Роберт Милн

10000 лет во льдах

ОБ АВТОРЕ

Роберт Дункан Милн (1844-1899)

Роберт Дункан Милн (1844-1899) Журналист и писатель шотландского происхождения, живший в США примерно с 1864 года и опубликовавший не менее 60 рассказов в жанре научной фантастики, отличающихся значительной концептуальной изобретательностью и предвосхитивших многие темы современного жанра. Начиная с "Современного одеяния Нессуса" в 1879 году, он опубликовал большинство этих рассказов в журнале The Argonaut в Сан-Франциско, один из редакторов которого, Амброуз Бирс, находился под сильным влиянием его работ. Забытый на многие десятилетия после своей смерти, Милн был заново открыт Сэмом Московицем, который в книге "Научная фантастика в старом Сан-Франциско, том 1: История с 1854 по 1890 год" убедительно обосновал необходимость рассматривать его как важную фигуру для научной фантастики. Типичными для энергичного творческого ума Милна являются "На Солнце" (18 ноября 1882 г. The Argonaut) и его продолжение, "Вырванный из огня" (16 декабря 1882 г. The Argonaut), которые вместе описывают всемирную катастрофу, вызванную кометой, подробно описывают побег главного героя на воздушном шаре от последствий удара, следуют за ним сначала в Тибет, а затем обратно в разрушенный мир, полный апокалиптических сцен, и заканчиваются созданием нового и лучшего общества, основанного на политической мысли Жан-Жака Руссо (1712-1778). В "Электрическом эксперименте профессора Вера" (24 января 1885 г. "Аргонавт") гениально описано устройство, позволяющее передавать материю. В рассказе "Вопрос обратимости" (15-22 ноября 1891 г. San Francisco Examiner) возмущенное новое правительство Чили атакует Америку с помощью беспилотного бомбардировщика, в ответ американские военные уничтожают чилийский корабль самонаводящейся торпедой. Во всех его работах – большая часть которых осталась неопубликованной – видна работа ума, для которого наука и технология давали гораздо больше возможностей для воображения, когда их правила соблюдались или, по крайней мере, были понятны. Милн был одним из первых экстраполяционных мыслителей, работавших в этой области.

СОВРЕМЕННОЕ ОДЕЯНИЕ НЕССУСА

В греческой мифологии Несс был кентавром, убитым Гераклом. Умирая, Несс сказал Деянире, жене Геракла, что если у нее когда-нибудь возникнут сомнения в любви своего мужа, она должна завернуть его в рубашку, пропитанную кровью Несса, поскольку это обеспечит его постоянство. Деянира последовала этому указанию, но кровь кентавра оказалась мощным ядом, который убил Геракла, разъедая его тело. В литературе термин "Одеяние (или Рубашка) Нессуса" обозначает то, что вызывает неумолимое разрушение, разорение или несчастье.

– Я мог бы рассказать вам, – сказал баскский пастух, раскуривая трубку после ужина и придвигая свой табурет поближе к огню, одновременно наполняя кувшин красным вином из бочонка в углу и протягивая мне чашку, – я мог бы рассказать вам историю великих из высшего общества, историю, единственным хранителем которой я теперь являюсь; и не будет вреда рассказать ее, потому что все те, к кому она относится, включая мою собственную Лизетт, мертвы. Горе мне! – продолжал он, задумчиво проводя рукой по лбу. – проклятие той ночной работы пало и на нее.

Я весь день путешествовал по предгорьям Сьерра-Невады в округе Марипоса, а ночью обнаружил, что пользуюсь гостеприимством пастушьей хижины. Мой хозяин, несмотря на свою грубую одежду, имел вид человека опытного и размышляющего, и его поведение свидетельствовало о том, что, хотя он и не впитал манеры с молоком матери, он все же приобрел кое-что от того, что характеризует светское взаимоотношение джентльменов путем общения или открытости сердца. Он сделал большой глоток вина, задумчиво посмотрел на огонь минуту или две и начал:

– Вы были в Париже? Двенадцать лет назад? Ах! Тогда вы не могли лично знать о событиях, о которых я собираюсь вам рассказать, поскольку они произошли двумя годами ранее, в 64 году. Тем не менее, вы, возможно, помните, как читали в газетах того времени о поджоге особняка маркиза де Б. во время бала-маскарада и о побеге в ту же ночь мадам маркизы с неким аббатом, в то время хорошо известным в Париже. А! Вы помните, что что-то слышал об этом? Что ж, все, что вы, возможно, слышали или читали, было неправдой. Я единственный из живых людей – ибо даже Доктор, который сейчас находится на галерах, может только подозревать, что произошло, – могу рассказать вам истинную историю этого дела, поскольку я был главным действующим лицом в нем. Если я расскажу об этом, это облегчит бремя моего разума, то есть, если вы захотите это услышать? – вежливо спросил пастух. Будучи уверенным, что ничто не может быть более уместным и желанным, чем рассказ в это время, после того, как он подбросил еще одно полено в огонь, баскский пастух начал:

Я не всегда был таким, каким вы видите меня сейчас, но неудача преследовала меня с тех пор, как я покинул Францию. Это правда, что я один из людей, но когда-то мое состояние было намного лучше, чем сейчас.

В то время, о котором я говорю, я занимал должность камердинера маркиза де Б., а Лизетт была тем, кого вы называете камеристкой мадам маркизы. Я был тогда моложе, чем сейчас, – не более тридцати лет, а Лизетт было двадцать пять. Мы откладывали наши заработки в течение нескольких лет и намеревались осенью оставить службу, жениться и вернуться в Беарн, где мы решили открыть отель, но этому не суждено было сбыться.

Месье маркиз был высоким, гордым и богатым; мадам Маркиза была высокой, гордой и красивой, но, на мой вкус, далеко не такой хорошенькой, как Лизетт. Месье было пятьдесят лет, а мадам (Лизетт сказала мне, что узнала это с обратной стороны миниатюры) было тридцать пять. Месье любил веселье, и мадам тоже; и посторонним, несомненно, должно было показаться, что они были очень счастливой, хорошо подходящей друг другу парой. Но у нас, домашних, конечно, была возможность наблюдать за каждой мелочью, и мы с Лизетт часто сравнивали замеченное нами и делали выводы из того, что видели и слышали.

Примерно за три месяца до того времени, о котором я пишу, мадам маркиза поссорилась со своим отцом-исповедником и нашла нового вместо него. Аббат Р. был самым красивым мужчиной, которого я когда-либо видел. Он был такого же роста, как маркиз, но намного моложе; его спина была прямой, осанка величественной, взгляд проницательным, нос орлиным, а добродушная улыбка всегда играла в уголках его губ. Он был очень добр и мил со мной и Лизетт, всегда разговаривал с нами, когда заходил, и обычно дарил монету в пять франков кому-нибудь из нас, а в одном или двух случаях даже наполеон[1]. Он очень часто навещал мадам маркизу, которая принимала его в своем будуаре, который выходил одной дверью в большую гостиную, а другой – в зимний сад. Лизетт говорила, что, по ее мнению, мадам, должно быть, совершала в последнее время больше грехов, чем обычно, поскольку для исповеди в них стало требоваться гораздо больше времени, но это она говорила только мне, потому что мы были очень сдержанны, чтобы распространяться о наших мыслях. Аббат обычно приходил до полудня, когда месье спускался в свой клуб или развлекался в бильярдной, поскольку месье очень мало беспокоился о религиозных упражнениях мадам.

