– Проклятие обрекло нас на то, чтобы убивать, – добавил Коротышка, – чтобы проливать кровь наших близких, совершая тем самым величайший грех. Проклятие передавалось из поколения в поколение погаными языками, в момент, когда их вырывали из наших глоток, а затем отрезали, чтобы нас исцелить. Это наше проклятие и наше благословение. Вот почему мы обезглавливаем грешников; ибо головы – вместилище их поганых языков. Так мы становимся их проклятием и их благословением.

А он не просто сумасшедший, подумал я. Он упивается своим безумием.

– А сейчас ты увидишь ритуал, – объявил Коротышка с придыханием. – Принуждение к Безгласию и Пробуждение. Передача проклятия и исцеление, все в одну ночь. Настала твоя очередь какое-то время нести факел. Эффектно, верно? – Он бросил взгляд через плечо, туда, где застыл в карауле Страшила. – Веди его.

Страшила согласно тряхнул головой и открыл дверь, впустив в комнату мальчишку моих лет. Маленький, тощий, лохматая засаленная шевелюра спадает на глаза. На лице синяки и кровоподтеки – похоже, ему недавно начистили физиономию. Тот самый типчик с пластиковым мешком, которого я отделал у Заливной ямы. Сначала я решил, что в его взгляде плещется страх, однако быстро догадался: это скорее фанатизм. Парень стрелял глазами по сторонам и нервно потирал руки. Его поза выдавала волнение.

– Это мой Дикки, – объявил Коротышка. – Полагаю, сын – примерно твой ровесник, хотя я понятия не имею, в каком году он родился. Да и какая разница? Он пришел помочь мне в одном деле, несколько необычном. Так велит нам давняя традиция. Сегодня мы передадим кое-что из рук в руки… вернее, из уст в уста… или с больной головы на здоровую… Или как там звучит эта чертова поговорка.

Я украдкой бросил взгляд на Андреа и удивленно приподнял брови. Судя по недоуменному выражению ее лица, мы оба не могли взять в толк, что происходит. Однако что-то в поведении подруги заставило меня насторожиться. Я не мог объяснить, почему так подумал, но мне показалось, что она приняла боевую стойку – как змея, готовая броситься на мышь. Однажды я уже видел Андреа такой.

– Подойди сюда, Дикки, – сказал Коротышка. – Подойди ближе. Я хочу, чтобы эти ребята увидели во всех подробностях, как мы перевернем страницу старой книги Плайеров. Пришло время открыть главу Гаскинсов, не правда ли?

Дикки, дрожа от предвкушения, встал вплотную к отцу. Теперь они оба находились в трех-четырех футах от нас. Коротышка потрепал сына по голове, как собачонку, и спросил:

– Помнишь, чему я тебя учил?

– Да, сэр, – кивнул Дикки.

– Отлично. – Он шагнул к тряпичной сумке, прислоненной к стене, и опустился на колени. Порылся в сумке и достал оттуда банку с винтовой крышкой, наполненную такой же янтарной жидкостью, что и склянки на стеллажах, – с тем отличием, что в ней ничего не плавало, – и охотничий нож с блестящим лезвием в полфута длиной. Таким легко сдирать шкуры и разделывать туши. Коротышка продемонстрировал эти предметы зрителям и положил на пол возле сумки. Затем встал и вновь занял место рядом с Дикки. – Ну что ж, приступим. Ты готов?

– Готов, – ответил мальчишка.

Я почти забыл об окружающей обстановке – зрелище возбуждало нездоровый интерес. Мы с Андреа так и держались за руки. Ладони были мокрыми, словно их окунули в бассейн. У Дикки в глазах мелькнул страх, однако он быстро овладел собой.

– У нас все получится. – Коротышка расставил ноги пошире и вытянул перед собой руки, словно ожидал землетрясения. Он сосредоточил взгляд на ладонях, и я было подумал, что нам сейчас покажут фокус. Потом Гаскинс открыл рот, засунул туда несколько пальцев и надавил на свой язык. Хрипя от напряжения, он погружал руку все глубже и глубже, проталкивая язык в горло. Давился, задыхался, кашлял, однако не прекращал усилий. Дикки смотрел на него, изумленно выпучив глаза.

Затем что-то случилось, потому что Коротышка вдруг затих, убрал руки от лица и опустил вдоль тела. Его рот был по-прежнему открыт, щеки надулись. Стало очевидно – с ним что-то не так. На лице Коротышки читался дискомфорт; он хлопнул сына по плечу и в отчаянии указал на себя. На свое горло.

– Он нарочно подавился, – прошептала Андреа до жути спокойным голосом.

Она была права.

Коротышка только что затолкал себе в горло собственный язык.

Глава 25

Июль 2017 года

Услышав от Дикки, что мой сын сейчас в Доме Безгласия и работает пилой, я тупо уставился на него, на секунду потеряв дар речи. Отец топтался рядом, в абсолютной прострации – даже хотелось рассмеяться. Хотя элементы пазла постепенно вставали на свои места, кое-что еще оставалось неясным. Но это меня мало заботило. Что бы ни имел в виду Дикки, ничего хорошего ожидать не стоило.

Наконец я взял себя в руки и, как и собирался минутой ранее, бросился к башне, туда, где находилась дверь. Я знал, что у Дикки есть оружие; однако сегодня он главный режиссер мероприятия, и если бы собирался убить меня, то я уже был бы мертв. Я не знал о его конечных намерениях, да и не хотел узнать; просто ухватился за возможность действовать, а именно воссоединиться с Уэсли – пока не случилось что-то еще.

Я достиг обветшавшей каменной колонны, обошел вокруг нее и остановился у деревянной двери высотой по пояс, обитой железом. Она была чуть приоткрыта; изнутри сочился тусклый свет, отбрасывая на траву длинную желтую полосу. Я опустился на колени, распахнул дверь и заполз в башню. Воспоминания о специфических свойствах помещения хлынули в мозг, прежде чем я успел прочувствовать все заново. Запах плесени и гниения, сырые замызганные стены, мигающие лампы дневного света, дребезжащие ступени… Едва преодолев лаз, я встал и со всех ног бросился вниз по винтовой лестнице.

Перепрыгнув последние три ступеньки, я помчался по цементному полу коридора к ближайшей двери. Растрескавшиеся доски были скреплены ржавыми металлическими стяжками. Заперто! Я с разбегу принялся таранить дверь левым плечом, наваливаясь всей своей массой – даже подошвы оторвались от пола.

Раздался треск.

Две доски раскололись, а сама дверь распахнулась полностью, с грохотом ударившись о стену. Я влетел вместе с ней – и как ни пытался удержаться на ногах, все равно растянулся на полу. Я вспомнил эту комнату – стеллажи, скудная мебель, банки с винтовыми крышками, где в янтарной жидкости плавали языки… Впрочем, со времени моего последнего посещения банок стало намного меньше. Я встал и осмотрелся. Когда-то в этих стенах разыгралась трагедия, отравившая мне детство. А теперь здесь…

Кровь.

Тела.

Смерть.

Зловоние.

Мой сын.

Передо мной разворачивалась кошмарная сцена. На короткий миг я решил, что эта картина нереальна, что она лишь плод моего воображения или декорации к фильму ужасов. Я отпрянул назад и врезался в стеллаж с банками, хранившимися здесь десятки лет; некоторые опрокинулись на пол и разбились, их дурно пахнущее содержимое разлилось по всей комнате. Мне было не до того – я хватался руками за воздух в попытке восстановить равновесие, а взбудораженный мозг тем временем делал то же самое изнутри, чтобы сохранить рассудок. Все поле моего зрения заполнила кровь. Взгляд постепенно фиксировал новые отвратительные детали.

