Залика Рид-Бента

Жареный плантан

Моей матери Рожен, без которой все это было бы невозможно

Свиная голова

В свой первый приезд на Ямайку я видела отрубленную свиную голову. Бабушкина сестра, которую в семье звали Тетушкой, попросила меня принести холодной газировки. Войдя в кухню, я открыла крышку морозилки, и там была голова: из приоткрытой пасти высовывался коричневый язык, кончик которого плавал в лужице ледяной воды, а на лежащих внизу бутылках застыли капли густой крови.

Я зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть: в соседней комнате сидели мои двоюродные братья и сестры. Все они были не старше меня, но за пять дней, проведенных в Хановере[1], я наслушалась невозмутимых рассказов о том, как они своими руками душат кур на суп, и насмотрелась, как от скуки ребята кидаются камнями в аллигаторов, недоуменно косясь на меня, поскольку я боялась присоединиться к их забаве. Мне больше не хотелось ловить их снисходительные взгляды, а потому я прикусила палец, чтобы сдержать возглас ужаса.

Два дня назад десятилетний Родни, мой ровесник, без предупреждения у меня на глазах свернул курице шею. Увидев резкое движение его рук и услышав короткий хруст костей, я завизжала и отшатнулась к стенке курятника. Когда я перестала орать, брат скривился и сморщил нос, словно не знал, как ко мне относиться — с раздражением, презрением или добродушной насмешкой.

— Чего струхнула-то? — спросил он. — Вы там, в Канаде, супов не варите, что ли?

— Варим, конечно, — промямлила я. — Просто мы покупаем уже мертвую курицу.

Родни ничего не ответил и ни словом не обмолвился о происшествии другим братьям и сестрам, однако скоро все они стали обращаться со мной с особой осторожностью. Играя с друзьями в «вышибалу», девочки больше не предлагали мне водить, а когда все лазали по деревьям, срывая спелые манго, то не свешивались вниз, держась за ветки ногами, и не уговаривали меня присоединиться к ним. В первые три дня они хотя бы дразнили меня с плутоватой ухмылкой: «Трусишь, да?», а потом кидались листьями и хохотали, глядя, как я пытаюсь стряхнуть их с косичек. Я куксилась и ворчала, задетая их издевками, но втайне радовалась, что меня принимают за свою и считают достаточно толстокожей для таких же насмешек, которыми они подначивали друг друга. Но после происшествия с курицей надо мной перестали подтрунивать и звали только в безобидные игры вроде догонялок, доступные, по их мнению, для канадских девчонок.

— Что так долго? — Моя мама подошла сзади и, не дожидаясь ответа, наклонилась и заглянула в морозилку. — Ясно, — тихо сказала она. — Тебя это травмирует?

Я не поняла, что она имеет в виду, но догадалась, что лучше ответить «нет», а потому покачала головой. Мама была под стать моим братьям и сестрам. Правда, я не видела, как она забивает на мясо животных, но у нас дома мама могла, не моргнув глазом, раздавить паука или с пол-оборота отбрить мужчин, пристающих к ней на улице. Еще не хватало, чтобы она подняла меня на смех из-за моей излишней впечатлительности.

— Элоиз! — позвала бабушка. Она вошла в кухню с заднего двора и встала рядом с нами, уперев руки в бока. С сильно выгнутой спиной, выставленной вперед грудью, выпирающим животом и широко расставленными ногами она напоминала голубя. — Я слыхала, Тетушка просила Кару принести попить холодненького. Вот только в морозилку лучше не лазать. Знаешь, что Бредда туда положил? Нашей пташке негоже такое видеть, еще напугается.

— Я уже закрыла крышку, — сказала мама. — Да и вообще, что страшного в мертвой голове? Это ведь не свинью забить у нее на глазах. Переживет.

— Кара у нас нежный цветок, она испугается.

Я услышала мамин глубокий вздох и внезапно вспомнила, сколько на кухне острых ножей, мечтая как-нибудь незаметно их спрятать. Мы приехали всего на полторы недели, а мама с бабушкой уже дважды разругались в пух и прах: сначала в аэропорту в день приезда, а потом еще раз дома. Тетушка даже пригрозила спустить на них псов, если обе не угомонятся, и добавила: «А я-то думала, Канада — цивилизованная страна. Что же вы лаетесь, как собаки? Тьфу!»

Неужели все дочери так люто ругаются с матерями, когда вырастают? От этой мысли на глаза мне навернулись слезы. Бабушка взглянула на меня.

— Вот видишь? Она уже плачет, и все из-за головы.

— Голова тут ни при чем, — возразила мама. — Кара по любому поводу плачет.

— Говорю же, нежный цветок.

Призрак свиной головы преследовал меня до конца нашей поездки. Когда мы ходили обычными туристскими маршрутами, например лазали по уступам водопадов Даннс-Ривер, я представляла, что голова ждет меня на вершине и голубоватая вода течет из пятачка и ушей. А в доме Тетушки мне не давала покоя дальнейшая судьба отрубленной головы, хотя бабушка всячески старалась выпроваживать меня с кухни и тем более не подпускала к морозилке. Ее обычно сморщенное лицо даже разглаживалось от волнения, что меня ничуть не успокаивало, а только раздражало.

Зато, вернувшись в Торонто, я всем рассказала о свиной голове. На школьной игровой площадке во время перемены я собирала вокруг одноклассников и с удовольствием наблюдала, как от ужаса и любопытства на их физиономиях вспыхивает румянец.

— Ты сама убила свинью? — поражались они. — Не испугалась?

— И тебе не было противно?

— Нисколько, — без малейших колебаний отвечала я. — Даже понравилось.

— А много было крови?

— Море! — Я хихикала и наклонялась к слушателям, которые еще теснее сбивались вокруг меня: — Полоснула по горлу, и кровища как хлынет!

— Фу-у! — с отвращением тянули дети, закрывали лица и съеживались, представляя зияющую рану и потоки темной густой крови. Потом вытягивали руки вперед и таращились на меня сквозь растопыренные пальцы.

— А тебя забрызгало?

— Ага. Неприятно было. — Слова приходили на ум сами собой, и с каждой репликой я чувствовала, как выдумка становится отчетливее и обрастает подробностями, словно я и правда вспоминаю реальный случай. В школе я часто рассказывала всякие небылицы. Эти истории вызывали ко мне интерес, начинали жить собственной жизнью и позволяли мне примерять разные личины и черты характера, делая меня объектом всеобщего внимания.

Единственным человеком, которого свиная голова оставила равнодушным, была Анна-Мэй, девочка из класса на год старше, со светлыми волосами, всегда заплетенными во французские косы. Некоторое время назад она переехала в наш город с фермы в Капускейсинге, где-то в Северном Онтарио, и однажды поведала нам, как они топили в реке слепых или больных котят. Ее дружно стали обзывать живодеркой. Когда она появлялась на чьем-нибудь дне рождения, именинника стыдили за то, что его родители пригласили такую гадину, а если в доме была кошка, все ребята по очереди таскали животное на руках, крепко прижимая к груди, или в целях безопасности запирали где-нибудь в подвале и не сводили глаз с Анны-Мэй, зорко следя за каждым ее шагом.

Так вот, эта девочка не проявила никакого интереса к россказням об убийстве свиньи, а лишь безразлично смотрела на меня. Друзья за пределами школы тоже относились к моим фантазиям скептически. Большинство моих дворовых приятелей либо недавно прибыли с Карибских островов, либо жили то там, то здесь, и никого из них, даже городских, а тем более деревенских, моя история совершенно не тронула. Правда, мне хватило ума не убеждать их, будто я сама зарезала свинью: я знала, что меня тут же раскусят, а заново завоевать их доверие будет куда труднее, чем впечатлить белых детишек в школе.

— А что же ты тогда делала?

Мы сидели дома у Джордан, в ее комнате, и, посасывая замороженный сок на палочке, выбирали, какой диск поставить: Rule 3:36 или The Marshall Mathers LP. Я лежала на кровати, свесив голову с изножья почти до пола, и разглядывала облезлые розовые стены с постерами Destiny's Child и Алии.

— Просто смотрела, — ответила я.

Рошель, которая сидела за письменным столом в углу комнаты и набирала пароль, чтобы войти в чат, оторвалась от компьютера и уставилась на меня:

— Ты закрыла глаза?

— Нет. Я все видела.

— И не испугалась? — спросила Джордан, чуть придвигаясь ко мне.

— Нисколечко.

— Ну да, как же!

— Честно! А когда она сдохла, я даже отрезала кусок мяса.

Аишани засмеялась:

— Не ври.

— Я не вру! Мне помогал Норрис.

— Ты не рассказывала нам ни про какого Норриса.

— Он работает на Тетушку и ее сына.

Анита зевнула и закинула руки за голову.

— Все равно не верю, что ты не испугалась, — заявила она. — Ты даже с лестницы спрыгнуть не можешь, как мы.

— А вот тут не испугалась.

— Я спрошу у твоей мамы, когда она придет, — пригрозила Анита.

— Да пожалуйста! Она подтвердит, что я не закричала.

К счастью, мама Аниты забрала ее раньше, чем приехала моя, и мне не пришлось волноваться из-за возможного разоблачения: я знала, что другие девочки не станут проверять мои слова. Когда мама заехала за мной, их подковырки уже утратили обидный оттенок. Похоже, меня больше не считали изгоем, и между нами установилась хрупкая гармония. Я радовалась, что меня приняли в компанию, — как недавно радовалась общению с двоюродными братьями и сестрами, пока они не сочли меня безнадежной.

В машине мама скользнула по мне взглядом усталых глаз. Мне было десять, а ноги все еще не доставали до пола.

— Как провела время у Джордан?

— Было весело, — ответила я. — Можно мне почаще к ней приезжать?

— Посмотрим.

По пути домой нам пришлось остановиться на заправке; мамина отделанная деревянными панелями колымага вечно требовала бензина и не столько облегчала нам жизнь, сколько добавляла новых хлопот, будто нам было мало старых. Помню, как мама с отвращением сморщила нос, впервые увидев машину, — но продавщица предложила такую скидку, что мама не смогла отказаться.

На заправке мама поставила меня в очередь к кассе и, пообещав купить шоколадку, пошла к холодильнику за молоком. Женщина передо мной расплатилась, взяла чек и направилась к колонке, как вдруг у кассы вырос какой-то мужик.

— Извините, — сказала мама, подходя к прилавку с пакетом двухпроцентного молока в руках. — Вы влезли вперед моей дочери.

— Угу, — буркнул мужик.

— Что значит «угу»? — возмутилась мама. — Сейчас ее очередь. Встаньте в конец.

— Едрёна вошь, — процедил нахал. Это был мускулистый, агрессивного вида кабан: бритый почти наголо, в тесной красной футболке с изображением черепа и костей. Меня так и подмывало сказать маме, чтобы не связывалась с ним. — Я бы уже давно заплатил, пока вы тут на меня наезжаете, — проворчал он. — Какого хрена вам надо?

— Чтобы вы не лезли вперед всех. Валите в конец очереди.

— Мама… — Я потянула ее за край джемпера, но она больно шлепнула меня по руке, и я отпрянула.

Кассирша, надеясь предотвратить скандал, примирительно подняла руки, успокаивая спорщиков, а очередь заволновалась, и люди позади нас стали нервно переминаться с ноги на ногу.

— Не надо, — прошептала я. — Не надо, не надо…

Наконец мужик бросил:

— Вечно привяжется какая-нибудь истеричка! — и выскочил из зала, с такой силой распахнув дверь, что она с грохотом ударилась о стену снаружи.

Мама гневно шваркнула пакет молока на прилавок и назвала номер своей колонки, после чего повернулась ко мне:

— Зачем ты пыталась меня остановить?

— Я просто хотела, чтобы…

— Чего ты хотела, Кара?

Я закусила нижнюю губу, мечтая провалиться сквозь землю, только бы спрятаться от сердитого маминого голоса.

— Чтобы ты не обращала на него внимания.

— Конечно. Ты ни на что не желаешь обращать внимание! Даже не знаю, в кого ты такая размазня. Если будешь спускать с рук хамство, тебя просто затопчут. Пойдем!

И она решительно вышла, даже не потрудившись забрать чек. Я смущенно улыбнулась кассирше и побежала следом за мамой к машине.

Примерно через неделю история об отсечении свиной головы добралась до учителей — и неудивительно, ведь мой рассказ с каждым разом становился все более кровавым и устрашающим. Мамино замечание насчет излишней мягкости характера постоянно крутилось у меня в голове, и я стала с новой силой приукрашивать свои описания.

— Вы когда-нибудь слышали, как визжит свинья? — спрашивала я. Одноклассники дружно мотали темноволосыми головами, и я наигранно передергивала плечами. — Просто жуть. Уж поверьте.

На каждой перемене и при любом удобном случае на уроках я сообщала восторженной аудитории новые подробности: как жирная и сильная свинья никак не давалась в руки и мы с Норрисом с трудом зажали ее в углу загона, как Норрис оглушил ее молотком, а я перерезала ей горло ножом, и поскольку перчаток на мне не было, теплая густая и липкая кровь потекла прямо по рукам… После школы, сделав домашнее задание, я шла вместе с Рошель и другими девчонками (а иногда и мальчишками из нашего квартала) в ближайший магазин, а на обратном пути, потягивая газировку со льдом, уверяла:

— Я не отвернулась, даже когда сдирали шкуру. Ни разу.

Так я быстро попала в число самых популярных учеников нашего возраста. Кроме меня, авторитетом также пользовались Саванна Эванс и Николас Ломбарди. Саванна была из семьи местных богачей; Ник со своими длинными ресницами и светло-каштановыми ангельскими кудряшками считался первым красавчиком, а я неожиданно стала самой безбашенной. Девочки приводили ко мне своих братьев и сестер, чтобы я напугала их страшными историями, а на школьной площадке мальчишки принимали меня в свои игры и закидывали теннисными мячиками с не меньшей силой, чем друг дружку.

Популярность во дворе волновала меня меньше школьной, но и там никто уже не считал нужным переводить мне слова с патуа[2] чтобы лишний раз намекнуть, до чего же мне не повезло родиться в Канаде. В конце концов мне наскучила история про то, как я отважно наблюдала за убийством свиньи, и я принялась расписывать, как помогала Тетушке готовить свинину по-ямайски из освежеванной туши. После этого ребята из нашей дворовой компании перестали надменно объяснять мне, что словом «гинеп» на Островах называют испанский лайм, а при встрече вместо «Привет!» кричали «Чё как?» с колоритным ямайским акцентом.

Неделю я куражилась в школе, важничала на Марли-авеню и терпеливо ждала, когда завоеванный авторитет превратит меня в ту, кому действительно хватило бы духу зарезать свинью. Но об этом не приходилось даже мечтать: мне недоставало внутреннего огня, недоставало куража, который у моих друзей проявлялся в пренебрежении правилами и склонности к опасным выходкам и розыгрышам. Моя же дерзость ограничивалась байками о зарезанной свинье.

Я не подозревала, что мои рассказы стали известны учителям, пока однажды в понедельник на последней перемене не увидела в школьном коридоре маму. Класс выстроился перед выходом из кабинета, и когда мисс Какое, учительница-практикантка, открыла дверь, чтобы выпустить нас, я увидела маму, прислонившуюся к оштукатуренной стене: волосы, убранные в неаккуратный пучок, скреплены погрызенным карандашом, на полу возле ног валяется рваный рюкзак.

От одного взгляда на маму у меня задрожали руки. Ей не было места в моих историях, она не сочеталась ни с одной личностью из тех, что я сочиняла для себя в школе.

Мисс Какое повела учеников во двор, а мисс Голд задержала меня, положив ладонь мне на плечо, и поманила маму, приглашая войти в класс. В нашем кабинете занималось несколько классов, поэтому он был одним из самых больших в школе и делился на несколько частей: секции чтения, труда, естествознания, санитарный уголок. Я слышала, как мама шепталась с другими родительницами, будто в некоторых школах стены и потолки осыпаются, а иногда из-за недостатка места детей учат в бараках, но наша школа была совсем другой: просторные светлые помещения, свежая краска на стенах и куча нового оборудования, купленного на пожертвования благотворителей. Моих одноклассников обычно привозили на уроки няни в «рендж-роверах» и БМВ и лишь иногда родители, которые порой останавливались и предлагали моей маме работу.

— Я забираю своего ребенка из школы, — говорила тогда мама и гордо удалялась.

Я дергала ее за рукав:

— А почему мама Кэти спрашивала, не нужна ли тебе работа? Ты ведь и так работаешь.

— Помолчи, Кара, — с каменным лицом бросала мама вполголоса.

Мисс Голд отвела нас в дисциплинарный уголок, где, собственно, располагался только ее стол. Учительница села за него и указала нам с мамой на два синих пластиковых стула по другую сторону.

— Я сразу перейду к делу, миссис… извините, мисс Дэвис, — начала мисс Голд, сцепив пальцы. — По школе циркулируют слухи, пущенные самой Карой, будто бы она во время каникул на Ямайке убила свинью. Дети только об этом и говорят. История произвела настоящий фурор.

— Вы позвали меня сообщить, что моя дочь солгала?

— Так, значит, это неправда?

— Нет, — сказала мама. — Однако должна заметить, что на Ямайке дети часто присутствуют при забое скота и даже помогают взрослым. Но еще раз повторю: моя дочь не принимала участия в таких делах.

— Мисс Дэвис, если честно, даже неважно, правда это или нет. Беспокойство вызывает сам сюжет.

Мама покосилась на меня, но я опустила голову, чтобы не встречаться с ней глазами, и принялась прокручивать в мозгу свою историю: кровь, нож, молоток, визг. Рассказ больше не представлялся мне в образах, остались только слова, которые будто и не мне принадлежали.

— Как мы все поняли — мисс Какос, учитель физкультуры мистер Робертс и я, — Кару привлекает мысль об убийстве животных.

— Ну, дети с удовольствием давят червей, отрывают лапки мухам и прихлопывают пчел. Смерть их интригует.

— Я понимаю, что вопрос деликатный, и не хочу спешить с выводами. Однако, думаю, Каре неплохо бы посетить школьного психолога…

— Позвольте сразу прервать вас, — заявила мама, поднимая руку. Она чуть помолчала и улыбнулась с таким видом, как, бывало, улыбалась кассирам, официантам или нашей квартирной хозяйке, когда те действовали ей на нервы. — Знаете, мисс Голд, — продолжила она, — я ведь хорошо знакома с законом об образовании. И если не ошибаюсь, в подобной ситуации правила таковы: прежде чем отправлять ученика к школьному психологу, учитель обязан дать родителям возможность показать ребенка семейному врачу, а тот уж сам выскажет рекомендации.

Мисс Голд плотно сжала губы, и шея у нее пошла красными пятнами. Когда мама закончила, учительница откашлялась.

— Я все-таки думаю, что ситуация не настолько серьезная, — заметила она. — Просто я сочла нужным поставить вас в известность.

— Благодарю за беспокойство, и позвольте заверить, что вопрос будет решен, — пообещала мама, вставая. Я тоже вскочила. — Если не возражаете, теперь я отвезу Кару домой.

В машине мама повернулась ко мне, тыча пальцем в лицо:

— Ты хоть понимаешь, что натворила?

— Мама…

— Сейчас я говорю! — Она громко щелкнула пальцами, и я вздрогнула. — Эти люди и так считают нас отбросами общества, Кара.

Я открыла рот, хотя понятия не имела, что сказать, но мама тряхнула головой и, отвернувшись, откинулась на спинку сиденья.

— Еще не хватало, чтобы ты своим враньем усугубляла наше положение. Зачем ты болтаешь, будто убила свинью?

Я молчала, сгорбившись на пассажирском сиденье; взгляд блуждал по сторонам, словно ища выход, хотя я понимала, что никогда не смогу просто открыть дверцу и выйти.

Мама ударила ладонью по рулю.

— Я задала тебе вопрос!

— Не знаю зачем, — пробормотала я. — Прости.

— Маленькая лгунья. Если бы ты раскаивалась, то перестала бы сочинять всякую ерунду, — процедила мама. — Ума не приложу, как ты такая получилась. А во дворе ты кому-нибудь говорила?

Я стиснула левой рукой указательный и средний пальцы на правой.

— Только сказала, что я присутствовала при забое. Но там этим никого не удивишь. К тому же ты сама говорила, что на Ямайке…

— Неважно, — перебила мама. — Отвезу тебя к бабушке. Она сегодня не работает. А мне нужно вернуться в библиотеку. Сейчас мне некогда с тобой разбираться.

— Пожалуйста, не надо к бабушке! — взмолилась я. — Мы ведь живем на соседней улице. Если что-нибудь случится, я могу ей позвонить.

— От твоего нежелания ехать к бабушке мне еще больше хочется отвезти тебя туда. Пристегнись.

Прежде чем оставить меня перед дверью, мама велела мне пересказать бабушке все те байки про свиную голову, что я наплела одноклассникам и друзьям.

— И попробуй только смолчать, — пригрозила она.

Признаться бабушке было несложно, а вот результат этих откровений заставил меня кинуться в гостевую комнату и рухнуть ничком на кровать, зарывшись лицом в подушки с цветочками, аккуратно разложенные у изголовья. Даже через закрытую дверь я слышала, как бабушка звонит всему честному люду нашего района и живописует мои прегрешения.

— Вот ведь постреленок, — жаловалась она двоюродной бабушке моей подруги Рошель. — Я завсегда ей твержу: «Слишком уж много ты на себя берешь, гляди, как бы не надорваться!» И ведь еще совсем крохой была, а уже выдумывала всякую небывальщину! Мать ни в жисть не дала бы ей резать свинью, моя дочь не умалишенная какая!

И конечно, родители моих друзей все им рассказали, но те, само собой, даже не удивились. Когда по пути в магазин я наткнулась на дворовую компанию, подружки повели себя соответствующим образом.

— Привет, Кара, — поздоровалась Джордан, посасывая фруктовое мороженое.

— Мы собираемся пробраться в школу и залезть на крышу, — сказала Рошель. — Хочешь с нами?

— Нет, спасибо.

— Я же говорила, что она откажется, — заявила Анита, с ухмылкой проходя мимо и намеренно толкая меня плечом. — Трусиха!

После маминого визита в школу я опасалась, что мисс Голд уличит меня во лжи перед всем классом, но и два дня спустя мне еще задавали вопросы про Хановер. В итоге я стала повторять прежнюю историю без новых подробностей; я больше не наклонялась поближе в одних местах повествования и не повышала голоса в других, не понижала тон до шепота, чтобы напугать, и не таращила глаза в расчете на судорожные вздохи. Как-то на перемене я прислонилась к стволу огромной ивы во дворе, наблюдая, как мальчишки играют в «полицейских и разбойников», а несколько девочек пытаются сесть на шпагат, до боли растягивая ноги. Через пару минут я заметила, что ко мне направляется Анна-Мэй в сиреневом вельветовом комбинезоне. Сегодня она вплела в свои французские косички сиреневые ленточки, которые, пересекаясь крест-накрест, ныряли между прядями и туго скрепляли их. Она прислонилась к дереву рядом со мной.

— Никогда не видела тебя одну. — Голос у нее был куда мягче, чем я думала. Даже слишком мягкий для живодерки.

— Просто захотелось посидеть отдельно.

— Но ты ведь стоишь.

— Ну да, — сказала я.

— Ну да, — повторила она.

Некоторое время мы обе молчали, что показалось мне необычным, но никакой неловкости не было. Молчание даже умиротворяло. В тишине я смогла погрузиться в себя, услышать собственное дыхание и подумать.

Потом я взглянула на Анну-Мэй и впервые заметила, что кожа у нее светло-кремовая, а глаза зеленые. Держа руки глубоко в карманах, она медленно подняла голову и прижалась затылком к дереву, отчего чешуйки коры посыпались ей на волосы. У меня не возникло никакого желания сочинять безумную историю, чтобы привлечь ее внимание, или что-то изображать из себя. Хотелось просто поговорить с ней.

— Наверно, ужасно смотреть, как умирают котята.

— В первый раз их было шестеро. Меня вырвало, — призналась она.

Я представила, каково это — видеть, как существо размером с ладошку окунают в реку и удерживают под водой.

— Знаешь, а я ведь ничего такого не делала, — сказала я. — В смысле, не убивала свинью. Выдумала все.

Анна-Мэй улыбнулась:

— Вот и славно.

— Правда?

— Правда.

Прозвенел звонок, и школьники дружно застонали, застигнутые посреди игры, — теперь придется ждать до большой перемены, а тогда кто-нибудь обязательно потребует переиграть свой ход или начать все сначала. Мы с Анной-Мэй молча зашагали к ближайшим школьным дверям, переступая через катящиеся к забору теннисные мячики, оставленные мальчишками, которые сражались в «вышибалу» всего пару минут назад.

Метель

В конце третьего урока, перед самым обедом, директриса Каррингтон объявила, что из-за грядущей непогоды всех учеников распускают по домам. Сейчас улицы были едва припорошены снежной пылью, похожей на сахарную пудру, а тротуары обрамляли крошечные сероватые холмики высотой всего по щиколотку, но вскоре после полудня ожидался шквалистый восточный ветер, способный выворачивать деревья с корнями, и обильный снегопад, о котором все так мечтают под Рождество. Во время такой метели за круговертью снежинок не видно неба, а машины ползут по шоссе с черепашьей скоростью в беспросветной белизне. Потому-то директриса заранее отправляла нас по домам, пока мы не застряли в школе и не разгромили ее до основания.

— Ура-а-а! — радостно завыл весь класс. Даже я вместе с остальными в упоении колотила кулаками по парте. Объявление застало меня на углубленных занятиях по французскому у мадам Риццоли, и я бы обрадовалась даже землетрясению, только бы избежать дальнейших мучительных попыток изложить свои мысли на чужом языке.

— До-мой! До-мой! До-мой! — скандировали мы.

— Taisez-vous![3] — прикрикнула мадам Риццоли, уперев руки в бока. — Вы уже восьмиклассники, вот и ведите себя соответственно!

Мы сжали улыбающиеся губы, и плечи у нас затряслись от беззвучного смеха.

— Домой. Домой. Домой, — упрямо шептали мы.

— J'ai dit taisez-vous![4]

Из громкоговорителя все еще звучал искаженный помехами голос директрисы Каррингтон:

— Если в младших классах у вас есть братья и сестры или родители просили учителей в случае непогоды оставлять вас в школе, отметьтесь в канцелярии. Остальные свободны.

Мадам Риццоли повернула голову от радиоприемника:

— Итак, собирайте свои вещи и одевайтесь. À demain[5].

— À demain, — повторили мы.

Ученики ринулись к двери, пихая друг друга в стремлении побыстрее вырваться на волю. Я подождала у своей парты, пока толпа рассеется и я смогу спокойно, никого не расталкивая, выйти из класса: спешить мне было некуда. В коридоре меня догнала Рошель: вся наша компания собиралась к ней домой, и она спросила, пойду ли я.

— Не могу. Мама записала меня на продленку, — ответила я.

— Ну и что? Уйди, и все. Училкам нет никакого дела до того, чем мы занимаемся.

Остальные наши подруги — Анита, Джордан и Аишани — уже забирали из шкафчиков свои вещи. К нам подошла Анита, собирая выпрямленные волосы в высокий пучок на затылке:

— Брось, Рошель, ты же знаешь, что она все равно не пойдет. Мамочку боится. Ей не разрешают даже выскочить в магазин через дорогу, чтобы в обед пирожок купить.

— Кара, я живу всего через две улицы от тебя, — напомнила Рошель, — так что приходи.

Я бывала дома у Рошель только в присутствии ее матери и не дольше пары часов: мама всегда забирала меня гораздо раньше, чем расходились остальные девочки. И как назло, каждый раз, когда за мной приезжали, мы с подругами занимались чем-нибудь интересным: играли в «правду или желание», смотрели фильм ужасов по телевизору или бесили соседей, звоня им в дверь и убегая. На следующий день девчонки со смехом вспоминали забавы, которые я пропустила. А когда я улыбалась вместе с ними, смотрели на меня с удивлением: «А ты-то чего лыбишься? Тебя там даже не было». Подруги продолжали хихикать, а я, кусая губы, наблюдала за ними. Чтобы не выпасть из круга избранных, необходима известная толстокожесть: способность стерпеть обиду ценилась не меньше умения ехидничать.

Аишани и Джордан одновременно повернули головы в мою сторону.

— Ну так что, Кара? — спросили они. — Идешь?

— Давай, — стала подбивать меня Рошель. — Ты вечно трусишь.

Никого из взрослых, которые могли меня засечь, в коридоре не наблюдалось, да и вообще Рошель не врала: здешним учителям было плевать на тебя, если ты не из их класса. Не то что в моей прежней школе в центре города, на Ферндейл-авеню, где зорко следили за учениками. Мне пришлось буквально умолять маму перевести меня подальше от злобных одноклассников, которые насмехались над моими пухлыми губами и таскали меня за кудряшки, и устроить в школу в нашем районе, где учились все мои подруги из соседних домов.

«И только попробуй влипнуть в какую-нибудь историю, мигом вернешься в центр, — пригрозила мать. — Даже если просто завалишь контрольную по математике. Ты меня поняла?» — «Да, мамочка».

Потирая ладонью шею, я взглянула на лестницу, ведущую в канцелярию.

— Я же говорила, что она останется, — ухмыльнулась Анита.

И вдруг мне ужасно захотелось стереть эту ухмылку с ее лица, и я заявила:

— Да плевать. Пойдемте.

Под взглядом прищуренных глаз Аниты я открыла свой шкафчик и начала собирать вещи. Кроме нас, все уже ушли. Рошель и остальные девчонки сбились в кружок: каждая в короткой зимней куртке с отделанным мехом капюшоном, свежевыпрямленные волосы распущены или собраны в хвост, джинсы в облипку заправлены в высокие замшевые ботинки. Я среди них выглядела чучелом: кожа да кости, слишком большой рот, — а подруги уже начинали приобретать формы, которые так нравятся парням на Островах, и умели вскидывать брови с игривым любопытством, привлекающим внимание мальчишек.

«Ну и вертихвостки, — ворчала моя мама. — Рано или поздно кто-нибудь из них залетит, вот увидишь».

Позади меня Джордан и Аишани никак не могли решить, насколько симпатичен Джамар, президент ученического совета; Аишани каждый раз произносила его имя с раскатистым «р». Она была индианкой — из самой настоящей Индии, а не из индейцев, — но тем, кто кичился островным происхождением, врала, будто у нее тринидадские корни[6] а акцента нет только потому, что родилась она в Канаде. Однажды мы попросили ее назвать столицу Тринидада, и она брякнула: «Тобаго». Мы все сложились пополам от смеха, а чуть позже Аишани утащила меня в уголок, чтобы выяснить, над чем мы хохотали.

Я застегнула куртку и перебросила через плечо рюкзак.

— Ой, смотрите-ка, Кара пошла вразнос! Считает себя оторвой, потому что не слушается мамочку, — съязвила Джордан и засмеялась.

— На полпути к дому Рашель наверняка слиняет и помчится назад в школу, — подхватила Анита.

— Заткнись, Анита. Язык у тебя как помело, — огрызнулась я с ямайским акцентом.

— Что мы слышим? Мисс Канада собирается освоить родную речь? Брось пыжиться, Кара.

Я открыла было рот, чтобы ответить, но вдруг плечи у меня развернулись, я ощутила едкую слюну, наполняющую рот, и поняла, что выгляжу точно так же, как любая женщина из нашей семьи перед громогласной отповедью обидчику. Заявления, сделанные в таком состоянии, всегда обещали неприятности, а мне они были ни к чему. Я молча направилась к выходу. От нападок Аниты я всегда терялась; она умела круто срезать, и ей не было нужды специально имитировать акцент. Мы, остальные, лишь топорно подражали говору родителей или бабушек, но Анита недавно приехала с Ямайки — соревноваться с ней было бессмысленно, тем более что из всех уроженок Канады ямайский акцент мне давался куда хуже, чем остальным.

Мы вышли на школьный двор. С неба повалили белые хлопья, легкие и пушистые; такой снег хорошо лепится и отлично подходит для снеговиков или игры в снежки, но меня не обманешь: так всегда начинается метель. Постепенно.