Примерно через два месяца после того, как аббат начал наносить свои визиты, Лизетт однажды утром вбежала в мою комнату, очень взволнованная и взбудораженная, и сказала, что в большом салоне произошла грандиозная ссора между месье и мадам, что месье ходил взад и вперед, скрестив руки на груди, и топал ногами, и выглядел чернее ночи, в то время как мадам полулежала на диване в слезах, закрыв лицо руками. Лизетт видела их через замочную скважину и, очевидно, произошло что-то очень необычное и экстраординарное, хотя мы так и не узнали, что это было. Мы, однако, каким-то образом связали это с аббатом, поскольку заметили, что с того дня он больше не приходил.

В течение недели после этого мадам была очень печальной и грустной, в то время как месье оставался мрачным и суровым. Затем мадам внезапно просветлела и начала подходить и уговаривать месье так усердно и таким милым, обаятельным образом, что месье рассеял свое мрачное настроение, и вскоре весь дом узнал, что полным ходом идут приготовления к грандиозному балу-маскараду, который должен был затмить все, что происходило и такого не видели в Париже со времен золотых дней Луи XIV, ибо господин маркиз был очень богат и совсем не боялся тратить свои деньги.

Это было в марте, и бал должен был состояться как раз перед началом Великого поста, чтобы, как сказала Лизетт, у знатных людей остались приятные воспоминания, которые помогли бы им пережить те скучные недели, когда они были лишены самих настоящих удовольствий. Наш дом был одним из лучших в предместье Сен-Жермен и стоял особняком на своей территории. Великолепные салоны были первоклассными, они состояли из пяти апартаментов, занимающих все крыло, будуар мадам находился в конце двух салонов, которые тянулись вдоль бокового крыла и выходили в оранжереи. Все было перевернуто вверх дном. В трех залах для танцев натерли воском полы из полированного дуба, в то время как два соседних с зимними садами, обставленных роскошнейшими коврами и украшенных множеством настенных росписей, были отведены для бесед и отдыха. Я помню все подробности так хорошо, как если бы это было вчера. Цветники и рощи деревьев были перенесены из садов. Водопроводные трубы были хитро проложены вдоль стен и в углах, чтобы распределять ароматизированные брызги и способствовать охлаждению воздуха. Это был день бала, и мне довелось исполнять несколько маленьких обязанностей в музыкальном салоне, рядом с будуаром мадам, когда, к счастью или к несчастью, я стал свидетелем разговора, который происходил там и который сразу поразил меня своей необычностью. Диалог вели мадам с одной стороны и посетитель мужского пола с другой. Заговорила мадам:

– Значит, месье уверен, что нет риска разоблачения?

– Абсолютно никакого, мадам, – ответил посетитель. – Чтобы доказать вам, с какой осторожностью и осмотрительностью я выполнил ваше поручение, я скажу вам, что я собственными руками приготовил волокна, что затем я отправил шелк на ткацкий станок в Лионе, откуда изделие было отправлено костюмеру в этом городе и сшито его работниками. Я тщательно скрыл все следы этих действий, так что в случае любого непредвиденного происшествия шансы собрать звенья улик в связную цепочку сведены к математическому минимуму.

– Не будет ли мсье доктор любезен еще раз объяснить природу и действие этого платья, чтобы я могла быть уверена, что не совершу ничего непреднамеренного? -продолжила мадам.

– С удовольствием, – ответил посетитель. – Вещества, которыми пропитаны волокна шелка, хорошо известны химикам, хотя и не в том сочетании, в котором я их использовал. Воздействие тепла и влаги кожи на эти вещества таково, что их свойства проявляются постепенно. Их действие, поначалу незаметное, проявляется прежде всего в восхитительном запахе, который, в свою очередь, приводит к афазии и параличу нервов и мышц. В этом состоянии субъект может оставаться совершенно беспомощным, но полностью владеющим своими чувствами, в течение примерно получаса. Затем платье должно быть снято – обязательно запомните это, – иначе начнутся судороги, наступит настоящий паралич и, наконец, смерть.

– Но, конечно, месье не думает, что я могу допустить подобную случайность?

– Конечно, нет. Ваша цель, как вы мне доверили, состоит в том, чтобы держать вашего друга в состоянии беспомощного сознания или сознательной беспомощности, пока вы выполняете поставленную вами цель. Насколько я понимаю, это особенность маскарада. Тем не менее, если непредвиденные обстоятельства, о которых я говорил, произойдут, мадам маркиза может быть уверена, что причина этого навсегда останется тайной даже для самого опытного физиолога.

– Продолжайте, господин доктор.

– Я так точно определил количество и силу веществ, которыми пропитан шелк, что смерть наступит только в результате их полного впитывания порами. Их действие непосредственно на те мириады нервов, концы которых лежат в основе всей поверхности кожи, с противодействующим действием на мышечную систему, от их присутствия в тканях или каких-либо выделениях не останется и следа. Самый искусный и подозрительный химик был бы сбит с толку, обнаружив малейшее количество веществ, будь то в шелке или в человеке, и его вердикт был бы: "смерть от паралича".

– Боже упаси, чтобы это когда-нибудь подверглось испытанию, – благочестиво воскликнула маркиза. – Задолго до этого моя цель будет достигнута, и слуге будет отдан приказ раздеть моего друга и уничтожить платье.

– Да, в таком случае платье лучше уничтожить. Позвольте мне поблагодарить мадам за десять тысяч франков, которые я имел удовольствие получить от ее банкиров. Пусть успех и удовольствие ждут ее в ее маленьком эксперименте с другом. Всего хорошего.

Я застыл от удивления, услышав эти слова, невероятность которых настолько глубоко запечатлелась в моей памяти, что я отчетливо помню их даже спустя столько времени. Я смог понять, что они угрожали злом кому-то, кто был объектом отвращения маркизы. Но какое зло? И кому? Я спрятался за большой фарфоровой вазой в оранжерее и стал ждать развития событий. Дверь будуара открылась, и мужчина, чей внешний вид выдавал в нем костюмера, с большим свертком под мышкой, вышел из будуара и направился к выходу через салоны.