Три тела. Нет, четыре!

Трое мертвы, вне всякого сомнения – их головы отпилены от тел и уложены рядом; вместо шеи – ошметки плоти, костей и запекшейся крови. Количество крови вообще было просто чудовищным – она покрывала пол таким толстым слоем, что на первый взгляд казалось, будто в комнате расплескался багровый пруд.

А вот четвертое тело… Четвертое тело держал на коленях Уэсли, словно баюкая. Глядя на сына, я от отчаяния сам едва не испустил дух – вместе с теми тремя, кто закончил земное существование и валялся на полу подобно ненужному хламу.

Уэсли сидел на полу, поджав ноги. У него на бедрах лежало тело женщины; ее голова свисала с колена. Волосы раскинулись веером, ноги с другой стороны растопырены. Тело слегка подергивалось – небольшой спазм, скорее всего плод моего воображения; а вот глаза уже остекленели. В районе шеи происходило какое-то движение – подробность, которую мой разум первоначально старался блокировать. Теперь выбора не было, и пришлось сосредоточиться на движущемся предмете, понять его назначение и увидеть ужасную правду.

Уэсли держал в руке пилу-ножовку, сжимая ее так крепко, что костяшки побелели и просвечивали сквозь окровавленную кожу. Он двигал пилой взад-вперед, взад-вперед, в неизменном ритме – словно одержимый, загипнотизированный или находящийся под воздействием дьявольских чар, пусть я ни во что подобное не верил. В рамки моего понимания не вписывалась ни одна возможная причина, которая могла бы объяснить действия шестнадцатилетнего парня. Ни одна.

– Уэсли, – окликнул я сына. Слова застревали в горле. Я кашлянул. – Уэсли! – На сей раз громче, с нажимом. – Что… Не знаю, что они с тобой сделали, но ты должен прекратить это. Немедленно. Перестань… делать это с ней. Ты уже причинил ей достаточно страданий.

Мне реально хотелось завопить: «Как ты можешь, Уэсли!» Однако я понимал: сын погружен в некий транс, его душа балансирует на тонком хрупком льду.

Уэсли медленно поднял глаза и встретился со мной взглядом. Пила в руке замерла.

– Папа? – растерянным голоском отозвался сын. Похоже, он не мог увязать эту жуткую ситуацию со своей настоящей жизнью, жизнью с отцом. Как сумел Дикки за считаные дни его обработать? Как?

– Да, Уэсли, это я. Твой папа. – Я осторожно сделал шаг в направлении к нему. Затем еще один. Пришлось переступить через ногу обезглавленной женщины, которая лежала на животе посреди комнаты. До сына оставалось футов десять. – Пожалуйста, выслушай меня. Ладно? Гаскинс что-то вбил тебе в голову. Это делаешь не ты, твой разум тут ни при чем. Не знаю, что они, черт возьми, сделали с тобой, но сейчас я рядом. Ты понимаешь? Папа здесь.

Уэсли перестал пилить. Женщину у него в руках уже не спасти – подергивание тела, которое я заметил, всего лишь отдача от движений пилы, вгрызавшейся в ее хрящи и кости.

– Отложи пилу в сторону. Ладно? – Я приблизился еще на шаг. – Мы во всем разберемся, мы тебя отсюда вытащим. Я не позволю, чтобы с тобой случилось еще что-то плохое. Клянусь.

Во взгляде сына не промелькнуло ни искры понимания, и все же он кивнул и отбросил пилу. Она звякнула и погрузилась в вязкую кровь. Я рванулся вперед, схватил женщину за одежду и убрал с колен сына. В тот момент мне было не до почтения к усопшим. Затем я опустился на пол рядом с Уэсли и притянул к себе. Он не противился, но и не обнял меня в ответ. От вони, исходящей от тел и запекшейся крови, к горлу подступила тошнота, я с трудом сдержался. Мои руки и лицо, в тех местах, где они соприкасались с Уэсли, испачкала липкая жижа; джинсы тоже пропитались ею.

– Мы вытащим тебя отсюда, – повторил я, стараясь сохранить рассудок. – Идем. Мы что-нибудь придумаем. В любом случае. – Тюрьма. Моего сына посадят в тюрьму. Я собрал остатки воли, с каждой секундой ослабевающей, и подхватил сына под руки, чтобы встать вместе с ним. – Идем. Помогай мне.

Со стороны лестницы донеслось эхо – кто-то топал по металлическим ступенькам. Дикки. С оружием. Он идет завершить начатое, исполнить уготованный для нас мерзкий обряд. Я выпустил из рук Уэсли и, оставив его сидеть в луже крови, вскочил на ноги.

Теперь я вспомнил все. Все, что произошло здесь много лет назад. Вспомнил до малейших деталей, настолько отчетливо, будто кто-то спроецировал кадры из фильма о моем прошлом на каменную стену.

Я знал, что нужно делать.

Глава 26

Июнь 1989 года

Меня никогда не обучали, как действовать, если человек затолкал себе в горло собственный язык, перекрыв доступ жизненно необходимого воздуха. А Коротышка только что сделал именно это, прямо у нас на глазах. Я мог только стоять с разинутым ртом, надеясь, что несчастный умрет быстро. Андреа дернулась, почти рефлекторно, однако я не мог отвести взгляда от жуткого зрелища. Коротышка упал на колени, обхватив руками раздувшуюся шею. Его лицо побагровело; глаза – огромные, с влажно блестящими белками – едва не выскакивали из орбит.

Дикки перешел к действиям. Его внезапная активность вызвала у меня чувство сильной досады, причем до того, как я реально осознал почему. Однако в общих чертах понял. Мальчишка собирался спасти своего отца. Спасти его! Последнее, чего я желал на этом свете! Но предпринял ли я что-нибудь? Нет. От страха задница прилипла к стулу. Андреа вырвала свою ладонь из моей и встала. Хотя ее тело напряглось, с места она не сдвинулась.

А между тем перед нами разыгрывалась трагикомедия. Дикки, наш ровесник, очевидно тренировался заранее, как оказывать помощь в подобном случае. Он почти хладнокровно встал за спиной отца и обхватил руками его грудь. Затем сильно надавил – раз, другой… Коротышка издал слабый звук – словно что-то пискнуло – и опустился на пол. Дикки перешагнул через его грудь, наклонился вперед и энергично сдавил челюсть; потом засунул в рот руку и принялся орудовать в горле, словно искал золото. Коротышка надсадно захрипел, с шумом изрыгая мокроту. Дикки отскочил в сторону. Коротышка перекатился на бок, ловя ртом воздух и откашливаясь. Его лицо приобрело нормальный цвет. Язык был водворен на место, и следовательно, мой злейший враг не умрет. Я испытал странное побуждение – рассмеяться.

В комнате повисла тишина. Ошеломленный увиденным, я пялился на Коротышку. А к тому вернулось хладнокровие. Он поднялся на ноги и посмотрел на сына, который так и сидел на полу, тяжело дыша. Затем перевел взгляд на Андреа, стоявшую в паре шагов.

– Ну что, девочка, понравилось? – голос после безумного инцидента с проглатыванием языка звучал неестественно. – А ты боялась, папаша Гаскинс не справится?

Я сидел, вжавшись в стул, как трусливый заяц, зато Андреа выглядела расслабленной – ни внешнего напряжения, ни дрожи в руках. Да и язвительное замечание оставила без ответа.

Коротышка явно был обескуражен.

– Ишь какая храбрая! – Он поизучал ее еще пару секунд, затем обратился к сыну: – А ну-ка вставай.