Все натянули капюшоны поглубже; Рошель и Анита вопили, когда на их выпрямленные волосы опускались влажные хлопья. Из-под капюшонов уже высовывались тугие мелкие кудряшки, ломая шелковистую гладкость, которую локонам придали накануне вечером с помощью плойки. Я провела ладонью по макушке, проверяя свои косички. Они чуть разлохматились, но могло быть и хуже.

Наша школа пряталась в самой глубине района у пересечения Вон-роуд и Оквуд-авеню, где сходились карибские и европейские кварталы. Выйдя со школьного двора, можно было пойти направо в сторону центра и оказаться в Маленькой Италии на Сент-Клэр-Уэст, но мы свернули налево, к Эглингтон-Уэст и Марли — вотчине островитян. Впрочем, куда ни пойди, здесь попадались приметы обеих культур. В окнах коттеджей полоскались яркие флаги карибских стран — красно-желто-зеленые гвианские, черно-желто-зеленые ямайские, — но чуть ли не на каждом крыльце сидели в креслах-качалках итальянские nonnas и nonnos[7], потягивая пиво или апельсиновый лимонад, а на задних дворах рычали их питбули.

— Капюшон все время сдувает, — пожаловалась Джордан, сжимая ворот куртки, чтобы внутрь не залетал снег.

— Зачем тебе вообще капюшон? — бросила Рошель. — Белым цыпочкам не страшно намочить волосы.

Остальные засмеялись, а Джордан показала нам средний палец. Она была мулаткой, дочерью черной гвианки и канадца — причем канадца в седьмом поколении, а не потомка каких-нибудь понаехавших итальянцев, португальцев и прочих. Джордан получилась очень светлой: кожа с легким оттенком молочного шоколада, маленький острый носик, светло-карие глаза, короткие золотисто-каштановые, слегка волнистые волосы. Год назад она попыталась сделать кожу темнее автозагаром, но цвет получился скорее оранжевый. О случившемся Джордан рассказала только мне. То ли потому, что я тогда еще не тусовалась с ними, то ли Джордан сочла, что я не стану болтать об этом всем и каждому, — но остальным она наврала, будто сидит дома из-за простуды.

Ноги уже утопали в снегу по щиколотку, и встречный косой ветер бросал в лицо снежные хлопья, которые лезли в глаза, склеивая ресницы. Спрятав нос в шарф, я с трудом пробиралась вперед. Некоторые мальчишки из нашего класса решили остаться на школьной площадке и поиграть в снежки — их упрямые вопли и хохот не заглушал даже ветер.

— Давайте купим жареной картошки в «Новом Орлеане», — предложила Аишани. — Умираю с голоду.

— На улице есть холодно, — возразила Рошель. — Лучше дойдем до моего дома и закажем пиццу.

— На какие шиши? — поинтересовалась Джордан. — Сколько у тебя есть, доллара два?

— На два доллара больше, чем у тебя. Мама оставила мне деньги на крайний случай. Так что мы в шоколаде.

— Но я хочу картошки, — заупрямилась Аишани.

Насчет кафе меня никто не предупреждал. Я повернулась к подругам, стараясь не высовывать лицо из капюшона — не столько для защиты от ветра, сколько чтобы скрыть панику в глазах.

— Может, все-таки пойдем к Рошель? Вроде мы к ней собирались.

— Если будешь ныть, лучше вернись в школу, — отрезала Анита.

— Мне вообще по барабану, куда идти, — объявила Рошель, — если мы не будем сворачивать с Вон-роуд.

— А что в ней такого особенного? — поддела ее Джордан. — Тебе здесь как медом намазано.

— Просто мне нравится эта улица, — уклончиво ответила Рошель.

— Почему бы это, интересно?

На Вон-роуд находилась старшая школа, а Рошель встречалась с Крисом Ричардсоном, который учился там в десятом классе. Его знали все девчонки и даже их матери. Он постоянно ввязывался в какие-нибудь неприятности: залезал в чужие дворы, малевал на стенах граффити, хамил копам, проверявшим документы у ребят, которые паслись в парке, около «Макдоналдса» или у автобусной остановки. Но еще Крис с готовностью помогал мамашам донести до двери сумки с продуктами, а бабушкам запросто находил свободное местечко в церкви, причем проделывал все это без единого слова, с хитрой улыбкой до ушей, а самым везучим девочкам мог и подмигнуть из-за спины матери.

«Остерегайся таких парней, — предупреждали нас мамы. — От этих живчиков лучше держаться подальше». А моя мама добавляла: «Таким был и твой папаша. И посмотри, где я теперь».

Крис и Рошель познакомились на дне открытых дверей в старшей школе на Вон-роуд: мои одноклассники пытались понять, стоит ли учиться здесь следующие четыре года, а лично я притворялась, будто сама решаю, где в итоге окажусь. Крис приметил мою подругу в коридоре, схватил за руку и, обняв за талию, притянул к себе. Рошель привыкла к вниманию парней. Она обладала замечательным красновато-смуглым цветом кожи, как у индейцев, и роскошными формами, которые вынуждали водителей притормаживать рядом с ней и вызывали черную зависть других девиц, а жадные взгляды ребят она ловила на себе лет с десяти.

Пока они с Крисом болтали, я делала вид, будто просматриваю заметки, которые велела мне сделать мама; я стояла достаточно далеко, чтобы не мешать им, но достаточно близко, чтобы в экстренном случае Рошель могла быстро повернуться ко мне, и мы с ней, взявшись за руки, гордо удалились бы. Крис принял ее за новенькую из параллельного класса, и только дав ему свой номер телефона, Рошель призналась, что ей на днях исполнилось четырнадцать лет и она учится в восьмом. Он опешил и сразу свалил, даже не попрощавшись. Но тем же вечером подруга сообщила мне по телефону, что он ей все-таки позвонил и они проболтали три часа.

— Только не говори никому, ладно? — попросила она. — Это секрет.

Иногда мы обе представляли, как ей влетит, если ее мама узнает про Криса — а с мамой Рошель были шутки плохи: она наказывала дочь ремнем. Моя же не прибегала к подручным средствам, уверяя, что и голыми руками может отходить меня за милую душу. Если я пыталась представить, как скрываю от мамы бойфренда — если, конечно, на меня хоть кто-нибудь позарится, — то от одной только мысли меня чуть не выворачивало наизнанку, а щеки заранее горели в ожидании удара безжалостной маминой ладони. Когда мне вдруг казалось, что один из ребят на улице мне подмигнул, внутри неуклонно нарастала паника, подобно медленно развивающейся лихорадке, и я даже радовалась, что не слишком сексуальна и мне не нужно, как бедняжке Рошель, хранить всякие опасные секреты.

Мы пересекли дорогу и, толкаясь, ввалились с заснеженной улицы в «Новый Орлеан». В душном зале кафе висел густой чад от фритюра, а гул голосов перемежался звуками стрельбы из парочки игровых автоматов около туалета. Народу было битком. Каждый из четырех угловых столиков занимали подростки: учащиеся старшей школы на Вон-роуд (они оккупировали сразу два стола), наши ребята и ученики еще одной католической школы, имени Фомы Аквинского, расположенной неподалеку от нашей на той же улице.

Рошель оглядела кафе, медленно скользя взглядом по парням в модных мешковатых куртках и меховых шапках-ушанках. Увидев в углу напротив входа Криса, который развалился на диванчике у окна и смеялся вместе с тремя друзьями, она сняла капюшон, откинула волосы и с притворной беспечностью повернулась в другую сторону. Только я заметила ее представление, но не смогла определить, достигло оно цели или нет.

Крис по-прежнему был погружен в болтовню с приятелями, они стукались кулачками и плечами, вопя:

— Респект, чувак! Уважуха! — Но все же его внимание как-то рассеялось; даже не повернув головы, он вроде бы засек наше появление. Правда, не исключено, что он сканировал прибытие любых девчонок, взвешивая варианты. Его друзья, похоже, ничего не замечали. Я знала всех троих: они были рангом пониже Криса, но те, кому не светило свидание с Крисом, вполне могли обратить на них внимание. Это были парни для Аниты, Аишани и Джордан.

Аишани купила большую порцию картошки фри с сыром и нашла свободный столик в середине зала. Мы дружно принялись ковыряться в тарелке пластиковыми вилками, накалывая на них хрустящие кусочки, посыпанные тающим сыром и политые горячей подливой.

— Между прочим, — заметила Джордан, — по-моему, снег — это очень романтично.

— Что в нем романтичного? Чертова пурга.

— Тут я на стороне Аниты, — влезла Аишани. — Чего приятного в том, чтобы отморозить задницу?

— Ну, может, когда не такой снег, как сегодня, а как в том кино, помните, с белым чуваком.

— Очень понятно объяснила: кино с белым чуваком.

— Да вы же знаете, о чем я говорю. Они встречаются в магазине и проводят вместе офигенный вечер и все такое, но белая девица оказывается с приветом, а потому пишет свой телефон на книге, которую назавтра сдают букинисту, а чувак потом пять лет ищет ее номер. Ползает по книжным магазинам и типа того. Рошель, ты же была с нами, когда мы с Джеки его смотрели[8].

Я знала, о каком фильме идет речь, — видела его два раза, — но вместе с остальными тупо уставилась на Джордан в притворном непонимании.

— Ну вот, а в конце они встречаются на катке, идет снег, и они обжимаются под снегопадом. Как вам это? Не нравится? А я хочу, чтобы со мной такое произошло. Если не будет снега, пусть хотя бы дождь идет.

— Никакого дождя и снега: вспомни о волосах. — Я сняла капюшон и провела рукой по голове. — Глянь хоть на Рошель. — Все уставились на нее: частично вернувшиеся к природному состоянию курчавые пряди хаотично топорщились из-за ушей, а поверх лежали прямые волосы, придавая голове вид причудливого гриба. — Она похожа на пальму.

— Отвали, — буркнула Рошель, но потом, ощупав затылок, бросила беспокойный взгляд в сторону Криса. — Погодите, правда, что ли?

Анита кивнула, после чего Рошель вскочила и бросилась в туалет. Я подцепила очередной ломтик картошки и улыбнулась, довольная маленькой суматохой, которую мне удалось вызвать. Вроде ничего обидного я не сказала, но Джордан одобрительно захихикала, что прибавило мне очков.

Все замолчали, сосредоточенно орудуя вилками и стараясь подцепить кусочки, где побольше сыра.

Потом заговорила Аишани:

— Кара, по-моему, Крис смотрит на тебя.

— И его друг Девон тоже, — добавила Джордан.

Я изо всех сил постаралась не вытаращить глаза от страха.

— Чего?

— Ага, пялится на тебя с тех самых пор, как мы вошли, — подтвердила Аишани.

— Может, он просто ищет Рошель, — предположила я. — Мальчишки вечно ее высматривают.

Рошель вернулась к столику с убранными в высокий хвост волосами и тонким черным обручем, пригладившим непослушные кудри.

— О чем базар?

— Крис и Девон запали на Кару, — объявила Джордан.

— Я понятия не имею, о чем они говорят, — быстро вставила я. Слишком быстро.

Рошель оглянулась и через несколько секунд повернулась ко мне и захихикала:

— Точно, они на тебя запали. Ты что, слепая?

Я совсем растерялась и уставилась на Рошель в ожидании ее жеста или знака, который подскажет мне, как правильно реагировать, но она не собиралась мне помогать.

— Офигеть! Девон тебе улыбается. Улыбнись ему тоже, Кара, — подначивала Джордан. — Или помаши, или еще что. Он ждет ответа.

— Ничего он не ждет, — стала отнекиваться я.

Тут встряла Анита:

— Будешь ломаться — он больше на тебя и не взглянет.

— Точняк, — подхватила Рошель. — Иди в туалет. Пригладь косички и накрасься хоть раз в жизни. — Она порылась в рюкзаке и достала косметичку, которую тоже прятала от матери: изящную бело-розовую сумочку с рисунком из крупных цветков. — Давай шустрее.

— Ну, я не знаю…

Остальные девчонки закричали на меня:

— Шевелись!

В маленьком и грязном туалете было всего две кабинки с серыми дверцами, некогда белая керамическая плитка пожелтела от копоти. В мутном, почти матовом зеркале над раковиной я едва разглядела свое отражение, где уж тут краситься. Я уже хотела вернуться к столику, как вдруг дверь распахнулась и вошел Девон.

Для парня он был маловат ростом, но все же несколько выше меня. Темная кожа с красноватым отливом, гладкое овальное лицо, невероятно длинные ресницы, которым позавидовала бы любая девочка, и очень широкие плечи; он, наверно, вполне мог бы носить меня на закорках. Я представила, как повела бы себя мама на моем месте, как вздернула бы подбородок и сжала челюсти, как эхо ее голоса заметалось бы между стен. Но я только промямлила:

— Ты в курсе, что это женский туалет?

Девон слегка улыбнулся.

— Твои подруги намекнули, что ты меня тут ждешь.

— Что?! Ничего подобного!

— Как это? Рошель сама отправила меня сюда.

Я ждала продолжения, но он замолчал. Выход из туалета был только один, но прямо перед ним стоял Девон. Не верилось, что Рошель могла так меня подставить. Я даже от Аниты такого не ожидала. Мои подруги порой бывали вредными, но жестокими — никогда.

Я шагнула к двери, но Девон преградил мне дорогу.

— Я хочу выйти. — Оставалось надеяться, что голос у меня звучит достаточно решительно.

— Почему? — беспечно спросил Девон, словно мы вели некую игру. Извращенную игру на нервах. — Не бойся, — добавил он.

Я действительно испытывала страх, но не желала подавать виду. Надо показать ему, что я могу за себя постоять. Надо им всем показать.

Девон сделал шаг ко мне, я — от него. Он усмехнулся и прислонился к двери одной из кабинок.

— Крис предупредил, что ты скромница. Ничего страшного, давай просто не будем торопиться.

— Много он обо мне знает, твой Крис.

— Он говорит, ты тихоня, всегда прячешься за спины подружек. Да ладно тебе, не бойся, — снова сказал он.

У меня мелькнула мысль броситься к двери, но если Девон перехватит меня по пути, будет только хуже. Я чуть продвинулась вперед, и он небрежно оттолкнулся от дверцы кабинки, качнувшись ко мне.

— У меня там еда стынет.

Девон был на расстоянии вытянутой руки.

— Я купила ее на последние карманные деньги…

— Я потом тебя угощу. — Он приблизился ко мне, протянул левую руку и убрал от лица одну косичку, проведя большим пальцем мне по щеке.

Я вспыхнула и повторила:

— Я хочу выйти.

— Не будь такой недотрогой. — Он осторожно приподнял мне голову за подбородок. — Кара…

Я вздрогнула, услышав свое имя, и чуть не закричала, когда дверь вдруг открылась. Девон обернулся, чтобы посмотреть, кто вошел, а я быстро проскочила мимо незнакомой девчонки в зал и помчалась к нашему столику.

Пустые стулья были отодвинуты от стола, заваленного смятыми салфетками в жирных пятнах от соуса и грязной пластиковой посудой. Я огляделась, но не нашла в кафе ни Рошель, ни остальных девочек, а за окном виднелась только сплошная белизна. Заметив на одной из салфеток синие каракули, я взяла ее в руки.

«Извини». Почерк Джордан.

Я уставилась на записку. Они в самом деле бросили меня. Девон вразвалочку подошел к своему углу, и по этим понтам я поняла, что он сейчас наврет про меня с три короба и что девчонка, которая застала нас в туалете, теперь начнет распускать мерзкие сплетни. Я больше не буду считаться тихоней, и все об этом узнают. Из угла раздался взрыв смеха. Дружки Девона вовсю пялились на меня и подначивали его, кивая в мою сторону. Только Крис, казалось, остался равнодушным к общему ажиотажу. Я услышала, как он бросил:

— Угомонись, Девон.

— Ты чего, чувак?

— Хватит, я сказал.

Громкие разговоры в кафе сменились шепотками и бормотанием, и я ощутила, как все глазеют на меня, и некому было прикрыть мне тылы. Действия Девона — насильственные действия, что ни говори, пусть и без применения силы, — и его лживое хвастовство перед приятелями вызвали у меня волну стыда, но к этому мама и бабушка меня готовили. А вот одиночество, навалившееся на меня при виде пустого стола, было совершенно новым и настолько неожиданным, что я даже задохнулась.

Я выскочила в метель, не застегнув куртку и не надев капюшон. Я даже не понимала, куда бегу и где заканчивается парковка и начинается улица. Я не видела ни машин на дороге, ни пешеходов на тротуаре. Мне вообще не было тут места.

— Эй! — позвал чей-то голос. — Эй!

Я не обратила на него внимания и, пригнув голову, чтобы защитить лицо от колючего снега, старалась ступать точно по глубоким следам тех, кто пробирался здесь через сугробы до меня. На снегу валялась маленькая черная перчатка, и я от души понадеялась, что ее обронила Рошель, или Джордан, или другая девочка из нашей компании. И пусть рука у нее побелеет, посинеет и отмерзнет насмерть. Хоть бы они все окоченели, а глаза у них слиплись от сосулек. Хоть бы шевелюра у них окончательно намокла, встала дыбом и превратилась в сплошной колтун, свалялась так, что они начнут рыдать, когда матери перед сном попытаются продраться через нее расческой. Вот только меня не будет рядом, чтобы выслушивать их жалобное нытье про то, как они орали, умоляя прекратить эту пытку. Меня не будет рядом, чтобы выслушивать любое их нытье, — никогда и ни за что на свете.

— Эй!

Мне на плечо легла ладонь, и я резко обернулась. Темная фигура отступила. Это был Крис.

— Извини, но я звал, а ты не оборачивалась. Холод собачий, и не видно ни хрена.

— Чего тебе?

— Давай я тебя подвезу. Я сегодня на машине брата.

— Нет. — Я двинулась дальше.

Крис пошел рядом, прокладывая путь по снежной целине.

— Ну чего ты? Я же просто хотел тебя подвезти.

Мы приближались, как мне казалось, к тротуару, и я остановилась, пытаясь понять, куда идти дальше. Дом Рошель был не очень далеко — на Хоупвелл-авеню. Если я потащусь за девчонками, они решат, что я готова терпеть любые издевательства, а если нет, запишут в неженки — а в такой компании и в таком районе хуже и быть не может.

— Послушай, — сказал Крис. — Девон поступил мерзко, я знаю.

— Если знаешь, то, может, и другим расскажешь?

Он запнулся, потом вздохнул, молча признавая мою правоту: парни не доносят друг на друга, даже если друзья совершили подлый поступок — особенно если они совершили подлый поступок.

— Подруги тебя подставили, Девон над тобой прикололся. Разреши мне отвезти тебя домой. Я ничего тебе не сделаю. Моя машина прямо тут. — Он указал на засыпанную снегом старую «хонду», стоящую на парковке у закусочной.

Ветер выл, насквозь продувая куртку.

— Да плевать.

По пути к машине мы молчали, а когда залезли внутрь, он включил обогреватель на полную мощность и врубил радио — салон заполнился битом Фифти Сента. Я стала согревать руки, дыша на них и потирая ладони. Логично было бы поехать к Рошель — этого подруги и ждали, — но меня разъедало сомнение; с одной стороны, я докажу, что способна выдержать унижение, но, с другой стороны, они могут решить, будто теперь вообще никаких границ не существует и можно творить любую дичь.

Крис начал медленно сдавать назад и предупредил, что ему нужно положить руку на спинку моего сиденья, иначе он ничего не увидит. Только когда мы выехали на дорогу, мне пришло в голову: а заметил ли кто-нибудь, как я сажусь к нему в машину? Сумел бы хоть один человек разглядеть меня сквозь вьюгу?

— Куда тебя отвезти?

От тепла окна запотели, и я проследила взглядом за стекающей по стеклу каплей влаги. Мне вспомнилась бабушка. Когда я была маленькой и вздрагивала от треска половиц или скрипа кресла, она бормотала: «Даппи[9] чует твой страх». Услышав непонятную фразу в первый раз, я спросила, что это значит, но бабушка только посоветовала тренировать волю, чтобы не стать мишенью для злых духов, чтобы призракам и плохим людям неповадно было связываться со мной и они оставили меня в покое.

— Кара, — сказал Крис, — куда ты хочешь поехать?

Я выпрямилась на сиденье и снова подышала на руки.

— Отвези меня назад в школу, — попросила я.

До и после

Днем в четверг мистер Эспозито велел нам с Анитой отправляться в столовую.

— Почему мы? — начала упираться Анита.

— Вы ведь обе участвуете сегодня в круге доверия? Так вот, он пройдет в столовой. Оставьте учебники в шкафчиках.

Когда мы вышли в коридор, Анита раздраженно распахнула дверцу своего шкафчика и, забросив туда вещи, гневно захлопнула ее. Я услышала, как она бормочет себе под нос:

— Зачем при всех говорить о таких личных делах?

Я чуть слышно заметила:

— Ребята все равно бы увидели, как мы уходим.

Анита повернулась ко мне:

— Тебя не спрашивают!

Ничего не ответив, я закрыла свой шкафчик и пошла по коридору. Анита всегда заводилась с полоборота, а я не хотела ругаться с ней, пока мистер Эспозито мог нас слышать. Но возможная ссора больше не пугала меня, как раньше. Я уже две недели не разговаривала ни с Анитой, ни с остальными подругами, после того как они бросили меня в «Новом Орлеане». И каждый день с тех пор я внутренне готовилась к конфликту.

Однако Анита была права насчет круга доверия. Если бы мы, как я изначально рассчитывала, отправились туда всей компанией — я, она, Рошель и Джордан, — другие ребята знали бы, что мы лишь отбываем повинность, что пришли мы не по своей воле и не собираемся ничего обсуждать всерьез. Но теперь все выглядело так, словно мы с Анитой жаждем поделиться какими-то проблемами. Проблемами, которые можно обернуть против нас, использовать как оружие.

Впервые мы услышали о круге доверия накануне того дня, когда из-за метели нас распустили по домам, — хотя мадам Риццоли чуть не забыла рассказать нам о нем. После утреннего приветствия по школьному радио мы сели за парты и молча открыли тетради. В тишине было слышно, как в соседнем классе мистер Эспозито рассказывает о групповых встречах седьмому классу, подчеркивая значение этого мероприятия, и мадам со стоном вздохнула. Она достала из огромной папки лист сиреневой бумаги и показала его классу. На нем вычурным шрифтом было напечатано: «Беседа лечит душу». Я сложила руки на груди. Листок напомнил мне буклетики, которые вечно раздают на станции метро «Сент-Джордж» или около универмага «Итон», — как говорила мама, таким образом секты завлекают в свои сети слабоумных. Мадам Риццоли подержала листок несколько секунд и, бросив его на стол, объяснила суть нововведения по-английски, после чего быстро заговорила по-французски, словно стремясь поскорее выплюнуть слова изо рта:

— Aucun de vous n’etes obliger d’assister cela, mais c’est encouragee. C’est un espace sur pour chacun d’entre vous de parler[10].

Тогда мы с Рошель еще сидели рядом в четвертом ряду, и она подтолкнула меня локтем:

— Не понимаю, что она там тараторит.

Анита и Аишани, сидевшие позади нас, наклонились вперед, чтобы услышать мой перевод. Я старалась говорить как можно тише: меня уже наказывали за болтовню, и мадам Риццоли грозилась в следующий раз позвонить моей маме.

— Мы не обязаны идти, если не хотим, — прошептала я, — но учителям идея кажется хорошей.

— Тоже мне хорошая идея: признаваться толпе незнакомцев в своих проблемах. Вот идиоты.

— Для твоих проблем, Анита, и целой толпы не хватит.

— Очень смешно, Аишани. А какая там столица Тринидада?

Рошель фыркнула от смеха, и я толкнула ее в бок, прошипев:

— Тише ты.

— Кара! — Голос мадам Риццоли вынудил меня посмотреть на доску. — Останешься после уроков!

— Но, мадам, я же…

Я сообразила, что говорю по-английски, а это, в дополнение к предыдущему наказанию, автоматически лишало меня большой перемены. Пришлось замолчать, чтобы не навлечь на себя новые неприятности, хотя Анита и Аишани у меня за спиной хихикали и постоянно тыкали меня под лопатку, подбивая развернуться и рявкнуть на них, — а уж тогда мне и вовсе было бы несдобровать.

В тот день в половине четвертого еще пятеро наказанных учеников притащились в кабинет мадам Риццоли. Семиклассница Мануэла Лао и ее подруга Кристина сели рядом и принялись шептаться о круге доверия и о том, что его посещение автоматически дает освобождение от уроков на всю вторую половину четверга. Тогда-то мне в голову и пришла мысль: если рассказать девчонкам о возможности официального прогула, я заработаю как минимум неделю неприкосновенности — хотя бы ненадолго стану недосягаемой для насмешек подруг. И не потому, что меня считают слишком слабой для их подколов, а заслуженно. Может, тогда меня бы не бросили на следующий день в кафешке.

Когда в половине пятого мадам нас отпустила, я заявила ей, что хочу принять участие в круге доверия. Она внимательно оглядела меня своими похожими на бусинки голубыми глазами.

— Все равно ты валяешь дурака на уроках. Я скажу мистеру Эспозито, что ты записалась.

Когда мы с Анитой подошли к столовой, у дверей топталось около десятка учеников. Длинные обеденные столы были составлены друг на друга и придвинуты к дальней стене, посередине на полулежал пестрый ковер, а на нем — четырнадцать подушек с кисточками. На ковре уже сидели по-турецки двое: светловолосый мужчина в парусиновых брюках с большими карманами и тощая темноволосая женщина в джемпере со смайликом.

Мистер Сильва, учитель физкультуры, расположился на стуле в дальнем углу столовой и читал газету. Я издала тихий недовольный стон: физкультурника я ненавидела, и меня раздражало в нем буквально все. Бесил его спортивный костюм, всегда только синий[11], от бейсболки с кленовым листом до широких штанов, вечный запах кофе изо рта, но больше всего возмущало его презрение к нам — не ко всем, а к избранным. Зачем такие люди вообще становятся учителями, если дети по большей части выводят их из себя?

— Проходите, пожалуйста! — пригласила женщина. — Не стесняйтесь.

Ученики вошли в столовую и стали рассаживаться. Мы с Анитой устроились друг напротив друга.

— Здравствуйте, ребята! Меня зовут Лиз, а это мой напарник Джейсон. Буду с вами честной: сегодня мой первый рабочий день. У Джейсона опыт гораздо больше моего, так что я немного волнуюсь, уж простите.

Улыбаясь, она обвела всех взглядом. Не знаю, хотела она нас утешить или сама ждала утешения, но ученики продолжали глазеть на нее без всякого выражения.

— Итак, — продолжила Лиз, — давайте начнем с очень простой задачи: назовем свои имена.

— Мы все и так знакомы, а вы только что представились, — заметила Анита убийственным тоном, который меня покоробил, однако я невольно отдала ей должное.

— Неважно. Нам нужно сделать первый шаг, — пояснила женщина. — Привет, меня зовут Лиз. — И она повернула голову к Джейсону, который тоже назвался еще раз.

Все по очереди представились, как на собраниях Общества анонимных алкоголиков в цокольном этаже церкви, которую посещала моя бабушка. Я случайно застала начало одной такой встречи два года назад, когда мне было одиннадцать, — в то время по вторникам я помогала бабушке отвезти угощение на вечерние занятия по изучению Библии и случайно перепутала помещения. Скоро бабушка нашла меня и отвела наверх.

— Эти люди больны, — сказала она мне по пути.

А так и не скажешь, — удивилась я. — Вид у них просто усталый.

— У них душа больна, — пояснила бабушка. — Вот и приходится им собираться вместе и разговаривать о том, что их мучает и толкает к пороку.

— А мы тоже должны так поступать? — спросила я.

Бабушка покосилась на меня:

— Мы сильные, нам беседовать не обязательно.

Когда последний ученик, Джамал, назвал свое имя, лицо Лиз вспыхнуло от сознания выполненного долга.

— Замечательно! — воскликнула она.

Мы промолчали.

Лиз посмотрела на Джейсона, который кивнул ей, поощряя к продолжению.

— Скажите, кто из вас сам записался на эти собрания? — спросила она.

Я осмотрела круг. Около половины ребят неуверенно подняли руки. Лиз задала следующий вопрос:

— А кто пришел потому, что учитель считает такой способ общения полезным для вас?

Остальные, включая Аниту, подняли руки. Я сжала губы, чтобы сдержать усмешку, и заметила, как Лиз, прищурившись, уставилась на меня.

— А ты что же? — На этот раз заговорил Джейсон. Он повернулся ко мне, и все остальные тоже уперлись в меня пустыми взглядами, ожидая ответа.

— Что? Я не поняла вопроса.

— Ты не подняла руку ни в первый, ни во второй раз, — пояснил он.

— Учительница не отправляла меня сюда…

— Так, значит, ты сама записалась?

Анита подняла брови и громко прошептала:

— У некоторых ни стыда ни совести, им только дай потрепаться о личном.

В животе у меня разверзлась пустота, и я отчеканила:

— Я действительно записалась, но не потому, что мечтала сюда попасть. Просто не хотела идти на математику.

Лиз нервно заерзала на подушке, но Джейсон кивнул:

— Мне нравится твоя честность. — Он обратился ко всему кругу: — Должен сказать, ребята, мы не обидимся, если вам покажется, что это собрание — полный отстой. Большинство детей так и думают. В вашем возрасте я бы тоже с ними согласился. Но кто знает, может, в конце концов вы откроете на наших встречах нечто неожиданное.

Пока он говорил, я рассматривала его тунику в африканском стиле и гадала: пришита ли с внутренней стороны горловины бирка? Надеюсь, от нее у него чешется шея. Только почувствовав боль в ладонях, я оторвала взгляд от его лиловой рубахи — лиловой, как динозаврик Барни, — и обнаружила, что кулаки у меня стиснуты, а ногти вонзаются в кожу. Джейсон глянул на мои руки, потом на меня — с выражением, похожим на понимание и сочувствие, но от этого кулаки у меня сжались еще крепче.

Он продолжил свою речь:

— Я не хочу вас смущать. Мы называем наш круг безопасным местом, а значит, здесь можно говорить свободно и сказанное не выйдет за пределы круга. Согласны?

Лиз оглядела собравшихся в ожидании кивков или нестройного хора наших «да», хотя бы и не совсем искренних. Похоже, увиденное ее удовлетворило, поскольку она снова заулыбалась, а я закатила глаза. Ни она, ни Джейсон не пробудили у меня желания торчать здесь, но ради освобождения от уроков я была готова посидеть на полу, скрестив ноги.

— Думаю, мы готовы начать. Ничего страшного, если вы еще немного стесняетесь, дальше будет легче.

Лиз потянулась к лежащей рядом с ней холщовой сумке с логотипом в виде зеленого дерева и лозунгом «С заботой о природе». Она вынула оттуда короткую деревянную палочку, украшенную разноцветными перышками и бусинками на ниточках, и вытянула ее вперед, чтобы всем было видно.

— Это называется жезл оратора, — сказала Лиз. — Индейские племена используют такие штуки на совете. Их передают по кругу, и тот, у кого в руках жезл, получает слово. Остальные должны слушать. У нас тоже будет такое правило. Но если вы не хотите говорить, просто передайте жезл соседу, ладно? — Она повернулась к Джамалу, сидящему слева от нее: — Итак, первый вопрос ко всем вам: чего вы боитесь больше всего? Джамал, начнем с тебя.

Лиз протянула ему палочку, и он тут же передал ее соседке, которая сунула жезл девочке слева от нее.

Джейсон следил, как жезл оратора без остановки перемещается по кругу.

— Ребята, помните: здесь безопасное место…

Похоже, ведущие по глупости верили, что сумеют нас в этом убедить; что достаточно провозгласить безопасность, как она сразу и появится. Джейсон оглянулся на мистера Сильву:

— Джо, у тебя есть какие-нибудь предложения?

Мистер Сильва, не отрываясь от газеты, покачал головой.

Жезл оратора дошел до меня, и я, чуть помедлив, взяла его в руки. Я думала, что палка деревянная и шершавая, как кора, но она оказалась пластмассовой. Приглядевшись внимательнее, я заметила, что добрая половина цветных бусин отливает перламутром, как побрякушки в сувенирной лавке. Фальшивый жезл сразу превратил всю эту затею в дешевый фарс, жалкую имитацию процесса, которого Джейсон и Лиз явно не понимали, как не понимали и нас, — и внезапно уроки показались мне не такой уж плохой альтернативой.

