Юлия Перевозчикова

Городские ведьмы

Глава первая

Вечер ведьмы

Таня Вешкина сидела на крыше. Телевизионщики уехали, дверь на чердак закрыть и не подумали, беспечно бросив ключ в рассыпающееся от ржавчины дырявое ведро, забытое кем-то из работников ЖЭКа на чердаке еще во времена последнего ремонта. Значит, можно не бояться засидеться на крыше дольше, чем хочется. Сама открыла «нежилое помещение», сама и закроешь. Под конец съемки ее суматошная подруга Юля попыталась утащить ее с собой, но удалось отбиться. На крыше было хорошо. Видно, как заходящее солнце золотит купол Исаакия, по небу медленно протекают треугольники гусиных стай. Редкий день. Особенно в середине осени.

Вообще-то идея была дурацкой. Сюжет у Юльки все равно не примут. Получится конечно же красиво. Юля и ее муж оператор Кирилл – люди талантливые. А что толку! Кто в наше время пропустит на телевидение историю про ведьму? Особенно в серии «Женские портреты». Нет такой профессии – ведьма. Все мы – шарлатаны и обманщики. После Кашпировского с Чумаком просто тема для анекдотов. Можно еще показать сюжет в стиле: магия и ее разоблачение. Но чтобы сделать ведьму героиней, да еще и положительной… Нонсенс… М-да… Юльку жалко, горит, идеи генерирует… Идеи, конечно, не пропадут… Время придет, их оценят… Не скоро, конечно, но обязательно. Однако оказаться под самым небом в такой день – удача.

Таня настроилась на пролетающую стаю гусей. Вот он, вожак! Сразу же ощутила упругое сопротивление воздуха и усталость крыльев. Есть хотелось, и беспокоила предстоящая стоянка. Сесть надо было до темноты. И опять крыша. Таня встряхнулась. Интересно, где же сядут гуси? По ощущению, где-то в лесу на болоте. Между прочим, по ее, Таниным, наблюдениям, представление романтиков о счастье полета сильно преувеличено. Гусь, например, здорово устал. Отмахал он сегодня не мало, не одну сотню километров. С вороной летать намного легче: ворона чаще планирует и летает-то не очень далеко. Городская ворона – птица практичная, вот вороны – другое дело! Могут кувыркаться в небе, крутить «бочки»… Таня видела, какие чудеса «высшего пилотажа» могут выдавать эти смоляные птицы. Вороны… Ладно, хватит. Небо понемногу начало синеть, а ветер чувствительно пощипывать через пончо.

«Пора слезать, налеталась». Таня осторожно спустилась к слуховому окну, встала на корточки и, мысленно ругая слишком узкую и длинную юбку, извиваясь, пролезла в отверстие слухового окна, стараясь ничего на себе не порвать. Получилось. Вычурная одежда, которую Юлька придирчиво выбрала из ее гардероба и заставила нацепить для создания образа, уцелела. Около входной двери, невдалеке от дырявого ведра, нашла висячий замок от чердака. Выдула песок из отверстия. Немного повозилась с тугим, плохо смазанным механизмом. Все, закрыла. Ключи надо отдать общему с другой подругой Натальей приятелю Сашке Лютову. Точнее, Наталье он был не друг и не приятель, а любимый мужчина. «Хахаль», как она его называла. А также – «орел и ухарь». Александр Лютов этим прозвищам вполне соответствовал. Бывший военный разведчик, а ныне скромный труженик морских глубин – океанолог – с недавнего времени проживал в этом доме и уже имел ключи и отмычки от всех подсобных помещений. Даже если бы не имел, с его помощью можно было бы просочиться куда угодно. Хоть в Пентагон. Таня спустилась на четвертый этаж и позвонила в дверь.

Дверь открылась – так быстро, как будто Сашка стоял за нею и ждал Таниного звонка. Был он при параде. Стильная рубашка и хорошие, слегка помятые, как все вещи, только что вытащенные из шкафа, джинсы. От Сашки вкусно и дорого пахло Францией. Как все ловеласы, Александр Лютов знал толк в хороших запахах! Да, видный мужик, высокий, стройный, еще вдобавок с тем неуловимым звериным обаянием, которое так ценят женщины. Точно орел! Не зря бедная Наталья Сажина десять лет тому назад потеряла голову, да так и не нашла. Где-то в роду у этой «гордой птицы» затесалась малая народность «манси», и потому шарм у бывшего разведчика Лютова какой-то немного азиатский, притом, что раскосые глаза серо-зеленого цвета, а волосы русые. Красавец, одним словом. Правда, большинство дам, охмуренных океанологом, сбегали от него, пугаясь совершенно невыносимого орлиного нрава, на что Сашка не раз жаловался, но скорее лукавил. Его такое положение дел вполне устраивало. Легкие романы надоедали быстро. Сходить налево и вернуться, не слишком зависая в отношениях и не прилагая особых усилий, чтобы их прервать, – мечта многих. Океанологу удалось сделать ее реальностью. И потом, у Лютова была Наталья. Которая хоть и давала герою «прикурить», но любила беззаветно. Всякого. Как трепетная героиня «Механического пианино» своего «Мишеньку Платонова». Верная индейская скво. Сольвейг для современного непутевого Пера Гюнта. Совершенно книжная женщина, правда, иногда невыносимо-нервная, скорей всего, от неподъемной любви к переменчивому Сашке.

Где-то в районе мозжечка Саня понимал, что такими чувствами не бросаются, и старался, чтобы отголоски его похождений до Натальи не долетали. Получалось не всегда. Лютов сам ухитрялся сводить на нет все усилия по конспирации, поскольку разведчика частенько пробивало пооткровенничать под пьяную лавочку. Ни к чему хорошему эти разговоры не приводили… Жили они по отдельности, и, надо заметить, это здорово способствовало продолжительности их отношений, рекордной для обоих.

– Ну что, насиделась? Может, чайку попьем? – спросил Сашка, завлекательно двигая бровями. Подразумевался, естественно, не только чай.

– Нет, Санечка, не могу, я – домой, меня Гошка ждет.

Таня хорошо знала, что будет, если она останется у Сашки – абсолютно ничего крамольного. Они по-приятельски напьются и будут мыть кости ее подруге. Лютов и Наталья опять поругались, и Александр не прочь воспользоваться случаем, что называется, «слить говно», как любит выражаться эта парочка. Совсем недавно так делала Наталья, и вторую порцию Татьяне было не потянуть. Да и не хотелось после осеннего неба влезать в готический лабиринт этой бесконечной любовной истории. Заблудиться – пара пустяков. Как-то на пике своего романа парочка ухитрилась зачать и родить сына Федьку, но и тогда оформлять отношения не стали. Остались любовниками. Видимо, не хотели разрушать романтизм отношений, давно граничащий с абсурдом. Лютов, правда, как благородный человек и отец-герой, настоял, чтобы отцовство было зафиксировано официально, и дал Федору свою сибирскую фамилию. Но Наталья высказала подозрения, что сделано это было из соображений безопасности, чтобы в случае чего заиметь на сынишку законные и неоспоримые права, чем здорово снизила пафос поступка любимого. Она, к удивлению окружающих, даже вяло сопротивлялась превращению Федьки из «бастарда» в законного наследника, поскольку рассчитывала на пособие одинокой матери. Вообще-то Сашка ждал девочку, но сыну тоже очень обрадовался. Федечка оказался на редкость мудрым ребенком и проявлял к родителям снисходительность. Как к сверстникам, а может, и более того. Вообще пока маленький мальчик олицетворял разумное начало в совершенно неразумной семье, но иногда даже наличие Федора не могло удержать его родителей от глупостей. Совсем недавно их бурные отношения чуть не утопили одного из участников «рокового» союза. Наталью. Лютов позвонил Татьяне севшим голосом, в котором слышалась паника, сообщил, что Наташка попала в больницу. «Все очень плохо, срочно приезжай! У нее температура за сорок, осложнения.

Лежит, бредит». «После чего осложнение?» – забеспокоилась Таня, хотя сама уже начала догадываться, в чем дело. «После аборта, – зло выдавил Сашка. – Так что, приедешь?» «Говори, куда», – сказала Татьяна, на ходу забрасывая в сумку нужные травы из распахнутого настежь отделения в стенке. Сашка назвал лечебное учреждение и палату. Когда она приехала, бывший разведчик маялся в коридоре, растерянный и неприкаянный.

– Ну, – спросила Таня. – Как она?

– Все так же, загляни – сама увидишь. Колют, капельницы ставят, а лучше не становится.

В небольшой четырехместной палате с крашенными в стандартный «больничный» бледно-зеленый цвет стенами было особенно нехорошо. Помимо многочисленных астральных паразитов, именуемых «энергетическими зверями», питавшихся силами больных, вовсю ползавших по изрядно уже объеденным оболочкам, под потолком парило Натальино астральное тело, едва-едва соединенное с физическим, покоившимся на убогой больничной койке в забытьи. Похоже, подруга и вправду собралась в мир иной. Таня оглянулась на выцветшего от переживаний Сашку. Он явно чувствовал, что «дело пахнет керосином». Возможно, где-то в глубине души, видимо, очень глубоко, Лютов сознавал, что переборщил в своем стремлении к свободе и независимости. Но признаться в этом не позволяла орлиная (или ослиная, что ближе) натура бывшего разведчика. А Наталья, обладая редкой способностью копить невысказанные обиды, дошла до ручки и решила воспользоваться случаем, чтобы решить все проблемы разом. Да, довели друг друга, мерзавцы, негодяи. Лучше бы еще одного ребеночка родили, первый у них неплохо получился. Таня заглянула в океанолога: хватит ли у него любви удержать Наталью на этом свете? Чтобы «обезвредить» тягу к смерти, магии недостаточно. Любви в Сашке нашлось много, сейчас она, подогретая страхом потери, перекрывала даже его безразмерный эгоизм. Надо попробовать. Порывшись в сумке, Татьяна достала синий мешочек с травяной смесью, пошептала на травы и вручила Лютову.

– Три столовые ложки на кружку, заварить и поить по полчашки каждые три часа. Делать свежий настой. И только горячий, насколько можно терпеть. Сутки. Сможешь?

– Да.

– Тогда иди за кипятком. Кружка у нее есть?

– Вон на тумбочке.

– Бери и дуй быстрее. Я начну колдовать.

– Как ты при людях-то? – занервничал Сашка.

– Не волнуйся. Сейчас все уйдут, а ты давай скоренько, скоренько. Времени у нас с тобой немного. Плохо дело. Довел-таки бабу!

– А что я такого сделал-то? – Сашка начал возмущаться. – Я, что ли, ее на аборт погнал? Я ничего против детей не имею!

– Ты бы поменьше ей рассказывал про свои прошлые похождения. Она же нервная. И без тебя так саму себя накрутит – метлой тараканов из головы не выгонишь, никакого дуста не хватит, а уж с твоей подачи! Вон, лежит – умирает. Не знаешь что ли, она только с виду тихая.

– Между прочим, Наталья сама предложила откровенность, у нас свободные отношения.

– Сашка! Ну ты что, дурак? Ведь нет же! Ты, прям, как в анекдоте: «такой большой, а в сказки верит»! Какие свободные отношения – она любит тебя без памяти, ревнует и мучается! Она про себя рассказывает? Нет! Только слушает, мазохистка!

– Она сама сказала – мы просто друзья, – продолжал упорствовать Лютов.

– С друзьями, Сашенька, не спят и детей от них не рожают, если ты не в курсе. С друзьями водку пьют и на футбол ходят. Ты хоть раз с Наташкой на футбол ходил? И водку она не пьет. Какие дружеские отношения! Что ты несешь! Да, она тебе друг, она за тебя в огонь и в воду, но понимаете вы эту «дружбу» по-разному. Баба она, Саша, баба. А чтобы дружить с бабой, ее в постель тянуть не надо. Сам ведь знаешь. Ну что, будем удерживать или отпустишь по-дружески-то? Намучалась она. Давай, отпусти, а Федю сам воспитаешь! И свобода твоя драгоценная при тебе останется, и сынок! Теток-то вокруг море! Сколько еще не охваченных! А Наталье там лучше будет! Отдохнет. А, Саша? Ты ж ей друг!

Зло сверкнув глазами в ответ и громко топая, великая любовь Натальи Сажиной унеслась за кипятком. Привычно вдохнув диафрагмой, чтобы набрать сил, Таня приступила. Сначала осторожно накрыла палату огненным одеялом, сжигая паразитов. Соседки Натальи по палате зашевелились и, взбодрившись, стали потихоньку разбредаться – кто в туалет, кто позвонить. Татьяна присела рядом с подругой, взяла в руки ее горячие ладони и тихо потянула эфирное тело назад, к физическому. Когда они соединились, Наталья открыла мутные от жара глаза и с ненавистью посмотрела на Таню:

– Зачем? Не хочу. Отстань.

– А Федька?

– Сам вырастет. У него папа есть. И бабушка с дедушкой. Федька сильный.

Крыть было нечем. Маленький Федор и вправду неслабый мальчик, посильнее папы с мамой, и действительно сам вырастет. Таня понимала, что долго держать вместе дух и тело Натальи против ее воли она не сможет. Она всего лишь ведьма. Не Бог. И так делает то, что не в ее власти. Сила не закипела в ней, как обычно, а пришла медленно, тугими толчками и неохотно. Верный признак – полезла не туда… Сейчас всей кожей ощущала усталость подруги и от жизни, в которой Наталья находила так мало радостей, и от любви, разъедавшей душу, как кислота жемчужину. Хотелось выпустить горячечные руки и сказать – лети… Выручил Сашка. Он ворвался в палату с дымящейся чашкой настоя и добытым где-то кипятильником. Плюхнувшись с другой стороны кровати и бесцеремонно поставив чашку на чужую тумбочку, сунул Наталье прямо в рот столовую ложку с заваренной травой, предварительно на нее подув.

– Пей!

– Что это? – Наталья попробовала вяло сопротивляться, но Лютов умел ломать сопротивление на корню:

– Пей давай, хватит выпендриваться, – скомандовал он, и Сажина покорно сглотнула.

Таня ощутила, как ладони Натальи потяжелели, ожили, и ей больше нет надобности держать ее. Да и силы кончились… Может, и зря она их так мучительно вытягивала? Все решено, подруга остается в мире живых. И причина в том, что Сашка вот тут сидит на кровати и поит Наталью с ложки. И боится потерять. Все просто. Ненависть и муть испарились из серых глаз больной. Их привычно затопила любовь, с которой она всегда смотрела на своего вечного мучителя-спасителя Сашку. Африканские страсти! Люблю-ненавижу! Татьяна отпустила тонкие Наташкины пальцы и стала перекладывать мешочки с травами из сумки в тумбочку, предварительно «пошептав» на них и прикрепив к каждому бумажку с номером.

– Сань, я ухожу, там травы положила, их надо заваривать по дням. Я написала номера: второй – значит вторые сутки, третий – третьи и так далее. Пять дней. Понял?

– Понял, понял, – отмахнулся Лютов, продолжая ложкой заливать в Наталью настой. – Я, если что, позвоню. Ты ведь еще зайдешь?

– Зайду.

– Ладно, пока. Спасибо тебе.

– Э, приятель! Забыл? Ведьмам «спасибо» не говорят.

– Забыл. Благодарю.

– То-то. Выздоравливай, Наташка!

«Болящая» кивнула.

«А благодарить-то почти не за что», – подумала Таня тогда, закрывая тяжелую больничную дверь.

Сажину выписали через неделю «практически здоровой». Спорное заявление, но так было записано в медицинской карте. Впрочем, разве можно вылечить женщину от любви? Тем более такую упрямую, как Наташка. Почти целый месяц они с Сашкой не ссорились. И вот опять… Да, как говорили в старину, милые бранятся – только тешатся. Главное, чтобы не покалечились. И тебя не задели, поэтому для своей же безопасности – лучше не встревать. Значит, никакого чая с Лютовым. Перебьется без собутыльника и сострадателя. Сашка продолжал стоять в дверях с видом любезного хозяина, обиженного на наглого гостя. Таня, улыбнувшись, протянула ключи:

– Не обижайся, не могу. У меня на завтра люди записаны на прием. А твой чаек я знаю! Два дня с головной болью!

– У меня, между прочим, коньяк не паленый, – нелогично возмутился Сашка.

– Все, Сашка, пока, дай поцелую, спасибо тебе, съемка – это так, пустяки, а на крыше так хорошо было! Словами не передать.

– Ну ладно, чеши. А то осталась бы, я бы тебе показал, что такое хорошо! Наталья знает!

– Да уж! Знает! На сегодня свободен, Дон Жуан! Шпагу в ножны, гитару под стол!

Таня чмокнула Сашку в душистую щеку и, сбежав вниз по лестнице, окунулась в шум Вознесенского проспекта.

Домой. Вернется Гоша, сын от первого и единственного брака, и его надо кормить. Или еще хуже – явится Глеб Титов, и они повздорят у полупустого холодильника. Глеб любит падать как снег на голову, без звонка.

Глеб. Познакомились они на новоселье у Юли и Кирилла. Бывшая Танина однокурсница, превратившаяся под влиянием рыночной экономики из оптика в агента по недвижимости, Марьяна Шахновская ухитрилась сделать Вишневским из двухкомнатной квартиры четырехкомнатную. Доплатить пришлось всего сто долларов, плюс пятьсот Марьяне за услуги, и семья переехала. Месяц ремонта, в ходе которого Кира и Юлька пять раз пытались подать на развод – так горячо спорили о дизайне, – и еще одна эмоциональная подруга наконец-то определила по разным углам своих, таких же, как она, буйных дочерей. По этому поводу и гуляли. Марьяны на новоселье не было, у нее случился, изъясняясь на языке риэлтеров, какой-то очередной «форсмажор».

Глеб тогда работал с Вишневскими, как говорят телевизионщики, «на программе» – был ведущим в кадре, Юляша даже какое-то время ему симпатизировала. Правда, очень недолго. Когда Таня увидела его, первая ее мысль была: «Вот ведь мерзавец! Сожрет Юльку!» И оказалась права. Юля и Глеб повздорили. Раз, другой, третий. Конфликт разросся и перешел в перманентную вражду. Силы оказались неравными. Титову с его острым языком ничего не стоило меткой фразой выбить Юльку из душевного равновесия. Вишневская пасовала, с уверенностью в себе у нее всегда было тяжело. В конце концов она совсем заблудилась в обидах и комплексах, не смогла работать, ушла сначала в другую компанию, а потом и вовсе в никуда. Она всегда так уходила, зачем-то уступая свое место непонятно кому.

А Таня… Именно тогда она и зацепилась. Ей вообще нравились яркие люди. А Глеб был ярок. Ярко плохой. Они целый вечер перекидывались колкостями, причем Татьяна открыто любовалась оппонентом. И было чем: красавец мужчина, с фигурой пловца, умный и злой, с острым как бритва языком. Человек-шоу! Зрелище! Правда, не для слабонервных. Ну что-что, а нервы у Тани крепкие. С ее-то работой! Именно на почве работы все и началось. Глебу зачем-то понадобилось погадать на Таро, потом они сходили в кафе. В общем, закрутилось. Глеба тянуло к ней, а Таню… Таню, наверно, тоже… Иногда он ее раздражал, иногда нравился. Впрочем, зачем ей Глеб, она сама себе не могла объяснить. Зачем-то.

Да, Гошка и Глеб не любят друг друга. Вернее, Гошка не любит, а Глебу все равно. Его вообще не любят мужчины. Он предполагает, что из зависти, Таня считает, что Титов раздражает людей одного с ним пола бесконечной демонстрацией чувства превосходства. Или просто раздражает. Сам по себе. Сашка Лютов не переносит его, например, потому, что Глеб, закончив Академию имени Можайского, подался в театральный. Лютов считает, что мужчина должен заниматься делом, а не лицедействовать, и называет Глеба за глаза «космический клоун». И успех у женщин тут ни при чем. Бывший разведчик и сам на отсутствие женского внимания не жалуется. Скорее на избыток. А демонстрации превосходства Сашка просто не замечает. У него, как и у Титова, «комплекс полноценности». Так что зависть – не всегда подходящее объяснение для неприязни.

Дома горел свет. Во всех окнах. Значит, верная подруга – интуиция не подвела. Оба дома. На стоянке у подъезда запаркован белый «фольксваген-гольф». Сомнений не осталось. Глеб и Георгий опять встретились – и на пространстве в 75 квадратных метров, где им хронически тесно. Интересно, у кого в комнате собака? Овчарка Берта, как все суки, предпочитает общество мужчин. Кого она выбрала?

На звук открывающейся двери собака выбежала из комнаты Гоши. Ну не такая уж и сука. Гошка вышел из комнаты вслед за собакой. Глаза красные, рыжие волосы взлохмачены. Сидел в Интернете. Собака радостно плясала у Таниных коленей, всем своим видом показывая: «Вот люди, звери какие, животное завели, а не кормят и не гуляют!»

– Мама, тебе какая-то настойчивая дама звонила раз пять. Клиентка, не представилась, но сказала, перезвонит.

– Перезвонит. – В дверях появился Глеб и, верный своей дикторско-менторской привычке всех поправлять, поправил Гошке ударение.

Гоша бросил в Глеба испепеляющий взгляд и молча удалился в свою комнату. Его худая спина выражала презрение.

– Между прочим, твой сын не гулял с собакой. Я, конечно, понимаю, от компьютера оторваться сложно, но вывести девочку пописать – это минутное дело, – наябедничал Титов в ответ на Гошкин демарш.

Таня насторожилась. Собака уж больно радуется, возможно, сын действительно забыл ее вывести? Иногда за ним такое водилось.

– Георгий, ты правда не гулял с Бертой?

– Мама, он все врет! Я гулял в три, после универа, у меня только две пары было! А он пришел-то в семь! – завопил из комнаты разъяренный Гошка.

– Сейчас, между прочим, половина одиннадцатого! Где ты была так долго? Работала? Юноша, погуляйте с собакой! Ваша мама устала!

– Отстань от Гошки, я сама погуляю. Проветрюсь. Хочешь со мной? Расскажу, где была. Кстати, здравствуй, дорогой! Я и не подозревала, что ты ко мне сегодня заглянешь.

– Пошли. – Глеб стал надевать ботинки, собака запрыгала и завыла от радости. Общительная овчарка всегда была не прочь погулять в компании. Особенно с ними. Титову нравилась Берта, он вообще любил собак, и больше всего овчарок. Эти двое играли увлеченно, до страсти. Глеб отрабатывал реакцию, собака веселилась.

Иногда Тане казалось, что только в игре с собакой в Глебе еще проступает то не совсем затертое, детское, что он прячет от всех. И от самого себя, даже больше, чем от других. Его здорово выдавали глаза, которые становились совсем мальчишескими в момент, когда удавалось перехитрить наивную овчарку. Где он, тот мальчик, которым он был когда-то? Прячется? И каким ты был, когда был ребенком, Глеб? Сейчас этакий плейбой, неотразимый и ядовитый. Вьющиеся пепельные волосы коротко, стильно подстрижены, голубые глаза холодны и колючи. Элегантен, подчеркнуто консервативно одет, издевательски вежлив. Весь просто переполнен каким-то отрицательным обаянием. Коктейль «Белый медведь». Водка с шампанским. С ног валит сразу, головная боль гарантирована. Да, Глеб Титов, одним словом – тележурналист…

Они спустились по лестнице. Собака выскочила во двор, присела, между собачьих лап почти сразу образовался маленький водоем.

– Вот видишь, как долго терпела! Ну и где же ты была так долго? С отключенным телефоном?

– Юлька привлекла к своему проекту. Снимала мой женский портрет. «Ведьма» называется. Рассчитывает показать в серии «Горожане».

– Ну и зря рассчитывает. В ее возрасте уже пора понимать, что пройдет, а что нет.

– У вас с ней один возраст. Вы ровесники.

– Интеллект, к сожалению, разный. Или уровень развития.

Сейчас Глеб пустится в рассуждения, какая Юлька дура. Фыркать в адрес друг друга у Титова и Вишневской – любимое занятие. Он злословит по поводу ее интеллекта, она – о его моральных качествах. Скучно.

– Все, хватит, мы с тобой договорились, что не будем ее обсуждать.

– Я ничего и не говорю.

– Вот и молодец, смотри, твоя подруга тебе палочку принесла.

У ног Титова уже стояла Берта, держа в зубах огромную ветку тополя. Глаза мужчины потеплели:

– Ну что, поиграем, собака?

Таня присела на свежий пенек. Все что осталось от старого тополя… Мало кто знает, что тополь и осина – родственники… Оба дерева – проводники энергий. Из одного мира в другой… Не зря в городах так много тополей… Жизнь еще теплилась в этом пне… Собака отнимала у Глеба ветку, он разломал ее напополам, и получилось две. Одну Глеб кидал, другую держал за спиной, собака носилась за палкой и, принося, бросала, видя другую. Обоим было весело. Глядя на Титова, Таня подумала: «Кажется, собаки – это единственные существа в мире, которым ты доверяешь, Глеб». Вспомнился гусь. Интересно, где села стая? Татьяна настроилась. Под перепончатыми лапами мягкий и влажный мох, пахнет багульником, где-то вдалеке стеной стоят чахлые болотные елки, а за ними – могучая сосновая поросль. Болото! Далеко. Людей вокруг нет, где-то похрустывает ветка под чьей-то легкой лапой. Лиса?! Стая встрепенулась, но нет, все тихо.

– Таня! Таня! Ты где?

Далекий голос. Таня? Она резко очнулась, почему-то уже под рябиной на противоположном конце пустыря, на лицо сыпались мелкие листочки и горьковатые оранжевые ягоды. По пустырю метался голос Глеба. Откликнулась:

– Я здесь, Глебушка!

– Куда ты пропала? Я оглянулся, сидела на пеньке, и нет тебя.

Таня подошла и обняла его. Поцеловала. Укололась о двухдневную светлую щетину. Глеб вздрогнул от неожиданной ласки, но не отстранился.

– Отошла листьев набрать и задумалась. Спасибо, что позвал. Пошли домой.

– Пошли. – В глазах Глеба пульсировало недоверие и где-то даже страх. Непонимание. Но задавать вопросы он явно не решался. Отлично, не надо никаких вопросов. Молча поднялись домой по лестнице, не дожидаясь лифта. Собака юркнула в комнату к Гоше, Таня и Титов немного посидели на кухне, поболтали о Глебовых делах, обсудили его новую программу, которую они делали вместе с новым режиссером Валечкой Гусаренковой, но разговор не клеился. Таня чувствовала, что Глеб что-то видел. Или исчезновение, или появление, и никак не может это уложить в голове. Возникшая недоговоренность тяготила обоих. Таня встала и пошла в комнату. Разобрала диван и позвала. В конце концов есть проверенные методы. Дождавшись, когда голова мужчины коснется подушки, осторожно тронула его волосы.

– Устал? Помочь тебе расслабиться?

– Ты сегодня какая-то подозрительно нежная! Конечно! – Таня почувствовала, что он сам бессознательно хочет забыть то странное, что видел на пустыре.

Получив разрешение, нежно погладила рукой по волосам, затем ее пальцы заскользили по голове, выискивая нужные точки; они находили их и массировали, с кончиков соскакивали невидимые Глебу искорки, успокаивая и расслабляя; потом горячие руки ведьмы прошлись по позвоночнику, она чувствовала, как обмякает и расслабляется его тело. Теперь и не заметит, как заснет… «Спи дорогой, забудь все, вспомнишь потом. Потом, потом. Когда нужно будет», – прошептала Таня. Мужчина крепко спал.

Глава вторая

День ведьмы

Где-то под утро, около шести, они проснулись и как ни в чем не бывало занялись любовью. Потом Глеб заснул, а Таня пошла будить сына и готовить завтрак.

Георгий с трудом оторвал рыжую голову от подушки и отправился в душ. В семь тридцать уже умытый и причесанный сын уплетал омлет с сыром, а собака, роняя слюни, сидела рядом с кухонным столом.

– Мам, – задумчиво спросил Гошка, когда Таня наливала ему кофе с молоком, – ну что ты в нем нашла? Ну неужели только красивую рожу? Он же засранец! У тебя лучше были!

– Гош, полюбить можно любого, даже засранца. Это называется безусловная любовь. Ее неплохо бы познать каждому. Главное, чтобы при этом никто не мог ущемить твои интересы и подавить тебя. Он же меня не ущемляет и не подавляет. Я ему просто не позволяю.

– Да ты и не любишь его, ма, мне кажется, что тебе просто лень его выгнать. Ты вообще какая-то стала странная! Как будто все время не здесь! Что с тобой?

Таня нахмурилась. Гошка, как всегда, мудр и наблюдателен. «Да, странная, да, все время не здесь. И совершенно ничего с этим поделать не могу», – с горечью подумала она. Надо было что-то отвечать.

– Так заметно, Гош?

Гошка кивнул. Таня тяжело вздохнула и поежилась:

– М-да… Только не проси меня объяснить, в чем дело, я все равно не смогу тебе ничего толком сказать. Потом. Подожди, ладно?

– Ладно, мам. Ты у меня мудрая змея и известная ведьма. Погуляй с собакой, я уже на первую пару опаздываю.

– Георгий! Да ты просто наглец! Кто собаку домой притащил?

– Хорошо, хорошо!

Любимое дитятко подхватило поводок, и они с Бертой убежали сделать дежурный кружок вокруг дома. Через пятнадцать минут открылась дверь и вбежала собака, волоча за собой свою сбрую. Гошка убежал в университет. Собака бросилась к миске и жизнерадостно зачавкала. Таня отстегнула поводок, собака даже не вздрогнула, продолжая увлеченно есть. Хорошо, наверное, быть собакой.

От мыслей Таню отвлек телефонный звонок. Знакомый хрипловатый голосок осведомился фальшиво-любезным тоном:

– Танечка? А Глебушка еще спит?

Звонила Валя Гусаренкова, дама-режиссер. С ней Глеб работал последнее время чаще, чем с остальными. Из всех известных Тане дам, тронутых возрастом, Валя молодилась особенно удачно. Даже при внимательном взгляде и на очень близком расстоянии Вале никак нельзя было дать ее пятидесяти трех лет. Небольшого росточка, худенькая, как подросток, со стильной стрижкой и в забавных очочках, которые не только освежали лицо, но еще и оптически увеличивали глаза. Выдавала Валечку только морщинистая шейка, но она умело драпировала ее шейными платками разных цветов и фасонов. Даже среди любвеобильных дам постбальзаковского возраста, в изобилии встречающихся во всевозможных телекомпаниях, Валечка выделялась своей страстью к молодым мужчинам. И, надо сказать, благодаря ее моложавости и настойчивости они периодически одаривали ее вниманием. По Таниным предположениям, Титов, известный экспериментатор, тоже Валю не обошел; по крайней мере сейчас она смотрела на него глазами верной собаки, ожидающей ласки или подачки. Так Берта смотрит на свою хозяйку, когда та делает котлеты, рассчитывая получить еще кусочек вкусного фарша. Всех женщин моложе семидесяти Валя искренне ненавидела и не упускала случая помянуть «добрым словом». Если бы в ее руках оказался автомат с запасом патронов и лицензия на отстрел женщин, в городе просто не осталось бы ни одной особы женского пола, за исключением древних старушек и грудных младенцев. Видимо, телефон у Глеба отключен, и Валечка не нашла ничего лучше, как позвонить Тане, которую, впрочем, как и всех остальных «его баб», терпеть не могла.

– Да, Валя, спит. Что-нибудь срочное? Разбудить?

– Нет, Танюша, напомни ему, пожалуйста, что у него студия в двенадцать. Пусть обязательно побреется. У вас есть бритва? Я могу привезти, я на колесах.

Перспектива начать день с визита Вали показалась Тане далеко не радужной.

– Спасибо, Валечка, не надо. В этом доме часто ночуют мужчины, поэтому у меня все есть. И «Жилетт», и пенка для бритья, и лосьон, и хорошая туалетная вода. Тебе не стоит беспокоиться.

– Я надеюсь. – В голосе Вали прозвучали знакомые ядовитые нотки.

– Ну и хорошо, тогда пока. – Таня положила трубку и включила определитель номера.

Валечка еще будет звонить, и не раз – до тех пор, пока Глеб не включит мобильник и не рыкнет на нее. Тогда все успокоится. Телефон зазвонил опять. Таня бросила взгляд на определитель: если Валечка – трубку брать не станет, пока не проснется Глеб. А Глеба будить не хотелось: во-первых, было еще рано, а во-вторых, хотелось побыть одной, подумать. Определитель высветил незнакомый номер. Таня взяла трубку. Взволнованный женский голос спросил:

– Здравствуйте, а можно Татьяну?

– Я вас слушаю.

– Татьяна, мне ваш номер дала Ирина Николаевна, мать Толика, ну помните, который…

Мать наркомана. Так. Таня почувствовала, как внутри все привычно напряглось. Голос стал жестким.

– Вы знаете, что я могу помочь не всем?

– Да. – Голос в трубке дрогнул.

– Вы готовы к тому, что я могу вам отказать?

– Да, я понимаю…

– И что, если я откажу, упрашивать меня бесполезно?

– Да, но…

– Увы, безо всяких но…

– Я понимаю.

– Хорошо. Но самое важное: вы готовы, если я соглашусь, сделать все так, как я скажу, в точности? До мелочей? Все члены вашей семьи?

– Да, мы готовы, мы так измучились, Верочка сама понимает, что погибает, она хочет…

– Хорошо, я попробую вам помочь. У вас должны быть наготове палатка и спальные мешки – если у меня получится, они вам понадобятся.

– Я все поняла. Когда нам подойти?

Таня заглянула в тетрадь записи клиентов.

– Сегодня в два. Записывайте адрес: переулок Гривцова, дом 8, квартира 24, вход с улицы. В подъезде домофон. Умеете пользоваться?

– Да, конечно, до свидания, значит в два.

Незнакомая женщина повесила трубку. После той истории, когда Таня проснулась в лесу, она случайно открыла в себе дар помогать больным наркоманией. Но не всем, а только тем, кто до или в момент рождения потерял кусочек души, с которым хотел соединиться. Таких немного, но после того, что делала Таня, они излечивались полностью. Не всем родителям, которым приходилось отказывать, удавалось объяснить, что делает она это не из каприза и не оттого, что ей мало предложили денег, а просто потому, что этому человеку она помочь не может. Не может, и все. Все люди, которые обращались к ней в последнее время, были или ее, или не ее. Не ее – это значит те, кому магия не нужна. Во всяком случае Танина. Может быть, им нужно было немного театра, немного психологии, а может быть, просто человеческое сочувствие, но не СИЛА. Раньше Таня это делала, но теперь после леса… Все изменилось. Но люди все равно шли и шли.

Принимала их Таня в маминой квартире на Сенной. Вот уже четыре года мама жила в Америке, где работала по контракту тренером по художественной гимнастике. Получила вид на жительство и возвращаться не собиралась. Звала к себе дочь и обожаемого внука. Гошка даже летал к ней пару раз на каникулы. Вообще-то мать не планировала никуда уезжать, но… Пять лет назад папа разбился на машине, и все переменилось. Тогда ее железная мать почти сломалась. Таня раньше не видела ее такой. Кира Георгиевна, как человек не склонный к депрессии, никогда не падала духом, не сдавалась, в ней было достаточно и упорства, и «спортивной» злости. Она охотно делилась ею с воспитанницами, стараясь сделать из них настоящих бойцов. И получалось – сплошь звездочки или просто «подающие надежды». А тут… даже не плакала, а просто гасла. Таня забрала ее к себе. И старалась надолго не оставлять одну.

– Ты понимаешь, Танька, оказывается, я без него не могу. Не могу.

Эти слова мать произнесла всего один раз и замолчала на месяц. Это все было настолько не похоже на прежнюю «железную Киру», что Татьяна бросила все, подкинула Гошу папе Валере, посадила мать в машину и повезла на Псковщину. Там, в Лукино, жила баба Зина, Зинаида Никифоровна, та, которая впервые указала Тане на Дар. Баба Зина отпоила маму травами и увела ее на три дня в лес, куда, Таня не знала. Тогда еще не знала.

Когда они вернулись, мать была уже другой. В ней еще льдинками стояло горе, но она разговаривала, даже шутила. Это была почти прежняя мать. Почти. Когда собирались домой, Зинаида Никифоровна отвела Таню в сторону:

– Уехать ей надо отсюда. Далеко, за море. Ты ей, Танечка, не препятствуй. Ей здесь места нет, у них с отцом твоим души сильно повязаны были. А к нему ей рано.

– Куда уехать-то, баба Зина? За какое море?

– Узнаешь, Танечка, скоро узнаешь. Зачем до срока суетиться? Если тебе это не открылось, значит, так и надо. Сама ведь понимаешь, не маленькая.

– Понимаю, баба Зина. Благодарю тебя.

– На здоровье, Танечка. Езжай осторожно, не гони.

Они уехали. А ровно через месяц бывшая мамина ученица, призер и чемпионка, дозвонилась до нее из-за океана и предложила поработать у нее в частной школе, где-то под Вашингтоном. Мать с радостью согласилась. Документы собрали быстро, и уже через четыре месяца после поездки на Псковщину Таня провожала мать в аэропорту. Как только открылись стеклянные двери и они вошли в здание аэровокзала, на Татьяну накатило ощущение, что с матерью все будет в порядке, и еще, что она увидится с ней еще один раз. Всего один. В отличие от Гошки, у которого линия жизни будет еще часто пересекаться с линией жизни бабушки. Там, в аэропорту, мать сказала странную вещь. Таня никогда не думала, что такой материалистке, как Кира Георгиевна, может прийти в голову нечто подобное.

– Таня, – сказала мама, глядя на нее каким-то совершенно незнакомым взглядом, – не могу это объяснить, хотя попытаюсь. Знаешь, никак не подбирались правильные слова, но сказать надо. Меня всегда это мучило… И вот я решилась, прости меня, дорогая, если скажу что-то не то и не так… Хотя мне кажется, ты меня все-таки поймешь. Дело в том, я никогда не могла привыкнуть к тому, что у меня есть дочь. Или нет, неправильно, не то – я не могла понять, как ты оказалась моей дочерью. Мне всегда казалось, буквально с тех самых пор, как в роддоме медсестра положила на колени кряхтящий сверток, что я произвела на свет что-то не совсем обычное, вроде как не от мира сего… Ты росла – девочка как девочка, а вот казалось всегда – вспорхнешь и улетишь… И я так и не пойму, была у меня дочь или нет…

– Это ты после леса так решила?

– Нет, после леса я просто определилась в ощущениях… Раньше я никак не могла себя понять… Почему я за тебя никогда не боялась? И почему при этом у меня так щемило в груди, когда я смотрела на тебя?

– Теперь поняла?

– Почти. Кстати, я практически ничего не помню, что было в лесу, какие-то обрывки: костер, тени, горький отвар… Лицо отца… Присутствие какой-то непонятной силы…

– Не надо рассказывать.

– Конечно, не надо, да и не получится.

Таня промолчала. Мать подошла и крепко обняла ее. Вопросительно посмотрела грустными мудрыми глазами:

– Я еще увижу тебя?

«Один раз», – мысленно ответила Таня, прижимаясь к мокрой щеке матери.

– Я приеду. А потом буду присылать к тебе Георгия, но позже, когда ты обоснуешься.

– Конечно, пришлешь, куда денешься! Пусть твой балбес учит английский!

Она действительно один раз побывала у матери, едва выдержав две долгие недели в такой комфортной и такой чужой для нее стране. А тогда… Они попрощались, и мать улетела. Просто села в самолет и через десяток часов оказалось «за морем». Точнее, за океаном. Вот так. «Железная Кира» никогда не боялась перемен, особенно если сама их планировала.

Таня посмотрела тетрадь. На сегодня еще три человека. Последний на шесть. Надо позвонить Марьяне и договориться о встрече. Девять часов, уже вполне можно. Шахновская распихала домашних – кого в школу, кого на лекции, ее Коля, должно быть, давно на работе. Можно поговорить. Если она не спит. Потому что, проводив своих, Шахновская могла спокойно завалиться обратно в постель и заснуть сном праведника. В агентстве она раньше часу дня никогда не появлялась. Марьяна давно научилась получать удовольствие от своей хлопотной профессии. И даже доросла до менеджера, чем, кажется, гордилась. Шахновская не спала.

– Да, слушаю, – ответила она сравнительно бодрым голосом.

– Привет, Марьяша, я хочу с тобой договориться о встрече.

– Давай договаривайся. Мне удобно где-то в семь-восемь.

Подруга пребывала в хорошем настроении.

– Если в семь, то где-нибудь на Сенной, ты как?

– Отлично! Давай в семь тридцать на канале Грибоедова, 100, под номером дома. Я должна показать квартиру, хозяин оставил ключи и просил не давать их никому. Вот бегаю, как девочка, на показы. Правда, посулил приличную премию, если продам, и вроде не из тех, кто обещает попусту… По крайней мере, раньше за ним не водилось. Постоишь со мной, все обсудим, потом зайдем в кондитерскую? Идет?

– Замечательно. Договорились. Знаешь, меня Глеб просил с тобой познакомить. Они с Валюшей вписались в несколько избирательных кампаний. У Глеба завелись деньги, как раз на квартиру. Хочет, чтобы ты ему помогла.

– Да? Ты уверена? А Юлька против не будет? Все-таки они поругались.

– Юлька сказала, что ей все равно. Дословно так: «Пусть делает что хочет, только не забудет с этого козла денег содрать».

Таня понизила голос. У Глеба была удивительная особенность появляться в самый неподходящий момент. Нет, вроде спит. Марьяна на том конце трубке жизнерадостно хрюкнула. Видимо, представила Юльку.

– Ну так что, Марьяша, поработаешь с ним?

– Хорошо, посмотрим. Ты его сегодня приведешь?

– Не думаю. Я хотела переговорить с тобой без свидетелей. Гошкин паспорт брать?

– Да, обязательно. Или ксерокопию.

– Значит, в семь тридцать, Грибоедова, 100.

– Да.

– Договорились.

Татьяна положила трубку. Подруга – деловой человек, с ней легко договориться. Таня пошла в душ. Под теплыми струями она могла стоять долго, расслабляясь, размышляя, вспоминая… Через какое-то время в дверь ванной комнаты стал стучаться Глеб. Таня впустила. Они иногда принимали душ вместе, особенно когда у обоих было хорошее настроение. Сегодня хорошее настроение было у Глеба. А у нее обычное. Ровное. Но Титову удалось ее растормошить. Они с Глебом немного порезвились под душем, обливая друг друга, потом Татьяна вышла, а Глеб остался домываться и приводить себя в порядок. Она завернула полотенце чалмой на голове и обернулась белой шкуркой махрового халата. День начинался хорошо, с нежности. Потом они позавтракали вместе, до Глеба наконец дозвонилась настойчивая Валечка, и он умчался, довольный и добрый, что с ним бывает не так уж часто. Может, сегодня окружающим повезет, и он спрячет когти – побудет «белым и пушистым», кто знает. Хотя вряд ли, Титов – та еще штучка, любит позлить и подразнить. Особенно женщин. Он их то обольщает, то мучает. Играет в «холодный душ и теплое полотенце». Холодный душ, правда, преобладает. Старый как мир способ не оставлять людей равнодушными к своей драгоценной персоне. Только с Таней у него это не получалось. Никак. Таня оставалась спокойной, как лесное озеро в безветрие. Скорее он мучился. Глебовы игры и ухищрения не могли ни вывести ее из себя, ни заставить заплакать. Все, что ему удавалось – рассмешить или разозлить. И то ненадолго. Если ему удавалось второе – тогда плохо становилось самому Глебу. Танина злость вгоняла его в такую депрессию, что даже «комплекс полноценности» не помогал. Тогда Титова уносило в глубокий запой, который мог продлиться неделю и больше и, как правило, ломал все планы честолюбивого журналиста. Даже в сексе, когда его тянуло причинить ей боль, Танино тело моментально возвращало удвоенный болевой импульс. Почему это происходило, Глеб понять не мог, он спрашивал Таню, но получал всегда один ответ:

– Глебушка, я так устроена. Ты не можешь сделать мне больно. Ты сделаешь больно себе. Я не буду тебе объяснять почему. Просто запомни, что это так, и все. Тебя это пугает? Давай расстанемся.

Признаться в том, что его что-то пугает, Глеб не мог, он был из породы «орлов», как Сашка Лютов. Да его это и не пугало, скорее манило. Непрост, с червоточинкой, странный красавец Глеб Титов… Татьяна Вешкина была пока единственной женщиной, которую ему не удавалось ни понять, ни завоевать. Таня понимала, что, сама того не желая, мучает его своей отстраненностью и почти недоступностью, если можно, конечно, считать недоступной женщину, с которой делишь постель. Но… вольному воля: не хочешь – уходи. Титов предпочел остаться. Вряд ли это можно было назвать любовью, скорее похоже на затянувшуюся охоту… Вот только зачем? Или за кем? Кто дичь? Явно не она. И не Глеб, потому что Татьяна охотиться не собиралась. Странные отношения. Таню они иногда тяготили. Но она их не прерывала. Хотя могла.

Татьяна взглянула на часы. Пора было собираться. Женщина высушила волосы «горячим» режимом фена, быстро оделась и позвала собаку. Они походили немного в скверике перед домом. Жизнерадостная Берта носила в зубах пустые пластиковые бутылки, приглашала поиграть, но уже было некогда. Татьяна отвела собаку домой, взяла сумочку и спустилась к машине. Бывшая мамина машина – ее любимица. Маленький городской джип. Безотказный и удобный. Свою, подарок отца, Таня продала, когда мать уехала. Через сорок пять минут напряженной городской езды она уже парковалась во дворе на Гривцова. Поздоровавшись с соседкой-пенсионеркой, добровольным дворовым наблюдателем, поднялась в квартиру матери. Прислушалась к ощущениям. Да, день будет не простой.

Но началось все довольно обычно. Первой пришла девушка, поссорившаяся с возлюбленным. За приворотом, конечно. Таня вытащила свою старую колоду карт, просмотрела отношения молодых людей. Выходило так, что эти двое еще встретятся, и не один раз, любовь у них длинная. Все устроится, правда, не быстро, как хотелось бы, но устроится. Надо немного подождать. Но ждать юная посетительница не желала.

Девчонка была прехорошенькая и, судя по крутому, высокому лбу, с характером. Таня знала, что, если сейчас ей откажет, она все равно попытается осуществить задуманное, не размышляя о последствиях. А они, в ее случае, обязательно будут. Татьяна еще раз кинула карты. Получалось, самое лучшее, что она может сделать, – подтолкнуть влюбленных к друг другу. Устроить случайную встречу немного раньше, чем она произошла бы без ее вмешательства. Правда, девушке стоит кое-что понять…

– Я сделаю так, что вы неожиданно встретитесь. Скоро. Не спрашивай меня, когда точно, но скоро. И ты при встрече попросишь у него прощения. Сразу. И не надо никакого приворота. Он и так тебя любит.

– Но я ни в чем не виновата! – возмутилась девушка.

Вот это было неправдой. Ведьмы, а Таня была именно ведьмой, чувствуют ложь. Хотя девушка искренне думала, что не врет. Точнее, упрямой молодой женщине удалось убедить себя в том, что она абсолютно права. Девушка была из тех, кто умеет похоронить правду под ворохом абсурдных аргументов, амбиций и собственных обид и не вспоминать о ней. Долго. А лучше вообще забыть. Очень часто таким людям удается заставить окружающих, даже непосредственных участников событий, принять «нужную» версию происходившего. Настолько они себе верят. Но не всех. И точно не Таню. «Ну что ж, каждый приходит за своим уроком», – подумала ведьма и легонько коснулась руки девушки. В голове калейдоскопом закрутились картинки ссоры. Татьяна усмехнулась:

– Точно не виновата? А может, рассказать? Ты забыла? Вы вместе были в гостях. Большая квартира на Московском проспекте. Такая большая, что в ней даже можно потеряться. И ты «потерялась»? С его другом, так? Ничего страшного, вы просто целовались. Ну, конечно, ничего и быть не могло, но… Уходили-то вы почти на глазах у твоего мальчика. Ты вроде как и не заметила, что он пошел вслед за вами и видел вас на балконе. И ушел он якобы незамеченный. А потом ты вернулась и сама же устроила сцену ревности, когда увидела, что твой друг танцует с рыжей девчонкой. Как ее звали? Кажется, Рита? Вспомнила?

– Откуда вы знаете?

– Девочка, ты к кому пришла? Кого ты пытаешься обмануть?

– Простите.

– Тебе пора бы научиться говорить это слово. Прощаю. Я не буду тебе делать приворот. Можешь пойти к другой колдунье, тебе сделают, он придет, на коленях приползет, если сильную ведьму найдешь. Только стоить тебе это будет дорого.

– Ну и насколько дорого? Деньги не проблема.

Конечно, не проблема! Это видно. Девочка была хорошо одета. Слишком хорошо для ее возраста. Украшения в ушках и на пальчиках тоже явно не по возрасту. Дочка больших родителей. Привыкла получать все, что хочет. И сюда пришла не за помощью, а за услугой.

– Не деньгами платить придется, деточка. Знаешь, у кого больные детки бывают? У тех, кто любовной магией увлекается. Врать не стану, не только у них, но ты если приворот сделаешь, этого не избежишь. А детей ты любишь, и мальчика своего любишь. Тебе бы просто подождать, пока он отойдет от обиды, а ты не можешь. Не привыкла. Думаешь, топнешь ножкой – и прибежит. Другие-то прибегали раньше? Прибегали! Вот ты теперь злишься, потому что не по-твоему. Сломать хочешь, а не дается. Сильный. Этим он тебя и привлек, не так ли? Простые средства не помогли – за колдовством пришла! Хочешь волю его изнасиловать? Ты насилие любишь? Отвечай!