Дикки выполнил приказ. Я попытался прочесть мысли по его лицу, однако безуспешно.

– А теперь слушай меня. И повнимательнее, – объявил Коротышка. – После того как мы покончим со следующей частью нашего ритуала, мне будет не до разговоров, сам понимаешь. Видишь эту емкость? – Он указал на банку, извлеченную из сумки. Рядом с ней лежал охотничий нож.

– Да, сэр, – кивнул Дикки.

– Я собираюсь отрезать себе язык, сынок, и не хочу, чтобы ты мне препятствовал. Усек? Как бы сильно я ни кричал. Я отрежу себе язык и положу его вот в эту банку с формальдегидом, для сохранности. Задача проще некуда. А когда ты будешь готов, когда все будет исполнено, ты откусишь кусочек от этой поганой плоти. Понял?

Мне показалось, что я падаю в какую-то черную бездну. Безумие! Какому буйнопомешанному могло взбрести в голову подобное?

Внезапно Коротышка развернулся и уставился на меня горящими глазами. Я едва не вскрикнул.

– Безгласие, пацан. Безгласие и Пробуждение! Проклятие и исцеление случатся прямо у тебя на глазах. С этого дня наступит очередь твоей семьи. Да свершится справедливость, иначе, клянусь Богом и всеми святыми, я вырежу всех – каждого мужчину, каждую женщину и каждого ребенка, в ком есть хоть капля крови Плайеров. Помяни мое слово, пацан, и не сомневайся. Передай своему отцу, что ты слышал мою клятву. А в качестве доказательства, прежде чем мы покончим с нашим делом, я убью твою подружку. Все лучше, чем убить твою маму, а?

– Ты псих, – сказала Андреа. Подобное утверждение мои будущие дети сочли бы достойным самого Капитана Очевидность.

Вместо ответа Коротышка подошел к стене, нагнулся и подхватил с пола нож. Блеснуло зазубренное стальное лезвие. Он покрутил нож перед глазами, изучая убийственный потенциал оружия – как во время инцидента у Заливной ямы. Затем, не торопясь, приблизился к Андреа и остановился всего в паре дюймов от нее. Все врожденные сигнальные системы, присущие человеческой расе, били тревогу в моей черепушке, пытаясь предупредить о надвигающейся катастрофе, однако я обмяк от страха и прирос к стулу.

Коротышка выставил нож вперед и направил острие лезвия в лицо Андреа.

– Ты понятия не имеешь, – прошептал он. – Ты понятия не имеешь, какие страдания выпали на долю моей семьи. А началось все при жизни далеких предков, я ничего не могу с этим поделать.

– Да брось, – ответила Андреа. – Жаль, ты с моим отцом незнаком. В споре на звание лучшего мудака он бы заткнул твоих предков за пояс.

Я поверить не мог, что подруга способна на такую дерзость. Эта минута навсегда меня изменила.

– Мои предки тут ни при чем… – Коротышка, явно удрученный, опустил голову и вздохнул. – Моих предков прокляли пуритане. Или до тебя не доходит? Я не могу убить Дэвида – его семья сама по уши в дерьме, как и моя. Но я могу причинить ему страдания. О, я могу причинить ему любые страдания, даже такие, что хуже смерти. – Он повернулся и добавил для меня персонально: – Двести лет Плайеры только и делали, что нарушали пакт, старались переложить все на Гаскинсов.

– Не понимаю, о чем ты, – вяло отмахнулся я. Андреа чуть изменила положение, оперлась на другую ногу, повела рукой – движения неуловимые, однако я, сидя на стуле и глядя снизу вверх, не мог не заметить их. – Вообще не знал, что наши семьи были знакомы.

Коротышка уставился прямо мне в глаза.

– Грехи отцов наследуют дети их, как учит Священное Писание. Мне плевать, о чем ты знаешь и о чем не знаешь. Однако на моем сыне все закончится, и это факт. – Он опять посмотрел на Андреа и ухватился за нож половчее – зажал в кулаке, словно планировал отвести назад и вонзить девушке в глаз. – Сиди и смотри, Дейви Бой[13]. Мне не дозволено убить тебя, поганца убогого, но уж с ней-то я…

Не дав ему договорить, Андреа повторила свой подвиг у Заливной ямы. Она извернулась всем телом – словно отпустили сжатую пружину – и взмахнула отведенной назад левой рукой, в которой крепко сжимала обломок красного кирпича, увесистого и заостренного. Он словно был одним целым с ее кистью. У Коротышки не оставалось шансов. Ни единого. Он было пригнулся и вскинул руку для защиты, однако опоздал. Замысел Андреа увенчался успехом; удар пришелся на то же место, что и в прошлый раз: кирпич врезался в скулу с жутким глухим хрустом. Коротышка рухнул на пол, не издав ни звука.

Андреа с криком бросилась вперед, опустилась на колени рядом с противником и занесла кирпич для повторного удара. Однако за миг до того, как кирпич обрушился на лицо Коротышки – я доныне уверен, что тот удар убил бы его, – Дикки блокировал девушку слева, опрокинул на пол и сам сел на нее. Кирпич выпал из рук Андреа и с грохотом покатился по цементному полу, застыв в пяти дюймах от головы Коротышки. Тот стонал и раскачивался из стороны в сторону, сжимая виски обеими руками.

Я подбежал к Андреа и столкнул с нее Дикки. Она вскочила, дико озираясь, метнулась к стеллажам и смахнула несколько банок. Звон бьющегося стекла сплетался в многоголосие. Андреа разбила еще несколько; жидкость расплескивалась по полу, и звуки смешались в невыносимый вой, будто забивали каких-то хрустальных животных. Дикки снова встал и с дьявольским выражением на лице бросился на Андреа. Я сделал ему подножку; он меня не заметил и потому не имел шансов устоять – растянулся на полу, проехавшись лицом по цементу.

Похоже, ему и это было нипочем – поднялся, опираясь на руки и не обращая внимания на усеивавшее пол стекло, и опять устремился к Андреа. Я поспешил ей на помощь. Андреа сбросила с полок еще с десяток банок; осколки разлетались повсюду, дурно пахнущая жидкость забрызгала всю комнату. Серые мясистые языки шмякались о стены и отскакивали. Дикки почти настиг Андреа, а я почти настиг его.

– Прекратите!

Слово прогремело, будто удар грома, причем такой силы, что мы подчинились – все трое – и замерли у стены с полуопустошенными стеллажами. Содержимое банок плавало по полу.

В дверном проеме стоял Страшила с дробовиком наперевес. Не отрывая от нас взгляда, он взвел курок. Щелчок эхом отразился от низкого потолка.

Мужчина заговорил – все тем же фальшивым голосом, который меня уже достал:

– Всем отойти от стены. Всем отойти от банок. – Он указал стволом дробовика на противоположную стену. – Ну!

Дикки, Андреа и я поспешно перебежали на другую сторону комнаты, на каждом шагу рискуя пораниться о груды осколков. Воздух наполнился хрустом.

– Если хоть кто-то из вас сделает шаг ко мне или к мистеру Гаскинсу, стреляю в голову. Дробью. Вам это не понравится. Поверьте мне хотя бы на секунду.

Мы втроем, тяжело дыша, прислонились к холодной стене. Страшила тоже запыхался; пластиковый мешок ходил ходуном. Мужчина двинулся вперед, разворачиваясь всем телом так, чтобы ствол дробовика постоянно был нацелен на нас. Под сапогами скрипело стекло. Коротышка лежал ничком все на том же месте и стонал от боли, закрывая руками лицо.