— Ты задержала в руках жезл, Кара. Хочешь что-нибудь сказать? — ухватился за соломинку Джейсон. — Было бы замечательно. Ребята, давайте поддержим Кару.

Остальные даже ухом не повели. Никто ни словом, ни жестом не подтвердил, что я могу без опасений выворачивать перед ними душу наизнанку. Однако я этого и не ждала. Я вообще не ждала многого от людей, и даже то немногое, чего я ждала раньше, я научилась отпускать две недели назад, после случая в «Новом Орлеане». Я взглянула на Аниту, на ее круглое лицо и два пушистых афрохвостика, похожих на уши Микки-Мауса. Крис сказал, будто это Рошель придумала послать Девона за мной в туалет, но я нутром чуяла, что идею бросить меня в закусочной подсказала Анита. Она с самого начала не хотела, чтобы я с ними пошла.

Наверно, я слишком надолго задержала взгляд на бывшей подруге, потому что Джейсон стал с интересом посматривать то на нее, то на меня.

Если ты хочешь обратиться к кому-то одному в группе, мы не против, — подбодрил он.

Лиз эта мысль встревожила, она склонилась к Джейсону и довольно отчетливо прошептала:

— Разве это не идет вразрез со сценарием?

— Сценарий — не главное, — тихо ответил ей коллега. — Он не заменит реальных жизненных ситуаций.

— Однако мне кажется…

— В таком деле надо уметь подстраиваться. Доверься чутью.

Лиз немного помолчала, затем хлопнула в ладоши.

— Ладно! — Ее голос снова обрел режущую слух бодрость. — Обращаться к другим участникам круга не возбраняется, только сохраняйте уважение.

Анита фыркнула. Это был вызов. Я покосилась на нее.

— Ни один из участников этого круга не стоит того, чтобы к нему обращаться, — заявила я. — Ни один.

— Кара, это немного…

Анита мгновенно завелась:

— А чего ты на меня вытаращилась? Считаешь меня недостойной?

Я пожала плечами:

— Про тебя я вообще ни слова не сказала.

— Тогда хватит пялиться на меня, когда разеваешь варежку, — бросила Анита.

— У нас свободная страна. Я могу пялиться, куда хочу, так что пошла ты.

Лиз и Джейсон в один голос воскликнули:

— Выбирайте выражения!

Участники круга оживились. На лицах мелькнула подленькая надежда, что принудиловка окажется не такой уж скучной.

Лиз быстро заговорила:

— Ладно, ребята, пожалуй, пора нам…

— Думаешь, самая умная, да? — не унималась Анита. — По-твоему, я не понимаю, зачем ты на меня зенки выпучила?

— Именно это и называется паранойей, — парировала я. — Аишани права: проблем у тебя выше крыши. Может, тебе здесь самое место? И учителя тоже так считают.

— Я хотя бы не записывалась сюда сама.

— Я-то просто хотела свалить с урока, а тебя сюда запихнули, потому что ты дефективная. Это всем известно — потому ты и завалила три предмета.

С обеих сторон раздались негромкие взрывы смеха, и Анита завертела головой, чтобы выяснить, кто над ней хихикает. Сидящая рядом со мной Мануэла наклонилась к Кристине и, прикрывая рот ладонью, стала ей что-то шептать.

— Так и есть, — услышала я. — Она может остаться на второй год из-за английского.

Кристина в ответ ухмыльнулась:

— Если она такая тупая, может, ей больше подойдет спецшкола? — Ее фальшивый шепот был слышен всему кругу.

— Ребята, безопасное место — это значит… — попыталась исправить положение Лиз.

— Вполне вероятно, — громко вставила я.

— Зато я хотя бы не ублажаю парней в женском туалете!

— Конечно, ведь всем известно, что ты предпочитаешь ходить в мужской!

Раздалось дружное «ах!», и мне сразу стало легче дышать. Меня возмутила такая подлость — обвинить меня при всех, зная, что в том туалете ничего не произошло, — но отрицание только подогрело бы слухи. Лучше перешибить эту сплетню другой.

Анита вскочила и ринулась ко мне, но тут на всю столовую раздался громовой хриплый окрик мистера Сильвы:

Анита, остаешься после уроков! — Он уже не смотрел в газету. — Еще один шаг — и отправишься в кабинет директора. Хочешь заработать очередное отстранение от занятий?

Она заколебалась, прищурив глаза, словно прикидывала, стоит ли овчинка выделки.

— Уже десятое за два месяца, — продолжал мистер Сильва. — Я не шучу.

Он и правда шутить не любил. Мистер Сильва то и дело оставлял нас после уроков или кляузничал на нас директрисе миссис Каррингтон, обзывая бездельниками, если мы ошивались в коридоре. Любую попытку оспорить результат на уроке физкультуры он считал бунтом, а если мы проигрывали в волейбол команде другой школы, он со злостью швырял мяч о стену. Половину присутствующих он отправил бы к директору и за меньшие прегрешения.

Анита цокнула языком и вскинула руки:

— Все равно тут сплошная херня творится. — И она пошла к дверям столовой.

— Подожди, — вскочила Лиз. — Куда ты?

— В класс!

Я смотрела Аните вслед. Мне впервые удалось одержать над ней верх, и от ликования руки и ноги у меня дрожали, а желудок скрутило до тошноты.

— Останешься сегодня в школе до упора! — крикнул мистер Сильва.

Анита даже не оглянулась и никак не показала, что слышала его.

Джейсон откашлялся.

— Нужно, наверно, убедиться, что она пошла в класс, а не куда-нибудь в другое место?..

— Это еще зачем? — буркнул мистер Сильва.

— Тогда ладно, — сказал Джейсон. — Думаю, пора сделать пятиминутный перерыв. А потом мы снова поговорим о правилах.

Все встали и начали сбиваться в кучки, чтобы обсудить происшествие. Я услышала, как Лиз говорит Джейсону:

— Жестковато получилось.

— Не волнуйся, со временем станет легче. Суть в том, чтобы быстро расположить их к себе. Посмотри, например, как я одет…

Я знала всех присутствующих учеников, но ни с кем не общалась настолько близко, чтобы присоединиться к какой-нибудь группе. Да и все равно ребята слишком увлеклись обменом впечатлениями— и меня распирало от гордости, совсем как в те времена, когда я стращала класс байками о свиной голове. Правда, я сомневалась, что молва об этой ссоре разойдется по школе, поскольку настоящего скандала не получилось. Даже выигрывая, я все равно проигрывала: мои успехи были слишком скромны, чтобы заслужить настоящую славу. Я встала и направилась к выходу.

— Кара!

Я остановилась. Мистер Сильва подошел ко мне и потряс пальцем у меня перед носом, чуть не ткнув в лицо:

— Не вздумай учинить драку в коридоре. Ты меня слышишь?

— Мне просто нужно в туалет.

Он промолчал.

— Можно? — спросила я.

Мистер Сильва достал из нагрудного кармана куртки розовый талон, означающий, что ученика отпустили в туалет, и сунул его мне.

— Я тебя предупредил, — строго произнес он.

На этаже было два туалета: один около спортзала, в раздевалке для девочек, второй — рядом с кабинетами мадам Риццоли и мистера Эспозито. Поскольку я не спешила возвращаться в идиотский круг доверия, то направилась в дальний туалет.

Жаль, что я не имела привычки расписывать гелевой ручкой дверцы кабинок и подоконник, — тогда не пришлось бы мучиться, гадая, чем бы заняться, оттягивая возвращение в столовую. Я потопала к питьевому фонтанчику и нажала на педаль, чтобы вода брызнула мне в лицо. Убрав ногу с педали, я услышала всхлип, потом вздох и проклятия.

— В этом гадючнике даже туалетной бумаги нет!

Дверь кабинки с грохотом распахнулась, и появилась Анита. Ресницы у нее были мокрые, из носа текло. Она не сразу увидела меня, а заметив, резко остановилась. Глаза у нее распахнулись, а затем сузились в щелочки; она стиснула челюсти, сжала кулаки и стала играть желваками. Она была в полной боевой готовности, дожидаясь первой моей реплики. Но я только молча смотрела на нее. В слезах я видела Аниту всего раз, когда она сломала руку, прыгая с лестничной площадки на нижний этаж. У нас разрешалось плакать лишь от физической боли. По крайней мере, прилюдно.

Сомкнутые губы Аниты подрагивали, словно она собиралась что-то сказать, но рта она не раскрывала — ждала, что я начну первой. Мне хотелось высмеять ее. Поиздеваться. Обозвать ревой-коровой и жалкой неженкой. Она, без сомнения, так и поступила бы, застигнув меня в слезах. Ноги и руки у меня тряслись от возбуждения, я снова всем телом ощущала триумф, но продолжала молчать.

Не знаю, сколько мы простояли друг напротив друга. Наконец я подошла к держателю для полотенец, вытащила длинное полотнище бумаги и протянула Аните, но та не пошевелилась. Помедлив секунду, я отвернулась, чтобы не смотреть. Не смотреть, как она подойдет ко мне. Как возьмет полотенце у меня из рук. Как промокнет глаза, высморкается и еще немного поплачет в шершавую сероватую бумагу. Услышав вздох, я поняла, что теперь снова можно повернуть к ней голову. На лице у Аниты остались разводы от слез, а глаза покраснели и опухли. Я видела ее будто в первый раз.

— Ополосни лицо, прежде чем выходить, — посоветовала я.

— Ага, ладно.

Я кивнула и пошла к двери. Возможно, раньше она окликнула бы меня и потребовала держать рот на замке и не болтать об увиденном. Возможно, раньше я пропустила бы ее приказ мимо ушей. Но ни одна из нас не произнесла больше ни слова, пока я шла к дверям, чтобы вернуться в столовую. Мы обе знали: теперь между нами все будет по-другому и завтра я снова присоединюсь к своей компании, но об этом дне мы ни разу не заикнемся.

Угорелая Кошка

Мама предпочитает приезжать на рождественский обед к бабушке либо очень рано, либо очень поздно — прежде чем соберется вся семья или уж после того, как основная толпа гостей разойдется. Мама посещает дом бабушки единственный раз в году; они избегают друг друга и разговаривают, только когда приходит время обмениваться подарками. Сегодня она решила приехать пораньше, и мы старательно вытираем на крыльце ноги о коврик с надписью «Иисус видит тебя». Мама заглядывает в свою потрескавшуюся сумку, проверяя, не забыла ли подарок — черные кожаные перчатки, немного старомодные. Убедившись, что презент на месте, она нажимает на дверной звонок. Рука у нее слегка дрожит. Если она догадается, что я это заметила, то воздвигнет между нами невидимую стену, которую придется ломать весь вечер, а потому, пока мы ждем, я потираю руки и оглядываю окрестности.

Летом раскидистые зеленые клены защищают улицу от солнца, но сегодня их голые ветви укрыты снегом. Бабушка натянула под крышей своего коттеджа гирлянду из белых фонариков и повесила под окошком на двери венок с колокольчиками. На лужайке даже стоит рождественский вертеп. Все это выглядит очень живописно, как на почтовой открытке, но едва распахивается дверь, спазм в животе возвращает меня к действительности.

Несмотря на мамины ухищрения, мы не единственные гости в доме. Две бабушкины подруги из религиозной общины при баптистской церкви, сестра Ида и сестра Бернис, решили завернуть сюда, прежде чего тащиться через сугробы на полуночную службу. Мы с мамой останемся на час, съедим предложенное угощение и уйдем. Мы всегда так делаем. Каждое Рождество бабушка отрезает нам по куску индейки, приготовленной для праздничного стола. Она умеет отделить пару кусочков так мастерски, что тушка выглядит нетронутой, когда бабушка после семейной молитвы торжественно вносит главное блюдо и делает церемониальный первый надрез. Но сегодня маму, похоже, совсем не интересует трапеза. В этом году она даже обошлась без обычной предварительной нотации: мол, мы обязаны отдать дань уважения бабушке, но засиживаться ни к чему, — только велела мне быть вежливой.

— Не набрасывайся на еду, — предупредила она. — Мы гости в этом доме.

— Но ведь раньше мы здесь жили.

— Когда ты была маленькой, — парировала мама недовольным тоном, словно я задела больное место. — И вообще, при чем тут это, Кара? А? Скажи мне.

— Ни при чем, — пробормотала я.

— Так вот, поскольку мы здесь гости, то вымой после себя тарелку, а не бросай ее в раковину.

— Но бабушка ведь…

— Я знаю, что она все равно перемоет посуду, Кара. И протрет стол, едва ты доешь, и опрыскает нашу обувь дезодорантом, как только мы ее снимем. Я все это знаю. Просто послушай меня: не спорь с бабушкой.

Сейчас я сижу за обеденным столом в гостиной, передо мной бамбуковая миска: бабушка поручила мне резать овощи для салата, а на кухонном столе места нет, поскольку там покоится окорок. Справа от меня, на кухне, сестра Бернис помогает ей делать пунш из каркаде, и я уже заранее ощущаю терпкий кисловатый вкус, отчего рот наполняется слюной. Слева от меня, в гостиной, в дальнем углу дивана, сидит мама — это место ближе всего к прихожей и входной двери. Сбежать она вряд ли отважится, но все же предпочитает заранее видеть пути к отступлению.

Бабушка никогда не выключает радио, и у нее постоянно тихо бубнит один и тот же религиозный канал, даже если работает телевизор, поэтому мама берет пульт и делает звук телика погромче: «Детский шампунь „Лореаль“! Больше никаких слез! Каждый день чистые, блестящие волосики! Отличный шампунь! Детский шампунь „Лореаль“ — потому что мы тоже этого достойны!»

Мама ерзает на диване, покрытом полиэтиленовой пленкой, чтобы не пачкать обивку. Сегодня ей почему-то никак не найти удобное положение.

В противоположном углу гостиной, около арки, ведущей в ванную и к двум спальням в задней части дома, стоит елка, почти упираясь макушкой в потолок, и сестра Ида расхаживает вокруг нее, восхищаясь пышным убранством. В этом году бабушка особенно расстаралась, украсив елку шарами, бантами и карамельными тросточками. Наверху торчит черный ангел, которого мама подарила бабушке два года назад, поскольку ей надоело каждое Рождество смотреть на традиционного белого ангела. Странно, что при этом елка не выглядит аляповатой, и остается только гадать, каким образом столь пестрые украшения согласуются между собой.

Бабушка снимает крышку с серебристой кастрюли и проверяет готовность риса с зеленым горошком, затем заглядывает в сковородку на соседней конфорке. От запаха жареного плантана в животе у меня бурлит, и бабушка предлагает мне взять блюдце, чтобы положить туда пару кусочков.

— Наша пташка, понимаешь ли, обожает плантан, объясняет она сестре Бернис. — И я всегда рада ее побаловать, хоть блюдо и не рождественское. В прошлом году я возила ее в Хановер на свадьбу своей племянницы — тогда Кара была на Ямайке, кажись, второй раз. В первый раз все было хорошо, но в прошлом году… Боже мой! У нее так животик прихватило, что даже рвало. Есть она могла только плантан, но не хотела кушать стряпню Бреддовой жены, а только если я пожарю.

Бабушка разболталась. Такое за ней водится во время приготовления пищи, и я думаю: понимает ли она, что говорит, или слова сами собой текут у нее изо рта, пока руки порхают над всеми четырьмя конфорками, перемешивают и переворачивают, сыплют специи и убавляют огонь. Это могло бы объяснить, почему она не умеет остановиться и вечно нарушает негласные границы, переходя на крик.

Сестра Ида проводит пальцем по опоясывающей ель гирлянде и, наблюдая, как я пробую жареный плантан, улыбается.

— Элоиз, ты, наверно, ужасно волновалась, — обращается она к маме.

Ида и Бернис, в отличие от моей мамы, говорят на так называемом стандартном английском, и за это Рошель именует их «фу-ты ну-ты», когда мы случайно сталкиваемся с ними на автобусной остановке около «Макдоналдса».

— Ой, так Элоиз не ездила, — отвечает вместо мамы бабушка, махнув рукой. — Она об ту пору… как это называется, Элоиз, держала экзамен? Я уже запамятовала, но она сказала, что дело важное и пропустить никак нельзя.

Катая во рту кусочек плантана, я наблюдаю за маминой реакцией. Лицо у нее напряжено, и я подозреваю, что вечер закончится раньше, чем мы соблюдем традицию. Одно из двух: если мама не захочет устраивать сцену при посторонних, она спешно засобирается домой, а если даст волю гневу, то плюнет на приличия и объявит бабушке, что она и так уже наболтала лишнего сверх меры. Однако пока мама переводит взгляд с сестры Иды на сестру Бернис и вежливо улыбается плотно сжатыми губами.

— Так и есть, — говорит она, явно делая усилие, чтобы сохранять приятный нейтральный тон. — Я очень хотела тоже поехать. Но мне бы не разрешили перенести выпускной экзамен, а без него я не получила бы диплом.

Стиснутые кулаки лежат на коленях, на решительном лице застыло терпеливое выражение. Мне слегка не по себе. Мама явно следует какому-то сценарию, но не озаботилась подсказать мне мои реплики.

— Ах, ничего страшного. — Сестра Бернис открывает холодильник и ставит на верхнюю полку кувшин с каркаде. Меня ненадолго отвлекает ее переливающийся, пастельно-розового цвета парадный наряд для церкви. Тесноватое платье ограничивает движения, поэтому сестра неуклюже извивается, и я, чтобы не захихикать, снова сажусь за обеденный стол, беря с собой блюдечко с плантаном. — Вы скоро обязательно съездите туда втроем. Правда, Кара? Тебе нравится на Ямайке?

Я отвечаю не сразу. Лучше бы сестра Бернис меня не трогала. Очень легко сидеть молча, слушая воркование бабушкиных подруг: до чего же хорошая девочка, и как повезло маме, что у нее такая послушная дочурка. Пускай обсуждают меня и сюсюкают, как над младенцем, хотя мне уже тринадцать лет. Гораздо труднее отвечать на вопросы, тщательно подбирая слова и правильную интонацию, — вообще говорить.

Жаль, что здесь нет дедушки. Джордж Дэвис не любит болтать. У нас в семье его считают угрюмым, но для остальных он просто молчун, и бабушкины подруги, отчаявшись вытянуть из него хоть слово, быстро оставляют деда в покое. В тех редких случаях, когда я оказывалась в его компании, это было все равно что сидеть в одиночестве. Но, похоже, в нынешнем году он решил пропустить бабушкин рождественский ужин.

Мама слегка поворачивает ко мне голову, и я вижу предупреждение в ее глазах. Придется что-то сказать, иначе из прилежной девочки я превращусь в грубиянку и нахалку, и тогда мне точно нагорит.

— Да, сестра Бернис, я очень люблю Ямайку, — говорю я наконец. — В мой прошлый приезд бабушка научила меня играть в крикет во дворе.

Мама, удовлетворенная моим ответом, снова сосредотачивает внимание на экране телевизора, в то время как бабушка выключает одну конфорку и утробно хохочет:

— Я научила ее настоящему крикету. — Она осматривает из кухни рождественское дерево и всплескивает руками: — Э-эх, Ида! Смотри, что ты сделала с елкой.

Она покидает кухню, шаркает мимо меня в гостиную и, подойдя к ели, поправляет гирлянды на ветвях.

— Верна, перестань, я ничего не трогала, — оправдывается сестра Ида терпеливым и слегка укоризненным тоном, но бесполезно: бабушка твердо уверена, что только она все делает наилучшим образом. Уж мне это известно не понаслышке.

Пока мне не исполнилось четыре года и мы с мамой не переехали в дуплекс на Белгрейвия-авеню, мы жили здесь в цокольном этаже. Рано утром, задолго до возвращения бабушки домой, я пробиралась наверх в ее комнату и играла с фарфоровыми фигурками, стоявшими на комоде. В то время отец еще иногда заглядывал к нам, и если он замечал, что я устраиваю спектакль — жаркие ссоры и страстные воссоединения молочниц и молодых пастушков, — то выгонял меня из комнаты в коридор. Оттуда я наблюдала, как он старательно расставляет статуэтки на прежние места и под прежними углами, а потом он отводил меня вниз и закрывал за нами дверь, словно мы вообще не высовывались из своего подвала. И все же по вечерам мы слышали бабушкины жалобы на то, что выставка на комоде безнадежно испорчена. Я так и не поняла, как она догадывалась, что я трогала фигурки, — ведь отец тщательно пытался скрыть следы преступления.

Сестра Ида разглаживает перед церковного платья сливового цвета и садится на диван в свободном углу, так что между ней и мамой остается место еще для одного человека. Я начинаю резать овощи медленнее, чтобы расслышать, о чем они говорят.

— Расскажи нам еще про крикет, — просит сестра Бернис. — Я не знала, что ты умеешь играть и даже можешь научить внучку.

Бабушка отворачивается от елки, морща губы — так она делает, когда раздражается, но не может сдержать улыбки.

— Как ты могла подумать, что я не играю в крикет? Я не умею подавать мяч, но уж в беге-то толк знаю, — заверяет она, возвращаясь на кухню. — Ношусь как молния. Я, между прочим, была самой быстрой в нашем районе. Нет, даже во всем округе! Вот почему меня прозвали Угорелой Кошкой!

В прошлом году в Хановере она рассказывала другое. Тогда, чтобы я не вздумала ее ослушаться, она утверждала, будто получила детское прозвище за необузданный характер. «Тебе меня не перешибить, слышишь, дерзкая юная леди? — говорила она. — Меня раньше звали Угорелой Кошкой, потому что я вспыхиваю как спичка! Ты ведь не хочешь сгореть?» Однако она бы никогда меня не ударила, и мы обе это знали. Мама лишила своих родителей такого права, оставив за собой привилегию воспитывать меня тумаками. Зато в умении ругаться бабушке равных не было, и когда она бешено бранилась, словно изрыгая ярость, сравнение с огненной стихией казалось очень уместным.

— Помню, как Элоиз когда-то бегала кросс, — говорит сестра Ида. Она протягивает руку через диван и хлопает маму по плечу: — Да, Элоиз?

Мама кивает и даже издает смешок.

Я поражена. В бабушкином доме мама почти никогда не смеется.

— Удивительно, что вы это помните, мисс Ида.

— О да. Я помню, как в старые времена, до того как мы переехали сюда, ты бегала по Флемингтон-роуд, обгоняя всех мальчишек. Летала как ветер.

— Значит, это у вас в крови, — вставляет сестра Бернис. Сейчас она стоит за моим стулом, взявшись обеими руками за спинку. — Ты занимаешься спортом, Кара? — спрашивает она меня.

— А? — лениво и тихо отвечаю я, но мама слышит это с дивана. Она переводит взгляд в мою сторону, и щеки у меня вспыхивают от страха.

— Извините, сестра Бернис, — поправляюсь я, — я не расслышала вопроса.

Но бабушка, которая уже снова хлопочет у плиты, отвечает за меня:

— Кара спорт не жалует. Элоиз, когда была маленькой, всегда хотела играть на улице, а Кара предпочитает сидеть дома, рисовать или читать — ум тренировать, понимаешь? Она пошла в деда.

Я знаю, что это комплимент — возможно, лучший в устах бабушки. Однажды она мне сказала, что дедушка, хоть и не обладает особой красотой и чувством юмора, очень гордый и сообразительный человек, любит учиться, и поэтому она вышла за него. И все же мне кажется странным, что меня сравнивают с ним, ведь я его почти не вижу.

Интересно, в курсе ли Ида и Бернис, что, хотя бабушка с дедушкой и женаты, он ночует здесь от случая к случаю, поскольку каждый из них живет своей жизнью: бабушка посещает церковь и дружит с сестрами, а дедушка ходит по домам, где рассчитывает поужинать по праздникам. Сам он встречается с другими женщинами, но на прошлое Рождество устроил скандал, когда сосед-вдовец, мистер Кардоса, заглянул к бабушке на кофе, пока мы с мамой были у нее в гостях.

— Какой еще кофе так поздно вечером, Верна? — приступил он к бабушке с вопросом.

— Не ворчи. Ему просто одиноко!

— А почему именно ты должна его развлекать?

— Не все мужчины бабники, знаешь ли, — ответила бабушка. — Не суди по себе.

Нет, сестра Бернис и сестра Ида наверняка ничего не знают. Бабушка не выдержала бы позора; порой я замечала, как она принимает какие-то народные снадобья, а еще мама рассказывала, что когда-то давно бабушка ходила к жрице обеа[12]. Мне хочется поинтересоваться у сестер, где, по их мнению, сейчас дедушка, но вместо этого я смотрю, как мама достает из сумки коробку с подарком, завернутую в магазине в темно-красную бумагу и перевязанную блестящей золотистой лентой. Бабушка оценит яркую обертку. К коробке прикреплен конверт, который я еще не видела, и мама безотчетно водит по нему большим пальцем.

Сестра Ида зовет нас посмотреть висящую на стене фотографию королевской семьи в рамке, и сестра Бернис тоже выходит в гостиную. Черно-белый снимок со свадьбы королевы Елизаветы и принца Филиппа красуется над сервантом в углу, рядом с копией королевского штандарта Ямайки. Мне он ни о чем не говорит, но мама усмехается каждый раз, когда видит его. Однако сейчас сестра Ида и сестра Бернис затеяли спор о качествах двух игроков в крикет — Фрэнка Уоррелла и Лоуренса Роу, — как я понимаю, бэтсменов. Бабушка смеется сама с собой на кухне, рассказывая истории про Угорелую Кошку, вполне довольная тем, что она и есть свой единственный слушатель. Я кладу в салат нарезанные огурцы и натертую морковь, и мама ловит мой взгляд, безмолвно призывая меня подойти к ней.

Я оставляю свой пост у обеденного стола и осторожно приближаюсь к дивану. Мама вручает мне коробку с подарком; руки у нее снова трясутся.

— Отдай это бабушке, — говорит она, — и скажи, чтобы она сразу же прочитала открытку.

Когда я вхожу в кухню, бабушка достает из духовки индейку и ставит латку на плиту. Потом хлопает в ладоши, как всегда, когда заканчивает важное дело, и наконец замечает меня.

— Салат готов? — спрашивает она.

— О да, — отвечаю я.

— Что? — смеется бабушка. — Дать тебе еще какое нибудь поручение?

— Нет. То есть… может быть, попозже. — Не знаю, откуда взялось это гнетущее чувство, словно я ощущаю на плечах тяжелый мамин взгляд, но мне вдруг становится не по себе. Я протягиваю бабушке подарок и говорю: — Счастливого Рождества.

Бабушка не сразу принимает коробку, а мне ужасно хочется, чтобы она взяла ее и сняла с меня этот груз.

— Обычно мы кладем подарки под елку, но очень важно, чтобы ты прочитала открытку прямо сейчас, — поясняю я.

Проходит еще несколько мгновений, и бабушка наконец берет у меня из рук коробку и осторожно проводит кончиками пальцев по оберточной бумаге.

— Какая красивая, — говорит она, и я знаю, что вечером она очень осторожно развернет бумагу и аккуратно сложит ее: где-нибудь пригодится.

Бабушка открывает конверт кремового цвета и достает зеленую рождественскую открытку. На лицевой стороне белоснежный ангел держит у губ трубу, выдувая строки из Библии: «„И сказал им Ангел: не бойтесь; я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям“. Евангелие от Луки, 2:10».

Бабушка кивает в знак благодарности, раскрывает послание и начинает читать. Я оглядываюсь на гостиную: мама усердно делает вид, будто смотрит телевизор. Ожидаются какие-то перемены.

Причем существенные.

Выражение бабушкиного лица непроницаемо. Прочитав, она кладет открытку вместе с подарком на один из стульев, стоящих вокруг стола. Потом возвращается к плите, снова заглядывает в кастрюлю и длинной деревянной ложкой помешивает рис. Выключив горелку, она наклоняется влево и смотрит на часы с маятником, висящие на стене над раковиной.

— Ой, а время-то как бежит! — восклицает она. — Бернис, Ида! Вам нужно идти, а то опоздаете на вечернюю службу. По снегу да в метель — путь нелегкий.

Сестра Ида бросает взгляд на изящные золотые часики на запястье и ахает.

— Действительно, Бернис, нам пора, — торопит она подругу.

— Да-да, идем.

Обе желают нам с мамой счастливого Рождества и обещают помолиться за наше процветание. Бабушка настаивает, чтобы они взяли с собой один из кексов, которые она испекла. Он еще не пропитан ромом, объясняет она. Потом она провожает сестру Иду и сестру Бернис до двери, и они еще минут пять прощаются. Наконец гостьи уходят. Бабушка несколько мгновений смотрит им вслед через овальное окошко, затем возвращается на кухню и открывает шкаф около раковины.

Вынув широкую тарелку толстого стекла, она начинает нарезать порционные куски индейки, вилкой кладя на каждый начинку. Три кусочка мяса птицы и три кучки фарша сверху. Потом добавляет три большие ложки риса с горошком и два ломтика ветчины с печеным ананасом. Четыре кусочка плантана подсказывают мне, что эта тарелка предназначена мне. Ни слова не говоря, бабушка ставит ее на пластиковую салфетку, поворачивается к шкафу и, достав маленькую миску с золотой окантовкой по краям, наполняет ее салатом, который я сделала.

Я даже не пытаюсь заговорить с ней, пока она накрывает на стол, демонстрируя свое искусство и сервируя кулинарные шедевры, а потом вынимает из холодильника бутылку соуса «Тысяча островов» и кувшин с пуншем из каркаде и ставит их рядом с моей тарелкой. Когда она достает из шкафа стакан янтарного цвета, дом снова становится знакомым, и неловкость, которую я ощущаю с тех пор, как мама извлекла из сумки бабушкин подарок, превращается в обычное смущение, смешанное с предвкушением рождественского ужина, — к этому я давно привыкла.

Бабушка заговаривает только после того, как кладет нож и вилку по сторонам тарелки и ставит в центр стола белый соусник.

— Не забудь поблагодарить Бога за его щедрость.

Она выдвигает для меня стул и, когда я усаживаюсь, смотрит в гостиную.

— Поговорим в спальне, — предлагает мама.

Бабушка выходит из кухни, мама поднимается с дивана и идет через арочный дверной проем в заднюю часть дома. Через пару секунд я слышу щелчок закрываемой двери и больше ничего, кроме церковных гимнов по радио и бормотания телевизора. Показывают «Как Гринч украл Рождество». Пару лет назад я видела в театре такой спектакль, но это старая постановка.

…Внезапно тьму рассеял

Небесный, дивный свет;

Родился Тот, Кого народ

Ждал много, много лет[13].

Фаху дорес, даху дорес,

Здравствуй, Рождество.

Фаху дорес, даху дорес,

Принеси нам волшебство…[14]

Я сижу, прислушиваясь к тому, что происходит в спальне, но крики не оглашают дом, и потому я закрываю глаза и складываю вместе ладони, чтобы произнести благодарственную молитву.

«Дорогой Бог, спасибо…»

Я открываю один глаз и навостряю уши. Ничего. Я снова зажмуриваюсь.

«Дорогой Бог… Дорогой Бог… Дорогой Бог, я хочу пережить это Рождество и никого не потерять. Аминь».

Я беру свои нож и вилку, но не ем. Тишина в спальне меня настораживает. Маме с бабушкой еще никогда не удавалось так долго находиться с глазу на глаз не повышая голоса. В голове у меня вспыхивает картинка: они молча борются, схватив друг друга за горло, и я отодвигаю стул и встаю.

Я свободно не разгуливала по этому дому много лет, но с детства помню, где скрипят половицы, и обхожу опасные места на цыпочках, подбираясь как можно ближе к двери, однако не подходя вплотную, чтобы можно было притвориться, будто собиралась в туалет, если меня застукают.

Затаив дыхание, я прислушиваюсь. Сначала звучит мамин голос:

— Это будет по-христиански.

— Смотрите-ка! — отвечает бабушка. — Видно, здорово тебя припекло, раз ты вспомнила о христианстве.

Мамины слова звучат осторожно и размеренно:

— Как я уже сказала, осталось пол года аренды, но после этого… — Тишина. — Я прошу ради Кары.