– Нет, – испуганно помотала головой девушка.

– Тебе бы такое обращение понравилось?

– Нет.

– А пришла-то именно за этим!

Таня сказала это жестко, прямо в упрямые голубые глаза девушки, стараясь пробить липкую муть самообмана, которая еще плавала в ее голове, как бензиновая пленка на воде. Девушка неожиданно заплакала.

– Но я правда без него не могу! И не знаю, как к нему подойти. Он на занятия не ходит, номер сменил. Дома его мама не зовет к телефону. Помирите нас. Я попрошу прощения, я и правда виновата, я надеялась, что он не видел нас с Лешей. Нет, вру! Я выпила тогда, ну меня и понесло. Сначала хотела, чтобы он ревновал, а потом… все как-то само вышло.

– Хорошо, деточка, но постарайся поменьше врать, даже себе. Это здорово мешает в жизни.

Таня зажгла красную свечу, задымились подожженные травы, заструились-зашелестели слова заговора. Они встретятся в каком-то кафе, где он будет пить пиво и тупо смотреть в угол, а она зайдет перекусить. Встретятся тогда, когда девушка совсем затоскует и разуверится в магии. Это будет скоро. Она нетерпелива и эгоистична. Ей придется это перерастать.

Девушка ушла, а Таня сварила себе кофе. Сейчас придет мать юной наркоманки, надо успеть набраться сил. Несколько глубоких вдохов диафрагмой, по старой привычке. Ей давно это не нужно, но когда еще только приноравливалась к Силе, она часто так делала. Ровно в два пришли девушка-наркоманка и ее родители. Все бледные, измученные недавней ломкой, из которой девушка только что вышла. Таня пригласила их сесть. Дочь усадила отдельно на диван, велела ей закрыть глаза, но она не послушалась, глаза закрывать не стала. Так и сидела на диване, безучастная, с остановившимся взглядом, направленным в какую-то загадочную точку на стене.

– Сейчас я пойму, могу я вам помочь или нет. Если придется начинать сразу, я махну вам рукой – вы выйдете в соседнюю комнату. Там посидите, попьете чайку или кофе, чайник, сахар, печенье все на столе. Если у меня будет время – успею поговорить с вами перед началом. Как получится. Не обижайтесь. Хорошо?

Родители молча кивнули. Девушка оторвала взгляд от обоев и посмотрела на Таню, как больная собака, с надеждой и страхом.

– Если не получится, то мы просто попрощаемся. И постарайтесь не обижаться. Магия помогает не всем. Точнее, очень мало кому помогает.

– Мы понимаем, – сказал отец девушки, высокий плотный мужчина. Таня взглянула на него внимательно. Статный, с военной выправкой, в волосах проседь. В голосе глубокая усталость.

– Тогда начнем. Не бойтесь. Ничего страшного я делать не буду. Младенцев и петухов приносить в жертву не надо.

Родители слабо улыбнулись. По их лицам было видно, что они уже ни во что не верят, просто решили испробовать все в битве за свою девочку. Таня подошла к ней. Заглянула в пустые глаза. Спросила:

– Ты крещеная?

– Да, Верой, – слабо ответила девушка.

– Все-таки закрой глаза, пожалуйста, и постарайся расслабиться. Так, хорошо, дай мне руки.

Ведьма взяла девушку за руки и присела рядом с ней на корточки. Ее сразу закружило в водовороте чужой души, рассыпанной по многим мирам. Какие-то части этой души двигались хаотично, а какие-то стремились к соединению. «А девочка-то еще и мультиплет. Сколько же у нее персональностей? Десяток точно есть. Тяжело пришлось родителям, да и ей с ними тоже, если подумать», – подумала Таня. «Должно получиться. Так, а вот и маленький ребенок, обиженный на весь мир. Вот кто у нас самый что ни на есть возмутитель спокойствия. И причина детская. Надо сказать отцу, что она на него очень обижена, пусть подарит ей большого медведя. И сделает это скорее. Странно, от какой мелочи бывает буря». Таня «отключилась» от девушки, открыла глаза.

– Да, кажется, я смогу помочь. Идите в другую комнату, я приду через пару минут, – сказала она, обращаясь к родителям. – Мне нужно вам кое-что сказать.

Родители покорно вышли. Дочь осталась на диване. Она была в трансе. Таня погрузила ее в забытье еще глубже, предварительно осторожно уложив на спину и аккуратно разместив руки вдоль тела. Вера как будто заснула тревожным, на грани яви, сном. Таня заглянула к родителям.

– Послушайте, у каждого из вас есть небольшие долги перед дочерью. Вам, – Таня обратилась к отцу, – надо купить ей большого пушистого медведя, помните, вы обещали ей привезти из плавания и забыли? Она так плакала! Даже в комнате заперлась. Лет этак семь назад?

– Да, но как?.. Откуда?

Таня только пожала плечами:

– Мне часто задают этот вопрос, но я ни разу на него не ответила. И не отвечу.

– Да, понятно… Вы же… Нам говорили, просто так неожиданно… Мы никому об этом не рассказывали… Казалось, ерунда, детская истерика. – Отец выглядел растерянным.

– А вы, – Таня перевела взгляд на мать, – не считайте ее, пожалуйста, лицемеркой. Она не лицемерка и не актриса, и тем более не лживая тварь. Она мультиплет. Человек с множеством личностей внутри. Я их соберу в одну компанию, но все равно она никогда не станет цельной. Ей после того, как я поработаю и уйдет зависимость от наркотиков, просто необходимо идти к психологу, знакомиться со всеми, кто у нее внутри. Я вам рекомендую… – Таня назвала адрес и телефон. – Кстати, его книги продаются почти во всех книжных магазинах. Советую, почитайте, будете лучше знать свою дочь.

– А это болезнь? – встревоженно спросила мать девушки. У нее было острое, нервное лицо человека, всегда готового к истерике.

Жесткие голубые глаза женщины смотрели с недоверием. Губы, чуть тронутые светлой помадой, всегда готовы поджаться в презрительной гримасе. Сейчас эти губы подрагивали. «Сложная, – подумала Таня, – и жесткая, трудно ей понимать девочку».

– Нет. Это особенность. В чем-то признак таланта и неординарности натуры. Своего рода дар. Теперь слушайте меня внимательно. После того как я отработаю, вы в течение этого дня, желательно до заката, постараетесь уехать туда, где есть лес. Вам, наверное, рассказала ваша знакомая, которая дала мой телефон. У вас есть такое место?

Ответил отец:

– Да, это рядом с нашей дачей, мы все приготовили – и палатку, и спальные мешки.

«Серьезно подготовился, – подумала Таня, удивляясь его интуиции. – А ведь могло бы и не пригодиться». Вслух сказала:

– Тогда вы уже знаете от своей знакомой, что ночевать должны пять ночей в лесу, далеко от людей. И три дня избегать любых контактов с посторонними. Необходимо взять побольше питьевой воды. Девушку, возможно, будет рвать, не пугайтесь – тело должно очиститься. Чаще всего это происходит именно через рвоту, хотя не всегда. Бывало, человек просто беспробудно спит трое суток, но это в том случае, когда срок зависимости от наркотиков небольшой. А Вера ведь давно на игле?

– Да, – коротко кивнул отец.

– Тогда, полагаю, очищение будет болезненным. Потерпите. Все то, что будет «выходить», нужно зарывать в лесу, под осиной. Присмотрите осину заранее. Делать это надо будет быстро, просто сразу. На третье утро все закончится. После проживете в лесу еще два дня. Без скандалов и ссор. Если получится – пристрастие уйдет навсегда. Но первые две ночи будет очень трудно. Вы готовы? И постарайтесь никому об этом не рассказывать, по крайней мере месяцев шесть – год. А лучше вообще не говорить. И будьте готовы ко всему. И слезы, и упреки, и старые обиды, и истерики – все будет. А возможно, случится и такое, что покажется вам странным и непривычным. Паранормальным. За рамками обычного. Не бойтесь – бояться нельзя. Надеюсь, вы понимаете, к кому вы обратились?

Мужчина тяжело вздохнул:

– Понимаем.

– Хорошо.

Женщина полезла в сумку.

– Нет, – сказала Таня, – деньги привезете после леса. Ту же сумму, что платила ваша знакомая. Теперь все. Я иду работать, когда закончу, вы с Верой сразу едете, куда я вам сказала. А сейчас садитесь и пейте чай.

И Таня вернулась в комнату. Она теряла счет времени, когда занималась таким сложным делом, как «соединение» души. Ее носило в водовороте чужих чувств и воспоминаний, било об острые углы боли, и продолжалось это ровно столько, сколько нужно тому, кому требовалась помощь. Ее никогда не прерывали. Вокруг возникала плотная оболочка энергий, никто не мог их побеспокоить, даже если б захотел. Ну вот, кажется, все. Ведьма коснулась лба девушки. Ощущение водоворота исчезло. Теперь Вера стала похожей на водоем с прозрачной водой и песчаным дном. Озеро. В нем водилось всякое, даже русалка с водяным. Девушке придется привыкать к тому, что все ее внутренние обитатели находятся в одном пространстве. Ну, это уже та магия, которую надо творить самому. Три дня в лесу – и начнет привыкать к «нормальной» жизни. Кажется, на этот раз лес не будет пугать, а даже одарит. Колдунье показалось, она знает, что это будет. Ну что ж, посмотрим. Таня вывела Веру из транса и позвала родителей.

– Теперь все. Езжайте с Богом! Получилось.

После их ухода Татьяна взглянула на часы. Пять. Долго она возилась с Верой! И времени как обычно не ощущала. Значит, кого-то ее работа с девушкой отодвинула на другой час или день.

Ну, ничего страшного. Даже хорошо, колдовство с Верой отняло много сил. Она сильно растратилась, осталось всего ничего – хватит еще, пожалуй, на одного или двух несложных клиентов. Не больше. Но лучше на одного. Таня несколько раз глубоко вздохнула, настроилась. Кажется, будет один клиент, по ощущениям – женщина. Вот-вот придет. Вроде последняя на сегодня. Ну и хорошо. И точно, пришла женщина. У нее оказалась «добротная» деревенская порча. Женщина уже много лет постоянно жила за городом. Как выяснилось, она поссорились с соседкой, соседка оказалась вредной и «сделала». Женщина сразу почувствовала: что-то не так. Сначала чуть не передохли кролики, потом курочки, а потом и саму прихватило. Ну у нее же телефон дома есть, мобильный. Дочка подарила, она дочке сразу позвонила, дочка дала Танины координаты. Она и приехала. Таня попеняла деревенской жительнице за пустую склоку. В деревне надо жить миром, это не город, да и в городе тоже. Женщина согласилась, она сама уже жалела, что ввязалась в ссору. Таня сняла порчу, потом рассказала, как надо ограждаться от деревенской магии, посетительница расплатилась и ушла. Таня убрала деньги в кошелек, а десяток домашних яиц от выживших курочек – в холодильник и собралась уходить. Взглянула на любимые мамины электронные ходики с глазками, в которых никогда не забывала менять батарейки. Мать так сильно раздражали «мертвые» часы, что Таня усвоила эту привычку «железной Киры» и строго следила, чтобы ходики были «живыми». Половина седьмого. Неожиданно запищал мобильный телефон.

Звонил Глеб:

– Таня, ты сегодня за завтраком говорила, что встречаешься с подругой, агентом по недвижимости. Которая Вишневской квартиру сделала?

– Уже менеджером. Из агентов она выросла и гордится этим. Да, Глеб, встречаюсь, а что?

– Когда? У меня на сегодня все, я практически свободен, может быть, я к вам подойду? Мне надо срочно решать вопрос с квартирой. После нового года светит командировка в Крым, не хотелось бы платить за съемное жилье лишние два месяца. Да и цены растут. Так что срочно нужна помощь. Твоя подруга, она ведь надежная, как я слышал?

– Надежная. Вишневская довольна. Хочешь к ней обратиться? Окончательно решил?

– Окончательно. Если даже Вишневская довольна, лучше специалиста точно не найти.

– Не язви. Подходи в восемь тридцать к кондитерской «Адамант», познакомлю с Марьяной.

– А может, лучше на Гороховую, в китайский ресторан? Заодно и поужинаем. Я угощаю.

– Хорошо, уговорил.

– Где вы сядете, чтобы мне не искать? Я предлагаю в углу, справа от входа. Садитесь туда, если будет свободно, и я вас сразу найду.

– Договорились.

Неожиданно в дверь позвонили. Татьяна подошла к двери: ого, трое! Кажется, те, кто договорились на время, «съеденное» работой с Верой. «О! Да они не просто так пришли», – Таня мгновенно почувствовала, как по рукам и ногам заструилось тепло, силы прибыло столько, будто она и не делала ничего, не лечила, не колдовала, а вышла из своего ЛЕСА в Купальскую ночь, когда токи земли переполняют и рвутся наружу. «Вот так сюрприз под конец дня!» – усмехнулась ведьма, открывая дверь. На лестничной площадке стоял солидный мужчина в дорогом костюме под кашемировым пальто нараспашку. На тяжелом мясистом лице посетителя нелепо поблескивали изящные очки в золотой оправе, удивительно ему не шедшие. Короткий мизинец правой руки, теребившей лацкан пиджака, украшала массивная печатка с бриллиантом. В неверном свете лестничных ламп бриллиант сверкал и переливался. За спиной посетителя маячили два высоких крепеньких парня с квадратными физиономиями. Оба молодых человека были одеты в темные неброские костюмы, обычные для «секьюрити», и одинаковые кожаные куртки.

– Здравствуйте, Татьяна Викторовна. Я был записан к вам на четыре, но случилась накладка – опоздал. Примете?

– Приму. Вы ведь ненадолго?

– Ну, это как получится.

– Получится недолго. Проходите.

Мужчина обернулся к одному из сопровождающих.

– Толик, побудь на лестнице.

Толик покорно кивнул. Он достал из крокодилового портфеля какой-то прибор с наушниками и протянул его второму сопровождающему.

Таня усмехнулась:

– Этого не нужно.

– Почему вы так уверены, Татьяна Викторовна?

Вместо ответа Таня легонько махнула рукой:

– Вы меня слышите?

Мужчина замотал головой, как будто вытряхивал из ушей воду.

– Что вы сказали? Я не слышу!

Таня еще раз взмахнула рукой. Посетитель перестал трясти головой и уставился на Таню:

– Как вы это делаете?

– Что?

– Ну это, со слухом! Минуту назад я ничего не слышал, как будто мне воды в уши налили, а теперь слышу прекрасно!

– А я разве что-то делала? Просто объяснила вам, что у меня в доме нет жучков. Ну не может их здесь быть. Зачем зря аппаратуру портить? Не станет она работать здесь. А вода в ушах – это вам показалось. Перепады давления. Проходите.

Посетитель и сопровождающий прошли в комнату. Ненужный прибор убрали обратно в помпезный портфель из кожи рептилии. Второй «бодигард» остался на лестнице. Таня не стала закрывать дверь на замок, а только прикрыла. Легче будет гостям выходить. Когда она вернулась в комнату, мужчина удобно расположился в кресле у стола. Таня села напротив, взяла в руки карты.

– И что же вы хотите узнать?

– А почему вы решили, что я пришел что-то узнать?

– Ко мне приходят за знанием. Иногда о себе, иногда о других, а иногда о мире, так ли он прекрасен, как о нем говорят. И узнают.

– Шутите?

– Нет. Совершенно серьезна. Спрашивайте.

– Видите ли, Таня… Можно я буду вас так называть? Я ведь старше вас?

– Можно.

– Ну и замечательно. Видите ли, Таня, у меня есть одна серьезная проблема. Мне хотелось бы узнать, как она разрешится.

Таня протянула ему темные карты.

– Дотроньтесь до колоды. Снимать не надо. Просто прикоснитесь.

Рука мужчины послушно потянулась к колоде. Едва пальцы посетителя дотронулись до карт, Таня отчетливо увидела, как поле вокруг руки окрашивается в алый цвет. Что скажет колода, Таня поняла еще до того, как перевернула рубашки.

– Ваше время вышло. Я не могу вам помочь. Вам нужно привести свои дела в порядок, обеспечить жену и детей и принять свою долю.

– Какую? Какую долю? – Голос мужчины взвился почти до визга, налился мгновенно невесть откуда взявшейся злостью. Скорей всего, он целый день был на взводе, и напряжение легко прорвалось сквозь напускную вальяжность. А кого стесняться-то? Ведьмы?

– Вы все знаете. Слишком много за вами… всего. Предел есть предел, вы свой переступили. Есть человек власти, знающий о вас практически все, и вы не можете ему помешать. Партия сыграна, на ваше место на шахматной доске жизни давно метит другой.

– Это я и без тебя знаю, ведьма! Мне помощь нужна.

Лицо мужчины покраснело, кулаки сжались. Таня почувствовала, как в ней опять вскипает сила. И парень с квадратным лицом тоже что-то ощутил. Он опасливо покосился на женщину, руки его невольно потянулись туда, где спрятано оружие. Таня усмехнулась.

– Какую помощь?

Она-то знала какую. Очень хорошо знала, за чем ТАКИЕ приходят. Просто хотела, чтобы мужчина сам произнес, выговорил, выплюнул САМ то, что сейчас душило его.

– Изведи его! Так, чтобы ни одна гадина не подкопалась! Ты можешь, я знаю! Мне верные люди говорили.

– Могу.

Татьяна внимательно посмотрела в глаза посетителя. Ей всегда было интересно, как ведут себя люди, пришедшие к ней за чужой жизнью. Каждый раз по-разному. Иногда угрожали, иногда торговались. Но неизменно уходили ни с чем. Посетитель достал увесистый бумажник.

– Сколько? Я готов дать любой аванс.

– Нисколько.

– Даром что ли убьешь?

– Вообще не убью. Не хочу.

– Так захоти! Хочешь, помогу? У тебя любовник мордой на телевидении светит? Так можно мордашку ему так попортить, что его и в уборщики не возьмут. Муж у тебя бывший издательство держит? Справочники и словари издает. Доходное дельце! И ему кислород перекрыть не проблема. Да и сынишка у тебя имеется. Имеется? Умница, хороший мальчик! В университет поступил, да еще и на госотделение. Способный. Не жалко тебе? Не боишься за родных-то?

– Некого мне бояться. И нечего. Ни тебя, ни псов твоих. Уходи.

И уже про себя добавила: «За Аринку я рассчиталась, за себя тоже могу постоять».

Аринка была подруга. Ясновидящая. Настоящая. Немного сумасшедшая. Да что там немного! «Крыша» у Арины Смирновой ехала капитально! Особенно на любви. Влюбилась в «криминального» мальчика, помогала ему «работать». Когда опомнилась, прибежала к Тане. Та направила ее в деревню, к бабе Зине, но Аринка не успела, замешкалась, задержалась на день. Ее нашли в подъезде, задушенной шарфом. А потом Таня нашла всех. И того, кто приказал, и того, кто исполнял. Она шла по следу как одержимая, как собака или волчица, сейчас даже вспомнить невозможно, кем она была тогда – человеком или зверем. Потом гнев кончился. Осталась боль. И сожаление. Тогда она еще не умела управлять собой, как сейчас. Сила переполняла ее. Настоящая сила. Хвост истории еще тянулся, не давая Тане забыть ее гнев и безумие. По «хвосту» и приходили такие «клиенты».

– Вот ты как! А пули серебряной тоже не боишься?

Мужчина неожиданно достал из кармана револьвер старого образца. Кажется, «Вальтер». Таня точно не знала, она не разбиралась в оружии (ни к чему), но пистолет с серебряными пулями развеселил ее окончательно. Насмотрелись кино! Нахватались по верхам! Ведьму от оборотня отличить не могут! Хотя откуда им знать? Из романов-фэнтези? Не читают-с! Сила вскипела в ней, как пузыри в шампанском. Татьяна громко и заразительно расхохоталась. Не роковым смехом киношной колдуньи, а так, как смеется обычная молодая смешливая женщина. До слез. Когда смех прошел, Таня махнула рукой перед лицом, как будто смахивала паутину. Пистолет со стуком упал на стол.

– Пистолет-то руки держат! А что у тебя с ручками? Не слушаются?

Мужчина дернулся. Руки повисли плетьми. Подвигал плечами, конечности болтались, как веревки.

– Ведьма! Леша!

Таня еще сильнее зашлась от хохота:

– Ведьма. Он сказал: «Ведьма!» А кто же еще-то?!

Охранник находился не в лучшем положении. Его могучие руки тоже висели вдоль тела абсолютно неподвижные, как у босса. Выпучив глаза, он открывал и закрывал рот, как зеркальный карп, вытащенный из воды. Во взгляде, тоже совершенно рыбьем, грязным комом застрял ужас. Таня собрала карты.

– Сеанс окончен. Все, что вам нужно знать, вы, Григорий Петрович, знаете. Не ошиблась с именем-отчеством? – Татьяна заглянула за золотые очки в глаза посетителя, тот кивнул, – не ошиблась. – С вас пятьсот долларов за информацию. Сейчас правая ручка включится, достанете и положите на стол. Этот урок дорого стоит.

Мужчина подчинился. Когда деньги лежали на столе, Таня подошла и взяла их.

– Ну вот и отлично. Тебе – твое. Мне – мое. После этих слов рука Григория Петровича опять безжизненно повисла и сползла со скользкой шелковой скатерти.

– А что с руками-то делать?

– С руками? Не знаю. Лечить, наверное, долго и мучительно. Может, и поможет кто. А вот я бы посоветовала прийти домой, лечь в теплую джакузи, включить пузырьки, и чтобы жена Леночка села рядом на стульчик, открыла Новый Завет и почитала вам десять заповедей. Раз сто примерно. Ручки и отходить начнут. А тебе, Лешенька, пусть мама почитает. Перед сном. Она ведь у тебя верующая?

Леша кивнул. Его босс опять стал краснеть, но сдержался.

– Сама-то, ведьма, Бога не боишься? Не тебе про него говорить.

– Нет, бандит, не боюсь. Я Бога люблю. Он меня Сам такой создал. Я перед ним и отвечу. Когда мое время придет. А кому про кого говорить… не тебе решать. Отвыкай решать, Григорий Петрович, за тебя уже все решили.

– Бог, говоришь, тебя создал? Что-то не похоже!

Таня нехорошо усмехнулась:

– Ты, я вижу, больше в дьявола веришь? Что ж, по тебе заметно.

Мужчина встал, они с Алексеем направились к двери. Их покачивало. Таня коснулась сознания парня за дверью, почувствовала, как он вздрогнул и очнулся от дремы. Сказала вслед уходящим:

– А все-таки, Григорий Петрович, человек ты не пропащий. Не лезь ко мне больше. И псов своих не посылай. – Она кликнула охранника за дверью: – Эй, Толик. Так ведь тебя зовут? Зайди, пистолетик со стола забери. Мне он без надобности. Впрочем, и тебе, если подумать, тоже. Выкинул бы, а то доиграешься… Как бы потом жалеть не пришлось.

Толик, испуганно озираясь, взял со стола оружие. Татьяна закрыла дверь. Да, дорого стоила история с Ариной. Дорого. Показалось, что воздух в квартире стал невыносимо плотным. Хоть ножом режь. Нечем дышать. Татьяна распахнула окно. В дом шагнул и уличный шум, и запах города… Да, денек сегодня выдался… А впрочем, все равно ничего нового: любовь, зависть, жажда власти. «Людское», – как любила говорить Зинаида Никифоровна, баба Зина. Единственный человек, которому сегодня по-настоящему пригодилась ее Сила, была девушка по имени Вера. Но если бы ее отец чаще бывал дома, а мать была менее жесткой, им бы вообще не надо было приходить к Татьяне. Будь в их семье достаточно внимания и любви к дочери, Вера сама бы постепенно собрала себя в одно целое. Таня захлопнула окно и, набросив на плечи пальто, вышла, закрыв за собой тяжелую входную дверь. Щелкнули замки. Спускаясь по выщербленным ступеням старой лестницы и случайно коснувшись перил, она заметила, что под руками что-то пощелкивает – с кончиков пальцев соскакивали искры и падали звездочками в яму лестничного пролета. Нет, никакой машины! Пешком, только пешком. Ветер с канала – лучшее лекарство.

Глава третья

Воспоминания

На улице стало легче. Она перешла мост и медленно пошла по набережной «канавы». Так называли канал Грибоедова, до революции избегая пафосного названия «Екатерининский». Канава и есть. Кривая, извилистая, с грязной водой цвета кока-колы. Сырой воздух остудил ее разгоряченное лицо. Сейчас она встретит Марьяну и даже не сможет ей ничего рассказать. Нельзя. Не нужно. В такие минуты Таня особенно остро ощущала свое одиночество. Знание, которым она обладала, было тайное, дела ее лежали в тени, и это неизменно отделяло ее от мира близких ей людей невидимой, но очень прочной стеной. Иногда хотелось плакать. Редко. Очень редко. Последний год слезы не приходили. Приходила тоска, привычная, как старая подруга. Женщина встала у парапета и закрыла глаза. В голове зазвучало: «Таня! Таня!» Да, уже скоро. Скоро… Боже мой! Когда все это началось? Очень давно. Четырнадцать лет назад. В прошлой жизни.

Тогда Таня приехала отдохнуть в деревню к тетке ее бывшего мужа, Валеры Вешкина. У нее был большой дом, по меркам того времени просто громадный. Двухэтажный, с двумя печами – русской и голландской, большой огород, сад со старыми яблонями. Тетка Маша жила помещицей. Валеру и его старшую сестру Ольгу она любила и привечала. Единственная дочка тети Маши Галина жила в Германии, там ее муж работал по контракту. Потом Галя и вовсе совершила ПОСТУПОК – полюбила западного немца и поменяла Родину на любовь. Ее муж Вовчик, вялый, как тюлень, даже не препятствовал. Тетя Маша, не надеявшаяся понянчить своих внучат, охотно возилась с внуками сестры. Таня ей сразу понравилась, еще на свадьбе. Все семейство Вешкиных и не надеялось, что Валерочка когда-нибудь женится и заведет ребенка. И не потому, что не хорош собой, отнюдь, а по причине крайней любвеобильности, о которой в семье ходили легенды. Проще говоря, сестры Маша и Нина, мама Валеры, считали, что «с таким кобелем, как Валерка, никто не уживется».

И вправду, когда Таня познакомилась с Вешкиным, его окружало великое множество женщин. Ему даже из дома не надо было выходить, девушки сами названивали. Хотя в категорию красавцев Валера не попадал. Обычный высокий, кареглазый, чуть лысеющий шатен. Симпатичный, но ничего выдающегося. «Орлы» Лютов и Глеб куда эффектнее. Но рядом с Валерой оба писаных красавца, Сашка и Титов, все-таки проигрывали. Незамысловатый Вешкин до сих пор обладает редкой, необъяснимой притягательностью, свойственной только закоренелым бабникам. Она-то и делает его совершенно неотразимым для дам самого разного возраста вот уже много лет. Даже сейчас, когда бывший муж облысел, как колено, и пообтрепался, представительницы прекрасного пола делают на него «стойку», как только Валерий Павлович входит в комнату. В чем секрет? В темпераменте? В искреннем интересе к женщинам, всем без исключения? В снисходительности к причудам и недостаткам? Возможно. Но если сравнивать типажи, то Лютов с Титовым скорее Дон Жуаны, а Валера – Казанова. Дон Жуан внутри холоден и расчетлив, а Казанова горяч и наивен. Ему нравятся женщины как вид. Может, поэтому они так щедро платят ему взаимностью? Типаж Дон Жуана манит адреналиновым влечением к опасности, а Казанова – удовольствием приятного приключения. Скорее всего. Но легко ли жить с Казановой? Поначалу не очень. Зато такая жизнь может раз и навсегда излечить от ревности. Таня тоже ревновала, но быстро поняла, что Валеру не переделаешь, и приняла мужа таким, какой он есть.

Познакомились они своеобразно. Татьяне было всего семнадцать, стояло лето. Выпускной вечер. Танин класс переместился из душной школы на квартиру одноклассника. Таня заскучала – танцевать негде, почти весь класс разбился на парочки, которые жмутся по углам большой квартиры. Даже поболтать не с кем. Парнем к окончанию школы, как большинство девочек из ее класса, она не обзавелась: ей не нравились ровесники. Она собралась домой. Два невезучих «ботаника» вызвались проводить. Но Таня ловко отвертелась, соврав, что папа и мама встретят. Уже ждут. Она с детства ничего не боялась. Быстро бегала, высоко прыгала, имела хорошо тренированное тело – сказывался опыт занятий художественной гимнастикой и акробатикой. Мама-тренер пыталась в свое время вырастить из Тани звезду, но, столкнувшись с полным отсутствием у дочери честолюбия и спортивной злости, плюнула. Сказала только: «Не бросай, ходи для души, пока совсем не надоест». Таня долго занималась у мамы, потом как-то заглянула в зал, где тренировались акробаты, и «заболела» батутом. Ее охотно взяли – среднего роста, легкая, но Татьяна разочаровала тренера тем, что совершенно не стремилась к вершинам. Ей просто нравились высокие прыжки, а точнее – чувство полета. Впрочем, к десятому классу ей и вправду все надоело. Она ходила в секцию нерегулярно, под настроение – поддержать форму, полетать, попрыгать. И все. Постоять за себя или убежать ей было совсем не сложно. И еще она любила ночь. Сколько себя помнит, Таня всегда любила ночь. Особенно летнюю. Никогда не боялась темноты, луна в полнолуние казалась ей удивительно прекрасной и манящей. На даче Таня могла полночи просидеть на подоконнике в мансарде и смотреть на луну.

В эту ночь тоже случилось полнолуние. Воздух стоял такой теплый и густой, так сильно пропитанный запахом цветущей сирени, что казалось, по этому воздуху можно подняться на небо. Таня, дойдя до пустой остановки автобуса, осторожно присела на старую деревянную скамейку, выкрашенную в задорный светло-голубой цвет, и принялась ждать неизвестно чего. Может, лестницы до самой луны. А может быть, последний автобус, что подвезет бывшую школьницу до дому, потому что пешком ей идти лень. Неожиданно к остановке подъехала темно-синяя машина, «Жигули» седьмой модели, как все говорили, – «семерка». Из машины высунулся симпатичный мужчина лет тридцати и приятным голосом спросил:

– Девушка, я вас знаю?

– Кажется, нет, – ответила Таня.

– Тогда давайте подвезу.

– Давайте. Только мне недалеко.

– Ну и отлично.

Таня села в машину без раздумий. Так они и познакомились. Валера сначала действительно подбросил ее до дома. Но уже у самого подъезда они оба решили, что поедут кататься: ездили по городу, болтали, потом зашли к Вешкину попить чаю. Именно тогда Валера и понял, что Тане всего семнадцать. Разглядел. И решил не связываться. Препроводил к родителям. Но когда они остановились в квартале от Таниного дома поболтать напоследок, их кинуло друг к другу, и они стали целоваться. Наконец Валера оторвал ее от себя и сказал: «Все, иди домой». Таня написала на старой газете, лежавшей между сиденьями, свой телефон и бросила газету Валере на колени. Почему-то уже понимала: не позвонит. Хотя надеялась.

Дома ее ждала хорошая взбучка – звонила мать одноклассника, «хозяина банкета», спрашивала: хорошо ли доехала Танечка? Взбешенная мать какое-то время допытывалась, где она была и с кем, но Таня ничего не рассказала. Отделалась общими фразами: ходила, гуляла. Впрочем, гнев домашних быстро утих, девочка вернулась жива, здорова – значит все в порядке. Месяц Таня ждала звонка и готовилась к вступительным экзаменам. Сдала легко, в то время поступить в технический вуз не составляло проблемы. Пока мысли занимала учеба, ожидание мучило не сильно, в последнюю же неделю августа, когда экзаменационная лихорадка схлынула, стало совершенно невыносимо. Тело Тани проснулось и не давало ей спать по ночам. И однажды, как собака по следу, она нашла дом Валеры. Просто побрела по району, вспоминая их ночной маршрут, и все получилось. Тело подсказало. Дом, подъезд, квартиру. Подошла к двери. Послушала. Постояла. Записала адрес. По адресу в справочной службе узнала телефон, тогда услуга еще существовала. И позвонила. Она была уверена – он забыл, что не давал ей номер. И не ошиблась. Валера всего-то и спросил, почему не позвонила раньше. Она соврала, что бумажка с телефоном завалилась за подкладку в сумочке. «Врешь, – сказал Валера, – у тебя и сумочки-то не было, трусила просто». Мелькнула мысль: «Соглашайся, пока не расколол». Она подыграла: «Да, трусила». – «А сейчас что звонишь? Хочешь приехать?» – «Да». – «Приезжай». Ночь на улице. Мама на сборах, отец в командировке, бабушка на даче. Свобода! В шкатулке в баре семейные деньги на всякий пожарный. Она взяла на такси. Вытащила из шкафа лучшие вещи, надела самое красивое белье (импортное, мама привезла), надушилась мамиными духами и отправилась в ночь. К практически незнакомому мужчине. Так все и началось. Для Тани совершенно естественно. Впрочем, в ее доме отношение к сексу никогда не было ханжеским. Нет, с ней никто об этом не говорил, просто мама, будучи хорошим, грамотным тренером, в изобилии покупала научные и научно-популярные брошюры по физиологии и сексуальной жизни, они стояли на полке в книжном шкафу на свободном доступе. Таня, естественно, их читала. Родители учитывали, что девочка однажды вырастет. Вот это и случилось. Может быть, папа с мамой и не осудили бы Татьяну, но посвящать их в свои дела она не стала. Танюша, по словам мамы, вообще была девочка в себе. В мир желаний эта «девочка» вошла легко, как здоровый ребенок в воду. Советовалась с умными книжками и полностью полагалась на опытность партнера. Ей нравилось все. Валере тоже. Хотя раньше ему не приходилось иметь дело с такими неопытными девушками, как Таня. При всей своей искушенности наставником Вешкину бывать не приходилось. Он к этому никогда и не стремился. Его вообще мало интересовали девственницы – «возиться неохота». Но возиться с Таней оказалось интересно. Теперь он ощущал себя Колумбом небольшой Америки. Или инструктором по плаванию. И это заводило. Тем более что Таня училась искусству любви с удовольствием, охотно прогуливая лекции. Женится, не женится – все равно. Нравился процесс. Но однажды, когда, отравившись в студенческой столовой винегретом, ее стошнило в новый Валерин унитаз, Вешкин неожиданно предложил ей выйти за него замуж. Таня успокоила его, сказав, что не беременна. Пару дней назад был обязательный медицинский осмотр, и все девочки посетили гинеколога. В том числе и она. Все в порядке. Можно не беспокоиться. Но Валера, слегка напрягшийся вначале, потом, когда они лежали, обнявшись в теплой ванне, задумчиво сказал:

– Знаешь, мне, кажется, жаль, что ты не беременна. Удивительно, но я не против. Хотя не уверен, что люблю детей. Во всяком случае, пока ты единственная, от кого я стерплю ребенка.

Они поженились, очень удивив родителей Татьяны: они и не догадывались, что у девочки роман. Через два года родился Гошка. Валера оказался хорошим отцом. И мужем неплохим. Таня совсем не ощущала его измен. Может быть, они и случались, даже скорей всего случались, но Валера никогда не унижал Таню. Берег. Татьяна это ценила. Постепенно совсем разучилась ревновать. В конце концов, молодой, самоуверенной и не обделенной мужским вниманием женщине не так уж трудно погасить «пламя ревности», тем более когда муж не подбрасывает поленьев в этот костер. Наверное, Валеру она любила сильнее всех своих мужчин. Если честно, только его и любила. Любила-любила и разлюбила. Однажды утром. Сидя на ручке кресла, почти на коленях у мужа, вдруг увидела морщинки у него под глазами. Валера был старше Тани на тринадцать лет, но до этого утра она не замечала ни морщинок, ни ниточек седины на висках, ни растущей лысины. А тут заметила. И поняла – все. Прошло. Они расстались ровно через год. Просто разошлись. Оба так и не смогли смириться с тем, что волшебство ушло. Разошлись вполне по-человечески, даже квартирный вопрос решили достойно. Таня с Гошкой остались в трехкомнатной квартире, они выменяли ее после рождения сына, а Валера путем сложных родственных обменов с бабушкой оказался в двухкомнатной. Бабушка стала жить с Таней. Свекровь решила, что во всем виноват Валерин «кобелизм», и на Татьяну не сердилась, будучи в курсе похождений Вешкина и до брака, и в браке. Молчала. Тоже берегла семью как умела. Отношения не испортились, да и с чего бы им портиться, если невестка ни дня не жила вместе с Ниной Васильевной? Все осталось почти как было. Бывший муж приезжал к сыну, забирал на выходные. Они до сих пор часто видятся, тепло и ровно общаются. Но у нее своя жизнь, у него своя. Хотя нет, их отношения с Валерой навсегда оставались особенными. Нежными. И Вешкин, и Татьяна ни до ни после не пережили больше ничего подобного. Потерянная страсть разделяла и соединяла их, как заговорщиков. Они бережно хранили память о том, чего другие так и смогли им дать. Общий с Валерой секрет – любовь-страсть, плод которой – рыжий большеротый Гошка – делал их пожизненными родственниками и оправдывал перед другими партнерами их затаенную нежность друг к другу.

А тогда, в теплое ягодное лето, когда Таня с сыном приехали на Псковщину, в Лукино, она и предположить не могла, что они с мужем расстанутся. Татьяна и ехать не хотела, рвалась на дачу, в старое садоводство на берегу неглубокой речки. Поближе к городу и мужу. Вешкин уговаривал: «Танька, ты что! Там такое озеро! Такой лес! Родники! И участок с домом громадные! Поживешь в настоящем имении! После про свой курятник и думать забудешь! Тетка шесть лет строилась! Взяток заплатила за лишние метры море, а теперь и показать некому! Поезжай, не пожалеешь!» И Татьяна поехала. И, правда, не пожалела. Она жила у тети Маши в роскошном деревянном доме на втором этаже, Гоше выделили отдельную комнату, светелку с видом на сад. Тетке Маше приносили молоко и сметану и за глаза называли барыней. Деревню окружал большой дремучий бор, богатый черникой, земляникой, малиной и, если верить деревенским байкам, лешими, кикиморами и ведьмами. Правда, ведьмы оказались не только в лесу. Рядом с усадьбой тети Маши, стоящей на краю села, соседствовал дом симпатичной пожилой женщины Зинаиды Никифоровны, которую все деревенские почитали за колдунью. Настоящую, без дураков. Побаивались. Но жителей Лукино Таня считала слишком уж суеверными. Ей и в голову не приходило бояться похожую на учительницу на пенсии бабу Зину. Хотя и вправду в ее аккуратной избе все было завешано какими-то травами, сушеными корешками. Один раз Гошка перекупался в речке, затемпературил, и тетя Маша отправила ее к бабе Зине за травой. Зинаида Никифоровна травку дала, даже сама отвар сделала. Гоша поправился быстро, буквально в три дня, чего раньше за болезненным городским ребенком не водилось. Таня отблагодарила женщину. Не деньгами – денег та не брала, отнесла несколько банок дефицитного тогда зеленого горошка, твердого сыра и копченой колбаски. Зинаида Никифоровна подношения приняла с удовольствием, а Таню стала привечать. Всегда здоровалась, спрашивала, как дела, тепло спрашивала, с интересом. Соседи даже коситься начали. Стали поговаривать: нашла ведьма себе ученицу, городскую, свои, видать, не подошли. Таня только посмеивалась. Но, если быть честной, ее все сильнее и сильнее тянуло заглянуть в эту странную избу к приветливой колдунье. Что-то такое проступало в этой вежливой пожилой соседке, вызывавшее у Татьяны интерес. Может быть, слово «ведьма»? Ведьмы представлялись ей всклокоченными старухами на растрепанных метлах, а тут чистенькая и даже какая-то не совсем деревенская женщина. И Таня стала заглядывать к бабе Зине. Наблюдала, как она составляет травяные сборы, иногда гадает на старых затертых «цыганских» картах. Самое удивительное, рядом с ней Таня чувствовала себя очень уютно и комфортно! Как будто знала Зинаиду Никифоровну давно. Или была ее любимой племянницей. Как с тетей Машей, что в ней и в Гошке души не чаяла. Это удивляло, потому что Татьяна ничуть не тяготилась обществом самой себя и маленького сына. Она даже по Валере не особенно скучала. В городе, конечно, оставались подруги, но, сколько себя помнит, Таня всегда радовалась летней передышке в общении с ними. Она вообще редко с кем-либо сближалась, а тем более с теми, кто старше. Привычка быть «в себе» сформировалась с детства. Но здесь, в этой чистой избе, она становилась открытой, как дома. Лучше чем дома! Здесь она ощущала непонятный покой и защищенность, как будто не надо выстраивать вокруг раковину доброжелательного отчуждения. Примут такой, какая есть. Не обидят, даже более того – будут любить и лелеять. Странно, непонятно, но ничего плохого Таня в этом не находила. Грелась и наслаждалась. Зинаида Никифоровна так откровенно радовалась, что Татьяне даже захотелось угодить женщине, проявить уважение, и она попросила научить ее распознавать целебные травы и делать отвары и настои. Пообещала, что будет стараться. Впрочем, старания не требовалось, все запоминалось само собой. Постепенно она пришла к выводу, что траволечение ей помогает больше, чем традиционная медицина. И ее сыну. А в колдовство не верила.

Но то, что случилось в самом конце лета, пошатнуло ее неверие и материализм, воспитанные матерью. Таня пошла в лес за грибами. Она давно ходила одна, не боясь заблудиться, иногда брала с собой Гошку. Таня не боялась леса. Ей всегда удавалось найти дорогу домой, где бы она ни находилась. В тот день она увлеклась и сошла со знакомой тропы… Заманили подосиновики, стояли россыпью под молодыми осинками, крепенькие, один к одному! Лес был сух и прозрачен, золотые заплаты первых осенних листьев расцвечивали кудрявые шевелюры берез, шелестящие кроны осин вспыхивали рубиновыми пятнами, в воздухе носилась паутина с маленькими паучками-путешественниками. На высоких, теплых от солнца кочках созрели верхние ягоды брусники, и ее нежная горечь освежала рот.

Незнакомка возникла ниоткуда. Как она подошла, Таня не заметила. Просто подняла голову от очередной брусничной кочки и увидела. Женщина стояла прислонившись к шелковистому стволу пожилой березы и улыбалась. Русоволосая, с молодым веснушчатым лицом, с яркими каре-зелеными, болотными глазами. Такими, как у Тани. Татьяна больше ни у кого не видела таких глаз, даже родственники удивлялись, как это она такая получилась. Не похожа ни на кого, с медным отливом в русых волосах, с «ведьмиными» переливчатыми глазами непонятного цвета. Только веснушек у нее, в отличие от незнакомой женщины, было поменьше. Немного на носу, чуть-чуть на щеках, будто светлой крупномолотой корицей посыпали. Женщина молчала, пристально разглядывая Татьяну, которая почему-то не испытывала никакой неловкости от этого взгляда, даже наоборот. Странное тепло разливалось по рукам и ногам, хотелось подойти и встать рядом, прижаться, как в детстве к маме. Хотя какая мама! Ровесница, ненамного старше Тани, и одета как она, в легкие хлопчатобумажные брюки, мужскую рубашку с длинным рукавом, резиновые сапоги. На голове – белая косынка в черную крапинку. Таня глядела на нее сквозь ресницы; когда она пыталась всмотреться в ее лицо, оно будто теряло фокус, линии расплывались, как в мокром стекле. Женщина подошла ближе. Улыбнулась.

– А ты наша… Откуда? Я всех деревенских знаю. Не Зинаиды ли родственница?

– Нет, не родственница. Я здесь у тетки мужа в гостях. А что значит «ваша»?

– Узнаешь… Время придет. Тебя ведь Таней зовут? И сынишка у тебя маленький? Пять годков ему всего-то. Так?

– Так. А как вы узнали? Я в деревне вас никогда не видела.

– Догадливая я. Ладно, Таня, прощай до поры. Я тебя запомню.

Женщина развернулась и стала удаляться в глубь осиновой рощи. Таня окликнула:

– Постойте! Вы кто?

Но незнакомка уже исчезла, словно растворилась в серых стволах. Налетел ветер, заслезились глаза, Таня сморгнула, вокруг – только осины в пятнах августовского солнца на трепещущих листьях. И никакой незнакомки, похожей на нее, как родная сестра, которой у нее никогда не было.

Когда она пришла домой с полной корзинкой крепких боровиков и подосиновиков, то отложила в миску грибов на солянку и отправилась к Зинаиде Никифоровне. Таня давно обещала ей принести «красненьких с беленькими», сегодня ее добыча радовала обилием молодых, не червивых грибов. Не грех и поделиться, а тем более похвастаться.

Грибам баба Зина обрадовалась – так часто, как Тане, ей в лес ходить не удавалось. Огород, коза, да еще и деревенские захаживали подлечиться. Велела Татьяне накопать молодой картошки и принялась готовить солянку. Таня накопала, затем принялась скоблить скользкие крепкие клубни, наблюдая за тем, как Зинаида Никифоровна управляется на кухне. Из головы не шла странная незнакомка. Пожилая женщина поставила в раковину дуршлаг с приваренными грибами и пристально посмотрела на Таню:

– Ты чего такая смурная сегодня? Случилось что?

– Женщину странную в лесу встретила. Не из деревни.

– Какую женщину? Ну-ка расскажи.

И Таня рассказала про встречу в березняке. Баба Зина вздохнула.

– Ну что ж, чему быть, того не миновать. Приметили они тебя, Таня. Я все думала, когда? Ну вот и случилось.

– Кто они?

– Ведьмы.

– Какие ведьмы? Глупость какая! И почему это она сказала, что я «их»?

– А так и есть. Только время твое еще не пришло силу получить. Ну не так долго осталось. Вот Гошенька подрастет, да ты отлюбишь…

– Что значит отлюблю? Я Валеру бросать не собираюсь! И разлюбить его не хочу! И в колдовство я не верю!

– Да не кипятись, Таня. Никто тебя силком тащить не будет. Больно надо! Просто ведьме нигде счастья нет, только со своими. По себе знаю! А я еще не такая, как ты, я породой попроще и после смерти хочу с Мишенькой моим вместе в одной могилке лежать. Не отлюбила я его…

Зинаида Никифоровна неожиданно замолчала. Посмотрела на Таню печально и, как ни странно, с завистью. Таня знала, что Мишенька – это покойный муж бабы Зины. Тетя Маша рассказывала: деревенские говорили, она сильно по нему убивалась. «Хоть и старая». Но при чем тут он? Что за таинственные ведьмы? Неужели сказки о том, что глубоко в лесу расположилась колдовская деревня, куда простым смертным не попасть, правда? И какие они, эти ведьмы? Добрые, злые? Баба Зина как будто прочитала Танины мысли:

– Не думай ты пока об этом, Танечка. Все само узнается. Беды тебе от этого никакой не будет.

И правда, вскоре странное происшествие отошло на второй план, затерялось в повседневности. Но не забылось. Тане иногда совершенно не к месту вспоминалось, точнее, мерещилось лицо женщины из леса. И из головы не шло: «Ты – наша». И почему-то это воспоминание совсем не пугало, а взбадривало, особенно в редкие минуты печали, как порция крепкого кофе… «Наша». Чья? Но Таня об этом не задумывалась. Не хотела.

Боже мой! Как давно! Гошка был совсем маленький! А сейчас за девушками бегает. И Валеру она любила без памяти. А сейчас… Где она, та любовь? Кого она любит? Уж точно не Глеба! С ним она, пожалуй, потому, что совершенно к нему не привязана. Нужен он ей, а скорее она ему, чтобы спрятаться от собственного сердца за уязвленным самолюбием. Глеб, Глеб… Не бегал бы ты от любви. Не убежишь ведь! Никто не убежал, даже Таня. Только ее вахта закончилась. А тебе еще служить…

Таня незаметно подошла к назначенному месту. Издалека заметила стоящую Марьяну. Подруга стояла под номером дома с сигаретой в зубах, вся взъерошенная, как воробей под осенним ветром. Невысокая, крепкая, с яблочным румянцем на щеках. В коротком полупальто с развевающимися фалдами. Таню она не замечала, рылась в сумочке, откуда раздавались отчаянные визги мобильника. Наконец бросила сигарету, извлекла орущий старомодный телефон размером с милицейскую рацию и оживленно заговорила на риэлтерском сленге. Таня подошла вплотную.

– Привет, деловая женщина! На прием можно записаться?