Страшила опустился перед ним на колени, переложил дробовик в одну руку, а другой пошарил по полу и поднял нож, который Коротышка выронил, когда Андреа вмазала ему по голове кирпичом. Пару секунд Страшила разглядывал лезвие через тонкий пластик, затем вновь посмотрел на нас.

– А теперь кыш отсюда. Прямо сейчас, – приказал он гортанным голосом. – Бегите в полицию и приведите их сюда. Коротышка Гаскинс никуда не денется.

Я усомнился, что правильно понял его слова – настолько они меня поразили. Никто из нас троих не пошевелился.

– Бегите в полицию! – крикнул Страшила. – Немедленно!

На сей раз мы отреагировали мгновенно, особенно Дикки. Похоже, бедняга пребывал в большем шоке, чем мы; наверное, очнулся от транса, в который его погрузил отец. Мы ринулись к двери, затем в коридор и на лестницу, ведущую к свободе. Я оказался замыкающим – ступеньки уже грохотали под весом двух человек, поднимавшихся наверх, – и бросил последний взгляд вдоль коридора. Картину, которую я увидел, мой мозг тут же отверг, отказываясь признать ее реальной. Но еще хуже был сопровождавший зрелище звук – он обрушился на меня как живое существо. Полагаю, все произошедшее моя истерзанная психика заблокировала на ментальном уровне уже спустя несколько секунд, когда я выскочил наружу и глотнул свежего воздуха. Однако по прошествии почти трех десятков лет, когда я снова оказался в подземелье, память наконец вернулась.

Страшила взял нож в одну руку, а другой открыл рот Коротышке. И принялся отрезать ему язык – хотя раненый выл, как обезумевший демон. Страшила игнорировал вопли и продолжал свое дело.

Мы бежали из этого ужасного места; бежали, пока не почувствовали себя в безопасности.

Коротышку Гаскинса я никогда больше не видел.

Глава 27

Июль 2017 года

1

Дикки.

Громко топая, он спускался по лестнице с той же уверенностью, которая обрекла на поражение его отца. Я схватил со стеллажа склянку и занял удобную позицию у двери в коридор, чтобы меня не было видно с лестницы, надеясь, что Уэсли не выдаст.

Судя по звукам, Дикки миновал лестницу; сейчас подошвы шаркали по цементу. Он подходил все ближе. Даже дыхание слышно. Уэсли сидел там, где я его оставил, весь в крови; взгляд сына выражал оцепенение и тоску. Я поднял банку с языком в растворе на уровень груди и ухватил ее поудобнее, держа как футбольный мяч.

Дикки Гаскинс переступил порог Дома Безгласия – спустя почти тридцать лет после того, как я в последний раз его здесь видел.

Я размахнулся, словно при метании мяча, однако не отпустил свой снаряд, а продолжал удерживать, пока он не обрушился на голову Дикки. И в момент удара, когда я услышал отвратительный чавкающий звук, ощутил, как боль от отдачи стрельнула вверх по руке, увидел открытый в крике рот противника – в памяти словно что-то вспыхнуло. Много лет назад Андреа точно так же ударила Коротышку. Колесо совершило полный оборот.

Дикки, вопя от боли, зашатался и врезался в стеллаж с банками. Некоторые упали с полок и разбились. Я опять занес руку над Дикки и замахнулся, целясь в затылок. Он выставил вперед плечо, частично отклонив банку, и мой удар зацепил голову по касательной. И тут Дикки пнул меня сжатым кулаком под дых, снизу вверх. Воздух покинул мои легкие; задыхаясь и держась за живот, я перекатился на спину. Дикки прыгнул на меня и схватил рукой за горло. В его глазах не проглядывало ни единой искры разума – лишь примитивная, животная ярость. Рыча, как бешеный пес, он принялся меня душить.

Я старался отцепить от себя его руки, найти точку опоры. Невероятная сила Дикки выдавливала из меня жизнь, пригвождала к полу, стремилась расплющить. Я не мог дышать, не мог кричать, не мог даже кашлянуть. Грудь горела и требовала воздуха; перед глазами танцевали яркие точки – словно крошечные существа, приглашавшие в загробный мир. Свет начал меркнуть.

А затем в легкие хлынул воздух.

Я не понял, что произошло, но Дикки на мне уже не сидел. Инстинкты переключились только на дыхание – вдох-выдох, вдох-выдох… Грудь разрывалась от боли, однако ощущение блаженства от того, что воздух наполнял легкие, вытеснило все прочие. Зрение прояснилось.

Дикки сидел, привалившись спиной к дверному косяку. Его лицо было искажено мукой; взгляд не отрывался от рукоятки ножа, воткнутого в плечо. Рядом топтался Уэсли; он почему-то вдруг стал ниже ростом и выглядел совсем ребенком – таким я своего сына уже несколько лет не видел. Слезы проделали на его окровавленных щеках светлые дорожки. Во взгляде читались весь ужас и все смятение, какие он, должно быть, испытывал с самого начала.

– Не трогай моего отца, – всхлипнул Уэсли, с явным трудом выталкивая слова из горла. – Ты обещал.

– Плевал я на обещания! – крикнул Дикки. – Буду убивать вас, пока не останется ни одного Плайера. Пакт больше не действует!

Вот оно, то самое слово. Пакт. Слово, равносильное для меня нажатию спускового крючка.

Я стал возмездием, и возмездие стало мной.

Я слышал крики, слышал рев, знал, что они исходят от меня, хотя казалось, их издает существо из другого измерения. Оттолкнувшись от пола обеими руками, я бросился на Дикки, вдавил его плечами в стену. Он пытался вывернуться, нанести ответный удар, однако адреналин, взрывной волной пронесшийся по телу, сделал меня непобедимым. Даже свирепый лев не смог бы меня остановить. Я схватил Дикки за волосы и треснул головой о стену – раз, другой, третий… Оглушенный почти до потери сознания, он прекратил сопротивляться.

– Уэсли, сядь вон там! – выкрикнул я, указав пальцем на место подле расчлененной женщины. Пила по-прежнему валялась на полу. – Сядь! Вон там! – Я еще раз ткнул пальцем в ту же сторону.

И, схватив Дикки за шиворот обеими руками, потащил его по полу, прямо через трупы. Моя энергия была неисчерпаемой. Я вдыхал чистый кислород, легкие работали как никогда интенсивно. Мозг работал предельно ясно. Боль ушла. В эти минуты я стал богом.

– Сядь! – снова рявкнул я.

Уэсли плюхнулся на пол возле головы несчастной женщины. Рядом я уложил Дикки – тот стонал, но не двигался. Опустился на колени и зажал его голову своими ногами. Хотя сам я никогда не верил и никогда не поверю ни единому слову, произнесенному устами Коротышки Гаскинса, Дикки и моего собственного отца по поводу проклятий и исцелений, имело значение лишь одно – в них верил мой сын. Вот единственное оправдание.

– Не волнуйся, Уэсли, – сказал я, поднимая пилу. – Сейчас все закончится. Дикки наложил на тебя проклятие, а ритуал проклятие снимет. Ты только должен сделать, что я велю. И не обращай внимания, если это покажется тебе странным.

Уэсли кивнул, по-прежнему не глядя мне в глаза.

Левой рукой я сдавил щеки Дикки, чтобы открыть ему рот. Пилу я держал в правой руке. Логически задача выглядела невыполнимой, с имеющимся в моем распоряжении инструментом, однако техническая сторона дела меня не волновала. Нужна хотя бы небольшая часть. Хотя бы кончик. Я подцепил скользкий язык и вытянул его изо рта, не обращая внимания на мычание Дикки. Теперь кончик торчал наружу – багровый, подернутый белым налетом. Я полоснул по нему пилой. Хлынула кровь. Дикки закричал. Мне пришлось придавить его голову к цементному полу, чтобы не дергался. Язык растягивался под зубьями пилы, как резиновый.