— А как же ее папаша? Может, у него попросишь?

Молчание.

— Насколько я знаю, он и себе-то не может помочь. К тому же я не видела его много лет. Послушай, ты действительно моя последняя надежда. Я прошу от тебя понимания и сочувствия. — Глубокий вздох. — В конце концов, сегодня Рождество.

Долгое молчание. Неужели мама с бабушкой открыли дверь и обнаружили меня? Но тут бабушка говорит:

— Один год, Элоиз. Даю тебе один год, и ни днем больше.

Дальнейшего я не слышу. Не хочу слышать. Как можно быстрее я снова семеню на кухню и сажусь за стол. Только взяв в руки нож и вилку, я осознаю, что все еще задерживаю дыхание, и тогда позволяю себе выдохнуть. Год. Я поливаю индейку соусом. Мне опять придется жить здесь, целый год. Я откусываю ветчины. Целый год по строгим правилам. Я кладу в рот кусочек плантана. Не представляю, как мы это переживем, как мама это переживет.

Дверь снова открывается, и бабушка входит в кухню первой, открывает шкаф и вынимает еще одну тарелку. Мама появляется следом за ней и встает за моим стулом, целуя меня в макушку и приглаживая кудряшки над ушами. Обе молчат.

Тогда я спрашиваю:

— О чем вы шептались?

Мама садится на стул рядом со мной.

— Ешь, — говорит она.

— Слушайся маму, — поддерживает ее бабушка, кладя остатки нарезанной индейки на тарелку.

Я отправляю в рот немного начинки. Неловкость, от которой, как мне казалось, я избавилась, возвращается и охватывает все тело; мне даже трудно глотать. Мама может вообще умолчать о том, что мы переезжаем сюда; однажды она просто свернет на Уитмор-авеню, припаркует рядом с крыльцом машину и как ни в чем не бывало войдет в дом, словно мы всю жизнь здесь жили. Бабушка кладет ей на тарелку рис с горошком.

— В прошлом году ты утверждала, что тебя называли Угорелой Кошкой из-за дурного характера, — замечаю я. — Про крикет речи не было.

— А мне она рассказывала, что прозвище появилось из-за цвета волос, которые на солнце отливали красным, — говорит мама. — Каждый раз что-нибудь новенькое придумает.

— Значит, она врет, — решаюсь произнести я. — Бабушка, выходит, ты у нас обманщица?

Мама поворачивается ко мне с редким для нее тихим гневом на лице.

— Извинись немедленно, — требует она. — Сейчас же попроси у бабушки прощения.

Бабушка нас как будто не слышит — она ставит перед мамой тарелку.

— Спасибо, — благодарит мама. Она не отрываясь смотрит на меня, и я опускаю глаза и бормочу:

— Прости меня, бабушка.

Бабушка снова отходит к плите.

— Мне просто нравится рассказывать про Угорелую Кошку, — говорит она. — Элоиз, — она глядит на маму, — может быть, Кара научилась сочинять у меня? Помнишь, как она выдумывала разные небылицы и удивляла ими всю школу?

Мама пробует начинку и кивает:

— Помню.

Я прищурившись смотрю на них. Они достигли некоего согласия — объединились, вступили в какой — то заговор, чтобы таить от меня секреты, лгать мне. Интересно, что будет, если одна из них наконец скажет мне правду? И сколько продлится их взаимопонимание, когда мы снова станем жить под одной крышей?

Мама подталкивает меня локтем:

— Почему ты не ешь?

Я пожимаю плечами и вместо ответа кладу в рот немного риса.

— Ладно, раз ты не уписываешь еду за обе щеки, как обычно, — говорит мама, — тогда переключи канал или вообще выключи телевизор. Раздражает.

Я встаю из-за стола и иду в гостиную. С экрана Гринч улыбается своей знаменитой улыбкой, а его пес Макс, весь в снегу, хмурится. Потом Гринчу в голову приходит идея. Ужасная идея. Ужасная и блестящая идея.

Я беру пульт, выключаю телевизор и возвращаюсь к столу.

— Спасибо, — роняет мама.

Я киваю. Мама отправляет в рот кусок индейки, бабушка ставит назад в духовку окорок, чтобы не остыл, а у меня в голове крутится: «Идея. Ужасная идея. Ужасная и блестящая идея…»

Инспекция

10:30

Кара уже второй раз за утро принимает душ. Элоиз утверждает, что первый раз она только подрызгалась. Теперь Кара моется дорогим отшелушивающим гелем для душа с ароматом розовых лепестков, который бабушка купила в интернет-магазине «Крабтри энд Эвелин». Кузины всегда спрашивают о нем во время семейных поездок за город. Других вопросов у них к Каре нет.

И не забудь тщательно помыть подмышки. Ты сильно потеешь.

Я сама знаю, мама!

Это еще что — голос на меня повышаешь? Извини.

11:00

Важно тщательно натереться лосьоном. Кара намазала ноги три раза. Хуже лохматой головы только грубые локти и шершавые коленки. С сухой кожей гуляют одни сироты, но Кара не собирается гулять, она всего лишь навещает свой старый район. Прошло три недели с тех пор, как она последний раз была на Эглингтон-Уэст и Марли, и восемь месяцев с тех пор, как они с мамой переехали от бабушки на Уилсон и Батерст.

Сухая кожа не привлечет любопытных взглядов и не вызовет неодобрительного шепота, прямых оскорблений можно не опасаться, но скоро все будут знать, что Кару Дэвис плохо воспитывают. Даже ноги не потрудилась кремом намазать, скажут женщины в церкви. И когда эти пересуды дойдут до ушей бабушки, она оставит сообщение на автоответчике для Элоиз, и Кара получит пощечину, а Элоиз станет орать: «Как ты могла забыть намазаться кремом? Теперь все вокруг болтают бог знает что!»

Кара старательно промывает кожу между пальцами рук и особенно между пальцами ног. Для верности надо, пожалуй, взять детский крем.

11:10

Кара беспокойно сутулится — ей вечно нечего надеть. Нужен вполне определенный наряд. Иначе в прежнем районе показываться нельзя.

Платье должно быть достаточно красивым, чтобы люди видели: она знает правила приличия; мама, а до нее бабушка хорошо ее воспитали, — но и достаточно скромным, чтобы ей не фыркали вслед. Подруги из старого района намекают, что ей плохо удается соблюдать баланс.

Стоит июль, причем довольно жаркий. Надень сарафан, предлагает Элоиз. Как носят всякие богемные девчонки вроде Эрики Баду[15].

У Кары только один сарафан — бирюзовый, что называется цвета морской волны. Она предпочла бы джинсы, даже шорты, но спорить не хочется, и она все-таки надевает сарафан. Уродство.

Висит на ней как мешок. Сразу заметны крошечная грудь и узкие бедра, отсутствие чувственной красоты, отчего тетки и двоюродные сестры втихаря посмеиваются и спрашивают: «А ты действительно с Ямайки?»

Глаза бы ее в зеркало не смотрели.

11:45

Напряжение в плечах перерастает в обыкновенный страх. Приближается настоящая битва.

Волосы.

Она уже неделю их не расчесывала, поскольку почти никуда не ходила, кроме пиццерии на бульваре Коллинсон, да еще заглядывала в круглосуточную прачечную в переулке Лорентия, пока мама была в банке через дорогу. Водя расческой по свалявшимся прядям, она стискивает зубы, стонет и попискивает, распутывая густые заросли и выдирая колтуны, стараясь распрямить кудри, пока они снова не сожмутся в тугие завитки. Кожа под волосами краснеет; наверно, даже будет болеть голова. Нанести смягчитель для волос — дело небыстрое. Кара снимает колпачок с распылителя и разбрызгивает средство по всей голове, втирая его в корни.

Прическа начинает приобретать форму. Не блестяще, но сойдет. Она заранее представляет поднятые брови женщин, тоже предпочитающих естественность, их красиво уложенные афро, напоминающие черные гортензии. Каждый раз ей хочется крикнуть им, чтобы перестали коситься на ее спутанную гриву.

12:30

Подмышки вспотели, и Кара снова брызгает их дезодорантом (Элоиз почему-то дала ей мужской), а потом на всякий случай еще и туалетной водой. Она поправляет сарафан, чтобы бюстгальтер не торчал. Когда в прошлый раз она была в своем старом районе, пацаны засекли выглядывающий из выреза краешек розового кружева и почти два квартала волоклись за ней по пятам. К такому извращенному вниманию Кара не привыкла. Парни, которые вообще-то игнорируют тощих девчонок — ни сиськи, ни письки, подержаться не за что, — все же преследовали ее, ржали и дразнили: «Эй, красотка, иди чего покажу!» С каждым шагом она молилась, чтобы они оставили ее в покое, зато потом было что рассказать подружкам. По их словам, это и значит быть женщиной.

Строгие старомодные дамочки поглядывали на нее, поджимая губы и вздергивая брови, будто она занималась сексом прямо на улице, на глазах у всего честного народа, не боясь Божьего гнева. Она слишком перепугалась и слишком мучилась от стыда, чтобы выискивать среди них знакомых, — просто решила, что лучше пойти домой, пока не случилось непоправимое.

12:32

Наступает время инспекции.

Элоиз приказывает Каре встать поодаль, чтобы лучше ее рассмотреть и составить общее впечатление о внешнем виде дочери.

Дезодорантом побрызгалась?

Кивок.

Зубы почистила?

Кивок.

Блеск для губ?

Кивок.

Хм.

Элоиз сомневается. Как всегда. Но Кара считает, что выглядит нормально. Почти безукоризненно для девочки-подростка. Машины не станут притормаживать около нее, женщины в церкви не будут шептать «Какая распущенность!» при виде ее платья, потому что подол доходит аж до щиколоток, а не до середины бедер.

Элоиз встает с дивана и делает несколько шагов к Каре, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки.

Если встретишь знакомых, не забудь прибавлять к словам «мэм».

Хорошо.

Если увидишь родственников, не обсуждай с ними наши дела.

Не буду.

Если твои бесстыжие подружки заговорят с мальчиками, уходи. Встретишься с ними потом, когда они прекратят вертеть хвостом.

Конечно.

И принеси мне что-нибудь поесть. Курицу по-ямайски и рис.

Ладно, мама.

Кара направляется к двери, чувствуя, как Элоиз провожает ее взглядом, выискивая несовершенства, которые можно поправить. Кара знает, что мать мысленно пробегает по воображаемому списку, проверяя, не забыла ли еще какие-то ценные указания и наставления, чтобы ей потом не звонили по поводу задрипанной внешности или неподобающего поведения дочери. Кара оборачивается и говорит, что знает протокол, который внушался ей последние два часа, последние четырнадцать лет. Она уверяет Элоиз, что держит все правила в голове.

12:40

Готова.

Брэндон и Шейла

Наш сосед Брэндон был наркодилером. По крайней мере, я так думала; мама же полагала, что он просто испорченный двадцатилетний белый парень со всеми проблемами испорченного двадцатилетнего белого парня. Она объясняла, что его выдают беспокойные движения и мешковатая одежда, а еще привычка кривить рот, имитируя акцент. По ее мнению, он сбежал на Уилсон и Батерст, бунтуя против мамочки с папочкой.

— Возможно, мы обе правы, — говорила я.

Мама качала головой:

— Не похоже, что у него хватит смелости торговать наркотой.

— Да брось. — Я начинала жестикулировать, чтобы успешнее донести свою мысль. — Ему ведь нужно на что-то жить, а к физическому труду он не приучен. А может, он все-таки берет деньги у родителей, — заходила я с другой стороны, — но исключительно на оплату жилья и питание. Допустим, они думают, будто он уехал в город учиться.

Мы строили такие предположения, когда у него в квартире особенно шумели, а это происходило постоянно. Стены здесь были тонкими как бумага, не то что в нашем дуплексе на Белгрейвия-авеню, не говоря уже о бабушкином коттедже. Даже если бы нас нисколько не интересовала жизнь Брэндона, мы бы не смогли остаться в неведении.

Всякий раз, когда я возвращалась домой, а мама уже была там, я стояла у двери, не решаясь переступить через порог и пробегая в уме список своих возможных прегрешений, которые могут вызвать скандал. Иногда я считала до десяти, а в это время двое-трое мужчин с испитыми лицами подходили к квартире Брэндона и барабанили в дверь, пока он не открывал и они не вваливались внутрь. Сразу же после этого начинал грохотать дэнсхолл девяностых, перекрывая все остальные звуки. В подобных случаях Брэндон считал нужным заглушать музыкой общение с гостями. Но даже тогда до нас частенько доносились обрывки ожесточенного спора, и громче всех орал Брэндон:

— Да не, ты чё, не врубаешься? Он брешет, бро. Зуб даю (мать-перемать)! Вы же все мои кореша, разве не так? Друганы! Да что б мне сдохнуть, это наглый поклеп (мать-перемать)!

— Я же говорю, приторговывает, — повторяла я маме. — Дилер, хоть и мелкого пошиба.

Мама признавала, что сам он употребляет. Брэндон был явным тусовщиком. Едва переехав сюда, он в тот же вечер постучал к нам в дверь и любезно сообщил, что к нему будут иногда захаживать несколько товарищей. Мама поблагодарила за предупреждение. После этого за стеной от заката до рассвета регулярно происходили гулянки, и в нашей гостиной постоянно воняло марихуаной. Однажды я поинтересовалась, почему мама не пожалуется на беспокойного соседа владельцу дома, как она делала на нашем прежнем месте жительства. Она окинула меня одновременно утомленным и проницательным взглядом и вздохнула:

— Потому что я устала, Кара.

Сегодня Брэндон ругался с Шейлой. Она давно не появлялась. Брэндон испытывал к ней прямо-таки пугающую страсть, да и она любила его до безумия. Он вышвыривал гостей из квартиры, если они случайно касались ее колена, в бешенстве разбивал какие-то лампы, или вазы, или стеклянные пепельницы. Потом доносились рыдания. Вопли. Дальше они занимались сексом. После этого он ее прогонял. Шейла прорывалась назад, разбив окно и угрожая «вздрючить» другую женщину, если Брэндон вдруг найдет ей замену, а когда он заявлял, что ей слабо накостылять девушке за здорово живешь, Шейла визжала о своей любви. В первый раз я увидела Шейлу в день вселения Брэндона — она была тихой и даже вялой. Блондинка. Маленького роста. Розовая прядь в волосах. Бледная, почти прозрачная, словно она никогда не выходила на дневной свет. Я не могла представить ее в истерическом гневе. Но мы слышали ее завывания каждую ночь. Может, это Брэндон так на нее действовал?

Наблюдение за отношениями Брэндона и Шейлы стали для нас с мамой чем-то вроде увлекательной игры. Мы убавляли звук телевизора, чтобы лучше слышать их крики, и сочиняли разнообразные драматические ситуации, из-за которых они могли скандалить. Но сегодня я не хотела гадать о причине раздора — я хотела слушать.

— Ты гребаный сукин сын, Брэндон! Проклятый ублюдок!

— Заткнись, Шейла! В соседней квартире живет четырнадцатилетняя девочка!

До этого момента мама спокойно сидела в кресле. Я решила делать уроки на кухне, куда, кроме обеденного стола, помещались только два шкафчика, плита и крошечная разделочная стойка. Жилую комнату загромождала мебель, которую нам удалось втиснуть в квартиру-студию: небольшой диван, журнальный столик и тумбочка под телевизор из вишневого дерева. Даже через всю квартиру я почувствовала на себе пристальный мамин взгляд.

— Откуда он знает, что тебе четырнадцать?

— Мама, мне ведь шестнадцать.

Она об этом не забыла. Просто хотела поймать меня на вранье. Она всегда так делала, с самого моего детства: скажет что-нибудь, что угодно, и ждет, как я отреагирую. Ребенком я часто совершала ошибку: давала слишком развернутые объяснения, наивно полагая, что обилие подробностей быстрее ее успокоит. Но в итоге я всякий раз выдавала какой-нибудь секрет, хотя даже не догадывалась, что у меня есть тайны от мамы. Теперь я была научена горьким опытом и старалась говорить как можно меньше.

Мама с подозрением присматривалась ко мне с той самой минуты, как я приходила домой, — наблюдала, внимательно следила за моими движениями. Я знала, что она подшивает к делу каждый мой жест, чтобы перед сном раскритиковать его. Чаще всего мы начинали лаяться, как только выключался свет. Тогда все становилось ясным, мама понимала, к чему собирается прицепиться, и не могла заснуть, пока не найдет ответы на все вопросы, теснящиеся у нее в голове. По крайней мере, так она объясняла мне. Но мы не ругались уже почти две недели — абсолютный рекорд. Мама старалась выудить у меня откровения по поводу моего друга Терренса, но я не хотела рушить наш хрупкий мир.

Не могла же я рассказать ей про поцелуй.

В тот день после уроков Терренс Питерс сунул язык мне в глотку. Правда, сначала он спросил разрешения, объяснив, что хочет узнать, справедливы ли слухи, будто мы с ним тайно влюблены друг в друга. В английской группе десятого класса Терренс был единственным черным учеником, кроме меня, и мисс Гаррисон всегда сажала нас вместе, когда разбивала класс на пары. Остальные постоянно меняли собеседников, а с нами разговаривать никто не жаждал, вот мы и подружились. Нам и в голову не приходило, что вся школа решит, будто мы встречаемся.

Когда прозвенел звонок с последнего урока, Терренс догнал меня у библиотеки и взял за запястье. Не говоря ни слова, он потащил меня вверх по лестнице, по которой никто не ходил, — она вела на пятый этаж, где находился бывший класс рисования, сейчас заброшенный.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

Некоторое время он молчал, а потом начал говорить, избегая моего взгляда и то и дело пожимая плечами.

— Может, нам надо поцеловаться? — спросил он. — Ты когда-нибудь думала об этом?

У Терренса было не много девочек, но его избранницы — бойкие, пышногрудые, с длинными светлыми волосами — заставляли меня задуматься о себе: можно ли считать меня хотя бы симпатичной? Быть похожей на этих девиц я не хотела, но не могла не заметить, что такой тип красоты превращает парней в круглых идиотов. Я скрипела зубами, когда видела тупое умильное выражение лица Терренса после поцелуя с очередной его подругой. Когда однажды во время первого урока он признался мне, что потерял девственность, я не разговаривала с ним целый день.

Прислонившись к перилам, я подняла на него глаза. Высокий и курчавый, с гладкой и черной как патока кожей, он был довольно симпатичным. Даже моя мама отметила это, когда несколько месяцев назад я познакомила их на родительском собрании; однако в ее устах эти слова прозвучали как обвинение. Она устроила меня в местную школу, потому что тут отлично готовили к поступлению в университет, но здешние ученики ее беспокоили. Родители предоставляли им полную свободу, что приводило к сексу, дерзости и опять сексу, плохим манерам и снова сексу — так говорила моя мама и при любом удобном случае напоминала, что в своем доме не допустит подобной вседозволенности. В тот вечер при знакомстве с Терренсом она вскинула брови, и я поняла, что в ближайшее время напоминания только участятся.

Я разрешила поцеловать меня, Терренс наклонился и впился мне в рот губами; они оказались шершавыми, сухими и потрескавшимися — парень явно забыл после физкультуры смазать их вазелином. У меня губы еще были вытянуты трубочкой, когда Терренс стал раскрывать рот. Кончик языка он прижал к моим зубам, пока я не разомкнула челюсти и не впустила его внутрь. Что это он делает? Я закрываю рот, он открывает; я-то думала, он наклонит голову в сторону, потом мы одинаково повернем шею и начнем без толку тереться губами. Уши мне резануло звонкое чмоканье, но Терренса это, казалось, не смутило; может, зря я так пристально слежу за процессом? Он обхватил меня за талию, и я постаралась как-то ответить на его пыл, вспоминая глубокие стоны, которые иногда доносились из квартиры Брэндона, но не осмелилась издать такой звук. Вместо этого я опустила плечи, пытаясь изобразить томление, и провела языком вокруг языка Терренса, но он распалился и засунул свой так глубоко мне в глотку, что у меня возник рвотный рефлекс и я отстранилась.

— Все хорошо? — спросил он.

— Угу.

— Здорово, да?

Интересно, не остались ли у меня на губах отпечатки его зубов?

— Ага, — кивнула я.

Он плутовато улыбнулся мне, и я вознаградила его, как мне казалось, удовлетворенной улыбкой.

В тот день, когда Крис поцеловал мою подругу Рошель, они стояли позади магазина на углу Эглингтон и Локсли-авеню. Он схватил газировку Рошель и отпил через ее же соломинку, рассказывала она. Рошель поддразнила его по поводу обмена бациллами, говоря, что это похоже на поцелуй, а Крис склонился к ней, скользнул языком в рот и потом шепнул на ухо: «Не-а. Вот это похоже».

Первый поцелуй Энтони и Аниты произошел в поезде до торгового центра «Йоркдейл». Она стояла около сиденья Энтони, когда состав резко затормозил и она плюхнулась Энтони на колени. Мгновение поколебавшись, он прижался губами к ее губам. «Прикольно было», — сообщила нам Анита, пожав плечами и надувая пузырь жвачки так, чтобы он лопнул.

Оба случая произошли два года назад. Анита и Рошель регулярно пересказывали подробности, но по ходу повествования внимательно смотрели мне в глаза, ища в них проблеск изумления. По тому, как они старались не улыбаться, я понимала, что обстоятельства поцелуя важны не меньше самого события. Поэтому я собралась поведать подругам, что Терренс прижал меня к шкафчику и стал целовать, страстно и нежно одновременно. В действительности мы стояли на лестничной площадке, никаких шкафчиков поблизости не наблюдалось, но Анита и Рошель об этом не узнают. Мама отправила меня учиться на Маунт-Плезант-роуд, а они остались в нашем старом районе — не поедут же они сюда осматривать здешнюю школу. К тому же обе уже продвинулись гораздо дальше меня: Анита вовсю живет половой жизнью, а Рошель позволяет новому бойфренду трогать ее через трусы. Поэтому мой первый поцелуй тоже должен быть достаточно сексуальным.

— Может нагрянуть кто-то из учителей, — сказала я Терренсу. — И вообще мне надо домой.

Он взял меня за руку, и так мы вышли из школы. Я размышляла, значит ли это, что я подписала некий условный договор, к чему-то меня обязывающий, — но у Терренса ничего не спросила. На самом деле мне хотелось схватить его за куртку и, уткнувшись лицом ему в грудь, попробовать застонать, как Шейла; но, вероятно, подобная порывистость усложнила бы условия нашего договора. Возможно, такое поведение предполагало секс — отдаться ему полностью, чтобы бешено заколотилось сердце.

Терренс стиснул пальцами мою ладонь, и я расслабила руку, которую он держал, внезапно осознав, что мы вышли на улицу, где нас может увидеть кто угодно. Правда, мою семью здесь никто не знал, но я все время боялась встретить за ближайшим углом маму или попасться на глаза случайно проходящим мимо подругам бабушки из церкви. Мы с мамой уже несколько месяцев не разговаривали с бабушкой, но если та узнает, что меня видели с парнем, то, отбросив гордость, обязательно позвонит маме на мобильный.

Я притворилась, что хочу потянуться, высвободила руку и сунула в карман пальто.

— Холодно, — объяснила я.

— Ладно. — Терренс кивнул.

Ужасно хотелось снова коснуться его руки. Каждый раз, когда мама замечала, как я смотрю на кого-то из парней, ошивающихся стайками у магазинов, она с растерянностью, почти со страхом в глазах хватала меня за плечи и, сжимая челюсти, подталкивала вперед, словно хотела стукнуть или встряхнуть, — боялась, что желания разрушат мою жизнь, сломают меня, как чуть было не сломали ее. Терренс не околачивался у магазинов, но я сделала с ним такое, чем иногда мечтала заняться с одним из тех бездельников. Ощутив во рту кислый привкус, я глотнула воздуха, пытаясь не растерять чувства греха и любопытства, которые вызывал у меня Терренс. Я знала, что мама быстро вернет меня на путь истинный, если рассказать ей о поцелуе, отрезвит меня, прояснит положение вещей, но сначала всласть накричится — и этот крик расколет задушевное молчание, установившееся между нами. А я не спешила отказываться от тишины.

Но когда в тот день я пришла домой, мама сразу почуяла неладное.

Она сидела в кресле, подчеркивая красной ручкой фрагменты своей диссертации, а свободной рукой потирая левый висок.

— У тебя странный вид, — заметила она.

— Нет, все нормально. — Я развязала шнурки на ботинках и, подойдя к обеденному столу, отодвинула пакеты с едой из ресторана на другую сторону, чтобы выложить учебники. — Как дела?

— Похоже, будто тебя тошнит.

— Я хорошо себя чувствую.

— Ты получила двойку за контрольную по математике?

— Я же сказала: все в порядке.

— Это что, ты повышаешь на меня голос?

— Нет, мама.

Она уставилась на меня, постукивая ручкой по подбородку.

— Случись что-нибудь, ты бы мне рассказала, верно?

— Да, конечно, — ответила я.

— Да, конечно, — повторила она.

Остаток вечера прошел в молчании — пока Брэндон не явился домой на пару с Шейлой. Вскоре он уже швырялся вещами, потому что Шейла переспала с каким-то Тревором, то ли его братом, то ли другом. Она игнорировала его вопросы: «Спала? Спала, да? Говори, стерва, да или нет!» — только постоянно вопила: «Я видела тебя с этой лахудрой, Тессой, мать ее, Миллер!» Оба сходили с ума от страсти, так что я была уверена: они скорее поубивают друг друга, чем разбегутся. Я сомневалась, хочу ли испытывать столь же сильные чувства, возможно ли такое вообще и что для этого требуется. Терренс, проводив меня до автобусной остановки, ничего не сказал на прощание, и я тоже смолчала. Я так и не поняла, помог ли ему поцелуй ответить на вопрос или я еще нужна ему, чтобы предпринять новую попытку. Я даже не знала, хочу ли быть нужной: очень уж было похоже, что меня попросту используют.

Тут Шейла взревела: «Перестань!» Брэндон, видимо, врезал кулаком по стене. Я уже давно бросила попытки сосредоточиться на задании по биологии и теперь только изображала, что делаю уроки, держа в руках ручку.

— Как ты думаешь, она виновата? — сказала вдруг мама. Ее резкий тон испугал меня, и я вздрогнула.

— Что? — переспросила я.

Она подняла глаза от бумаг и уставилась на меня, поджав губы.

— Извини, — поправилась я, — что ты сказала?

— Как ты думаешь, Шейла изменила ему с Тревоном?

— Кажется, его зовут Тревор.

— Неважно. И как ты считаешь?

Я не знала. Вряд ли это имело значение. Не будь Тревора — или Тревона, — подвернулся бы кто-то другой.

— Конечно, — ответила я. — Может быть. Неизвестно.

Мама усмехнулась.

— Ты сегодня какая-то тихая.

— Да нет, какая обычно, — возразила я, пытаясь не выдать голосом волнения и ровно дыша.

— Я ведь все равно узнаю, Кара, — пригрозила мама. — Имей это в виду.

На следующий день мы решили попробовать снова на большой перемене. Обычно лестницу на пятый этаж занимали прогульщики. Терренс поддерживал с ними хорошие отношения, как и с любой другой компанией: единственного на всю школу черного парня поневоле приходится любить. Но в тот день лестница оказалась полностью в нашем распоряжении. Я поинтересовалась, не он ли попросил лоботрясов удалиться, поскольку для успеха ему требовалась приватность.

— Ничего подобного, — ответил Терренс. Впрочем, он бы и не признался. — Кара, я и правда их не просил.

И он начал целовать меня. На этот раз он прижался ртом к моей шее. Я чувствовала только влажные прикосновения к коже, а звук, который издавали его губы, наводил на мысль о нырянии в воду. Я не знала, куда девать руки, — Рошель и Анита об этом не говорили. Однажды Брэндон выходил выбросить мусор в одних шортах, и я заметила царапины у него на спине возле лопаток. Но мне показалось, что в данном случае такой номер не пройдет. Внезапно от очередного поцелуя Терренса я чуть не ахнула, и ужас вперемешку с виной вспыхнул у меня в груди. Чтобы не застонать, я стиснула зубы, а когда почувствовала сильное желание вцепиться в рубашку Терренса, оттолкнула его.

Только в конце учебного дня, войдя в туалет на первом этаже и посмотрев на себя в зеркало, я увидела на шее темно-красное пятно.

Я вбежала в библиотеку — к счастью, за стоящими у дальней стены компьютерами не торчали старшеклассники, — вошла в свой почтовый ящик и в панике написала Рошель. У нее теперь был телефон, так что она сразу видела приходящие письма.

ЧЕРТ!!!!

…

…

Что случилось??

Я объяснила, и она велела мне прекратить истерику и встретиться с ней и Анитой в парфюмерном гипермаркете на Брайер-Хилл, на полпути между нашими школами. Это означало, что придется ехать домой более длинной дорогой.

А матери скажешь, что пробки.

В автобусе я все время придерживала косички на одном плече, пытаясь скрыть засос, хотя жесткие волосы натирали шею. Встретившись с подругами, я снова пригладила косички, убеждаясь, что они лежат где надо.

— Оставь их в покое, — сказала Рошель, отводя мою руку.

Анита, бросив рюкзак на пол, оперлась о полку с продукцией «Диора». В конце прохода замаячила продавщица, неназойливо, но внимательно посматривая в нашу сторону.

— Сюда уже третий раз заглядывают, — заметила Рошель.

Анита показала на свою сумку и громко сообщила:

— Здесь только учебники.

Я преувеличенно вздохнула и так же громко изрекла:

— Хотела купить губную помаду, но передумала: здесь слишком навязчивый сервис.

Продавщица исчезла, и Анита закатила глаза.

— Ладно, — обратилась она ко мне. — Вернемся к нашей проблеме. Закон обжиманий номер сто один, Кара: никаких засосов.

— Анита, перестань, — одернула ее Рошель. — Тебя позвали, чтобы помочь.

— Ну правда, чего она ожидала? — Анита уставилась на меня, с поддельной строгостью нахмурив брови: — Как только чувствуешь, что он присосался, тут же посылай его ко всем чертям. — И добавила с ямайским выговором: — Надо же, наша цыпа слетает с катушек.

— Ну извини, Анита, — огрызнулась я. — Не у всех такой богатый опыт, как у тебя.

— Что ты сказала? — Анита шагнула ко мне, но Рошель встала между нами и велела ей успокоиться.

Анита подняла руки, как бы сдаваясь, а я уткнулась взглядом в стеллажи с товаром, раздраженная, но не испуганная. Анита тут вообще была ни при чем: мы все знали, что она не подняла бы на меня руку. Но на полках не оказалось дешевой темной пудры, и я в тревоге сжала кулаки, впившись ногтями в ладони. Та, что была, стоила половину моих карманных денег за неделю, а я даже не знала, удастся ли замаскировать ею синяк. Мне трудно описать тон своей кожи; обычно ее называют желтой, а люди подобрее — карамельной. Я не имела представления, какой тон косметики ей соответствует.

— Возьми вот эту, — посоветовала Анита, издав досадливый стон, и сняла с полки бронзовую пудру. Я удивленно уставилась на подругу, и она вздохнула: — Она ближе всего к цвету твоей кожи.

— Нет, подходить должно идеально, — возразила я, — чтобы можно было скрыть пятно от матери. Элоиз трудно провести.

— Ничего лучше ты не найдешь, — вступила в разговор Рошель. — Я вообще не понимаю, как ты показываешься в школе без макияжа.

Я взяла у Аниты коробочку с пудрой и потащилась в сторону кассы.

— Зачем ты вообще связалась с этим Терренсом? — проворчала Анита. — И кстати, это он тебя подставил, он и должен платить за маскировку.

— Я ничего ему не сказала.

— Зря, — заметила она. — Парни гордятся своими засосами.

Я взглянула на Рошель, и та пожала плечами:

— Не спорь. Она права.