– А, подруга! Привет!! Сейчас клиенты подойдут еще одни – опаздывают, заразы! Поговорим после…

Глава четвертая

«Неведом промысел небес…»

Когда экскурсия по пустой квартире с «евроремонтом», сделанным человеком, слишком увлеченно читавшим модные журналы, закончилась, Таня и Марьяна не торопясь пошли по берегу канала, стараясь не наступать на многочисленные собачьи кучки, разбросанные там и тут. Марьяна с жаром рассказывала про свою последнюю сделку. Это, конечно, занимательно. Иногда как детектив или приключенческий роман. Но уже надоело. Есть и другие темы для разговоров. Последнее время у Марьяши, по мнению Тани, развился синдром агента. Или менеджера. Она только и говорит, что о делах. И глаза стали «агентские». Точнее, взгляд. Даже не оценивающий, а измеряющий какой-то. Таким взглядом хорошо мерить квадратные метры и высоту потолков, прикидывая стоимость квадратного метра. Интересно, а на Колю и своих мальчиков подруга так же смотрит или иначе? Удивительно, думала Таня, Марьяна внешне почти не изменилась с тех пор, как они познакомились на вступительных экзаменах в ЛИАП, слегка раздалась в бедрах после второго мальчика и чуть округлилась, но в целом осталась такой же. Зато характер окреп. Застенчивая румяная девушка из Таниной юности уступила место напористой деловой женщине. Раньше общаться с Шахновской, в девичестве Райской, было куда интереснее. Трогательную и смешную Райскую хотелось защищать и опекать, как пушистого птенца-слетка, слишком рано покинувшего родительское гнездо. Впрочем, ощущение, что держишь в ладонях доверчивую невзрослую птицу, возникавшее при общении с Марьяной, по прошествии лет никуда не пропало, просто немного смазалось. Шло ненавязчивым фоном. Пока в подруге еще можно опознать нечто беззащитное и безоглядное, несмотря на то что Шахновская старательно это скрывала. Таня давно подметила, что хорошие люди не меняются. Взрослеют, обрастают кожурой, но все равно те же. До Марьяны Таня подруг не заводила. Среда, в которой она обитала, не располагала к дружбе. С самого детства Татьяна, как зверек, чувствовала людей. Опыт спортивной борьбы, всяческие соревнования, сборы, лагеря, которые она терпеть не могла и куда ее частенько отправляли, очень хорошо помогли ей разобраться, что ей нравится в людях, а что нет. Сильно развитый бойцовский дух она не любила. В лагере, в спортивной школе она ни с кем не сближалась, и одиночество не мучило ее. «Сама по себе девочка». С кем хочу, с тем играю. А могу и одна. Марьяна была первой, с кем Тане оказалось комфортно. От невысокой девушки с застенчивой улыбкой исходил какой-то редкий фон порядочности, чуть ли не на генном уровне. Может, все дело в прадеде кондитере? Тот умер от голода, работая в блокаду на хлебозаводе, потому что не умел красть. А может, в том, что Марьяна Райская росла, как Таня, «сама по себе девочкой»? Или просто соответствовала своей девичьей фамилии и была немного ангелом? Обычным питерским ангелом, маленьким обломком старого городского менталитета? Эту особенность новой Таниной подруги подмечала не только она, но и другие тоже. Кое-кто даже не прочь был воспользоваться. Например, проныра Элла Сухова, взявшая Марьяну в оборот на первом курсе. Эллочка (а она настаивала, чтобы ее так называли) – девушка из семьи военных. Папа – подполковник авиации, мама – врач. Эллочка приехала в бывшую столицу совсем юной, сразу после окончания школы, как только отец оставил службу. После изрядных скитаний по военным городкам необъятной родины родители девушки наконец смогли вернуться в родной город отца. Осели, получили хорошую квартиру на безнадежно «спальном» юго-западе. Блестящий, холодноглазый Санкт-Петербург, а тогда еще Ленинград, ослепил бедняжку Сухову. Честолюбивая дочка военного летчика захотела, ни много ни мало, завоевать странный столично-провинциальный город. Или как минимум освоить. Задача оказалась не простой, поэтому Элле Суховой понадобился помощник. Или помощница. Она зорким оком высмотрела подходящую кандидатуру и железной хваткой вцепилась в Марьяну с ее безнадежно питерским нутром. Суховой Шахновская, а тогда еще Райская, подошла по всем статьям в качестве проводника и путеводителя, а также простодушного аборигена, с помощью которого можно изучить нравы здешних мест. Вроде ничего плохого – любому нужен друг на новом месте, – не будь Эллочка такой стервой. Ей было мало, что Марьяша водила ее по интересным местам, театрам-музеям, компаниям, ей хотелось блистать на ее фоне. И она пыталась блистать. Ей никто не мешал. Маленькая, крепкого сложения Райская хоть сама себя красавицей не считала, совершенно не страдала по этому поводу. Потому что нравилась. Она была милой, простой, обаятельной девушкой с чувством юмора и хорошо развитой речью. Управляемой и деликатной. С чувством собственного достоинства, но без гордыни. С ней дружили, симпатизировали, уважали. Доверяли. Лучезарная длинноногая блондинка Эллочка, обладающая цепким умением «хорошо устраиваться», быстро подметила Марьяшину излишнюю воспитанность, комплексы, беззлобность и необидчивость и ловко манипулировала ею, заставляя служить себе, любимой. Конспекты под копирку, ночевки у Марьяны, обмен вещами без отдачи, бесконечное «Не одолжишь десятку до стипендии?». Райская испытала на себе весь набор женских ухищрений под маркой: «Мы же подруги!». Когда Эллочка наконец рассталась со своей изрядно разрекламированной девственностью, ее понесло во все тяжкие. Если раньше она стремилась попасть в чужие компании, то теперь провинциальная звезда стала заводить свои. Довольно сомнительные. И тащила туда Марьяну. Таня решила вклиниться. Райская, по ее мнению, нуждалась в защите. Однажды она бесцеремонно «упала» девушкам «на хвост». В тот вечер подруги направлялись в гости к какому-то странному типу, «художнику по дереву». Их позвал Эллочкин обожатель, уверяя, что художник гениален и крайне импозантен, внешне – вылитый Вильям Шекспир. Точнее, позвал Эллочку и попросил прихватить подругу для хозяина, чтобы он мог провести ночь «с толком». Правда, это обстоятельство выяснилось уже по прибытии. Поначалу Сухова разрекламировала мероприятие как высокоинтеллектуальную вечеринку с просмотром произведений искусства в жанре авангарда. Место, куда их пригласили, оказалось огромной запущенной коммуналкой на Петроградской стороне, а художник – маленьким плешивым сластолюбцем, сразу увлекшим девушек в уголок мастерской. Для просмотра «произведений», надо полагать. Занимался «Вильям» выпиливанием украшений из обломков веток, подобранных в ближайшем парке. Свои поделки он сдавал в художественные салоны. На что и жил. Поэтому пожалел для девушек даже деревянных колечек, так им понравившихся. И еще отливал свечки, используя пластмассовые детские игрушки в качестве формы. На подоконнике выстроились в ряд восковые попугаи, зайчики и чебурашки. После долгой и обстоятельной демонстрации творений «Шекспир» перешел к главной части программы – достал пачку дефицитных в то время порнографических журналов и стал показывать Тане и Марьяне, дабы пробудить в девушках чувства, отличные от эстетических. Таня, у которой уже были отношения с Вешкиным, снисходительно улыбаясь, равнодушно просмотрела «шедевры эротики». А шокированная Марьяна досмотреть не смогла – вышла в коридор. Где Эллочка и ее парень целовались в темной нише громадной прихожей, дожидаясь, когда хозяин уломает или Таню, или ее, чтобы можно было упасть на соседнюю койку. Подразумевалось, что девушка, не охваченная мужским вниманием, просто уйдет по-английски, тихо и не прощаясь. Но Марьяна помнила, как Танька перед просмотром бессмертных творений шепнула: «Не вздумай уходить одна! Свалим вместе». Миновав сладкую парочку, одинокая и печальная она отправилась покурить. Было грустно и обидно совсем не оттого, что никто не обратил на нее внимания. Художник ей ужасно не понравился с первого взгляда. А журналы тем более. «Все-таки Элка – сволочь! Выставка, авангард! Знала же все! Если бы Танька с нами не пошла, чтобы я сейчас делала? Пешком одна домой шла через весь город? С этим уродом точно бы в постель не легла. Да и с какой стати? Нет, Сухова уже все границы перешла!» – впервые трезво оценила подругу Марьяна, открывая обшарпанную дверь на кухню. Там горел свет и воевал с подгоревшей яичницей высокий длинноволосый парень в нелепом свитере. Яичница, намертво прилипнув к горячей сковороде, никак не хотела перелезать в тарелку.

– Давай помогу! Подержи тарелку. Надо сковородку остудить немного, тогда отлипнет, – предложила Марьяна.

– Помоги, – согласился длинноволосый, и они совместными усилиями перетащили кулинарный шедевр на большое, отколотое с одного края блюдо. Яичница была из пяти яиц!

– Теперь сковороду не отмыть будет, – грустно посетовал парень, глядя на закопченную посуду с ошметками яичницы.

– Ерунда, – отозвалась Марьяна, – сейчас водички нальем, кусочек мыльца хозяйственного кинем – и на огонь. Покипит – все в минуту отстанет, надо будет только воду слить и мочалкой шоркнуть.

Марьяна отодвинула повара-неудачника и занялась сковородой.

– Вот, смотри, как надо мыть!

– Век живи – век учись, дураком помрешь, – философски заметил длинноволосый. – А ты откуда здесь взялась?

– В гости пришла. А ты?

– Живу я здесь. Комнату снимаю. К кому в гости-то? К козлу этому, что деревяшки строгает и чебурашек из воска льет?

– К нему.

– Ну и как?

– Мерзкий тип. Да вот покурю немного и домой пойду.

– Журнальчики показывал? Понятно! Да ладно, не уходи! Хочешь яичницы? У меня и чай с плюшкой есть, хочешь? Он небось тебе даже чаю не налил?

– Хочу.

Они разговорились. Парень оказался студентом факультета дизайна художественно-промышленного училища имени В. Мухиной Николаем Шахновским, снимавшим комнату у приятеля по училищу. Они съели глазунью, закусили плюшкой под названием «слойка свердловская», покурили Марьяниных сигарет, позлословили над столь же любвеобильным, сколь и невезучим Колиным соседом. Попили жидкого чая из запасов студента. И подружились почти мгновенно, как будто знали друг друга сто лет. С пеленок и песочницы. Марьяна подумала, что если бы не зараза Сухова, притащившая ее в этот «гадючник», и Танька, оттянувшая на себя внимание плешивого любителя «клубнички», она бы никогда не познакомилась с таким славным парнем. «Вот будет Элка локти кусать, когда узнает!» Почему-то Марьяна чувствовала, что, как бы ни старалась ее вертлявая подруга, ей никогда не увести этого Колю, как всех остальных. Слишком родственными оказались их души. Эллочка другой крови. Элла и вправду разозлилась настолько, что даже перестала на какое-то время общаться с «предательницей», потому что «продинамленый» Таней ловелас выставил ее вместе с приятелем на улицу, а приветливый художник-дизайнер Коля приютил девчонок у себя в съемной каморке до утра. Танька спала, как сурок, а Марьяна и Коля всю ночь курили и болтали на кухне, злорадно наблюдая, как «Вильям Шекспир» раз пять злобно прошаркал мимо них с закопченным чайником.

После неудачной «арт-вечеринки» Марьяна с Таней окончательно сблизились. И дружат до сих пор. Даже распределение получили на один завод. Замуж вышли с разницей в неделю. Таня – за Вешкина, Марьяна – за Шахновского. В один год родили по мальчику. На этом, правда, совпадения закончились. Теперь у Шахновских уже двое мальчиков, а Таня остановилась на одном и с Валерой разошлась. Но как это могло отразиться на их отношениях? Никак. По мнению Марьяны, люди в самом главном не меняются. Просто поворачиваются друг к другу разными гранями. Вот для того, чтобы раскрыть эти самые «грани», они с Татьяной когда-то и отправились на экстрасенсорные курсы к Струганову. После курсов Таня на полном серьезе стала убеждать Шахновскую, что она тоже ведьма. Марьяна категорически не соглашалась. Да, ведьмы есть (в это она поверила), например такие, как Татьяна. Но не она. Ей вообще, как человеку приземленному, никакой магией, никаким колдовством заниматься нельзя – «крыша едет». Какое-то время Таня спорила с подругой, убеждала, что Марьяна напрасно отрицает у себя дар. Он ведь может проявлять себя по-разному. У нее, например, – в способности находить людям дом и приносить удачу. И что дар имеет свойство развиваться. Со временем может перерасти в умение помогать людям находить свой истинный путь или место. Разве Марьяна не замечает, что агентство, в котором она работает, начинает процветать, как только она приступает к своим обязанностям? Что любая сделка обязательно доходит до конца? Так или иначе, но участники остаются в плюсе. Разве нет? «Да брось, – отпихивалась Шахновская, – просто добросовестное отношение к бизнесу. И мозги! Элементарно, Ватсон! Это же видно невооруженным глазом!» – «А почему, – не сдавалась Таня, – твоя Ирина бросает тебя на самые безнадежные дела? Потому что ты их вытягиваешь! Буквально как барон Мюнхгаузен вместе с лошадью из трясины за волосы. Иногда столь же абсурдным способом. Сколько у вас еще менеджеров? Почему ты? Ну, отвечай!» – «Почему-почему! Не знаю. Отстань от меня. Не хочу я об этом говорить и думать!» Так и отмахнулась. Хотя Марьяна уже не могла отрицать, сама замечала: как только включается в процесс – все начинает чудесным образом складываться. Как пасьянс под рукой пожилой дамы. Разруливаются самые сложные конфликты и расселяются самые дремучие коммуналки, где люди давно окаменели во взаимной ненависти. Марьяна еще немного поупиралась и проговорилась, что с квартирами она «договаривается». «Как это?» – поинтересовалась Таня. «Ладно, скажу. Тебе – можно. У квартиры есть дух. Надо договориться с ним – и все в порядке. Если квартире не понравилась – все. Можно до морковкиного заговенья продавать – не уйдет. Я духам квартир нравлюсь, вот и везет. А жильцы – это вторично. Я до Стругановских курсов это чувствовала, а после стала понимать. Правда, не разобралась – это мое воображение или реальность. Знаешь, одно дело шарики энергетические гонять, и совсем другое – с духами разговаривать. Я за свою «крышу» опасаюсь, как бы не поехала. Насмотрелась я на съехавших экстрасенсов! Одна Таисья с ее амулетами на всех местах чего стоит! Брр! Вспоминать не хочу! И все, довольно об этом. Личная сила на то и личная, что только моя! Поняла? Моя! Как личная жизнь. Как хочу, так и использую». Ну что ж, спасибо Вадиму Струганову еще раз. Вадику, как про себя называла его Таня. Напугал до полусмерти, «крышу расшевелил», зато хоть познакомил каждого с его «неведомым». Кстати, именно у Вадима Таня впервые, нет, не поняла, осознала, кто она и насколько. А Юлька с Марьяшей познакомились с невидимым миром, от которого теперь усиленно открещивались. Правда, Юлька гадает на картах Таро, но она увлекалась ими еще и до Струганова, также у нее бывают видения будущего, а Марьяша «разговаривает с духами домов», что позволяет ей успешно плавать в бурных волнах рынка недвижимости, не вступая в сделки с совестью. Таня решила отложить разговоры о Силе, подождать, пока изнуряющая гонка от самой себя измотает Марьяну и она поборет свой страх перед тонким миром, поселившийся в ней после курсов. Сила на то и Сила. Сама все изменит. Надо ждать, пока упрямая Шахновская сама сделает шаг в чудо. И подруга решилась. Сделала. Как-то они сидели с Таней и Юлькой в небольшом кафе. Марьяна как обычно опоздала. Была она какая-то не такая в этот вечер. Пасмурная. Обвела всех задумчивым взором и сказала:

– Что делать, девочки, если радости нет?

– Как это нет? Куда она делась? – изумилась Юлька.

– А вот так. Вроде я все умею, с людьми ладить могу, и деньги есть, и цели своей добиваюсь. А радости нет. Сколько я на тренинги разные ходила, никто про радость не говорит… Все про цель, про деньги, про уверенное общение. А про радость?

– Да что ты печалишься? – принялась утешать Юлька. – Муж у тебя ангел, мальчики хорошо учатся, скоро ты старушку отселишь, и сделает у тебя дома Коля полный евроремонт, будешь ходить, как королева по родовому гнезду, и радоваться.

– А и вправду, – легко согласилась Марьяна и опечалилась еще больше.

Однако не сдалась. Продолжала искать радость. Ее коллега, которую тоже мучила непонятная для деловой женщины хандра, прочитала смешную книжку «Учебник везения» и посоветовала Марьяне поискать радость жизни на каком-то Симороне. Решительная Марьяна рванула туда и Юльку с собой потащила. Обе пришли в полном восторге, обвешанные ленточками и бантиками. Стали петь песни тараканам, варить гвозди, бросаться в Неву огурцами, спрашивать у продавцов гарантию на воздушные шарики. И расцвели. В обеих проснулся внутренний ребенок, всегда открытый к чудесам, воспринимающий мир как веселую игру. Подруги даже помолодели. Именно веселья и легкости не хватало на курсах у Вадима. Он был слишком серьезен. Поэтому и крышу сносило. Курсанты не умели смеяться. И прежде всего над собой. Для них магия была высокой драмой, а для симоронистов – комедией. Таня не удержалась и заглянула к Марьяне и Юльке на занятия. Понравилось. Очень тонкая штучка этот Симорон! Настоящая магия. Легкая, неуловимая… Марьяна, правда, утверждает, что это всего лишь психологическая техника, но Таня догадывалась, что она просто не хочет признаваться себе в том, чем занимается. Ну и ладно. Видимо, сила внутри ее подруги, не желая взламывать внутренние барьеры, пошла в обход. Что ж, это полезно. Не всегда надо в лоб. Конечно же прогресс есть. Творческий потенциал раскрывается – вот опять трещит о сделках. Что-то такое замутила немыслимое. С отселением сумасшедших старушек. Покупатели – владельцы известной в городе зубной клиники. Забавно. Жаль, что другие грани личности пока как спали, так и спят.

Таня оглядела подругу «сторонне». Похоже, Шахновская совсем забыла, что женщина. Таня уже не помнит подругу в юбке или красивом платье. Такое впечатление, что в шкафу у новоявленного менеджера только джинсы, блузы, свитера и парочка деловых костюмов.

Они прошли по шумной Гороховой и зашли в любимую китайскую харчевню. Удивительное место. Снаружи заведение обвешано китайскими фонариками и называется «ресторан». Внутри – обычная столовая, нелепая и длинная, как плацкартный вагон. Так и задумано было практичными устроителями. Харчевня в туристический сезон вмещала не меньше автобуса китайских туристов. Именно автобусами их сюда и привозили. Однако это ничуть не сказывалось на качестве кухне. Только на обслуживании, поскольку именно в этом месте работали официанты и официантки исключительно из Поднебесной, на редкость плохо говорящие по-русски. Правда, и повара оттуда же, поэтому готовят в харчевне сказочно. Только здесь можно поесть жареных огурцов с арахисом и креветками, да так, чтобы это не напоминало ночной кошмар гурмана. Принесли чай. Сегодня его подали в большом прозрачном чайнике, в котором вместе с чаинками плавали белые бутончики жасмина. Юный официант в традициях заведения, совершенно не понимавший клиентов-аборигенов, три раза приносил что-то совершенно запредельное, при этом, ничуть не смущаясь, широко улыбался и говорил: «Ну ладно». И уносил. Наконец у Тани с Марьяной получилось объяснить ему, что они хотят, написав на бумажной салфетке крупными цифрами номер блюда в меню. Марьяна развеселилась:

– А хороший прием! Каждый раз, когда буду подсовывать расселенцам не ту квартиру, буду говорить «Ну ладно» как ни в чем не бывало! Может, однажды возьмут и согласятся!

– Только не забывай при этом широко улыбаться и делать вид, что совершенно не понимаешь по-русски, – поддержала ее Таня, – тогда точно получится! Согласились же мы наконец на креветки под кисло-сладким соусом, хотя совершенно не их имели в виду!

– Здравствуйте, девушки! – над Таниным ухом раздался знакомый бархатный голос.

Таня вздрогнула от неожиданности. «Как-то я совсем перестала его чувствовать», – равнодушно отметила она. Глеб улыбался. Он явно был в прекрасном настроении. «Ну и хорошо, – подумала Таня, – не будет ни хамить, ни строить из себя телезвезду Северной столицы».

– Познакомься, Марьяна, – это Глеб Титов. Известный тележурналист. У него к тебе дело.

– Марьяна, очень приятно. Таня говорила, вам нужно купить квартиру? Правильно?

– Правильно. И я ищу хорошего агента по недвижимости.

– Ну, допустим, я не агент, а уж насколько хороший, это мы посмотрим по результатам, а пока давайте поговорим о том, что вы хотите и почем. А я обрисую вам, на что вы можете рассчитывать.

– Давайте. Только сначала я закажу. Что вы будете пить? Здесь неплохое сливовое вино. Таня, ты как?

– Я за рулем. А ты разве нет?

– Я нет. На сервисе машинка. Ну тогда мы с Марьяной выпьем. Ты не возражаешь?

– Нет, чего бы мне возражать.

Принесли вино. Глеб и ее подруга углубились в обсуждение квартирных планов Титова. Как поняла Таня, квартира ему нужна была в центре и не «убитая», что на риэлтерском сленге означало грязная и разломанная, а в хорошем состоянии. Чтобы можно было въехать и жить. И чтобы метро недалеко, если машина сломается. И чтобы было, где машину ставить. Запросы у Глеба трудно было назвать скромными. А вот деньгами, как выяснилось, он располагал небольшими. Даже Таня, не слишком сведущая в вопросах недвижимости, это понимала. А Глеб нет. Марьяна терпеливо слушала, изредка позволяя себе короткие ироничные реплики, призванные спустить заказчика с небес на землю. Поначалу Титов, упоенный ролью покупателя, этого не замечал, однако постепенно до него дошло, что женщина беззлобно над ним подтрунивает. Но не взбесился, как ожидала Таня, а развеселился. И вообще Глеб как-то странно реагировал на ее подругу. Чересчур мирно. Не кокетничал с ней, не задирал колючими шуточками, не эпатировал… Он смотрел на нее не отрываясь, совсем не замечая сидящую рядом Татьяну. Это удивляло. Что происходит-то? Неужели им так интересно? Она настроилась и увидела… Тонкие нити энергий переплетались… Между Марьяной и Глебом возникало… этому трудно подобрать название… Похоже на невероятной красоты танцующий серебряный кокон, он медленно обволакивал их обоих, создавая общее поле. Как странно! Два совершенно разных человека, живущих в разных мирах… Еще вчера в глаза друг друга не видели…

«Боже мой! Так вот как это бывает! – Таня, затаив дыхание, наблюдала. – Надо же, как это дивно выглядит на тонком плане… Удивительно!» Было очевидно, что ни Марьяна, ни Глеб еще не понимают, что происходит с ними и в какой причудливый узор сплетаются их судьбы. Им просто, по непонятной причине, очень хорошо сейчас… вместе. Хотя она – благополучно-замужняя женщина, а он – самоуверенный самовлюбленный журналист, злостный разбиватель сердец, и его уже подтачивает тревога, что-то не так… О! Как это все будет не просто! Как это будет красиво!

Таня окунулась в сознание Глеба, посмотрела на Марьяну его глазами. Нет, подруга не стала сказочной красавицей. Отнюдь. Она как была, так и осталась румяной крепышкой в джинсах и мешковатом свитере. Но она заметила ее глаза, прозрачно-зеленые, ясные и насмешливые, от которых, оказывается, невозможно оторваться. И губы без помады, и маленькие руки, что так мило держат бокал… Как чашку…

Странно сомневаться в том, что бывает любовь с первого взгляда! А с какого еще? Таня усмехнулась. Вот она и настигла тебя, Глеб, любовь. Ты так долго бегал от нее и так успешно прятался… Со мной и со многими другими. Ты еще сам не замечаешь этого, но скоро тебе будет мучительно не хватать и этого взгляда, и этих рук… Ты будешь понимать, что она никогда не останется с тобой… Как тяжело ты будешь к этому привыкать! И примешь! Но до этого… Сколько всего… Как ты будешь ее мучить! А она тебя! Марьяна крепкий орешек! Она – как я, тоже ведьма… По счастью, не настолько. Но достаточно, чтобы ты не смог ее сломать.

Вот сейчас она тоже смотрит на тебя и знает про тебя все! И про то, какой ты и что от тебя ждать. Все знает, но сама не может противостоять этому опутывающему волшебству, этой паутине, сотканной из тумана чувств небесной ткачихой по имени Любовь… «Неведом промысел небес…» Какие чудесные стихи написала Юлька когда-то, жаль, что в голове вертится только одна строчка… Надо будет вспомнить.

В памяти всплыла сегодняшняя девушка-клиентка, которая так хотела вернуть любимого. Глупенькая! Над ней была только часть того, что сейчас парило над Марьяной и Глебом. А часть неизменно стремится стать целым! Не делай ничего! Просто позволь любви быть, не бойся. Что магия людей в сравнении с настоящим чудом! Если бы люди видели, как прекрасно рождение любви, они раз и навсегда отказались бы от приворотов. Какое жалкое подобие! Как кружево из ниток по сравнению с морозным узором на стекле.

Таня молча наблюдала. Глеб и Марьяна были поглощены беседой. Им еще казалось, что они по-прежнему говорят о недвижимости… Забавно. Наконец тема исчерпала себя. Повисла неловкая пауза.

– Ну, что, – сказал Глеб, – очень приятно было познакомиться. Надеюсь, у нас получится любовь.

Таню передернуло. Какой все-таки пошляк! Эта дежурная фраза! Хотя Глеб – это Глеб. Было бы странно, если бы напоследок он не попытался все испортить. Он это любит. Просто навязчивая привычка какая-то. Тане хотелось встряхнуть его и сказать: «С чем ты шутишь, дурак! Доигрался уже. Не волнуйся, получится. Еще как получится». Но сдержалась. Марьяна же, ничуть не смутившись, ловко отшутилась:

– На любовь я бы с вашей стороны не рассчитывала, но это может стать началом прекрасной дружбы. – Шахновская лукаво улыбнулась. Надо же, кокетничает!

– У меня нет привычки дружить с женщинами, – парировал Глеб.

– Значит, не будем дружить, а просто посотрудничаем, – опять улыбнулась Марьяна. Ее трудно было сбить с толку. – Ну все, ребята, мне пора. У меня дома семеро по лавкам и старушка-соседка, которая иногда мимо унитаза промахивается.

– Тебя подвезти? – предложила Таня.

– Нет. Я хочу зайти в канцелярский. И в обувной. Я вам через пару дней позвоню, Глеб. Или пошлю сообщение, и вы мне сами перезвоните. Хорошо?

– Хорошо.

– Ну тогда пока.

– Пока. Привет Коле и мальчикам.

И Марьяна ушла, впечатывая шаги в мостовые города маленькими ногами в удобных ботинках. Таня и Глеб стояли в молчании. Глеб явно размышлял, куда ехать – к себе или к ней. Наконец решился.

– Поехали к тебе.

– Нет, Глебушка, не сегодня. Я очень устала. Давай по домам.

Сегодня это означало: «Нет, дорогой, я тебе не щит, я не дам тебе развеять это странное ощущение предчувствия любви, что сейчас кружит тебе голову». Но вслух, как обычно, ничего не сказала.

– Ну ладно, – легко согласился Глеб.

Таня поцеловала его в холодную от ветра щеку и направилась в сторону маминого дома, где во дворе-колодце поджидала машина.

Дорога домой показалась короткой, быстрой. Уже поднимаясь по лестнице, Таня почувствовала, что в квартире кто-то есть. Гошка привел девушку! Мешать не стоит. Она открыла дверь своим ключом и свистнула собаку. Берта выскочила на лестницу и заколотила хвостом о входную дверь.

– Тихо, тихо, не шуми. Пошли гулять, дурочка моя.

Собака понеслась по ступенькам. Таня долго кружила по окрестным пустырям. Гошка заметит отсутствие Берты и Танин джип под окнами и сообразит, что к чему. Они с подружкой успеют привести себя в порядок. Гошка – мальчик влюбчивый. Таня привыкла. Тем более его последняя девушка, Маша, ей нравилась. Тане вообще все девушки сына нравились. Умеет выбирать. И отношения строить тоже умеет, так, чтобы оставаться друзьями, несмотря ни на что. Это у него от папы Валеры. Хороший мальчик.

Запиликал телефон.

– Мам! Хватит болтаться. Иди домой, ужин ждет. Машка поесть приготовила.

– Я не голодная, но если вкусно – поем.

Таня поднялась домой. Оказалось вкусно. Китайская еда уже усвоилась и провалилась куда-то, и простая жареная картошка с мясом пришлась как нельзя кстати. Еще Гоша купил пирожных со взбитыми сливками.

Таня пошла к себе в комнату. За окном густела осенняя тьма. Быстро. Как чай из пакетика в железнодорожном стакане. Таня легла на диван и закрыла глаза. Хорошо, что Глеба нет, никто не мешает.

…Она в первый раз пошла одна в лес в Купальскую ночь. Ровно через год после того, как ей встретилась незнакомка. Целую неделю ее неудержимо тянуло в лес по вечерам. Хотелось раздеться донага и бегать по лесу. Наконец в ночь на Ивана Купалу желание стало совершенно невыносимым. Таня решила: будь что будет. Даже если она сумасшедшая, то пусть! Она же никому не причинит вреда. Ну кому она, голая, в лесу помешает? А если что… бегает она быстро. Деревенским не догнать. А комары… Комары почему-то не кусали Таню, или она просто их не замечала, так волнующе прекрасна была ночь на Ивана Купалу. Таня до сих пор помнит, как это в первый раз – ее Купальская ночь.

Маленького Гошку она оставила на тетушку. Валера, который обещал приехать, остался в городе, что-то у него разладилось в машине, как потом рассказал, совершенно внезапно. Пришлось вернуться чуть не с полдороги. Тетке Таня наврала, что деревенские ребята звали ее посидеть у костра. Они вправду звали, только Татьяна ни с кем не хотела делить безумие летней ночи.

Таня долго шла вдоль кромки леса, пока под ногами не заструился холодный ручей. У ручья Таня приметила две сросшиеся березы. Она сняла платье и повесила его туда, где ствол раздваивался. Белая с коричневой пестринкой ткань слилась с корой и казалась частью ствола. Таня вошла в воду, ступни мгновенно занемели от холода. Потом пошла вверх по течению, в глубь леса. Ручей становился все глубже и глубже. У большого мшистого камня образовалась небольшая запруда, вода доходила Тане до бедер. Она окунулась. Просто села в воду, как в ванну. И мгновенно выскочила, обожженная холодом. Ручей леденили ключи, они били по берегам и со дна. Не зря его в деревне звали Студеный. Телу стало жарко, как после парной. Таня кошкой взлетела на камень. От камня куда-то в лес струилась тропинка. После ледяной воды тропинка, казалось, грела ноги.

Таня постояла минуту и побежала. Ноги понесли. Что, как, куда – она понять не могла, да и не пыталась. Всю ночь бегала по лесу по неведомым ранее тропам, отдыхала на траве, купалась в лесном ручье и росе, валялась на мягких мхах болота… Проснулась она с рассветом все у того же камня, где выскочила из ручья. Никогда и ни с кем, ни раньше, ни потом она не испытывала такого пьянящего счастья и такой умиротворенности, как в это утро. Лес и Купальская ночь бродили в крови, как вирус. Хотелось повторить, но понимала – нельзя. Купальская ночь в году одна. Таня спустилась в ручей. Почему-то он больше не казался ей холодным. Она окунулась с головой, легла на песчаное дно ручья, задержала дыхание. Вода была, как кровь, – часть Тани, и Таня – как часть ручья, леса, всего… Кажется, можно лежать на дне и не дышать целую вечность. Но неожиданно воздух кончился, и молодая женщина вынырнула, отфыркиваясь, как морж, тряся волосами, как мокрая собака. Потом встала во весь рост и медленно пошла по ручью вниз. У двух берез нашла спрятанное платье. Надела. Тело уже высохло, только капли воды еще падали с волос на шею.

Она шла по росистой траве в деревню. Деревня нагулялась, нашалилась, потушила Купальские костры, спала. Таня открыла калитку и вошла во двор бабы Зины. Скрипнула дверь, юркнула пестрая кошка. Таня обернулась. Хозяйка дома стояла у нее за спиной.

– Что, Танечка, хороша нынче Купальская ночь? – спросила она и сама себе ответила: – Купальская ночь всегда хороша!

Таня заметила, что на Зинаиде Никифоровне простое платье без пояса и волосы мокрые, как у Тани, не покрыты платком. А ноги босы. В руках женщина держала охапку различных трав.

– А цветок папоротника есть? – спросила Таня.

– А тебе зачем? Воровать, что ли, надумала?

– Нет, интересно просто. Есть ли такой?

– Все есть. Только мне он не больно нужен. Ну как, набегалась?

– Набегалась. А выходит, я и вправду ведьма.

– А то нет! Ведьмина кровь в Купалу ох как бурлит! Сама небось поняла?

– Поняла. Расскажите мне, как дальше-то.

– Расскажу. Но не сегодня, Танечка. Сегодня я тебе травки заветные покажу. Пойдем. А дальше все само узнается. Торопиться не надо, деточка.

Таня послушно пошла за бабой Зиной в дом. Скрипнули под ногами чистые крашеные доски пола. Таня присела на лежанку в углу. Хозяйка вышла в сени, где у нее висели копченые круги сыра из козьего молока. Было слышно, как она чем-то шуршит. Тане показалось, что на нее кто-то смотрит. Взгляд скользил по ногам откуда-то снизу. Таня нагнулась. Из-под печи мигали чьи-то круглые светящиеся глазки. Скрипнула дверь, зашла баба Зина с кругом сыра.

– А! Дедушко тебе показался! Домовой, – пояснила она, – иди, Танечка. Налей ему свежего молочка. Он тебя уважил, и ты его уважь.

Таня подошла к столу и налила в голубое, так и хотелось сказать «лазоревое», блюдечко с отбитым краем свежего козьего молока. Отнесла к печке.

– Не стой там, уходи. Он этого не любит. Иди в горницу, чаю налью. Есть хочешь?

– Как волк голодная!

– Волки летом сытые, Таня…

Таня очнулась от воспоминаний. На кухне верещал чайник. У Георгия в комнате гремела музыка. Таня стукнула в дверь:

– Гошка! Чайник!

– Забыл! Сейчас заварю.

Гошка вышел из комнаты взъерошенный и шалый. Посмотрел на Таню глазами нашкодившего щенка. Сейчас что-то попросит.

– Мама! Глеб сегодня, надеюсь, не придет? Ну пусть не придет. Пожалуйста!

– Не придет.

– А можно Маша у нас останется?

– Можно. Только сначала пусть домой позвонит и отпросится у родителей. Чтобы мне потом никто скандалов не устраивал. И делайте что хотите. Я собираюсь спать.

– Спасибо, мам. Ты прогрессивная женщина.

– Угу, я такая.

– Тебе, кстати, папа звонил. Просил перезвонить до одиннадцати.

– Хорошо. Только уже поздно.

– Все равно позвони, он про выходные хотел узнать. На дачу со мной хочет.

– Гоша, ты знаешь, что Роза злится, когда поздно звонят. Раньше не мог сказать?

– Забыл.

– А о чем ты помнишь?

– А ты? Мам, ты что, не в духе? Ты какая-то не такая, как всегда.

– Какая, Гоша? Что ты ко мне пристал: и утром не такая, и вечером не такая.

– Ну ты утром еще ничего была. А сейчас как будто вообще из другого мира.

Таня обняла сына. Встала на цыпочки и, едва дотянувшись, потрепала по рыжей макушке. Заглянула в глаза. Какие хорошие глаза у мальчика, теплые. Ни капли Таниной болотной зелени! А какой чуткий!

– Настроение такое, Гошка.

– Надо менять настроение. Не нравишься ты мне.

– Хватит об этом. Иди к Маше, она тебя ждет.

Таня набрала номер бывшего мужа. Трубку взяла Роза.

– А, Танечка! А что так поздно?

– Разве? Без пяти одиннадцать.

– Да? А у нас уже две минуты двенадцатого.

– Значит, у вас часы спешат. Валеру позови, он мне звонил, просил перезвонить.

– Сейчас позову, если не спит, конечно.

– Не спит.

– Откуда ты знаешь?!

– От верблюда. И не надо со мной ссорится. Тебе это не на пользу. Что тебе твоя тетка Нурания сказала, когда ты к ней ездила? А, Роза? «С первой женой не ссорься! Она у Валерки твоего ведьма, но тебе зла не сделает». Помнишь?

– Точно, ведьма ты, Танька. – Роза сказала это уже без злости, просто констатировала факт.

– Ведьма. Кто спорит-то! Мне сегодня целый день это твердят. Валеру позови наконец.

– Да идет уже.

– Привет, Танюша, – в трубке зазвучал хрипловатый баритон. – Я хотел Гошку с девушкой на выходные на дачу взять. На охоту сходим, а Маша с Розой за клюквой. Как ты на это смотришь?

– Бери, конечно. Что ты у меня спрашиваешь! Твой же сын.

– Да, еще, я к этой Марии хочу присмотреться, а то наш сын чего-то совсем обалдевший ходит. Как она, что за девица, ну и все такое…

– Присмотрись, по-моему, неплохая девушка.

– Думаешь?

– Чувствую.

– Верю. Но все-таки хотел бы сам убедиться.

– Ладно, убеждайся. Расскажешь мне потом. Клюквы купите мне на трассе. Только немного, ладно. Собаку возьмешь?

– Нет, не возьму. Она меня совершенно не слушается, а Гошке вечно не до нее. В прошлый раз кота соседского на баню загнала. Еле оттащили. Кот потом полночи орал – не слезть ему было. Пришлось лестницу доставать из сарая. Пока снимали – исцарапал всех, скотина усатая.

– Тогда, конечно, не бери. Ладно, Валера, договорились. Спокойной ночи, дорогой.

– Спокойной ночи, Танечка.

Таня положила трубку. Дорогой… А был любимый. А кто сейчас любимый? Вот смотрела на Марьяну и Глеба и радовалась. Даже облегчение испытала… Хотя с Глебом ей неплохо. А Валера… Это было намного серьезнее… Когда-то один голос бывшего мужа заставлял ее трепетать от радости и желания. Когда-то… До Купальской ночи… Очень давно. Целую жизнь назад… Таня, засыпая, наконец, вспомнила Юлькины стихи «Неведом промысел небес…»:

Неведом промысел небес,

Покуда гром в тебе не грянет,

Когда Купальский шумный лес

На ночь твоею кровью станет…

И понесет тебя вода

В потоке ледяном и нежном,

И никогда, и никогда,

И никогда не будешь прежней…

Откуда она знала? Впрочем, тем, кто пишет стихи, приоткрываются великие тайны… Поэты и безумцы, вот кто видит мир по-настоящему. Вот и еще одна ниточка рвется – Глеб. Не самая прочная ниточка… А лес все ближе… В голове Тани опять зазвучало: «Таня! Таня!». Звали далекие голоса. Таня спала.

Глава пятая

Грезы и воспоминания

Какое странное случилось лето… Оно как будто обнимало сухим и плотным воздухом. Густой и тревожный запах сохнущей травы, казалось, становился запахом собственного тела. Короткая весна промелькнула, перегруженная лихорадкой сделок, всяческих нотариатов, бесконечных поездок в ненавистное душное здание ГБР на Васильевском, щедро одарив комиссионными. Уже после всех бесконечных майских праздников наконец сбылась еще одна мечта агента по недвижимости Марьяны Шахновской: она выкупила предпоследнюю жилую комнату в квартире, где жила с детства, и они с мужем Колей начали делать ремонт. Точнее принимать в нем участие. Делали рабочие, а Коля с Марьяной скорее просто суетились вокруг. Пока шли самые грязные работы, их пустила пожить к себе Таня. Даже не то что пустила, а просто попросила выручить. Сынуля улетел к бабушке в Америку, а ей самой срочно понадобилось куда-то на Псковщину. Заболела то ли родственница, то ли знакомая баба Зина. Кто она Тане, Марьяна так и не поняла, подруга унеслась в деревню на своем маленьком джипе, как ведьма на помеле.

Собаку Таня взять с собой не могла, оставила на их с Колей присмотр. Немецкую овчарку по кличке Берта Марьяна знала давно, со щенков, и легко согласилась. Она вообще любила собак, но пристрастие к жизни в каменном мешке, именуемом центром, не позволяло ей завести настоящую, большую псину, а мелкие породы не цепляли. С Бертой они быстро нашли общий язык. По утрам, почему-то только по утрам, на прогулках с овчаркой на нее коварно нападали мечты. Взрослая и серьезная женщина Марьяна Шахновская, успешный агент по недвижимости со стажем, предавалась грезам. Глядя, как гибко скользит черная спина «немки» среди высокой травы еще некошенных газонов глухого спального района, и вдыхая запахи лета, она физически ощущала, как глупые романтические бредни заливают ее по самое горло, не давая дышать.

Мечтала Марьяна о любви. В общем-то мечтать не о чем – много лет замужем за хорошим человеком, которого искренне любила, и всегда благодарила судьбу за этот подарок – своего Колю. Правда, от долгого владения подарок судьбы стал привычным, поэтому благодарность испарялась, как утренняя роса в сухом воздухе лета, как только запах травы ударял женщине в ноздри. Марьяна пыталась сосредоточиться на том, как обставит квартиру, поставит новый диван, спроектированный Коленькой, и в доме будет так, как они придумали… Но хозяйственные планы казались пустыми и пресными, как подсохший батон, и никак не утоляли того непонятного душевного голода, что мучил ее этим летом. Стоило ей взглянуть на изумрудную зелень, ее опять уносило в потоке тревожных ожиданий и запретных мыслей.

Марьяна работала агентом уже восемь лет. Эта специальность не располагает ни к нежным чувствам, ни к тревожным мечтам, но тем не менее… Именно сейчас, когда квартирный вопрос почти решен и муж-ангел решился и открыл-таки собственное столярно-мебельное дело с изделиями собственного дизайна, Марьяна поняла, как остро ей не хватает любви. Хотя непонятно почему. Муж – добрый и заботливый, мальчики умненькие и беспроблемные. Доходы, правда, нестабильные… Но не всегда. Сейчас, например, все отлично, да и какое отношение имеют доходы к ее теперешним грезам?

Глядя на собаку, плавно скользящую в траве, женщина думала: вот она вернется домой, поставит чайник, приготовит завтрак, потом они с мужем поедут в пахнущие краской и шпаклевкой комнаты на новой удобной машине и… начинала ненавидеть и эту свою квартиру, и своего хорошего человека мужа, и все это жаркое, сухое лето, пахнущее травой.

И это было так странно! Потому что последние четыре года агент Шахновская только и делала, что материализовала мечты своей юности. И получалось! Еще как получалось! Перевести в общее пользование темную комнату с окном в стену – пожалуйста! Кстати, выпало удачное знакомство, документы оформили без проблем. Мальчикам каждому по отдельному жизненному пространству, они ведь такие разные; сосед продал комнату – срочно понадобились деньги на новый дом. «Ну что тебе еще надо?» – уговаривала себя измученная собственным недовольством Марьяна. Однако смутные предчувствия, мучительные ожидания снова заставляли ее просыпаться по ночам. Трава, лето, шелестящая листва, распустившийся под окнами Таниной квартиры душистый чубушник… Хотелось чего-то… И это что-то было совершенно нематериально…

Но лето кончилось, приехала Таня, они с Колей вернулись в свой любимый «каменный мешок», где нет и в помине ни запаха травы, ни белых лепестков, облетающих на газон, ни черной собачьей спины среди некошеной травы, только «ароматы» выхлопных газов и мощеные мостовые. Был еще Таврический сад, но окна Марьяниной квартиры выходили на вышку «Водоканала», сад не считался… Отремонтированное пространство заполнилось Колиной мебелью, такой удобной и красивой. Как и предполагала Марьяна, удачно и без задержек прошла августовская сделка, и они с мужем внесли первый взнос за однокомнатную квартиру для бабы Люси, последнего коммунального жильца родового гнезда. Если честно, баба Люся отдельно жить не хотела, квартира предназначалась для сыночка склочной племянницы Светланы. Светка обещала забрать тетушку к себе и окружить заботой. Тетя почти верила, что так и будет.

Все постепенно вошло в свою колею, любовные фантазии быстро и хищно съели быт и бизнес. Можно вздохнуть спокойно и жить простыми радостями. Что она и сделала, полностью погрузившись в оживший после летнего затишья рынок жилья. Хватит мечтать, надо работать! Однако тревожное лето хранилось где-то на пыльных полках Марьяниной памяти вместе с любовными грезами с пометкой: «Полная ерунда, кризис среднего возраста»…

Этим утром Марьяна Шахновская проснулась от духоты и бросилась открывать створку стеклопакета. Включили отопление. Как всегда, внезапно и на полную мощность. Стало невыносимо жарко. А еще смутно и тревожно. Как тем летом… Два года назад… Когда безупречно спокойная гладь Марьяниной души странным образом вспенилась и заколебалась…

И вот они вернулись. Глупые летние грезы. Внезапно и нелепо. На пустом месте. В китайском ресторане с приятелем самой близкой, можно даже сказать, родной, подруги. Какой ужас! Никогда, даже в ранней юности, когда у нее и в помине не было Коли, Марьяна не заглядывалась на парней своих подруг – такое поведение находилось за гранью ее представлений о порядочности. Это для таких, как Сухова, им всегда в чужом саду малина вкуснее. А теперь, когда есть Коля! Такой безнадежно родной и неправдоподобно хороший и талантливый! Шестнадцать лет идеальных отношений! Да она и не взглянула ни на кого за годы их супружества. Никто даже сравниться не мог с горячо любимым мужем. А тут Глеб. Почему? Ей никогда не нравились самовлюбленные красавцы! Уж кто-кто, а Марьяна прекрасно знала им цену. Самые невыгодные клиенты. Такие, как он, всегда пытаются расплатиться с агентом личным обаянием, эксплуатируя шарм, чтобы сэкономить на комиссионных. Это Марьяну Шахновскую никак не могло устроить. Она предпочитала деньги. Тем более что мужского обаяния в семье завались – симпатичный муж и два красавца сына. Но она точно знала, что сейчас встанет, подотрет пол в туалете за своей коммунальной бабушкой, выпьет кофе и будет обзванивать всех своих, чтобы организовать просмотр Глебу. Почему? Она не знала. Ей просто хотелось его видеть…

К пяти часам у нее уже подобралось четыре варианта квартир в центре города, готовых к просмотру. Она сбросила сообщение Глебу. Он перезвонил ей на домашний телефон.

– Здравствуйте, это Титов. Ну так что у нас с вариантами?

Марьяна рассказала подробно и обстоятельно. Глеб одобрил:

– Отлично. Когда можно посмотреть?

– Завтра вечером, начиная с семи.

– Очень хорошо, договоритесь, я схожу посмотрю.

– Хотите один?

– Да… А что?

– Да нет, ничего, смотрите. Понравится что-нибудь – звоните.

– Договорились. Назначайте просмотры с семи и сообщите мне.

– Хорошо.

Марьяна поставила слабо пикнувшую трубку на базу. Как холодной водой окатили! Боже! Какая глупость! Как стыдно! С тобой пококетничали для разминки, а ты и растеклась! Щеки горели, будто поймали за руку в чужом кармане. Давя нечаянный стыд, стала лихорадочно обзванивать варианты, координировать просмотры; когда последовательность выстроилась, а самой удалось немного успокоиться, набрала номер Титова. Сухо сообщила время просмотров и места встреч. Тот вежливо поблагодарил:

– Спасибо Марьяна. А что у вас такой голос? Кто-то обидел?

Марьяна хмыкнула про себя: «Кто-то! Вы, уважаемый. Причем, скорей всего, ненамеренно. Я сама об вас обиделась». Но свои чувства озвучивать не стала. Вот еще!

– Всего лишь устала. До свидания! Удачных просмотров.

– Устали? Так рано? Вы слишком много работаете Марьяна. Вам надо отдыхать.

– Да, конечно. Вот найду вам квартиру и отдохну.

– Нам? Нас разве много? Давайте на «ты»?

– Я попробую, извините, мне немного некогда. До свидания!

– До скорой встречи. Буду рад видеть. Очень приятно было пообщаться.

От этих дежурных, ничего не значащих фраз, сказанных почему-то интимно-доверительным тоном, Марьяна разозлилась еще больше.

«Вот ведь козел! Правильно его Юлька терпеть не может! Да и я тоже хороша!»

Она перезвонила Юльке – поделиться впечатлениями о «Танькином журналисте». Не всеми, конечно, и не до конца, но почти искренне. Юлька поддержала. Они с Титовым давно на ножах, и никогда не отказывала себе в удовольствии пнуть Глеба. Они посплетничали вволю, и на душе ощутимо полегчало. Марьяна уже стала отходить от того бурного перепада настроений, вызванного разговором с журналистом, но не в меру прозорливая Юлька перечеркнула достигнутое одной фразой:

– Будь с ним осторожна. При всем при том не стану отрицать: у Титова море шарма. Смотри не влюбись.

Опять заалев лицом и радуясь, что по телефону подруга ее не видит, Марьяна лицемерно отреклась:

– За кого ты меня принимаешь! Я же, как ты выразилась, сухарь, помешанный на сделках.

– Так-то оно так, но знаешь, «весной вода ломает лед, и вдруг становится не важно, куда теперь тебя несет, кружа корабликом бумажным. А лед сминает все мосты и разбивает все преграды, и вдруг внезапно видишь ты – все происходит так, как надо…»

– Что это?

– Стихи.

– Новые?

– Вчерашние. Тебя вспомнила, и вдруг пришла метафора: ледоход на реке. Похоже?

– Нет.

– Врешь.

– Хватит. Знаешь, как не люблю, когда без спроса в душу лезут, а ты туда же! Не мучай меня, Юлька. Я сама разберусь, если смогу. Не смогу – тебя попрошу. Ладно?

– Шоколадно. Хорошо, хорошо. Успокойся.

– А что там дальше?

– Где?

– В стихах.

– Хочешь послушать?