И вот я уже сжимал в пальцах маленький кусочек плоти.

Меня охватило отвращение. Последние силы ушли на то, чтобы удержаться и не вывернуть наизнанку желудок. Уэсли уставился на кончик языка расширенными глазами, словно получил откровение. До него дошло: если то, что сотворили с ним – реально, то реально и решение проблемы, и оно находилось прямо перед ним. Так происходило двести лет, и так будет сейчас.

После всех испытаний – после всех смертей, ужаса, крови, – он сделал простую и абсурдную вещь. Подвел черту. Моему сыну хватило мужества совершить бессмысленный поступок.

Он протянул руку и взял у меня тот самый кусочек плоти.

Засунул его в рот.

Прожевал.

И проглотил.

– Хорошо. Мой мальчик! – Я встал и подал сыну руку. – Идем. Ты сделал все, что нужно. А я еще нет.

Я вывел Уэсли из комнаты и велел ждать на лестнице, откуда он не мог видеть, что происходит в подземелье. А сам вернулся в залитую кровью комнату и быстро решил две проблемы.

И мы покинули это адское место, чтобы никогда больше сюда не возвращаться.

2

Снова пошел дождь. С темного неба лились потоки воды. Шум перекрывал все остальные звуки, почва на поляне превратилась в болото; мы бежали к грузовику, выдергивая ноги из грязи. Отец сидел на пассажирском сиденье – полупрозрачный, едва узнаваемый силуэт. Я подумывал расквитаться с ним прямо на месте, однако не хотел делать этого на виду у сына. Но судьба предавшего меня родителя – человека, которого я всегда любил и в то же время побаивался – уже висела на волоске. Последняя соломинка вот-вот упадет на спину верблюда.

Он отдал нас Дикки на растерзание. Сидел в чертовом грузовике, а Дикки позволил спуститься в подземелье, чтобы нас прикончить. Не считая прочих бесчисленных мерзостей, которые творил ранее. У меня в голове до сих пор не укладывалось, как такое возможно. Теперь я был практически уверен – очень часто, если не всегда, именно отец и являлся тем Страшилой с мешком на голове, который сопровождал Коротышку Гаскинса.

Что ж, скоро все выяснится.

А моя задача на ближайшее время – спасти Уэсли.

– Извини, тебе придется ехать в кузове, – прокричал я сыну сквозь непрекращающийся ливень. – Нужно придумать, как попроще отмыть кровь. Надеюсь, дождь управится.

– А как же ты? – прокричал в ответ Уэсли. Его глаза сверкнули в темноте – могу поклясться, сверкнули! Я увидел, как к сыну возвращается его прежнее «я». Тому зомби из подземелья и в голову не пришли бы эти четыре слова.

– Обо мне не беспокойся. – Я уже предвидел, что мне готовит ближайшее будущее, и с тяжелым сердцем смирился. – Просто верь. Полезай в кузов.

Он выполнил приказ – тень махнула через борт, – а я открыл водительскую дверь и забрался в кабину. С промокшей одежды лилась вода, словно после купания в болоте. Я завел мотор, не взглянув на отца и не сказав ему ни слова. Он сидел молча, в прострации. Забрать ключи у Дикки было первой задачей, которую я выполнил в Доме Безгласия, перед тем как покинуть подземелье. Второй задачей было ударить этого подонка в сердце попавшимся под руку ножом и дождаться, пока он перестанет дышать. Более легкой работы я и представить не мог.

Грузовик пробуксовал, но все-таки выехал с поляны.

3

Я вел машину сквозь сырую ночь.

Мои мысли были с Андреа. Мои мысли были с Мейсоном. И с Логаном. И с Хейзел.

Однако больше всего я думал об Уэсли.

Мне предстояло сделать ужасный выбор. Существовало бесконечное множество вариантов, как нам поступить – один хуже другого. И только одно решение казалось разумным. Последний раз обдумав свой выбор, я хотел позвонить Андреа. Услышать ее голос, поведать о случившемся, объясниться, услышать голоса троих младшеньких… Но я не смог. Не сейчас. Мне нужно было еще как минимум полчаса.

Мы подъехали к дому родителей.

4

Пока я отмывал Уэсли, отец оставался в кабине.

Сын разделся донага прямо на улице; после того как дождь выполнил свою часть работы, я полил Уэсли из шланга. Затем мы вошли в дом. Сын отправился в душ, а я сжег его одежду в маленьком камине в гостиной, набросав туда побольше дров, чтобы убедиться – вещи полностью обратились в пепел. Едва весь дом не спалил.

Уэсли вышел переодетый и причесанный. Учитывая, через какой ад прошел парень, он выглядел чертовски привлекательно. Отцовское кресло манило, словно трон Зевса, однако я и смотреть на него не мог, так что мы предпочли диван, где еще недавно я держал на руках Хейзел и делился историями о призраке деда Финчера на чердаке.

Меня трясло от мыслей, насколько травмирован мой сын; а ведь мне неизвестно и десятой части того, что ему довелось испытать. Я знал, что посттравматическое расстройство не за горами, и ему придется тяжко. И все же надо жить текущим моментом.

– Уэсли…

Он вопросительно заглянул мне в глаза.

– У нас будет масса времени, чтобы задать вопросы и выслушать ответы. И у тебя, и у меня. А сейчас… – Я вздохнул. – Сейчас я должен убедиться в самом важном.

– В чем, папа? Что мы будем делать?.. Я… я убил этих людей.

Он весь дрожал.

– Больше ни слова об убийствах. Никогда.

Он смутился, а может, и почувствовал обиду, и я поспешно пустился в объяснения. Говорить было больно, слова буквально ранили сердце.

– Я не стану утверждать, будто понимаю, что за проклятие лежало на семье Плайеров. И на Гаскинсах. Тем не менее ты в него поверил, – однако отсюда не следует, что оно реально. Я знаю, что на тебя оказали какое-то воздействие, заставив делать ужасные вещи.

Он попытался ответить. Я поднял руку и призвал его к молчанию.

– Нет. Ничего не говори, просто слушай. – Я усиленно вдыхал и выдыхал, боль в груди нарастала с каждой секундой. – Постараюсь объяснить попроще. Если кому-то придется сесть в тюрьму, то только мне. Не тебе. Думаю, со временем я сумею отвертеться, однако сейчас нужно спасать тебя. Так вот. Ты всю ночь провел здесь, в доме. И ничего, абсолютно ничего не знаешь об убийствах. Ничего, и все тут. Понял?

– Папа, ты в своем уме? Как я смогу…

Я сжал его дрожащие ладони.

– Выслушай меня, сынок. Если тебя отправят в тюрьму, я этого не вынесу… не смогу вынести. Малолетний преступник, психиатрическая больница… Я умру от разрыва сердца, понимаешь? Я уже потерял твою маму и не могу потерять тебя. Если… – мой голос сорвался, несмотря на все отчаянные усилия. Из глаз хлынули слезы, в груди образовался холодный ком. – Если ты хоть чуть-чуть любишь своего отца… Пожалуйста, выполни мою просьбу, хорошо? Если уж на то пошло, я эгоист, я делаю то, что лучше для меня. Понимаешь? То, что лучше для меня. И я хочу, чтобы ты послушался.