Была уже половина двенадцатого, и через стену доносились истошные крики: «Брэндон! Да! О, Брэндон!» Я лежала и слушала их, а мама храпела рядом на кровати. Вопли Шейлы меня одновременно удивляли и ужасали: такое самозабвение проявлялось у любовников, кажется, только в сексе, они почти умаляли друг друга о близости, потому что оба лишь во время соития чувствовали себя живыми, а как только оно заканчивалось, мир снова разваливался на части. Но секс ведь не всегда бывает таким яростным. По рассказам Аниты, ничего настолько серьезного не происходило, хотя мама относилась к половым контактам очень даже серьезно — по крайней мере, к их последствиям. Она никогда не говорила об интимных отношениях как таковых, а только твердила: когда страсть улетучивается, люди видят друг друга по-разному. Мужчины уходят, а женщины становятся жесткими.

«Как я. Хочешь закончить, как я?» — спрашивала она.

Я посмотрела на маму. Даже во сне у нее было суровое и озабоченное лицо. Когда в тот день я пришла домой, она обошлась без допроса, лишь буравила меня внимательным взглядом, под которым я изнывала от чувства вины — и она это знала, только пока не могла доказать. Мне хотелось разбудить ее и признаться: я целовалась два раза. Попросить накричать на меня позже, но сначала дать совет, рассказать о парнях, о том, как она жила в моем возрасте, за год до того, как стала жесткой и обрела стальной взгляд. Я хотела понять, действительно ли, удовлетворяя вожделение, необратимо меняешься, теряешь себя; есть ли какая-то романтика в том, чтобы слиться с другим человеком, как Шейла и Брэндон. Я знала, что у мамы есть ответы. И знала, что она способна вправить мне мозги, даже если я возненавижу ее за это.

Мама вздрогнула и дернула ногой. Возможно, во сне она падала. Рот у нее открылся, и дыхание стало глубоким и хриплым.

Я перекатилась на бок, чтобы мама не храпела мне прямо в ухо.

Противостояние

В тот день, когда бабушка обнаружила, что дедушка все еще видится со своей любовницей, она не оставила дома ни крошки еды. Она уложила остатки пирога с брокколи, курицы карри и риса с горошком в пластиковые контейнеры и снесла в баптистскую церковь, где по пятницам работала бесплатная столовая. После первого захода — унести все сразу она не могла — бабушка позвонила маме, чтобы излить душу. Так я и узнала о переменах: бабушка нарушила многомесячное молчание, установившееся по взаимному согласию.

В течение всего разговора мама листала журнал о недвижимости. Однажды, когда было скучно, а интернет снова не работал, я тоже заглянула туда и нашла на полях подсчеты — тогда мне показалось, что я нечаянно раскрыла интимный секрет, вторглась в чужие мечты. Теперь, глядя, как мама переворачивает страницы и загибает их за корешок журнала, рассеянно кивая в ответ на бабушкины жалобы, я притворялась, будто никогда не видела этих нацарапанных синей ручкой цифр. Даже из другого угла комнаты я слышала доносящиеся из трубки несвязные причитания. Бабушка кричала, что дедушка одолжил «паршивой девке» деньги, что женщины из церкви видели, как они в обнимочку прогуливаются по улице…

— Представляешь, каков подлец, Элоиз! Уж поверь мне, натуральный подлец! Вечно твердит, будто он на мели и не может наскрести сотню-другую долларов на продукты или взнос по ипотеке. А для этой бабы, значит, денежки нашлись? Охо-хо, пусть благодарит Бога, что я христианка, вот что я хочу сказать!

— Угу.

— И представляешь, какой стыд — сестра Ида и сестра Роза видели его с этой бабой! Как я теперь в церкви покажусь? О господи, какой же эгоист, он ведь только о себе и думает, а на остальных ему наплевать! Что обо мне люди скажут!

Мама не посоветовала ей вытурить загулявшего супруга ко всем чертям, чему нередко учила своих подруг, — только уставилась на какую-то страницу в журнале. Когда через полчаса бабушка закончила причитания, мама села рядом со мной и протянула меню ресторана с доставкой еды на дом.

— Я бы заказала что-нибудь китайское, — уронила она.

Я не стала открывать брошюру.

— Могла бы сказать, чтобы она ушла от него.

— Да говорила сто раз, с тех пор как была в твоем возрасте, может, на год постарше.

Я представила себе эту сцену: бабушка стоит у кухонного стола, сердито нарезая тимьян или перец и притворяясь, будто не слышит увещеваний семнадцатилетней дочери и не замечает ее вспухшего живота.

— Ужасно, что она отказывается прогнать его, — заметила я. — Тебе не кажется, что это ужасно?

— Может, и казалось бы, — ответила мама, — не будь все это так знакомо.

Субботний день я провела в торговом центре. В «Йорк-дейле», а не в «Итоне»: первый находился в десяти минутах от дома, второй — в сорока пяти, а мне нельзя было уезжать далеко на тот случай, если мама срочно затребует меня домой. Я ходила по магазинам и раздавала менеджерам свое коротенькое, на полстранички, резюме.

Занималась я этим втайне от мамы. Она считала, что единственная моя обязанность — учиться, именно потому она и отправила меня в школу в центре города, хотя в нашем районе тоже была неполная старшая школа, где я могла бы еще пару лет перекантоваться. Но большинство моих подруг уже работали. Аишани трудилась в «Макдоналдсе» на Лоуренс-сквер, и когда с двух зарплат она купила сотовый телефон, Рошель и Анита устроились продавать закуски в киосках кинотеатра «Сильвер-сити». Только мы с Джордан оставались не у дел. Мама уже купила мне телефон, чтобы легче было меня контролировать, а ни о каких других вещах я не мечтала. Я даже не представляла, как буду ходить на работу втайне от мамы. Мне просто нравилась сама идея иметь деньги, собственные деньги, — чтобы хоть чем-то распоряжаться.

В торговом центре я провела всего час. Мы уже две недели не виделись с Аишани и прочей компанией и договорились встретиться сегодня после полудня. Таков был план.

В двенадцать я двинулась к метро, но поезд встал на наземном отрезке пути между станциями «Лоуренс-Уэст» и «Гленкерн». Я сидела у окна и смотрела на заборы поверх невысокой желтеющей насыпи, отделяющие жилую территорию от железнодорожного полотна. Их я помнила с детства. Сейчас ограду

отмыли, а раньше ее покрывали граффити — в основном ругательства или логотипы музыкальных групп, но иногда я видела асимметричные сердечки или любовно выведенные надписи «Тесс и Райан», «Джош + Джессика». Ребенком я сочиняла истории об этих парах. В моем воображении они представали этакими детьми гранжа: фланелевые рубашки, рваные джинсы или парусиновые штаны с кучей карманов. Порой Тесс и Райан сбегали ночью из дома, перелезая через ограду; они шептались о своей любви, о планах на будущее, а потом на память о свидании выводили краской из баллончика свои имена на заборе. Или Джош рисовал сердечко, чтобы привлечь внимание обиженной Джессики: подружка застукала его с другой или он наговорил ей резкостей в пылу ссоры.

Замечтавшись, я чуть не пропустила свою остановку, но в последний момент увидела на облицованной коричневой плиткой стене белые буквы названия «Эглингтон-Уэст» и успела выскочить на платформу перед самым закрытием дверей. Я предполагала пойти в парк Фэрбанк и поболтаться на качелях, пока все не соберутся, — но вместо этого оказалась около коттеджа бабушки. Она открыла дверь в цветистом халате, с одного плеча сползала бретелька пурпурного лифчика.

— Значит, вот как ты теперь причесываешься? — спросила бабушка, оглядывая мои тугие кудряшки, стянутые головной повязкой с принтом. — Теперь такая мода? Ближе к натуральному, а?

У нее волосы были зачесаны наверх и закручены на мягкие бигуди. На лице ни тонального крема, ни помады. Раньше я видела бабушку без косметики только сразу после пробуждения, когда солнце еще не встало и весь дом дремал в сонной полутьме. После девяти часов утра бабушка уже всегда была при полном параде.

Войдя в прихожую, я в первую очередь заметила, что в доме тихо. Все приборы выключены: ни гула кондиционера, ни цитат из Библии по радио. Только четкое тиканье часов в гостиной. Я даже слышала скрип половиц под ногами. Потом обратила внимание на характерный запах: здесь недавно жарили соленую рыбу. Бабушка сразу пошла на кухню, а я стала снимать кроссовки и хотела опереться о стену, чтобы не упасть, но ладони прижались к висевшему у двери зеркалу в полный рост, о котором я постоянно забывала, даже когда мы жили здесь. На удивление, бабушка не напомнила мне аккуратно поставить обувь на коврик и не отчитала за то, что я заляпала пальцами зеркало. Меня охватило беспокойство.

Свернув налево, в гостиную, я замерла на месте. Прямо напротив меня, ссутулившись на укрытом пленкой диване, сидел дедушка. Я не ожидала увидеть его здесь после того, как бабушка звонила маме и поносила его на чем свет стоит. Но вот он собственной персоной: смотрит прямо перед собой, сложив руки на длинных ногах, — нехарактерная для него поза, скорее демонстративная. Сделав еще один шаг в комнату, я поняла, что он смотрит фильм с выключенным звуком. «Грязный Гарри». Я немного постояла, оторопело таращась на деда, затем поздоровалась:

— Здравствуй, дедушка.

Он перевел взгляд с экрана на меня в безмолвном приветствии и снова уткнулся в телевизор.

Тик-так. Тик-так.

Золотые часы, накрытые прозрачным куполом, стояли около стереомагнитофона в шкафу для техники. Я переступила с ноги на ногу. Бабушка медленно двигалась по кухне, необычно тихая, но меня передергивало даже от звука ее шагов.

— От вас с бабушкой давно не было вестей, так что…

На этот раз дедушка не повернул головы от телевизора.

— Кара! — Бабушка помахала мне.

Кухню и гостиную разделял обеденный стол. Я задвинула стул под столешницу, затем протиснулась мимо закругленного края и подошла к бабушке, которая стояла у раковины. Все поверхности были пусты. Ни серебристых мисок с бананами, манго или сливами, ни коробок с хлопьями, которые бабушка обычно расставляла на холодильнике, — даже тех, что она приберегала на случай моей неожиданной ночевки у нее дома, чего никогда не случалось. В сушилке стояла только что вымытая посуда: одна сковорода, одна тарелка, одна вилка и один нож.

— Я просто хотела проведать тебя.

Бабушка хмыкнула и вполголоса сообщила:

— Целый день с дивана не встает, представляешь себе? Целый божий день. Прикидывается, будто смотрит телевизор.

— Не понимаю, — ответила я. — Бабушка, дом принадлежит тебе. Неужели ты не можешь просто прогнать его?

— Ага, и вот так запросто заговорить с ним? — Она покачала головой. — Послушай, что я тебе скажу, Кара: я скорее умру, чем заведу разговор с этим мужчиной.

Я не нашлась с ответом. Доносящееся из гостиной тиканье действовало мне на нервы, и я обернулась на часы. Бабушка тоже посмотрела туда, но остановила взгляд на дедушке. Он так и сидел, глядя перед собой, словно находился в доме один. Презрительно наморщив нос и поджав губы, бабушка повернулась к сушилке. Тогда я поняла, что она не накрасилась сегодня не от горя, а от злости.

— Бабушка, если ты просто…

— Чем тебя угостить? — Она выдвинула ящик с приборами и достала нож и вилку. — У меня нынче разносолов нет, но могу разогреть готовые пирожки.

— Я не за этим пришла.

— Подожди здесь, я принесу.

— Ладно.

Она убрала сковороду и, шагнув ко мне, наклонилась ближе и прошептала на ухо:

— Представляешь, он ворует мои вещи.

Я заморгала:

— Что?

— Я знаю, что он спрятал мой фен и лиловые воскресные туфли. И переставил всю мебель. Хочет свести меня с ума, — прошипела она.

— Подожди, ты что, серьезно?

Но бабушка уже вышла из кухни и направилась в свою комнату в задней части дома, чтобы переодеться.

Гостиная выглядела как обычно. Все вроде бы стояло на своих местах, ничего не пропало: ни английские чашки из серванта, ни фарфоровые статуэтки с журнального столика, ни королевский штандарт Ямайки со стены. Но я все равно села рядом с дедушкой; полиэтилен смялся подо мной. Некоторое время я ничего не говорила — так всегда бывало, когда мы с дедом встречались. Мы сидели рядом, и если были перед телевизором, дедушка молча вручал мне пульт, давая возможность самой выбрать канал, переключив с вестерна на какой-нибудь ситком, но я обычно дожидалась, пока он досмотрит фильм. Даже теперь, чем дольше я сидела рядом с ним, тем спокойнее мне становилось. Спокойнее и проще. Наконец, прочистив горло, я взяла пульт и выключила телевизор.

— Короче, бабушка считает, что ты крадешь ее вещи. — С дедом можно было не выбирать выражения. — Не деньги или ценности, а всякие шмотки.

Он медленно и тяжело пожал плечами. Дедушка, высокий и худой, но тяжелый на подъем, был полной противоположностью бабушки, маленькой и громогласной, крепкой и по сложению, и по характеру, однако стремительной. Казалось, она способна находиться одновременно в нескольких местах, а дедушка будто вовсе никогда не двигался.

— Просто скажи мне, — продолжала я, — ты ведь не стал бы такого делать, правда? Прятать ее фен или переставлять мебель…

Ответ я уже знала, но мне хотелось, чтобы дед причмокнул с досадой и отмахнулся: мол, недосуг ему устраивать такие жестокие розыгрыши. Вместо этого он повернул ко мне голову и поднял брови.

Я слезла на пол и опустилась на корточки. Диван был чуть сдвинут назад: на том месте, где раньше стояли ножки, виднелись вмятины. Я подошла к одному из кресел — оно переместилось слегка вправо. Сервант — немного вперед.

Почти ничего не изменилось. Дед передвинул мебель так, чтобы гостиная выглядела одновременно точно такой же и совершенно другой; чтобы этого не заметил никто, кроме бабушки, знавшей точное расположение всего своего имущества. Я встала, руки у меня тряслись.

— Больше заняться нечем? Тебе не кажется, что ты староват для таких проделок?

— Нет.

— Тебе скоро шестьдесят лет.

— И что?

— Господи боже… — Дед зыркнул на меня уголком глаза, и я осеклась. — Поставь мебель на место, — велела я. — И отдай все, что спрятал. — Дедушка не ответил, и я подошла ближе: — Ты слышишь меня?

— А ты сказала ей, чтобы начинала готовить?

— Да ты издеваешься.

Он взял пульт и снова включил «Грязного Гарри». — Ты спятил, — решила я. — У вас обоих не все дома. — Сама ты спятила, — заявил он.

Я покачала головой:

— Дедушка, ты не прав.

— Все так, как есть. — Акцент стал проявляться сильнее: дед начинал злиться. — Что ты вообще понимаешь?

В глубине дома открылась дверь. Бабушка неторопливо прошла по кухне, не глядя в сторону гостиной. Она сняла бигуди, уложила волосы красивыми локонами и переоделась в узорчатое бирюзово-белое платье. Выйдя в прихожую, она снова позвала меня.

— Что еще, бабушка?

Она кивнула на шкаф у входа. В нем висело не меньше двадцати курток и пальто разного фасона и цвета — черные, зеленые, темно-синие. Внизу на двухъярусной подставке для обуви выстроились ряды туфель и ботинок, а на полке над вешалкой лежали головные платки и шарфы.

— Бирюзовая шаль пропала. Он специально прячет мои лучшие вещи: хочет, чтобы я выходила на улицу как чучело. Но я не могу плохо выглядеть, мне надо показать, что я в полном порядке!

— Это же твои вещи. Просто потребуй вернуть их. Бабушка пропустила мои слова мимо ушей.

— Тебе еще нравится тот сладкий лимонад?

Я вздохнула.

— Конечно.

— Я сейчас вернусь.

Бабушка вышла из дома, решительно хлопнув дверью, после чего снова воцарилась полная тишина. Я не двинулась с места и только повернула голову в сторону гостиной. Часы показывали четверть второго. С моего прихода минуло всего полчаса. В груди у меня зародился и тут же угас стон.

— Вижу, ты упрямо гнешь свою линию, — сказала я деду.

— Да что ты понимаешь, пташка, — откликнулся он, включая звук телевизора.

— Ничего, — едва слышно произнесла я. — Поверь мне: абсолютно ничего.

Иногда по вечерам, когда маме не сиделось дома от скуки или расстройства, мы ездили кататься на машине. Порой мама выезжала на Янг-стрит, мчалась в сторону Фронт-стрит и направлялась вдоль озера Онтарио к окраинам города. В другие дни мы огибали пригороды и гнали к черту на кулички, врубая на пустых дорогах музыку на полную громкость. В тот вечер мы двинулись по Шепард-авеню и по Янг-стрит, зигзагами петляя по улицам и переулкам, сворачивая в тупики. Дальние жилые кварталы я любила меньше всего, но мама как раз обычно стремилась именно туда. Мы проезжали таунхаусы во французском стиле и высотки, отделанные синим стеклом, а когда возвращались домой, мама надолго затихала: картины, увиденные по дороге, переполняли ее и чуть ли не душили. Ночью я просыпалась от ее всхлипов во сне.

Мне не хотелось повторений таких ночей.

Я пожаловалась, что голодна, и мама подъехала к окошку выдачи «Тако белл». Купив поесть, она остановилась на парковке, не заглушая двигатель, чтобы за едой слушать радио.

— Будь у меня работа, я могла бы иногда приглашать тебя на ужин, — обронила я.

Мама перестала разворачивать тортилью.

— Думаешь, я нуждаюсь в том, чтобы меня кормили?

— Да нет, просто угостить, — уточнила я. — В смысле, если я пойду работать…

— Лучше через несколько лет, когда построишь карьеру, купи мне дом, — перебила меня мама.

Разговор всегда возвращался к школе, к образованию, к будущему.

Мама начала есть, но уголки рта у нее оставались опущенными. Кусочки курицы и капли сметаны падали ей на колени, и бумажный пакет свалился под ноги, на замусоренный всяческой упаковкой пол. Мама выключила радио. Но такая тишина меня не успокаивала.

— Я сегодня видела бабушку, — сообщила я, пробуя буррито.

— Ты ездила к ней? — Мама прикусила губы изнутри, словно старалась сдержать гнев и прочие эмоции. — И как там?

— Напряженно. Тихо. Они с дедушкой не разговаривают.

Мама пожала плечами:

— Ну ясно.

— Нет, мама, они друг над другом издеваются.

Она поинтересовалась, что я имею в виду, и я рассказала обо всем, что видела. Мама медленно кивнула, пытаясь вытолкнуть языком кусочек салата, застрявший между коренными зубами.

— Я смотрю, со времен моей юности они изменили тактику.

— Они больше не орут.

— Думаю, им просто надоело орать.

— И ты не волнуешься?

— С чего бы?

— Ну не знаю. А вдруг они пришибут один другого или типа того?

Мама хмыкнула и снова откусила тако.

— Можешь не бояться. Они слишком ненавидят друг друга, чтобы убивать.

Мы смотрели телевизор, когда мне позвонила менеджер Крисси из музыкального магазина. Включился автоответчик, и она оставила сообщение, приглашая меня на групповое собеседование. Я не повернулась к маме, а продолжала сосредоточенно смотреть в экран, где маленькая черноволосая девочка рекламировала виноградный сок.

Я мечтала, чтобы Крисси заткнулась. А она щебетала бодрым голосом и в конце каждого предложения повышала интонацию, чего мама терпеть не могла. Назвав телефон и адрес магазина, Крисси наконец положила трубку. Я с облегчением вздохнула, но все же не решалась встретиться с мамой глазами.

— Ничего не хочешь мне рассказать? — спросила мама.

— Это просто собеседование.

— Я сказала, нет, Кара. Я тебя предупреждала, чем это заканчивается.

— Но ведь…

— Тебе нужно сосредоточиться на учебе. У тебя из рук вон плохие оценки по математике, а через два года поступать в университет. Возьмись за ум.

— Но, мама, — я наконец повернулась к ней, — разве плохо, если я смогу сама зарабатывать на учебу? Я хочу сказать, когда придет время.

— Деньги будут, — отрезала она.

— Ага, как же. Может, у тебя есть заначка?

У мамы дернулся уголок рта.

— Что ты сказала?

— Ничего. Просто спросила.

Зазвонил телефон, но ни одна из нас не двинулась с места. Мне все равно не разрешалось снимать трубку домашнего телефона: вдруг позвонит сборщик долгов, а я не сумею правильно соврать. Этот запрет мама не отменила до сих пор. Снова включился автоответчик, и после сигнала я услышала хихиканье. Ликующее, почти безумное.

Звонила бабушка. Давясь смехом, она поведала последние новости: как спрятала дедушкины книги в гараже, где ему не придет в голову их искать, а еще наготовила кучу еды и убрала ее в специально купленный маленький холодильник, который поставила у себя в спальне. Раньше, если кто-то выносил пищу дальше обеденного стола, бабушка заходилась криком и часами сердито расхаживала по коридору, а потому, представив, как она таскает в спальню судки с тушеной скумбрией и жареными пирожками, я в тревоге начала грызть ногти.

— С каких это пор ты взяла такую привычку? — удивилась мама.

— У меня нет такой привычки, — ответила я.

— Вот и прекрати.

Я положила руки на колени и сжала губы. Слушая бабушкину триумфальную речь, мама качала головой, а когда автоответчик щелкнул, обозначая конец сообщения, тяжело выдохнула и сказала:

— Отдаю ей должное. Она явно стала более изобретательной.

— Сумасшествие какое-то, — пожаловалась я. — Как тебя это не злит?

— Есть вещи, которые больше заслуживают моего гнева.

Я ничего не ответила. Продолжать тему смысла не было.

— Знаешь, от дома до «Йоркдейла» ехать всего десять минут, — пробормотала я. — Если в метро заминка, то пятнадцать.

— Кара, что я тебе сказала?

Я промямлила:

— Просто я считаю, что работа пойдет мне на пользу.

Мама выключила телевизор.

— Тебе ведь, кажется, еще надо что-то прочитать?

Я без слов встала с дивана и села за стол в кухне. Экземпляр «Скотного двора» лежал на другом стуле под папкой с тетрадями. Я принялась читать. Через двадцать минут мама окликнула меня и повернулась на диване ко мне лицом.

— Сходи на собеседование, а там посмотрим, — сказала она.

Я помолчала.

— Спасибо, мама.

— Что ты разулыбалась? — проворчала она. — Делай уроки!

Через неделю я снова поехала к бабушке, не зная, чего ожидать. Раньше они с дедушкой тоже часто ругались и он уходил в свою квартиру, надев первые попавшиеся ботинки, но к тому времени, когда я приезжала к бабушке, он уже снова сидел на диване.

И на этот раз он тоже сидел в гостиной на прежнем месте, положив ноги на журнальный столик и демонстрируя фарфоровым фигуркам и всему коттеджу свои дырявые носки. Радио по-прежнему не работало, даже телевизор был выключен, и часы тикали невероятно громко. Дедушка устроил себе гнездо из вороха газет и лотерейных билетов, то и дело напевая себе под нос:

— О да, о да, жду я не дождусь, когда обогащусь и с поганой жизнью распрощусь!

Бабушка сидела за обеденным столом, перед ней с одной стороны стояла на блюдце чайная чашка, с другой лежала на тарелке булочка с сыром. Она вслух читала Библию в кожаной обложке и с золотым обрезом. Книга принадлежала деду. У бабушки Библия была маленькая и потрепанная: дед над ней потешался, но бабушка ею гордилась. «Это значит, что я читаю Писание гораздо чаще, чем ты», — говорила она.

Я стояла под аркой между прихожей и гостиной, глядя на двух людей, которые существовали в параллельных вселенных, соединенных злобной гордыней. Как же до такого дошло? И что было ночью? Дедушка спал в соседней с бабушкой комнате или ушел в съемную квартиру, чтобы утром опять вернуться? Или оба забились каждый в свою часть дома? Мне хотелось узнать, но я слишком злилась для разговоров и слишком устала, чтобы разбираться в логике, которую вовсе не желала понимать.

Тик-так.

— О да, о да, жду я не дождусь, когда обогащусь и с поганой жизнью распрощусь!

Тик-так.

— «Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда». Матфей, глава двенадцатая, стих тридцать шестой.

Тик-так.

Так и не сняв обуви, я ринулась в гостиную, схватила часы с полки и грохнула их об пол. Без раздумий. Когда они упали, я тяжело выдохнула.

Часы не разлетелись на части, стекло не разбилось вдребезги, как обычно показывают в кино. Лишь купол слегка треснул, а на золотом корпусе появилась вмятина. Но хотя бы тикать перестали.

Бабушка встала. Дедушка не покинул свой пост на диване, но уставился на меня с гневом и тревогой. Меня трясло.

— Извините, — пролепетала я. — Простите меня. — Я попятилась обратно в прихожую. — Я оплачу ремонт. Извините.

А потом я открыла дверь, выскочила из дома и, добравшись до улицы, бросилась бежать.

Прелесть

Мы с бойфрендом встречаемся редко и всегда в кинотеатре. Рошель и Анита работают там в киосках, и я каждый раз говорю маме, что они бесплатно проведут меня в зал, только вот посещаю «Сильвер-сити» вовсе не во время их смен.

План никогда не меняется. Я ныряю в кинотеатр за пятнадцать минут до появления там моего кавалера, и он находит меня перед самым началом сеанса; в одной руке у него большая порция попкорна, в другой — огромная бутылка колы. Раньше он всегда улыбался и отмахивался, когда я пыталась сунуть ему деньги за угощение, но по возвращении домой обнаруживал за воротом футболки смятую пятидолларовую купюру, а в заднем кармане брюк — мелочь. Теперь он без сопротивления принимает от меня деньги, но всегда находит способ вернуть их мне: например, при следующей встрече роняет купюры на пол, так что мне ничего не остается, кроме как подобрать их, пока это не сделали другие.

Мне нравится кинотеатр, нравятся уютная темнота и интимная атмосфера, когда мы сидим рядом — моя рука на подлокотнике, его рука на моей — и оба смотрим на экран. Посреди фильма я вдруг ловлю на себе его масленый взгляд — Анита называет такой взгляд самцовым — и, бывает, позволяю бойфренду поцеловать себя, но отталкиваю, если он начинает меня лапать. А иногда я ем попкорн и притворяюсь, будто не замечаю намеков.

Во время последней встречи он признался, что кинотеатр ему надоел.

— Красуля, я хочу любоваться тобой, а для этого надо сидеть лицом к лицу. Давай куда-нибудь сходим.

Была среда, двадцать минут четвертого. Он ждал меня на автобусной остановке около своей школы, а я шла к метро от своей. Дорога до дома давала единственную возможность поговорить по-настоящему, а не просто набирать сообщения, держа телефон за спиной или в кармане.

— Ну пойдем, прелесть, — настаивал он.

Поначалу я спрашивала, почему он так меня называет, — он не британец, ничего такого. В конце концов он написал мне: «А разве ты не прелесть?» — и я закатила глаза, но не стала возражать.

Он канючил еще несколько минут, пока я не согласилась в следующий раз встретиться в другом месте. Он обрадовался, а у меня задрожали колени. Все тело словно согнулось в дугу, и на самом деле так и было: я прогнулась под его желания.

Мы сидим в «Бургер Кинге» через улицу от «Итона». Мой бойфренд пользуется большим вниманием. Девушки в очереди дерзко, но не без смущения оглядываются на нас, стремясь поймать его взгляд и заранее заливаясь румянцем от самой возможности. Он ест чизбургер с беконом, по-мальчишески ухмыляясь. Даже кетчуп в уголке его губ выглядит очаровательно. Он из Брамптона, дитя пригородов, и на этом свидании попросил меня показать нетуристические места Торонто. Я только такие и знаю: мы с мамой перебрались в центр совсем недавно, после того как университет выделил ей жилье. А раньше я ездила в школу за пять остановок метро отсюда и гуляла только в радиусе десяти кварталов от школы, пока не садилась на автобус, идущий на север, к дому.

Я провела бойфренда по разным районам, которые мы исследовали в девятом классе на уроках географии, когда месье Уайетт устраивал поисковые игры. А сюда мы завернули, потому что бойфренду потребовалось «заправиться» и он хотел посидеть около окна, глядя на толпу на улице, на мормонов, раздающих листовки, на Санта-Клауса с голым торсом, стучащего по перевернутым ведрам. Его готовность удивляться окружающему одновременно умиляет и раздражает меня. Он ведет себя так, будто этот «Бургер Кинг» чем-то отличается от такого же в их районе, и потому я прищуриваюсь, складываю руки на груди и в досаде испускаю глубокий стон.

— Ты чего? Заказать тебе что-нибудь?

Ему шестнадцать лет, он всего на год моложе меня, но до сих пор задает такие вопросы.

— Все нормально, — отвечаю я. — Не нужно все время пытаться мне угодить.

Через сорок пять минут я решаю закончить экскурсию в гавани, съев по мороженому. Это своего рода городская летняя традиция, и мне кажется, что ему она понравится. Когда он пишет мне после прогулки, интересуясь, когда мы снова увидимся, рядом со мной стоит мама. Я слишком долго не переплетала косички, они разлохматились, волосы у корней свалялись, и мама помогает мне распутать их. Телефон вибрирует, но я не отвечаю. Мама продолжает расплетать очередную косичку и, даже не глядя на меня, спрашивает:

— Кто звонит?

— Друзья.

Она отвечает не сразу, а потом замечает одержанным тоном:

— Раньше расчесывание не мешало тебе болтать с Рошель. Или с Джордан.

Я молчу. Может, сказать ей, что мы с Рошель в контрах, а потому я не общаюсь ни с кем из нашей компании? Отчасти это правда. Даже когда мы переехали в Норт-Йорк, всего в двадцати минутах езды от нашего прежнего дома, я виделась с подругами с Марли-авеню только по выходным, а теперь, когда мы перебрались в студию в центре города, встречаюсь с ними и того реже. Но мы по-прежнему перезваниваемся. Если наврать маме, что я с ними поругалась, она потребует подробностей. Придется притворяться расстроенной или обиженной, держать выдумки в голове, чтобы не проколоться. Сочинять небылицы мне надоело: теперь я доросла до искусства хранить секреты. Однако мне до сих пор почему-то проще смолчать, чем сказать правду.

Ханна и Джастин, мои приятели по драмкружку, не понимают моей скрытности.

— Кара, тебе семнадцать лет. Ты уже можешь водить машину, — заметил однажды Джастин. — Даже жить отдельно от мамы и работать в баре…

— Это только в девятнадцать, — поправила его Ханна.

— На самом деле в восемнадцать, но пить по закону разрешается с девятнадцати, — внесла ясность я. — Мисс Янсен постоянно твердит об этом в классе.

— Ну все равно, — отмахнулся Джастин. — Я к тому говорю, Кара, что ты уже взрослая и тебе позволено иметь бойфренда.

Теперь я сосредотачиваюсь на колтуне в конце косички. Вот возьму и ляпну как ни в чем не бывало: «Да это мой бойфренд звонит», словно мне и в голову не может прийти, что мама мигом взбесится и закатит убийственный скандал. Нет, ничего не выйдет. Слишком невозмутимо. Слишком по-канадски, в стиле моих новых одноклассников. Слишком по-белому.

— Это новый друг, — сообщаю я. — Родственник Рошель.

Лучше все-таки говорить правду, до определенной степени.

— Парень. — Это не вопрос.

— Мы познакомились на дне рождения Рошель пару месяцев назад.

Мама берет расческу и продирается зубцами через мои спутанные волосы.

— И о чем вы разговариваете?

— О кино.

Она вычесывает колтун, так ожесточенно дергая пряди, что я охаю.

— Ты виделась с ним с тех пор? — спрашивает мама.

— Он живет в Брамптоне.

Однажды он заикнулся: не все же ему ездить ко мне, могу и я к нему прокатиться на пригородном автобусе. У него-то в гостях мне не придется озираться по сторонам, как на улицах и в кафе, опасаясь знакомых матери. Даже не знаю, почему я не соглашаюсь: то ли считаю, что риск себя не оправдывает, то ли просто боюсь.

— То есть не виделась, — не попадается на уловку мама.

— Обычно мы переписываемся, — говорю я. Мама ничего не отвечает, и я спешу заполнить паузу: — Только не забудь, мне завтра на работу. По субботам у меня утренняя смена.

— Я тебя отвезу.

— Не надо, — осторожно произношу я. — Сама доберусь.