– Хочу.

– А не боишься? Танька говорит, что поэты – ясновидящие, им открыты многие тайны.

– Хватит дразниться. Раз так – тогда не хочу. И вообще мне работать надо. Не отвлекай меня.

– Ты мне сама позвонила, нахалка! А между прочим, это все: «Все происходит так, как надо…» Финал. Поняла?

– Поняла, поняла. Зачем я тебе позвонила?

– Душу отвести, как я понимаю. На Титова пожаловаться. Кстати, полегчало?

– Нет. Ты все испортила своими дурацкими стихами. Все, хватит. Пошла я работать. Ясновидящая ты моя. Лучше бы ты… Эх, да ладно…

Юля Вишневская положила трубку и перечла стихотворение. Вот позвонила Марьяна, и Юля как наяву увидела ее взволнованную, с пылающими щеками… Похоже…

Она закрыла тетрадь. Зачем она полезла стихи читать? Пока непонятно, куда утащит ледоход бумажный кораблик. Может, он мокрым комком упадет на дно или прилипнет к льдине. Неизвестно. Не у каждой сказки хороший конец. Зачем она Марьяшку еще сильнее растревожила? Но как жить дальше, если некому прочитать свои стихи? Совсем никак.

Юля села на диван и заплакала, хотела потихоньку, но потом перестала сдерживаться. Хотя уже плакала над ванной, притворяясь, что стирает детские вещи. А что еще ей оставалось делать? Сегодня зарубили сюжет. Про ведьму. Зря она гоняла Таню на крышу. Да, Наташка Сажина была права, когда говорила, что в этот проект она не попадет. А еще до этого отклонили сценарий. Она чудом, благодаря своей свекрови, попала на центральный телеканал со своими идеями. Точнее – общими с Кириллом. Сначала ей тактично намекнули, что взять могут только одного. Потом предложили переделать веселую молодежную передачу под скучную ведущую… Юлька, как сама думала, ловко отказала. Но ее поняли правильно и дали понять, что проекты надо похоронить. Собрав волю в кулак, она в открытую напросилась написать сценарий одной из передач исторического цикла. Дали добро. Сломя голову она бегала по однокурсникам, собирала литературу по гвардии. Собрала. Написала. Велели переписать. Переписала. Три раза. После четвертого муж прочитал и сказал: пора остановиться. Получается только хуже. Пора отсылать. Отослала. Отклонили с отзывом: «Слишком серьезное историческое исследование. Нам нужен быт». Какой еще быт им нужен? Быта навалом! Как офицеры портянки стирали? Не стирали они портянок, у них на то денщики имелись.

О господи! Все рухнуло! Никаких надежд! Опять никуда не взяли. Остается идти ишачить на бабку Алевтину, торчать с утра до вечера на выставках в гавани, напрашиваясь на рекламные сюжетики. Как это унизительно! Вчера бывший однокурсник, успешный модный телеведущий, даже не поздоровался, а когда-то восхищался ее стихами. Дружили. У Юльки до сих пор в папке с институтских времен хранятся его «произведения»: стихи и маленькие рассказы. Неплохие, кстати. Обсуждали когда-то… А теперь в упор не видит. Ну ладно, не видит, и не видит… Может, у него зрение испортилось. Или не узнает. Что ж теперь делать… Не та нынче Юля Вишневская, не та красотка-поэтесса, что училась с ним на одном курсе, в одной группе. Между 46-м и 54-м размером прошли девять лет и двое девочек. Обычная мамаша-клуша, разве что стихи пишет… Пока… Сама себе в тетрадочку и на листочках, что постоянно разбросаны по всему дому. И сценарии для мужа да закадровый текст. И обвязки к рекламным сюжетикам для бабки Алевтины. Бабушка российского телевидения, старая пройдоха – платит через раз. И приходится это глотать. А все почему? Элементарно, Ватсон: больше никому ее творчество не требуется. И деньги нужны. Правда, деньги приходят еще от гадания, даже больше, чем от Алевтины. Но… Во-первых, никогда не знаешь, будут они или нет, а во-вторых, как-то стыдно быть гадалкой. Хотя гадает она хорошо. Многие благодарили. И ходят часто, особенно зимой и осенью. Как люди, интересно, про нее узнают? Не по рекламе же! Рекламы Юлька не давала. Значит, сарафанное радио. Один другому сказал: мол, есть тетка такая, гадает хорошо и еще колдовать умеет. Может помочь. Вот и приходят, и просят. И действительно помогает, Юля не раз убеждалась, что колдовать она и вправду умеет. Сила есть, реальная сила, не плод больного воображения. Хотя куда ей до Тани! Так, на курсах научилась. Правда, все усвоенное переработала творчески. И прабабушка умела грыжу заговаривать. Только и всего. Даже неловко как-то в этом признаваться. Хотя приняли в семью, несмотря на то что «со странностями». Хорошо, что жилье свое. Часть мама выделила, а часть сама заработала под Марьяшкиным началом. Чем только она не занималась в своей жизни! И всего два года по специальности: учитель. Хорошая работа, кстати, жаль только, зарплата маленькая. А нервов теряешь море. Юлька порылась в столе и достала папку с документами. Сколько у нее разных корочек! Просто классический набор неудачницы! Все умеет, ничего применить не может. Диплом о высшем образовании, диплом секретаря-машинистки, диплом прядильщицы-мотальщицы, диплом психологических тренингов, курсов ДЭИР, вот еще эти.

Нет, эти особенные. Стругановские курсы Юлька никогда не забудет.

Затащила неистовая Феоктистова. Подруга детства. Точнее, отрочества. В одном драмкружке занимались. Когда-то Юльке выпала честь почитать ее стихи, они были записаны аккуратным, странно округлым почерком в старом блокноте. И Юлька влюбилась. В стихи и в автора. И стала верной «оруженосицей» Ольги на много лет. Это было непросто! Феоктистовой помимо таланта достался ужасный характер. Мнительная, вспыльчивая. Чуть что не по ней или, не дай бог, показалось… Она гнала, а Юлька возвращалась. Ссорились, мирились… Вишневская собирала разорванные листочки Феоктистовских стихов и перепечатывала. Сборник сделала. Зачем-то. Да нет, понятно зачем. Стихи Ольги ей всегда казались невероятно хорошими. Гораздо лучше ее собственных. А Юля Вишневская была рабой любви к прекрасному. Странная получилась дружба. Кстати, Феоктистова жила почти на самом Невском проспекте, в двух шагах от метро «Канал Грибоедова». Очень удобно зайти, если пошел гулять на Невский. Заходили часто. Иногда Ольку это раздражало, иногда радовало.

Однажды нехарактерным для квартиры на Невском безлюдным вечером они с подругой сидели в ее загаженной под самый потолок квартире и размышляли о жизни. Юлька пребывала в депрессии, а Феоктистова маялась от безденежья и перманентных мужниных измен. Но как бы она ни страдала – неизменно оправдывала своего драгоценного Витеньку. Он у нее Водолей, известный астролог, ему положено. Юлькина личная жизнь вообще пребывала в полной разрухе. Окончательно разошлась с отцом старшенькой, а послеразводные отношения с другими мужчинами себя не оправдали. Только растравили старые раны. И вообще все складывалось не так. Романтичная Вишневская в тот период своей жизни по ночам мыла полы в отеле «Европа». За это хорошо платили: можно снимать квартиру и покупать ребенку фрукты. Кроме того, нищета начала перестройки согнала тогда в это фешенебельное заведение массу приличных, образованных людей. Есть с кем поговорить о высоком в минуты «кофе брейка» в столовой для персонала под названием «кантин». Но… Отношение тамошнего сплошь иностранного менеджмента к русским как к людям второго сорта здорово отравляло жизнь крепкой скотской ноткой. Так что, несмотря на вкусную еду и громадную по меркам 93-го года зарплату, было тошно. Они с Феоктистовой кидали карты. Точнее, раскладывали Таро. Первую колоду Юлька, по примеру Ольги Феоктистовой, сначала вырезала из книжки, а потом, когда гласность окончательно победила, купила в «Крупе» «Het Monster», картишки с изрядным «прибабахом». К Ольге колода пришла сама через несколько пар рук. Это была роскошная «девочка» из самого Парижа, и называлась она «The Witches Taro», что переводилось как «Ведьмовское Таро». Кажется, Ольга сама ее побаивалась, по-прежнему предпочитая гадать на картах, вырезанных из книги и любовно наклеенных на картонки. Юлька влюбилась в эту темную странную колоду с первого взгляда и всегда норовила ее подержать в руках, когда бывала у Феоктистовой. Тогда она еще не знала, к кому именно стремилась капризная «француженка» и что эти карты рассорят ее окончательно с горячо любимой и такой же безумной, как она сама, Ольгой. В тот сырой питерский вечерок под бутылку красного вина, с боем добытую в «угловом дежурном», они решили изменить свою жизнь. Ольга, листая какую-то бесплатную газетенку, из тех, что щедро раздают у метро, выискала объявление о наборе на курсы «Биоэнергоинформационного взаимодействия» и позвонила туда.

Выяснив, что действительно учат этому самому «взаимодействию» всех, а не только тех, у кого обнаружат «дар», а также дают корочки, Феоктистова загорелась. Ей срочно понадобилась компания, а Юлька вроде подходила. Юлька потом просто поняла, что именно с этого момента и началось их расхождение, переросшее во вражду. Она всегда находилась чуть позади, всегда восхищалась нелепой, гениальной и беззащитной Феоктистовой. Давала читать ее стихи всем знакомым, даже в институте показывала, и до сих пор Ольгины строчки вертятся у нее в голове… Ах, если бы знать все наперед, еще тогда, на коричневой от копоти кухне… Пошла бы она тогда к Струганову? Неизвестно. Скорей всего, нет. Но прошлого не воротишь. Все. А тогда, в тот смутный, странный вечер, ближе к одиннадцати, Ольга возвела очи к коричневому потолку (он стал таким, когда Феоктистова приволокла домой муфельную печку для бездымного обжига и жизнерадостно продымила ею всю квартиру) и простонала:

– Ну решайся же наконец! Пойдешь со мной на курсы?

– Я не знаю. Не верю я во всю эту лабуду…

– Почему лабуду? Корочки же дают!

– Подумаешь, корочки! А если у меня способностей нет?

– А мне, между прочим, там сказали, что способности есть у всех, только они спят, их нужно пробудить и развить. Вот так-то. Ну хочешь, давай еще раз карты кинем. Что будет, если пойдем, и что – если не пойдем. Только давай теперь ты кидай!

Юлька до сих пор отчетливо помнит, что сказали тогда карты. Если не пойдем – будет все то же болото, а если пойдем – мир перевернется и откроются новые горизонты.

– Вот, – подытожила подруга, – мир перевернется, глядишь, и мужика себе нового найдешь. Экстрасенса.

И они решили пойти. Курсы проходили у черта на рогах, в Калининском районе на седьмом этаже гостиницы, где почему-то располагались учебные классы. Причем на седьмой этаж лифт не шел, доезжал только до шестого, дальше надо было пешком. Вели занятия Вадим Виленович Струганов и Алина Кривенко. Еще имелся в наличии подручный – что-то вроде добровольного секретаря, – высокий худой юноша Леша с громадными синими глазами во все лицо. Он чем-то напоминал ангела-недоучку, спущенного на землю за неуспеваемость. Учиться оказалось очень интересно, тем более под началом Струганова. Когда он первый раз вошел в аудиторию, женская часть ахнула и замерла. И совершенно не оттого, что преподаватель хорош, как американский киногерой, хотя, что скрывать, хорош он был отменно. Среднего роста, крепкого телосложения, с выраженной мускулатурой, отчетливо видной под тонким свитером. Коротко стрижен, глаза мягкие, немного лукавые, цвета крепко заваренного чая. Хорошие глаза. Но помимо внешности в мужчине было еще кое-что. От него исходила сила. Такая, что даже неофиты почувствовали. Впоследствии учитель любил шутить: «Я нравлюсь вам потому, что я вкусный, только и всего! Вот наработаете поле – сами поймете». Однако помимо того, что В.В. был «вкусен» и импозантен, он еще обладал редким умом и проникающим, как радиация, обаянием. И, конечно, женская часть, как всегда наиболее многочисленная, его обожала. На расстоянии. Струганов, как никто, умел держать дистанцию, которую ученицы благоговейно не смели нарушать. Поначалу и Юлька его боготворила наравне со всеми, но постепенно стала просто любить и уважать, как умного, тонкого, здравомыслящего человека. Другое дело Алина. Ее не любил никто, кроме разве что самого Вадика (когда пьедестал в голове у Юльки рассыпался, В.В. стал просто Вадиком, но про себя). И неудивительно, что не любили. Злая. Хотя очень красивая. Алина вполне могла украсить собой модный глянцевый журнал и дать сто очков вперед любой девушке с обложки. Ей почти не требовалась косметика, чтобы быть заметной. И хотя на Алину оборачивались на улице, на курсах она не нравилась никому. Даже мужчинам. Среди обучающихся Кривенко не снискала поклонников и почитателей. По вполне понятной причине – эта невысокая стройная брюнетка смотрела на всех исключительно свысока. Даже рослому мужчине становилось неуютно рядом с маленькой женщиной с большими «шоколадными» глазами и аккуратной родинкой в углу рта, как у американской супермодели. Она постоянно, к месту и не к месту, вещала об уровне Бодхе, достигаемого ею в медитации, давая понять, что всякие начинающие ей не ровня. Даже на дружеских пирушках в заветном кабинете В.В. – на них приглашали отличников, в том числе и Юльку, – рядом с Кривенко становилось холодно, так же как рядом со Стругановым тепло. Конечно, никакого мужика, в которого можно было втюриться по самые уши, кроме самого Струганова, не нашлось. А «гуру» был беспросветно женат и имел двоих детишек. К тому же опекаем преданной соратницей – Алиной Прекрасной. Любовные планы так и остались нереализованными, но мир действительно перевернулся. Пока они гоняли энергетические шарики, учились рисовать линию жизни и постигали, что такое порча, проклятие, приворот, отворот и так далее и как от них избавиться, а также изучали, кто такие энергетические вампиры, причислив к последним, естественно, своих домашних, ничего страшного, равно как и чудесного, не происходило. Но потом у всех снесло крышу!

Выразилось это поначалу в том, что они, как молодые петушки в загоне, стали «клевать» друг дружку. Потом им стали мерещиться постоянные магические атаки… Некоторые возомнили себя мессиями, а кому-то прилетали летающие тарелки и выводили невидимые надписи на руках… Девушка по имени Наталья Козицина срочно перекрестилась в Таисию и ходила, бренча бесчисленными амулетами и кольцами силы, заряженными ею самой строго в полнолуние под домашней иконой. Дома Наталья-Таи-сия беспрестанно жгла церковные свечи и крестила телефон, прежде чем взять трубку. А потом и вовсе купила аппарат с определителем номера и внесла в «черный список» большинство своих знакомых. Короче, когда маэстро заметил охватившее общество тихое помешательство, многие успели понаделать глупостей. Юля, например, доставала звонками юношу из отеля, бывшего «товарища по швабре» и несостоявшегося возлюбленного, давно оставившего службу в «Европе», до тех пор, пока он недвусмысленно и непечатно не послал ее на три буквы. Тогда ее и посетило просветление: «Что-то не так!» – и она направилась за консультацией к «учителю», Вадиму Виленовичу Струганову. Вадим тогда ее похвалил за честность и адекватность и поставил ей мозги на место. А также быстренько навел порядок в группе, помахав астральной метлой в нетвердых умах своих студентов. Как выяснилось, большое количество энергии, которое научились теперь прокачивать через себя начинающие экстрасенсы, разбудило в них дремавшие до поры страхи и комплексы. Теперь эти обломки давних житейских кораблекрушений всплыли и, покачиваясь на волнах подсознательного, дали о себе знать. В результате В.В.

(так Струганова называли за глаза находчивые студиозы) пришлось изрядно почистить ряды, удалив особенно слабых на голову. Так как их оказалось немало, две группы объединили в одну. Тогда они с Ольгой и познакомились с Танькой и Марьяной. И сразу подружились. Точнее подружилась Юля, а Феоктистова почему-то держалась букой, особенно с Татьяной, поразившей тогда обеих своей безмятежностью на фоне общего безумия. Она и вправду выделялась. С первого взгляда даже не понять чем. Вроде обычная. На первый взгляд – да, милая такая женщина, с хорошей фигурой, с густыми, коротко стриженными волосами с рыжинкой, одета модно. Вот только вблизи… Юлька просто обалдела, когда увидела эти каре-зеленые переливчатые глаза. То ли болото какое-то отсвечивает, то ли поздняя листва в крапинках осени. Не разберешь. Таких глаз в ее окружении не было ни у кого. Уж на что Феоктистова уникум со своими светло-ореховыми «очами», с безумным блеском, как у голодной львицы на охоте, но Танька и ее переплюнула. И еще с ней ее в первый раз посетило видение. Юлька дотронулась до плеча Татьяны, собиралась поинтересоваться временем, боясь опоздать забрать Варвару из садика, и вдруг в мозгу пронеслась картинка: шубка из темного меха падает на снег, мелькает обнаженное, розовое от холода тело, взлетает большая темная птица… Ком одежды на снегу, и все… Татьяна и Юля синхронно вздрогнули. Таня обернулась к ней и заглянула в глаза, как в душу. Стало страшно.

– Ты ясновидящая? – резко, почти враждебно, как показалось Юльке, спросила Татьяна и сама себе ответила. – Ясновидящая!

– Не знаю. – Юлька испытала легкое замешательство – она только-только «поставила крышу на место» и слабо доверяла видениям.

– Не бойся, не глюк, – успокоила ее женщина уже миролюбиво и протянула узкую сухую ладонь. – Таня.

– Юля.

– Очень приятно.

К ним подошла симпатичная крепкая шатенка с ярким румянцем во всю щеку, как у пейзанки на портретах и пасторальных картинах Васнецова. Пейзанка оказалась тоже зеленоглазой с коротким вздернутым носом и маленьким улыбчивым ртом. Юлька пригляделась и мысленно вздохнула с облегчением. В этой зеленоглазости она ничего запредельного не нашла. Милая женщина с хорошей улыбкой. На щекастого мальчика похожа.

– Познакомься, это Марьяна. А это Юля, ясновидящая.

Марьяна тоже протянула ей крепкую ладошку. Пожимая, ее Юлька еще раз ощутила то, что Таня назвала «озарением». Она увидела себя и Марьяну седыми дамами, сидящими за столиком кафе где-то в шумном европейском городе, где все говорят на чужом языке. Респектабельными закадычными подругами…

Марьяна вздрогнула, посмотрела на Таню. Та загадочно улыбнулась одними уголками рта:

– Я же тебе говорила – ясновидящая…

Так и познакомились. Подружились. Выяснилось, что Татьяна знает много рабочих заговоров, Юлька тогда сразу записала их в особую тетрадь и пользуется до сих пор. Потом оказалось, что с Марьяной ей даже легче и проще, у них гораздо больше общего, чем с Таней. Татьяна чем-то пугала ее, а Марьяна была своей в доску. Помогла заработать. Когда Юлька бросила опостылевшую гостиницу, она устроила ее агентом по продаже парфюмерии к бывшему однокурснику. Потом халтурку подкинула на полдня: в агентстве недвижимости на компьютере с базой работать. Очень кстати пришлось – Юлька с мамой разъезжалась. Марьяна помогла в два приема приличную квартиру сделать. А Таня… Это совсем другое. Она… особенная, что ли, вроде и приветливая, и открытая, а сама по себе. Ходили слухи, что у нее с В.В. случился роман. Но слухи остались слухами. Татьяна отмолчалась, они с Марьяшкой и не пытали ее особо. Спросили разок и, не получив ответа, не настаивали. Верная Алина Кривенко смотрела на ведьму волком, но это не показатель, потому что именно с таким видом Алина обозревала всех более-менее красивых теток. У друга и соратницы великого Вадика вообще была манера чуть что впадать в транс и жаловаться, что кто-то на нее «навесил». В смысле отправил негативный энергетический посыл. Тогда Струганов уводил Алину в кабинет и долго чистил драгоценное поле чувствительной девушки. А иногда Кривенко устраивала двигательные медитации: включала музыку и танцевала, размахивая шикарными точеными ножками. Не знаю, как на нее саму, но на В.В. двигательная медитация действовала позитивно. Было видно, что «уму» нравятся хорошо сложенные женщины. Юлька вспомнила танцующую Алину и Вадика, рассматривающего ее конечности в дорогих колготках. Забавно. Женские штучки, но как приправлены! Какой соус из духовности! Впрочем, несмотря на то что Юлька хорошим сложением не отличалась (растолстела после родов), В.В. вполне прилично к ней относился. Говорил: «Есть способности». Она даже несколько раз находила пропавших. Правда, когда пришлось искать погибшую девушку, чуть с ума не сошла. Брр, даже вспоминать тяжело. А Вадим работу одобрил. Юльке с годами стало казаться, что именно его одобрение и отдалило ее от безумной Феоктистовой окончательно. Она простила бы Таню с Марьяной, нового благополучного мужа, даже колоду простила бы со временем, но только не Струганова! Олька так привыкла, что Юлька всегда у нее в тени! Везде: в ЛИТО, в кругу друзей, общих с Феоктистовой и ее Витенькой. Она же Овен! И по знаку зодиака, и по сути. А тут Юльку стали выделять, и гадать она стала хорошо, по мнению тусовки, лучше Феоктистовой, как будто после видения открылся третий глаз… Да, давно это было… Сейчас бывшая подруга, скорее всего, перейдет на другую сторону улицы, если встретит ее… И стихи ей больше не покажешь… Сдались ей Юлькины стихи…

Глава шестая

Полеты

Таня сидела на полу и сортировала книги. Самое подходящее занятие для вечера пятницы. Гоша с Валерой уехали за город, прихватив с собой собаку. Поехали без Маши – у девушки кто-то дома заболел, то ли мама, то ли бабушка. Таня не вникала. Валерин план присмотреться отложили на потом, но в машине нашлось место для надоедливого животного. Тоже неплохо. Тем более что Берта так бегала за Гошкой, так жалобно заглядывала ему в глаза, что сын не смог отказать. Не нашел в себе сил, хотя от собаки в лесу больше шума, чем толку.

Таня протирала влажной тряпкой запыленные книги и раскладывала их по кучкам. Отдельно фэнтези, отдельно классиков, отдельно справочники. Самой большой стопкой возвышались сборники-справочники по лекарственным растениям, их она в свое время заботливо собирала, выискивая на всех ярмарках и книжных развалах. Началось это с памятного лета Купальской ночи, когда баба Зина стала ей показывать разные травки. Скоро Таня сама стала находить в лесу незнакомые растения, которые будто уговаривали их сорвать. Тогда она и стала покупать различные сборники. Ее въедливый технический ум хотел все разложить по полочкам. Одно дело Зинаида Никифоровна с ее «от поносу, от ревматизма, от головы», и совсем другое дело: состав, место произрастания, время сбора, дозировка. Медицинские термины успокаивали. Да и домашним Танины травяные опыты внушали куда больше доверия, если она показывала в книге картинку и зачитывала абзац-другой научного текста. Травами приходилось пользоваться так часто, что Таня выучила все про каждую почти наизусть. Помогла безотказная память. Все вокруг постепенно привыкли лечиться отварами и настоями, даже недоверчивый Валера полностью перешел на фитотерапию и не отказался от нее и тогда, когда они стали жить разными домами. Впрочем, это им не мешало оставаться близкими людьми. Мама, как человек спорта, Таню в ее травяном лечении поддерживала, даже приводила к ней своих «чемпионок», тем более что внучок Георгий перестал подхватывать разные хвори. Уже в школе он даже злился: «Вот, блин! Эпидемия гриппа! Все болеют! В классе пять человек сидит! Одного меня ничего не берет!»

Сложнее было с заговорами. Таня знала их уже много и сама видела, что травы, если на них нашептать, работают лучше. Но почему? Баба Зина не объясняла. Говорила, сама поймешь. Понимание немного запаздывало, и когда Марьяна позвала ее на «курсы магов и экстрасенсов», Таня пошла. Занятия начинались поздней осенью, когда зарядили затяжные дожди и ездить в Псковскую губернию становилось тяжело. Татьяна решила посмотреть, как учат колдовству в городе, и рассказать потом Зинаиде. «Будет чем позабавить», – решила Таня. Да и Марьяна уговаривала: она одна «к этим экстрасенсам» идти немного опасалась. Можно сказать, пошла за компанию. И конечно же не пожалела. Во-первых, из-за Вадика Струганова и его верной Алины, во-вторых, из-за Юльки, что присоединилась потом, а в-третьих, из-за всей этой магической свистопляски, что развязали курсанты между собой. Она ее и подтолкнула к росту… Да, курсы – это событие…

К тому же летом, собирая травы, Таня неожиданно набрала небольшой букет неизвестных растений, их она про себя назвала «холодными». Все растения, которые Татьяна рвала, казались теплыми, а эти почему-то холодными. Такое возникало внутреннее ощущение. Когда она показала свой букетик бабе Зине, та засмеялась:

– Надо же! Все собрала! До одной! Да, Танюша, способная ты, однако! Значит, пришло время учиться летать.

– Что значит летать? На метле, что ли?

– Какое там на метле! Тяжела ты для метлы, деточка. По-другому летать, по-другому! Ведьмину мазь будем делать. К Новому году настоится, приедешь ко мне, когда дороги станут, как раз перед Рождеством, научу.

И они стали делать «ведьмину мазь». Сначала Танин букет заботливо высушили со специальным заговором на чердаке, в сухом и темном месте. Потом Таня долго толкла каменным пестиком в каменной ступке сухую траву, перетирая ее в мелкую пыль, потом ездила в соседнюю деревню, где резали барана, за бараньим салом, потом сало это топила и перемешивала с травяным порошком, пока не остыло. Полученную густую зеленоватую массу они еще долго грели на печке, на водяной бане, поместив маленькую крыночку в большую закопченную кастрюлю с водой, в этой емкости баба Зина стерилизовала банки с домашними заготовками. Потом Зинаида Никифоровна проткнула Танин палец костяной иглой и накапала в варево несколько капель крови из среднего пальца. Затем плотно замотала крынку вощеной бумагой и убрала в подпол настаиваться.

– Ну вот, теперь тебя ждать будет. Как раз к зиме силу наберет.

– А если не приеду?

– Приедешь, куда денешься… Ведьмина кровь позовет!

Вот как раз к зиме на курсах у Струганова все и начали сходить потихоньку с ума. Сначала просто гоняли шарики между ладошками, рисовали, учились видеть, где у кого что болит. А потом Алина стала давать медитации. Ох, как она это любила! Особенно путешествия в прошлые жизни! Таня про себя хихикала, но закрывала глаза и уносилась мыслями далеко-далеко… В лес, полный звуков и запахов… А потом из леса ее вело куда-то, где она становилась не зверем, не птицей, а кем-то другим, вроде и не человеком, а частью чего-то, малой частью, но почему-то вмещающей и звериную, и человечью, и даже растительную суть… Когда медитация прекращалась, все начинали рассказывать, кем они были. Как правило, большинство оказывалось царями, Клеопатрами, куртизанками, дворянами… Только Марьяна упорно видела одну и ту же картинку – чернокожая девушка в пестрых бусах идет по пляжу, по белому песку у самой кромки воды… Свист – в грудь ей вонзается темная стрела с красно-белым оперением… Яркий круг солнца перед глазами, и все – тьма… Таня про свои видения помалкивала. Откровенничать совсем не хотелось. И без того Алина приглядывалась к ней чересчур пристально. Экстрасенс Кривенко крайне ревностно относилась к собственной силе и просветленности. А курсантов не любила и всегда подозревала во всевозможных грехах. Например, после занятий всегда жаловалась, что «группа ее совершенно объела», хотя Таня отчетливо видела, что группа дала ей больше, чем взяла. Пришедшие учиться неофиты охотней «объедали» Вадика, заполнявшего аудиторию своим теплым, золотистым полем, чем холодную, сухую, «вертикальную» Алину. Или «навесили» – послали негативный энергетический посыл. Хотя как новички могли достать несравненную Кривенко, по ее же словам парящую на уровне Бодхе, оставалось загадкой. Но Алине этого говорить не стоило, и вообще, при ней из толпы выделяться небезопасно. Таня видела, как тонко и красиво она выживает с «кафедры» девочек, что работали до нее. Адепт высоких энергий умело провоцировала и моделировала конфликты, выскальзывая из них неизменно жертвой. Чтобы потом страдать и жаловаться шефу. А так как поле Алины, как у всякого эмоционального человека, было довольно рыхлым (Таня уже научилась видеть и чувствовать поля), липло к нему много всякого. Особенно недоброго. Тем более недоброго, поскольку в самой Алине особой любви к людям не наблюдалось. Скорее наоборот. «Подобное притягивает подобное, внешнее равно внутреннему», – это провозгласил Вадим Струганов в самом начале курсов, призывая учеников заглянуть в собственные бездны. И правильно делал. Таня с лета Купальской ночи размышляла над тем, откуда берется сила, и пришла к выводу – отовсюду. Взять ее просто, главное – понять, что сила прежде всего внутри. «Внешнее равно внутреннему, подобное…» Видимо, Алина так часто слышала эти слова, что давно перестала придавать им какое-то значение или относить на свой счет. А не мешало бы. Хотя… В сущности, зачем? Роль жертвы куда выгоднее.

Когда Вадим начал давать теорию колдовства, группа уже была достаточно раскачана разного рода медитациями и практиками по набору энергий. Таня стала замечать, что потоки силы разбудили в ней нечто почти забытое, и оно стало всплывать. По большей части обиды и амбиции. Детские, глупые, но болезненные. Люди, общение с которыми казалось легким и интересным, стали раздражать, вызывать враждебность. Прошел шумный домашний Новый год, и Таню остро потянуло в деревню. Она взяла на работе отпуск за свой счет, попросила у Валеры денег и поехала в Лукино. Добиралась автобусом и попутками. Теткин дом открывать не стала: большой, за ночь толком не протопишь, направилась прямиком к Зинаиде. По скользкой тропинке, мимо обледенелого сельского колодца к аккуратной избе деревенской ведьмы. Зинаидина изба с чисто выметенным двором и вертикальной струйкой дыма над крышей казалась теплой даже издали. Таня вошла, не постучав, она не просто чувствовала – ее ждут, она вся вибрировала от желания попасть в этот теплый дом с половичками на полу и белыми занавесками на окнах. Последние несколько десятков метров она уже бежала по скользкой утоптанной дорожке, не ощущая тяжести рюкзачка с продуктами и подарками. Зинаида Никифоровна сидела за накрытым к чаю столом и улыбалась:

– Заходи, Танюша, попей чайку с мороза…

Таня отставила стопку справочников в сторону. Кому их отдать? Гошке они явно не пригодятся. Марьяне? Вряд ли. Не захочет она с травами возиться, не тот характер. Юльке? Может быть. У нее дача где-то не близко, чуть не сто километров от города, она лес любит. Да, точно, надо перевязать бечевкой и отнести. Можно, кстати, сейчас. Юлька вроде дома. Таня набрала номер и услышала знакомый грустный голос:

– Слушаю…

– Привет. А я к тебе в гости сейчас приду.

– Приходи, – подруга обрадовалась. – Я тут одна сижу. Девочки у бабушки, муж на съемках. С собакой?

– Нет, Берта с Гошкой и Валерой на даче.

– Жаль. Некого побаловать.

– Почему некого, а я?

– Ну разве что тебя.

Книг получилось две приличные пачки. Таня подсунула под бечевку старые Гошкины варежки, чтобы тонкая веревка не резала руки. Проверила ключи в кармане куртки. Неожиданно для себя поставила стопки на пол в прихожей, вернулась на кухню, открыла холодильник и достала с полки большую пластмассовую баночку из-под крема. Открутила крышку, понюхала. Знакомый дурманный болотный запах… Только вот Таниной крови в ней больше нет. Да и не нужно. Эта мазь не только для Тани. Голос у Юльки последнее время грустный. Значит, пора. По крайней мере, попытаться стоит…

Дошла она быстро, дом подруги находился рядом, через четыре двора, это оказалось так неожиданно удобно, особенно когда они возвращались с курсов. Юлька тогда была немного нервная и глючная, Таня тихонько приводила ее в себя, по дороге, между разговорами. Вообще-то, если разобраться, Вадик поступил тогда с «курсантами и курсистками» жестоко. Впрочем, он всегда так поступал – бросит, как котят или щенков, в омут энергий, и плывите. Выплывете – честь и хвала, а нет – извините, отчислены. Метод естественного отбора. Как в лесу. Когда начались внутренние разборки, кто кого круче, она-то как раз и «слиняла» в деревню к бабе Зине и заветной баночке, а Юлька осталась. Они познакомились уже в новой группе, сформированной из самых крепких. Юля почти пришла в норму, но все еще боялась самой себя. До сих пор, кстати, боится. А еще стыдится – где-то в глубине Юлькиной души сидит идея, что быть ведьмой – стыдно. Тем более темной. Подруга не разделяла, да и до сих пор не разделяет – темная и черная. Ее эти понятия одинаково пугают. Юльке и в голову не приходит, что можно быть темной и не делать зла. Уметь распознавать тьму и мочь ее развеять не значит быть черной. Черными становятся те, кто берет тьму на службу, а по сути сам служит ей. Но тогда никто не задумывался над этим. Все видели мир полярным и монохромным. Как в детстве. Юлю вообще легко выбить из колеи. Скажи: «Ты – черная!» – и всю неделю будет страдать, копаться в себе, разыскивать пороки. Юлька, как никто, склонна к самокопанию. Вадик Струганов видел ее потенциал, но осторожничал, ему нравились сильные неоднозначные женщины, но предпочитал он все-таки одомашненный вариант. Например, Алину. Такая за любимого «гуру» «порвет на тряпки»! Слова великому учителю поперек не скажет, а если скажет, то предварительно исполнит «танец почтительности». Это она со слушателями сама надменность. С Вадимом Алина такая белая и пушистая, что с нее можно шерсть чесать на платки. Оренбургские. Вадик не дурак, конечно, видел все проделки и хитрости Алины, но… Каждому лидеру нужны люди, лично преданные именно ему, а не только его делу. Верная соратница, разделяющая твои идеи, готовая за тобой в огонь и в воду, это немало. Правда, ревнива и амбициозна, увлекается и может разогнать кого надо и не надо. Но если отслеживать, то излишнее рвение всегда можно пресечь. А тем, кто не хочет попасть под карающий меч, отличная школа дипломатии, а также тренировка. Уворачиваться можно научиться не хуже, чем у мастера восточных единоборств. Тоже полезно. Впрочем, иногда Алина сама предпочитала закрывать глаза на некоторые вещи, чтобы не расстраиваться и не ссориться с обожаемым Вадиком. По обстоятельствам. Например, Тане она совершенно не мешала… Роман с Вадимом начал развиваться с первого дня Таниного появления на курсах, на полутонах и полувзглядах. На тонких планах, как любили говорить тогда. Если точнее – на уровне второй и четвертой чакры, больше, конечно, на уровне второй, отвечающей непосредственно за секс. На физическом плане все материализовалось в самом начале унылой затяжной весны, когда Таня уволилась с завода – совсем перестали платить – и, не торопясь, подыскивала себе место, чтобы не скучать дома. Можно, конечно, и не работать, денег Валера на Гошика давал достаточно, Тане хватало, но она не любила подолгу сидеть дома. В то утро она собиралась на очередное собеседование, но поехала совершенно в другую сторону. Ее вдруг неудержимо потянуло на курсы, и не просто в аудиторию, а в то маленькое помещение, которое все почему-то называли кафедрой. Она завела машину и за полчаса долетела на другой конец города, не попав ни в одну из многочисленных «пробок», доехала до шестого этажа, привычно поднялась по лестнице на седьмой, прошла по темному коридору, освещаемому слабым лучиком света, падающим из полуоткрытой двери кафедры. Вадим сидел за столом и что-то рисовал на листке бумаги. Он поднял голову на слабый скрип открываемой двери:

– Привет, а я тебя ждал…

– Привет, – Таня плотно прикрыла за собой дверь.

Вадим встал и закрыл ее на защелку, потом повернул три раза ключ в замке, сделал несколько пасов руками перед дверью, пояснил:

– Чтоб не шастали…

Их бросило друг другу, как будто они оба провели минимум полгода в полнейшем воздержании… У Тани почему-то все романы начинались исключительно с бурной ноты… Вот и тогда… Одежда разбросана по двум маленьким комнатам «кафедры»… Два часа приятного безумия… Таня была легкой и гибкой, неудобств неприспособленного для любви помещения не замечала… Да и какие неудобства, когда хорошо? Только без щемящей ноты того первого романа с Валерой… Но ЭТО не повторить, даже пытаться не стоит. Таня давно поняла.

Их утренние встречи продолжались всю весну. Ни едва заметная волна сплетен, ни то яростные, то тоскливые взгляды Кривенко не мешали им наслаждаться друг другом. Как восхитительно – заниматься любовью с человеком, равным по силе! Играть волнами энергий, проходящих через тело, становясь с каждым оргазмом все сильнее! Взлетать самой, подхватывать своего партнера, вынося его в неведомые небеса! Они почти не говорили. Не нуждались в разговорах. Понимали без слов. Полет прекращался, едва закрывалась дверь, и каждый возвращался в свою жизнь. И в этом была редкая прелесть свободы от обязательств и сильных чувств, которые Таня почему-то не могла испытывать после того, как «купальская отрава» заполнила ее вены, а Вадик не стремился. Все закончилось, когда зацвела сирень. Таня вышла на балкон, вдохнула пьянящий запах и не поехала. Они даже ничего не обсуждали и не выясняли отношений. Выпили их до дна и отставили бокалы, сохранив приятное воспоминание, немного терпкое, но дивное, как послевкусие от дорогого вина. Тогда Тане казалось, что Вадим ее чувствовал и понимал, с кем имеет дело. И принимал. Впрочем, может, так оно тогда и было.

На исписанной с первого по пятый этаж лестнице Юлькиного дома, как всегда, не было света. Кто и зачем вывинчивал и выбивал лампочки в многострадальной пятиэтажке, совершенно неясно, но происходило это с завидным постоянством. Жильцы подъезда, по словам подруги, все как один имели фонарики. Таня фонарик не захватила. Впрочем, есть свет или нет, ей безразлично, в темноте Таня ориентировалась не хуже летучей мыши. Перешагивая через окурки, пачки из-под сигарет и пакеты из-под чипсов, она поднялась на третий этаж. Поставила книги. Позвонила. Юлька открыла дверь, едва не сбив ее с ног – дверь открывалась наружу. Дома Вишневская почему-то любила носить исключительно яркие вещи, поэтому выглядела весьма экзотично. На ней были пестрая гавайская рубаха-размахайка и розовые брюки-слаксы. Походила подруга в этом наряде на американскую домохозяйку, Таня насмотрелась на них, наблюдая заокеанскую жизнь матери. Надо отдать должное, Юлька неустанно боролась с растущим весом и до средней американки все же не дотягивала, но все равно телом была обильна, что неизменно повергало ее в депрессию, особенно когда вставала на весы. Она удивленно уставилась на стопки книг, оттягивающие Танины руки:

– Привет. Чаю хочешь? Что это ты притащила?

– Книжки. Справочники по лекарственным растениям. Может, пустишь в дом?

– Проходи. Зачем?

– Ты вроде интересовалась. Что, уже не надо? Увлечение прошло?

– Нет, не прошло. Но я и у тебя могу посмотреть. Тебе разве самой не нужно?

– Я их уже наизусть выучила. Ладно, не пригодится – выкинешь. Мне жалко. Хорошие книжки, не один год подбирала.

– Зачем выкидывать? – изумилась Юлька. – Выкинуть ты и сама могла бы. Я лучше пользоваться буду. Или на дачу отвезу. Я там траву собираю.

– Отлично. Что ты про чай говорила?

– Закипает. Пойду заварю, раздевайся пока.

– Какой?

– Какой любишь. Черный, цейлонский, крупнолистовой, без добавок. А хочешь земляничный?

– Нет, черный.

– А шарлотку? Вчера пекла.

– Спрашиваешь!

За чаем со вчерашней шарлоткой Юлька делилась новостями. Деликатно сплетничала и жаловалась на жизнь. Сперва поплакалась, как пролетела с сюжетом про Таню, потом попеняла за Глеба, даже высказав мнение, что работа с ним – это свинья, подложенная Марьяне:

– Он Марьяшке всю душу измотает, помяни мое слово. И нагадит в эту самую душу. В самую серединку. Зря ты их свела.

– Уймись, Юлька! Не вмешивайся ты! Марьяна не маленькая, могла отказаться.

– Ты не понимаешь! Марьяна – невинная душа! А Глеб – это Вальмон! Демон! Вот увидишь, ему будет доставлять удовольствие дразнить ее и наблюдать, как она трепещет! Это только с тобой он такой дрессированный! Потому что ты, – Юлька замялась, подбирая слова, – ну если честно, ты не такая, как другие бабы. В тебе ведьмы слишком много.

Таня помолчала минуту, внимательно глядя в Юлькины честные «щенячьи» глаза. Удивительно! Все замечает! Как это в ней уживается: инфантильность и какая-то древняя глубина. Старая душа и незрелая личность.

– Ты преувеличиваешь. Глеб не интриган и не такой уж ловелас. И потом, Марьяна все сама про него понимает. Ты ей говорила, я говорила. Разберется.

– Я боюсь за нее.

– Я тоже за нее боюсь – но другого: например, что наша Марьяша превратится в оживший «Бюллетень недвижимости». Пару месяцев назад она, знаешь ли, очень была к этому близка. Ей нужна встряска. Так что Глеб – еще не самое худшее, что может произойти.

– Да, ты права, она здорово очерствела за последнее время, – Юлька согласно закивала, – сама ее не узнаю.

– А себя узнаешь?

– И себя не узнаю. Разжирела, опротивела себе самой до крайности. Ну, может быть, в конце концов привыкну…

– К чему? К бабке Алевтине и ее причитаниям: «Ой, молодые люди, я женщина пожилая, неужели вы меня обидите, не заплатите за сюжетик…»? К тому, что за небольшие в сущности деньги ты тратишь свое время и достоинство на поддержание уровня жизни «бедной пенсионерки»?

– Но меня больше никуда не берут! Я как заколдованная!

– Почему, черт побери, как?! Ты и есть заколдованная! Ты сильный маг и очень хороший предсказатель! Почему ты этим не занимаешься? За это тоже платят.

– Я не могу. Мне стыдно.

– А я могу. Мне не стыдно.

– Таня, ты одна на миллион такая! Ты – как айсберг! У тебя над водой только нос торчит! Ты вообще как не из нашего мира! Ты настоящая ведьма! Я никогда такой не буду!

– Может быть, просто будешь собой?!

– Что значит быть собой? Заниматься гаданием на картах? Уподобляться тем, кто сидит на приеме и в восьмидесяти случаях из ста просто разводит клиентов на бабки? Я пробовала. И что из этого вышло? Стало еще хуже! Хорошо, пришла Сашка Свиридова и скушала мой бизнес! Спасибо ей, Кассандре нашей драгоценной! Куда бы я свою совесть дела, если бы работала, как она? Ты – другое дело.

– Юлька! Ну что ты уперлась рогом: или как я, или никак!

– Потому что все остальное ложь! Психология! Пользоваться тем, что у российского населения нет привычки ходить к психоаналитикам, дурить мозги людям, выдумывая несуществующие порчи, – подло.

– А ты не думала, что магия и психология родственны? Что сила человека в основном внутри него? Я пробуждаю силу, и могут это многие. Не только я. Ты, например, даже больше, чем другие. Надо просто искренне хотеть помочь и любить того, кто обратился к тебе. Хотя бы на время приема.

– Понятно, Вадим на курсах говорил. Не надо цитировать. И так помню.

– И что, устарело?

– Нет, не устарело. Только трудно любить-то. Даже час приема. И потом, вот бывает так: разгребаешь, разгребаешь всякую полевую грязь, копаешься в душевном мусоре, что ее притянул, а результата нет. Ну не ждет за углом белый лимузин! А заказывали! И ходит клиент, тебя грязью поливает на всех перекрестках. За что? Доверия не оправдала! И невдомек, что магия – только ключ, в дверь-то пройти надо! Самому! Усилия приложить! Тебя поливали когда-нибудь? Знаешь как обидно!

– Нет, никто не решается.

– Вот в том-то и дело! Потому что ты настоящая ведьма. А мы – любители. Дилетанты. На курсах поучились, книжек начитались. И вообразили себя бог знает кем, а сами… Нет, Танька, не могу… Или как ты, или никак!

– А надо ли, как я? Может, посмотришь глубже? За каждое удовольствие приходится платить. Хочешь посмотреть, чем я плачу? Боишься? А я свою судьбу не выбирала!

Они почти орали друг на друга. Таня почувствовала, как кровь прилила к щекам, запульсировала в висках и надбровьях. Она резко распахнула кухонное окно, сметая на пол деревянную подставку для салфеток; высунулась наружу, подставив лицо холодному мокрому ветру. Вишневской удалось вывести ее из себя своим нытьем и рефлексией! По телу горохом каталась крупная дрожь, пальцы покалывало. Давно такого не бывало. Юлька тихо подошла сзади, виновато ткнулась лбом в спину, как теленок:

– Не злись. Накипело. Бабка Алевтина зовет снимать на выставку экстрасенсов, колдунов, магов и прочей братии и вкупе с ними товаров «нетрадиционной медицины». Говорит: «Вам, Юлиана, это почти по профилю, вы, я слышала, на картах Таро балуетесь? Вот вам и карты в руки! Найдите пару-тройку сюжетиков!» Меня два дня от одной мысли о выставке трясти начинает.

– Почему?

– Да там наверняка будет вся наша прошлая компания! Ольга, Таська, Струганов с Кривенко. Наверняка! Если не выставляться, то потусоваться точно придут.

– Ну и что?

– Я не в обойме.

– Да что ты говоришь! А где?

– Сама не знаю. Где я, кто я… Не верю я ни в себя, ни в людей… Прости меня, Танька, я тебя обидеть совсем не хотела. И не боюсь я ничего. Тебя, кстати, тоже. Хотя, может, и следовало бы. Если бурлит, поделись; не страшно мне, правда. Как ни странно, я не из трусливых. Так что… если хочешь, расскажи.

– Я лучше покажу, раз такая смелая.

– Что ж, показывай.

– Тогда давай руки и сосредоточься на моих зрачках.

Таня закрыла окно. В холодной, выстуженной кухне стоял запах осени – влажной коры и опавших листьев. За окном бушевала охристой листвой огромная матерая береза. Юлька покорно протянула холодные ладони и осторожно положила их сверху на горячие Танины пальцы. Посмотрела в глаза, стараясь не отводить взгляда от зрачков, покачнулась, но выдержала, только пальцы стали подрагивать. «Храбрая, – Таня решилась, – переварит, не струсит и крышей не двинется. Готова. Да, подруга, ты только с виду нытик, а так на тебе пахать и пахать!» Из зрачков в зрачки потянулись: Купальская ночь, деревянный ключ, замотанный в тряпки, когтистые лапы, тяжелые крылья и… Неожиданно Таня почувствовала, как Юльку, что называется, повело. Глаза ее заблестели, и крупные слезы побежали по лицу, оставляя дорожки на бледных круглых щеках:

– Танька! Танька! Так вот как все, оказывается! И как же тебе с нами… скучно! Бедная моя!

Тоска, поселившаяся в груди с того вечера на крыше Сашкиного дома, стала рассыпаться серым пеплом.

– Нет, не скучно… тесно… – Таня запнулась. Юлька «подтапливала» ее, как апрельское солнце заскорузлый сугроб. Повседневное, серое, унылое отчуждение таяло. Надо же, как без него хорошо! А она привыкла… А может, и нет, просто выбора не было. Не с кем было разделить…

Юля порывисто встала и обняла Таню, спрятав ее голову на своей мягкой груди. Таня обхватила обширную Юлькину талию, прижалась к ее животу, впитывая, запоминая…

– Возьмешь у меня людское?

– Возьму, куда денусь.

– Трудно быть сильной…

– Фигня, справлюсь. Хотя трудно, конечно.

Таня почувствовала, как на макушку опять капают крупные прохладные слезы.

– Не плачь, подруга, все не завтра. Хочешь, я научу тебя летать? Станешь легкой. Хочешь?

– Хочу.

Мазь пахла привычно: остро и терпко. Юля осторожно зачерпывала ее из баночки то средним, то указательным пальцем и аккуратно натирала свое обнаженное тело. Голая подруга почему-то казалась меньше, худее и как-то гармоничнее, что ли. Балахонистые одеяния, которые она постоянно носила, крали прелесть полного, но пропорционального тела. Юлька слишком верила в стандарты. «Интересно, как скоро она перестанет себя стесняться?» Таня настроилась и увидела другую Юлю, сильную, уверенную, спокойную. Для будущей Вишневской, сколько она весит, значения не имело. Может, поэтому она и была легкой.

Мазь делала свое дело. Таня увидела, как ослабевают мышцы женщины, взгляд теряет фокус…

– Давай я помогу тебе лечь.

– Давай. А я думала, что полечу, как Маргарита…

– Полетишь, полетишь, только приляг, я тебя одеялом накрою. Возвращаться будешь в руки. Вспоминай руки, поняла?