Несмотря на его маскировку и то, как шапочка скрывала его лицо, я узнал известного врача Латинского квартала, чья репутация честного человека была столь же низкой, сколь выдающейся была его репутация профессионала в его ремесле. Я как раз решал, что делать, когда в будуар вошел камердинер и сообщил мадам, что ждет еще один костюмер. Я решил остаться там, где был, и ждать развития событий. Дверь будуара закрылась за высокой фигурой, закутанной в плащ, лицо которой было скрыто под широкополой шляпой чрезмерных размеров, но чей нарядный ансамбль показался мне знакомым. Кружевные занавески, закрывавшие окна будуара, выходящие в оранжерею, были так тщательно задернуты, что сквозь них ничего нельзя было разглядеть, но я мог слышать звук быстрого шуршания платья, а затем звук, похожий на вздох, чередующийся с другим звуком, который я принял за звук поцелуя, а затем прошептанные слова:

– Франсуа!

– Матильда!

Я узнал этот голос. В этом не могло быть никаких сомнений. Это был аббат. "Ха, ха! Господин аббат, – подумал я, – вы смелый человек, если таким образом призываете на себя месть моего хозяина; но, честное слово! несмотря на ваши пятифранковые монеты и наполеоны, он узнает про это, и тогда…" (Тут баскский пастух наполнил свою жестяную кружку вином из кувшина и, сделав большой глоток, продолжил:)

Маркиза подошла к окну, раздвинула кружевные занавески и осторожно выглянула в оранжерею. Я плотнее присел за своей вазой и остался незамеченным. Она снова задернула занавески, успокоившись, и удалилась. Между аббатом и маркизой состоялся разговор, который, как и предыдущий, неизгладимо запечатлелся в моей памяти последующими событиями.

– Наконец-то, – пробормотала маркиза.

– Наконец-то, – ответил аббат.

– Все готово?

– Каюты заказаны на "Бельгике", он выходит из Гавра завтра в восемь утра. Мы покидаем Париж в полночь. У северной двери нас будет ждать экипаж, который доставит нас до конечной станции. Оказавшись на борту, мы будем в безопасности от преследования. В Америке начнется наша новая жизнь. Нас будут звать Дюбуа.

– Вам перевели деньги?

– Да. Вот расписка; а мантия?..

– Это одеяние Мефистофеля. Это выбор нашего друга.

– Ничто не может быть более подходящим – Мефистофель перехитрил сам себя, – засмеялся аббат.

– Тебе нравится идея с лекарственным платьем?

– Восхитительно, это гениальный ход.

– За что мы должны поблагодарить Доктора. Он считал его гораздо более подходящим для этой цели, чем анестетики.

– Да, я понимаю. Простое оцепенение или бесчувственность лишили бы перемены смысла и лишили бы ваш отъезд его блеска. Это была бы история без морали.

– Я могу представить, как он лежит там на диване, бессильный в своей ярости, неспособный говорить или двигаться, но все же чувствующий все, пока мы стоим перед ним, неторопливо ведя нашу последнюю тайную беседу перед побегом. Разве это не смешно, мой друг?

– И машем ему на прощание, перед выходом.

– Я должна хотя бы раз поцеловать его, прежде чем попрощаться, – жалобно заметила маркиза.

– И оставить распоряжение его няне раздеть бедного ребенка и уложить его в постель, – засмеялся аббат.

Теперь я весь стал вниманием, но голоса были понижены, очевидно, обсуждая какие-то более конфиденциальные вопросы. Однако я услышал достаточно, чтобы убедиться, что платье, упомянутое в двух подслушанных мною разговорах, предназначалось для маркиза, поскольку я уже знал, что он решил появиться в роли Мефистофеля. Кроме того, я мог бы сделать вывод, что маркиза и аббат в сговоре, что они, очевидно, были в самых близких отношениях, и что маркиз был объектом этого заговора. Разговор вскоре возобновился в более громком ключе.

– А это твое платье, Франсуа – Мефистофель, как и у нашего друга. Когда он, по моему приглашению, в одиннадцать часов отправится сюда отдыхать, ты займешь его место в салонах. Ваш ансамбль похож, и образ будет идеальным. Кроме того, это усилит эффект нашего прощания, когда он увидит, что его место занято таким лестным заместителем, – засмеялась маркиза.

– Если… предположим… ха! ха! вы, конечно, предусмотрели и это – возможно произойдет какая-то ошибка, и платья будут перепутаны. Мысль не из приятных.

– Невозможно. Вуаля! Костюм нашего друга украшен двумя маленькими крестиками из белой ленты, один здесь, на задней части воротника, другой на левой лодыжке брюк. На твоем нет таких украшений.

– Твое предвидение восхитительно.

– Вам, как костюмеру, была выделена комната на третьем этаже. Я отнесу туда твое платье своими собственными руками. Ты появишься на этаже в одиннадцать. Если у меня будет возможность связаться с вами, наш пароль – "круа блан". Теперь иди.

– Тогда до одиннадцати. До свидания! – и названный костюмер в плаще вышел, за ним последовала маркиза, одетая для ежедневной прогулки по Булонскому лесу.

Во время последней части этого разговора мои чувства переполнились отвращением. Отвращение и ненависть заняли место любопытства. Возможно ли, спрашивал я себя, что Франция, что весь мир, может породить такие воплощения низости и злобы? Возможно ли, чтобы преступление, подобное задуманному, могло быть совершено для достижения какой-либо цели вообще? Возможно ли, что это могла быть мадам Маркиза, которую я знал столько лет, не зная ее истинной натуры, или ее натура стала ужасно и внезапно извращенной и изменилась? Я провел руками по лбу, чтобы вытереть капли пота, которые собрались на нем, как роса.

Я тщетно пытался убедить себя, что это был какой-то ужасный кошмар. Я попытался пошевелиться, отползти, но какое-то смертельное очарование, которому я не мог сопротивляться, свело на нет силу моей воли и остановило движение. Постепенно созерцание чудовищности услышанного уступило желанию противодействовать и помешать этому. Это, в свою очередь, вызвало волнение. Я поднялся из тени вазы. Я полетел к Лизетт, которую нашел в ее комнате, и она посмотрела на меня так, как будто я был призраком.

– Беги! Лети! – закричал я. – Быстрее! Смени ленты на платьях, или мы пропали… пропали!

Бедная девушка разрыдалась и упала на колени, взывая к святым о защите. Она подумала, что я сошел с ума. Но я подхватил ее на руки и почти понес в будуар мадам. Там лежали два красных шелковых костюма, состоящих из туник и чулок – абсолютно одинаковые одеяния Мефистофеля, за исключением того, что на воротнике и лодыжках одного костюма были маленькие крестики из белой ленты.

– Теперь, Лизетт, – воскликнул я, – поскольку ты дорожишь моей любовью, как ты дорожишь своей собственной жизнью, как ты дорожишь своими надеждами на небеса, возьми иголку и нитку и – быстро! – отдели эти ленточные кресты от этого костюма и пришей их в точно таких же местах на другой.