Я убеждал сына, а сам понятия не имел, осуществимо ли это вообще. Кто знает, какие еще улики обнаружат в лесу, на болоте и в том проклятом Доме Безгласия. Однако я должен попытаться. Если потребуется чистосердечное признание в убийствах, только чтобы отвести подозрения от сына, я так и поступлю. У меня просто нет выбора. Просто нет.

– Нужно, чтобы ты мне верил. – Я вытер слезы. – Верил как никогда. Как бы тебе ни было тяжело. Ты ничего не делал. Не сознавайся ни в чем. Мы наймем адвокатов, тебе вообще не придется говорить. Ни один человек на свете и не подумает…

Мы смотрели друг на друга. Я больше не знал, что сказать. Слова закончились.

Я обнял сына, крепко прижал к груди и зашептал ему на ухо:

– Поклянись, что ничего никому не расскажешь. Сделай мне подарок.

– Мне так жаль, папа. Я очень виноват. – Он разрыдался, уткнувшись мне в плечо.

Я обнял его еще крепче.

– Я люблю тебя, Уэсли. В нашей галактике не найдется языка, в котором достаточно слов, чтобы описать, как сильно я тебя люблю. – Я произносил какие-то нелепые фразы, словно хотел решетом наполнить океан. Оставалось лишь надеяться, что сын ощутит стоящую за моими словами силу.

– Ложись на диван. – Я наконец отпустил его. – Понимаю, уснуть ты не сможешь, но лежи, пока за тобой не придут. Хорошо? Нам предстоит пережить несколько тяжелых дней, а затем жизнь наладится. Но твоя задача проста. Ничего не делал, ничего не видел. Это все. Договорились?

Он кивнул, продолжая всхлипывать. Потом забросил ноги на диван и положил голову на подушку.

– Как-нибудь справимся. Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, папа.

Мое сердце разрывалось на части от боли, однако я оставил сына одного. Повернулся спиной. Прошел на кухню. Снял трубку стационарного телефона. Набрал девять-один-один. Дождался ответа оператора. Назвал ему наш адрес и сообщил:

– В нашем гараже происходит что-то ужасное.

Затем повесил трубку и вышел через заднюю дверь.

5

С неба падали потоки воды.

Стояла кромешная темень.

Я открыл пассажирскую дверь грузовика. Отец так и сидел там; остатки пластикового мешка по-прежнему лохмотьями висели на шее. Я взял его за шиворот и выволок из кабины. Не отпуская, потащил под дождем, через озеро, в которое превратился наш двор, к темной громаде гаража. Я исчерпал весь свой ресурс сострадания. Это же отец, человек, который меня вырастил. Он всегда любил меня, он заботился о нашей семье, работал не покладая рук…

Однако в эти минуты у меня не осталось к нему никаких чувств. Я переживал только за Уэсли. За Андреа. За моих младшеньких, за маму, за нескончаемые муки, которые на нас обрушились. Коротышка использовал такие слова, как Безгласие и Пробуждение. Ну что ж, пришло время и для Расплаты.

Мы добрались до трехсекционных рулонных ворот ветхой старой постройки, где хранились не менее тысячи предметов, скопившихся за сто лет существования фермы, от запчастей к трактору до баскетбольных корзин. Я направился к правой секции ворот и с усилием поднял ее вверх, другой рукой продолжая удерживать отсыревший воротник отцовской рубашки. Затем втолкнул старика в гараж; не пинком, но достаточно убедительно, чтобы дать понять – теперь сын здесь главный.

Он зашатался и едва не упал, однако затем застыл на месте и понуро уставился на дощатый настил, очевидно, чувствуя нестерпимый стыд. Мне не верилось, что это тот самый человек, который меня вырастил, – настолько он изменился.

– Я знаю, что в сейфе, – сказал я.

На стене висела кувалда – тяжелая металлическая головка опиралась на два гвоздя, деревянная рукоятка касалась пола. Я ухватил ее обеими руками и прикинул вес. Не хотелось доставлять удовольствие отцу, выспрашивая шифр замка.

Я приблизился к сейфу, занес над головой кувалду и ударил по замку. Волна боли прокатилась по рукам, однако на замке не появилось даже зазубрины. Я поднял кувалду и снова замахнулся. Потом еще и еще раз.

Замок раскрошился на части.

Я отбросил кувалду и опустился перед сейфом на колени. Дверца наполовину открылась. Я распахнул ее полностью и заглянул внутрь. Там находилась всего одна вещь: банка с винтовой крышкой, заполненная янтарной жидкостью. Внутри плавал продолговатый, мясистый кусок плоти. К стеклу была приклеена истертая и пожелтевшая бирка с надписью. Чернила выцвели, и буквы едва читались.

Коротышка Гаскинс.

Меня мучили два вопроса: «зачем» и «что». «Зачем» все еще находилось на расстоянии нескольких световых лет, зато на вопрос «что» я теперь мог ответить уверенно. Отец и был тем Страшилой, который в прошлом часто сопровождал Коротышку. Он сам опоил меня и вытащил из дому в лес, позволив Гаскинсу издеваться над своим младшим сыном. Хотя не исключено, что он проделал это лично. Он мог быть и подельником Гаскинсов у Заливной ямы, который вел себя как слабоумный – вероятно, маскировался, чтобы я гарантированно его не опознал. И в Доме Безгласия тогда тоже был он, вне всякого сомнения. И много еще где – теперь неважно. Главное, отец находился на стороне сил зла, превративших мои детские годы в кошмар.

Я взял в руку банку с винтовой крышкой и потряс перед лицом старика ее отвратительным содержимым. А потом задал единственный вопрос, который мог передать бурю клокотавших в душе эмоций:

– Зачем?

Впервые за несколько часов отец посмотрел мне в глаза.

– Чтобы защитить тебя.

Мне стоило немалых усилий, чтобы не отступить на шаг и не расколотить банку о его лицо. Вместо того я опустил руки и подождал. Подождал, пока он объяснится.

Отец заговорил. В глазах плескалось искреннее страдание.

– Обряд Пробуждения исполняется уже двести лет, сынок. И не думай, что я могу его контролировать. Мы и Гаскинсы заключили пакт, и он худо-бедно действовал до тех пор, пока ты и Андреа не набросились на Коротышку. В ту ночь я отрезал его язык и принес сюда, надеясь, что как-нибудь сумею найти способ разорвать цепь. Однако все, чего я добился, – это еще больше озлобил Дикки. И с тех пор он жаждал мести.

Я дышал часто и поверхностно; грудь ходила ходуном. Отец продолжал говорить. Признания извергались стремительным потоком.

– Мы прокляты, Дэвид, прокляты так давно, что никто и не помнит, когда все началось. И две наших семьи помогали друг другу нести этот груз, до тех пор, пока мой отец не испортил все, не разорвал цепь. Мне не оставили выбора – только исправлять его ошибки, платить дань. Мне пришлось проделывать с тобой ужасные вещи, иначе они расправились бы со всей нашей семьей; спустя много лет я позволил Дикки вновь переложить проклятие на нас – вернуть нормальный ход вещей, восстановить баланс. У меня не было выбора, сынок! Я хотел только добра. Я желал добра своим детям в долгосрочной перспективе.

Я спросил дрожащим голосом:

– А как же Уэсли? Почему ты позволял вытворять с ним эти мерзости? Как ты мог сидеть и смотреть, как ему промывают мозги, побуждая зверски убивать невинных людей? Как? – я почти кричал. Ярость буквально опустошила меня; даже стоять на ногах было тяжело.

Лицо отца ожесточилось.

– Потому что ты мой сын. Не он.