– Поняла, поняла… – Глаза Юли закрывались, тело обмякало и казалось бескостным…

Дыхание женщины стало легким, едва уловимым. Даже зеркало не затуманилось бы. Но она дышала. Ведьма села в уголок широкого дивана, в ноги, внимательно наблюдая за лицом «летящей». Да, первый полет…

…Горячий чай обжигал губы. Таня сидела на табуретке, тесно прижавшись к натопленной печке. Руки грелись о чашку, замерзшие ноги отпускало, покалывая. Баба Зина выдала ей старенькие разношенные валенки и теплые мохнатые носки. Когда наконец тело наполнилось теплом натопленной избы, Таня пересела к столу и набросилась на выставленное угощение. Пирожки с капустой, пирожки с яблоками, сладкие булочки. Просто пир! На памяти Татьяны, Зинаида Никифоровна пекла не часто, разве к приезду племянницы из Новгорода. Прожевав очередной пирожок, Таня поинтересовалась:

– А кто еще приедет-то? Галя?

– Зачем? – изумилась пожилая ведьма.

– Ну, пирожки…

– Я для тебя напекла.

– Вы знали, что я приеду? Или просто совпадение.

– Конечно, знала.

– Но они еще теплые! Значит, можно знать с точностью до часа?

– Можно.

– И я так смогу?

– Ты, деточка, и не так сможешь, силу наберешь, куда мне будет до тебя! Я простая, здешняя. А ты – их. Это совсем другое дело.

– Что значит «их»? Или опять скажете: потом, потом?

– Почему потом? Сейчас скажу. У нас, Танечка, в лесу где-то есть ведьмовская деревня. Еще бабки наши про нее знали. Что это за деревня, как там живут – не моего ума дело. Попасть туда можно, когда позовут, да и то не в людском обличье. Иначе никак.

– Что значит «не в людском»?

– Зверем или птицей. И путь туда не близкий и только из своего дома, когда он тебе чужим станет.

– Ну, тогда не скоро! А что значит «позовут»?

– Вот этого не знаю. Меня не звали. Врать не буду. Позовут – поймешь.

– А может, и не пойму.

– Может, всякое бывает. Только помнишь ту, в лесу, что на тебя похожа?

– Помню.

– Что она тебе сказала?

– «Ты – наша».

– А мне, Танюша, в твои годы такая же сказала совсем другое.

– И что, если не секрет?

– Не секрет. «Ведьма, да не та! Суетная». Да-да, так и сказала: «Суетная». За руку подержала и говорит: «Людского в тебе много, оттого и не наша. Нашу встретишь – учи!» Вот и пытаюсь. Ну что, будешь учиться?

– Не знаю. Вы, Зинаида Никифоровна, меня озадачили.

– Не знаешь – тогда ложись спать, завтра домой поедешь, а мазь твою я приберегу. Не испортится.

Зинаида Никифоровна встала и, взяв с подоконника приготовленную заранее крыночку с мазью, направилась в холодную половину дома, в сени – открывать подпол. Глубокий и удобный, он служил Зинаиде Никифоровне дополнительным холодильником наряду с гремучим «Саратовом». Таня опешила. Как это? Ехала, ехала, мерзла, мерзла – а тут на тебе! Чуть засомневалась, и все. Ну уж нет! Она зашаркала растоптанными валенками вслед за бабой Зиной.

– Нет! Не надо убирать! Не надо. Ну, пожалуйста. – Собственный голос показался Тане жалким, детским. И сама она показалась себе маленькой и глупой.

– Не надо, так не надо. На, бери свою мазь! И в избу, в избу! Не студись!

Зимнее небо подхватило ее и понесло прямо к холодно посверкивающим звездам. Внизу раскинулась деревенька, такая маленькая, с ниточками протоптанных дорожек… А прямо рядом – небо, и можно лететь куда душе угодно, мир лежал, как отрытая книга, и манил, манил… Границы исчезли. Достаточно только подумать, и вот… Мама загоняет спать ее строптивого сына, а тот пытается захватить последние кадры ужастика по телевизору. Вот Валера дремлет перед таким же мелькающим экраном. Курсантки жгут свечи и бормочут вычитанные из умных книжек заклинания, чтобы защитить себя от себя… Вадим что-то пишет в тетради, Таня заглянула: «План семинара…» Кривенко хлопочет на кухне, оладьи жарит… Вздрогнула, поежилась… Чуткая… Таню опять потянуло в сверкающее небо, там интереснее… А что если?.. Деревня ведьм?

Околица. На сверкающем снегу нет ни одного следа человеческой ноги… Волк, лиса, мелкие лапки, то ли хорек, то ли куница… А в самой деревне… Широкие дорожки, да даже не дорожки – улицы… Кто ж их метет-то? В избах свет мерцает… Дымок над крышами… А один дом стоит пустой… И нет никого, а вроде есть… Только звонкий голосок: «Смотри, наша прилетела!», и другой голос, пониже, но тоже молодой: «Так это ж Таня!» – «Ей вроде рано?» – «Так на разведку!» – и звонкий заливистый смех и потом: «Пора, пора, Таня!»

Чьи-то теплые руки мнут ее пальцы. Тревожное лицо бабы Зины…

– Залеталась ты, моя девочка, силы не рассчитала. Нельзя так много сразу.

– А я у них была!

– Понятно. И как, понравилось?

– Да.

Таня закрыла глаза. «А туда только зверем или птицей и когда свой дом чужим станет». Когда?

– Устала я, баба Зина. А спать не хочу. Сколько времени? До утра долго?

– Так уж утро. Девять. Пойдем завтракать.

– Долго я… А показалось – миг.

– Долго. Поэтому и устала. Поживешь недельку, пока мазь не кончится, – научишься силы распределять.

– А потом, когда кончится? Как же я тогда?

– А потом тебе мазь будет не нужна, Танечка… Для другой ведьмы ее варить станешь… Когда время придет…

Юлька открыла глаза через три часа. Сама. Сидела под одеялом, обняв коленки, и загадочно пялилась на Таню сияющими глазами. Потом резко встала и с удовольствием потянулась, похрустывая суставами. Неожиданно засмеялась чему-то своему и важно произнесла:

– А мир-то един! И нет в нем ничего лишнего! Даже жир для чего-то нужен!

И звонко шлепнула себя по голому пышному заду.

Глава седьмая

Воздух…

В каждом доме свой особенный воздух. Это Марьяна Шахновская заметила давно. Даже не воздух, а ветер. Правда, ветер живет не везде. Есть такие дома, в которых только воздух, и он неподвижен, едва-едва колышется в такт дыханию города. Это не значит, что дом умер, просто он живет очень медленно, а скорее всего, просто спит. Дом состарился. Он экономит силы, ему хочется постоять подольше и хоть изредка одним окном смотреть, как меняется вокруг мир. Есть и мертвые дома, но их мало. Для того чтобы дом совсем умер, надо, чтобы в нем надолго перестали жить люди, а это сложно. Люди – существа странные, бесконечно разные, поэтому и жилища себе выбирают под стать. Даже в остове под крышей с больными окнами, забитыми фанерой, а то и просто пустыми, как глазницы потемневшего от времени черепа, изредка ночуют те, кого называют бездомными или бомжами. Дому это не важно, когда одинок – рад любому жителю. Тогда-то он и оживает… Но таковы только старые здания. Марьяна заметила, что панельные многоэтажки редко обладают индивидуальностью, и воздух в них сходен, как планировки квартир. Хотя и среди них попадались уникальные типы с характером. Чаще с плохим. Монументальные здания старого города совсем другие. Они рождались в головах архитекторов поштучно, а не сериями, сначала долго были замыслом, потом чертежом, потом медленно обтекали плотью кирпичей, и каждый кирпич держал в руках человек. В ходе строительства дома очеловечивались. Кто-то умный, кто-то добрый, а кто-то скуповат… разные. Марьяна с детства воспринимала их как старых знакомых. Узкие улочки центра были ее детской площадкой. Она росла в каменном мешке нынешнего Центрального, а когда-то Смольнинского района, обрастая его легендами, как лодка ракушками. В том числе и семейными. Отсюда тянулись ее корни. В виде прадеда кондитера, и прапрадеда булочника, и уютной, небольшой, по меркам прародителей, пятикомнатной квартиры на Таврической на самом последнем этаже. Две комнаты на башню «Водоканала», остальные во двор. В выцветшей от времени картонной папке бережно хранилась семейная реликвия – купчая на имя прадеда. Стоило ли говорить, что уплотнили их быстро? Только бабушка еще немного помнила, как выглядело родовое гнездо, имевшее одного хозяина. Марьянино детство, детство ее мамы было на 100% коммунальным. Со ссорами, склоками и очередью в ванную. Только младшей сестре повезло: она прожила с ними меньше года, старая квартира была для нее всего лишь местом, куда ходят в гости к бабушке и старшей сестре. Жили они более чем скромно. Денег хронически не хватало, первый брак у матушки не задался, с отцом разошлись рано, от алиментов гордая мать отказалась, а отец не настаивал. Так, помогал иногда, от случая к случаю. К Марьяне он относился спокойно, на грани безразличия, впрочем, как и к другим детям в новой семье. Но она не переживала. Равнодушие оказалось вполне взаимным. У них в семье вообще телячьи нежности не слишком уважали, особенно мать, впрочем, маленькую Марьяну это не угнетало. Ласки хватало от бабушки. Девочка жила в своем мире. Вечно занятые родственники, мама работала на Ижорском заводе, возвращалась поздно, бабушка – гардеробщицей в бане, а потом в женской консультации – это же хорошо, свобода! Можно гулять по вечерам… Да и днем тоже, сделай уроки и лети куда хочешь. Лишь бы отметки хорошие в дневнике стояли, одежда постирана, ботинки почищены. А с этим у девочки все в порядке. Так что Марьяна, как газон в Таврическом саду, однажды засеянный хорошим садовником, росла без особых усилий. Поливали и подстригали, вот и все. Впрочем, привычка к самостоятельности помогла ей спокойно пережить и второй брак матери, и то, что с рождением сестры семья распалась еще раз. Через год, после того как появилась маленькая Валя, мать и отчим получили «двушку» от завода и уехали в Купчино. Марьяна осталась с бабушкой. Не было смысла менять школу, и вообще… бабушка не слишком жаловала нового, к тому же иногороднего зятя… В общем, так получилось. Она даже толком не успела привыкнуть к своей маленькой сестричке. И впоследствии они не сблизились. Отчим молодой, моложе матери, и к Марьяне совершенно равнодушен, бабушка на зятя смотрела косо… Не было никакой связующей теплоты между старой частью семьи и новой. Мать очень боялась, что и этот брак не сложится, и во всем стремилась угодить мужу. Бабушка раздражалась. Они ссорились. Новая квартира стала выходом из положения. Мать вздохнула с облегчением. А когда бабуля настояла на том, чтобы Марьяна осталась жить с ней, обрадовалась еще больше. Всем было удобно, никто не пожалел. «Каменный мешок», покинутый матерью с отчимом, остался для бабушкиной внучки сборищем старых знакомых. Можно даже сказать, друзей. Ее привычным миром, который она много лет раскрашивала радугой своих фантазий. Наверное, она и стала заниматься недвижимостью, потому что ей нравилось разговаривать с домами. Она их чувствовала. Или ей это казалось? И квартиры чувствовала, потому что у каждой квартиры как у маленькой частички дома свой ритм жизни, свой характер, своя готовность к переменам. Иногда квартире надоедали склочные хозяева-коммунальщики, и она искала себе настоящего друга. Тогда расселялась и продавалась быстро. Иногда, как сварливая тетка, квартира просто купалась в дрязгах и раздорах и могла не продаваться годами, пока не находила себе семью с такими же характерами, как у бывших жильцов. Только побогаче, чтоб привести себя в порядок. Эти свои открытия Марьяна копила, как разноцветные камушки, привезенные с моря, и хранила далеко от подруг и коллег по работе. В ее среде люди черствели быстро. Год, другой, и любой человек, связавший себя с недвижимостью, становится прагматичным, приземленным и очень нервным. Марьяна с легкостью узнавала коллег на улице по одному только оценивающему взгляду. Если с такими начать рассуждать про дыхание города и дух дома, мигом прослывешь ненормальной и растеряешь контакты. Своими наблюдениями она делилась только с мужем. Коля ее понимал. Художник-дизайнер может позволить себе быть слегка ненормальным. Поэтому муж тоже видел дух квартиры или дома, когда создавал свою мебель. Заказчикам она нравилась. Они неизменно удивлялись, как это Николаю удавалось воплотить их мысли в эскизы и предметы. Никому не приходило в голову, что не они выбирают мебель, а дом. И что он тоже выбрал их, притянул… И не только их, а всех, кто живет в нем и будет жить. Может, в этом и крылся секрет ее удачливости, что она видела тайную, скрытую суть «объекта недвижимости»? Может быть. Она никогда не бралась за продажу квартиры, отторгавшей ее или не готовой принять перемены. И причина ее нежелания браться за тот или иной проект таилась не в людях, а в месте их обитания. Зачастую приходилось отказываться от милейших интеллигентнейших продавцов и соглашаться на закаленных бойцов коммунальной кухни, потому что она видела – пространство готово освободиться от одних жильцов и принять других. Иногда у нее случался роман с домом, где одна за другой расселялись квартиры, и жильцы передавали ее друг другу, как переходящее красное знамя, символ победы в социалистическом соревновании. Или как талисман. Так у нее случилось с офицерским домом, стоящим во дворе за консульством Литвы, на Большой Дворянской. Именно ей выпало дежурить в агентстве, когда позвонили по одному из раскиданных стажером объявлений, попросили прийти посмотреть квартиру – оценить возможность разъезда. Волнение она почувствовала уже на лестнице. Глядя на широкие ступени, удобные спокойные лестничные пролеты, Марьяна подумала, что в этом подъезде была бы к месту ковровая дорожка, консьержка с вязанием и цветы на широких мраморных подоконниках. Их, кстати, недурно было бы очистить от невзрачной, песочного цвета краски и отполировать. В этом доме жил ветер. Она ощущала его легкое и свежее дыхание, и сам дом, хоть и не блистал пышностью фасада, был статен и крепок, как молодой пехотный гвардейский офицер царской армии. Как выяснилось впоследствии, в фундаменте дома не обнаружилось ни трещины, ни осадки. Жильцы рассказали, что все их попытки добиться расселения через капитальный ремонт потерпели фиаско – обследования показали: дом даст сто очков вперед модным новоделам из дешевого кирпича с соляными разводами по стенам, что выросли как грибы на пустырях Петроградки.

Квартира, в которую Марьяну пригласили, тоже оказалась удивительной планировки – в форме вытянутого восьмиугольника. Свет переходил из одной комнаты в другую согласно времени суток. И квартир на лестничной площадке было всего две, каждая – зеркальное отражение другой. Гармоничные, светлые, удивительно открытые к переменам. Ветер дома с ее приходом окреп, словно готовился стать ураганом. Марьяну втянуло в этот поток, и она только успевала поворачиваться, обходя подводные камни и водовороты, как опытный гребец-слаломист на юркой байдарке. Она наблюдала, как одна за другой квартиры притягивали к себе новых основательных и спокойных хозяев, ей не хватало сил, чтобы обработать всех желающих разъехаться, пришлось отдать часть подъезда знакомой девочке из другого агентства, она тоже приглянулась дому. Та потом честно выплатила Марьяне комиссию. Не более чем через год на лестнице уже шел ремонт, обустраивалось место для консьержа. Роман с «объектом недвижимости» получился бурным и счастливым. Теперь, проходя по Большой Дворянской, она непременно заглядывает во двор поздороваться с домом.

Впрочем, общение с домами, да еще, естественно, и получение комиссионных – вот, пожалуй, и все приятные моменты, согревавшие Марьяну в ее странной работе, а правильнее сказать, в участи агента по недвижимости. Участи незавидной, можно даже сказать, собачьей. Почему? Прежде всего из-за людей. В каждом агентстве недвижимости следовало вывешивать видоизмененную цитату из М.А. Булгакова: «Клиенты – люди неплохие, только квартирный вопрос их несколько испортил…» И это чистая правда, потому что за всю свою долгую практику Марьяна встречала единицы людей, сохранивших достоинство и человеческое лицо, покупая или продавая недвижимость. Она помнила их всех, они заносились в Красную книгу «Хороших людей» на золотую страницу ее памяти, и если бы агент Шахновская владела даром слова, обязательно бы написала что-то вроде учебного пособия: «Как купить (продать) квартиру и остаться человеком».

Глеб Титов в список достойных клиентов не попадал. Капризен, не понимает, чего хочет, не слишком адекватно оценивает свои финансовые возможности. Требования завышены. Но это Марьяна поняла еще при первом знакомстве. Она поняла про него все, что нужно понять для работы, даже то, что он плохой человек. Не слишком порядочный, нервный, ломаный и что ее любимый старый город не примет его за те деньги, что он может предложить. Она все это понимала, но продолжала показывать ему квартиры, находя варианты даже на ту сумму, которой располагал Глеб. Она просто хотела его видеть. И они виделись, с каждым новым вариантом все больше и больше втягиваясь в эту опасную для Марьяны игру. Она начинала нервничать задолго до встречи, постоянно ходила с алыми щеками, как будто выпила крепкого кофе и у нее разыгралась аллергия. Но кофе не было, а аллергия была. На любовь. Можно ли любить заведомо плохого человека? Глупый вопрос. Но еще месяц назад Марьяна ответила бы на него, ничуть не сомневаясь: «Нет». А оказывается, «да». Оказывается, можно любить любого. Даже злого, нервного, капризного Глеба с его перепадами настроения, с его глупым подростковым кокетством. Один день мучает, другой гладит. Подарит букетик поздних астр, цвета вечернего неба над заливом, а потом позвонит по телефону и нахамит, грубо попеняв за нерасторопность и плохие варианты. И все это на фоне ее любимого «живого города», где каждый дом отвечает ей своим особым дыханием. И совершенно не с кем поделиться свалившейся сладкой мукой. Юлька осудит, обзовет дурой, а Глеба – козлом. Тане – стыдно. Ну как это прийти и сказать: «Таня, я влюбилась в твоего любовника! Что мне делать?» Полное безумие. Раньше она всем делилась с Колей, но сейчас… Хорошо, что у мужа нет на нее времени: большой заказ, еле успевает. Старшенький вовсю помогает. Уже первые выплаты позволили рассчитаться за новую квартиру для бабы Люси. Скоро сдадут дом, и можно будет переоформить последний островок родового гнезда на его настоящую хозяйку, Марьяну. Когда-то эта квартира принадлежала ее прадеду, потом пришли смутные времена и… Бабка Люся прибилась в блокадные годы, и прабабушка, работавшая в госпитале, в свое время спасла ее от смерти. Людмила Петровна этот старый должок помнила, может, поэтому она так долго ждала, когда Шахновские наберут денег на квартиру. Не пыталась «толкнуть» комнату в квартире на Таврической выходцам с Кавказа. Или привести «настоящего» агента из «крутого» агентства, чтобы «он расселил наконец» этот «старый сарай», как предлагала ее скандальная Светка. Племяннице не терпелось обзавестись дополнительной площадью для сынули, но баба Люся или сохраняла остатки благородства, или просто блюла свой интерес. Второе более вероятно, потому что Марьяну она знала с пеленок и доверяла. Светка же, несмотря на то что «кровиночка», даже на родственный взгляд, была, по мнению ее тетки, намного глупее и авантюрнее. Старушка это прекрасно понимала, не зря же настаивала, чтобы новую квартиру оформляли на нее, а не на племянницу. И уж тем более не на внука. Точнее, на внучатого племянника. Ей она обещала после отписать. Все эти «па» домашнего «Марлезонского балета» немного разбавляли коньяк Марьяниных чувств. Она отвлекалась, но все равно яркая и шумная ветрами осень кружила ей голову. Марьяна старалась придумать себе побольше дел, чтобы не жить ожиданием. От встречи к встрече, от показа к показу. Возила бабку Люсю со Светкой смотреть квартиру, подбирала обои и линолеум, чтобы они пришлись по вкусу старой и молодой капризницам. Искала рабочих, чтобы привести квартиру в жилой вид, ее, как водится, сдавали «голую» – одни стены. Проводила внеочередные собрания в своей агентской группе, ходила со стажерами на просмотры, но все равно жила как наркоман – от дозы до дозы. Даже попыталась напиться: купила бутылку «Букета Молдавии» и шоколадку и поехала на Крестовский остров, выбрала укромный уголок и тихо вылакала всю бутылку одна, заедая шоколадом. Хмель не пришел. Пришло пьянящее ощущение свободы и непонятного бесконечного счастья. Хотелось любить всех, весь мир и благодарить, благодарить вселенную за то, что послала ей этого капризного красавца, который вот-вот разрушит ее мир, такой простой и гармоничный. С говорящими домами, с Колей, мальчиками, любимой старой квартирой, подругой, принципами, совестью, со всем тем, что составляло живую ткань ее жизни. И, самое страшное, что этого становилось не жаль! Все обесценивалось рядом с человеком, что не задумываясь бросит ее, когда придет новое чувство. И будет прав. По-своему.

Марьяна сидела до глубокой темноты на берегу гребного канала, пока холодный ветер не выдул из головы остатки безумия. Потом поймала такси и поехала домой. Дома она жадно съела заботливо оставленные котлеты и залезла под одеяло к Коле. Муж проснулся, поцеловал ее в нос. Засмеялся:

– О, Марьяшка, а ты пьяная! Сделку отмечали?

– Угу, – Марьяне не хотелось признаваться, что она трезва как стекло, просто «Букет Молдавии» еще плещется в желудке, – Ленка проставлялась. Ты не сердишься?

– Я не умею на тебя сердиться, ты же знаешь. – Коля потерся щекой о ее волосы.

– Коль, а если бы я тебе изменила, ты бы меня простил?

Муж напрягся:

– А почему ты спрашиваешь?

– Да у нас девка одна, – начала вдохновенно врать Марьяна, – с мужем разводится. Изменила по глупости, а подруги рассказали. Он ей простить не смог, на развод подал. Она ходит вся черная и плачет постоянно.

– Ну, значит, не любил. Я бы из-за такой ерунды разводиться не стал.

– И не приревновал бы?

– Почему? Приревновал. Помучился бы, но все равно простил. Я без тебя не могу, ты моя половинка. Я бы тебе и не такое простил.

И Марьяна понимала – это правда. Коля не врет. Все так и есть. Простил бы. Они много лет счастливо жили половинками одного яблока. Он утирал ее слезы, она поддерживала его идеи, они вместе растили мальчиков, сражались с жизнью… И это никуда не пропало! Почему же тогда Глеб? Почему? Что-то большое надвигалось на ее мир, грозя смять его, как домик из бумаги. «Я не сдамся, ни за что не сдамся. Я взрослая серьезная женщина». От этой Правильной мысли стало совсем тоскливо. «Нет, – подбодрила себя Шахновская, – тоска – это преходяще. Как тучи. Сегодня есть, а завтра нет. И любовь – это тучи. Сегодня есть, а завтра… завтра, может, и не вспомнишь, какая она была, эта любовь. Надо хорошенько поплакать, и все пройдет». Отодвинувшись на самый край широченного дивана и дождавшись, пока Коля заснет, Марьяна поплакала от души в подушку и заснула.

Глава восьмая

Зеркало

Наталья Сажина начала злиться, едва проснувшись. Пробуждение, как водится после бессонной ночи, случилось неприлично рано. В шесть. Матушка, отправляясь в местную командировку в Ораниенбаум, решила одеваться у нее в комнате. Больше негде! Мать, по ее словам, очень спешила. Собачку, соответственно, вывести не успевала. И, чтобы не разбудить сладко дрыхнущую в кресле престарелую фокстерьершу Голду, пришла в комнату к Наталье и Федору. Матери просто необходимо было спокойно одеться, без стрессов для себя и животного. Собачка не проснулась, а вот Наталья, до четырех утра просидевшая над рукописью, увы, – разбужена. Безжалостно. И ведь нельзя сказать, что мать не любит ее или Федьку, поэтому и не бережет их сон. Какая это бабушка не любит родного внука? Разве что монстр. У Федора бабушка не монстр, просто не подумала о возможных последствиях. Ольга Валерьевна, как называла Сажина мать в минуты злости, просто «узкопрофильная». В один момент времени может беспокоиться только об одном живом существе. Ну максимум о двух. Не пошла же мать одеваться в комнату к больному мужу! Предпочла вполне здоровую Наталью и слегка сопливого внука. Правда, если так будет продолжаться каждое утро, то и дочери придется вскоре лечить нервы, а потом и любимому Феденьке, перефразируя известное выражение: нервная мать – горе семьи. Можно было бы поспать днем, но Наталья не умела. Покойница бабушка, с которой она провела большую часть своего детства и почти всю юность, приучила ее не спать днем. И даже не лежать. В лучшем случае можно немного посидеть на диване. А что толку попусту сидеть? Нужно править рукопись новой методички. Сроки поджимают. Если бы она могла заснуть после утреннего вторжения! Но матушка, видя, что дочь открыла глаза, стала обсуждать с ней какие-то маловажные хозяйственные вопросы и совершенно перебила сон. Можно было вернуться в теплую постель после того, как отвела Федьку, благо сад во дворе через дорогу, но и тут не повезло. Ровно в половине девятого позвонила авторша злополучной «ночной» методички и после часа подробного разговора все-таки настояла, чтобы Наталья приехала к ней на кафедру. Ей просто необходимо посмотреть редакторскую правку. Отказаться невозможно. Автор была как раз из тех персон на особом положении, работу с которыми шеф доверял только Наталье. «Священная корова». Не в прямом смысле корова, конечно, а просто совершенно неприкосновенный персонаж. Не поехать нельзя. Неприлично. В общем, утро окончательно не задалось. Хочешь не хочешь, а доверие надо оправдывать, тем более начальства. Тем более что в умении общаться с авторами Сажина была асом. Пришлось ехать. В общем, утро окончательно не задалось. После чересчур активного начала дня, когда она сначала отводила Федечку, потом выгуливала Голду, потом варила отцу и себе кофе, а потом, едва накрасив глаз, неслась на другой конец города, на кафедру с кирпичом рукописи в новом кожаном рюкзачке, она чувствовала себя докером, оттрубившим полную смену. Конечно, если спать по два часа… Собачка, которую боялась разбудить мать, изволит отдыхать восемнадцать часов в сутки! А надо еще поговорить с шефом о новом художнике! И забрать Федора! И доделать, наконец, бессмертное творение по методике! Впрочем, осталось совсем немного, автор правку одобрила. Даже расписалась, по настоянию Натальи, на каждой странице. Это утешало, но слабо. Общим фоном дня все равно оставалась злость. От нее никак не удавалось избавиться! Даже то, что, как только она появилась в конторе, ей налили в личную кружку размером с небольшой ковшик отлично сваренный кофе, не расслабило. Как и благостный шеф, одобривший выбор художника, что бывало редко. Ничего не могло вывести Наталью из состояния глухого раздражения. А ведь она привыкла радоваться, приходя в офис издательства, отдыхать душой от семейных бурь и мелких шероховатостей жизни. Наталья искренне считала, что ей крупно повезло с работой. В конторе, где довелось ей служить редактором, сложилась на редкость хорошая атмосфера. Шеф ухитрился собрать вокруг себя неглупых и талантливых людей, перемешать и расставить в такой пропорции, что столкновения амбиций практически не возникало. Издательство работало как хорошо отлаженный механизм бабушкиных часов работы Павла Буре. Тоже талант, если подумать. И не маленький, где-то на грани гениальности, учитывая наполеоновский темперамент шефа. Наталье, учитывая ее дипломатичность, отводилась скромная, но важная роль закулисной примы. Впрочем, Виктор Павлович неоднократно пытался двинуть повыше, но пока удавалось отбиваться. И правильно! Зарплаты новая должность добавляла не слишком, а вот ответственности – о-го-го-го! Лишний груз на свои хрупкие плечи Сажина взваливать не хотела. На них и так с комфортом устроились сынок Федечка, мать с отцом и любовь всей ее жизни – «орел и герой» Александр Лютов. Именно теперешняя фаза этого великого чувства и давала тот тревожный фон, провоцирующий перманентную Натальину злость. И раннее пробуждение ни при чем.

Слишком благостной была их с Сашкой виртуальная семейная жизнь, а это настораживало. Полоса штиля затянулась. После ее выхода из больницы они ни разу не поссорились. А это совершенно не типично для их долгого романа. Склока накануне Танькиных съемок не в счет, на другой день они с Орлом уже пили волшебное «бордо» и ели грейпфруты у него дома. Более того, Лютов, к ужасу Натальи, стал нежен, предупредителен и заговаривал, что не худо бы им, наконец, начать жить вместе, а то Федор совсем отбился от рук. Федор и правда стал регулярно приходить из садика с синяками, но все равно загадочные «подходы» любимого пугали Наталью до колик и спазмов в горле. Она не верила, что из их совместной жизни может выйти хоть что-нибудь хорошее. Хотя, казалось бы, почему? Разве не об этом она мечтала всю свою жизнь, с тех пор как впервые увидела Сашку на репетиции в университетском театре? Опыт этой ее единственной любви таков, что она предпочитала ни на что не надеяться. Даже родив Федечку. Особенно родив Федечку. С появлением сына она, хорошо зная Сашку, никаких позитивных ожиданий не связывала. Федор появился неожиданно, вопреки всем методам контрацепции, которые Наталья досконально изучила благодаря всевозможной медицинской литературе, в изобилии водившейся дома. День зачатия Наталья помнила до мелочей, потому что соседи сверху, в аккурат над лютовской комнатой, устроили дебош. Сначала люди просто орали друг на друга, так что звенели стекла, потом начали кидаться не слишком тяжелыми предметами. Судя по звукам – стульями и кастрюлями. Наталья и Сашка лежали на широком Сашкином диване и хихикали, пытаясь предположить, что куда полетело. В тот вечер она была совершенно уверена – опасаться нечего, критические дни только что миновали. И не опасалась еще месяца два, пока однажды утром не вырвало в раковину свежесваренным кофе. Районный гинеколог опасения подтвердила. А Сашка… У Лютова случился весенний загул вкупе с запоем, и найти его в этом состоянии не представлялось возможным. Наталья и раньше не очень-то любила бывать в лихих «орлиных» компаниях любимого, а уж разыскивать его по ним… Она решила подождать. Если разобраться, беременность случилась совсем не ко времени, да и милый друг Александр, заводивший периодически смутные брутальные речи о том, что «…бабы, суки такие, трахаться желают, а рожать никак не хотят, а ему бы, Орлу, ребеночка…», что-то подозрительно затих и в очередной раз исчез с ее горизонта. Да и не особенно Наталья этим речам верила, Сашка Лютов, знаток капризного женского сердца, мог и не такое завернуть под настроение. Хотя именно с Натальей Сашка бывал до жестокости честным. Но тоже не всегда. Так что когда врет, а когда нет – сам черт не разберет, человек-бомба. Любить его Наталья любила, а вот доверять до конца не получалось. Поэтому и детей не планировала. Вообще надеялась, что когда-нибудь отболит эта любовь, отвалится, и заживет она, Наталья Сажина, нормальной жизнью. И тут Федор! Нежданно-негаданно. И не избавиться. Легче убить себя. Но себя жалко. И страшно. А еще страшнее, что Сашка с его непременной мужской паранойей решит, что Наталья таки наплевала на принципы и задумала его, вольную птицу, охомутать. А ведь именно так и подумал, сволочь! Разуверился только в больнице. Наталья попала туда «сохраняться». У нее от сомнений и переживаний случилась угроза выкидыша. Спасла ситуацию их общая приятельница, бывшая хирургическая медсестра Уколова, в замужестве Ветчинкина. Не дав Наталье опомниться, она посадила ее в такси и повезла куда-то на окраину, в больницу, где раньше работала и была своей в доску. На жалобные Натальины стенания: «направления, женская консультация, что подумает Сашка» – Ветчинкина отвечала непечатно, посылая по известным адресам Натальины дурацкие принципы, Сашку и женскую консультацию. Направление она принесла потом, задним числом, а пока положила Наталью на сохранение, проведя в отделение гинекологии почему-то через морг. Своими, надо полагать, тропами. Спорить с бывшей медсестрой Наталья не решалась. Ветчинкина-Уколова по молодости-глупости поддалась на уговоры бывшего мужа и теперь детей иметь не могла. От одного воспоминания об этом лицо Ольги подергивалось таким едким пеплом отчаяния, что смотреть было больно. Сашка появился в отделении только на третий день. И выражение похмельной физиономии так не понравилось Наталье, что, если бы не игла в вене и безумная Уколова у кровати, Сажина бы выпрыгнула из окна вместе с капельницей и унеслась огородами прямо в больничном халате и разваливающихся тапочках, путая следы, как заяц. Ужас!

Это потом он сам ходил в загс, писал длинные бумажки, признавая Федора, а тогда… тогда ей казалось – все. Не будет ей больше никакого доверия. Провалилась, как явка профессора Плейшнера. И это было вдвойне обидно, потому что не задумывалось Наташкой старой как мир женской хитрости с беременностью. Случайно вышло. Она сама не знала, что делать со своим состоянием. Пока не появилось нечто новое: помимо непрекращающегося токсикоза и аллергии вдруг возникло восхитительное чувство неодиночества. Маленький человек внутри, а она сразу знала, что это мальчик, делал ее защищенной от жестокости этого мира. От любой. Даже от Сашкиной. Особенно от Сашкиной. Она ощущала в себе удивительную, древнюю как мир женскую правоту. Потому что несла жизнь. И Лютов переменился. Может, поверил, а скорее всего, просто привык. Стал приносить всякое разное. Например, полведра собственноручно выловленных и сваренных раков. Перепало всем, даже прожорливой Голде, хотя ее Сашка как раз не очень-то жаловал. В общем, за девять месяцев все как-то устаканилось. Когда Федор появился на свет, стало намного хуже. Сын орал первые полгода своей жизни, как говаривала бабушка, «будто за язык подвешенный». Наталье казалось – еще немного и она сойдет с ума от Федькиных воплей и недосыпа. Лютов с ребенком не сидел. Даже не гулял, ссылаясь на большую занятость. Заходил, правда, часто, но на короткое время – денег подкинуть или продуктов. Честно говоря, Наталье было не до него. Она даже спокойно пропустила мимо ушей сплетню о нелепом любовном приключении новоявленного отца с какими-то левыми бабами, любезно принесенную женой «друга семьи», по совместительству, естественно, подругой. Огорчаться сил не хватало. Спать хотелось. Однажды после утреннего пятичасового кормления мать взяла у нее Федора, давая передохнуть до восьми. Как только ребенок плавно перешел из ее рук в руки матери, Наташка упала в сон, как в обморок. Три часа показались одной минутой. Как будто закрыла глаза и открыла. К концу первого полугодия жизни сына Наталье пришлось полностью сменить гардероб – вещи болтались на ней как на вешалке. Знакомые здоровались через раз, говорили – похорошела, просто совсем другая, не узнать. И вправду, кое-кто совсем перестал узнавать бывшую подругу. Например, одноклассница, великая писательница в стиле «фэнтези» Галина Маевская вдруг ни с того ни с сего перестала здороваться. Смотрела как сквозь утренний туман, проходя по улице. Произошла сия перемена внезапно и без видимой причины, но почему-то совпала с раскрытием великой тайны – в тусовке наконец-то узнали, от кого родила Сажина. Орел Лютов хоть и задокументировал отцовство, но на весь свет об этом трубить не спешил. А тут проболтался. По пьяни. Кто-то пожалел Наталью, потому что Сашку все почитали «за птицу вольную и дикую», а кто-то порадовался за отца-героя… А кто-то просто перестал здороваться. Закономерно, если разобраться… Роман свой они всегда скрывали, конспирацию бывший разведчик соблюдал жестко. Может, надеялся вернуть первую жену, а может, по каким другим причинам, Сажина не вдавалась, просто играла по его правилам. Любила очень. Любого. И, как бронепоезд у «мирных людей», всегда стояла на «запасном пути», смазанная и на ходу, надежно прикрытая маскировочной сеткой. Никто и не догадывался. Почему Лютов решил Наталью с Федькой «расчехлять», не ясно. Видно, время пришло. Вот тогда Маевская и вычеркнула Сажину из числа своих знакомых. Разом. Скорей всего, не смогла простить, что Наталья столько лет все от нее скрывала, а ведь считались подругами. А возможно… Сажина подозревала, что все не просто так, не в одной ее неискренности дело, были подозрения, что во внезапном холоде замешана пресловутая полигамность любимого, но подозрения подозрениями, а доказательств никаких. Глупо идти на поводу у ревности, так и до паранойи допрыгаться можно.

Странно, почему именно ей выпала эта безумная любовь? Тихая девочка из хорошей семьи, такая разумная и рациональная… Как ее угораздило? Но ведь угораздило же! Никто и никогда не занимал в ее сердце столько места, как Лютов. Даже Федор. Стыдно признаться, но даже к сыну она испытывала менее сильные чувства, чем к его отцу. Сколько себя помнит, никого сильнее Сашки полюбить не могла. Чувствовала его на расстоянии, болела его болью, всегда знала, что он думает и кем увлечен. И принимала. Просто болезнь какая-то, а не любовь. Когда однажды, в самом начале их романа, от великих переживаний и общей неустроенности Лютов решил завербоваться в иностранный легион, она чуть с ума не сошла от страха за него. Тогда Наталья всей кожей ощутила – пропадать собрался. Возникла коварная мысль использовать древнее колдовство и связать его жизнь со своею не для того, чтоб любил (кто-то очень мудрый в ней подсказывал – любви от этого не получится), а чтобы, если с Сашкой что-то случится, самой сгинуть вслед за ним. Зачем жить, если его нет? Не стала. Поняла – бессмысленно. Она и так сгорела бы как свечка и отправилась бы искать тень любимого в царстве мертвых. Наталья никогда не забудет, как ходила по съемной квартире тигрицей, загнанной в угол, разве что об стены не билась от отчаяния. Спасла Феоктистова. Она возникла на пороге, маленькая, взъерошенная, с ветками полыни и другой какой-то травы в одной руке и начатой бутылкой пива в другой.

– Ну? Чего орешь на весь астрал? Позвонить что ли не могла? Что случилось?

Сажина, как могла, с пятого на двадцатое рассказала об очередном зигзаге любимого с предстоящей вербовкой.

– Да, – вздохнула Феоктистова, – в башке у него изрядно насрано. Надо бы почистить. Может, хоть дорогу увидит… А, кстати, приведи-ка его ко мне, можешь? Или сюда? Я приду. Сюда даже лучше. У меня, сама же знаешь, не квартира – проходной двор!

Феоктистова жила рядом, на канале Грибоедова, и как всякий человек, имеющий жилье в центре, страдала от набегов выбравшихся погулять знакомых.

– Ладно! Давай не кисни! Я сейчас тебе поколдую – поле очищу, может, на него тоже что снизойдет! Зажигай плиту!

Спорить с неистовой Ольгой Феоктистовой было совершенно невозможно, и Наталья бодро, нервной припрыжкой, поскакала на кухню. В конце концов – шанс отвлечься от тоскливых мыслей и назойливых страхов за любимого.

– Четыре конфорки зажигай и дай мне какую-нибудь кастрюлю старую – будет бубен! Желательно побольше, – донеслось из комнаты.

Когда синим огнем занялись все четыре маленьких костра на старой плите, а за стенкой обеспокоенно зашуршала старая неистребимая крыса, наводившая первобытный ужас на бывшую медсестру Уколову, на кухне появилась Ольга. На шее у нее красовались четки из разноцветных камней, разделенных просверленным грецким орехом, из которого торчала кисточка алого шелка. Лоб Феоктистовой перевязывала старая лента от магнитофона, а на запястьях красовались обычные маленькие четки.

– Кастрюлю давай!

С кастрюлей в руке, во всей своей магической сбруе Ольга походила на слегка обезумевшего городского шамана. Или просто на городскую сумасшедшую. Феоктистову это не смущало. Она звонко треснула в дно новообретенного «бубна» подвернувшейся кстати толкушкой несколько раз, потом отложила импровизированный музыкальный инструмент в сторону и, цапнув с кухонного стола загодя принесенные травки, бросила их на огонь. Взвилось пламя, посыпались искры, затем маленькие язычки огня разбежались по всей плите. Сажина стояла ни жива ни мертва, прикидывая, сколько бежать до телефона, чтобы в случае чего вызвать пожарных. Однако трава быстро сгорела, рассыпалась островками углей от толстых стеблей, оставив в воздухе характерный запах, напоминающий аромат «косячка».

– Смотри, смотри, вон саламандра! – Феоктистова восторженно тыкала пальцем в небольшой огненный сгусток, и вправду похожий на небольшую подвижную ящерицу. – Сейчас я ей шапочку подарю. – Ольга подсыпала трав на то место, где то ли вправду была, то ли мерещилась огненная зверушка.

Наталья стояла завороженная и глядела на стремительно чернеющую плиту, которую она так старательно отдраила сегодня утром. Возражать Феоктистовой и вмешиваться в процесс ей и в голову не приходило. Та уже вошла в транс и что-то возбужденно шептала над гаснущими угольками о чистой дороге и ясном небе над головами Натальи и Александра. Слова были красивые. Вообще кто-то мудрый и старый внутри Сажиной говорил: все правильно, стой, смотри и помалкивай.

На другой день позвонил Лютов, и она рассказала ему про камлание Феоктистовой и что та вызвалась его почистить. К ее удивлению, Сашка согласился и даже не стал откладывать это в долгий ящик, а сказал, что свободен завтра вечером и обязательно придет. Видно, тонкая струйка крови малой народности манси подсказала: «Шаман дело говорит!» Около восьми вечера на той же кухне Ольга, потрясая малыми четками в одной руке и какими-то прутиками в другой, бегала вокруг Лютова против часовой стрелки, утверждая, что в детстве Сашку испортили на крови красного петуха и необходимо «отбегать» энергию умирающей птицы. Отбегала не отбегала, а в иностранный легион Орел больше не рвался. И отношения с ним у Натальи стали более человеческими. Хочешь, не хочешь, а поверишь в «порчу на красном петухе». Потом Ольга познакомила ее с Вишневской и ее компанией, потом Ольга с Юлькой поссорились, и горячая, как саламандра, Феоктистова перестала общаться заодно и с Сажиной. Шли, шли дороги рядом и разошлись. Жалко. Здорово было. Наталья на всю жизнь запомнила черную плиту в искрах и сполохах и маленькую взлохмаченную Феоктистову, бегающую против часовой стрелки вокруг почти двухметрового Лютова.

…Наталья взглянула на часы. Пора за Федором. Садик скоро закроют. Подхватив папку с рукописью, она попрощалась с любимым коллективом и, сбежав вниз по ступеням, быстрым шагом направилась в сторону Невы. Удобно, что ни говори, и дом на Петроградке, и контора там же. Ну как же все-таки повезло с работой! Пробегая мимо по Большому проспекту, на одной из улочек заметила Марьяну Шахновскую.

Признала по вечно рдеющим щекам. Она явно была здесь по своим агентским делам и кого-то поджидала. Сажина уже хотела подойти поздороваться, но вовремя заметила, что к женщине подошел высокий, статный мужчина, и воздержалась. Он внешне чем-то походил на Марьяшкиного мужа, хотя внутри был совершенно другой. Жесткий. Это ощущение Наталья отследила. Жестких она всегда выделяла из толпы, потому что они напоминали ей Лютова. Этот тоже кого-то напомнил Наталье, тут ее осенило: это Танькин журналист! Ничего себе! Квартиру что ли ему подбирают? Мужчина наклонился и неожиданно поцеловал смущенную Марьяну прямо в губы. Шахновская покраснела еще больше, хотя, казалось, больше невозможно, и посмотрела на незнакомца так… Как смотрела сама Наталья на Лютова! Сажина почувствовала, как горло ей перехватывает от жалости и зависти. Она давно уже не способна так смотреть на Сашку. В этом-то и беда! Тот бред, безоглядность куда-то делись. Растворились в обидах и недоговоренностях. Вот сейчас зовет же вместе жить, намекает. А не можется. Страшно. И с ним не можется и без него не можется. «К чему все это? Страсти, любовь? Что остается потом? А Марьяну жалко. Попала баба на любовь», – подумала Наталья. Татьяну в этой истории Сажина совершенно не жалела, у нее давно складывалось ощущение, что она относится к своему журналисту как предмету ценному, но не слишком нужному, и не прочь, что называется, передать в хорошие руки. Или вообще избавиться при случае. Однако увиденное добавило к утреннему раздражению еще одну странную смутную нотку.

Во дворе громадного сталинского дома, на нижних этажах которого размещалось учреждение под названием «Детский сад № …», стояла воспитательница и пасла маленькое стадо из четырех «подготовишек». Федор короткой обломанной веткой копался в луже и не заметил подошедшую маму. Или просто не стал отвлекаться от важного занятия. За сыном такое водилось. Когда же она уже стояла рядом, неожиданно поднял лицо, все в мелких точках от жидкой грязи, как в веснушках, и заразительно улыбнулся:

– Привет, мам! Пошли домой, а то я проголодался!

– Пошли, таракан.

– Я не таракан, я орел!

«О господи, – подумала Наталья, – еще один орел на мою голову».

В девять вечера, когда маленький Орел наконец-то угомонился, Сажина вышла покурить на лестницу. Она всегда курила вечером на своей любимой старинной лестнице под полузасохшим кофейным деревом, которое соседи вынесли и поставили на лестничной площадке по причине огромности. Спать не получалось. Раздражение, пришедшее с утра, скреблось внутри, как мышь в тыкве. Могла бы – рванула бы к Феоктистовой, но ведь не пустит. Осенило – Татьяна! Почему-то ей показалось, что она еще у себя, на Сенной, в той квартире, где обычно принимает. Наталья затушила тоненькую сигарету-гвоздик в дежурной консервной банке и поднялась в квартиру. Стараясь не шуметь, нашла в коридоре старую сумку и затрепанную записную книжку, которой давно уже не пользовалась. Туда, на Гривцова, она практически не звонила – зачем? Есть домашний.

– Да, – прозвучал в трубке знакомый голос.

– Привет, это я.

– Привет. Приехать хочешь? Приезжай. Только быстро. Машину возьми. Есть деньги? Обратно подброшу.

– Деньги есть. Сейчас переоденусь и приеду, через полчаса. Подождешь?

– Уже жду.

Наталья не стала задавать себе вопрос, как Танька узнала, что она хочет приехать, до того, как это поняла сама Наталья, а быстро собралась и, буркнув родителям: «Я на пять минут к метро», – выбежала из дома. Машину поймала сразу, так что через полчаса, как обещала, а может и раньше, она уже поднималась по выщербленным ступеням старого дома на Сенной.

– Привет, – сказала Татьяна, открывая дверь, – быстро. Проходи. Ты, кстати, зачем?

– Сама не знаю. Тошно. С утра злюсь. Сначала на мать, потом на авторшу, ни в чем не повинную, на Федора, потом на тебя…

– На меня-то за что?

– Что помереть не дала.

– Ну, дорогая, я тут только так, сбоку припека, сама осталась.

– Знаю, что сама… А все равно злюсь…

– Так хочешь-то чего?

– Понять… Понять, чего хочу.

– Уверена?

– Еще как. Запуталась ужасно. И с ним быть хочу, и боюсь, что ничего хорошего у нас уже не получится. А иногда совсем не хочу. Как представлю, что будет Лютов меня по своей любимой квартирке с тряпкой гонять – и все. Или сам носиться – несуществующую пыль вытирать. Ужас! Тоска смертная. Умереть за него – умру, не задумываясь, а жить с ним…

– Дорогая, так это не ко мне, это к психологу.

– Не поможет. Знаешь, я уже сама себе психолог – все понимаю: страхи, комплексы, груз негативных переживаний. Ну и что дальше? Хлопать в ладоши, вызывая в памяти болевые точки? Шарики лопать? Проходила, не помогает. Выбивать злость в подушку? Выбивала. Да и нет у меня на Сашку злости. Нет, вру, злюсь, конечно, но долго не получается. Вот тогда, в больнице, уже думала: все – видеть, слышать, дышать с ним одним воздухом не могу… А потом… Да ладно, ты сама все видела! Я и ведьмой-то стала только из-за него! Сначала гадать научилась, чтобы понять, любит он хоть немного меня. Потом отслеживать, чтобы не пропал в своих «горячих точках». Потом гадость всякую счищать: любит Орел бабам мозги компостировать, а ты знаешь, тетки разные бывают, кому-то приворот сделать – как кофе попить. Я даже научилась не ревновать…

– Врешь. Не ревновать ты не можешь.

– Вру немного, но в остальном-то правда!

– Правда, правда… Так чего ты хочешь? Больше не любить?

– Нет, этого не хочу. Зачем? Что у меня есть кроме этой любви? Я не понимаю, кто я ему. Любимая сексуальная игрушка?

– Ты бредишь.

– Нет, не я. Жена Сашкиного приятеля меня так назвала.

– Вот так взяла и назвала?

– Представляешь, да! Я уже неделю эту фразочку перевариваю! Приехали мы с Федькой любимого навестить, а они с корешем и подругой его верной Людой, в паспорте зафиксированной, в отличие от меня, водку пьют. Посидели. Я водку не люблю, да и кровиночка был соплив слегка. Посидели-посидели и домой засобирались. Я, честно, не в восторге от того, что Федора взяла. Друзья Орла во хмелю не шибко хороши. Леха ничего, нормальный, а вот половинка его… М-да… Сомнительное зрелище для ребенка. Сашка сам понимал и не удерживал. Так вот, в дверях Людочка нас спрашивает: «А что это вы так рано уходите?» – «В сад с утра, да Федька простужен», – говорю, а Людмила бровки поднимает и вопрос задает, по мне, довольно странный: «А чего тогда приезжали?» Я удивилась, но спокойно отвечаю: «Навестить. Ты нас за кого держишь-то?» И девушка, ничуть не смущаясь, отвечает: «Тебя – за любимую сексуальную игрушку нашего дорогого друга. А Федор, понятно, – сын». Я аж задохнулась и вышла на лестницу, чтобы в морду не дать. Хорошо, что Федька маленький, не врубается в эти тонкости, не стал меня спрашивать про сексуальные игрушки. Может, просто не расслышал. Он у меня задумчивый.