Бедная девушка дрожала и смотрела на меня с испуганным выражением лица, не говоря ни слова из-за страха, потому что теперь она была полностью убеждена, что я сумасшедший, но повиновалась мне механически так быстро, как только позволял ей страх, и, наконец, ленты поменялись местами на одежде. Затем я аккуратно разложил костюмы в те же положения, в которых я их нашел, отвел Лизетт обратно в ее комнату и умолял ее успокоиться и обещал, что я все расскажу ей в свое время.

До сих пор я действовал, не задумываясь, и исключительно под влиянием момента. Теперь кровь хлынула в мою голову, как поток, когда я, наконец, нашел время подумать. Что я наделал? Разве я не стал каким-то образом участником этой ужасной махинации? Я ввел в мероприятие новую комбинацию, последствия которой меня ужаснули. Разве я не был ответственен за нечто? Но за что? Мой мозг пошатнулся. Я не мог собраться с мыслями. Я бросилась в будуар, полный решимости уничтожить ужасные одежды, таящие в себе, я не знал, какую смертельную опасность для этой семьи. Я решил немедленно уничтожить платья. Я подошел к пуфику, на котором они лежали. Моя трусость взяла верх надо мной, и я боялся прикоснуться к ним. Если я действительно возьму их, как мне объяснить их исчезновение? Мадам сразу же хватиться их по возвращении. Лизетт, которая одна имела привилегию входить в будуар, будет допрошена, и она, бедная, простая девушка, сознается во всем. Как я должен объяснить свое обладание ужасной тайной? Мой страх перед последствиями для себя и для нее был слишком велик, чтобы позволить мне предпринять какие-либо действия. Я услышала шаги снаружи, что заставило меня в тревоге поспешно ретироваться в зимний сад. Это был просто один из рабочих, пришедших, чтобы закончить подгонку драпировок в салоне. Выйдя из будуара, я не осмелился вернуться, и этим действием или бездействием данное событие закончилось. Тогда я решил немедленно отправиться к маркизу и рассказать ему все, что я видел и слышал. Я поспешил в его кабинет. Он был пуст. В бильярдную. Его там не было. Я расспросил консьержа. Он сообщил мне, что маркиз отправился в свой клуб. Я вскочил в карету и поехал туда, но обнаружил, что он уже отправился с компанией в Версаль. Я вернулся в дом, снова разыскал Лизетт и все ей рассказал. Я с трудом смог заставить ее понять ситуацию. Когда она наконец все поняла, эффект отличался от того, что я ожидал. Она смеялась над моими страхами и пыталась убедить меня, что все, что я слышал, просто относится к какой-то хитроумной выдумке – какому-то механическому сюрпризу, – который мадам собиралась показать для удовольствия своих гостей. Но аббат? Я настаивал. Лизетт рассмеялась. Почему бы аббату не прийти на маскарад? Он был очень приятным, вежливым джентльменом, и она не видела ничего плохого в том, что он восхищался мадам. Я был в отчаянии от ее глупости.

– Давай уедем, Лизетт! – воскликнул я. – Давайте немедленно вернемся в Беарн, где мы сможем жить счастливо и вдали от этих странных развлечений.

– Что? – воскликнула она, – и лишиться нашего жалованья? Боже мой, Филипп, ты действительно сумасшедший. Кроме того, если ужасная развязка, которую ты предчувствуешь, действительно произойдет, не будет ли наше бегство истолковано как признание вины, и не должны ли мы быть арестованы и возвращены, чтобы ответить за все, что может произойти?

Мой разум подсказывал мне, что это было очень даже верно, и на в деле это был неопровержимый аргумент. Поэтому я решил положиться на обстоятельства и дождаться события, рассказав все маркизу как можно скорее.

В четыре маркиза вернулась с прогулки и позвала Лизетту в будуар. Я притворился, что делаю что-то в салоне, и наблюдал, как они вышли и удалились в апартаменты маркизы, Лизетта несла в руках два платья. Гости начнут прибывать не раньше десяти, и долгие часы казались вечностью, пока они медленно проходили, и я ждала возвращения маркиза. В семь – время обеда – маркиза еще не было, и мадам ужинала одна. Мое волнение росло по мере того, как вечер тянулся, пока я не почувствовал, что меня бросает в сильнейший жар. Как мне подойти к маркизу, когда он прибудет? Как сообщить ему ужасную новость, знание которой было так важно, но и так зловеще? Я мучил себя тем, как мне следует начать, и тем, как он, вероятно, воспримет мое сообщение. Я хорошо знал неуправляемую природу его страсти, когда он, бывало, был достаточно возбужденным, что, надо отдать ему должное, случалось редко. Обычно он был вежлив и фамильярен со мной, и я льстил себе мыслью, что могу даже затронуть неприятную тему с определенной степенью безопасности и уверенности. Но это… Я дрожал, думая о том, что может случиться. Именно тогда с чувством трепета, сродни чувству вины, я наконец увидел, как карета остановилась перед портиком, маркиз вышел и удалился в свои апартаменты. Меня вызвали к нему почти сразу. Личные апартаменты маркиза состояли из трех комнат: первая, или самая дальняя, была прихожей, вторая – комната отдыха и третья – спальня. Маркиз обычно занимал вторую из них и был там, когда я вошел. Он казался в отличном настроении и хорошем расположении духа.

– Ну что, Филипп, – сказал он, – все готово? Париж ожидает, что я буду валять дурака часок-другой, и я полагаю, что мне нужно привести себя в порядок, чтобы сделать это. У тебя есть Мефистофель, а? – и он зевнул, потягиваясь на диване и попыхивая сигаретой.

– Если месье маркиз позволит мне сказать… – начала я, а затем заколебалась, нервно расставляя вещи по комнате и не в силах продолжить.

Месье не обратил внимания на мои слова, но рассеянно затянулся сигаретой.

– Случилось кое-что, что, месье… то есть маркиза, – пробормотал я в манере, совершенно не свойственной мне, что привлекло рассеянное внимание маркиза.

– Что, Филипп? У тебя сообщение от мадам!

– Прошу прощения, месье. Я собирался рассказать о деле огромной важности. В то время, когда я был в музыкальном салоне. Аббат…

– Что?! – прогремел маркиз, вскакивая с дивана. – Что ты сказал? Аббат Р. в моем доме – в оранжерее? Злодей, – он приблизился и яростно схватил меня за воротник, – быстро! объяснись или с помощью…

– Выслушайте меня, месье, – взмолилась я, вырываясь из его хватки, – это была не моя вина. Если месье только выслушает меня, я объясню…

– Ты лжешь! – закричал он. – Консьерж и слуги получили строгий приказ не впускать этого человека. Если я обнаружу, что ты обманул меня или воспользовался моей доверчивостью, чтобы служить своим собственным целям – какими бы они ни были – клянусь Богом, я кое-что сделаю, – и он еще крепче сжал мой воротник.