Работаю я в магазине аудио и видео в торговом центре «Йоркдейл». Я подавала резюме на вакансию продавца-консультанта, а меня взяли кассиршей. Когда мы переехали в центр, начальство предлагало перевести меня в филиал в «Итоне», но мне нравится долгая дорога на работу, я ценю время наедине со своими мыслями, а потому сказала маме, что ближе к дому мест нет.

Я умею быстро сканировать штрих-коды и упаковывать товар, но никогда не пристаю к покупателям с анкетами или каталогами, поэтому меня часто ставят работать в субботу утром, когда клиентов мало и смену сокращают. Сейчас половина двенадцатого, обратно в центр я доберусь за полчаса, но пока спешить домой нет необходимости. Все мое время мамой учтено, и она не станет звонить мне ближайшие пять часов. А значит, весь день я свободна.

Бойфренд живет в полутора часах езды от города: нет смысла вызывать его сюда, ведь мы сможем провести вместе всего около часа. Я вынимаю телефон и просматриваю список контактов. Позвонить, что ли, Ханне и Джастину? Оба запросто могут выйти погулять, но я никогда не общалась с ними за пределами школы, и мы не настолько близкие друзья, чтобы встречаться по выходным. А еще я не так далеко от своего прежнего района — можно звякнуть Рошель или Джордан, а те напишут Аните и Аишани, и мы все вместе завалимся в пирожковую или возьмем в кафешке ведерко куриных крылышек. Но это если девчонки ответят на звонок.

В итоге я заворачиваю в ресторанный дворик торгового центра. Еще нет и двенадцати, а потому я довольно быстро нахожу столик посередине под куполообразным потолком. Едва откусив пиццу, я слышу знакомые голоса: Наташа и Лиза — две девушки, которых взяли на работу одновременно со мной после группового собеседования. Уголком глаза я вижу, что они сидят через два столика от меня: фиолетовые косички Лизы елозят по ее красной рубашке, а у Наташи в ушах прыгают большие золотые кольца.

— Давай позовем ее к нам? — предлагает Наташа.

— Зачем? Она же с нами не общается, только «привет-пока».

— Может, стесняется.

— Ага, или нос задирает: думает, она лучше нас. — Зачем ты так кричишь? Она все слышит.

— Ну и что? Мы ничего о ней не знаем. Работаем вместе уже полгода, а она даже не говорила, в какой школе учится.

Я доела пиццу только до половины, но сую оставшийся кусок назад в бумажный пакет и встаю из-за стола, перекидывая зеленую сумку через плечо.

— я же говорю, она нас слышит! — недовольно шепчет Наташа. — Ты слишком горластая!

— Плевать! Не доверяю я тихоням. Молчат-молчат, а потом возьмут и расстреляют целую толпу.

— Раз так, — громко говорю я, собирая со стола грязные салфетки, — может, лучше быть со мной повежливее, чтобы не стать жертвой?

Это самая длинная фраза, сказанная мною сотрудницам. Мне, наверно, стоило просто проигнорировать Лизу — она, как и Анита, всегда стремится привлечь к себе внимание. Ушла бы по-тихому и доела пиццу в поезде, размышляя, чем заняться до возвращения домой. Но мне хотелось поставить их на место, показать, какая я на самом деле. По пути к эскалатору я слышу, как Лиза орет:

— Убедилась? Психичка ненормальная!

Однажды бойфренд пожаловался, что совсем меня не знает. Каждый раз в кино мы оставались в зале даже после окончания титров, пока уборщики нас не выгоняли. В тот вечер они почему-то никак не шли, и мы задержались дольше обычного. Друг отвел у меня со щеки прядь волос.

— Можем еще куда-нибудь пойти, — предложил он. — Соври маме, например, что в метро была авария.

— А куда мы пойдем и что будем там делать?

— Какая разница? Разговаривать.

Я подняла брови.

— Мне казалось, парни не любят девиц, которые много говорят.

Он засмеялся.

— Ты вообще не говоришь, прелесть. По крайней мере, ну не знаю, обо всяких важных вещах.

— А вот отсюда поподробнее.

— Ну перестань, — отмахнулся он. Я хотела было возразить, но он покачал головой: — И не притворяйся, будто не понимаешь, о чем я.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду под важными вещами. Давай поконкретнее.

Он пожал плечами и почесал подбородок с короткой щетиной.

— Школу. Отношения с родителями. Всякие такие штуки. О которых я тебе всегда рассказываю.

Я подняла указательный палец.

— Первое: школа — это жесть. — Я разогнула средний палец, так что получился знак мира. — Второе: мама… это мама. — Потом безымянный. — Третье… Что там было еще?

— А как насчет отца? — спросил он.

— А что насчет отца?

— Он ведь с вами не живет, да?

Я уставилась на черный экран. В зал ввалились два парня со швабрами и ведрами. Один из них крикнул:

— Кино закончилось, ребята!

— Да, кино закончилось, — подтвердил второй. — Домой идти необязательно, но здесь оставаться нельзя!

Бойфренд встал и уронил на пол двадцатку, отказываясь таким образом от моего участия в оплате билетов. Я молча подняла ее; предвидя такую уловку, я уже сунула такую же купюру в его спортивную сумку, пока он ходил в туалет.

С бойфрендом я познакомилась на вечеринке по случаю восемнадцатилетия Рошель. Гостей звали к семи часам, и мама обещала забрать меня в десять, хотя все стали собираться только в половине девятого. Когда я приехала, мама Рошель, мисс Би, еще суетилась на кухне, готовя, судя по запаху, курицу по-ямайски, а сама Рошель, взобравшись на рваный кожаный диван, развешивала под потолком подвала бумажные гирлянды. Она еще даже не оделась и была в серых трикотажных шортах и драной футболке с ямайским флагом на груди.

— Подержи другой конец, — попросила она.

Я тоже влезла на диван и, балансируя на нем, прижала хвостик гирлянды к стене. Рошель вдруг с раздражением бросила:

— Слушай, ты собираешься включить музыку или так и будешь весь день пялиться на задницу моей подруги?

— Да ладно тебе, Рошель, чего ты бесишься?

Я и не заметила, что в подвале еще кто-то есть. Оказалось, в углу возле лестницы примостился около большой колонки мой будущий парень. Увидев его, я тут же отвела глаза: не могла долго смотреть на симпатичных ребят.

— Это мой двоюродный брат из Брамптона, — объяснила мне Рошель. — Фанат «Звездных войн».

— Рошель!

— Правда? — Я слезла с дивана и пошла следом за подругой наверх. — А мне больше нравится «Властелин колец».

В восемь появились еще три гостя: парень в бандане и две девушки в трикотажных платьях с эмблемами баскетбольных клубов: у одной «Лейкерс», у другой «Сиксерс». Аниту, Аишани и Джордан я даже не надеялась дождаться: они обычно появлялись позже всех. Мы сидели в гостиной — народу пока было слишком мало, чтобы начинать резвиться в подвале. Рошель и другие девочки ускакали наверх в ее комнату подбирать имениннице наряд, а поскольку от меня в этом деле толку мало, я осталась на первом этаже. Сама я была по-простому: синие джинсы и обтягивающая камуфляжная футболка. На выбор одежды у меня обычно уходит не больше десяти минут.

Мисс Би уже заканчивала накрывать на стол, и он был заставлен алюминиевыми подносами с рисом и горошком, курицей по-ямайски, картофельным салатом, козленком карри. Чтобы приступить к трапезе, нужно было подождать еще как минимум десятерых гостей, но мой будущий бойфренд пробрался на кухню, пока мисс Би отлучилась в туалет, и умыкнул пару жареных пирожков со сковороды на плите. Усевшись рядом со мной на диван с цветочной обивкой, он протянул мне один пирожок.

Сидевший в кресле парень в бандане окликнул его:

— Эй, а мне?

— У меня ведь только две руки, правда?

— Ага, ясно, — ухмыляясь, ответил тот, что в бандане. — Как в одном из твоих любимых фильмов, да? Благородство и все такое.

— Думай что хочешь.

Я уставилась на пирожок:

— Спасибо. — По правде говоря, я не люблю жареные пирожки. Мне больше нравятся клецки, которые кладут в рагу из ямса и курицы, хотя все считают мои предпочтения странными.

— А зря ты не ценишь «Звездные войны», — заметил мне будущий бойфренд.

— Значит, ты слышал, что я сказала Рошели?

Он ухмыльнулся:

— Конечно, слышал.

Дом стал заполняться народом примерно без четверти девять, и все следовали негласному ритуалу вечеринки: снимали обувь у дверей, нагружали бумажные тарелки едой, благодарили мисс Би и кратчайшим путем пробирались к подвалу, где гремела музыка, где танцевали и где находилась именинница. Но даже там я тихонько сидела на драном диване и смотрела, как праздник идет своим чередом. Рошель плясала в центре, золотая цепочка вокруг талии сверкала в темноте и завораживала парней, подпирающих стенку. Брат именинницы нашел меня и снова сел рядом — хотя в гостиной мы с ним перекинулись всего парой слов о кино, хотя девчонки, стайками снующие мимо, то и дело приглашали его потанцевать.

— Слушай, я не танцую, — предупредила я. — Так что, если хочешь оттянуться, лучше выбери одну из этих девушек.

— Не волнуйся, прелесть, — ответил он. — Я тоже не танцую.

Вранье, причем банальное, и я чуть не засмеялась.

На следующий день Рошель написала мне, что он попросил номер моего телефона: «Ты ему понравилась. Займись».

У мамы снова беспокойный вечер, и ей необходимо вырваться из нашей студии, иначе она скиснет и будет громогласно проклинать крошечную квартиру, мерзавца-начальника, мою неуспеваемость по математике и всю свою паршивую жизнь. Она просит меня прокатиться вместе с ней за город, в Вудбридж, и пока мама сосредоточенно обгоняет еле ползущую «тойоту-приус», я спрашиваю, как она познакомилась с моим отцом.

— Что?

Однажды, в тринадцать лет, я уже задавала ей этот вопрос, но тогда она сделала вид, что не расслышала.

Мама крепко сжимает руль.

— А тебе зачем?

— Не знаю, — отвечаю я, и это правда.

— Он не пишет тебе никаких писем, — говорит она. — Нет никаких имейлов, которые я удаляю, или сообщений, которые я тебе не показываю. Он вспоминает о тебе только в тех случаях, когда я звоню ему и умоляю заплатить алименты, которых мы ждем годами, и это я тоже от тебя не скрываю. Больше мне рассказать нечего, Кара. — Она начинает злиться.

— Мне просто интересно, мам, — говорю я.

— Без всякой причины?

Я плотно сжимаю губы.

— Не слышу ответа.

— Ну, мне интересно, как вы встретились, это ведь мои истоки, вот и все.

— Истоки?

— Да, — отвечаю я. — А разве нет?

Мама молчит.

— Он нравился моей подруге, — произносит она спустя некоторое время. — Она просила сказать ему об этом, а он заявил, что ему больше нравлюсь я. Надо было мне уже тогда сообразить.

— И что потом?

Она пожимает плечами:

— Мы встречались.

Я жду, но она молчит.

— И все?

— Ну да.

— Но как же…

— Ты спросила меня, как мы познакомились, и я ответила. Разговор окончен. Если тебе так приспичило, позвони ему, путь сам расскажет.

Она знает, что я не буду звонить отцу. Не стану осыпать его упреками или требовать объяснений. У меня нет особой ненависти к нему, как у мамы, и в этом она часто видит предательство с моей стороны.

— Мне просто интересно, — повторяю я.

— Ну ладно. — Мама включает поворотник и перемещается на соседнюю полосу. — Любопытство не порок.

У бойфренда красивый дом. Сам он вежливо проводит для меня экскурсию, показывая гостиную со старинным камином и кухню с гранитными столешницами. Такой дом понравился бы моей маме. Висящие на стене вдоль лестницы семейные фотографии в рамках сопровождают нас на второй этаж, и там бойфренд приглашает меня в свою комнату, где царит некоторый беспорядок, но не полный хаос. Пустая корзина для белья. Кучка одежды на вращающемся стуле. Кедровый стол и прозрачный синий аймак. На комоде телевизор, соединенный с переносным дивиди-плеером и игровой приставкой.

Мне понадобился месяц, чтобы добраться сюда, чтобы возникло желание посмотреть, как он живет.

Мы садимся на его кровать, собираясь смотреть «Гарри Поттера и Тайную комнату», но его рот накрывает мой еще до того, как появляется летающий «форд-англия». Бойфренд не скрывает своих намерений и опрокидывает меня на кровать, задирая на мне майку. Я ощущаю прикосновения его умелых рук у себя на спине, на талии, на груди, что теоретически должно меня возбуждать. Влажные поцелуи на шее напоминают мне о первом опыте в таких делах и о моем первом парне. Терренс Питерс, вот как его звали. Тогда я тоже ничего не чувствовала. Может, радости секса мне вообще не доступны? Я по-прежнему смотрю в экран телевизора, где дядя Вернон падает в розовые кусты во время побега Гарри.

Бойфренд шепчет мне на ухо:

— У меня есть презервативы.

— Хорошо.

Я не волнуюсь. И не боюсь. Я просто хочу понять. Хочу понять, смогу ли я что-нибудь почувствовать, сумеет ли он раскрыть мне глаза, разбудить меня. Он говорил, что стремится узнать меня; возможно, он имел в виду, что я никогда не отдаюсь ему целиком, без остатка. Он снова целует меня, и я заставляю себя отвечать, обвиваю его руками и прижимаю к себе.

Когда все заканчивается, я все еще смотрю на экран. Гарри не удается совладать с летучим порохом, и он оказывается в Лютном переулке. Бойфренд лежит на животе, зарывшись лицом в подушку и обнимая меня за талию.

— Как ты, прелесть? — Он поворачивает ко мне голову. — Как ты себя чувствуешь?

Прежней и безразличной. Не знаю, хорошо это или плохо, поэтому продолжаю смотреть фильм.

— Нормально, — говорю я. — Я чувствую себя нормально.

Вопрос веры

Мы сидели в раскаленной машине больше часа, пока бабушка вместе с другими прихожанами не выплыла из баптистской церкви. Позади нее, словно на невидимом поводке, плелся дедушка. Лениво болтая руками, он пытался поспеть за резвой супругой, семенящей через церковную парковку к тротуару.

Мы стояли на платной парковке через дорогу. Я разбудила маму, подтолкнув ее локтем, опустила ноги с приборной панели и сунула их в сандалии. Мама вернула спинку кресла в обычное положение и распустила растрепавшийся хвостик. Зажав волосы в кулаке, она вытерла лоб, но от пота выпрямленные пряди уже начали курчавиться, и ей удалось только кое-как собрать их в пушистый узел. Я выглянула в окно. Через каждые два шага бабушка останавливалась, хватая за руки очередных «братьев» и «сестер», и я не сомневалась, что при этом она приговаривает: «Благослови вас Бог». Дедушка держался, как всегда, позади; его натянутая улыбка не столько препятствовала ее общению, сколько поощряла к нему. Мужчины в коричневых костюмах и женщины в кричащих фиолетовых, голубых или красных платьях толклись с Библиями в руках вокруг них, как

голодные чайки. Дедушка, молчаливый и отстраненный, выделялся из общей стаи, а потому, естественно, привлекал надоедливое внимание прихожан.

Они с бабушкой пошли по улице к нам, и через окно с опущенным стеклом я слышала бабушкин голос, разрезающий воздух, как петарда:

— Надо же так меня опозорить! Даже костюм не удосужился надеть! Даже с людьми поговорить не пожелал, даже…

— Помолчи, женщина! Я встал ни свет ни заря, я побрился и пошел в церковь. На большее не рассчитывай.

— Это что же, Бог не достоин большего, а? Неужели нельзя вести себя прилично хоть пять минут? Неужели нельзя…

— Зачем ты столько болтаешь? Ноет и ноет, пилит и пилит. Хоть бы уж сдохнуть скорее, лишь бы не слышать твоей поганой трескотни.

— Ты ужасный человек, Джордж Дэвис. За какие грехи Бог послал мне такого омерзительного мужчину? Да я…

Мы с мамой подняли стекла и включили кондиционер. Когда бабушка с дедушкой пересекли парковку, мы уже накрасили губы — я блеском, мама помадой, — набросили на заднее сиденье полотенце, чтобы прикрыть пятна пролитого кофе, и переключили радио с хип-хоп-канала на новости. Это была единственная станция, которая подходила для праведных ушей бабушки, но не вынуждала нас с мамой биться лбом о приборную панель.

Бабушка подошла к машине, но дедушка остановился за несколько шагов до нее. Выудив из кармана мобильный телефон — он все еще пользовался «раскладушкой», — дед поднес его к уху и зажал пальцем второе, чтобы лучше слышать собеседника.

— Привет, бабушка, — поздоровалась я, когда она забралась на заднее сиденье.

— Здравствуй, Кара. — Она поерзала на полотенце, разглаживая руками в перчатках перед платья, и наконец успокоилась, но потом снова начала елозить на сиденье.

— Почему я должна сидеть на полотенце, а? Неужели так трудно вымыть машину?

— Ты говорила, что служба продлится до двенадцати, — перешла в наступление мама. — Сейчас половина второго.

— Пути Святого Духа неисповедимы, Элоиз, — парировала бабушка. — Когда он овладел тобой, от него не сбежишь. Но ты ведь ничего в этом не понимаешь.

Мама закрыла глаза, привычно сожалея о том, что возобновила общение с родителями. Полгода назад дедушка чуть не умер, и такое почти трагическое событие мы с мамой не могли игнорировать. Но слишком частые контакты с бабушкой и дедом нас изнуряли.

Мама нетерпеливо постучала пальцами по рулю.

— С кем разговаривает Джордж?

Бабушка с досадой цокнула языком, но не ответила.

— Сходи за дедушкой, Кара, — велела мама.

Я вздохнула и вылезла из машины. Когда я подошла к деду, он спрятал телефон за спину.

— Чего тебе, пташка?

Он продолжал звать меня пташкой, хотя мне стукнуло уже семнадцать лет. Единственный раз дед назвал меня по имени, когда я окончила школу.

— Мы все тебя ждем, — сказала я.

— Потерпите, я буду через минуту.

— С кем ты говоришь?

— Не твое дело, — ответил дед. — Иди-иди!

Бабушка смотрела на нас в окно, поджав губы, нахмурив брови и всем своим видом давая понять, что умывает руки. Я снова оглянулась на дедушку. Он отошел на несколько шагов и повернулся к нам спиной, прижав телефон к уху. Тогда я потихоньку подкралась к нему, чтобы расслышать, о чем речь.

— Лорен, — прошептал он.

— Ну так что? — спросила мама, когда я вернулась в машину.

Я выразительно посмотрела на нее.

— Не знаю, придется подождать.

Судя по тому, как мама скривилась, она меня поняла. Она снова опустила стекло на дверце и основанием ладони нажала на клаксон, издав раздраженный гудок.

— Поехали, Джордж!

— Элоиз, — поморщилась бабушка, — хватит шуметь!

— А ну живо, Джордж!

Дедушка захлопнул телефон и с ленивым вызовом неторопливо направился к нам.

— Поезжайте без меня. Я заберу свою машину из автосервиса, это рядом.

— Тогда ты можешь сам отвезти маму домой, — сказала его дочь.

— В моей машине для нее слишком грязно, к тому же я не желаю слушать ее зудеж. И вообще еще неизвестно, когда я смогу выехать.

— Да и пожалуйста! Я и сама не хочу с ним ехать. Он гоняет, как проклятые китаезы.

— Бабушка, — сказала я, повернувшись к ней, — нельзя так говорить.

Она снова цокнула языком, и мама закатила глаза и издала стон, дернув кончики убранных назад волос.

— Элоиз, не дергай себя за волосы. — Бабушка сморщилась и наклонилась вперед, внимательно рассматривая мамину голову. — Э-э, да ты вся потная! И в таком виде ты ходишь на работу? Туда, где белые люди?

— Я не для того больше часа просидела в душной машине, Верна, чтобы выслушивать твою критику, — огрызнулась мама.

— Элоиз, я только хочу сказать…

Меня вдруг охватило непреодолимое желание выйти из машины. Если я останусь, дорога до дома превратится в бесконечное лавирование между высказанными и невысказанными упреками бабушки и мамы, которые продолжат грызться между собой; я уже знала, что с дедом мне будет гораздо спокойнее.

— Я пойду с тобой, дедушка! — крикнула я. — А когда машина будет готова, просто высадишь меня у бабушкиного дома.

Он надул губы, но не успел возразить, как мама остановила его:

— Разве ты не хочешь провести время с внучкой, Джордж?

— Ну ладно, только я не собираюсь ради тебя тащиться как черепаха, понятно? Так что поторапливайся. — Он злился. Лишь в таких случаях у него и появлялся акцент, резкий и неприкрытый.

Улыбаясь, я вылезла из машины.

— Позвони, если что, — сказала мама, заводя мотор.

Я последний раз посмотрела на бабушку, которая, не отрывая взгляда от водительского сиденья, помахала мне рукой.

Несмотря на предупреждение, дедушка взял неторопливый темп, и мы молча зашагали по улице. В молчании не было ничего нового: те немногие часы, что мы с дедом были вдвоем, мы обычно проводили за чтением в его комнате в бабушкином доме, плотно закрыв дверь, чтобы не слышать, как хозяйка гремит посудой в кухне. Иногда он включал записи — Принса Бастера или «Скаталитс», — и мы оба кивали в такт музыке. И сейчас, благодаря этому дружескому молчанию, я могла спокойно вздохнуть, хоть и ненавидела себя за то, что мне так хорошо в его компании.

— Я не буду заходить к ней в дом, — сообщила я. — Просто поздороваюсь у дверей, но внутрь не пойду.

— Хорошо.

— Значит, ты все-таки идешь к какой-то женщине?

— Я такого не говорил.

— А что ты говорил?

— Ничего. Это ты у нас болтаешь.

Мне хотелось его стукнуть, и он это понимал. Теперь он вышагивал с особым гонором, какой у него появлялся всякий раз, когда ему удавалось довести бабушку до белого каления. Расстраивая нас, он словно бы испытывал удовольствие. Только побывав с ночевкой в домах трех разных подруг, я поняла, что не все семьи живут таким образом.

— Я даже не знаю, как вы с бабушкой познакомились. Вы оба ни разу не рассказывали.

— Нечего рассказывать.

— Ну как же? Бабушка и дедушка должны рассказывать внукам о своей жизни.

— Ладно. Это случилось в шестьдесят шестом. Она тогда была хорошенькой старшеклассницей, я позвал ее, и она пошла со мной.

— Так не бывает. Люди так не знакомятся.

— Мужчины и женщины знакомятся.

— Нет, ты просто вредничаешь.

— Разве ты не видела, как парни на улице окликают девчонок? Разве тебя саму не окликают?

— Вообще-то нет.

— Значит, тебе везет.

Я нахмурилась. Мы уже дошли до Лоуренс-авеню, оживленного проспекта с плотным потоком машин, но почти без пешеходов: вся цивилизация была сосредоточена в торговом центре с закусочными и гипермаркетом «Уолмарт» или в унылых выцветших многоэтажках, теснящихся вдоль тротуара.

Дедушка достал из кармана упаковку «Джуси фрут» и предложил мне пластинку. Когда-то много лет назад я сказала ему, что это моя любимая жевательная резинка, и с тех пор он всегда носил ее с собой, без слов предлагая мне при каждой встрече. Я взяла жвачку, но недолго наслаждалась сладким вкусом: мне вдруг пришло в голову, что, принимая угощение, я словно потворствую отвратительному поведению деда и предаю бабушку и маму, а он должен знать, что я на их стороне. И я выплюнула жвачку.

— Вы с бабушкой всегда ненавидели друг друга или ненависть пришла с возрастом?

— Нет у меня никакой ненависти. Я просто не хочу, чтобы меня дергали. Покоя хочу.

Он медленно снял серебристую обертку с жевательной резинки. Выглядело это печально, впрочем, как и все его движения и жесты. Даже уголки рта у него смотрели книзу, придавая и без того вытянутому лицу неуловимую грусть. В детстве я его боялась и всячески избегала: каждый раз, когда он задерживался у бабушки на день или на пару недель, дом, казалось, съеживался в его присутствии. Поэтому я старалась улизнуть, если бабушки не было рядом. В первый раз мы остались один на один, когда он повел меня к Кларинде — причем поход был спонтанным.

Мама поручила меня бабушкиным заботам на день, но бабушку срочно вызвали в дом престарелых на работу, и за мной пришлось присматривать деду. Я сидела на ковре в гостиной, прислонившись спиной к накрытому полиэтиленом дивану, и смотрела, как бабушка в спешке мечется между кухней и спальней.

Потом она убежала, хлопнула входная дверь, и я осталась одна перед телевизором. Вскоре я услышала, как открывается дверь спальни и под тяжелыми медленными шагами скрипят половицы. В арочном проеме между гостиной и коридором появился дедушка.

— Пойдем со мной, — сказал он.

— Куда?

— Какая тебе разница. Просто идем.

— Бабушка велела сидеть дома.

— Ну а я говорю, что мы немного прогуляемся.

Я уставилась в телевизор. Я не знала деда и не признавала его авторитет.

— Мама велела слушаться бабушку.

— А мама не учила тебя уважать старших? Я твой дед, так что хватит спорить. Идем.

Его машина стояла в начале подъездной дорожки, частично перегородив тротуар. Заднее сиденье было завалено газетами, отвертками, деталями старых проигрывателей и телевизоров, так что мне пришлось сесть рядом с ним спереди.

— Тебе нравится музыка ска?

Я пожала плечами.

— Небось, никогда и не слышала. — Он вставил в магнитофон кассету, и я подскочила от неожиданно громкого вступления труб. — Деррик Морган.

Под лихие гитары и фортепиано я запрыгала на сиденье, а дедушка посмеивался, передразнивая мои движения. Я заулыбалась ему и попросила поставить песню с начала.

— В каком ты классе?

— В четвертом.

— Нравится учиться?

— Ненавижу математику. — Я покосилась на него. О деде я по-прежнему ничего толком не знала, но он показался мне одиноким. Возможно, он мало говорит, потому что никто им не интересуется? — А тебе нравилось учиться в четвертом классе? — спросила я.

— Я тогда уже начал работать, так что в школу нечасто ходил. — Взглянув на меня, он заметил мое изумление и откашлялся. — В то время на Ямайке все было по-другому.

Скоро он притормозил у парикмахерской. Название салона — «Черная красавица» — было выведено на зеркальной витрине большими розовыми буквами с завитками. Кларинда стояла около входа в красном сарафане из легкой полупрозрачной ткани, которая вызвала у меня неодолимое желание разорвать ее, чтобы почувствовать, как материал расползается у меня в руках. Запомнила я тот визит только урывками — дедушка что-то говорил женщине вкрадчивым игривым голосом, которого я раньше у него не слышала, потом она повела его на второй этаж в свою квартиру, — но сарафан ярко запечатлелся у меня в сознании, и я беспрерывно твердила о нем маме, когда в конце дня она забрала меня. Мама требовала более подробного описания внешности Кларинды, но я могла вспомнить только режущий глаза цвет сарафана.

Вопреки моим ожиданиям, на то, чтобы забрать машину, ушло всего десять минут. Владелец автомастерской, Оливер, был другом деда, и я смолчала, когда он ущипнул меня за щеку. По возрасту я уже имела полное право пить, курить и голосовать, но, вероятно, выглядела еще совсем ребенком. Я постаралась не закипать.

— Эта пташка — моя внучка.

— Ах да, — сказал Оливер, оглядывая меня и вытирая руки промасленной тряпкой. — Та, которая изучает кино?

— А что, — поинтересовалась я, — Джордж представлял вам других своих внуков?

Дедушка зыркнул на меня, словно хотел дать подзатыльник за дерзость, но Оливер засмеялся, и я вместе с ним. Мы уехали на выцветшем голубом драндулете, но дедушка свернул не к Лоуренс-авеню и Марли, а в переулок и припарковался около дома с небольшой верандой, бумажными жалюзи на окнах и искусственными цветами на подоконнике.

Протянув руку за спинку моего сиденья, он достал красный ящик с инструментами.

— Не уходи никуда, — велел он, вышел из машины и направился по подъездной дорожке к дому.

Я наблюдала, как он позвонил в дверь и подождал. Открыла высокая фигуристая женщина, не слишком молодая, но моложе деда. Она впустила гостя, и когда за ними закрылась дверь, горло у меня перехватило.

Ситуация была до странности знакома мне. Дедушка блудил всегда — и когда я была совсем маленькой, и даже еще до моего рождения, — однако единственным последствием его поведения стало решение жить с бабушкой порознь. Но у деда все равно был ключ от ее дома, где ему отводилась комната и где он неизменно мог рассчитывать на сытную трапезу. Квартира, которую он снимал, больше напоминала запасное убежище: там он скрывался, когда ссоры с бабушкой становились невыносимыми. Раздельное проживание считалось временным и вовсе не означало конец брака. Оба продолжали носить обручальные кольца, словно те еще что-то означали, хотя пребывание в одном помещении, по-моему, лишь изнуряло деда и бесило бабушку. Однако мне пришлось пересмотреть свое мнение, когда три месяца назад они решили повторить супружеские клятвы: тогда дедушка чудом выжил в автомобильной аварии и понял, что самое важное в жизни.

Раньше я думала, что бабушка не знает о других женщинах, но однажды, когда мне было одиннадцать лет, я убедилась в обратном. Мы с ней пошли на рынок, бабушка увлеклась выбором манго, фыркая и давя плоды пальцами, и не заметила стоявшую у прилавка с апельсинами женщину, которая косилась на нее.

Даже в пятьдесят бабушка так и не изменила стиль сообразно моде или возрасту. Она по-прежнему укладывала выпрямленные волосы мягкими волнами и гордо вышагивала в платьях с широкой юбкой, как в фильмах с Дороти Дендридж[16]. Я привыкла к тому, что женщины разного возраста на нее оглядываются, и решила, что это одна из них, но дама вдруг с какой-то мстительной решимостью подошла к нам.

— Извините, — сказала она, — мы знакомы? Мне кажется, что да.

Бабушка оторвалась от фруктов, окинув незнакомку своим обычным взглядом с ног до головы. Женщина была приятная, на несколько лет моложе бабушки, с темной гладкой кожей; говорила она с акцентом, который я не могла определить: не ямайский, не тринидадский, но точно островной.

— В какую церковь ходите? — поинтересовалась бабушка.

— К преподобному Митчеллу, — ответила женщина. — Пятидесятническую.

— Не слыхала про такую.

— Может, мы встречались где-то в другом месте?

— Не волнуйтесь, милочка, я обязательно вспомню.

Я перевела взгляд с одной собеседницы на другую и заметила, как ядовитая улыбка исказила лицо бабушки. Она выпрямилась и задрала подбородок.

— Вы, похоже, подруга Джорджа, — проговорила она. — У него подруг не счесть.

— Наверняка. Он мне очень помог. Я про Джорджа.

— О да, он щедрый малый. — Бабушка положила руку мне на плечо и подтянула меня поближе. — А он показывал вам эту ясноглазую пташку? Наша маленькая внучка. Кара, поздоровайся с этой милой дамой.

Женщина быстро глянула на меня.

— Славная девочка. — Потом она снова посмотрела на бабушку и улыбнулась: — Что ж, у меня дела. Я просто хотела поздороваться.

— Вот и чудненько. Благослови вас Бог.

Женщина кивнула и удалилась, а бабушка опять стала изучать фрукты, беря их в руки и снова откладывая, но уголки рта у нее были напряжены. Мне хотелось утешить ее, погладив по спине, но я вспомнила, как мама отталкивает меня, если я так делаю. Поэтому я просто подставила чистый полиэтиленовый пакет, чтобы бабушка положила в него сливы или груши.

По пути домой она упорно молчала, а я скакала рядом, беззаботно пиная камешки и всеми силами пытаясь показать, что встреча на рынке вовсе не показалась мне странной. Мы подошли к дому как раз в тот момент, когда мама подъехала и припарковалась позади дедушкиной машины. Я взглянула на его номерной знак, мысленно гадая, откажут ли теперь деду от дома.

Мама нажала на клаксон, я попрощалась с бабушкой, коротко кивнувшей маме, и залезла в «бьюик».