– А Сашка слышал?

– В том-то и дело, что нет! Люда все исподтишка делает. Скажет гадость – я заведусь и начну ее покусывать. Тут сразу – Наталья плохая, Наталья агрессивная. А что меня только что в сторонке с дерьмом смешали, никто и не заметил.

– Думаешь, все дело в штампе в паспорте?

– Нет, не думаю. Мне всегда было безразлично, есть он или нет. И сейчас безразлично. Даже лучше без него. Дело в том, как он меня действительно воспринимает. Может, Людочка права?

– Брось, Сашка не раз говорил, что неплохо жить вместе.

– Знаешь, он и про ребенка говорил, а когда я Федором забеременела, думала, он меня бросит.

– Не бросил же.

– Не бросил. Только я этот страх до сих пор забыть не могу. И, мне кажется, не забуду. Я с тех пор, как его знаю, придерживаюсь теории: «Лучше не иметь, чем потерять».

– И что, удачно? Счастлива?

– Нет. У меня все равно нет никого дороже Сашки. Федор должен быть, но по правде нет. Так же дорог, а может, и меньше. Очень люблю сына, а все равно не заменит… Дело, скорей всего, во мне. Я не умею быть ни счастливой, ни любимой. Хочу научиться – и не получается. Вот ты была счастлива с мужчиной?

– Была. Я со всеми мужчинами счастлива.

– Вот видишь! А у меня с одним не получается!

– Ну не ври! Можно подумать, ни одного счастливого дня не выпадало!

– Выпадало. И день, и вечер. И неделя. Неделя, кстати, максимум. Я другое хочу понять – как сделать, чтобы не один день? Как? И я ведь не могу сказать, что мне плохо, нет, мне нормально!

– Ну, если нормально, зачем ты ко мне пришла?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. Хотя… есть у меня одна вещица! Кажется, она для тебя…

Таня достала из красивого старинного комода большую и даже на вид тяжелую старую шкатулку из темного дерева. Даже не шкатулку, а короб или ларец. Поставила на стол. Наталье показалось, что от ларца веет жаром, как от свежеиспеченного хлеба или от протопленной, уже прогоревшей печки… Татьяна откинула крышку, открыла ее и достала откуда-то из глубины маленькое круглое зеркало. Старое, без оправы. Простое, такие раньше водились в каждой косметичке. Сейчас карманные зеркала поинтересней. Протянула Наталье:

– Бери.

Слегка оробев, Сажина протянула руку за подарком. Чутье, да что чутье, обычная логика подсказывала, что не станет Татьяна Вешкина хранить в таком месте обычное зеркальце. Вздрогнула, когда зеркальце опустилось в ладонь:

– Оно что, живое?

Таня улыбнулась:

– Бери, не бойся. В этом мире все живое.

Наталья робко заглянула в ртутно-блестящее оконце. Надо же, ничего особенного: ее, родная до боли, физиономия с синяками под глазами от бессонной ночи. Только показалось, что где-то над головой в отливающих рыжиной волосах мелькнула ухмыляющаяся мордочка саламандры в шапочке, что сотворила (или вызвала) безумная Феоктистова…

– Да смотри-ка, и вправду саламандра! – Таня через плечо заглянула в зеркало. Кто это тебе такое чудо подарил?

– Ольга Феоктистова – велела дорогу расчищать…

– Царский подарок! Хорошая Ольга ведьма, жаль, характерами не сошлись. Надо же, только в зеркале и видно, ловко пряталась шельма!

– А что это за зеркало, Таня? Что с ним надо делать?

– Волшебное, как ты догадалась. А делать, упаси бог, ничего с ним не надо. Смотрись в него изредка и все. И потихоньку найдешь свою «точку сборки». Точнее, «точку счастья».

– Как ты его сделала?

– Случайно. Однажды из кармана выпало в один очень волшебный момент.

– Расскажи.

– Рассказать? – Татьяна задумалась.

Рассказать? …В то последнее лето Зинаиды Никифоровны, когда она уже с трудом вставала с постели, Таня приехала сразу, как только позвонили соседи. Баба Зина неузнаваемо постарела, казалось, с октября, когда они последний раз виделись, прошло не несколько месяцев, а как минимум десять лет.

– Удивляешься? Ведьмы стареют, когда срок придет… Срок мой пришел, Танечка…

– Так рано же еще! Вам и лет-то всего ничего…

– Это мне по бумагам лет мало, бумаги выправить всегда можно. Я когда здесь в пятидесятом поселилась и Мишеньку встретила, мне уже сорок годков, вот и посчитай, сколько сейчас… Так-то… Ты и сама небось думаешь, что такая молодая оттого, что спортом занималась?

– Ну да, что-то в этом роде…

– Нет, девочка моя, не все так просто. Сделай мне отвар, сегодня в Купалу поведу тебя в лес.

– Вам нельзя вставать.

– Не говори глупостей! Чтобы ведьма свою последнюю Купальскую ночь дома лежала! Да и надо мне. Пора тебе и колдовское, и людское отдать. Мне уже обуза. Иди, сделай отвар. Не стой столбом.

…Чуть-чуть зарозовевшаяся от отвара Зинаида Никифоровна не торопясь пьет его из блюдечка. Мелкие капельки пота выступили у нее на лбу над бровями…

…Медленно, опираясь на Танино плечо, бредет вдоль ледяного ручья по едва приметной тропинке… На Тане только легкий сарафан на голое тело. Так велела одеться баба Зина. Комары жутко жужжат рядом, но не кусают… Большая светлая нетоптанная поляна, незнакомая даже Татьяне, а ведь она, казалось, избегала этот лес вдоль и поперек в жадные Купальские ночи… А ночь стоит тихая… Пожилая ведьма достает из кармана какой-то сверток… Таня сбрасывает сарафан, из кармана выпадает зеркало, падает на траву… Таня разворачивает сверток и берет маленькую деревянную плашку с нацарапанным на ней отпечатком волчьей лапы… Ее швыряет на землю, в зеркале отражается изумленная морда с желтыми глазами… Потом лес, запахи, тропы, кувырок – хлопанье черно-синих крыльев и высокое-высокое небо…

Рассказать?.. Ведьма заглянула через плечо Сажиной в маленькое зеркало – мелькнул круглый любопытный вороний глаз. Не стоит. Юлька расскажет, со временем… Сажиной сейчас не до того.

– Нет, Наташка. Не буду я пока тебе ничего рассказывать. Зеркальце расспроси – все узнаешь со временем. Слова «Свет мой, зеркальце, скажи…» не работают. Придумай что-нибудь свое. Ладно, разберешься, не маленькая. Поехали, домой отвезу. Поздно уже.

– Ты так и не объяснила, как с ним обращаться. Что, просто смотреть?

– Просто смотреть. А еще можешь рядом с подушкой на ночь класть, когда совсем в себе запутаешься. Или Лютову один разок показать – он твое лицо увидит. Настоящее.

– А не испугается?

– Дура ты, Наташка. Человеческой красоты не понимаешь! Разве может влюбленная женщина, тем более ведьма, быть некрасивой? Это явно не твой случай.

– Значит, небесная красавица. Хорошо разберемся. С этим надо переспать. Поехали скорей.

…Уже засыпая, Наталья глянула на старенькое зеркало, лежащее на подушке. В нем показалось ее замученное лицо, алый хвост саламандры в волосах… Голова сама опустилась на подушку. Женщина уже спала, а в маленьком оконце в мир мелькали картинки – золотая шкурка бегущей лисы, взлетающий антрацитово-черный ворон, бушующие кроны деревьев, наконец, лесное озеро, неподвижное, почти стеклянное… Сажина вздохнула, заворочалась во сне, по губам заскользила смутная улыбка… В круглом полированном стеклышке стали проступать очертания ее комнаты… Стол, новые занавески, обои, наклеенные вверх ногами… Полусонная, она потянулась к зеркалу и спрятала его под подушку. От любознательного сына. В голове вертелась строчка старой, из юности, песни про город золотой, она фальшиво замурлыкала хриплым сонным голосом: «…кто любит, тот любим, кто светел, тот и свят…». Потом фыркнула: «Господи, банально-то как!», – перевернулась на другой бок и снова заснула.

Глава девятая

Перо

Когда шальной ноябрь ободрал последние листья с веток и с неба стала падать мокрая каша из подтаявшего снега, затянувшаяся осень перешла в фазу «предзимья». Именно в это невыносимо-депрессивное время в продуваемой насквозь гавани случилась, наконец, выставка чудес, посвященная нетрадиционной медицине. А также многочисленным эзотерическим течениям полноводной человеческой реки под названием Санкт-Петербург. Организаторам удалось собрать в огромном выставочном павильоне, разгороженном на маленькие кабинки, практически всех магов, колдунов, целителей, гадателей и прочих чудаков, называющих себя эзотериками. Но не только. Оставшиеся выставочные площади заняли изготовители, дистрибьюторы и распространители всех возможных биодобавок, которые глотали, жевали, намазывали на себя жители сумрачного города, чтобы не пропасть в его болотных испарениях. Обширный зал в эти дни стал похож на улей или муравейник, а может быть, даже на Ноев ковчег, потому что «всякой твари было по паре», а то и по тройке. В закутках из гипсокартона, декорированных согласно вкусам и возможностям обитателей, можно было познакомиться не только с известными экстрасенсами, сидящими в окружении своих трудов, но и с сомнительными целителями, заряжающими воду во всевозможных емкостях и пользующих ею от всех болезней. Язычники, кришнаиты, огнеходцы, к радости пожарных, демонстрировавшие свое искусство всего лишь на фотографии, танатологи с временными могилами, звукотерапевты с кассетами, астрологи с гороскопами и даже кудесники от науки, из бывшего оборонного НИИ, с прибором для измерения биополя – мир выставки пестрел всеми волшебными красками, какие только нашлись в городской палитре. Присутствовали и звезды от магии. Раскрученные рекламными модулями бесплатных газет, они предпочитали прогуливаться по рядам ярмарки чудес с отрешенным и немного надменным видом. Огромная, пестрая, как восточный базар или старинный масленичный балаган, выставка плыла по свинцовым волнам призрачного города, особенно странного этой поздней осенью. Чего-то подобного Таня и ожидала. Еще на ступенях у входа в зал, где она поджидала вечно опаздывающую Юльку, ее ухватила за рукав живописного вида дама, драпированная в яркий павловопосадский платок поверх пальто. Изпод кистей платка выглядывали три крупных серебряных креста на массивных цепях причудливого плетения. Кудряво-лохматая голова дамы была не покрыта, на завитках с заметной проседью оседала снего-дождевая каша, что падала и падала с молочно-серого неба. Глаза женщины возбужденно блестели.

– Девушка! Зачем вы туда идете? Не ходите, нехорошо! Там нехорошо!

Таня улыбнулась незнакомке, ситуация напомнила встречу с покойной Ариной. Вот так же за рукав ухватила она Татьяну в супермаркете и, глядя в глаза безумными, голубыми, как апрельские лужи, очами, спросила: «Девушка, скажите, а вы ведь ведьма, правда? В волка можете перекинуться или в птицу любую? Скажите, я с ума не сошла? Хожу за вами, хожу, думаю – примерещилось! По-другому посмотрю, нет – вижу! Знаете, я ясновидящая, ошибаюсь редко, но все может быть. – Ясновидящие часто с ума сходят. Вот и боюсь, что у меня тоже крыша поехала. Успокойте меня». – «В волчицу, – ответила Таня, – в волка не могу, я все-таки женщина». – «Ой, простите! Спасибо! Полегчало-то как! Значит, я еще в порядке! Вы не волнуйтесь – я никому не скажу! Извините еще раз». – «Конечно, не скажешь, – ведьма осторожно коснулась кончиком пальца виска девушки, – я тебе не велю». – «Да, да, правильно! Теперь точно, не скажу. Язык не повернется. Правильно вы меня заколдовали! Я жутко болтливая! А меня Ариной зовут! Можно с вами познакомиться? Вы мне очень понравились! Так приятно свою встретить!» – Голубоглазая чудачка и не думала отставать. «Можно», – согласилась Татьяна. Девушка ей понравилась. И еще… Над ясновидящей маячила тень, а Таня хорошо знала, что это за тень. «Надо бы отвести», – подумала она тогда. Не успела. Почему она это вспомнила? «Надо бы Аришу навестить, сходить на кладбище – мерещится, – подумала Таня. – Иначе с чего бы вспомнилась?» Незнакомка в платке на нее совсем не похожа, разве что чудаковатостью, но и только. И настроена по-другому. Агрессивно.

Женщина с платком подошла ближе, продолжая горячо говорить, почти в лицо:

– Там одни шарлатаны и чернушники! Зачем настоящему магу выставки? Вот меня люди без всякой рекламы находят! Я от бесплодия лечу, между прочим! Вот недавно у пациентов девочка родилась! Так врачи сказали, что у этой девочки мои гены! Мои! Представляете!

– С трудом. – Татьяна не удержалась от улыбки, отходя на шаг, ей претило малое расстояние между собеседниками. Больше нравился деревенский обычай разговаривать за три – пять шагов друг от друга. И здороваться издалека.

– Зря улыбаетесь! Так оно и есть! Вам, человеку непосвященному, трудно такое представить! Кстати, вы сами бесплодием не страдаете? Что-то мне не нравится ваша гинекология? Может, пора подлечить? Я бы посоветовала! – Женщина продолжала наступать, Татьяна – отодвигаться:

– Спасибо, у меня уже есть сын.

– Одного недостаточно. Старший сын продолжает род отца, а младший – матери, – женщина подняла указательный палец и направила его сначала к небу, а потом на Таню, – вы свой род еще не продолжили! Рожайте второго! Все у вас получится, только подлечиться надо! Вот, возьмите. – Общительная дама нырнула рукой в большую сумку, обвешанную почему-то восточными амулетами, и вытащила разноцветную, всю в виньетках визитку.

– «Народная целительница Дарья», – вслух прочитала Таня. – Спасибо, обязательно приду! – Ей удалось прогнать с лица улыбку и укрепить границу между собой и настойчивой целительницей.

– Ну, помогай Бог! Приходите! – Экзотичная Дарья с достоинством удалилась, позванивая цепями, покачивая кистями платка и потряхивая «мулечками» на сумке.

– Это что за городская сумасшедшая? Ты с кем разговаривала? – Сзади незаметно подошла Юля. Ветер рвал у нее из рук мокрый перекореженный зонтик.

– С целительницей Дарьей.

– И что она?

– Настаивала на лечении от бесплодия.

– А ты?

– А я согласилась!

– Да ну!

– А как же! Она одна здесь настоящая магиня, белая как снег… Рекламы не дает, вот визиточку сунула.

– Снег сегодня не слишком белый. Так, театр уже начался, прямо здесь, на ступеньках, вешалка отдыхает, гардеробщик курит. Пошли внутрь, там, наверное, еще интереснее! Я сейчас за аккредитацией сбегаю, подождешь меня?

– Только внутри. Снаружи невозможно. Я пока тебя ждала, вся вымокла.

– Зато с целительницей Дарьей познакомилась. Она тебя от бесплодия вылечит.

– Да уж, повезло, так повезло.

– Ну что? Пошли тогда. Будем вместе ловить тех, кто хочет рекламы, но пока не догадывается об этом. Поработаем на карман Алевтины.

– Нет уж, дорогая, ты меня для чего заманила? Потусоваться? Потусоваться! Я это и сделаю! На народ посмотрю, себя покажу. Струганов будет?

– Вроде собирался. Ему организаторы предлагали поучаствовать, но ты же знаешь Вадима. Посмеялся и ускользнул. На открытие обещал зайти. Так что ищи.

– Откуда информация?

– Созванивалась. Хотела его прорекламировать от большой любви бесплатно, точнее за счет работодательницы, но бабушку российского телевидения не проведешь! Бесплатно – никому! Железная баба! Никаких слабостей, кроме любви к деньгам! Ольга Леонидовна, здравствуйте, я Вишневская, я вам звонила по поводу аккредитации! – Юлька окликнула высокую светловолосую женщину, и они скрылись за дверью с надписью «Администрация выставки». Оттуда Вишневская появилась уже с табличкой «Пресса» на лацкане синего, в тонкую полоску пиджака, выглядывавшего из-под влажного стеганого пальто.

– Пошли. Ты гулять, я работать.

– Что, помирилась с Алевтиной Константиновной?

– Да мы и не ссорились. Я просто устала от ее занудства и жадности. Хотя совсем недавно до меня дошло: мое начальство – не самое большое зло. Даже вовсе и не зло. Такая же, как все тетки этого поколения, что правят эфиром. И даже поприличней многих, между прочим. По крайней мере, с ней сразу понимаешь, с кем имеешь дело. На Алевтине большими красными буквами написано: «Хочу денег. Хочу халявы. Если смогу – не заплачу». И все! Никаких иллюзий. Главное – не дать себя кинуть. Вовремя выбить деньги за свою работу. А правильно поставленная задача – уже немало. Ее легче выполнить. А то иногда так напорешься! Знаешь, месяца два назад я со своими идеями сунулась, то что называется, «в люди». Свекровь помогла, пожалела – сижу без дела, себя грызу, а не дура ведь, язык хороший, фантазия есть – протекцию составила. На местное отделение федерального канала. Меня приняли, выслушали, взяли проекты и… отказали. Сказали: «Слишком умно». Короче, не надо им такого. Ну не надо, так не надо, что поделаешь. Погоревала и забыла. А недавно, буквально неделю назад, звонят и просят дать координаты тех людей, о ком я хотела снимать передачи. Художницы, историка, костюмера, ветеринара и так далее, короче, всех по моему списку. Интересные, говорят, люди. А до того мне кое-кто из мужниных знакомых по большому секрету поведал, что готовится программа один в один с моей концепцией. И именно там, куда я ходила. Только ведущий другой! Свой. Поскучнее, побанальнее, но все так, как я задумала и подробненько расписала. Уже и не «слишком умно». Тут меня и зацепило до печенок, расстроилась до слез, два дня сопли на кулак наматывала, но знаешь почему?

– Почему?

– Ни за что не догадаешься! Я, когда поняла, сама удивилась! Ну, с одной стороны, конечно, просто обидно, что обворовали, но с другой… Оказывается, сильней всего я расстраиваюсь, когда кто-то поступает как свинья, именно за того, кто сподличал. Мне за другого человека стыдно! Глупость ужасная! А ничего с собой поделать не могу. До сих пор переживаю! Как милая, интеллигентная дама-начальник со мной общалась! Мне так понравилась! В годах уже, можно сказать, пенсионного возраста! Обаятельная, с юмором! И надо же – обычная ворюга! Слов нет! Я потом, конечно, успокоилась, передачи их посмотрела, ну и поняла кое-что, даже выводы сделала. И знаешь, какие?

– Откуда мне знать? Говори, говори – интересно. – Таня действительно с любопытством слушала.

Похоже, ее эмоциональная приятельница изменила взгляд на мир с беспросветно пессимистичного на несколько иной. Еще недавно она бы рассказывала подобную историю в гораздо более мрачных красках: искала вину, корила себя за промахи, в общем, с мазохистским удовольствием предавалась любимому занятию – самокопанию. Подошла очередь в гардероб, Юлька стряхнула остатки воды с кривого зонтика и невозмутимо вручила его недовольной гардеробщице вместе с мокрым пальто. Недовольно бурча под нос, гардеробщица удалилась, а увлекшаяся Вишневская продолжала разглагольствовать в полный голос, ничуть не смущаясь тем вниманием, что привлекала к себе своими речами и табличкой «Пресса» на лацкане:

– Вот какие: телевизионные люди по большей части уже давно выдохлись – свежих мыслей нет и не предвидится! А откуда мыслям-то быть, если сидят на одном месте, в одном котле варятся, других людей вокруг не видят. Да и неинтересны другие. А место теплое и, главное, привычное! Кормушка! Страшно без нее остаться. Вот хватают что не попадя. Вот и мои идейки прихватили. И еще не одну такую дурочку, как я, найдут – в клювике притащит и подарит. А все почему?

– Почему?

– Самим ничего не придумать! По сто раз одно и то же перепевают! Жалко мне их, – неожиданно закончила Юлька.

– И что ты решила?

– Расслабиться и оставить все как есть! Поработать с ненаглядной Алевтиной Константиновной, пока платит. Перестанет платить – уйду! Дома буду сидеть у мужа на шее. И на картах гадать. Задорого. Ведьму вселенная всегда прокормит.

– Правильный куплет! Ну, наконец-то!

– А то!

Получив пластиковые ромбики с нацарапанными номерами, Татьяна и Юля прошли контроль и разошлись, условившись встретиться через час в кафе. Юлька отправилась на охоту за рекламодателями – часа через два должна была подъехать съемочная группа, а Таня решила просто погулять по пестрым рядам. На такой выставке всегда есть на что посмотреть! В самом конце зала у стены располагалась невысокая сцена, или скорее подиум, с которой чародеи (по желанию и за отдельную плату) могли поведать миру посетившие их откровения и продемонстрировать чудеса. Когда Таня подошла, к месту откровения уже выстроилась очередь жаждущих узнать, кем они были в прошлых жизнях. Высокий мужчина с лицом школьного учителя физкультуры, в спортивных штанах марки «Пума» поочередно возлагал руку на головы людей и объявлял о бывшем царе, жреце или жрице, ныне пребывавшем в теле скромно одетого петербуржца или петербурженки. Крепостных, рабов, гребцов на галерах, девиц легкого поведения, землепашцев и скотоводов среди «реинкарнированных», естественно, не оказалось. Очередь росла. Все громадное ангароподобное здание павильона уже до самого потолка наполнилось силой. Тем ее легким, «сливочным» слоем, который Зинаида Никифоровна называла «людское». Именно в этом слое распределяются эмоции, желания, мысли и воля. Здесь смешиваются биополя, сплетаются парные эгрегоры любви и ненависти, зачастую именно здесь и находятся те неиссякаемые источники, что питают большинство магов, колдунов, экстрасенсов. Из них свежеиспеченные чародеи черпают силы для исцелений и воздействий. Вера, надежда, любовь, гнев, страх, боль – всего лишь энергия души. Формы ее проявления. Чувства. Эмоции. Их так легко разбудить маленьким, микроскопическим толчком силы или просто словом! И изменить направление человеческой жизни. Например, вызвать у человека чувство вины… Или напугать… Или обнадежить… И вот уже потекла энергия, такая доступная, такая «вкусная»… Можно неплохо жить, питаясь чужими силами. Кто-то и живет. Многие пришедшие сюда, например. Конечно, сила не только здесь, в этом бесконечном, почти неконтролируемом потоке людских эмоций, в нем можно лавировать, питаться, управлять… Сила – это бесконечно большее. Жизнь. И смерть. Круговорот бытия… Токи земли, пульс травы, дыхание ветра и слезы дождя – все! Но ее количество зависит от глубины разума и широты сердца. От ощущения себя не властелином Вселенной, а маленькой частичкой бесконечного пространства, в котором спрятаны миллионы миров. Таня не переставала удивляться тому, как люди, причастные к силе, ухитрялись застревать в самом поверхностном слое! Стоило только решиться заглянуть в пропасть внутри себя, и силы прибавилось бы во много раз! И открывались другие слои, выше, ниже, в своем бесконечном великолепии… Конечно, смельчаки всегда находились, но – единицы. Большинство почивало на лаврах, точнее на сливках, полагая себя адептом, а свой путь единственно верным, а всех остальных – как минимум дурачками или «непосвященными». Таня давно размышляла, почему? И пришла к выводу, что сила приходит к… слабым. Точнее не приходит, просто раненные социумом люди сами натыкаются на источники силы. И отогреваются в них. А потом начинают самоутверждаться. Сначала просто чувствуют себя не такими, как все, а потом, естественно, выше. Компенсируют раны детства и юности. По сути дела, магические битвы, через которые проходят колдуны, – всего лишь продолжение детских драк в песочнице. Только теперь верх пытаются взять те, кого раньше обижали. Они с энтузиазмом организуют энергетические бои без правил и успокаиваются, лишь когда убеждаются либо в собственной крутости, либо снова оказываются на обочине. И… копят, копят силы и злобу, чтобы опять броситься в бой. И так до бесконечности. Пока шею не свернут. «У верблюда два горба, потому что жизнь – борьба». И притом что все, абсолютно все, кто на сознательном уровне, кто на бессознательном, знают – воевать не из-за чего. Силы хватит на всех! Песка в мире много, только загляни за угол, там разгрузили самосвал! Но дети предпочитают видеть одну бетонную коробочку, где постоянно не хватает места…

…Вадим Струганов казался Тане взрослым. Во всяком случае, свое он отвоевал. Все, что Вадик делал сам и чему учил других, было намного глубже, чем обычные курсы магов и экстрасенсов. Таню особенно грело, что Струганов говорил об ответственности. Казалось бы, так просто: «Внешнее равно внутреннему, подобное притягивает подобное» и «За всякое удовольствие приходится платить» – любимые фразы Вадика. Но Таня находила в них больше смысла, чем остальные. Потому что ведала больше, чем остальные. Не понаслышке, а на собственной шкуре. В буквальном смысле. Смысл любой трансформации – в постижении сути. Того самого внутреннего. Почему собака выглядит как собака? Потому что у нее сущность собаки. Как превращается, или, по-старому, «перекидывается», колдунья? Принимает чужую сущность. Собаки, кошки, гуся… Сколько было у нее открытий! Летать вороной, прыгать белкой… Кому об этом расскажешь? Никому. Только Зинаиде, но она передала плашку… и вскоре ее не стало. Как хотелось в лес, к своим! Но сколько бы ни бегала Татьяна по лесу волком, зайцем, что-то не пускало в загадочную ведьмовскую деревню. Силы кончались. Чем ближе она подходила, тем свинцовее становились лапы, переставали слушаться крылья. И все, дальше, как в сказке, – грянешься оземь (больно, между прочим!), и снова девушка Таня. И бредешь звериными тропами, усталая и злая, на поляну к своей одежде. А дома все меньше и меньше родного. Радости, печали близких кажутся такими пустыми и суетными… Играми, пустыми играми. «Людское», одним словом. Тяжесть одиночества стала совсем неподъемной, когда умерла старая ведьма Зинаида. Раньше они хотя бы говорили, пусть не обо всем, пусть недомолвками, но она знала… Она была своей, хоть и жила с людьми всю свою жизнь. «Людским» не тяготилась. Теперь бабы Зины нет. Почти никого нет вокруг, кто знал бы, что за существо Таня Вешкина, и принимал ее…

Тогда она обрадовалась, увидев Вадима Струганова возле раскрытого капота «бывалого» джипа немалых лет, по дороге из Лукино в Питер. В тот теплый августовский день ее самого одинокого лета ей показалось: вот, вот кто может ее понять. Хоть немного… Свой. Он стоял почти под Вырицей, у самого Борисова, где в августе делают передышку аисты, отправляясь на юг. Тоска по Зинаиде, глодавшая Таню, как деревенская собака мозговую кость, отпустила, будто псина бросила добычу и завиляла хвостом навстречу хозяину.

Она лихо развернулась на пустом в это время дня шоссе, подъехала и притормозила, не заглушая двигателя:

– А что ты тут делаешь, Вадим Виленович?

– Батюшки мои, Танька! Привет!

Таня вышла из машины, Вадим обнял ее, стараясь не запачкать масляными руками:

– Здравствуй, родная. Почти до места доехал, а таратайка моя встала.

– Помощь не нужна?

– Да нет, спасибо, уже разобрался. Сейчас заведусь, тридцать метров проеду и буду палатку ставить.

– Какими судьбами в наши края? У тебя же дача на Карельском. Или ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься. Есть дача, в Васкелово. Но знаешь, как теперь там? Плюнуть негде – в дачника попадешь. Хоть и десять соток, а все равно слышно, как сосед сморкается и в сортире кряхтит. Вот удираю сюда на рыбалку! Простор! Я за год так от людей устаю – лета не хватает. Тем более дача – там семья, жена, дети, теща любимая. Ну и показал приятель местечко, езжу прятаться от всех на пару деньков, а то и на недельку. В этом году самое хорошее время пропустил – свои заездили: крышу меняй, сарай крась. А что делать? И красил, и менял.

– Ничего, зато аистов увидишь – сегодня-завтра прилетят. Их время, – Таня показала рукой на соседнее поле, – вон туда они обычно садятся.

– Правда? Вот повезло! Нет худа без добра. А ты куда? В город?

– В Вырицу, за хлебом, за мясом, за едой, одним слово. У меня сын с приятелями на даче. Прожорливые! Холодильник опустошили и еще просят.

– Слушай, Тань, а у тебя сыну сколько? Он вроде взрослый парень?

– Пятнадцать.

– Большой. Один справится?

– Вполне. Он у меня, бывает, и по неделе один живет, и очень это дело любит. Свобода и никакого контроля. Правда, его и контролировать особо не надо, мальчик разумный. Ты к чему клонишь? Хочешь на рыбалку пригласить? Уж не в качестве ли наживки?

– Угадала! От такой наживки никто бы не отказался! – Вадим «лучился». Изливал в пространство волны обаяния. Соблазнял. Что-что, а в умении быть «вкусным» Струганову равных не находилось. Что ж, в их давнем романе не звучало ни грустных, ни фальшивых нот. Можно и повторить. Почему бы и нет? В укороченном варианте. За два-три дня добытой Вадиком свободы от роли главы семейства. Таня задумалась. Да, действительно, можно мальчикам накупить всяких полуфабрикатов – котлет, пельменей. А еще колбас разных, сыра, картошки в подполе достаточно, все будут сыты и довольны. Попросить, чтобы не очень шумели по ночам, хотя… соседка глуховата, вряд ли мальчишки ее разбудят, тем более что Гошка сам особо буйствовать не любит. На него вполне можно положиться. Георгий и посуду помоет, и подметет, сын с детства чистюля на радость бабушке и маме. «Побуду до аистов», – подумала Таня, и от этой мысли на душе ощутимо потеплело. С Вадимом ей было хорошо еще потому, что он «свой». Понимает и чувствует тонкий мир, видит потоки, для мужчины это редкость, даже для мага. Среди них редко попадаются видящие. В основном изображающие «видение». Странное сочетание – сила есть, а видения нет. Может, потому, что мужчины слишком жестко структурируют мир? Раскладывают все по полкам? А мир живой, подвижный, сложный, сложнее, чем может понять обычный человек. Да и необычный тоже. Таня вгляделась в Вадика. Ему очень хочется, чтобы она осталась. Что ж, желания совпали… Так совпали, что хочется поиграть с этим… немного. Таня изобразила на лице сомнение, зная Вадима, в душе завоевателя и викинга: сдаться без боя – лишить его удовольствия. Некое подобие сопротивления только раззадорит старого друга и бывшего любовника. Почему бы его не побаловать? Хотя той холодной весной все складывалось легко и просто. Само собой. Без ритуальных танцев. Но разве бывает всегда одинаково? Вадик продолжал уговаривать:

– Танюш, действительно, оставайся на пару деньков. Купи пацанам сосисок, они и без тебя прекрасно обойдутся. Отдохнешь.

– Идея хорошая. Готовить на ораву мальчишек мне уже порядком надоело… Порыбачить, что ли, с тобой?

– Давай, давай соглашайся. – Вадим завлекательно задвигал бровями наподобие того, как это делал Сашка Лютов. Таня рассмеялась, все, пора сдаваться, хватит играть в порядочную девушку:

– Уговорил. Жди меня здесь, я быстро. Тебе привезти чего-нибудь?

– Обижаешь! Все с собой.

– Где встанешь?

– Вот там, – Вадим махнул в сторону небольшого холма на берегу реки.

– Хорошо, буду через два часа.

…Татьяна вернулась к вечеру, когда палатка уже стояла, а в котелке кипела уха из свежена-ловленной рыбы. Хорошая уха, с лавровым листом, молодой картошечкой. Они выпили фирменной стругановской настойки на березовых почках, поели ухи, посидели у костра… Ночью, часа за два до зари, Таня выскользнула из палатки и, аккуратно спустившись с крутого берега, скользнула в воду… На рассвете отлично клевало… Погода стояла удивительная, и даже вода, остывшая за ночь, днем нагрелась настолько, что Вадим тоже решил искупаться. Правда, все-таки замерз, посинел, покрылся гусиной кожей, в отличие от Тани, которая чувствовала себя рыбой в любой, даже августовской воде. Два дня, два волшебных, ласковых, полных воспоминаний и нежности… Промелькнули упреки, но так, слегка, как быстрые тучи на безоблачном небе. Татьяна даже и не догадывалась, что всколыхнула в Струганове их давнишнюю связь, она редко беспокоилась о мужчинах… Исключение – Глеб. Он почему-то зацепил за душу, вызывая щемящее чувство жалости, как вредный ребенок, от обиды убежавший в лес и потерявшийся там… Впрочем, о Глебе она тогда тоже не думала… Они много говорили, точнее, говорил Вадим, а Таня слушала: «Монадическая теория, солитоны, школа, ученики…» Вадик искренне верил в то, чем занимался, и это выгодно отличало его от большинства тех, кто пожинал плоды на ниве магии и энергетики. И именно это позволило ему подойти так близко, совсем рядом… И все-таки еще очень далеко. Очень.

К концу второго дня Таня поняла, что ничего не расскажет Вадику, не станет вносить смуту в его стройный мир… Он просто не примет. Так долго строил систему, и вдруг – неучтенные факторы… Но на рассвете третьего дня, когда прошел ярый утренний клев, прилетели аисты… Это было так неожиданно и волшебно, что она не удержалась. Вадик уже сложил улов, пересыпав его свежей крапивой, и она вволю наплескалась, когда в небе замелькали большие черно-белые крылья…

– Вадим, смотри, аисты! – Женщина выскочила из воды как была, совершенно нагая, с каплями воды на розовой коже…

…Вадим залюбовался: большие красноносые птицы садились и садились на скошенный луг в ста метрах от машины, такие разные, молодые, старые, даже можно различить по оперению и по росту, сзади захлопали крылья, еще одна птица взлетела откуда-то из-за спины… На мгновение Струганову показалось, что среди садящейся стаи мелькнуло обнаженное женское тело… Нет, не показалось – среди аистов стояла Таня, птицы обступили ее… Налетел ветер, защипало в глазу, Вадим стал тереть глаза руками, когда проморгался, женщины в стае не было видно – только птицы… Опять захлопали крылья, за стоящими машинами опустился на землю крупный красноносый аист. Вновь защипало глаза, когда же отпустило, с той стороны, где села птица, шла такая знакомая и такая непонятная Таня Вешкина, голая, какой выскочила из воды, когда закричала: «Вадим, смотри, аисты!», – держа в руке большое черное перо… Вадим попятился. Его вдруг обдуло ужасом, хотя в том, что произошло, ничего страшного не было. Видимо, все отразилось на его лице, потому что женщина не стала ничего говорить, молча нырнула в палатку, оделась, собрала вещи, сложила в машину… Черное перо бросила на переднее сиденье рядом с местом водителя. Вадим вдруг устыдился своего первобытного ужаса, стало неловко, он осторожно подошел сзади и обнял Таню. «Это же Танька, что я? Ничего же плохого, даже если все так, ничего плохого… – Вадим уговаривал себя: перестань, вот оно, теплое тело под руками – человеческое, знакомое, родное…» Наваждение потихоньку отступало, точнее, пряталось, забивалось в темные уголки души до поры – он знал, что вылезет однажды, но пока он заталкивал и заталкивал его поглубже. «Мне примерещилось, сон, фантазия, детские сказки». Женщина не отстранилась, повернулась, посмотрела прямо в глаза. Выдержать взгляд он не смог, заломило затылок.

– Понятно, – Таня криво усмехнулась. Грустная получилась усмешка.

– Нет, ты не понимаешь… Я не готов. Разве ты всегда ко всему готова? Скажи, ты родилась такой?

– Нет, не всегда. Но родилась я именно такой… Поняла не сразу.

Она выскользнула из его рук, но Вадим поймал ее ладони, прижал к своему лицу.

– Таня, ты человек?

Он почувствовал, как она вздрогнула. Сильно, всем телом. И задрожала, завибрировала, как лист осины на ветру. Вадик вдруг понял, что это не страх, не горе, а гнев. И что сейчас по ней струится сила… Ему не хотелось думать о том, что может эта сила… Таня внезапно отняла у него руки, отвернулась, прижала ладони к капоту. Струганову на минуту показалось: еще чуть, и не совладает с собой… Он почувствовал, как холодные струйки медленно потекли по спине… Первобытный страх пополз из закутков… Она справилась. Даже улыбнулась. Точнее, изобразила улыбку. Пояснила:

– Силы много, иногда, когда злюсь или обижаюсь, не знаю, куда деть, приходится заземляться.

– Ты не ответила на мой вопрос. Ты человек?

– Человек, человек, не надо меня бояться, Вадик. Это так ранит, ты просто представить себе не можешь. Привыкну, конечно, время нужно. Ты не думал, что можно быть не только человеком, а еще и частью чего-то большего – мира, травой, деревьями, аистами, например… И перетекать из одной сущности в другую… И не представлять угрозы? Сила, конечно, всегда власть, но иногда она всего лишь власть над собственной жизнью. Или телом. Допускаешь такое? Что можно никем не быть или всем, не знаю уж, как это объяснить. Люди придумали, что они венец творенья, поэтому выше всего на земле, а это не так… Ты даже не представляешь, насколько это не так… Ладно, понимаю, все слишком… неожиданно. Сама виновата. Не удержалась. Они, – она махнула рукой в сторону аистов, которые все прибывали, опускаясь на луг, – так красиво летели. Злюсь сейчас на себя. Знаешь, я как одна маленькая девочка. Хочешь, расскажу? Ничего чудесного, но многое объясняет. Хочешь?

Вадим кивнул.

– Так вот, у меня в доме есть соседи, пожилые евреи. Их дети уехали в Германию, ну а они не смогли, побоялись, что привыкнуть не смогут. Дети обосновались, внуков нарожали и решили навестить родителей. Приехали вместе с дочками. Маленькая еще в пеленках, а старшая девочка уже в начальную школу ходит. Так вот, она первые две недели все удивлялась: «Почему все говорят только на одном языке, это же так скучно?» Там, где она выросла, в маленькой колонии русско-немецких переселенцев, все говорят на двух, а то и на трех языках. Обычное дело. Я тоже из похожего места. Совсем недавно. Языки, правда, другие. Вот и весь секрет. Или почти весь, но это важно, я о сути. Понял? Легче?

Вадим кивнул:

– Откуда это у тебя?

– Природа и дар. В прямом смысле этого слова. Больше не буду ничего рассказывать, ты и так узнал слишком много. Переварить бы.

– Расскажи. Я не болтлив.

– Да хоть бы и болтлив, что с того? Голова-то одна, и та уже гудит. Ладно, я тоже устала, хочу домой. Поехала.

– Прости меня, Таня.

– Не за что. Ты меня прости, напугала. Забудем.

– Не знаю…

– Как хочешь, Вадик… Тебе решать.

Она села в машину, послушно взвыл мотор, модный городской джипик ловко вскарабкался по ухабам и умчался по пустому утреннему шоссе.

Крепкую спину Струганова она приметила издалека. Вадик стоял около павильона оборонного НИИ и с любопытством изучал хитрый прибор для измерения поля. Рядом с ним маячила неизменная Алина. Госпожа Кривенко всегда любила посещать подобные мероприятия. Для нее это лишний повод убедиться в своей исключительности. Она первая заметила Таню:

– Здравствуй, какими судьбами?

– Привет, Алина. Как и все, любопытствую.

– Таня? – обернулся Вадим, и Татьяна с облегчением увидела на его лице искреннюю радость.

– Здравствуй, Вадим, давно хотела тебя повидать.

– Так заходила бы. Ты же знаешь, тебе все всегда рады.

«Ну, положим, не все, – подумала Таня, поймав взгляд Алины, – но то, что ты рад, вижу».

– Как-то не получалось, дела навалились, Георгий в университет поступал… Суета, конечно.

– Поступил?

– Да, теперь студент.

– Поздравляю. На какой факультет?

– Юридический.

– И сколько это тебе стоило? Квартиру мамину продала?

– Веришь, ни копейки. У меня сынок оказался вундеркинд. Ну, помогла немного, потеснила чуть-чуть мздоимцев и недоброжелателей, но сдавал сам.

– Повезло, мне это тоже предстоит, через два года и моего старшенького надо куда-то определять… Ух, даже думать не хочется!

Встряла Алина:

– Таня, а ты не хочешь провериться на приборе? Можно и поле измерить, и силу воздействия. – Карие глаза Кривенко смотрели с явной иронией, хотя голос был ровным. Ее поддержала женщина, представлявшая прибор:

– Да, попробуйте, у нас столько наработок! Это все магнитное поле. Вот Вадим Виленович весной приходил проверялся, у него и у Алины Александровны максимально зафиксированный уровень излучения! Удивительно!

Татьяна усмехнулась: «Ну Алина, ну просто детский сад какой-то. Абориген песочницы». Кривенко продолжала подначивать:

– Так что, рискнешь? Или такая видная ведьма, как ты, поле не меряет?

– Да, Тань, порадуй Алину, померяй поле, интересная, кстати, штука этот прибор. – Вадим снисходительно улыбался, глядя на свою верную соратницу Алину. Только что по голове не гладил: «Успокойся, деточка».

Таня развеселилась:

– Давайте, в чем проблема? Что надо надевать, где подсоединяться?

– Вот сюда идите, – засуетилась женщина, – садитесь, давайте ручку, сейчас датчики подключим, вот видите – стрелочка на нуле, стоп, что это она задергалась?

Татьяна взяла себя в руки. Ее уже распирало от внутреннего хохота. Включили приборы, тонкая красная стрелка дрогнула и мгновенно оказалась за пределами шкалы. Что-то замигало, запищало, задрожал свет в павильоне… Дама, обслуживающая прибор, не на шутку заволновалась:

– Господи, что это? Это поле у вас такое? Или скачки напряжения? Что происходит? Все же сейчас перегорит.

– Ничего страшного, – Вадим подошел к Тане и стал аккуратно снимать датчики, – сейчас ведьму из сети выключим, и все станет на место. – Он присел на корточки и заглянул Татьяне в глаза: – Шалишь?

– Немного.

Кривенко стояла сникшая, не зная, как реагировать на происшедшее.

– Ну что, девочки, померялись силами? Алиночка, сходи попей кофейку, я скоро приду. Мне с Таней поболтать надо. Не обидишься?

Соратница кивнула и покорно удалилась. По ее гордой, прямой спине было видно – обиделась. Хотя виду подавать не желала. Таня только сейчас поняла, как сильно Алина Кривенко любит Струганова. Настолько сильно, что, несмотря на бешеную гордыню, уже много лет играет исключительно по его правилам. А могла бы повернуть все по-своему. Она же ведьма, крепкая, страстная и злая. Хотя истинной силы своей не ведает. Точнее, принимает за силу немного не то… Но таков выбор Алины… Никто ей помочь не может, да и не захочет, наверное. Не рискнет. Они с Вадимом отошли в сторону, к большому витринному окну во всю стену, где практически не было народу.

– Любит она у тебя задираться все-таки.

– Да, такой характер, я привык. Зачем ты пришла, Таня?

Женщина молча открыла сумочку и достала черное маховое перо.

– А-а-а, – протянул Вадим, – я давно, кстати, хотел спросить – твое?

– Что я тебе, Финист Ясный Сокол? Нет, конечно.

Струганов протянул руку:

– Можно? На память?

– Вадик, я, собственно говоря, за ней, за твоей памятью… Я скоро… Ну, в общем, ты понимаешь. Для меня твои воспоминания – это цепи. Они слишком яркие…

Она протянула руку к его лбу, он не отстранился, а только поймал ее ладонь, прижал к губам.

– А можно хоть что-нибудь оставить? Пожалуйста.

– Я могу перенести это далеко в детство, когда мы все открыты чуду. Хочешь?

– Хочу.

Теплая ладонь легла на его лоб, глаза сами закрылись… Они стояли посреди большого поля, он и Таня, вернее, кто-то очень похожий на нее, красивая молодая женщина в белом с черными разводами платье держала его за руку. Вадим посмотрел на свою ладошку и увидел, что она маленькая, детская, и сам он мальчик лет пяти, незнакомая женщина ведет его из леса… Вадик заблудился, убежал от бабушки, она нашла его, привела на поле, где за холмом уже маячила деревня… Женщина отпустила руку мальчика, ласково потрепала волосы и, подтолкнув в сторону деревни, сама направилась к лесу. Вадим посмотрел ей вслед и увидел, как красивое странное платье стремительно превращается в черно-белые перья и с дальнего конца поля взлетает большой красноносый аист. Точнее, аистиха…

…Холодный ветер из распахнувшихся дверей выставочного павильона дохнул в лицо Вадима, вокруг по-прежнему клубилась выставка, Тани рядом не было, а в руках отливало антрацитом маховое перо аиста.

Глава десятая

Тайные страсти Марьяны Шахновской

Никогда еще Марьяна Шахновская так много не работала, как в этот декабрь. Сделки шли практически одновременно, у нее, ее агентов и даже у стажеров. Стажеры, как и положено новичкам, вели себя совершенно по-идиотски – все путали, ссорились то с продавцами, то с покупателями, теряли документы, впадали в истерики и звонили на мобильный исключительно с городского. Шахновская ругалась, утешала, объясняла, исправляла ошибки, вытирала носы, раздавала подзатыльники. Носилась от одного нотариуса к другому, улаживала шероховатости с недостающими бумажками, ездила в ГБР, похожее в это время года на душный гудящий улей. Еще ей, как самой коммуникабельной среди менеджеров, приходилось по слезной просьбе начальства усмирять страсти в сидящих на договоре коммуналках, которые в аккурат к Новому году начинали бунтовать. А это значило ходить в гости, пить чай и выслушивать обиды жильцов друг на друга и их же жалобы на нерадивого агента. И все равно почти каждый вечер, несмотря на безумную усталость, она шла показывать Глебу очередную квартиру. Потому что этот вечерний просмотр был самым прекрасным и самым мучительным переживанием, что когда-либо случались в жизни Марьяны. Установлено великими, да что великими, простые смертные тоже до этого додумались: любовь – наркотик, иногда с мгновенным, иногда с постепенным привыканием. Шахновкая сопротивлялась долго, но сломалась в один день. После первого и единственного поцелуя, случившегося будто невзначай, на очередном просмотре.

С тех пор, как Глеб поцеловал, просто наклонился и поцеловал прямо в губы, ей никак не удавалось успокоиться. Вспоминался и вспоминался холодный вечер очередного суетливого дня, когда она прибежала показывать маленькую жилую мансарду на Съезженской. Сломалась маршрутка, ее высадили за квартал, Марьяна запыхалась, раскраснелась от спешки… Глеб вышел навстречу, улыбнулся, наклонился и… Его твердый теплый рот коснулся ее губ, слегка раздвинув их… Сердце прыгнуло сначала в горло, потом в желудок, потом куда-то вниз живота… Скорей всего, он чего-то «такого» не подразумевал, успокаивала себя Марьяна, в его среде так принято. Все друг с другом целуются и фамильярничают. Но, как положено добропорядочной женщине, строго попеняла, а если быть честной, смущенно пробормотала, что шокирована и, пожалуй, не стоит так здороваться, она не привыкла. Титов как-то странно улыбнулся и больше никогда при встрече не целовал. Вообще стал держаться холоднее. Не брал за руку, когда переходили дорогу, не обнимал за плечи невзначай. В общем, вел себя предельно корректно. Вот только легче от этого не становилось ни капельки. Поцелуй так и оставался на губах несмываемым воспоминанием, уносившим менеджера Шахновскую в запретные дали. В самые неподходящие моменты, естественно. Например, на деловой встрече. Или в банке. Она попробовала вспомнить уроки Алины Кривенко по медитации и концентрации. И даже пару раз принималась гундосить мантры, закрывшись в туалете агентства. Помогало слабо. Может, оттого, что старший менеджер медитировала крайне нерегулярно – уж очень боялась быть застуканной за странным занятием. А ничего другого для успокоения души придумать не могла. Так что оставаться спокойной и сосредоточенной удавалось недолго. От силы полдня. Точнее до вечера, когда Марьяна начинала трепетать, едва завидев высокую фигуру Глеба Титова под номером дома. На зрение менеджер по недвижимости с детства не жаловалась – видела далеко, узнавала сразу. Метров за тридцать. Даже в густом сине-черном сумраке декабря. И, оказывается, достаточно одного прикосновения, просто случайного касания руки, чтобы завибрировать и почувствовать себя бесконечно счастливой и несчастной одновременно! Какие мантры! Какая загруженность! Все ерунда. Тем более при ее-то гибком графике! Его Шахновская научилась составлять мастерски, в нем неизменно находилась лазейка в расписании для встречи с Титовым, безупречно согласованной с режимом съемок журналиста. Сколько же они посмотрели вариантов? Несметное количество! Кажется, они осмотрели все виды однокомнатных квартир, существующие в городе. И все отвергли. И неудивительно! Марьяна сама подталкивала отказаться, тыкая в видимые ее наметанному глазу недостатки и слегка преувеличивая их. А Глеб ничего не имел против, поддерживая игру под названием «Покупка квартиры». Почему игру? Потому что, заглядывая в светлосерые, насмешливые глаза, она видела, что он прекрасно понимает суть Марьяниных маневров. И тоже играет, и, кажется, не с квартирой, а с самой Шахновской, как опытный кот с глупой самонадеянной мышкой. От подобных мыслей становилось страшно и сладко. Как на русских горках. Вообще все этой странной осенью и зимой казалось только фоном, на котором происходило безумие менеджера по продаже недвижимости, взрослой, серьезной женщины по имени Марьяна. «Остановись, пока не поздно, остановись!» – твердила себе Шахновская в редкие минуты просветления. Но сил не хватало. Эти вечерние «деловые» встречи наполняли какой-то пронзительной терпкой радостью, как настоящая крымская мадера, когда-то, еще в юности, они с Колей пили ее в маленьком ресторанчике у моря. Вкус мадеры почему-то слился в сознании Марьяны с ощущением беспричинного счастья, со светлой, глупой радостью бытия. Хотелось пить то небольшими глотками, медленно, то разом, захлебываясь от горьковатого полынного вкуса… Наконец даже домашние, занятые ремонтом бывшей комнаты тетки Люси, стали замечать ее странности. Как-то глубоким вечером, когда она даже не пришла – приползла, еле волоча ноги, измученная двумя нотариатами и вечерней порцией «любовного напитка», муж усадил ее на кухне в уютное кухонное кресло, предназначенное для душевных разговоров. Налил крепкого чая, придвинул вазочку со всевозможной выпечкой из «Севера». «Надо же, – подумала Марьяна, жуя рассыпчатое «Суворовское», – даже в кондитерскую заскочил, не только ужин приготовил. Молодец. Про меня такого не скажешь…» Николай взял новую, свежесделанную табуретку, еще не покрытую ничем и поэтому пахнущую деревом, и сел напротив жены. Подождав, пока утомленная супруга выпьет первую кружку чая и съест парочку печений, осторожно поинтересовался:

– Можно тебя спросить, зачем ты так много работаешь? У тебя что, какие-то долги, о которых я не знаю? Или еще что-то? Ты совсем со мной не разговариваешь. И не только со мной. Марьяна подавилась печеньем, закашлялась (сладкие крошки оцарапали горло) и принялась довольно нескладно, даже по ее мнению, врать:

– Коль, ну понимаешь, на ремонт надо, и потом Юрке через год поступать, дачу хотели купить… Деньги лишними не бывают. Глупый вопрос.