Вот оно что. Я отпрянул и сел на пол, уронив голову на руки. За ночь мое сердце очерствело, стало совсем хрупким; теперь оно наконец не выдержало и разбилось на кучу зазубренных осколков. Отец – сумасшедший. Он лишился рассудка, если вообще когда-либо его имел. Он несет сплошную бессмыслицу, и значит, все произошедшее – кошмары моего детства, ужас последних дней – результат его сумасшествия. Сумасшествия, за которым тянется кровавый след.

Я оплакивал его, себя, Уэсли, всю нашу семью.

За спиной раздался звон разбитого стекла. Сперва я ничего не понял. Был просто не в состоянии встать и посмотреть. А затем послышались булькающие звуки.

Я уже знал, что увижу.

Отец разбил банку и перерезал себе горло осколком.

Он лежал на спине, кашляя и задыхаясь. Кровь била фонтаном. Я наклонился, понимая, что ничего не смогу сделать. Однако все же попытался заткнуть рану ладонью.

Отец встретился со мной глазами и выкашлял последние слова:

– Ну вот… теперь проклятие снято… навсегда.

Моя ладонь непроизвольно сместилась. Я сдавил его горло в попытке уничтожить все, что заключала в себе эта хрупкая плоть. Он умер бы в любом случае, однако я почти уверен, что ускорил процесс.

Взгляд отца затуманился, и жизнь покинула тело с последним вздохом.

Я закрыл глаза. Осталась одна цель. Буду жить ради Андреа. Ради детей. Ради спасения Уэсли.

Вдалеке завыли сирены.

Глава 28

Июнь 1990 года

Прошел год с того дня, когда Коротышку Гаскинса, лишенного языка, отправили в тюрьму. Если не считать конфиденциальных показаний под присягой, я не следил ни за развитием событий, ни за судом и вообще ни за чем, что имело отношение к самому ужасному человеку, которого когда-либо знал. Мама больше не упоминала его имя, а отец очень изменился; однако перемены в нем я смог осознать, лишь глядя сквозь призму минувших десятилетий. Он так и не стал прежним; впрочем, у меня не осталось четких воспоминаний, каким он стал.

Андреа с матерью решили перебраться в Колумбию, и, хотя оттуда был всего час езды на машине, сердце подсказывало – и я, и она нечасто воспользуемся случаем, чтобы увидеться. Это причиняло боль.

Мы сидели за стойкой в кафетерии аптеки «Рексолл» – решили попрощаться и в последний раз выпить вместе кофе. Отъезд был назначен на завтра.

– Ты будешь вспоминать меня? – спросил я.

Андреа отпила глоточек.

– Разумеется. Не реже раза в неделю.

– А я буду вспоминать тебя раз в день. Без труда.

– О-о. Как мило.

– Ага. Еще бы. Вот такой я правильный.

Она закатила глаза.

– Даю тебе полгода. Через полгода будешь сидеть на унитазе, читать телепрограмму и задумаешься… Как же звали ту девчонку? Аманда? Анжела? Антилопа?.. Ух ты, сегодня «Придурки из Хаззарда», повторный показ! Как бы не пропустить.

– Может, ты и права. Что тут скажешь?

Андреа поставила чашку и повернулась ко мне, внезапно так посерьезнев, что я не знал, как себя вести.

– Я никогда тебя не забуду, Дэвид, и всегда буду любить. Всегда.

– Аналогично. – Я слегка поперхнулся. – Всегда.

Она обняла меня. Я тоже обнял ее.

Наконец мы оторвались друг от друга. Андреа взяла чашку и отпила кофе.

– Если бы не Коротышка, мы наверняка бы когда-нибудь поженились.

– Ты серьезно?

Даже спустя годы меня по-прежнему удивлял этот разговор.

– Да. Только из-за него мы теперь навсегда останемся просто друзьями. То есть как бы между нами возникла связь, которая совсем не вяжется с образом влюбленных голубков и тому подобной белиберды. Мы просто друзья. Самые лучшие. Коротышка посеял мрак внутри нас, а это не тот фундамент, на котором строится вечная любовь.

– Уф. – Я понял, что полностью согласен с подругой, хотя сам нипочем не додумался бы до такой формулировки. – Значит, у нас есть еще одна причина ненавидеть этого сукина сына, как сказал бы Дед.

Подруге понравилось – она улыбнулась, широко и искренне.

– Кто знает. Возможно, когда мы одряхлеем, то в конце жизни попадем в один дом престарелых. И вот тогда я выйду за тебя.

– Ты будешь по-прежнему сексуальна. И я тоже. Представь себе: поцелуи взасос в инвалидных колясках! Мы с тобой станем самой сексуальной восьмидесятилетней парой в мире.

– Может, у нас появятся младенцы. Старые.

– Убей не пойму, о чем ты.

– Думаешь, я сама понимаю?

Она рассмеялась. И рассмешила меня.

– У нас с тобой было чертовски много хорошего, – сказал я. – И надеюсь, мы сможем забыть все это дерьмо. Коротышку Гаскинса и остальных придурков с пластиковыми мешками на головах.

– Вряд ли. Но мы справимся. Обязательно.

Она взяла мою руку. Минуты шли.

– Я уже несколько недель в ужасе, – пробормотал я. – Серьезно. Как я скажу тебе «прощай»? Мне реально больно.

Она кивнула.

– Мне тоже.

Мы некоторое время сидели молча и пили кофе, чтобы убить время. Странное ощущение. Я не хотел, чтобы наше последнее свидание кончалось, и при этом не мог дождаться, когда оно закончится.

– Вот как мы поступим, – наконец промолвила Андреа. – Когда минутная стрелка подойдет к двенадцати и начнется очередной час, я просто встану и уйду. Давай не будем говорить друг другу «прощай». В буквальном смысле не попрощаемся.

– Э-э… Отлично. Самая правильная идея.

– Потрясающая!

Нам оставалось двадцать минут. Мы болтали без умолку, вспоминая обо всем и обо всех, кроме событий нескольких недель, омраченных преследованиями Коротышки Гаскинса и его приятелей с мешками на головах. Я радовался, что мы сумели избежать неприятной темы. Откуда мне было знать, что однажды тот кошмар вернется?

За пять минут до истечения часа Андреа спросила:

– Где Энтони, Дэвид?

Наша старая игра. В последнее время мы ее забросили. Я помассировал пальцами виски и закрыл глаза.

– Хм-м. По нулям. Может, он наконец-то сыграл в ящик. А ты? Что-нибудь пришло в голову?

– Я точно знаю, где он.

– Да ну? И где же Энтони?

– Сидит в кресле, смотрит телевизор и пьет пиво. И ненавидит себя, потому что продул свой единственный шанс, упустил самую прекрасную и добрую женщину в мире. Так пусть теперь живет и раскаивается! Мне этого достаточно.

– Ага. А я добавлю – он потерял самую лучшую дочь в истории. На его месте я никогда бы тебя не бросил.

Она рассмеялась.

– Ужасно и одновременно прекрасно.

– Значит, мне зачет!

Откуда-то с улицы донесся бой часов. Самый нежный и печальный изо всех звуков.

– До скорого? – спросила Андреа, соскальзывая со стула.

– До скорого.

Она чмокнула меня в щеку, развернулась и исчезла из моей жизни. Только звякнул колокольчик в дверях.

Эпилог

Сентябрь 2017 года

День посещений

1

Улик против меня было множество. Пресса и местные телеканалы заранее признали меня виновным и объявили монстром – на основании скудных утечек из полицейского управления. Я предпочел не давать показания, решив выждать и посмотреть, как карты лягут. До тех пор, пока нет подозрений в отношении моего сына, я буду чувствовать себя спокойно, поступая так. А дальше я не заглядываю.