Пристегнись, — велела мама, когда мы отъехали. Я натянула ремень и уставилась в окно со своей стороны.

— Что это ты сегодня такая тихая? — спросила мама. — Обычно ты что-нибудь рассказываешь, когда возвращаешься от бабушки.

Я сцепила руки и принялась крутить большими пальцами.

— Как ты думаешь, им одиноко?

— Кому?

— Бабушке с дедушкой.

— С чего бы?

— Не знаю.

Мама остановилась на светофоре.

— Бабушке, пожалуй, одиноко, — сказала она.

— А ты? Тебе одиноко?

Она повернулась ко мне и мягко прикоснулась к моему подбородку большим и указательным пальцами. А потом зажегся зеленый свет, и мама тронула машину с места.

Дедушка довольно скоро вернулся в машину с ничуть не изменившимся и совершенно бесстрастным видом, словно и не он провел двадцать минут в доме чужой женщины. Меня разозлила легкость, с которой он изображал, будто ничего не случилось, и я отвернулась к своему окну, следя глазами за проплывающими мимо деревьями и грязно-коричневыми жилыми кварталами. Дед включил джазовую станцию, но у меня вдруг запершило в горле и что-то сжалось в груди, и я вырубила радио. Дедушка хмыкнул, но не стал возражать.

— Я тебя не понимаю, — произнесла я наконец.

— Вот и ладно, — ответил он. — Мне и не нужно, чтобы ты меня понимала.

Подъездную дорожку у бабушкиного коттеджа перегородила мамина машина, и дедушке пришлось остановиться на дороге. В доме аппетитно пахло тушеными бычьими хвостами с рисом. Телевизор работал на высокой громкости, заглушая бормотания религиозных проповедников по радио. Мама сидела на диване; волосы у нее еще больше растрепались, а с лица так и не сошло раздражение. Дедушка развязал шнурки, и бабушка вышла в прихожую, наблюдая, как он разувается.

— В прошлый раз я нашел в своих ботинках обертки от конфет, — заметил дедушка.

— А я предупреждала: съел конфету — выбрасывай фантик. Но ты же не слушаешь, а швыряешь его назад в вазочку.

Дедушка цокнул языком, но не нахмурился и не напрягся.

— У тебя там что-то подгорает, — сообщил он.

Бабушка рассмеялась и, отмахнувшись, пошла на кухню, бросив на ходу:

— У меня никогда ничего не подгорает. Я готовлю так, что пальчики оближешь.

Я поставила свои сандалии на коврик у стены. Дедушка сел во главе накрытого клеенкой стола, а бабушка сняла крышку с чугунной латки и заглянула внутрь. Дедушка положил руки перед собой и переплел пальцы, на лице у него застыло выражение удовлетворенного ожидания.

Мама позвала меня.

Когда я подсела к ней на диван, она выключила звук телевизора и нетерпеливо взглянула на меня.

— Ну как? — спросила он. — Что там случилось? Куда вы ездили? Бабушка не закрывала рта все два часа, пока вас не было.

Я вдруг поняла, что, уже когда дедушка остановился у дома Лорен, не собиралась докладывать о его визите, не желая слышать воплей родичей, от которых чуть не лопаются барабанные перепонки. Дедушка тоже знал, что я не проболтаюсь, — мама любила скандалы, а я нет, — но я заставила себя проглотить горечь от собственной предсказуемости в стремлении сохранить мир в семье.

— Мы ездили в магазин. Задержались там немного.

Мама наверняка поняла, что я вру, но больше вопросов не задавала, только снова включила звук телевизора. Думаю, она давно усвоила истину, которая открылась мне только сейчас: мир в этой семье возможен лишь в том случае, когда мы постоянно лжем, по крайней мере друг другу.

На кухне бабушка скользила от холодильника к шкафу, а оттуда к плите, доставала напитки, тарелки и вилки, словно исполняла какой-то замысловатый танец. Дедушка следил за ее движениями, слегка улыбаясь; его глаза словно гладили ее фигуру, и я заставила себя отвернуться: стоит ему заметить мой взгляд, он сразу очнется и улыбка растает.

Торжество

Впервые они напились вместе — благодаря бутылке шипучего вина — на восемнадцатый день рождения Кары. Обе они, невысокие и миниатюрные, уверенно налили себе по третьему бокалу, а на четвертой порции Элоиз, сделав большой глоток, с притворной строгостью постучала пальцем по столу.

— Это не в честь твоего совершеннолетия, — заявила она, подавляя отрыжку. — А потому, что ты выпускница.

Каре показалось, что мама хочет сказать что-то еще, но Элоиз, немного помолчав, залпом осушила бокал и налила себе очередную порцию вина.

Кара отхлебнула шипучки и вспомнила прошлый день рождения, когда Элоиз подбросила ее до метро, где дочь садилась на поезд до школы в центре города. Тогда Кара открыла дверцу машины и собралась выходить, но Элоиз схватила ее за запястье и потянула назад на сиденье.

— Я хочу, чтобы ты кое-что усвоила, — сказала она. — Когда ты родилась, я была в твоем возрасте.

Кара только молча заморгала, раскрыв рот, и Элоиз пожелала ей хорошо повеселиться. После этого примерно раз в два месяца мама возобновляла разговор, повторяя:

— Когда я была в твоем возрасте, тебе было три месяца… шесть месяцев… девять месяцев… и ты все время плакала и хотела есть. Ты представляешь? Представляешь, каково мне было?

Но сегодня она не задавала никаких вопросов. Элоиз пришла домой рано с бутылкой просекко в руках и велела дочери достать из кухонного шкафа два бокала. Пусть по закону пить разрешается только с девятнадцати лет, они все равно отпразднуют. Скоро Кара окончит школу, и у нее уже есть предложения, есть возможности — от полной стипендии в Йоркском университете до приветственного письма из Университета Торонто, куда она мечтала попасть на протяжении всех старших классов.

Они провозгласили пятый тост, и когда бокалы соприкоснулись, Элоиз вдруг захохотала, и ее хриплый смех заметался по гостиной, отражаясь от стен холостяцкой квартирки.

Пьяная

1

Во время перерыва на обед моим приятелям позвонили: Ханне — мать, Джастину — домработница. Оказалось, в оба дома пришли письма, адресованные каждому из моих друзей.

— Конверт маленький или большой? — спросил Джастин.

Ханна тем временем намотала на палец белокурую прядь.

— Толстый? Да, открывай.

Я уже получила свои конверты, все три, с поздравлениями и программой обучения. Мы с мамой повесили на холодильник списки «за» и «против», и я устроила междусобойчик с Рошель, единственной подругой из моего прежнего района, которая знала, что я не считаю себя слишком крутой для Эглингтон-Уэст и Марли, а потому еще разговаривала со мной.

Рошель собиралась поступать в филиал Университета Торонто в Миссисоге и сообщила мне, что Анита выбрала колледж Шеридан. Анита первая отвернулась от меня, когда я переехала. Затем, вскоре после того, как она перестала являться на наши встречи, Аишани начала постоянно ссылаться на обилие работы, а Джордан просто говорила, что «занята». По словам Рошель, Джордан настроилась пойти в Йорк, а Аишани никак не могла решить, хочет учиться в университете или нет: кредит на обучение ее задавит, и ей не улыбалось всю оставшуюся жизнь отдавать долги.

Джастин закончил разговор первым, а потом и Ханна. Ее приняли в Университет Дэлхаузи, а вот Джастину в Куинсе отказали. Он спрыгнул с дерева, куда забрался, как только мы вошли в парк, и подошел к сетчатому забору, к которому прислонилась Ханна. Я осталась сидеть у другого дерева неподалеку, подложив под себя рюкзак, чтобы не испачкать джинсы.

— Ну и ладно, там высокий уровень суицида. — Джастин достал из кармана парусиновых брюк упаковку мятных леденцов. — Лучше пойду в Макмастер.

— Ты уже забрал свои документы? — спросила Ханна.

Он прикрыл ладонью зажигалку, прикуривая сигарету, глубоко затянулся и только потом ответил:

— Рано или поздно заберу. — Он почесал родинку на правой щеке и выпустил изо рта дым. Я сморщила нос.

Ханна фыркнула:

— Ты вроде как и не расстроен.

— А чего расстраиваться-то, — ответил Джастин, пожимая плечами и улыбаясь.

Его самоуверенность вовсе не была напускной, и это меня кольнуло: я не умела быть настолько беспечной, почти до наглости. И все же, должно быть, приятно верить в себя.

— Однако нам есть что отметить, — сказала Ханна. — Я слышала, кое-кто сегодня надумал слинять с уроков и завалиться к Андрею.

— Правда? — Джастин перегнулся через забор и плюнул кому-то во двор. — Кто именно?

— Нора, Райан, Себастиан, еще кто-то.

— Славно.

Я ничего не сказала. Никого из названных ребят я не знала, только встречала в коридорах. По сути, я и Ханну с Джастином толком не знала. Первые два года учебы в этой школе я все время проводила с Терренсом Питерсом, а когда его семья переехала в Уитби, я как-то незаметно прибилась к Джастину и Ханне — мы вместе занимались в драмкружке, всегда были самыми сильными учениками и часто сообща готовили групповые проекты. В начале последнего года Ханна предложила обедать вместе. Не успела я оглянуться, как это вошло в привычку.

Кара, а ты как? — поинтересовался Джастин.

Я скривила рот на сторону, будто в раздумье.

— Спасибо, воздержусь.

— У тебя какой-то зуб на развлечения или как? — спросила Ханна.

— Зуб?

— Нет, ну серьезно. Тебя приняли во все университеты, о которых ты мечтала, — какой смысл теперь ходить на уроки?

— Ханна, когда я последний раз прогуляла школу, дело кончилось плохо, — заметила я.

— Да когда это было! Сто лет назад, давно пора забыть. К тому же мы тебя не бросим, как они, обещаю.

— Слушай, мне пора: хочу успеть перекусить перед французским.

— Шутишь? Ты серьезно собираешься весь день долбить спряжение глаголов? — не отставала Ханна. — Сегодня же пятница!

— Нет, но знаешь…

— Как ты не врубаешься? Ни один из универов тебя не отверг, — присоединился к уговорам Джастин. — Теперь ты вольна оторваться на полную катушку. Лови момент, подруга!

Я лишь, моргая, глядела на них, и Ханна, притворно зарычав, сделала вид, будто душит меня.

— Твоя мама ни о чем не узнает. Она не Господь Бог.

Джастин посмотрел налево, потом направо и снова налево, затем уставился вверх и бешено завертел головой, словно ожидая кары небесной.

— Ханна дерзнула произнести кощунственные слова в адрес мамы Кары, и ее не поразило молнией? — Он театрально прижал руку к губам. — Чудо! Чудо!

— Прекрати! — огрызнулась я. — Не смешно.

— Ну, немного смешно.

— Вот дурак, — бросила Ханна и повернулась ко мне: — Ты скрываешь от мамы бойфренда, значит, можешь и прогулять один денек. Пойдем.

Она взяла меня за руку и потянула, силясь поднять с земли. Друзья были совершенно убеждены, что я имею право немного покуролесить.

— Я даже не знаю Андрея, — возразила я.

— Неважно, ты же с нами, — ответила Ханна и снова повернулась к Джастину: — Правда ведь?

Он кивнул.

— Именно. Ты с нами.

2

Дверь открыл отец Андрея — невероятно высокий человек, которому приходилось сутулиться. Волосы у него начали седеть, на худом и бледном изможденном лице отчетливо проступали скулы. Он запахивал на талии красный махровый халат, а на ногах у него были спортивные носки с резиновой подошвой, поверх которых он зачем-то напялил еще и коричневые тапки. Я сделала шаг назад, намереваясь сбежать, но Джастин улыбнулся.

— Приветик, мистер Кей, — поздоровался он.

— Джастин!

Мистер Кей хлопнул Джастина по плечу и принялся расспрашивать про девочек и про школу, словно заботливый дядюшка, который гордится племянником. Затем он повернулся к Ханне и хохотнул, прежде чем заключить ее приземистое тело в крепкие объятия. Наконец он с любопытством посмотрел на меня.

— Это Кара, — объяснил Джастин, — наша подруга.

Хозяин дома кивнул и отступил в сторону, пропуская нас:

— Андрей в дальней комнате.

Дом очень напоминал старинный особняк — в холле легко уместился бы весь коттедж моей бабушки, — но я постаралась сохранять бесстрастное выражение лица: не хотелось выдавать свое изумление. Я оглянулась на мистера Кея, думая, что он идет за нами, но тот уже поднимался по спиральной лестнице.

«Дальняя комната» оказалась просторной гостиной, по-модному скудно обставленной: серые замшевые диванчики, бежевый ковер и телевизор почти во всю стену. Андрей топтался у заставленного бутылками бара, собирая темно-русые волосы в хвост. На одном из диванов сидел Райан Коллингвуд в спортивных шортах с логотипом школы. На журнальном столике перед ним стояли на подставках два бокала и лежал мешочек с травкой. Ханна и Джастин направились к диванам, а я приросла к месту. Я ожидала, что мы соберемся в подвале или в комнате Андрея, но при виде огромной гостиной мне стало не по себе.

— Что это с ней? — спросил Райан, кивая в мою сторону.

Ханна уселась на диван, поджав под себя ноги, и стала смотреть, как он скручивает косяк.

— Стесняется человек. Вы ведь знакомы, да? Это Кара… — Она неуверенно глянула на меня: — Дэвис?

Я кивнула.

— Кара Дэвис, — повторила Ханна.

— Ага, точно, — кивнул Андрей и повел рукой в сторону бара: — Что будешь пить, Кара Дэвис?

Джастин засмеялся:

— Она не пьет.

— Откуда тебе знать? — выпалила я, не подумав, но брать свои слова обратно не собиралась. Мне не нравилось выглядеть предсказуемой: слишком смахивает на слабость.

Ханна заулыбалась мне с дивана и пришла на помощь:

— Ей то же, что и мне. «Отвертку».

Андрей щелкнул пальцами.

— Ясно. — Он взглянул на меня: — Слушай, сядь, а? А то меня нервирует, что ты стоишь столбом.

Ближе всего ко мне было кресло. Меня немного утешило, что удалось сесть у самой двери.

— А остальные где? — поинтересовался Джастин. — Я думал, Нора придет.

— Чувак, в мою спальню вход запрещен, — предупредил Андрей.

Джастин откинулся на спинку дивана:

— Ну и ладно. У тебя тут сто комнат, где-нибудь пристроимся.

Андрей подошел с коктейлем, и я забрала у него стакан. Нужно было куда-то деть руки, чтобы скрыть неловкость. Я отхлебнула. Сладко. Терпко. Водка обожгла горло.

Я пила не в первый раз. Когда нам было по пятнадцать лет, старшая сестра Аниты однажды купила всей нашей компании по слабоалкогольному коктейлю — взятка за то, чтобы мы молчали о ее тридцатипятилетнем любовнике. Даже мама разрешила мне отпраздновать поступление в университет парой бокалов Просекко. Но сейчас я ощущала на себе испытующие взгляды. Джастин наблюдал за выражением моего лица, и я сделала глоток побольше, изо всех сил стараясь не закашляться.

Райан Коллингвуд повернулся ко мне с дивана, держа в руках свежую самокрутку:

— Будешь?

Я помотала головой:

— Нет, не хочу.

— Правда? — Он не отводил руки. — Разве ты не с Ямайки?

— Райан! — Ханна пихнула его в бок, конфузливо смеясь. — Не будь расистом.

— О чем ты говоришь? При чем тут расизм?

Ханна покачала головой.

И кстати, Кара канадка.

Я выпила еще, чтобы не ввязываться в разговор. Когда появились Нора и Себастиан, я допивала уже третий стакан. Остаток дня кружился передо мной, как теплое облако. Джастин и Нора гонялись друг за другом по лестнице. Ханна и Райан передавали туда-обратно косяк. Андрей с любопытством разглядывал меня, словно я обладала всеми тайнами Вселенной и достаточно задать правильный вопрос, как мне поневоле придется поделиться ими.

— Сколько у тебя ушло времени на такие косички? — спросил он. — Погоди, или они наращенные?

Когда я наконец решила идти домой, то не сразу смогла твердо встать на ноги. Шла я без труда, но все тело было легким, невесомым; я словно со стороны наблюдала за каждым своим шагом. Хорошо, что мы теперь жили в центре и не нужно было ехать ни на автобусе, ни на метро до Эглингтон-Уэст, Уилсон-стрит или Батерст — наш дом находился в двадцати минутах ходьбы отсюда.

Когда я ввалилась в дверь, мама была на кухне. Вся квартира провоняла макаронами с сыром, и в животе у меня все перевернулось.

— Кара? — Пронзительный мамин голос загрохотал у меня в голове. — Почему ты дома?

У меня был ответ. Я приготовила его на случай, если нечаянно столкнусь с ней или с кем-то из ее знакомых. Другое объяснение я придумала для неожиданной встречи с бабушкой или ее подругами по церкви, хотя они никогда не появлялись в центре города. А еще одно сочинила, чтобы ввести в заблуждение учителя, школьную секретаршу или вышедшего на обед завхоза, если они увидят меня по дороге домой.

Мама не отступала:

— Кара, отвечай мне, когда я с тобой разговариваю! Что ты делаешь дома?

Я помню бульканье кипящей воды, нечеткий образ матери, поворачивающейся от плиты. Телевизор работал, единственное окно было распахнуто. Помню, как я открыла рот, чтобы соврать, а потом стремительно сложилась пополам, уперев руки в колени, и меня вырвало.

3

Беда в том, что извинилась я только за рвоту.

Это было следующим утром. Ночью я выхлебала три стакана воды и слегка утолила голод двумя тостами без масла, после чего меня вырвало еще раз. Все это время мама со мной не разговаривала, но теперь она гремела на кухне посудой, хлопала дверцами шкафа и громко бормотала, будто меня здесь и не было, с сильным ямайским акцентом:

— Пташка считает себя взрослой, раз ей стукнуло восемнадцать. Пф-ф! Видать, забыла, кто ее породил.

Раньше я никогда не слышала, чтобы мама изъяснялась на патуа. У меня перед глазами встала бабушка: разозлившись, она становилась беспокойной, расхаживала по коридору и трясла кулаками, кричала на весь дом — но никогда не обращалась к виновнику ее негодования, не желая признать, что другой человек вывел ее из себя. Такую вспыльчивость унаследовала и моя мама, и ее акцент и знакомые проявления ярости заставили меня заговорить с ней. Я села на диван и глубоко вздохнула.

— Прости меня.

Мама достала из шкафа упаковку мятного чая и только потом ответила:

— Любишь ты чай или нет, он успокаивает желудок, так что ты выпьешь все до капли.

— Ладно, — ответила я.

Она потянулась за маленькой черной кастрюлькой, в которой кипятила воду и варила яйца, но рука ее зависла в воздухе.

— Что значит «ладно»? — с угрозой в голосе произнесла она.

— Надо сказать «спасибо»?

— Надо сказать «да, мама».

Предполагалось, что я исправлю ошибку, повторив за ней нужную фразу, как попугай. Ответ всегда был стандартным, укоренившимся с детства. Но сейчас мне хотелось только одного: снова лечь, стиснуть руками голову или обхватить живот, чтобы не развалиться на части.

— Я жду.

Меня хватило только на то, чтобы повторить:

— Прости меня.

— За что ты просишь прощения, Кара?

— За то, что заблевала весь дом.

Мать обернулась и оперлась о стол. Плотно сжатые в гневе губы стали тонкими. Она сложила руки на худой груди.

— И все?

Я молчала.

— Не слышу ответа.

Я знала правильный ответ, знала, что она хочет услышать от меня и в какой форме я должна произнести извинения, — но не могла выговорить больше ни слова. Я продолжала молчать, и мама хлопнула ладонью по столешнице; кольца на среднем и указательном пальцах громко брякнули об акриловую поверхность. Немного подождав, она хлопнула по столу снова, и я представила, как она бьет меня по лицу. Последнюю пощечину я получила несколько лет назад, но мама умела воскресить в моей голове эти воспоминания, нагнав страху с помощью зычного голоса.

— Думаешь, меня испугает подростковый бунт? — выкрикнула она. — Я не желаю слушать демагогию на тему «Это моя жизнь»! Думаешь, я не была на твоем месте? Со мной такой номер не пройдет, пташка, меня на мякине не проведешь!

Не прерывая гневной тирады, она отвернулась к столу, чтобы заварить чай. Крик ее превратился в визгливые бессвязные вопли: ярость овладела ею целиком, и мама только и могла, что орать. Вопли казались почти потусторонними — в такие моменты я задумывалась, осознает ли вообще себя мама, когда начинает вот так горланить. Я прижала пальцы к вискам, мечтая заорать на нее в ответ, лишь бы она замолчала.

— О чем она думала? Скажите на милость, о чем она только думала?!

Я уперлась взглядом ей в спину, прикидывая свои шансы.

— Мне все говорили, что я слишком молода! Нет, можете вы такое представить? Является домой пьяная в стельку!

Я встала и машинально ощупала задний карман джинсов, по привычке проверяя, на месте ли телефон. О ключах от квартиры я не волновалась. Мои кроссовки валялись на полу у дивана, где я их сбросила накануне, заваливаясь спать, и я кое-как натянула их, придавив пятками складки на стельках. Мама кричала все громче, все пронзительнее, и я выскользнула из квартиры, не взяв даже сумки.

4

«Следующая остановка „Куин“. Платформа, Куин».

Я ждала приступа паники. Слез. Истерики. Хоть какой-то реакции на собственный дерзкий поступок. Но организм не позволял мне найти облегчение, дав волю чувствам; я сидела в поезде онемевшая и с сухими глазами.

На каждой станции я думала, не стоит ли выйти прямо здесь, подняться наверх и прогуляться по улицам родного города, который я почти не знала. Но почему-то казалось, что безопаснее остаться под землей, где ты незаметен и недостижим. Однако на «Юнион стэйшн» я все же решила сойти — может, посетить Зал хоккейной славы и, вместо того чтобы прятаться от маминых непрестанных звонков, просто не обращать на них внимания. Двери вагона с лязгом распахнулись, и я уже почти видела, как выхожу, но вдруг оцепенела от внезапного ужаса.

Перед самым закрытием дверей в вагон вскочила Аишани Бхакта, длинная коса прыгала у нее за спиной. Аишани была в бейсболке с логотипом «Макдоналдса» и в черно-серой униформе, на плече висел рюкзак «Пума» с завязками — моя давняя мечта. Поезд тронулся и продолжил свой путь на север, а я снова отвернулась к окну, хоть и понимала, что бывшая подруга увидела меня.

— Теперь-то я точно знаю, что ты не собираешься притворяться, будто не замечаешь меня, — произнесла она.

Я повернула к ней голову. Аишани стояла уперев руки в бока и подняв одну бровь. Глаза у нее были усталыми.

— А почему бы нет? — ответила я. — Ты постоянно так делаешь, когда меня видишь.

Аишани села напротив, сняла бейсболку и расплела толстую черную косу.

— Анита говорит, что после переезда в центр ты задрала нос.

— Анита много чего говорит.

— Не ври. Я слыхала, ты выбилась в люди. — Даже спустя столько лет она так и не научилась имитировать акцент тринидадцев. — Рошель только о тебе и болтает, — объяснила она.

Я пожала плечами и ничего не ответила. Все равно это была проверка: Аишани хотела знать, права Анита или нет насчет моего зазнайства.

Я взглянула на ее серебристый бейдж.

— Так ты работаешь здесь, на «Юнион стэйшн»?

— Меня, типа, повысили, — сказала она. — Через пару месяцев буду менеджером.

— Супер.

Она цокнула языком.

— А язвить-то зачем?

— Я правда за тебя рада, Аишани.

— Вот как. — Она откинулась на спинку сиденья, прислонилась затылком к стеклу и тяжело вздохнула. — А я и не врубилась.

— Значит, так и будешь тут работать? — поинтересовалась я. — Когда окончишь школу, — Аишани нахмурилась, а я улыбнулась и объяснила: — Рошель мне про всех рассказывает.

— Я ей когда-нибудь в рог дам. — Бывшая подруга покачала головой: — Я пока сама не знаю, чем займусь после школы.

— Ну, у тебя еще есть время решить.

— Мои родители уже все решили, — скривилась она. — У нас в семье, знаешь ли, никто университетов не кончал.

— Значит, ты будешь первая? — спросила я. — Здорово.

Аишани вытянула ноги и уставилась на носки своих черных кроссовок. Казалось, она хочет провалиться сквозь землю.

— Предлагаю свернуть тему, — буркнула она.

— Ладно.

Мы обе замолчали, а когда поезд отъехал от станции «Сент-Джордж», Аишани закрыла глаза. Я снова отвернулась к окну, рассеянно глядя в черный туннель. Лежащий в кармане джинсов телефон впился мне в бедро, и я села поудобнее.

«Станция „Эглингтон-Уэст“».

Мы выехали на поверхность, и вместо темноты за окном теперь мелькала поросшая изжелта-зеленой травой насыпь и мчащиеся по шоссе машины. Не успела я опомниться, как Аишани очнулась от дремоты, вскочила на ноги, схватилась за вертикальный поручень и крутанулась вокруг него, как мы делали в детстве.

— Идешь?

Поезд остановился.

— В другой раз, — ответила я.

Двери открылись, и Аишани вышла на платформу. — Телефон у меня прежний! — крикнула она.

— Ясно.

«Осторожно, двери закрываются».

Аишани уже поднималась по лестнице, когда поезд тронулся и загрохотал по направлению к станции «Гленкерн». Телефон завибрировал, сообщая о пропущенных звонках — двадцать пять, и все от мамы. Ее настырное упорство меня не удивило, но возмутило до глубины души. Когда она позвонила в двадцать шестой раз, я стиснула в правой руке трубку и прижалась лбом к стеклу. На двадцать девятый раз я ответила.

— Где тебя носит? Ты понимаешь, что я уже собиралась звонить в полицию? Алло! Я убью тебя, Кара! — От тяжелого маминого дыхания у меня перехватило горло, и руки зачесались нажать на отбой. — Ты не имеешь права позволять себе такие выходки! Когда вернешься, я потребую письменного отчета о том, как ты добыла алкоголь, где шлялась вместо школы и с кем. Мне нужен полный список имен. Ты меня поняла? Даже если ты ходишь в их школу, ты им не ровня. Ты должна быть лучше их, Кара. — В ее голосе слышалась небывалая дрожь, не от гнева и не от расстройства. Маму мучило чувство, которое она всегда умело от меня скрывала: страх. — Ты слышишь меня?

— Слышу, — ответила я.

— Немедленно домой!

5

Я отключилась только после того, как она положила трубку. Поезд остановился на станции «Лоуренс-Уэст». На противоположных путях стоял с открытыми дверями состав, направляющийся на юг. Мальчик в белой рубашке дергал маму за рукав:

— Почему мы так долго не едем?

Я бы успела. Стоило сейчас вскочить и перебежать платформу, и я бы успела запрыгнуть в обратный поезд и поехать назад в центр, домой. Но я не шевелилась, глядя в окно на открытые двери, на пассажиров, набившихся в вагон, раздраженных и нетерпеливых. Я не отрывала от них взгляда, даже когда мой поезд тронулся, отошел от «Лоуренс-Уэст» и покатил к следующей остановке. А я так и сидела, уставившись в ту же точку, где раньше были открытые двери.

Жареный плантан

1

Бабушка звонит нам пятый раз за неделю и бессвязно пересказывает на автоответчик свой сон, в котором видела «пташку». Мама распахивает глаза и посылает меня к ней домой узнать подробности; со снами не шутят. Если человеку приснился кто-то из членов семьи, то он обязан сообщить об этом, иначе навлечет на родственника беду. Но когда я выхожу через турникеты из метро, ноги несут меня в другую сторону, не к бабушкиному дому и даже не в ее квартал. Перспектива выслушивать невнятную болтовню о пророческой силе снов пригвождает меня к Эглингтон-Уэст. Меня завораживает одновременно знакомый и чужой район, в котором я когда-то жила и где не бывала уже два года, с семнадцати лет.

Здесь ничего не изменилось.

Оживленные улицы по-прежнему никогда не отдыхают, никогда не погружаются в тишину. Выхлопные газы полностью вытесняют свежий воздух, из пролетающих мимо машин грохочет регги или сока с такими агрессивными басами, что я ощущаю вибрацию под ногами. Я смотрю строго вперед и быстро миную витрины магазинов, возле которых парни, как обычно, играют в кости и цепляют девчонок, подбираясь и воздерживаясь от улюлюканья только в тех случаях, когда мимо шествуют матери или тетушки из церкви.

Я заворачиваю в кафе, где играет рутс-регги для стариков, беру курицу с рисом по-ямайски и устраиваюсь у окна, разглядывая прохожих и стучащих костяшками домино мужчин, которые сидят на ящиках и смеются над своими тупыми шутками. Может, мимо случайно пройдет Рошель? Я сто лет не разговаривала с подругами детства, но с Рошель мы поддерживали отношения дольше других. Последний раз мы поздравили друг друга с поступлением в университет, с началом новой жизни, а потом уже забывали делиться свежими впечатлениями. Я даже не знаю, живет ли она еще на Хоупвелл-авеню или переехала поближе к кампусу, но от возможности увидеть ее приятно волнуюсь.

Маме я говорю, что у бабушки мне не открыли дверь. Она замечает мне, что после выхода на пенсию ее мать почти всегда дома, потом звонит сама бабушка, уверяя, что никто не приходил, но я все равно продолжаю настаивать на своей лжи. После шестого сообщения бабушки на автоответчике мама снова посылает меня к ней.

2

Когда я училась в начальной школе, по воскресеньям мама отправляла меня к бабушке, чтобы та сводила меня в церковь. Мама с трудом натягивала на меня бархатное или атласное платье и, усаживая на диван, чтобы надеть колготки, говорила:

— Веди себя прилично, тебе понятно?

— Да, мама.

— Яне шучу, Кара. Если бабушка пожалуется, что ты грубишь, я тебя отшлепаю. Ясно?

Я кивала.

— Хорошо. Тогда поцелуй меня.

Мы с мамой тогда обитали на Белгрейвия-авеню, а бабушка жила на соседней Уитмор-авеню, и мы обычно встречались с ней на веранде ее коттеджа в половине восьмого утра. Сдав меня с рук на руки бабушке и едва кивнув ей одновременно и в знак приветствия, и в знак прощания, мама возвращалась домой спать. Она часто говорила, что может полноценно отдохнуть только по воскресеньям; что учеба, работа в офисе и визиты в школу безжалостно съедают ее жизнь, а по вечерам к ней пристаю я, требуя внимания и отбирая остатки сил. Поэтому в воскресенье ей необходимо прийти в себя — еще одна причина, почему я должна слушаться бабушку.

Когда мы с бабушкой ехали на север в церковь, придирки лились рекой уже в вагоне метро. «Перестань качать ногой», «Хватит подтягивать колготки», «Прекрати петь эту песню; сегодня день Господень, и мы поем только церковные гимны». Поначалу я терпела, но в церкви начинала баловаться, жаловалась на духоту, гонялась за мальчишками, дергала перья и банты широкополых шляп, маячивших передо мной. Замечая мои шалости, бабушка твердила: «Не проказничай; Бог хочет, чтобы ты была хорошей девочкой, а не хулиганила, как сорванец». Я что-то бормотала в ответ, а она подводила меня к своим подругам, каждый раз к разным, и я топталась позади, поглядывая, как другие дети играют в пятнашки.

— Кара… Кара! Расскажи сестре Иде, кем ты хочешь стать.

— Педиатром.

— Вы слышали? — говорила бабушка. — Моя внучка собирается стать педиатром. Учителя считают ее очень смышленой. — Она ласково мне улыбалась, а я надувала губы и дергала ее за платье: пойдем домой.

По воскресеньям мне нравилась только вторая половина дня. После церкви мы возвращались в квартал Эглингтон-Уэст и Марли, где бабушка вела меня в кафе «У Рэнди» есть жареные ямайские пирожки с мясом и кокосовые булочки. На обратном пути домой она со мной почти не разговаривала, что меня вполне устраивало. Переодевшись в домашнее платье и разогрев для меня обед, бабушка готовила ужин и делала уборку, и навязчивый стрекот пылесоса заглушал все звуки в доме.