Физически он был намного сильнее меня, и я содрогнулся при мысли о рукопашном поединке. Я подумал, что лучшее, что я мог сделать, это хранить молчание. Через несколько секунд он ослабил хватку на моем воротнике. Он, очевидно, собрался с силами. Любопытство и интерес взяли верх над страстью. Вскоре он отпустил меня и начал ходить взад и вперед по комнате. Я так плохо преуспел в своей попытке рассказать свою историю, что, что бы ни случилось, на этот раз я решил позволить ему вести разговор.

– Вы говорите, что аббат Р. был сегодня в моем доме, – сказал он наконец. – Будьте осторожны с ответом – как он вошел?

– В одежде костюмера, если это будет угодно месье.

– Где ты его видел?

– В будуаре мадам.

Он резко остановился на ходу, обернулся и посмотрел на меня со свирепым, как у дикого зверя, выражением, его тело сильно содрогалось. Он сделал движение ко мне, потом сдержался; я тем временем неподвижно стояла у туалетного столика. Он попытался заговорить, но потерпел неудачу. Он возобновил свою механическую ходьбу. Через минуту он снова остановился.

– Филипп, – прошипел он, – что бы ты ни слышал или чему бы ни был свидетелем, я прошу тебя рассказать мне все, без страха или скрытности, но остерегайся сокрытия или искажения фактов. Продолжай.

Он остался стоять, и я начал рассказывать ему о беседе маркизы и доктора, как я уже говорил вам, и по мере того, как я продолжал, я видел, как его лицо окаменело, зубы сжались, и мертвенная бледность распространилась по всем его чертам. Иногда он ходил взад и вперед во время моего повествования, иногда делал паузу – но его действия были механическими. Я продолжал рассказывать ему о беседе между мадам и аббатом, каждую минуту ожидая нового всплеска страсти, но ничего не произошло. Вместо этого было холодное и жесткое выражение лица, показывающее какую-то неизменную решимость. Немного подумав, он заговорил.

– Филипп, – спокойно сказал он, – ты оказал мне большую услугу, я не забуду этого. Есть еще одна услуга, которую ты должен мне оказать – последняя. Ты любишь Лизетт. Вы помолвлены, чтобы пожениться. Ты долгое время был у меня на службе. Сегодня вечером эта служба заканчивается. Вам обоим я должен вам около восьми тысяч франков. Я заплачу пятьдесят тысяч при условии, что ты сегодня же отправишься в Америку.

– Но, месье, – начал я, совершенно ошеломленный, – подумайте о времени, к тому же мы не женаты.

Маркиз достал часы и позвонил в колокольчик.

– Уже девять часов.

Затем обратился к слуге, который ответил на вызов:

– Возьмите экипаж и немедленно доставьте сюда месье Лавуазье, нотариуса. Поторопитесь.

Слуга поклонился и удалился.

– Идите, – продолжал маркиз, – и передайте мои наилучшие пожелания мадам маркизе, и скажите, что я хотел бы на несколько минут увидеть Лизетту, если она сможет ее отпустить. Я полагаю, вы принимаете мои условия? Сегодня вечером могут произойти события такого характера, что потребуется ваш арест и задержание в качестве свидетелей. В ваших и моих интересах вам следует покинуть Францию. Ты должен знать об этом.

Я был совершенно сбит с толку. Все мои жизненные планы разлетелись по ветру в одно мгновение! Теперь нет пути назад в Беарн! Превосходящая воля маркиза овладела мной. Если бы я задумался, я бы, возможно, заколебался. Какой она была – Америка? Я много слышал об этой стране. И пятьдесят тысяч франков! Это было состояние, о котором я никогда не мечтал.

Я отправился в апартаменты мадам маркизы и через одного из слуг в прихожей передал послание маркиза. Лизетт вышла.

– Лизетта, – прошептал я, – немедленно пойдем со мной в покои маркиза. Сегодня вечером мы поженимся и уедем в Америку с пятьюдесятью тысячами франков.

Лизетт посмотрела на меня так же, как тогда, когда я заставил ее поменять ленты на платьях, как будто она подозревала, в здравом ли я уме. Она сделала движение, чтобы убежать обратно в покои мадам, но я был слишком быстр. Я схватил ее за запястье и, ведя в апартаменты маркиза, попытался втолковать ей, что от нее требуется. Внезапность и странность последних событий были слишком сильны для нее, и она машинально повиновалась. Я сказал ей оставаться в прихожей, пока я не выйду. Маркиз сидел за столом и писал. Он стал спокоен – сверхъестественно спокоен; от его недавнего возбуждения не осталось и следа. Он не поднял глаз, когда я вошел, но продолжал писать. Я стоял и молча ждал.

Вскоре послышался стук в дверь, на который я поспешил ответить. Это был нотариус, которого я сразу же ввел в присутствие маркиза.

– Добрый вечер, месье Лавуазье, – сказал маркиз, – прошу садиться. Лизетт здесь? – обратился он ко мне.

– Она ждет, если это будет угодно месье, – ответил я.

– Позови ее.

Я ввел ее, и мы предстали перед маркизом и нотариусом, которые сидели по разные стороны центрального стола.

– Эти молодые люди хотят пожениться, месье Лавуазье. Пожалуйста, оформите необходимые документы немедленно, так как мы не можем терять времени.

Нотариус сделал, как ему было велено и после того, как вопросы и формальности были пройдены, мы с Лизетт стали мужем и женой, и нотариус, положив в карман свой гонорар, удалился.

– Я дал указание своим банкирам, – продолжал маркиз, постукивая рукой по написанному им письму, – разместить на ваш счет в Нью-Йорке указанную мной сумму. Завтра вы покинете Гавр бельгийским пароходом. Карета будет ждать сегодня вечером у северной двери, чтобы доставить вас на конечную станцию, – добавил он, многозначительно глядя на меня. – Лизетт теперь может вернуться к своим обязанностям до тех пор, но не должна никому рассказывать ни малейшего намека на то, что произошло. Заставь ее понять это, Филипп, а затем немедленно возвращайся.

Я проводил Лизетт обратно в апартаменты мадам, убедив ее в необходимости сохранения абсолютной тайны в отношении того, что произошло, и сказал ей быть готовой уйти в любой момент. Затем я поцеловал ее и вернулся к маркизу.

Шум экипажей во дворе и приглушенный гул голосов в салонах внизу были достаточным доказательством того, что гости прибывали в полном составе, поскольку было уже больше десяти часов. Не потребовалось много времени, чтобы нарядить маркиза в красную шелковую тунику и лосины, которые мадам предназначила для аббата; и, добавив короткий плащ, шпагу и шляпу с перьями, а также маску (копии всего того, что было предоставлено аббату), он стал, должен признаться, иметь весьма поразительное сходство с обычным Мефистофелем со сцены. Одеваясь, он давал мне указания относительно того, что я должен сделать в отношении мадам и аббата, смысл и последствия которых покажет продолжение. Затем он спустился в салоны, оставив меня одного.