– Ответ еще глупее. Ну и что? Ты полагаешь, что именно тебе надо эти деньги заработать? А меня не учитываешь?

– Колюшка, ну ведь ты и так выложился – квартиру бабке купили, отремонтировали, перевезли – это практически все ты… Я только на еду и одежду зарабатывала. Что ты наезжаешь на меня? Я что, что-то плохое делаю? Я просто работаю! – «Действительно, а что я плохое делаю. Ведь ничего – убедить надо было прежде всего себя, – вспомнила Марьяна, так советовала замдиректора Ирина Ивановна на тренингах, – остальные подтянутся».

– Именно. Как ломовая лошадь. И зачем?

– Для семьи. Мне тебя жалко. В дело надо вкладывать, развиваться… («Нет, все-таки установка не работает. Голос звучит как-то жалко», – оценила себя Марьяна со стороны.) Оборотный капитал, ну и все такое, в общем, работа на будущее… – продолжала бубнить («блеять», как она называла «стажерские» речи в таком стиле)

Шахновская, все больше и больше чувствуя себя виноватой. От этой вины она пряталась весь месяц, и вот она ее настигла на собственной кухне в лице любимого мужа, который сейчас пытался разобраться, почему она выпала из жизни семьи стремительно и совершенно необъяснимо. Кажется, он за нее боялся. Или подозревал? Непонятно. Марьяна принялась внимательно разглядывать лицо Николая, прислушиваясь к интонациям его голоса. Интонации настораживали:

– А не надо за меня решать и меня жалеть. Я уже вполне взрослый. Сам за себя отвечаю. С делом все в порядке, деньги на развитие есть. К весне помещение под мастерскую выкуплю. А потом и склад. Так что, повторяю, жалеть меня не надо. Себя пожалей. Без дураков, Марьяна! Пощади себя! Работа нервная, неблагодарная, а ты в нее по самые уши влезла! Ни я, ни дети тебя совсем не видят, ну это ладно, сантименты, нас с ложечки кормить не надо, сами кого хочешь накормим. Даже если про нас мама забыла, все равно ее любим. По части быта никаких претензий. Но объясни, зачем женщине, у которой все есть, так вкалывать? Новая машина! Квартира на Таврической! Круто! Ты всего уже добилась. Одежда? Украшения? Не понимаю. Ты же непривередливая, к тряпкам равнодушна – да у тебя даже серег нет. Боишься, что все разом кончится? Деньги иссякнут? Это абсурд! Я не пью, в казино не играю. Дети тоже ни в чем плохом не замечены. Я не понимаю этой твой лихорадки! Чего тебе не хватает, жена? За Юрика беспокоишься? Зря! Поступит твой Юрик, никуда не денется. Хоть на бюджетный, хоть на платный. Не проблема. Он за Мишкой в «Муху» собрался, ты, кстати, в курсе?

– Нет. А почему в «Муху», а как же компьютерный дизайн? Зачем же тогда на курсы ходил? – Разговор перешел на детей, напряжение понемногу спадало.

– Вот видишь, родная, ничего-то ты про нас не знаешь! В «Муху» на факультет компьютерного дизайна. Лучший в городе. У него пойдет, вкус есть, мозги неплохие. Рисунок ему подтяну к следующему лету. Думаю, не хуже, чем старшенькому. Остальное у Юрика нормально, надо будет – репетитора наймем. Из-за дачи? Глупо. Тем более я все-таки надеюсь, что мы не дачу купим, а домик за городом построим, как мечтали. Я недавно рисунки старые нашел, помнишь, ты фантазировала, а я рисовал? Мишке показал – сказал «Класс!» Знаешь, сколько у нас с ним идей родилось! Я тебе покажу как-нибудь. Такое, Мариша, не купишь! Или уж очень задорого.

Коля встал, присел на подлокотник Марьяниного кресла, прислонившись к ее плечу, муж был высокий, но худой, кресло даже не накренилось. Осторожно погладил жену по стриженой голове и неожиданно серьезным тоном спросил:

– Так что же с тобой происходит? Хватит увиливать, рассказывай! Я уже все мозги сломал, Марьяна, про тебя думая! Давай колись. Я же не враг.

Марьяна съежилась под его рукой, приготовившись молчать, как партизан на допросе: «Не враг, друг, самый дорогой и любимый. Поэтому и не расскажу ничего, потому что, если бы ты мне ТАКОЕ рассказал, я не знала, как и пережить. Потому что я хочу, чтобы ты любил только меня, и ты хочешь того же». Она поежилась, нервные мурашки забегали под свитером, щеки начали предательски гореть… Глубоко вздохнула: Коля ждет, просто так не отстанет, значит, отвечать что-то надо:

– Ничего особенного. Работаю. Сделок много, новые стажеры сплошь дураки, а опытные агенты зашиваются. И я с ними. Зачем ты меня мучаешь, Коля? Что тебе не нравится? Что, с тех пор как ты поднялся, жена работать не должна? Я так не могу. И не хочу. Думала, ты меня знаешь… Обидно.

Она посмотрела на мужа. Николай резко встал с подлокотника и присел на корточки рядом с креслом, заглянул в лицо жене:

– Душенька моя, я понимаю, ты человек ответственный и азартный, но нельзя же так! Посмотри на себя – с лица спала, бледная, синяки под глазами, во сне разговариваешь…

Марьяна вздрогнула:

– Во сне разговариваю?

– Да. Прошлой ночью встала с закрытыми глазами, походила, походила по комнате и опять легла. Жена, я за тебя боюсь.

– И что я говорила?

– Что-то про квартиры, один раз даже по-английски: «Can I help you? Can I help you?», кажется. Кому помогать-то собралась? Трущобы в Лондоне расселять?

– Ужас какой!

– Да уж. Меня тут одна мысль посетила… Даже не знаю, как у тебя спросить… Опасаюсь бурной реакции… Ну и вообще, неловко такое спрашивать…

«Так, все. Дошли до главного». Мысли Марьяны заметались, как мыши. Внутри все похолодело, словно в детстве, когда бабушка пыталась понять, куда делась банка вишневого варенья, благополучно съеденная внучкой вдвоем с подружкой. Тогда старушка поискала, поискала и решила – не было никакой банки. Обошлось. Но она хорошо запомнила ту ледяную смесь стыда и страха, что жила в ней несколько дней, пока продолжались поиски. Варенья девочка больше украдкой не ела – очень уж неприятным оказалось это состояние пусть непойманного, но все-таки воришки. А может, бабушка и догадалась, куда пропала баночка, но разбираться, ругать внучку не захотела. Пожалела. Мать тогда активно вила новое гнездо… Никто не знает. Вот и сейчас в голове взорвалось: «Догадался. Понятно, к чему весь разговор». Рука с чашкой мелко задрожала. Марьяна закаменела в кресле, стараясь казаться как можно более спокойной. Но Коля все равно заметил. Они всегда очень хорошо чувствовали друг друга. Все годы их малооблачной семейной жизни:

– Ты что?

– Ничего, – Марьяна досадливо дернула плечом, – спрашивай.

– Напряглась-то как! Марьяша?

– Ничего, ничего. Все нормально.

– Нет, не нормально. Я тебя такой никогда не видел. Честно говоря, я уже жалею, что этот разговор затеял.

– Так уже затеял! Хватит тянуть кота за хвост, спрашивай же наконец. – У Марьяны, как это часто бывает у взвинченных людей, злость мгновенно заменила страх. «Спросит – все скажу, будь что будет, может, полегчает! Не могу больше с этим жить. Не могу, не могу! Сволочь я. Сама знаю, что сволочь. Пусть будет хуже, так мне и надо».

Коля примирительно погладил ее по сжатой ладошке, лежащей на подлокотнике:

– Ну хорошо, хорошо, только вдохни поглубже и выдохни. «Спокойствие, только спокойствие», как говорил великий Карлсон! Ну, готова? Жена, а ты не соревнуешься со мной? Не пытаешься доказать, что круче?

– Уф! Не-е-ет! Даже в мыслях не было! Ты поэтому меня пытал? – Облегчение от сказанного было таким сильным, что женщина обмякла, сдулась, как шарик, из которого выпустили воздух.

Николай кивнул.

– Глупый. Нет, конечно! Ты круче, ты мой самый главный. – Она наклонилась и поцеловала мужа в макушку, зарывшись носом в волосы, подумала: «Проскочили».

Теперь Марьяна даже почти верила в то, что говорила, по крайней мере, голос звучал уверенно, помогают все-таки тренинги делового общения – что ни говори, нигде так врать не научат.

– Занесло меня – азарт, да и еще и то, что называется «поперло». У меня никогда так много всего не было. И халтура, и агентские дела. И все одновременно. Ты же знаешь, недвижимость – чемодан без ручки. Нести тяжело, а бросить жалко. Сама понимаю, но все уже закрутилось, пока до конца не доведу – не успокоюсь. – Она снова потерлась лицом о Колины волосы. Нежность и облегчение отравляла вина. «Все-таки я гадина», – мелькнула мысль, мелькнула и пропала, потому что волосы мужа напомнили ей волосы Глеба, да что напомнили – просто были один в один. Она раньше не замечала, а вот сейчас Николай постригся короче, чем обычно, и она увидела… Как странно! Как больно! Муж поднял голову, прижался щекой к ее щеке. Отпустило. Всегда отпускало, когда они обнимались. Казалось, пока вместе, мир Марьяны прочен и нерушим. И бояться нечего. Всегда так казалось. И даже сейчас. «Никогда я его не брошу. Нет меня без него, а Глеб – это морок, надо пережить».

Николай встал, собрал со стола чашки:

– Так, подруга боевая, вижу, ты сейчас в кресле заснешь. Да, силы как-то равномерно надо распределять, ты нам живая нужна и здоровая. А то получается, как говорит твоя приятельница Сажина, «самоубийство с целью личного обогащения». Месяц тебе хватит на то, чтобы сократить свою бурную деятельность до разумного?

Марьяна задумалась:

– Скорее полтора.

– А выдержишь? А то бросай с завтрашнего дня. Справятся они и без тебя. Никуда не денутся.

– Я подумаю. Когда-нибудь и правда брошу все к чертовой матери. Но сначала доделаю. Договорились?

– Договорились. Пообещай мне только, что доделывать будешь без фанатизма.

– Обещаю. Пойдем спать? Я и правда сейчас вырублюсь прямо в кресле.

– Иди ложись, давно постелил. Мне еще над эскизами надо поработать. А ты спи давай, выглядишь, как будто на тебе дрова возили.

Утром она проснулась в абсолютно пустой квартире. Сначала удивилась: «Почему так тихо?», – а потом поняла – все ушли. Коля на работу, Миша в «Муху», Юрка в школу. Собрались, позавтракали, помыли за собой посуду и ушли. Самостоятельные. Вполне могут обходиться без нее. А она без них? Сердце сжалось от страха. А она без них – нет. Не сможет, никак не сможет. Марьяна всегда знала, что сильно привязана к своему теплому гнезду: мужу, мальчикам, но до нынешнего утра не понимала насколько. Да что мальчикам – юным мужчинам, еще чуть-чуть – женятся, будут любить своих жен, а она уже почти пропустила волшебное время, когда с ними легко и интересно. Сколько они еще пробудут одной семьей? Мало, очень мало! На что она тратит жизнь? На бизнес? Тоже мне бизнес – недвижимость! На Глеба? Но Глеб это… даже слов не подобрать, что это такое в ее жизни, Глеб. Зачем? С ним семью даже представить невозможно. Что же она будет делать, если… Нет, даже думать страшно. Марьяна испугалась. Всерьез. Никакая страсть не могла пересилить возникший страх. Дом, семья, оказывается, часть ее, огромная часть, отказаться – все равно что расколоть душу на два неравных куска. Невозможно. Марьяна Шахновская цельная. Всегда была такой. Меняться поздно. Значит, надо искать выход. А он прост, до примитивного – подобрать наконец квартиру Глебу и перестать вязнуть в этой сладкой муке, как муха в патоке. Убрать источник. Патоку. А муха, глядишь, сама как-нибудь – вычистит лапки, отряхнется и полетит. Свободная и независимая.

С этими мыслями она и проходила весь день. Страсть и страх менялись местами в Марьяниной душе, то обжигая, то царапая. В работе, как назло, после бурь и цунами случился полный штиль, и обе незваные эмоции порезвились вволю. Не на что было отвлечься. Агенты и стажеры исправно оформляли документы, чтобы спокойно отдохнуть в новогодние каникулы, пожав плоды декабрьской лихорадки. В первой половине дня она всего лишь подписала договор на покупку малогабаритной квартиры на окраине, практически готовой к продаже, с опытным агентом. В консультации подопечный Марьяны не нуждался. Да какие консультации, хозяин сам собрал документы и сидел на низком старте, тут даже полный дурак справится. Больше дел не нашлось. Слоняться по конторе меж снующих коллег, изображая деятельность, казалось глупым. Марьяна собралась домой, просмотрев предварительно распечатку – ничего нового. Все те же адреса. Не зная, радоваться или огорчаться выпавшей передышке, просто пребывая в том сумеречном состоянии, когда не только не знаешь, что делать, но и не хочешь ничего делать, Марьяна вышла на скользкую от втоптанного снега улицу и побрела домой. Уже дойдя до улицы Рубинштейна, услышала колокольный звон. Звонили к обедне, и, свернув на звук, она увидела Владимирскую церковь, стоящую на стыке двух проспектов, как ясная свеча. У церковной ограды, как всегда, ютились хитрые городские попрошайки, закутанные в театрально-ветхие тряпки, и старушки с ненужными мелочами, найденными как в собственных закромах, так и на помойках. Дверь была широко открыта, приглашая войти, и Марьяна решила – знак. Она поднялась по пологим ступеням на второй этаж и вошла в дивно пахнущий свечами и ладаном зал. «Давно я здесь не была, – подумала Шахновская, – и напрасно. Бабушку не поминала». Бабушка у Марьяны была верующая, но в храм ходила редко: во-первых, работала, а во-вторых, принадлежала к тому пуганому поколению интеллигентных людей, что предпочитали верить украдкой. В церкви они бывали на Рождество, но гораздо чаще – на Пасху. Золотое сияние свечей и смолистые ароматы курений неизменно оживляли в Марьяне ощущение особенного домашнего торжества. Неофициального, но такого вкусного, с любовно раскрашенными яйцами на старинном фарфоровом блюде, с куличами, прячущимися под вышитыми салфетками, с вкуснейшей пасхой с изюмом, топорщившейся на средней, самой широкой полке в холодильнике… И гости: мама с отчимом и маленькой сестрой. И крестная с подарками.

Она купила свечи и побрела вдоль икон, толком не понимая, зачем она здесь. Остановившись у иконы «Спас Нерукотворный», долго всматривалась, вспоминая «Отче наш», глядя в понимающие глаза Спасителя. Но слова застревали в забитой всякой деловой ерундой голове, и неожиданно, вразрез с каноническим текстом, на губах возникло: «Господи, помоги! Пошли ему квартиру, а мне облегчение, пусть все закончится, я не выдержу больше». Тут наконец всплыла в памяти забытая молитва. Марьяна, честно дочитав ее до конца, перекрестилась, поклонилась и отошла со странным чувством, что сделала что-то очень важное. Потом написала записочки за упокой бабушки и о здравии мужу, детям, маме и сестре с племянниками.

Вечер она, к радости семьи, провела дома. Приготовила ужин, испекла быстрый пирог с яблоками, купленными у смуглой быстроглазой торговки прямо на улице у рынка. По квартире, после отъезда бабки Люси почему-то ставшей большой и пустой, плавали аппетитные запахи. Но запахи не спасали. Квартира вдруг перестала нравиться. Марьяна подумала, что пустота, за которую она столько лет боролась, сейчас ее раздражает. Она не пошла на работу, а взяла в руки тряпку, ведро и принялась смывать последствия ремонта. Когда муж и мальчики вернулись домой, квартира сияла чистотой, а дома их ждали и мама, и ужин. Казалось, все стало как раньше.

А вечером случилось то маленькое чудо, из числа тех, что постоянно случаются с людьми и обычно проходят незамеченными. Принимаются как должное. Но Марьяна Шахновская оценила чудо по достоинству и даже тайком перекрестилась на старинную бабушкину икону Казанской Божьей Матери, хотя молилась в церкви у Спаса Нерукотворного. Впрочем, икона в доме всего одна. Нашлась квартира для Глеба. Марьяне позвонил давний клиент и поинтересовался, нельзя ли помочь старому товарищу, бывшему коллеге по работе продать жилье. Шахновская улыбнулась, она сразу узнала бывшего жителя старого города, они всегда так деликатны, ответила: «Да, конечно, можете смело давать мой номер телефона, я постараюсь помочь». Ровно через две минуты перезвонил бывший коллега и изложил свою проблему. Он уже года два как жил в Израиле, квартира, которую он хотел продать, была когда-то собственностью его матушки. Матушка оформила дарственную перед отъездом на сына, но через год заскучала и уехала на землю обетованную к семье. Очень скоро привыкла и к климату, и к стране, старушка оказалась крепкой и бойкой и больше не рвалась на Родину, в промозглый город на Неве. Недвижимость висела мертвым грузом, не принося никакого дохода. Даже сдавать ее некому, все давно уехали, бабушка собралась последней. Квартиру решили продать.

Когда Михаил Семенович, так звали хозяина, приехал и принялся оформлять документы для продажи, в первый раз он пришел в ужас от количества бумаг, необходимых для совершения сделки купли-продажи. Во второй раз, когда обратился в агентство и ему предложили за мамино жилье цену на несколько порядков ниже указанных в каталоге. На счастье, вспомнился бывший коллега, три года назад выехавший из дикой коммуналки в хорошую двухкомнатную квартиру в приличном районе при помощи какой-то Марьяны Шахновской. Телефон Марьяны ему дали, и он договорился о встрече. Цена, требуемая Михаилом Семеновичем за квартиру, Шахновскую не смутила, она честно сказала, что квартира столько и стоит, и пообещала даже привести клиента, который якобы давно ищет что-то подобное и готов заплатить нужные деньги. Это Михаила Семеновича очень устроило, потому что он, проведя почти два месяца в этой сумасшедшей стране, просто мечтал вернуться домой в Хайфу к Новому году. С деньгами, естественно.

Марьяна Шахновская не обманула и действительно пришла не одна, а с молодым человеком, он почему-то показался Михаилу Семеновичу смутно знакомым. Присмотревшись внимательно, сразу понял, – это лицо он видел пару-тройку раз в новостной телепрограмме по воскресеньям. «Ну, если работает на телевидении, значит, не прохвост», – решил Михаил Семенович и расслабился. «Действительно, хорошая девочка, и клиенты у нее солидные. Надо будет к Павлу заехать, поблагодарить коньячком». Они быстро договорились, парень с телевидения даже и не торговался – квартира ему откровенно понравилась! Сразу дал залог. Еще бы! Новый дом, чистенькая – сам ремонт маме делал, она и пожить в квартире толком не успела! Кухня хорошая, балкон прямо на парк, до метро четыре остановки! Впрочем, на метро никто не ориентировался – у парня машина, приличная немецкая машинка, чистенькая даже в это время года. Михаилу Семеновичу стало приятно, что в квартире мамы будет жить аккуратный человек – мамочка очень любит порядок, ей это тоже придется по душе. В общем, договорились. Одно плохо – молодой человек собирался на месяц в Крым, телекомпания принимала участие в выборах, но и здесь удалось договориться! Марьяна вызвалась оформить договор купли-продажи по доверенности, а деньги заложили в ячейку банка под две фамилии. Его, Михаила Семеновича, и Марьяны. Оформили честь по чести две доверенности, одну на покупку, другую для выдачи денег, журналист укатил себе в Крым, а Михаил Семенович принялся продавать оставшуюся мебель, всю, кроме кухонной, за кухонную ему полагалось от покупателя. Когда все было распродано, кроме старой раскладушки, а до Нового года оставалось пять дней, наконец-то оформили квартиру. Получили документы и поехали в банк. В банке получилась загвоздка, потому что за перевод денег на мамин счет в Израиле запросили совсем немыслимо, но хорошая девочка Марьяна отвезла Михаила Семеновича в другой банк, где он спокойно сделал перевод, и его не ободрали как липку. Марьяне Михаил Семенович подарил роскошную коробку конфет, а до Павла так и не доехал – случились билеты на удачный рейс, но мысленно пообещал себе: когда приедет сюда еще раз, обязательно зайдет. «Надо ему позвонить, поздравить с Новым годом», – вспомнил Михаил Семенович, устраиваясь в тесном кресле авиалайнера. Вскоре он заснул и проснулся дважды – поесть и перед посадкой. Павлу он позвонить забыл, но телефон хорошей девочки Марьяны из телефонной книжки не вычеркнул. Мало ли что. Пригодится.

Когда документы на квартиру Глеба были у нее на руках, а деньги ушли в благословенные земли, Марьяна вздохнула с облегчением. Бумаги, которые просила сделать Таня, тоже готовы. Можно отдавать. Вот все и кончилось. За те две недели, пока не видела Титова, она уже привыкла к тому, что вечером идет домой, в свое любимое гнездо. Правда, гнездо по-прежнему казалось ей слишком большим, но она надеялась, что привыкнет. Коля притащил елку, такую большую и пушистую, что не хватило игрушек, и они всей семьей придумывали, чем еще ее украсить. На елку повесили старинные безделушки, которые нашлись в доме, детские поделки мальчишек из старой коробки с антресоли. Ель получилась смешная, трогательная, какая-то очень домашняя, и Марьяна еще раз мысленно поблагодарила высшие силы и за квартиру, и за тот покой, пока еще хрупкий, как первый лед, что жил в ее душе эти две недели. В Новый год все оказались дома. Мальчишки куда-то собирались, но после полуночи, точнее старший, младший рассчитывал просто упасть ему на хвост, поэтому всячески подлизывался, помогал по хозяйству, позволял умеренно собой помыкать. Речь президента они аполитично прослушали вполуха, дожидаясь команды «можно». Коля почему-то никому не давал есть до того, как часы на Спасской башне начнут отбивать минуты нового года. Впрочем, такую традицию завела еще бабуля, муж только ее подхватил, поскольку бабушка и «внучатый зять» отлично ладили и любили друг друга, как родные.

Глеб позвонил, когда пробили куранты. Звонок ударил по нервам Марьяны, разбив ее душевное равновесие, как острый каблук хрупкую осеннюю лужу. Она почему-то сразу поняла, что это он, хотя позвонить могли многие.

– Привет! С Новым годом!

– Спасибо, и тебя.

– Как там моя квартира поживает?

– Отлично поживает, тебя дожидается. Чистенькая, светлая. Михаил Семенович даже полы помыл и раскладушку на помойку вынес.

– А кухню тоже вынес?

– Нет, кухню оставил. Даже полочки тряпочкой протер.

– Молодец какой! Надо это отметить.

– Приедешь – отметишь.

– Отметим. Ты не против? Что тебе привезти?

– Крымского вина. Знаешь, я в юности пила удивительную мадеру. Там еще есть мадера?

– Есть. Хоть залейся. Я привезу. Я буду еще до Рождества, числа до пятого.

– Ну и хорошо.

– Ты больше ничего не хочешь мне сказать, Марьяна?

– Поздравляю с Новым годом! Желаю счастья в личной жизни и успехов в труде. Достаточно?

– Не вполне, но обнадеживает. А больше ничего? Ну что-нибудь ласковое, а, Марьяна?

– Глеб, ты пьяный!

– Конечно, пьяный! Кто же трезвый в Новый год? Я соскучился по тебе, очень.

– Господи, что ты несешь… Замолчи.

– М-да, действительно… Извини. Ладно, пока. До новой встречи в новой квартире и с годом тебя новым еще раз.

– Спасибо, и тебя.

В бывшей квартире Михаила Семеновича было чисто, тепло и пусто. Глеб опаздывал. Он позвонил с вокзала, сказал, что заберет кой-какие вещи со старой квартиры и подъедет. Потом позвонил еще раз и сообщил, что застрял в пробке. Марьяна безропотно ждала. А что еще делать? Ключи, документы – все у нее. За время «мертвого сезона», от Нового года до старого Нового года, когда рынок недвижимости замирает, она успела и отдохнуть, и успокоиться, поэтому ждала Титова без трепета. Ну, почти без трепета. Тренькнул звонок, она пошла открывать.

– Ну что, это теперь мой дом? – Вошел веселый, пахнущий морозом Глеб. Он посвежел в Крыму, на щеках проступил румянец, даже светлые глаза не казались такими холодными.

– Да, вот твои документы – принимай работу.

– Отлично. – Титов быстро просмотрел сложенные на столе бумаги. – А это что?

– Расписка. Что деньги получены.

– Так в договоре же все есть. Тут сумма полностью указана.

– Ну и что? Расписка лишней не будет.

– А куда ее девать?

– Никуда не девать. Хранить.

– А хозяин выписался?

– Незачем. В квартире давно никто не прописан. Забыл? Ты что такой дотошный? Хочешь убедиться, что не зря мне деньги платишь?

– Да, деньги. – Глеб полез во внутренний карман куртки и вытащил сложенный вдвое конверт. – Возьми, пожалуйста, гонорар.

– Охотно. – Марьяна щелкнула замком портфеля, отправляя конверт в его шелковое коричневое нутро.

– Не закрывай. – Глеб достал из сумки две бутылки, протянул одну. – Вот тебе мадера с далекого полуострова. Одну тебе, а одну сейчас выпьем. Надо обмыть покупочку.

Марьяна пристроила бутылку в полупустом портфеле. С трудом защелкнула замки. Хмыкнула:

– А там что, не обмыли?

– Обмыли, конечно, но не то.

– Ты же за рулем.

– Нет, на частнике, машинка моя не завелась. Завтра займусь.

Глеб достал из объемистой сумки упаковку с пластиковыми стаканчиками, пакет багровых зимних яблок. «Ред дилишес», так они называются, вспомнила Марьяна. Зубами разорвал полиэтилен, достал стаканчики. Вымыл два яблока под краном, штопором с перочинного ножа ловко открыл бутылку. Разлил жидкость, похожую на зрелый янтарь. Чуткий нос Марьяны уловил тонкий запах настоящего живого виноградного вина. Сладкий ветер далекого Крыма…

– Ну что, давай за этот дом!

– Давай. – Марьяна подняла стаканчик к губам, глотнула. Терпкий, сладковатый вкус наполнил рот. Она стала пить, медленно, маленькими глотками, наслаждаясь вкусом, запахом, слушая толчки крови в висках…

– Все, больше не могу. – Глеб резко поставил стакан на стол и подошел к Марьяне. – Хватит. – он отнял у нее стакан, обнял, прижался к губам, пахнущим солнечной мадерой…

Они обрели способность размышлять не скоро. Первое ощущение, соединяющее Марьяну с реальностью, – голая спина, мокрая от пота, прилипшая к скользкому, покрытому лаком паркету. И тяжесть от мужского тела, более крупного и мускулистого, чем у мужа, с курчавой порослью на груди. Незнакомого тела. Тела Глеба. «Я падала, падала и вот упала. Или еще лечу?» – подумала Марьяна, хотя вроде и думать-то не могла.

Глава одиннадцатая

Белый и черный ножи

Юлька ворвалась в дом, засыпанная снегом по самую макушку, замерзшая и злая. Берта даже гавкать перестала, когда увидела на пороге сердитый ком из меха и белых хлопьев с блестящими гневными глазами. Сбросив капюшон и помотав головой, как собака, Вишневская принялась отряхиваться в прихожей.

– Привет, – сказала Таня, – не разводи сырость, иди-ка на лестницу, я тебя щеткой почищу. Кофе выпьешь?

– Чаю. Щетку давай, сама отряхнусь.

– А спину? Она тоже в снегу. Или у тебя на спине руки выросли? Дополнительная пара?

– Ладно, отряхни.

– Спасибо за разрешение. А что ты такая злющая?

Они вышли на лестничную площадку. Когда пушистая кроличья шуба была полностью очищена от мокрых хлопьев, Юля снизошла до объяснений:

– Поссорилась с Сажиной. Прямо перед выходом из дома!

– Опять? Да что вы с ней все время делите? – Таня отряхнула остатки снега со щетки. – Все, раздевайся, будем чай пить. Я на площадке подмету, после тебя целый сугроб.

– Сама подмету. Ничего мы не делим. Наташка мне нахамила, – Юлька принесла из прихожей веник и совок, быстро подмела тающие комки и выбросила в мусоропровод. Довольно огляделась: – Вот и все.

– В смысле? Что ты считаешь хамством?

– Я ей позвонила сказать, где видела ее любимые духи, а она за Федором бежала и послала меня вежливо, но злобно, знаешь, как она умеет? Противненько так. Я обиделась.

– Это у тебя быстро. Ну и до чего вы договорились?

– Я назвала ее неадекватной, а она сказала, что со мной общаться, как по минному полю ходить – никогда не знаешь, где взорвешься.

– И, что удивительно, обе правы! А ты, как обычно, собираешься сначала злиться, потом страдать?

Юлька кивнула. Она сняла зимние сапожки и аккуратно поставила их в угол к прочей обуви. Вид у нее действительно был опечаленный. Темпераментная Вишневская хоть и обладала редкой обидчивостью, на самом деле ссориться не любила. Ее, как натуру эмоциональную, периодически заносило, о чем она впоследствии неизменно жалела. Даже если была права. На кухне она села на самый краешек углового диванчика, подперла щеку рукой и пригорюнилась.

– А может, не стоит так реагировать, а, Юль? Особенно на Наташку! Ты что, Сажину не знаешь? Она у нас женщина несчастная и оттого нервная, – графа любит. Какой с нее спрос?

– Граф тоже ее вроде… Ты же Сашку Лютова имеешь в виду?

– Его, кого же еще? Лютов у нас, как известно, «орел», но с «орлами» водиться, всем известно, – не сахар.

– М-да, соединила судьба, и ни тому, ни другому не позавидуешь. А интересно, эти два махровых эгоиста когда-нибудь сойдутся по-настоящему?

– Неизвестно. У них времени много… может, и сойдутся.

– Годам к семидесяти.

– Или разбегутся.

– Тоже не раньше. Они люди не спешные, думают медленно. А куда им торопиться?

– Точно.

Фыркнул и выключился электрический чайник. Таня насыпала заварку, залила кипятком. Запахло земляникой.

– Твой любимый купила, между прочим. Знаешь, я Наташке зеркало подарила. Купальское.

Юлькины глаза загорелись:

– То самое?

Таня кивнула. Открыла крышечку заварочного чайника, помешала в нем ложкой, запах земляники стал сильнее. Разлила заварку по кружкам. Вишневская мечтательно-завистливо вздохнула:

– Повезло Наташке.

Татьяна усмехнулась:

– Это как посмотреть, зеркальце-то не простое. В него все видно. И себя.

Юля хмыкнула:

– Ну и что?

– Это тебе «ну и что», ты себя любишь до умопомрачения. Любую. А Наташка – нет. Ей нелегко придется.

– Это почему же Сажина себя не любит? Да она эгоистка каких поискать! Просто центропупистка! – возмутилась Юлька.

– Эгоистка, но себя не любит. Не научили. Родители науку двигали. А бабушке не до того было.

– А такое бывает? Не любящий себя эгоист?

– Ну, если верить умным книгам, эгоист, в принципе, себя не любит, поэтому хочет получить как можно больше доказательств хорошего к себе отношения. Так что ты у нас, дорогая Юлиана Юрьевна, не эгоистка. Эгоистка, конечно, но в пределах нормы. У тебя другая патология.

Вишневская задумалась:

– Какая же, если не секрет?

Таня улыбнулась:

– Ты – мазохистка. Обожаешь страдать…

Подруга покорно кивнула:

– Да, водится за мной такое. Но, с тех пор, как летать начала, все меньше и меньше. Радоваться приятнее.

– А то! Еще как! Только сейчас додумалась?

– Ага! Представляешь, тридцать семь лет думала!

– Да, Вишневская, ты тоже не спешила. Куда до тебя Наталье с Сашкой, они только лет пятнадцать определяются!

Они рассмеялись. «А ведь Вишневская действительно стала другая, – подумала Татьяна. – Теплая и сильная, как ветер с моря. И, похоже, еще окрепнет». Юля подняла глаза, спросила:

– Про эгоиста интересная мысль. Твоя?

– Нет, не моя. Подожди-ка.

Таня сходила в гостиную, принесла потрепанную книжку в мягком переплете, протянула:

– На, почитай. Эрих Фромм. «Искусство любви».

– Обязательно. Где ты ее взяла?

– Материализовала из воздуха! Купила в книжном.

– Вот не думала, что ты читаешь такие книги!

Таня пожала плечами:

– Почему бы и нет? Мудрость мира разбросана везде, надо только захотеть ее увидеть. В людях, книгах, во всем…

Щелкнул замок, гулко залаяла и сразу стихла Берта. На пороге кухни появился Гоша, такой же белый, как Юлька, только счастливый и улыбающийся во весь свой «лягушачий» рот:

– Привет, теть Юля! Мам! Нам с Машей визу дали! На две недели! Мы летим к бабушке. Дай денег, я поеду за билетами. Машка внизу ждет! Матушка, скажи, ты ведь поколдовала? Перед нами четверым отказали, а нас с Машкой даже не спрашивали особо. Ну скажи, поколдовала?

– Гошенька, дорогой, просто вы с Марией тихие, благонадежные дети, поэтому правительство США будет радо, если вы приедете в гости к твоей бабушке и заодно попрактикуетесь в английском. Ладно, Георгий, не сыпь снегом, вот тебе деньги. Когда приедешь? – Таня достала из сумочки перетянутую резинкой пачку долларов.

– Позвоню. Говоришь, не колдовала, а деньги приготовила! Ох, мать, ты – хитрая ведьма! – Георгий засунул деньги во внутренний карман куртки. – Я хочу Машку сводить куда-нибудь. Так что, скорей всего, поздно. Погуляй с собакой на всякий пожарный. Хорошо?

– Погуляю. Но если ты куда-то собрался, то денег не хватит. Там только на билеты.

– Не парься, мам. Мне отец дал. Поощрил за хорошо сданную сессию. И на Америку обещал подкинуть, чтобы мы бабушку не напрягали. С тебя только на проезд.

– Отец тебя балует.

Гошка усмехнулся:

– А кого ему еще баловать? Меня и Розу. Правда, меня больше. Я же его наследничек. Вот состарится – его баловать буду. Все, пока. Ушел.

Хлопнула дверь, щелкнул замок, обиженно и недоуменно гавкнула собака.

– Вырос, – задумчиво прокомментировала Юлька.

– Да уж, наконец. Еле дождалась.

– А мне жалко, что дети вырастают – еще немного, и другая жизнь. И у них, и у меня…

– Не жалей. Другая – значит новая.

– Но не значит лучшая.

– Это как посмотреть, Юлька. Нет ничего страшнее застрять в одном времени или одном состоянии. Это хуже смерти. Точнее хуже страха смерти, в самой смерти ничего плохого нет. Просто врата в мир. Другой.

– А я пока боюсь этих врат.

– Пройдет. Со временем, когда сможешь полностью осознать себя во сне. Сон – это маленькая смерть. Тренировка.

– Оргазм – это маленькая смерть.

– Оргазм – это оргазм! Не путай! Хотя, может, и похоже… – Таня улыбнулась, задумалась.

Юлька допила чай и поставила чашку в мойку:

– Зачем ты позвала меня, Таня? Ведь не просто так?

– Ты права, не просто. Я хочу отдать тебе одну вещь. Черный нож.

Юлька напряглась, даже побледнела немного:

– Черный нож? Мне?

– Да, тебе.

– Почему мне? Потому что я темная?

– Нет. Потому что ты сильная и сможешь его удержать и применить. И еще потому, что ты ранимая, а нож тебя защитит. И еще потому, что ты никогда не употребишь его во зло.

Вишневская побледнела еще сильнее:

– А белый кому?

– Марьяне. Она скоро придет.

– Звонила?

– Нет.

– А почему Марьяне? Почему не Сажиной?

– Потому что белый и черный ножи ссориться не должны. Они всегда принадлежали одной ведьме и переходили из рук в руки, но так уж вышло, что будут принадлежать двоим. Но одинаково сильным. Так вот, эти двое должны быть связаны друг с другом доверием. Безусловным. Ты Сажиной доверяешь?

– Да, но с поправкой на… вредность.

– А Марьяне?

– Ей – без поправки.

– Вот видишь, да и не мое это решение. Белый нож сам ее выбрал.

– Хоть она и не хочет быть ведьмой…

– Иногда нашего желания не спрашивают… Пойдем.

Они прошли в Танину комнату – на диване стояла большая деревянная шкатулка, скорее ларец, старый, потемневший, со сломанным замком. Татьяна открыла его и поманила Юлю. Вишневская подошла к дивану и заглянула внутрь ларца. На дне лежали два ножа. Один старый, с черной отполированной ручкой из какого-то камня, даже на вид тяжелый, с синеватым лезвием. Другой с ручкой из кости, блестел нетронутой ржавчиной сталью. Темный нож как будто пульсировал. Юлька потянулась к нему, но так и остановилась на полдороге с замершей над ларцом рукой.

– Бери, бери, не бойся. Он другой, не такой, как Вадим делал.

Струганов однажды, в самом конце курса, когда остались только самые крепкие и психически устойчивые, учил группу заряжать ножи. Белый и черный. Когда заряжали белый, аудитория наполнялась каким-то неосязаемым теплом, радостью, становилось легко, хотелось беспричинно смеяться. Когда дело дошло до черного ножа, все впали в мрачность, комната наполнилась ледяным холодом, все стали кутаться в куртки и плащи, несмотря на то что за окнами стоял конец мая и сами окна выходили на южную сторону. Юлька тогда ножи заряжать не стала, просто наблюдала. А Татьяна всегда равнодушно относилась к «предметам силы», более того, даже немного недолюбливала их, полагая, что любой магический артефакт не только помогает, но и привязывает. А привязанностей, которыми она уже тогда начала тяготиться, у нее достаточно. Видя колебания Юльки, она пояснила:

– Эти ножи никогда по-настоящему не были моими. Их передала Зинаиде ведьма, что жила в Лукино до нее, я только хранила. Ни разу не пользовалась. Ведьме не уйти по-хорошему, пока ножи не отдаст. А теперь они держат меня. Возьми. Помоги освободиться.

Немного поколебавшись, Вишневская осторожно коснулась темной каменной рукоятки. Взяла в руки. Таня наблюдала, как по ней пробегают токи, как будто ее подключили в невидимую розетку, как то бледнеет, то вспыхивает ее лицо. Наконец, с ножом в руке, она молча вышла в прихожую, достала из кармана шубы чистый носовой платок, завернула в него нож и положила на самое дно сумочки.

– Ну вот и все. Я взяла. Благодарю.

– Это я тебя благодарю. – Таня встала с дивана, подошла к Юльке, обняла ее.

– А он правда не такой, как у Вадима, совсем не такой. Мудрый. И сила в нем какая-то другая… Холодная, разрушительная, но… слов не могу подобрать, укрощенная, что ли. Как будто зверь признал хозяина и не то чтобы любит, но уважает… И служит. Много, много рук его держало, и мои не последние… Зря я боялась…

– Конечно, зря.

– Марьяна идет, – сказала Юлька. – На лестнице уже. Плачет.

– Да, надо открыть. – Татьяна подошла к двери и, отодвинув коленом любопытную собаку, щелкнула замком. По лестнице, пренебрегая лифтом, медленно поднималась Марьяна Шахновская, заснеженная, с абсолютно мокрым лицом, по которому непрерывно текли слезы. Она не рыдала, не всхлипывала, просто время от времени вытирала слезы насквозь промокшей пуховой перчаткой. На площадке она остановилась, испуганно уставилась на Татьяну и выглядывающую из-за ее плеча Юлю.

– Проходи.

Женщина вошла.

– Дай мне отворот, – с порога бухнула Марьяна охрипшим, чужим голосом. – От Глеба.

Таня молча смотрела на нее, прислонившись к косяку. Вишневская тоже молчала. Марьяна небрежно бросила на пол сумку-портфель, опустилась на стул и стала стаскивать ботики. Ноги у нее оказались совершенно мокрые и оставляли влажные следы на полу. Потом, сбросив куртку, которая мокрой кучей легла рядом со стулом, Шахновская, ничего не говоря, направилась на кухню.

– Надо бы ей носки сухие дать – простудится. – Юля подняла с пола нарядную светло-голубую куртку с опушкой из серой норки, вышла на лестницу, дверь за Марьяной никто не закрыл, стряхнула снег в лестничный пролет. – Я в ванной повешу. Поближе к батарее. У тебя свободные вешалки есть?

– В шкафу, возьми сама, я за носками схожу. – Татьяна ушла в гостиную и вскоре вернулась с пестрыми шерстяными носками деревенской вязки, свернутыми в клубочек.

Марьяна сидела на кухне, забившись в угол неудобного кухонного диванчика, называемого уголок, купленного Таней пару лет назад. Она уже больше не плакала, впала в какой-то странный ступор, сидела съежившись, обхватив себя руками, совершенно неподвижно, словно боялась пошевелиться.

– Ты вся мокрая, особенно ноги. Переоденься. – Татьяна бросила в замершую подругу пестрым комком. Носки стукнули Марьяну по груди и скатились по коленям на пол. Шахновская даже не пошевелилась. В кухню вошла Юлька.

– Быстро встала и переодела носки! – скомандовала Вишневская. – Тань, налей что-нибудь. Водка у тебя есть?

– Есть.

– Давай чуть-чуть, граммов сто, не больше.

Пока Татьяна ходила за водкой, Марьяна, опасливо посмотрев на Вишневскую, полезла под стол, достала комочек носков, переоделась, а свои мокрые повесила на край батареи. Бросила виноватый взгляд на Юльку:

– Они чистые. Просто мокрые.

– Ясное дело.

Появилась Таня с бутылкой и хрустальной рюмкой. Налила и поставила перед Марьяной.

– Пей, – опять приказала Юлька.

Марьяна покорилась. Выпила, сморщилась. Из гримасы, как цыпленок из скорлупы, наконец вылупилось ее прежнее лицо.

– Ну вот, – прокомментировала метаморфозу Вишневская, – теперь с ней можно разговаривать. Рассказывай.

– А что рассказывать? И так уже все понятно. Таня, прости меня!

– За что? – Ведьма подняла брови.

– За Глеба.

– Ты убила его?

– Нет, я… я была с ним.

– Ну и что?

– Как ну и что? Это же твой мужчина…

– У меня нет «моих» мужчин, и женщин «моих» нет. Даже сынок, Гошка, и то не мой.

– А чей?

– Свой. Глупости это все, подруга. Все, из-за чего женщины делят мир, – все глупости. Нет твоих людей, есть люди, которые с тобой. Сегодня с тобой, а завтра с кем-нибудь еще. И это нормально, потому что у каждого своя дорога. Или путь, если выражаться высокопарно. Иногда чей-то путь совпадает с твоим на день, иногда на целую жизнь. Как повезет. Насчет Глеба ты зря беспокоишься, я его уже полтора месяца не видела и не скучаю. Так-то, девочка моя. Теперь давай чайку и рассказывай, что с тобой приключилось. Таня подлила фильтрованной воды из кувшина в чайник. Размякшая и захмелевшая, Марьяна сидела, подперев рукой щеку, с которой пятнами сходила морозная краснота. Вишневская тоже присела с краю. Все молчали. Марьяна первая нарушила густую тишину:

– А что я могу рассказать?

– Все, наверное, можешь, – голос Юльки прозвучал неожиданно тепло, – кому тебе еще рассказывать?

– Некому. Я никогда не думала, что со мной такое случится. Все началось…

«В китайском ресторане на Гороховой», – подумала Таня, вспоминая. «Сейчас и ресторана-то этого нет, хотела зайти недавно, а там продуктовый магазин». Она слушала рассказ Марьяны, видела, как трепещет ее поле, и думала, что даже позавидовать толком не может. У нее таких эмоций уже не осталось. Все, что получается, – смотреть на волны чужих чувств. Ее внутренний океан спокоен и безмятежен, только изредка подергивается рябью тоски… «Таня, Таня…» – зазвучали в голове голоса. «Скоро, скоро – отозвалась она. – Совсем скоро». Встряхнулась, прислушалась. Вишневская что-то спрашивала у Марьяны, кажется:

– И долго это продолжается?

– Недели две. Как бред, как наваждение… Иду к нему, потом домой… Чувствую – больше не могу. А сегодня Глеб меня вдруг спросил: «Что ты дальше думаешь делать?» А я ничего не думаю. Я не могу Колю бросить, не могу, и все! Мне легче руку себе отрубить. И молчу. И он молчит. Тогда он спрашивает: «Тебе что, сказать нечего?» А мне и вправду нечего сказать. Но тут я как ляпну: «Глеб, я ничего в своей жизни менять не буду». А он отвечает: «Вот как? Тогда езжай домой. Денег на такси дать?» «Нет, – говорю, – спасибо, деньги на такси у меня есть». Вышла, поймала такси, покаталась по городу, потом еще гуляла, потом пришла к вам. К Татьяне, я не знала, что ты здесь. Вот и вся история. Знаешь, я сама понимаю – не к добру вся эта любовь, но я чувствую – еще немного, и буду бегать за ним как собачонка, брошу все и буду бегать, а он начнет меня мучить, как всех. А потом я просто пропаду, рассыплюсь в прах, когда разлюбит. И никто не будет виноват – он такой, как есть, я такая, как есть. Ничего изменить нельзя ни в его, ни в моей природе.

– И не нужно. – Таня поставила перед Марьяной и Юлей чашки с горячим чаем, налила себе.

– Нужно. Я не хочу его любить. Я не хочу разрушаться, не хочу страдать! Не хочу бросать семью! Не хочу, чтобы мои родные страдали. Не хочу! Я могу это изменить?

– Можешь, успокойся, – Таня погладила подругу по плечу, – все можешь, кроме любви. Любить ты его не перестанешь, даже если ведро отворота выпьешь.

– А что, не поможет? – Брови Шахновской взлетели, глаза округлились, как у обиженного ребенка. Она стала чем-то похожа на Юльку. «Хорошая парочка подобралась».

– Поможет. Ты перестанешь его хотеть. Понятно? Желание пропадет. А любовь останется. Ты будешь жить с ней долго, может быть, всю жизнь, потому что эта болезнь не лечится. Равнодушия не будет. Нежность, сострадание – все останется. Согласна?

– А у меня есть выбор? – Марьяна усмехнулась.

– Выбор есть всегда.

– Да, ты права. Нет, пусть будет. Делай отворот. С нежностью и состраданием я справлюсь.

– А я не могу.

– Как это? Ты что? Я зря шла? – Губы менеджера по недвижимости опять задрожали, как у маленькой девочки.

– У меня ножа нет. Черного.

– Как это нет? Куда он делся?

– У меня, – подала голос Вишневская. – Таня отдала его мне. Но без белого он не работает. А я белый взять не могу – ко мне не идет. Если ты возьмешь белый нож, я тебе помогу.

– Но тогда я стану ведьмой. Я изменюсь. Бесповоротно. Я знаю. Вадим говорил, я помню. – Шахновская переводила глаза с Тани на Юлю.