Время покажет. Когда меня обнаружили, я был весь в крови, а рядом лежал отец с перерезанным горлом – рана длиной шесть дюймов. Дом Безгласия полиция нашла той же ночью, и отрицать мое пребывание там невозможно. Судебная экспертиза, черт бы ее побрал. Не забывайте и о том, что грузовик Дикки Гаскинса стоял припаркованный перед домом моих родителей.

Время покажет.

Моя линия защиты на данный момент проста: держать язык за зубами. Как я скучаю по детям – невозможно описать. Я испытываю боль ежедневно и ежечасно. Однако я спас старшего сына, и это придает мне сил.

Поверил ли я в ту чушь, которую несли мой отец и Гаскинсы? Все эти мутные разглагольствования – проклятия, исцеления, пакты и гонения… Нет. Ни на секунду. Однако обряд Пробуждения сработал, и мой сын вроде бы выглядит нормальным – насколько возможно в текущих обстоятельствах. Дважды в неделю он посещает психотерапевта. Дети перевелись в школу в Колумбии – сорок пять минут езды от места моего заключения, а также недалеко от безутешной бабушки. Андреа заботится о всех четверых, как о своих собственных, хотя я никогда не просил ее об этом.

Я любил ее в юности.

И люблю ее сейчас.

2

День посещений в тюрьме.

Я сижу на пластиковом стуле – самой худшей конструкции, какую только можно вообразить: он впивается в задницу, причиняя жуткую боль. Передо мной столик, за ним стеклянная перегородка; рядом висит древний телефонный аппарат. Андреа сидит по другую сторону, четверо детей стоят у нее за спиной. Всякий раз от этой картины у меня слезы наворачиваются на глаза, и я никогда не пытался их скрыть.

Снимаю трубку, стараясь не думать о миллионах бактерий на ее поверхности. Андреа делает то же самое.

– Привет, ребята! – кричу я, зная, что они могут кое-что расслышать сквозь стекло. – Вы сделали мой день! Боже, какие вы красивые!

– Мы по тебе жутко скучаем, – говорит Андреа. Самое чудесное, что она действительно скучает. По глазам вижу.

– О-о… Представьте себе, я скучаю еще больше. По всем вам.

– Есть новости? – спрашивает она с шаловливым огоньком в глазах – любого Санта Клауса заткнет за пояс.

– Целая куча! Вокруг сидит столько интересных людей. Имел занимательную беседу с грабителем банка. А еще на неделе прочел книгу! Гарри Поттер и что-то там еще. Ну и белиберда, скажу я вам!

– Папочка, как не стыдно! – вопит Хейзел по ту сторону стекла. Я коварно хохочу.

Уэсли улыбается. Мейсон улыбается. Логан на коленях у Андреа улыбается. Даже Хейзел улыбается, с немым укором – дочке не нравится мой словесный понос. Дети не могут полностью скрыть ненависть к обстоятельствам, мысли о степени моей виновности, отвращение к тюрьме и к моему в ней пребыванию. Однако они стараются скрыть это, а их любовь ко мне делает задачу выполнимой.

У меня нет способа узнать текущее психическое и эмоциональное состояние старшего сына; выглядит он неплохо. До прихода семьи я поклялся, что постараюсь об этом не думать во время визита.

Дети говорят по очереди, вырывают друг у друга трубку, при этом крича так, что могут разбудить даже мертвых заключенных – по слухам, они похоронены во дворе для прогулок. Мы болтаем о видеоиграх и хлопьях для завтрака, баскетболе и танцах, фильмах и музыке, пересказываем сплетни о знаменитостях и обсуждаем, кто в какой костюм нарядится на Хэллоуин. Уэсли шутит, что в мою честь оденется каторжником – добрый знак: похоже, сын постепенно опять превращается в мальчишку, которого я знал раньше. Наверное, часть меня начинает верить, что его мозг заблокировал недавние события. Ведь то же самое произошло со мной почти три десятилетия назад. Надеюсь, это так. Гаскинсов больше не осталось, никто не явится к нему в будущем и не встряхнет память.

Увы, время посещения подходит к концу. Истекает время разговоров, воплей, смеха.

– Мы придем через неделю, – обещает Андреа, целуя пальцы и прикладывая их к стеклу. Я делаю то же самое. Дети повторяют за нами. Наиболее близкое к групповому объятию действие.

– Чудесно. Я люблю вас всех. Реально люблю. – Как правило, мой голос срывается, и я не чувствую стыда.

Они уже почти ушли; охранник открывает дверь. И тут Хейзел внезапно бросается обратно к окну и хватает трубку. Никто не успевает ее остановить. Я свою трубку уже повесил и теперь поспешно снимаю вновь и прижимаю к уху.

– Папочка!

– Да, милая?

– Забыла сказать. Мы были в бабушкином доме, и я поняла, что ты не делал ничего, в чем тебя обвиняют! Ну, то есть я и раньше это знала, зато теперь знаю точно! И все закончится хорошо. Мы победим! Он обещал!

– Ты меня так порадовала, доченька. Постой, а кто обещал?

– Прадедушка Финчер! А он никогда не лжет, правда?

Она не ждет ответа – кладет трубку и догоняет Андреа и остальных детей. Я смотрю, как она уходит. Смотрю, как все уходят, и машу рукой, пока не закрывается дверь.

Прадедушка Финчер.

Надо же!

Я так и знал, что шельмоватый призрак однажды мне поможет.

Об авторе

Джеймс Дэшнер – автор цикла «Бегущий по лабиринту», вошедшего в список бестселлеров по версии New York Times. На основе цикла студия 20th Century Fox сняла трилогию. Он также является автором циклов «Доктрина смертности», «13-я реальность», «The Jimmy Fincher Saga» и двух книг межавторского цикла «Кольцо бесконечности»: «Мятеж во времени» и «The Iron Empire».

Повесть «Crank Palace», одна из книг цикла «Бегущий по лабиринту», в 2021 году получила бронзовую медаль Independent Publishers Award for Young Adult fiction.

Дэшнер родился и вырос в Джорджии. В настоящее время живет и работает в Скалистых горах.

Примечания

1

Перевод Юнны Мориц.

2

Дональд Генри Гаскинс по прозвищу Коротышка – реальное лицо, один из самых жестоких серийных убийц в истории США. Казнен в 1991 году. (Впрочем, персонаж данной книги скорее его альтернативная версия.) Здесь и далее прим. перев.

3

Персонаж кукольного театра.

4

Уильям Шекспир. Имеется в виду отсылка к реплике Полония из трагедии «Гамлет».

5

Прием Геймлиха – процедура первой помощи при попадании посторонних предметов в дыхательные пути. Спасатель выполняет резкое нажатие на нижнюю часть диафрагмы.

6

«Где Уолдо?» (Where’s Waldo?) – цикл иллюстрированных детских книг, в которых нужно найти на картинке определенного человека или вещь.

7

«Чанки» – название марки собачьих консервов.

8

Дик – в английском языке одно из эвфемистических наименований полового члена.

9

Сеть ресторанов быстрого питания.

10

Фраза из молодежной спортивной комедии «The Sandlot Kids».

11

Пол Баньян – герой американского фольклора, лесоруб, отличавшийся высоким ростом и огромной силой.

12

Знаменитое противостояние Хэтфилдов и Маккоев, унесшее в конце XIX века жизни более десяти человек из обеих семей и вошедшее в американский фольклор.

13

Английский рестлер.

Content

Джеймс Дэшнер
Дом Безгласия

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог

Об авторе

Примечания