Пережитое мной волнение, столь необычное для моего образа жизни, подействовало как мощный стимул на мой мозг и нервы; и теперь я чувствовал себя как человек под воздействием сильных опьяняющих веществ, собравший всю свою энергию, чтобы совершить или отважиться на любые действия, к которым могут привести обстоятельства, но без притупление умственных способностей, которое обычно придает алкоголь. Мое восприятие было странно острым, но я не позволял себе размышлять. Я ясно видел, в какие опасные осложнения сам себя втянул, но я утешал себя мыслью, что верно служу своему хозяину и что несколько коротких часов сделают Лизетт и меня вне досягаемости для опасности.

Моим первым приказом было находиться как можно ближе к мадам, чтобы она могла использовать меня в качестве носителя любого сообщения, которое она пожелает отправить. С этой целью я спустился в салоны и смешался с гуляками. Все было настолько блестящим и привлекательным, насколько это могли сделать неограниченные расходы и безупречный вкус. Бомонд Франции был там, наслаждаясь, как может только бомонд Франции. Самая голубая кровь старого режима развлекалась с самозабвением, которого можно достичь только в маскараде. Ходили слухи, что сам император почтит праздник своим присутствием; и, действительно, из того, что я знаю о слабостях королевских особ – ибо я сопровождал маркиза при всех дворах Европы – он, возможно, в тот самый момент был на полу, веселый, как самый безумный из них всех.

Я протолкался сквозь ослепительную и постоянно меняющуюся толпу рыцарей, флиртующих с пастушками, и греческих богинь, томящихся с черномазыми, и заметил маркизу, одетую как одалиска, в салоне-оранжерее, рядом с будуаром, где я и ожидал ее найти. Она казалась озабоченной, пока ее глаза не остановились на мне, и тогда она мгновенно поманила меня к себе.

– Филипп, – сказала она, – немедленно иди и найди маркиза и скажи ему, что я должна сказать ему нечто важное, если он согласится встретиться со мной в будуаре. После того, как вы проводите его туда, идите в голубую комнату на третьем и скажите, что мадам маркиза желает видеть месье Круа-Блана, костюмера, на несколько минут в северном коридоре.

Я поклонился и поспешил найти маркиза по предварительной договоренности в самом дальнем конце пяти салонов и ознакомил его с посланием мадам. Он проводил меня в северный коридор, где по его просьбе я перочинным ножом оторвал от его платья маленькие белые ленточки с крестиками и, оставив его, проследовал в комнату аббата.

Я постучал в дверь, и мне ответили изнутри измененным голосом, спрашивая, чего я хочу, но дверь не открыли, из чего я заключил, что аббат еще не закончил свой туалет.

– Госпожа маркиза, – сказал я, – желает немедленно видеть господина Круа-Блана в своем будуаре.

– В ее будуаре, вы сказали? – спросил голос.

– Да, месье, – ответил я. – Мадам просила передать, что непредвиденное обстоятельство требует немедленного присутствия месье Круа-Блана в ее будуаре.

– Передайте мадам, что я спешу выполнить ее приказ, – ответил голос. – Путь мне известен, я не стану утруждать вас проводить меня туда.

Я был совершенно уверен в этом, но прекрасно понимал, что аббат не хотел появляться передо мной в точно таком же наряде как и маркиза, поскольку такой шаг мог вызвать у меня подозрения, поэтому я демонстративно удалился, чтобы дать ему возможность пройти в салоны без риска быть обнаруженным. Оказавшись там, ему нечего было бояться, кроме личной встречи с маркизом, которую он, конечно же, доверил мадам, чтобы она защитила его.

Теперь моя роль заключалась в том, чтобы рассчитать время своего возвращения к маркизе так, чтобы увести ее подальше от будуара до прихода аббата, но при этом не допустить, чтобы она увидела его, когда он будет спускаться по лестнице. Жест приветствия с его стороны разрушил бы все, если бы он случайно увидел ее, в то время как, с другой стороны, появление Мефистофеля на лестнице в равной степени раскрыл бы личность, которую теперь маркиз пытался скрыть. Соответственно, я задержался у подножия лестницы, пока не услышал шаги на верхнем этаже, а затем, быстро предсав перед мадам, сообщил ей, что маркиз приближается к будуару, и что месье Круа-Блан ждет в северном коридоре.

– Размышляя о моем поведении в ту ночь, – прервал рассказ баскский пастух, обращаясь ко мне, – даже через столько времени я чувствую глубокий стыд за свое двуличие, каким бы благим намерением оно ни было оправдано. Я был увлечен чувствами и интересами момента, и поистине, горько я заплатил за это!

Он продолжил повествование:

Целью мадам было не встретиться с маркизом, а заманить его в свой будуар и подождать там. Поэтому она избегала ближайших салонов и перешла в оранжереи. Вскоре я последовал за ней, получив от маркиза указание занять свою позицию за вазой и подать ему условленный знак, когда влияние лекарственного платья должно было привести аббата в беспомощное состояние.

Ночь была теплой, и одно из окон будуара было оставлено с приоткрытой створкой, через которую, с того места, где я находился, был виден интерьер. Через несколько мгновений дверь из гостиной открылась, и вошел Мефистофель, которого по росту, фигуре, осанке и одежде я не смог бы отличить от маркиза, если бы не знал, что это аббат, настолько хорошо искусство помогло природе создать сходство.

Он постоял, словно в раздумье, минуту или две, а затем начал беспокойно расхаживать по комнате. Часы в будуаре пробили одиннадцать. Аббат остановился, повернулся, выглядя нерешительным и, наконец, нетерпеливым жестом растянулся во весь рост на диване, подперев щеку рукой. Я пристально наблюдал за ним. Часы тикали пять минут, десять, но фигура так и не изменила своего положения. По чертам лица под маской ничего нельзя было понять, но положение конечностей указывало на полный покой. Казалось, что платье, очевидно, делало свое дело, единственный вопрос заключался в том, наступил ли момент сообщить об этом маркизу. Еще через пять минут наблюдения я решил выяснить состояние аббата, и соответственно кашлянул и издал шуршащий звук там, где я был. Фигура не двигалась. Осмелев, я подошел к открытому окну и позвал тихим, отчетливым голосом: "Месье Круа-Блан! Месье Круа-Блан!" Голова не сделала попытки приподняться, тело слегка пошевелилось, но ответа не последовало. Очевидно, время пришло. Распростертая передо мной фигура, по-видимому, достигла второй, или безмолвной и беспомощной стадии, которую доктор описал мадам, так что, очевидно, моим долгом было проинформировать маркиза.