– Да, – сказала Юлька. – Изменишься. И со мной будешь связана, пока белый нож ко мне не перейдет. А это, может, вообще не случится. Или произойдет, когда нам будет лет по сто. Будем две бабки беззубые, крючконосые… «Дай ножичек, дай ножичек…»

Марьяна вяло улыбнулась:

– Это-то как раз не страшно. Но я не хочу быть ведьмой. Я хочу квартиры продавать.

– А ты сейчас не ведьма? – Таня мягко улыбнулась – И когда дома слышишь? И когда с квартирами разговариваешь? Когда гвозди варишь, чтобы что-нибудь продать поудачней, не ведьма? А кто тогда?

– Ведьма. – Марьяна обхватила голову руками, застонала. – Но я хочу быть нормальной, обычной!

– Ты уже не такая. Но можешь еще сопротивляться, можешь даже делать вид, что ничего не происходит, но тогда не проси помощи. Ведьме может помочь или более сильная, или равная. Кроме Юльки, я никого тебе порекомендовать не могу. Хочешь – ищи. А нет – живи так. Вот и выбор.

– Нет уж. Пошли.

Ларец так и стоял на диване раскрытый. Марьяна не колебалась, сунула руку внутрь, легко взяла нож, он словно прыгнул к ней в руки. Она вся как будто заискрилась. Прижала оружие к груди. Исплаканные глаза вспыхнули.

– Да, – сказала Шахновская, – да, так все и должно было случиться. Судьба. Все судьба. Иди, – обратилась к Юльке, – заговаривай воду. Мне нужен отворот.

На кухне Вишневская зажгла конфорку, принесла нож, налила в прозрачный граненый стакан воды, поводила рукой, пошептала, подозвала Марьяну:

– Подойди сюда. Смотри на лезвие, сейчас это ты.

В синем дрожащем пламени темный клинок раскалился докрасна. Марьяна почувствовала, что жар желания стал почти нестерпимым, еще чуть-чуть горячее, и бросит все, и поедет назад, на другой конец города, к Глебу…

– Как нож в воде остывает, так и ты, раба Божья Мария, остынь к рабу Божьему Глебу!

Юлька одним махом опустила нож в стакан. Зашипела вода вокруг синеватой стали. Мурашки пробежали по телу, как будто окатили из ведра.

– Пей! – Юлька протянула ей стакан.

Лед медленно потянулся внутрь, замедляя стук молоточков в висках.

– Надо еще два раза, – подала голос Таня.

– Знаю, – ответила Юлька. – Дай воды, пожалуйста.

Когда третий стакан был наполовину выпит, Марьяна поняла, что жидкость, в сущности, не холодная. Комнатной температуры.

– Не холодная водичка-то, оказывается!

– Да, подруга, – не холодная. Нож остыл, она нагрелась. Физика. А ты? – Вишневская смотрела на нее какими-то не своими, печальными и мудрыми глазами, словно другая.

– А я – остыла. Да. Ты была права, Таня. Я его не разлюбила. Просто не хочу больше. Как отрезало. Как странно…

– Запомни, подружка, для тебя это тоже не навсегда. Так, передышка.

– И на том спасибо.

– Давайте выпьем, девки! Хватит, наколдовались. Есть что-нибудь кроме водки? Если нет, я сбегаю! И жрать хочу нечеловечески, – неожиданно предложила Юлька.

Татьяна улыбнулась:

– Найдется. И поесть, и выпить… Мариша, а ты будешь?

Марьяна кивнула:

– Да. Поем с удовольствием. И выпью тоже. Да, я же тебе документы на твою квартиру привезла. Все готово. На Георгия, как ты просила.

– Спасибо, Марьяша, я тебе сейчас денежку принесу.

– Не надо, Таня, ты что!

Татьяна нахмурилась:

– Ты работала? Работала. Вот и возьми за работу! Мне долгов не нужно.

– Бери, – шикнула на Марьяну Юлька, – тут не в твоем благородстве дело, ей надо, чтобы ты взяла! Надо!

– Зачем? – искренне изумилась Марьяна.

– Потом поймешь, когда в голове проясниться, ты сейчас тупая. Поверь мне, я не просто так говорю.

– Ладно, поверю. Тащи свои у. е., подруга. И давайте есть, что ли! Хочешь, я картошки почищу? А, Тань?

– Почисти. Юлька, доставай из холодильника отбивные и вино, – отозвалась Татьяна из комнаты. – Будем пировать.

Когда они с собакой проводили веселых и захмелевших ведьм, было уже поздно. Снег перестал сыпаться, и небо очистилось, предвещая сильные морозы. Таня залюбовалась на яркий, как свежее деревенское масло, месяц. Неделя до полнолуния. Неделя. Почти все успела. Еще Гошку проводить и к Арише на кладбище наведаться. Попрощаться. Стало зябко. Таня свистнула собаке, что носилась по двору, гремя пустой пластиковой бутылкой. Берта подняла голову с обиженным видом: «Что, уже все? И не поиграешь?»

– Все, все. Давай домой. Наигралась уже.

Дома она закрыла ларь, который так и стоял распахнутый, убрала на антресоли. Он как будто потерял свою волшебность с тех пор, как опустел. Последний подарок Зинаиды. Таня вспомнила, как уходила старая ведьма.

…Она очутилась на поляне утром, когда начала испаряться роса и солнечные блики уже вовсю гуляли в кронах. Сила кипела пузырьками в крови, во всем теле, казалось, даже волосы стоят дыбом оттого, что переполнены ею. Хотелось еще летать, скакать по веткам, носиться по звериным тропам… Зинаиду Никифоровну она нашла под старой березой. Та сидела, прислонившись к стволу, и дремала. Бледное лицо казалось еще бледнее, чем было, даже отливало синевой на фоне сочной теплой белизны ствола. Таня присела рядом, прислушиваясь к дыханию. Ведьма медленно открыла глаза.

– Пойдем домой, девочка. Ты мне баньку натопишь, в избе приберешь – времени у меня немного. Вот зеркальце у тебя из кармашка выпало, – баба Зина разжала ладошку, – тебя видело, когда ты оборачивалась, будешь в лес уходить – подари ведьме какой на счастье. А сейчас пошли потихоньку, у меня для тебя подарочки еще приготовлены.

– Ножи? – спросила Таня.

– Ножи. Знаю, тебе они без надобности, да, кроме тебя, отдать мне их некому. Подержи у себя, пока силу наберешь, а потом, глядишь, и найдется та, которой пригодятся. Или те. Может, и две ведьмы будут. Сила дробиться начала. Таких, как ты, изначальных, совсем мало в наших краях стало. Как думаешь, придут еще?

– Придут, баб Зина, не печалься. Народятся. У Силы свои законы.

– Верю тебе, Танечка. Ты теперь надо мной главная. Их видела?

– Видела.

– И чего?

– Ждут. Велели передать, что проводят тебя.

Зинаида слабо улыбнулась.

– Счастье-то какое! Об одном жалею – нет больше в Лукино церкви, хотела в храм перед смертью сходить.

– Хочешь, в Псков отвезу?

– Не доеду я до Пскова, деточка. Ну да ладно, для того, кто в Бога верит, весь Божий свет – Храм. Пойдем, Танечка, потихоньку, тебе еще баню топить…

Глава двенадцатая

Прощание…

К мертвым лучше всего приходить во сне. Таня шла по заснеженным дорожкам громадного Южного кладбища до одинокой Арининой могилки на перекрестке двух аллей, там, где кончался «мусульманский» участок и начинался «христианский». Обогнув сломанное дерево, она присела на колченогую кладбищенскую скамейку, которую кто-то предусмотрительно привязал велосипедной цепью к большой березе. Скамейка разделяла два аккуратных квадрата захоронений, расположенных рядом с горбатой дорогой, уложенной кривоватыми бетонными плитами. Ведьма плотнее закуталась в норковую шубу до пят – подарок Валеры, он по-прежнему любил одаривать бывшую жену, втайне от нынешней. Шубу продавала какая-то его сотрудница, и Вешкин не устоял. «Я почему-то подумал, что тебе пойдет, – сказал, разворачивая искрящийся мех. – Розе не говори, ладно?» – «Конечно, а зачем?» – «И вправду, незачем». Шуба была теплая и легкая, как кофта.

Таня накинула на голову капюшон, прислонилась к березе, закрыла глаза. Теперь надо заснуть. Сон пришел сразу, как только его позвали, как дворовый пес. Она шла по серому лесу, по протоптанной в серой траве тропинке. Деревья трепетали, хотя никакого ветра не было. Арина вышла из-за куста внезапно. Сегодня она появилась маленькой девочкой с огромными голубыми глазами. Каждый раз, когда Таня к ней приходила, ясновидящая выглядела все моложе и моложе. Прошлый раз Арина была неуклюжим глазастым подростком. Татьяна подумала, что новорожденная Ариша, наверное, будет похожа на гусеницу из мультика – сверток в чепчике и огромные глаза.

– Привет, – сказала Арина, – становясь прежней. – Прощаться пришла?

– Пришла. Не знаю, увидимся ли когда-нибудь, вот и решила… За могилкой смотреть некому будет.

– Да, правда, ты же к ведьмам уйдешь, а мне родиться скоро. Убитые скоро родятся… И Дар на землю тянет. Только я боюсь.

– Чего?

– Дара. Он ведь со мной останется, я знаю. Если бы я успела передать… Что я буду делать? Непонятно… Опять с ума сходить?

– Научишься.

– Не знаю… Так трудно быть не такой, как все… и я же все забуду, Таня! Все-все. Все свои ошибки, глупости и тебя…

– Что-то будешь помнить, смутно-смутно. Что-то во сне увидишь. Сон, как книга. Его можно прочитать. Смотри сны и все вспомнишь. Ариша, – Таня коснулась призрачной руки девушки, рука прошла как сквозь холодный ветер, – мне пора. Ухожу. Силы утекают. Прости, что не уберегла.

– Не твоя вина, не твоя воля. Не думай даже! Ты мне сейчас хорошее сказала. Про сны. Страх уходить начал. Прощай, Таня.

– Прощай.

И Арина, снова став маленькой девочкой, улыбнулась и скрылась в серых зарослях. Таня медленно разлепила смерзшиеся веки. Вынула руки из рукавов, потерла лицо. Достала из сумочки две коротко обрезанные белые розы и положила их на холмик снега на могиле. И проснулась еще раз… В теплой постели под пуховым одеялом.

Почему она так привязалась к Арине? Может, потому, что она была такая беззащитная? Или потому, что почти сумасшедшая… Почти… Фраза, брошенная при знакомстве, что ясновидящие часто с ума сходят, была чистой правдой. Ариша, как многие пророчицы, всегда балансировала где-то на грани между откровением и безумием. Иногда она запиралась у себя в съемной квартире – не могла ходить по улицам. А иногда целыми днями кружила по городу, привязываясь к незнакомым людям, пытаясь их предостеречь… Себя не видела… Или не хотела видеть? Неизвестно. Когда Таня заглядывала в нее, неизменно терялась в хаосе мыслей и образов, захлестывавших девушку. Долго не выдерживала… Ариша с этим жила… Неудивительно, что так вышло. Она еще долго протянула. Нет, не так. Девушка была дорога ей именно тем, что ведьма, умеющая обращаться в зверя или птицу, была таким же реальным персонажем ее мира, как дворник или пожарный. Возможно, в силу безумия, что поселилось в ней вместе с даром. А может быть, только таким, как Ариша, да еще поэтам открыты чудеса, невидимые остальным? Точнее, они открыты чудесам. Увидела же Юлька. И не отшатнулась. А умный, тонкий, рациональный Вадим Струганов принял не сразу. Хотя все-таки принял… Все, хватит. «Не твоя вина, не твоя воля», – сказала себе Таня.

Но не могла остановиться и еще долго лежала, вспоминая то, как хоронила девушку, то, как провожала Зинаиду.

…Когда они вернулись из леса утром, Зинаида сразу легла, а Тане пришлось кормить оставшуюся мелкую скотину – кур и козу. После Татьяна мыла избу и, кое-как наколов дрова, топила баню, немного, правда, перестаралась с жаром, поэтому сначала помылась сама, а потом, когда баня остыла, повела туда бабу Зину. Она выглядела совсем слабой. Таня вызвалась помочь, но Зинаида Никифоровна сказала: «Сама, не сердись, Танюша, без тебя обойдусь». Вымылась, переоделась во все чистое и снова прилегла на перестеленную Таней постель. Чай пить не стала и от еды отказалась. После бани она чуть порозовела, и Татьяна даже начала надеяться, что все обойдется. Хотя понимала – глупо. Ну уж очень не хотелось оставаться одной. Зинаида лежала на свежих простынях и, казалось, спала. Таня тоже не выдержала и задремала. Целый вечер и ночь просидела рядом, вглядываясь в восковой профиль, вслушиваясь в дыхание, ожидая просьбы, тоскуя… Разбудил ее тихий голос ведьмы:

– Танечка, не спи – они прилетели…

За окном слышался шелест крыльев. Таня выглянула в окно – на яблони сели черные, как смола, вороны. Их было много, десятки. Кое-где ветки кренились под их тяжестью. Удивилась:

– А я думала, ночью птицы не летают…

– Разве ж это птицы? Это они. Подойди, – прошелестела Зинаида. – Руку дай. – Голос бабы Зины совсем ослаб.

Татьяна присела на табурет рядом с кроватью, протянула ладонь, в нее легла легкая, как мертвая ветка, кисть.

– Возьми. Пригодится. Это не людское, это тебе… надо, а мне нет… пора…

Потекла сила, за правое плечо переместился плотный фиолетовый шарик… Зинаида Никифоровна облегченно вздохнула и закрыла глаза. Токи струились по Таниной руке, наполняя тело… С громким гортанным карканьем взвились с деревьев вороны и закружили над домом, над спящей деревней…

Неожиданно выплыло: когда-то в самое первое лето в Лукино, когда Гошка был совсем малыш, а Таня еще не знала себя, они с бабой Зиной отняли вороненка-слетка у мальчишек, что наезжали летом к своим бабушкам из города. Малая злая стайка детворы загнала неуклюжего птенца к глухому забору и тыкала в него палками. Вороненок истошно орал, разевая большой, красный изнутри клюв. Разгневанные родители кружили над крышами и забором, сердито каркая, норовя клюнуть или обгадить обидчиков. Зинаида Никифоровна растолкала мальчишек, взяла испуганного птенца, прижала к груди. Строго оглядела ватагу, пригрозила:

– Нельзя ворон обижать! Кто ворону убьет – проводника лишится!

– Какого проводника? Из поезда, что ли? – с издевкой спросил рослый белобрысый конопатый пацан, почти подросток, по виду – предводитель деревенских разбойников. Вожак.

– На тот свет, дубинушка! – окончательно рассердилась Зинаида. – Слушайте меня, пока жива. Знаете ведь, кто я? Бабки небось говорили?

– Знаем, – конопатый смотрел прямо в глаза, – ведьма.

– Правильно. Ведьма. А ведьма что делает? Ведает! Вот я и ведаю, и вас, непутевых, учу – никогда ворон не обижайте, душа потом в потемках заблудится.

– Когда это потом? – подал голос насмешливый вожак.

– Тогда! После смерти вороны души провожают туда, куда каждой положено.

– Сказки все это. Нет души никакой. И после смерти ничего нет, – возразил конопатый, – мне папа говорил.

– Дурак у тебя папа, прости Господи, – отрезала баба Зина и зашагала домой. А Таня следом. А вороненок был черный-пречерный…

…Она отпустила безжизненную руку ведьмы и вышла из дома. Вороны еще кружили, теперь уже беззвучно, потом облетели дом и скрылись в сторону леса. Светало…

Татьяна нехотя вылезла из теплой постели. Накинула халат. На кухне грохотал сковородкой сын.

– Привет, ма! Ты сегодня долго спишь! Не забудь, тебе еще на Гривцова ехать работу принимать. И зачем ты ремонт затеяла?

– Чтобы чисто было. Кстати, хороших ребят твой отец порекомендовал – быстро сделали и качественно! Передай ему от меня спасибо.

– Сама скажешь завтра.

– Если не забуду. Постараюсь не забыть. Все-таки Валера молодец, что меня уломал. Честно говоря, я сомневалась, думала – ну, заведутся на полгода, а тут – месяц, и все готово. И вроде ничего не отваливается! Все на совесть. Одна малярша даже вызвалась все последствия ликвидировать: полы вымыть, подоконники, ванную с туалетом и мебель по местам предложила расставить. Очень удобно.

Гошка хмыкнул:

– Ну и цены у них тоже, знаешь ли, не маленькие. Отец ворчал. Сколько с тебя взяли?

– Валера всегда ворчит. А что до денег – меня устроило. Вполне умеренно, кстати, я спрашивала, сейчас везде так. Зато не тянули. – Татьяна села за стол, посмотрела на сына.

Георгий был критичен и деловит:

– А что там тянуть? Две комнаты и кухня! Хочешь чаю?

– Хочу. Я забыла, когда ты завтра летишь?

– В два. В двенадцать приедет отец, заберет меня.

– А зачем так рано?

– Так еще Машку надо подхватить! И регистрация. Ты точно не поедешь нас провожать?

– Не сомневайся. Я не люблю проводы.

– Все-таки ты странная у меня, мамуля. Сын единственный в Америку улетает, а она даже проводить не хочет. Все, я полетел. С собакой погуляешь?

– Погуляю, иди.

Ехать по заснеженному городу пришлось долго. Таня припарковалась во дворе-колодце и поняла, что потратила больше времени, чем если бы воспользовалась метро. Бодро взбежала по лестнице. Ключи доставать не стала, позвонила. Дверь открыла симпатичная круглолицая малярша, что подрядилась убрать в квартире после ремонта. Женщина постаралась на славу, в доме было чисто, практически стерильно. Почти как при маме. Только в воздухе еще стоял запах ремонта.

– Здравствуйте, а я уже и мебель расставила, пока вас ждала. Мне бригадир вот бумажку оставил, просил вас деньги к нему завезти, торопился. И ключики ваши увез.

– Хорошо, Галочка, я тогда сейчас с тобой расплачусь и к нему поеду.

– Да, вот адресок он оставил – на объекте будет до вечера.

– Замечательно, держи, как договаривались – за уборку и премия небольшая за мебель.

– Вот, спасибо! Татьяночка, все забываю, как вас по отчеству!

– Можно без отчества! Просто Татьяна.

– Ну все, побежала я. – Галина уже надевала сапоги, натягивала на круглые плечи видавшую виды турецкую дубленку. – Ох, и холодина на улице! Как-никак Крещенье же! Крещенская неделя! Вот и дали морозы! Надо будет за святой водой сбегать! Ой, Татьяночка, а я помоложе была – ведь в прорубь ныряла, до чего была отчаянная. Сейчас уж не решусь.

– Да, – задумчиво протянула Таня, – вот и белые Святки минули.

– И гадала раньше, – продолжала трещать неугомонная Галочка, с трудом застегивая на выпуклом животе круглые пуговицы с полинялой позолотой. – Теперь-то уж чего гадать, давно как замужем! Хороший мужик попался, работящий. Еще бы деток на ноги поставить! А время такое – на все деньги надо, только поворачиваться успевай! Ой, варежки-то, – спохватилась женщина, заметалась по прихожей, оставляя серые следы на ею же вымытом полу.

– Вот они, в сумке.

– Ну все, пошла. Дай вам бог здоровья. Обращайтесь, если что.

– И тебе того же, Галочка. – Татьяна с облегчением закрыла дверь за словоохотливой Галиной.

Она переставила стол и стулья так, как они стояли раньше. Стерла в прихожей отпечатки разношенных сапог болтушки Галины. Обошла комнаты. Квартира родителей выглядела нарядно. Тем, кто будет ее снимать, здесь понравится. Уютно. Тренькнул звонок. Таня вздрогнула. Галина? Забыла что-то? Нет, кто-то другой. Но знакомый… Она открыла дверь. На пороге стояла худенькая большеглазая девушка в зимней куртке, отороченной мехом. В руках девушка держала плетеную корзинку с откидывающейся крышкой. Такие корзинки называются «для пикника». Из-под крышки доносилось жалобное мяуканье. Девушка рукой придерживала ее: тот, кто мяукал, был явно недоволен и пытался вылезти. Ведьма присмотрелась:

– Верочка?! Проходи.

– Да, я! Как приятно, что вы меня узнали, не надо ничего объяснять! Здравствуйте, я на минутку! Я уже приезжала неделю назад, но тут еще ремонт был, и мне какие-то дядьки незнакомые сказали, что вас нет. А домашний телефон мама потеряла.

– Да, был ремонт. Вот, закончился наконец. Тебе повезло, что меня застала, я ведь больше не принимаю.

– Почему?

– Потому что потому, все кончается на «у». Понятно?

– Понятно. Не хотите, не говорите. Хотя жалко. Вы мне очень помогли. В общем, только вы и помогли… Другим тоже могли бы…

– Другим другие помогут, Верочка. Силы в мире много, на всех хватит. И любви, и помощи. Надо только правильно хотеть.

– Чего хотеть?

– Хотеть жить, хотеть выбраться из беды, да мало ли чего.

– А что значит правильно хотеть? – Вера продолжала придерживать рукой в варежке крышку от мяукающей корзинки.

– Этого я не знаю. У каждого своя «правильность». Вот ты хотела – я и нашлась. И тогда, и сегодня. Могла ведь не застать. Значит, хотела правильно. Ну, так зачем я тебе нужна? Случилось что?

Вопли смолкли, Вера отпустила крышку, потерла лоб:

– Нет, ничего не случилось. Точнее случилось, но только хорошее. Мы в лесу были, целых пять дней…

– Тсс! – Татьяна приложила палец к губам. – Об этом рассказывать нельзя!

– Даже вам? – изумились Вера.

– Мне расскажешь, другим точно не удержишься. Поверь мне, не стоит.

– Хорошо, молчу, молчу.

– Потерпи до осени, год пройдет – тогда расскажешь. И то не всем. Десять раз подумай, надо ли.

– Поняла. Только знаете, я ведь к вам из-за того, что в лесу было. Я не буду, не буду рассказывать, только гляньте – ко мне на пятый день, под утро, вот кто пришел. – Она раскрыла корзинку, и из нее высунулась любопытная кошачья мордочка.

В корзинке сидел кот-подросток, худой и угловатый, как все детеныши в переходном возрасте. Таня потянулась к нему, маленький лесной дух зашипел, а потом доверчиво пошел в руки. Татьяна вытащила из корзинки длинное пушистое тельце.

– Это не простой зверь. – Руки ведьмы ловко нашли на теле кота «сладкие места». Он басовито замурлыкал, завибрировал. – Береги его.

– Вот и я говорю – не простой. А мама хочет его кастрировать, чтоб не гадил.

– А он разве гадит? – Татьяна заглянула котенку в глаза. – Ты разве гадишь? Нет. Он хороший кот. Он гадить не будет. Его кастрировать ни в коем случае нельзя. Так маме и передай. Скажи: Татьяна не велела. Она послушает. Как ты его назвала?

– Тимофей.

– Договорились, Тимофей? Все дела в кошачий туалет? Обещаешь?

Вере показалось, что кот кивнул. А Таня улыбнулась:

– Вот видишь, мы договорились. Все в порядке. Береги его, а он тебя беречь будет. Ты и сама за ним замечала всякие странности, правда?

Вера кивнула:

– Кажется, с ним говоришь, а он понимает. Мне даже показалось, он вам кивнул.

Таня улыбнулась и ничего не ответила.

– Ну все, я пошла. Спасибо вам.

– Ведьмам «спасибо» не говорят.

– А что говорят?

– Благодарю. Запомнила?

– Запомнила. Ах, черт, – забыла! Вот еще – папа просил передать. – Вера протянула конверт. – Папа давно маме деньги дал, велел вам отнести, но мама зажала. Она у нас такая. Хитренькая и жадненькая чуть-чуть. Но ничего, мы справляемся. Вычислили ее.

– Не сердишься больше на маму?

– Не-ет, – девушка широко улыбнулась, – я после леса ни на кого долго сердиться не могу. Зачем! Жизнь она такая, такая… замечательная! И не очень длинная, кстати! Я решила не тратить ее на обиды! – Вера заискрилась улыбкой, засияла глазами. – Я как подумаю, чем раньше занималась, даже удивляюсь, а я ли это была?

Таня положила кота обратно в корзинку, – он больше не вопил, покорно улегся на дно, застеленное одеяльцем, – и обняла Верочку. Погладила по голове. Отпустила, внимательно окинула взглядом с головы до ног.

– Молодец. И папа у тебя молодец! И правильно деньги принесла. Никогда не имей долгов перед ведьмой, и ведьме в долг не давай.

Даже доброй. Целее будешь. Все, беги. Отец внизу в машине ждет?

– Ждет. А как вы догадались? Ну какая же я глупая! – Вера хлопнула себя по лбу ладошкой.

– Пока, Вера. Беги. Удачи тебе и радости. Кота береги.

– Спаси… ой, нет! Благодарю! – Девушка поскакала вниз по ступеням, бережно неся корзинку с котом.

Следующее утро началось суматошно. Георгий десять раз проверял документы, вещи, ходил по квартире туда-сюда. За ним бегала собака, привычно путаясь у Гошки под ногами и уворачиваясь от пинков. В одиннадцать приехал Валера и умножил суету. Таня силой усадила обоих на кухню и напоила кофе с булочками, за которыми предусмотрительно зашла с вечера в универсам.

Наконец в полдень все закончилось, мужчины подхватили сумки и отправились на выход. Татьяна молча стояла в проеме кухне, наблюдая, как они одеваются. Георгий аккуратно завязывал шнурки зимних ботинок. Все-таки у нее очень обстоятельный сын.

– Мама, – неожиданно поднял голову Гоша и посмотрел на Таню снизу вверх, – мама, почему мне все утро кажется, что я вижу тебя в последний раз?

– Наверное, потому что так оно и есть, – улыбнулась Татьяна.

– Ты шутишь. – Сын наконец завязал ботинки и подошел к ней. Теперь он смотрел сверху вниз. Высокий мальчик. Она погладила его по плечу:

– Вам пора, Маша ждет.

– Ты не ответила.

– И не отвечу. Хватит спрашивать.

Гошка крепко обхватил ее руками, как в детстве, когда боялся темноты. Зашептал на ухо:

– Ну ведь ты будешь там счастлива, мам?

– Гошенька, я всегда считала тебя земным мальчиком. Откуда такие вопросы?

– Я твой сын, Таня. Ты не забыла? – Гошка отстранился и заглянул ей прямо в зрачки. Внимательно. Ей стало не по себе от этого взгляда.

– Скажи мне, ты не ответила? Будешь счастлива?

Татьяна нагнула его голову еще ниже, зашептала в ответ:

– Не знаю, сынок. Но здесь уже точно не буду. Ты справишься без меня, я уверена.

– Справлюсь. Я буду скучать…

– Я тебе приснюсь, и ты перестанешь.

– Что вы там шепчетесь? Георгий, поторопись! – Валера уже стоял в дверях одетый, Гошкина сумка болталась у него на плече. Вид у Вешкина был раздраженный. Он тоже не любил проводы.

– Валера, не волнуйся, уже идет. Забыла тебе спасибо сказать! Ребята-строители замечательные. Я довольна.

– Ладно, Тань, мы поехали. Не люблю опаздывать.

И сын с отцом удалились. Таня посмотрела в окно, как выезжает со двора чистенький «мерседес» бывшего мужа.

Поздно ночью, когда самые бессонные собачники возвращаются с прогулки и дворы пустеют, Таня пошла выгуливать Берту. Она очень любила это пустое безлюдное время. Особенно сейчас, когда морозы разогнали всех по домам. Они с собакой долго бродили по дворам под чистым высоким небом, пока у собаки не начали мерзнуть лапы, а у Тани не засеребрились инеем ворот и капюшон шубы. Лифт не работал. Он всегда ломался в такую погоду. Они не торопясь поднимались по лестнице. Вдруг Берта завиляла хвостом и натянула поводок. На лестничной площадке на ступенях сидел Глеб.

– А я к тебе. – Титов глупо улыбнулся.

– Пьяный! – с ходу определила Таня.

– Еще как! Не прогонишь? Она меня прогнала. Сказала, что любит, и прогнала. Нет, сначала я ее прогнал, а потом она меня. Только я не всерьез, а она меня всерьез. Я взял ее за руку, а в ней ничего не трепещет! Скажи, ведьма, разве так бывает – чтобы вчера трепетало, а сегодня нет?

– Бывает.

– Вот я всегда знал – бабам верить нельзя. Только собакам. Вот собака меня любит! Правда, собака, ты меня любишь?

Глеб обнял Берту, она радостно облизала ему лицо. Он поцеловал собаку в мокрый и холодный нос:

– И я тебя люблю.

Посмотрел на Таню:

– Это ты сделала? С Марьяной?

– Нет. Не я. Я не враг ни ей, ни тебе.

– Тогда кто?

– Она сама так решила, Глеб. Пойдем домой. Поспишь немного.

– Какое поспишь! Я завтра в Крым на месяц улетаю! У меня самолет в пять! Как мне повезло!

– Утра?

– С ума сошла! Вечера! Но все равно домой надо. Я даже чемодан не собрал!

– Вот и отлично, поспишь, я тебя разбужу, поедешь домой собирать чемодан.

Она села на ступеньку рядом с мужчиной. Обхватила ладонями его лицо, заглянула в глаза.

– Ну что, пошли?

Глеб обмяк в ее руках.

– Пойдем. Я посплю, правда. Я не могу дома спать – везде чувствую ее запах! Такие горьковатые духи…

– «Дюна», – подсказала Таня.

– Точно! Собрался белье поменять и не могу, кажется, поменяю, и ничего больше не будет! Даже этого дурацкого запаха. Танька, помоги, вылечи меня.

Глеб уронил голову на грудь женщины, зарылся лицом в холодный мокрый мех шубы. Таня запустила руку в его волосы, с пальцев стали срываться маленькие золотистые искры…

– Тебе легче?

– Немного.

– Надо поспать. Еще чуточку полегчает, а вообще от любви лекарства нет, Глеб.

– Я догадывался. Не оставляй меня хоть ты, Танька!

– И я оставлю, Глебушка.

– Ну вот, а я надеялся! Все-таки вы, бабы, – суки.

– Да, мы такие. Пойдем, я тебя спать уложу. Переспишь с печалью и привыкнешь.

– Разве к этому можно привыкнуть?

– Можно. Не сразу, но можно. Потихоньку.

– Но ты хоть попрощаешься со мной?

– Попрощаюсь.

– Обещаешь?

– Да.

– Тогда я к тебе пойду, уговорила.

– Вот и хорошо.

Они медленно поднялись со ступеней и зашли в квартиру. Собака, напуганная бурными эмоциями, юркнула в комнату Гошки. Глеб сел на стул в прихожей, на котором недавно сидела Марьяна, и задремал. Татьяна разложила диван, уложила Глеба и долго сидела рядом, глядя на спящего. Лицо его разгладилось и казалось совсем молодым. Титов в неверном свете чуть недозревшей луны выглядел ровесником сына. «Да, – подумала Таня, – тот, кто не знал любви, взрослеет медленно». Она наклонилась, поцеловала мужчину в висок и отправилась спать в гостиную. Сон пришел сразу, накрыл вороньим крылом, темным забытьем без сновидений.

Юля Вишневская целый день маялась от странных предчувствий. Хотя все было отлично. Просто замечательно! Зацепила на выставке троих рекламодателей. Написала тексты к роликам. Алевтина почти не правила, точнее не портила. Получила деньги за прошлую работу, целиком, без вычетов и переносов на «следующий платеж». Начальство, крайне довольное уловом, смилостивилось и отпустило домой не за полночь, а в шесть. Дома девочки помыли пол и приготовили ужин, а муж принес красных, как закат, сочных до брызга молдавских яблок и терпкого сухого вина. Кино хорошее случилось на одном из каналов. Все складывалось так, как будто Вишневская жила в идеальном мире, где жизнь бойко катится по рельсам, строго следуя расписанию, как поезда Санкт-Петербург–Москва. Или Париж–Берлин. И в дневниках у дочерей, придирчиво проверенных, не было ничего из ряда вон выходящего. По двойке у каждой и по замечанию: «Болтает на уроках» и «Пришла без сменной обуви». Обычное дело. Даже всыпать не за что.

Не было никакого повода для странной тоски, сжимавшей сердце время от времени. Юлька достала из стола нож. Подержала в руке. Синеватый клинок излучал покой. Работы ему никакой не светило. Вишневская убрала нож и достала Таро. Черная колода в бархатном футляре тяжело легла в ладонь. Она тоже волновалась. «Что?» – мысленно спросила Вишневская, доставая одну карту. Выпало «Мир» – двадцать первая карта Великого Аркана. Начало и конец. Точнее, наоборот. Конец и начало. Бесконечный переход. Юля провела ладонью над картой. Рука уловила пульсацию. «Что ты мне хочешь сказать, я не понимаю?» Она вытащила еще одну карту и вздрогнула: десятка мечей – проход! Врата! Для кого-то смерть, а для кого-то жизнь, но совершенно иная. Обрушение одного мира и рождение другого. Какого? Еще карта – сверху, на десятку мечей легла Великая Жрица. Магия? «Это обо мне?» – спросила колоду. Чуть в сторону упала карта Шута или Дурака. «Обзываешь, – Вишневская покосилась на колоду в руке, – больше не хочешь говорить. Понятно». Обернула карты зеленой органзой, убрала в футляр. Будем думать. Но думать не получилось – навалилась суета: ужин, дети, уроки, вечерняя болтовня с мужем. Юля так и не смогла толком поразмышлять, что ей говорило своевольное «Ведьмовское Таро», поссорившее ее когда-то с Феоктистовой. Неожиданно в доме все угомонились. Даже соседи, обычно выяснявшие отношения исключительно после двенадцати. Еще до полуночи отправились в постель девочки без традиционных маминых пинков и криков, а муж хоть и собирался попастись в Интернете, немного посидел за компьютером и тоже отключился. Вишневская легла рядом и задремала. Ее окутало мутное тревожное забытье, сотканное из обрывков давних видений и детских страхов. Она летала вокруг домов, падала с крыш, но не разбивалась, кого-то искала в длинных извилистых коридорах и все не могла понять кого. Неожиданно всплыли знакомые болотные глаза – Таня! Юля проснулась и, еще не отдавая себе отчета в том, что делает, оделась. Обстоятельно оделась, как на работу или на улицу: колготки, зимние брюки, свитер. Потом зачем-то подошла к входной двери и открыла. На лестнице стояла Таня Вешкина с Бертой на поводке.

– Привет, – как ни в чем не бывало сказала Таня и улыбнулась той счастливой, безмятежной улыбкой, какой Юля не видела у нее уже давно, – а я тебе собаку привела. Ты же хотела собаку?

– Очень. – Вишневская тоже начала улыбаться, хотя до нее медленно стала доходить бредовость ситуации: среди ночи подруга приводит собаку и говорит: «Это тебе». Впрочем, что-то подобное она от Татьяны и ожидала. Но спросила на всякий случай: – А почему мне? Ты же Берту с Марьяной оставляла… Я думала, она к ней больше привыкла…

– Так мне ее Шахновской отвезти? – Татьяна продолжала лучиться. – Или возьмешь?

– Возьму. Главное, чтоб она меня признала.

– Признает, она, когда я ее с Марьяной оставляла, маленькая была, к дому привыкала. Теперь собака выросла, все понимает. Ты все понимаешь, собака? – Таня присела на корточки рядом с собакой и заглянула Берте в глаза. – Берта, это теперь твоя хозяйка.

Собака с тоской посмотрела на ведьму, потом на Юлю. Татьяна отпустила поводок, и овчарка, волоча его за собой, покорно вошла в квартиру и легла у ног Вишневской.

– Вот видишь, – сказала Таня, протягивая ей поводок. – Она твоя.

– Представляю, как все удивятся утром. – Юлька взяла поводок, села на пол в крохотной прихожей и обняла собаку за шею. Берта, по своей собачьей привычке, облизала ей лицо. Таня в дом не вошла, так и оставалась на лестничной площадке. Стояла и молча смотрела на них странно сияющими глазами.

– Почему ты не заходишь?

Она ничего не ответила, только улыбнулась и покачала головой.

Юля заметила, что из-под шубы выглядывают голые колени.

– Сегодня?

– Полнолуние, Юля…

– Я с тобой? Мне можно?

– Да, ты увидишь… Ты уже видела, помнишь?

– Помню…

Они вышли в плотную морозную ночь. Воздух замер. Темное небо с громадной луной, окруженной кругом белого сияния, было таким прозрачным, словно вокруг не многомиллионный город, а только поле, чистое поле с не тронутым гарью снегом. Стояла до странности пустая тишина, никто не ходил, не кричал, не орала сигнализация у машин. Как будто все спали в эту ночь, все, кроме Тани и Юли, бредущих куда-то вдоль замерших домов с редкими горящими окнами. Юля почувствовала себя подавленной этой тишиной, такой гулкой и осязаемой, что, казалось, она давила на уши.

– Куда мы идем?

– Узнаешь, – бросила ведьма. – Недолго уже.

Они вышли на пустырь, странное место между домами и небольшой фабрикой, с маленьким грязным прудом, скрытым сейчас под снегом. По узкой тропинке прошли между сугробами к стоящим группой деревьям. Кажется, осинам. Юлька заметила, что на ветках сидят какие-то большие темные птицы, и их перья отливают смолой в неверном свете мигающего фонаря…

– Стой, – резко бросила Таня, – не ходи дальше.

Юля остановилась. Татьяна обернулась к ней и протянула руку, прощаясь, и Вишневская впервые толком разглядела, какое дикое безудержное счастье написано на лице женщины. Юля потянулась рукой навстречу ее руке – пальцы встретились:

– Прощай.

– Прощай, ведьма. Я тебя не забуду…

– Хорошо, помни, я дарю тебе память!

Искры соскользнули с Таниных пальцев, и Юлька увидела эти искры. Таня отбросила руку, выскочила из коротких сапожек, вышагнула из шубы и побежала нагая, почти невесомая, по узкой тропинке. Взвились и закружились черные птицы, дико и страстно закричала Таня, ударило по глазам светом… в ночное небо взлетела еще одна смоляная птица. Стая загомонила и, сливаясь с ночным небом, исчезла…

– Никто не поверит, – пробормотала Вишневская, подобрала шубку и ботики и пошла в сторону дома Татьяны. В кармане шубы лежали ключи от дома…

Эпилог

«Две легкие тени…»

– А вот подумай, никто и не спрашивал про Таню, хотя год прошел. Удивительно! – Марьяна отхлебнула из чашки несладкого чаю. Шахновская с детства пила чай без сахара.

– Почему удивительно? – Юля покачала головой. – Она всех предупредила.

– Как? Что значит всех. Меня не предупреждала.

Вишневская пожала плечами:

– Думаешь, она не знала, что я тебе все расскажу?

– Допустим. А остальные? Сын, бывший муж. Ну мало ли народу.

– Знаешь, не так много, если разобраться. Татьяну мало людей окружало. С ней не больно сблизишься. Про Валеру не знаю, он со мной не откровенничал, а вот Гошка рассказывал, что, когда они были в Штатах у Таниной мамы, им с бабушкой приснился один и тот же сон: они сидят на берегу реки и смотрят на воду. Чистая вода, почти хрустальная, и песок видно. Сон яркий-яркий, как наяву. И вдруг сзади подходит Таня. Обнимает их за плечи и говорит: «Сидите?» «Сидим», – они отвечают. «Хорошо вам?» – спрашивает. Они отвечают: «Хорошо». А она говорит: «А мне за рекой хорошо. Отпустите?» Мама Танина с Гошкой в один голос отвечают: «Отпустим. Иди». А потом смотрят – Таня уже на другом берегу им рукой машет. Помахала и растворилась в воздухе. Они оба проснулись тогда одновременно, на рассвете. Танина мама и говорит: «Все, попрощалась с нами Танечка». Георгий, кстати, знал, что собака у меня теперь живет. Еще там знал.

– Так просто? И никто не стал искать, в милицию заявление писать?

– Никто.

Марьяна недоверчиво пожала плечами:

– Ну ты-то откуда знаешь!

– Я со всеми почти поговорила.

– Со всеми?

– Представь себе! Ко мне даже Титов приходил.

– Глеб? – Марьяна слегка переменилась в лице. – К тебе? Глеб Титов? Тот, с которым ты не разговариваешь?

– Да. А ты другого Титова знаешь?

– Нет. Что, домой?

– Да, сейчас! На выставке в гавани нашел. Он же знает, где я пасусь…

– Почему не рассказала?

– Не хотела тебе душу бередить.

– Может, и правильно… Я до сих пор вздрагиваю, когда его по телевизору вижу. И сердце бьется…

– Так, давай еще отвороту хлебнешь?

– Ни за что! Тогда такая пустота и холод в душе настали, а потом тоска… по любви, по страсти… Нет. Если что и будет, пусть будет. Так зачем он к тебе приходил?

– Поговорить. Ему видение было.

– Ему? Видение? О господи! Расскажи.

– Хорошо, слушай. Там про тебя тоже было… Ну, в общем, болтаюсь я на выставке, вдруг меня осторожно так за плечо кто-то трогает. Оборачиваюсь: Титов. Говорит: Вишневская, отойдем, поговорить надо. Ну я что, я даже от неожиданности ему и нахамить не смогла. Надо, думаю, значит, надо.

Пошли в кафе. Глеб издалека начал. «Вишневская, – говорит, – правда ты во всяких паранормальных делах разбираешься?» – «Правда, говорю, разбираюсь. Тебе зачем? Помощь нужна?» – «Нет, – говорит, – спасибо, Вишневская, помощь не нужна. Со мной, – говорит, – все в порядке. Спросить хочу. Ты ведь у Татьяны в подругах была?» – «Да, говорю, была». – «Много про нее знаешь?» – спрашивает. «Много, говорю, а тебе зачем? Много знаю, но много не скажу». – «Надо, – отвечает. – Сейчас расскажу». И рассказывает: он был в Крыму, уехал, подвернулась работа, как раз после вашего расставания. Он и сбежал от себя и от тебя – от всего. В Симферополь. Представь себе Крым, у нас зима глубокая, а у них уже пахнет весной и почки набухли. …Хотя море еще не проснулось. И воздух не пахнет солью и водорослями… Море холодное и спокойное, а над ним вечернее небо, расписанное закатом. Народу мало, в кафе и ресторанах вкусно кормят. В «Гетьмане» подают рюмку первача и кусочек пшеничного хлеба, намазанного салом, перемолотым с чесноком. Уже исхожены все магазины и известны точки, где торгуют настоящим крымским… Можно купить мадеры, а можно портвейн «Правобережный»… Глеб остановился у витрины маленького магазина. В нем он еще не был. В стекле витрины отразился кусочек неба… Он засмотрелся… Сзади, за плечом у его отражения, возник силуэт женщины. Знакомый силуэт. Таня?

– Не оборачивайся, – раздался тихий голос. – Обернешься – исчезну.

– Я тебе звонил – у тебя никого нет дома. Где ты?

– Далеко, Глеб. Не ищи меня, и когда приедешь, не ищи.

– Хорошо. – Его голос тоже прозвучал тихо, мелькнула мысль: «С ума схожу…»

– Нет, – призрачная Татьяна тихо засмеялась, – с тобой все в порядке. Вспомни вечер, когда я исчезла и появилась под рябиной…

Всплыло полузабытое: Таня, возникающая ниоткуда под желтым деревом с красными ягодами…

– Да, – прошелестело за спиной (или в голове, он не понял), – все правда…

– А, – отозвался Глеб, – это многое объясняет…

– И Марьяну не ищи. Время придет, встретитесь, а пока не стоит. Слышишь меня?

– Да.

– Прощай, Глеб. Я обещала с тобой попрощаться, помнишь?

– Помню…

Он резко обернулся. За спиной никого не оказалось. Маленькая улочка пуста. Ни прохожих, никого.

– Можешь ты объяснить, что это было? – Глеб требовательно уставился на Вишневскую.

– Могу, но не стоит. Но готова успокоить – с ума ты не сошел.

– А все-таки попробуй.

– Слова «астральная проекция» тебя удовлетворят?

– Не слишком, но хоть что-то. Ты знаешь, где она сейчас?

– Кто, Таня?

– Да.

– Предполагаю. Собрала в голове обломки слов, оговорок… Но ни за что не поручусь. Нам с тобой туда не попасть, поверь мне.

– Я правда не могу ее найти?

– Нет. Ни ты, никто другой. А зачем?

– Ей хорошо?

– Господи, Глеб, ну что ты пристал ко мне?! Наверное! Я не знаю. Во всяком случае лучше, чем тебе, Титов. Когда она туда отправлялась, выглядела счастливой.

– Ты меня успокоила. Хоть кому-то хорошо.

– А ты волновался?

– Не знаю. Но как-то не по себе. Ну ладно, Вишневская, пока. Лови рекламодателей. Счастливой охоты. Не надо болтать о том, что я тебе рассказал. И особенно с ней. Прошу тебя.

– Хорошо. Пока.

…Вот так и побеседовали. Я даже зауважала его немного. Хотя до хорошего отношения далеко.

– Ну, поговорили и поговорили. Почему мне-то ничего не сказала?

– Просил. И тебя жалко, ты же о нем все время думаешь.

– Не все время, но думаю. Телевизор включаю, смотрю. Ну что с того?

– Да ничего. У всех свои странности. Знаешь, Марьяна, а я иногда с вороной разговариваю.

– С ума сошла? С какой вороной?

– Вон с той, видишь на ветке?

– Так это же обычная ворона! Серая. А те черные были…

– Ну и что. Мне кажется, у всех ворон есть что-то общее. Ну не знаю, мне так легче. Я ей рассказываю про тебя, про Гошку, про Берту, про Глеба. Она слушает и кивает.

– Так прям и кивает.

– Мне так кажется. Покивает, покивает и улетит.

– Ты действительно совсем двинутая, Юлька.

– Может быть. Ты тоже! Зачем квартиру продаешь? Сколько на нее пахала!

– Ну и что? Миша большой, ему угол надо! Юрик подрастает… Да дело не в этом, я хочу магазин устроить. Помнишь, ты говорила про маленький магазин волшебных товаров. Сувениры всякие, мелочи, картины… Вот я хочу такой.

– А я? Это же моя идея!

– А я с тобой хочу. У меня денег все равно хватит только на помещение, на перевод в нежилой, на ремонт. Товар закупать не на что. А на реализацию новичкам никто не даст.

– Марьяша, я же могу картины дедушкины продать! Они денег стоят – вот и хватит.

– Не жалко?

– Ничуть. У меня и антиквар знакомый есть… Давай! Я Алевтину наконец брошу. Меня давно от нее тошнит.

– Коля нам дизайн продумает…

– Хорошая идея… И назовем «Две ведьмы».

– А на кассе будет сидеть красивая умная девочка.

– Она напишет про нас книжку и сделает PR.

– Замахнулась. Фантазерка… Кстати, кого мы ждем?

– Сажину.

– Она не придет.

– Откуда знаешь?

– Могла бы сказать «чувствую», но врать не буду. Звонила она мне. Не готова Наталья летать.

– Не готова, так не готова. Что ж поделаешь. Ей со своей любовью разобраться бы. Решить – нужна, не нужна. Она уже год в зеркало пялится. И все без толку.

– Когда-нибудь разберется. Тогда и полетит.

– Тогда давай мазь. Твои вернутся с дачи завтра? И зачем они туда поперлись?

– Ветру было угодно распахнуть окно на втором этаже. Завтра приедут.

– У нас вагон времени…

– Да.

Вишневская подошла к холодильнику и достала аккуратную баночку, протянула ее Марьяне. Она открутила тугую пластиковую крышку, понюхала.

– Пахнет странно. Острый какой-то запах. Ты все правильно сделала?

– Не сомневайся! Я на себе проверяла.

– Тут чего-то маловато.

– Тебе хватит.

– А тебе?

– А мне уже не нужно, Мариша. Я так могу…

…Уже вырываясь из тела, Юлька вспомнила, что забыла выключить компьютер. На экране монитора то возникал, то рассыпался разноцветный шарик. Внезапно заставка исчезла, и возник ровный ряд строчек. Возник и замер, вытеснив заставку:

О, как нас жаждут чудеса!

Под этим бледным, серым небом

Их золотые голоса

Манят, зовут: «Не только хлебом,

Не только златом и вином

Заполнен этот мир прекрасный…»

Но ночь бледнеет за окном,

И зов становится напрасным.

И улетают чудеса

В свои неведомые дали,

И в небеса, и за леса

На книжном прячутся развале.

Но все же будут жадно ждать,

Таясь, в преддверье каждой ночи,

Чтоб отогнать печаль и дать

Взамен десяток легких строчек…

«Стихи, в компьютере новые стихи! – вспомнила Юлька. – Вернусь – покажу Марьяне. Я, кажется, сохранилась». В небе в эту ночь, сырую и облачную, парили две легкие тени…

13 апреля 2006 года. Полнолуние.

Лунный день.

Content

Юлия Перевозчикова
Городские ведьмы

Глава первая Вечер ведьмы

Глава вторая День ведьмы

Глава третья Воспоминания

Глава четвертая «Неведом промысел небес…»

Глава пятая Грезы и воспоминания

Глава шестая Полеты

Глава седьмая Воздух…

Глава восьмая Зеркало

Глава девятая Перо

Глава десятая Тайные страсти Марьяны Шахновской

Глава одиннадцатая Белый и черный ножи

Глава двенадцатая Прощание…

Эпилог «Две легкие тени…»