Мама забирала меня ближе к вечеру, и к тому времени я уже была накормлена — обычно курицей карри с рисом или рагу с клецками (аки и соленую рыбу, которые к нему подавались, я никогда не ела). Провожая нас, бабушка вручала мне плошку из-под маргарина с остатками еды; мама никогда не напрашивалась на ужин, а бабушка никогда ее не приглашала. Скоро прощание с бабушкой стало для меня любимым воскресным событием, а еще через некоторое время я начала умалять маму больше не отправлять меня туда.

3

Бабушкина улица находится совсем рядом с Эглингтон-Уэст и Марли, в небольшом жилом квартале, прячущемся позади магазинов и окруженном кленами. Ее коттедж выглядит совсем как прежде: крашеное бледно-голубое крыльцо, коврик с надписью «Иисус видит тебя», черная асфальтовая подъездная дорожка с пятнами масла, вытекшего из дедушкиной машины. Изменилась только лужайка. Раньше газон загромождали щиты с лозунгами избирательных кампаний всех подряд партий, которые бабушка отказывалась убирать даже после выборов. Мне они особенно не мешали, меня скорее забавляло, как голубые плакаты консерваторов, красные — либералов и рыжие — Новой демократической партии пестрят на фоне зеленой травы, но мою маму вся эта агитация бесила. Каждый раз, когда мы покидали дом, она, кажется, надеялась, что в наше отсутствие щиты исчезнут. Но к следующему визиту все оставалось по-прежнему, и мама снова приходила в ярость.

— Зачем так много плакатов? — кричала она, врываясь в кухню и размахивая руками за спиной у бабушки.

— Не хочу ничего слышать, Элоиз.

— Они тебя используют! Ты хотя бы знаешь программы этих партий?

— Э-э, я не дурочка!

Иногда мама бросала что-нибудь непочтительное, иногда просто уходила.

Я стучу всего один раз, и бабушка сразу открывает и окидывает меня оценивающим взглядом, слишком хорошо мне известным. Она тоже ничуть не

изменилась. Благодаря тщательным стараниям сохранить молодость лицо у нее осталось довольно гладким, хотя ей уже далеко за шестьдесят. Пышная фигура еще намекает на прежние рельефные формы. Выражение лица в точности такое, каким я его помню: брезгливое, слегка удивленное, словно она только что съела кислый лайм.

— Здравствуй, бабушка.

— Глазам не верю. Явилась.

— Ты ведь звонила.

— Когда я звонила на прошлой неделе, ты не пришла.

— Я уже рассказывала, что тогда случилось.

— Да-да. — Бабушка опирается о дверной косяк, выпячивает губы и начинает медленно обшаривать меня взглядом с головы до ног, а я мысленно радуюсь, что перед выходом решила принарядиться и надела оборчатую юбку до щиколоток вместо обычных бриджей.

— Тебе нужно смазать пятки вазелином, — наконец изрекает она. — Шершавые, как терка.

Бабушка освобождает проход, а я фантазирую, как поворачиваюсь и ухожу без единого слова, направляюсь домой и до конца жизни не обращаю внимания на бабушкины звонки и выразительные взгляды мамы.

Но я следую за бабушкой в дом и, сняв сандалии, аккуратно пристраиваю их в сторонке на коврике в прихожей. На маленьком изогнутом столике все еще стоит хрустальная вазочка с красно-белыми мятными конфетами для местных детишек, которые иногда помогают бабушке донести сумки из магазина и снабжают ее свежими сплетнями. Я смотрю через арку налево. Гостиная тоже осталась такой же, какой я ее помню: мебель темно-красных тонов, ковер в восточном духе. Сервант красного дерева по-прежнему занимает угол, в нем стоит чайный сервиз с изображением королевских регалий, а над ним висят штандарт Ямайки и фотография с монаршей свадьбы. Два кресла во французском стиле по обеим сторонам от дивана с изогнутой спинкой, со времен моего детства накрытого полиэтиленом; над диваном объявление: «С ногами не влезать». Прямо напротив — обеденный стол, разделяющий кухню и гостиную. Как всегда, работают одновременно телевизор и радио, передающее проповеди и отрывки из Священного Писания. Настольные часы, которые я однажды швырнула на пол, покоятся на своем месте около приемника, в идеальном состоянии и под стеклянным колпаком, словно никогда и не были разбиты.

— Если хочешь сесть на диван, то и садись, — говорит бабушка, закрывая дверь и проходя прямиком на кухню. — Не будешь же ты стоять тут весь день.

— Спасибо, мне и так хорошо.

— Ну, если передумаешь…

— Тогда и сяду.

Бабушка кивает и открывает кран. В раковине всего две грязные тарелки, но она потирает руки с таким видом, словно собирается перемыть целую гору посуды. Я поворачиваю ручку двери, ведущей в подвал. Сейчас он сдается, но в мои три-четыре года мы с отцом проводили там вечера — пока он не бросил нас с мамой, уйдя в свободное плавание. Мы с папой смотрели телевизор, убавив звук, или потихоньку устраивали шуточные бои, пока мама не возвращалась с вечерних занятий. Только тогда папа отваживался выйти в гостиную поужинать: изможденная мама заваливалась в кровать, а бабушка принимала душ перед сном. Однажды, взбегая вверх по лестнице, я оступилась и упала, оцарапав подбородок. Бабушка наблюдала за мной с порога ванной, подняв брови, а мама, убедившись, что я не очень пострадала, шепнула: «Не плачь. Терпи». В присутствии бабушки она всегда давала мне указания шепотом.

Бабушка окликает меня с кухни:

— Есть хочешь? Могу пожарить плантан.

— Нет, спасибо. Я поела перед выходом.

— Хочешь сказать, что в тебя не влезет даже чуточку вкуснятины?

Стенные часы на кухне показывают четыре. Через полтора часа закрывается музыкальный магазин за углом, и я с нетерпением жду возможности улизнуть туда и перебрать записи в стиле рокстеди, которых в нашем нынешнем районе не найдешь. Мне совсем неохота здесь задерживаться.

— Бабушка, я не голодна.

Она подскакивает ко мне и щиплет за плечо, отчего я отшатываюсь.

— Ты худющая как скелет, пташка. Однажды выйдешь на улицу, и тебя унесет ветром, вот что я тебе скажу! Пойдем, я начинаю готовить.

Я могла бы отказаться или просто уйти, но вместо этого только издаю раздраженный стон, когда она оборачивается от раковины и, вытирая руки полотенцем, направляется к шкафу за сковородой. Я прислоняюсь к двери подвала и, просовывая пальцы под косички, скребу кожу на голове, чтобы чем-то занять руки.

Вонзая нож в плантан, бабушка перестает хмуриться, и я невольно восхищаюсь, как ловко она снимает шкурку. Эта церемония всегда меня поражала: ни следа усилий, лезвие скользит как по маслу. Когда я чищу плантаны, нож вязнет в жесткой кожуре, но в бабушкиных руках все выглядит легко и просто, словно овощ очищается сам собой. На лице у бабушки появляется странная беспечность, отчего мне становится неловко. Шкурка падает на стол, и бабушка начинает нарезать плантан длинными ломтиками. Лучше бы она просто накромсала его кружочками, как я люблю, но я только тяжело вздыхаю: какая разница, я все равно здесь ненадолго. Куски плантана с шипением падают на сковородку в кипящее масло.

— Я знаю, ты теперь такого не ешь, — замечает бабушка, двигая ломтики вилкой.

— Иногда ем.

Бабушка хрипло смеется.

— Когда? Твоя мама не учит тебя готовить, да она и сама не умеет. Пусть у меня нет образования, но готовить я мастерица.

— Никто и не говорил про образо… — Я снова вздыхаю. — Да, бабушка.

— Я бы могла тебя научить, могла бы, да. Но ты никогда меня не навещаешь.

— Я больше не бываю в этом районе.

Она выключает плиту и переставляет сковороду с передней горелки на заднюю, освобождая место для второй сковороды, где будет жарить яичницу.

— Болтунью? А, я помню, ты ведь любишь глазунью, да?

— Бабушка, я… Да, глазунью.

Она разбивает скорлупу о край сковороды, и немедленно появляется характерный запах яичницы. Часы на стене показывают, что прошло всего семь минут.

— Кара, достань из шкафа корицу, — командует бабушка таким грубым тоном, что я чуть не предлагаю ей сделать это самой. Но она всегда так разговаривает.

Я захожу в кухню и открываю дверцы шкафа, который висит над раковиной. У этого дома странное свойство: ступая из прихожей в кухню, словно пересекаешь безопасную линию и отрезаешь себе путь отхода, — а потому я изо всех сил стараюсь выглядеть спокойной, стараюсь не показать, как колотится сердце. Я протягиваю бабушке корицу, и она посыпает ею плантан.

— А тростниковый сахар?

— Что ж, и сахаром посыплем, — соглашается она с неким намеком на улыбку в уголках рта.

Еще в детстве я удивлялась, как ей удается готовить на глаз, никак не отмеряя ингредиенты, и без единой кулинарной неудачи; этот секрет я так и не разгадала. Бабушка посыпает жарящиеся кусочки сахаром и переворачивает их.

— Как тут в районе? — спрашиваю я. — Выглядит вроде неплохо.

— Благодари Бога, что добралась без приключений.

— Тут и раньше было безопасно.

— При чем здесь безопасность? Просто я знаю, что мальчиков надо приучать к дисциплине, — отвечает бабушка, хлопоча над яичницей.

4

Второй раз мы жили у бабушки всего пять месяцев, но даже после того, как оставили ее коттедж и уехали в центр, я часто оказывалась в квартале Эглингтон-Уэст, гуляла от Марли до самой Кил-стрит. Там, куда мы с мамой перебрались, в кафе не продавали курицу по-ямайски, а в парикмахерских не умели заплетать африканские косички. Кварталы вокруг школ, где я училась, были заняты сетевыми ресторанами фастфуда и музыкальными магазинами, из чьих окон орали хит-парады последней недели. Даже крупный парфюмерный гипермаркет не оправдывал ожиданий. На полках стояли ряды муссов для увеличения объема с белыми тонкогубыми лицами на упаковках. В одном месте я спросила средство для разглаживания волос, и продавец посоветовал мне съездить в западную часть города.

— По крайней мере, в нашей базе указано, что там этот товар есть, — добавил он.

Когда я по субботам наведывалась в прежний район — в здешнюю парикмахерскую или чтобы встретиться с подругами, — мне ни разу не пришло в голову пройти чуть дальше, за магазин, к бабушкиному дому. Я даже не боялась встретить ее на улице: за продуктами она всегда ходила по воскресеньям после церкви, а в остальные дни трудилась на двух работах в пригороде и домой приходила не раньше полуночи.

Но однажды летом я случайно наткнулась на нее. Стоял жаркий июльский день, я была в бирюзовом сарафане длиной до лодыжек, но с глубоким вырезом. Когда я проходила мимо магазина футболок, у которого собрались ребята, один из них привязался ко мне, а остальные громко подбадривали приятеля, крича мне:

— Ну чего ты, он хороший парень! Дай ему свой телефон, красавица!

Я не заметила приближения бабушки, но внезапно она оказалась рядом и еще более громким и грубым голосом, чем у ребят, окликнула меня:

— Кара!

— Бабушка?

— Как не стыдно расхаживать в таком виде, с титьками наружу?

— Бабушка!

Парни постарше зажали рты руками, чтобы не расхохотаться, а несколько подростков резво вскочили на велосипеды и дали деру: строгая старушенция могла увидеть их в церкви и нажаловаться матерям, бабкам или теткам.

— Пойдем-ка со мной, — подталкивая меня своим телом, потребовала бабушка. — Какая распущенность — заигрывать с мальчишками!

— Я не…

— Молчи и пошевеливайся! Господь милосердный.

— Я ничего не делала! Они просто…

— Имей в виду, я не собираюсь растить твоего пискуна.

— Бабушка…

— Умолкни!

Только когда мы пришли к ней домой, она позволила мне открыть рот: усадила за обеденный стол и выслушала мои объяснения, вытирая кухонные столы полотенцем. Когда я закончила, бабушка некоторое время смотрела на меня, а потом сказала:

— Ладно. Так и быть.

Открыв холодильник, она достала свежую ромовую бабу, довольно ядреную: как только бабушка развернула пленку, я даже издалека почувствовала запах рома. Бабушка отрезала мне кусок и налила морковного сока.

Надо вести себя осторожнее, — проворчала она, когда я начала есть. — Если парни к тебе пристают, скажи, что ждешь своего отца или кавалера. Поняла?

— Да, бабушка.

— Вот и славно.

Я позвонила маме и рассказала ей, что произошло, — пусть лучше услышит от меня, чем от бабушки или случайной прохожей, — и через полчаса она уже сигналила у дома, вызывая меня. Однако бабушка выскочила вперед:

— Почему ты позволяешь ей так непристойно одеваться?

Мама откинула голову на спинку сиденья и вздохнула:

— На улице адская жара, и она одета по погоде.

— Видела бы ты, как мальчишки глазели на нее, Элоиз.

— Она что, кокетничала с ними?

— Я вовремя вмешалась.

— То есть, по-твоему, если бы не ты, Кара пустилась бы во все тяжкие?

— Я такого не говорила…

— Тогда перестань придираться к моей дочери, Верна. Кара разумная девочка, она умеет себя вести.

— Разумная? Как будто ты в этом разбираешься! Помнится, ты тоже была очень разумной, а в семнадцать лет забеременела!

Лицо у мамы потемнело, и она крепко стиснула руль. Не успела я и глазом моргнуть, как мама выскочила из машины, и обе начали орать прямо в лицо друг другу, не обращая внимания на любопытных соседей, с вожделением наблюдающих за скандалом через щели между занавесками. Я тоже настороженно следила за каждым жестом, надеясь, что дело не дойдет до рукоприкладства и таскания за волосы.

— Ты была в возрасте Кары, когда начала шляться по ночам!

— Еще бы, с такой-то матерью! Которая вечно вопит и помешана на чистоте…

— Я, по крайней мере, не живу в свинарнике! Где уж тебе гордиться своим домом! Ты не убираешь, не готовишь, не ходишь в церковь — ты не способна вырастить дочь как следует!

— Клянусь, если еще раз заикнешься о Каре…

— И что тогда будет, а? Думаешь, ты крутая? Попробуй-ка тронь меня, и увидишь, кто здесь круче!

Когда соседи осмелели и высыпали на улицу, чтобы поглазеть на склоку, бабушка вернулась в дом, а мы с мамой сели в машину и укатили. Мама свернула в соседний переулок, остановилась в тени большого дуба и принялась истошно орать — я даже опасалась, что она надорвет горло. Мама стучала по рулю, ругалась на чем свет стоит, а я сидела, отвернувшись к окну и закрыв глаза.

Через некоторое время она завела мотор и сказала:

— Я больше не разрешаю тебе ездить сюда.

5

Плантан и яичница уже готовы, и бабушка кладет два куска хлеба в тостер. Я стою у холодильника, в нескольких шагах от прихожей, и жду, когда она шикнет на меня за то, что я загородила проход, хотя вряд ли кто-то пожелает войти на кухню.

В доме пахнет сладким и жареным. Я наблюдаю, как бабушка проворно перекладывает еду на тарелку и ставит сковороды в раковину замачиваться. Из тостера выпрыгивают куски хлеба, я вздрагиваю и снова смотрю на часы. Прошло еще полчаса.

— Хочешь чего-нибудь попить?

— Не откажусь. — Я открываю холодильник, но бабушка подскакивает ко мне:

— Не надо ничего переставлять в моем холодильнике. У меня все на своих местах. Иди садись, я принесу.

На овальном столе постелена белая льняная скатерть, а поверх нее — полиэтиленовая пленка. Тканевые подставки под тарелки и кружевные салфетки лежат двумя стопками по сторонам от вазы с цветами. Сам стол из темного дерева. Я помню, как бабушка улыбалась, когда однажды после церкви внесла за него последний платеж по кредиту. Владельцу магазина так нравилась бабушка, что он подрядил своего сына доставить ей покупку на дом прямо в воскресенье, и она заплатила парню, чтобы тот выкинул на помойку старый стол из березы.

Едва я успеваю усесться, как бабушка водружает передо мной тарелку с едой, ставит на кружевную салфетку высокий стакан моего любимого лимонада и садится рядом. Всегда немножко странно, когда она перестает хлопотать и отрывается от сиюминутных дел. С мамой то же самое. Только у нее энергия тихая — мощная, но скрытая в глубине, так что, когда мама останавливается, в атмосфере что-то меняется. Бабушка же громкая, крепкая. Когда она сидит спокойно, мир вокруг нее, кажется, замедляется.

Я беру вилку, и бабушка наблюдает, как я кладу в рот кусочек плантана, — на вид она невозмутима, но у меня создается впечатление, что она задерживает дыхание. Когда я киваю, одобряя сладкий вкус любимого детского блюда, она откидывается на спинку стула.

— Не пережарилось?

— Нет, — отвечаю я. — В самый раз.

Некоторое время она не. задает вопросов, позволяя мне поесть, и разглаживает ладонью полиэтилен.

— Как в университете?

— Хорошо. Трудно. Много задают. Жду не дождусь, когда закончу.

— Хм. Да, я понимаю, чтобы стать педиатром, нужно много заниматься.

Я медленно жую.

— Когда я мечтала стать детским врачом, бабушка, мне было девять лет. Сейчас мне девятнадцать. Многое изменилось.

— На кого же ты учишься?

— На киноведа.

— На киноведа? — Повторяя это слово, она кривит рот, словно пытается распробовать каждый слог и выжать из него смысл. Я невольно представляю себе, как она годами надрывалась на работе, как вставала ни свет ни заря, чтобы выносить судна и перестилать постельное белье, как скрипела зубами, когда ее подопечные забывали, какой нынче век, и называли ее черножопой обезьяной. Я громко прочищаю горло.

— Расскажи мне про сон, бабушка.

— Для тебя сны не имеют значения. Ты ведь канадка, — замечает она с подчеркнутым акцентом и ухмыляется себе под нос.

— Но я все же знаю, что надо обязательно приехать, если речь идет о сне.

Она пристально смотрит на меня и начинает медленно и четко говорить:

— Мне снились женские руки, приложенные ко рту. Потом женщина их отводит, и зубы у нее вываливаются, понимаешь? Я отступаю назад, чтобы разглядеть, кто это. И оказывается, что женщина похожа на Элоиз.

Я делаю глоток лимонада, стараясь выглядеть равнодушной. Видеть во сне выпавшие зубы — плохая примета.

— Мама, наверно, подумает, что ее преследует даппи, — говорю я.

— Э-э, не шути над этим, Кара. Даппи — очень злой дух, он может свести тебя с ума, разрушить всю твою жизнь.

— Ты рассказывала мне об этом в детстве.

— Повторенье — мать ученья. Даппи существовали задолго до твоего рождения, задолго до всех нас.

— Мама тоже так говорит, — киваю я.

Бабушка выпускает изо рта воздух, словно хочет свистнуть.

— Кое в чем твоя мама бывает права.

6

Я переходила в старшую школу, когда мама сообщила мне, что мы будем жить с бабушкой. Для меня это не было неожиданностью: во время Рождества я подслушала, как мама просит бабушку об одолжении. Однако меня поставили в известность только в мае, за неделю до переезда.

Как-то я вернулась домой из школы, и мама сказала: мы идем в ресторан, выбирай любой. Я поняла, что она разогревается перед тем, как расстроить меня. В ресторане мама подождала, пока я распробую гамбургер за пятнадцать долларов, и тогда сказала:

— Некоторое время мы поживем у бабушки.

Прикидывая, какой должна быть реакция, я выпила почти всю колу, но придумала только односложный ответ:

— Зачем?

— Потому что так надо.

— Для чего?

— Потому что я так сказала. — Мама отхлебнула мартини, который заказала для себя. — Хватит болтать. Ешь.

У нас ушли три бессонные ночи, чтобы перевезти вещи из квартиры в Белгрейвии. Мебель мы поставили в бабушкин гараж, а одежду занесли в дом. Я даже затащила наверх маленький телевизор — мамин подарок на Рождество, когда мне было восемь лет.

Поначалу все шло почти идеально. Бабушка, кажется, радовалась необходимости готовить для кого-то каждый день, поскольку дедушка снова загулял и появлялся лишь изредка, чтобы поесть и развеять вечернюю скуку. Жареные плантаны и яичница на завтрак. Козлятина карри и рис с горошком на ужин. Бабушка даже собирала мне обед в школу: домашняя ветчина и сэндвичи с индейкой на багете из булочной, что возле магазина мужской одежды.

Однако через неделю после нашего переезда все начало меняться, постепенно, но ощутимо. По вечерам бабушка возвращалась домой и ворчала по поводу нашего присутствия, сетовала, что мы нарушаем ее распорядок дня, что ей приходится стоять у плиты. Мы с мамой старались не высовываться из своей комнаты, выходя только в туалет и в душ. Иногда мы не показывались в доме допоздна, катались по пригородам, рассматривая квадратные особнячки с квадратными лужайками и системой орошения, надеясь, что к нашему возвращению бабушка уже утомится и ляжет спать.

Скандалы начались в сентябре, когда наступил очередной учебный год. Однажды утром я даже не смогла доесть завтрак и заснула за столом. Накануне вечером бабушка, приехав домой с работы, обнаружила на кухонном столе несколько зернышек риса и пришла в негодование: она громыхала кастрюлями и сковородками, долбила кулаком в стену, демонстративно пылесосила ковровую дорожку под нашей дверью и нараспев горланила оскорбления, замаскированные под церковные гимны.

— Я пригласила их в свой дом и принесла на кухню рис! А они устроили БАРДАК! Уму непостижимо, какие же НЕРЯХИ! Убрать не могут даже за собой! Господи помилуй! За что мне наказание такое?

Когда она угомонилась, спать нам с мамой оставалось всего час. За завтраком я постоянно клевала носом, и мама, со злостью швырнув коробку с хлопьями на стол, рывком распахнула бабушкину дверь.

— Моя дочь так не выспалась, что не может даже поесть перед школой!

— Не смей вламываться в мою комнату…

— Девочка пойдет на уроки не спавши и голодная…

— А не надо было гадить в моем доме! Ты грязнуля!

— А ты маразматичка! Больная на всю голову!

С этого времени мама не сдерживалась: каждый раз она встречала бабушкины жалобы новыми выпадами, отвечала оскорблением на оскорбление, криком на крик, грохотом кастрюль на громыхание сковородок. Я опасалась, что они покалечат друг друга, и научилась спать вполглаза, чтобы быть в курсе происходящего в гостиной.

Однажды мы с мамой катались до трех часов ночи, а когда приехали, дверь была закрыта на цепочку.

— Может, бабушка решила, что мы сегодня не вернемся?

Мама не ответила и даже не взглянула на меня. Она вонзила палец в дверной звонок и жала, пока внутри не зажегся свет и сквозь приоткрытую дверь мы не увидели направляющуюся к нам бабушку.

— Пошли вон с моего крыльца! — рявкнула она. — Мне вас тут не надо. Я больше не могу! Вы плюете на мои правила! В вашей комнате бес ногу сломит! Вы ели там гамбургеры из «Макдоналдса»! Теперь воняет на весь коридор!

— А что ты делала в нашей комнате?

— Это мой дом! Где хочу, там и хожу!

— Сейчас три часа ночи. Куда прикажешь нам деться?

— Не моя забота! — Бабушка попыталась закрыть дверь, но мама навалилась на створку, а затем, наддав плечом, разорвала медную цепочку и распахнула дверь. Мне не хватило смелости войти следом за мамой в дом и попытаться остановить ее, когда она стала бить об пол тарелки и чайники, срывать картины со стен, топтать ковры и размазывать грязь каблуками.

Я стояла на крыльце и смотрела, сдерживая слезы: если мама увидит, что я плачу, то наорет на меня. Мы уехали только после того, как бабушка пригрозила вызвать полицию. Я ничего не говорила; мамин гнев проникал глубоко в душу и долго не отпускал, и по опыту я знала, что лучше всего промолчать от греха подальше.

Следующим утром, в субботу, я пошла к бабушке, чтобы уговорить ее приютить нас еще на неделю, пока мы не найдем квартиру.

Она перестала скрести ковер и повернулась ко мне, медленно поднимаясь с колен.

— После того, как она разгромила мой дом?

— Всего на одну неделю.

— Кара, я сказала «нет»!

— Сегодня ночью мы спали в машине. Можешь ты сделать одолжение не ей, а мне?

Наконец она взяла бутылку средства для мытья посуды, оглянулась и зыркнула на меня:

— Одна неделя. Ровно через семь дней чтоб духу вашего здесь не было.

— Спасибо, бабушка.

7

День клонится к вечеру — на часах половина шестого. Бабушка замариновала курицу на завтра, для воскресного ужина. Сейчас она подметает пол в кухне, хотя там и подметать-то нечего. Однако такие мелочи не имеют для нее значения. Всегда найдется где навести лоск. В детстве меня раздражало, что бабушка бесконечно сама себе создает работу, в то время как для нее уборка равнялась противостоянию дьяволу.

— Мне надо идти, — говорю я.

— Уже?

— Скоро стемнеет.

Она прекращает подметать, прислоняет ручку швабры к кухонному столу и подходит ко мне.

— Сначала съешь булочку с сыром.

— Нет, спасибо, — отвечаю я, вставая и направляясь в прихожую. — Не хочется.

— А мороженое? У меня есть в запасе шоколадное, ты же его любишь.

— Я правда наелась.

— Да, тебе немного надо. Давай я хотя бы заварю чаю с мятой — он полезен для пищеварения.

— Я не люблю чай.

— Знаю, и все-таки…

— Бабушка, — перебиваю я, — я хочу домой.

Возникает пауза, и я думаю, что сейчас она заорет, а то и ударит меня или рискнет позвонить матери, но она только хмыкает и возвращается в кухню.

— Тебе долго ехать.

Она подходит к посудомоечной машине, открывает дверцу и выдвигает поддоны; в них громоздятся полиэтиленовые пакеты и пустые упаковки из-под маргарина и йогурта. Вряд ли бабушка когда-нибудь использовала посудомойку по назначению. Она раскладывает в контейнеры остатки жареного плантана и немного риса с бычьим хвостом, который достает из холодильника, и заталкивает все это в желтый пакет с логотипом дешевого супермаркета.

— Съедите дома вместе с мамой.

— Ладно, — тихо отвечаю я, беря у нее пакет. — Съедим.

— Ну все тогда.

Она стоит в дверном проеме между кухней и прихожей и смотрит, как я надеваю сандалии. Мой взгляд падает на цветную репродукцию с изображением ямайского рынка на берегу моря, чуть-чуть надорванную по краю, — она едва не пала жертвой того скандального вечера.

Не забудь поделиться с мамой, хорошо? — говорит бабушка.

Я киваю и стискиваю ручки пакета, ощущая вес полных контейнеров из-под маргарина и йогурта, вспоминая вес всей той еды, которую бабушка каждый раз вручала мне с собой все эти годы. Слегка улыбаясь, я поворачиваю к двери.

— Спасибо за угощение, бабушка.

Благодарности

За годы, ушедшие на сочинение рассказов из этого сборника, я много раз думала, что их никогда не напечатают; что я накопила огромное количество студенческих задолженностей во имя цели, которой никогда не достигну; что, называя себя писателем, я морочу людям голову. И сейчас я хотела бы выразить признательность всем тем, благодаря кому издание моей первой книги стало реальностью (приготовьтесь: список будет длинным).

Спасибо издательству «Хаус оф Ананси» за то, что так замечательно отнеслись к книге дебютантки, за отзывчивость, легкость в общении и восприимчивость к моим художественным предпочтениям. Отдельно от всей души благодарю Амелию Спеда-льере, которая истово верила в мою рукопись и дала мне время переработать рассказы и объединить их в сборник, прежде чем снова представлять на рассмотрение издательства.

Большое спасибо моему агенту Эмми Томпкинс, которая рискнула заняться продвижением произведения неизвестного автора — даже не романа, а сборника рассказов.

Благодарю своего редактора Мелани Литтл, которая не жалела времени, чтобы вникнуть в мою работу, была открыта для диалога, но не равнодушна и давала мне вдумчивые и скрупулезные комментарии.

По опыту знаю, что для профессионального роста писателю необходимы готовые прийти на помощь, талантливые и вдохновляющие на подвиги учителя, поэтому я хочу воспользоваться возможностью и отдать должное тем, кто способствовал моему развитию.

Я очень признательна Иби Каслик, моей первой наставнице, побудившей меня вернуться к сборнику, когда я почти сдалась. Она сразу сказала мне: «Я хочу увидеть эти рассказы в книжном магазине». Спасибо Джорджу Эллиотту Кларку, невероятно щедрому советчику, за рекомендации, которые я вспоминаю каждый раз, когда пишу, и за неизменную готовность без колебаний помочь в продвижении, будь то рекомендательным письмом или простым советом.

Также хочу выразить признательность моим преподавателям в Колумбийском университете. Благодарю Алану Ньюхаус, чьи терпение и умение задавать правильные вопросы побудили меня к большей откровенности; Пола Битти, чей критический взгляд и стремление обсуждать творческие проблемы помогли мне найти свой голос; Виктора Лавалье, который устроил прямолинейное и бескомпромиссное обсуждение моей работы, что позволило мне преодолеть внутренние барьеры, о существовании которых я и не подозревала.

Еще хочу сказать спасибо Дженис Галлоуэй и Грегу Холлингсхеду. Без их руководства сборник не обрел бы четкого посыла.

Конечно же, я благодарю Советы по делам искусств Онтарио и Торонто за финансирование, позволившее мне потратить нужное время на редактуру рукописи.

Было бы невежливо не упомянуть моих руководителей в «Дайэспере дайалогс» и «Авана капитал», Хелен Уолш и Вэли Беннетт, за готовность идти навстречу и понимание творческих нужд писателя. Спасибо, что никогда не заставляли меня выбирать между писательской карьерой и удовлетворением базовых жизненных потребностей.

Спасибо моей бабушке Эвелин за помощь во время моей учебы и за веру в мой талант.

И наконец, я хочу поблагодарить маму — мою самую преданную поклонницу и самого первого читателя. Спасибо за твою непоколебимую поддержку моих устремлений, зато, что ты не пыталась слепить из меня человека, которым я не являюсь. Спасибо, что требовала от меня совершенства и всячески направляла мою страсть в практическое русло — то вручая мне словарь рифм, когда в старшей школе я писала песни и стихи, то рассказывая о курсах и мастерских литературного творчества. Я всегда буду тебе благодарна.

Примечания

1

Один из четырнадцати приходов (округов) Ямайки. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Диалект ямайских креолов, возникший в среде рабов из Западной Африки.

3

Молчать! (фр.)

4

Я сказала, молчать! (фр.)

5

До завтра (фр.).

6

Самая большая этническая группа Тринидада и Тобаго — потомки индийцев, привезенных на работу начиная с середины XIX века.

7

Бабушки, дедушки (ит.).

8

Имеется в виду фильм Питера Челсома «Интуиция» (2001).

9

Призрак, злой дух в карибском фольклоре.

10

Никто из вас не обязан их посещать, но это приветствуется. Вам предоставят безопасное место, где каждый может высказаться (фр.).

11

Цвет формы хоккейного клуба «Торонто мэйпл лифс».

12

Система духовных и целительных практик, распространенная в странах Карибского бассейна.

13

Фрагмент рождественской песни «О, малый город Вифлеем», перевод Даниила Ясько.

14

Куплет из песни «Здравствуй, Рождество» из к/ф «Как Гринч украл Рождество», где английский текст перемежается с псевдолатынью.

15

Американская певица, работающая в стилях соул и ритм-и-блюз.

16

Дороти Дендридж (1922–1965) — американская певица и актриса; первая афроамериканка, номинированная на «Оскар».

Content

Залика Рид-Бента
Жареный плантан

Свиная голова

Метель

До и после

Угорелая Кошка

Инспекция

Брэндон и Шейла

Противостояние

Прелесть

Вопрос веры

Торжество

Пьяная

1

2

3

4

5

Жареный плантан

1

2

3

4

5

6

7

Благодарности

Примечания