Я вернулся в салоны и вскоре обнаружил Мефистофеля, прогуливающегося под руку с одалиской. Я прошел перед парой, казалось, не замечая их – знак, предварительно согласованный с маркизом. Обернувшись, я увидел, что они движутся в направлении будуара, и, как только я смог сделать это, не привлекая внимания, я вернулся в оранжерею и занял свое прежнее место за вазой, маркиз приказал мне сделать это, чтобы я мог быть в пределах досягаемости, если понадобится. Когда я посмотрел в полуоткрытое окно, моему взору предстала странная сцена. Там, в будуаре, на диване, точно так же, как я его оставил, лежал Мефистофель в маске, которого я знал как аббата, а перед ним стояла одалиска – иначе мадам Маркиза – опираясь на руку другого Мефистофеля, которого она приняла за аббата, но который был в реальности маркизом.

– Франсуа, – сказала одалиска, глядя на своего партнера, – ты можешь, по крайней мере, говорить без утайки. Сегодня ты не раскрыл своих уст. Прошу вас, не будьте настолько невежливы с месье маркизом, чтобы даже не попрощаться с ним. Я уверена, что он никогда не простил бы нам нехватку вежливости.

Стоящий Мефистофель оставался неподвижным, не выдавая ни словом, ни действием, что он слышал одалиску. По телу лежащего Мефистофеля пробежала дрожь, которая показала, что он услышал и оценил слова мадам. Его рука немного приподнялась, но бессильно упала рядом с ним, в то время как движение маски, казалось, указывало на то, что попытка заговорить оказалась безуспешной.

– Что может быть не так с господином маркизом, – шутливо продолжала одалиска, – что он не встает, чтобы поприветствовать нас? Возможно, слишком много вина – кто знает? Я думаю, нам лучше снять с него маску и впустить свежий воздух. Это может помочь привести его в чувство, – и она сделала движение в сторону кушетки. Ее Мефистофель удержал ее, крепко сжав ее руку своей. Она казалась удивленной, но мгновение или два ничего не говорила.

– Что ж, Франсуа, – наконец заметила она, – похоже, бесполезно затягивать эту беседу. Если никто из вас ничего не скажет, что я могу поделать? Я позвоню Лизетт, которая вызовет Филиппа. Он разденет его и уложит в постель, пока мы совершаем нашу маленькую прогулку, вы согласны, милый? – и она сделала шаг к звонку.

Все еще стоящий Мефистофель, непроницаемый и безмолвный, как и прежде, крепко прижимал ее к себе, и снова лежащий Мефистофель бессильно корчился на ложе. Теперь, впервые, одалиска проявила признаки беспокойства.

– Франсуа, – прошептала она, – Франсуа, давай покончим с этой сценой. Странное предчувствие наполняет меня. Это может зайти слишком далеко. Давайте воздержимся, пока не стало слишком поздно. Давайте позовем Филиппа и немедленно отправимся в путь.

По-прежнему недвижимая и зловещая фигура рядом с ней ничего не говорила и крепко держала ее, а его двойник в маске все еще дрожал на диване. Я скорчился, пораженный ужасом и затаивший дыхание, дрожа от неизвестного страха перед тем, что может произойти.

Внезапно, со скоростью света, одалиска высвободилась из рук своего партнера и, метнувшись к кушетке, сорвала маску с лежащей фигуры, открыв хорошо знакомые черты аббата, которые исказились самым отвратительным образом и, казалось, демонстрировали смертельную муку.

С диким и продолжительным криком одалиска вскинула руки и упала в объятия Мефистофеля. Этим движением она опрокинула восковую свечу с подвесного канделябра на потолке, которая, упав на одну из легких драпировок будуара, мгновенно окутала всю комнату пламенем. Я выпрыгнул в открытое окно и помог маркизу вытащить мадам через боковую дверь в коридор, как раз вовремя, чтобы спасти ее от огня. Когда я бросился обратно в будуар, чтобы спасти аббата, меня перехватил маркиз, который с силой оттолкнул меня назад, сказав:

– Уходи немедленно. Я позабочусь об этом. Забирай Лизетт и уходи.

Я не нуждался во второй команде, но взлетел по лестнице только для того, чтобы встретить бегущую вниз Лизетт. На ней было дорожное платье, а в руках она держала небольшую сумку.

После этого у меня нет четких воспоминаний о событиях. Все запутано. Я помню крики "Пожар! Огонь!" Безумная спешка разношерстной толпы по коридорам и вниз по лестницам. У портика стояли две кареты, в одну из которых четверо мужчин в плащах и капюшонах несли неподвижную фигуру одалиски, а в другой увезли нас с Лизетт. Я помню, когда мы отъезжали, рев пожарных машин, плеск воды, треск пламени, падающие бревна и зловещий блеск горящего здания. Я смутно помню поездку по железной дороге, суматоху отходящего парохода и то, что мне выделили каюту, и то, что ко мне обращались "месье Дюбуа", но только когда мы были в трех днях пути от Гавра, я восстановил душевное равновесие.

Когда мы добрались до Нью-Йорка, я с нетерпением стал искать парижские газеты. Они рассказали о сожжении особняка маркиза де Б. во время бала-маскарада, и о том, что мадам Маркизу больше никто не видел и не слышал, и о том, что аббат Р. таинственным образом исчез в ту же ночь, и поскольку служащий пароходной компании проследил за тем, чтобы на борту "Бельгика" были заняты каюты, и поскольку было доказано, что эти каюты были заняты леди и джентльменом во время перехода в Америку, общественное мнение, естественно, решило, что аббат сбежал с маркизой. В развалинах был обнаружен единственный обугленный и неузнаваемый труп, предположительно одного из слуг. Чей это был труп, я предоставляю судить вам самим. Что касается маркизы, у меня сложилось впечатление, что маркиз планировал тайно увезти ее и замуровать в женском монастыре или сумасшедшем доме, и что карета, в которую, как я видел, погрузили тело одалиски, была там для этой цели. Я помню, что видел сообщение о смерти маркиза три года спустя.

Что касается меня, деньги маркиза не принесли мне ничего хорошего. Я два или три раза открывал бизнес в Нью-Йорке и терпел неудачу. Лизетт умерла два года назад. Затем я приехал в Калифорнию, и вот я здесь. Я вижу, ты дремлешь, так что тебе лучше расстелить одеяло в том углу у камина и лечь спать.

1879 год

ВЕЛИКАЯ ЭЛЕКТРИЧЕСКАЯ ДИАФРАГМА

Некоторый отчет о телеграф-системе барона О.

Особенно наблюдательный глаз мог бы заметить на Клей-стрит в Сан-Франциско весной и летом 78-го года тонкую нить или шнур, поднимающийся в небосвод с крыши двухэтажного особняка, в остальном ничем не отличающегося от своих соседей и сотен других домов города – тот же штамп, который украшает или делает монотонным мегаполис на берегу Тихого океана. Глаз должен быть особенно наблюдательным, чтобы вообще заметить это, поскольку казалось, что толщина его едва превышает одну восьмую дюйма, но однажды замеченный, он, несомненно, привлек бы внимание и пробудил любопытство размышляющего наблюдателя – хотя можно усомниться в том, что пассажиры канатной дороги, отправляясь утром в свои офисы или возвращаясь оттуда уставшими вечером, задумались бы над этим вопросом еще раз, если бы они заметил это. Он также не продержался там достаточно долго, чтобы вызвать общественное обсуждение, поскольку его определенно не видели там в апреле и столь же определенно он исчез в сентябре. Хотя и не постоянный пользователь услугами фуникулера, летом мне довелось совершить несколько поездок на вершину холма, во время одной из которых, ранним вечером, я оказался единственным пассажиром вагона. Не знающая границ реклама на панелях, которая незаслуженно привлекает внимание, не заинтересовала меня, томная поза кондуктора с лицом тупицы не удовлетворила мою тягу к прекрасному, варвар в синей блузе, вяло вышагивающий по тротуару с руками засунутый поглубже в карманы брюк, не вызывал ни чувства вражды, ни этнологических раздумий – на самом деле, мне было очень скучно. И таким образом, с умом, открытым для внимания к любому объекту, каким бы тривиальным он ни был. Осматривая фасады домов, пока мы медленно поднимались на холм, мой взгляд случайно упал на эту тонкую нить, тянущуюся прямо вверх с крыши одного из домов – вверх, вверх, пока не терялась в лазурных глубинах прозрачное калифорнийское небо. Я немедленно начал рассуждать о значении и цели этого своеобразного явления. Очевидно, что у него должно быть предназначение, но что бы это могло быть? Куда устремлялся шнур? Предположения были неубедительными и, поскольку я не мог сформулировать разумного решения вопроса, я на данный момент отказался от него и решил в своей следующей поездке обеспечить себе телескопическую помощь, чтобы проникнуть в тайну. На следующий день я раздобыл очень мощное бинокулярное стекло и с ним поплелся вверх по склону, пока не оказался напротив того дома. Прибыв туда, я начал наводить бинокуляр в упор на интересующий меня объект, считая, что особые обстоятельства дела освобождают меня от обвинения в нарушении правил приличия со стороны жильцов. Поместив нижний конец шнура как можно дальше в поле зрения, я приступил к поднятию линз, но обнаружил, что шнур вскоре исчез в лазури, на высоте, которую я оценил не более чем в тысячу футов, Разочарованный таким методом исследования, я осмотрел небеса поблизости в поисках точки схода, определенной законами перспективы, и в конце концов была вознаграждена открытием – маленькой черной точки или атома, неподвижно находящегося в воздухе на огромной высоте – много десятков футов, как я тогда рассудил без точных расчетов, поскольку в данных обстоятельствах не было никакого возможного способа определить тригонометрические ориентиры. Это черное пятнышко или атом, во всяком случае, стало набранным очком, и я без колебаний мысленно соединил его со шнуром, хотя я все еще был так же совершенно озадачен, для чего это сделано и что это за объект. Я повернул домой и, спускаясь с холма, погруженный в раздумья, чуть не столкнулся с поднимавшимся человеком, который оказался не кем иным, как моим другом С.

– Привет! – воскликнул С. – Куда ты идешь? Я думал, ты всегда ездишь на фуникулере. Да еще и с театральным биноклем – я удивлен! Что? Наблюдал за Телеграф-Хиллом[2], и заливом, и Тамалпаисом[3], и тому подобными делами, а?

– Нет, – ответил я. – Сегодня у меня был более интересный предмет для исследования; и поскольку, признаюсь, я совершенно растерян по этому поводу, возможно, ваша необычайная проницательность сможет мне помочь.

– Какой гордиев узел я должен разрубить, какой клубок в критском лабиринте распутать, чтобы помочь в твоих замыслах? – спросил C., приняв сценическую позу из "Пистолета".

– Понимаешь, С., факт в том, что есть клубок, который нужно распутать, или, скорее, я должен сказать, что клубок уже распутан, и этот загадочный клубок – совершенно не метафорический клубок, но вполне существующий и материальный.

– Что ж, покончим с загадками. Что это?

– Если вы поднимаетесь на холм, – ответил я, – я пойду с вами и покажу вам.

– Ну, у меня очень мало времени. У меня назначена встреча за ланчем с бароном О. в час. Кстати, ты его знаешь? Нет? Тогда пойдем со мной, и я тебя представлю. Он прусский ученый, занимающийся метеорологией Калифорнии и Тихого океана в целом, и, поскольку он намерен провести здесь немного времени, он снял дом выше по склону. Он всегда рад видеть любого, кто связан с литературой или искусством, и я возьму на себя смелость привести вас с собой. Вы найдете в нем что-то вроде Колосса.

– Что ж, – согласился я, – я непременно воспользуюсь таким удобным случаем и оставлю свою тайну на другой день.

К этому времени мы поднялись на холм к тому самому месту, где стоял дом, который я осматривал, и как раз в тот момент, когда я собирался привлечь внимание моего друга к этому факту, к моему удивлению, он поднялся по ступенькам и позвонил в дверь. Однако у меня не было времени что-либо сказать, прежде чем дверь открыл слуга в ливрее, и нас провели в приятную прохладную гостиную, по которой были разбросаны рукописи и научные приборы, диаграммы и рисунки. Все указывало на то, что обитатель этого места был человеком культуры, науки и исследований. Я едва успел сказать С. что моя тайна находилась именно здесь, и на это он мне ответил лишь многозначительной улыбкой, когда барон вошел и, сердечно пожав нам руки, провел нас в столовую, где был накрыт элегантный обед. Некоторое время разговор велся в обычном русле, но я мог видеть, что С. постепенно переводил его в сферу собственных научных интересов барона. Обсудив метеорологию Тихоокеанского побережья, трудности, стоящие на пути составления точных прогнозов, ненадежный характер тех примет, которые хорошо известны в других странах, и тесную связь электричества с атмосферными возмущениями, барон наконец сказал:

– Кстати, я должен показать вам работу по эксперименту, который я сейчас провожу с целью получения будущих практических результатов в телеграфии; и я думаю, что, помимо претензии на новизну, он воплощает принцип, который в конечном итоге изменит всю нашу систему электрической сигнализации.

– Вы меня удивляете, – заметил С. – Я думал, что наш соотечественник Эдисон, несомненно, добился самых лучших результатов в этой области, посмотрите на телефон и электрическое освещение.

– Здесь, в Америке, у него, несомненно, громкое имя, – ответил барон, – но разве страна не склонна быть… слишком неравнодушной к своим сыновьям? В Европе его репутация, хотя и очень высокая, не соответствует той, которой он пользуется здесь; на самом деле, возникает серьезный вопрос, не разделяет ли Белл с ним честь изобретения телефона, и есть несколько ученых, которые обогнали его, если не вытеснили, в создании электрического свет.

– Тогда вы на самом деле не отдаете должное Эдисону за все, что он сделал! – заметил я.

– Да… я делаю исключение в его пользу и, что касается полезности, ей суждено занять очень высокое место в электрических открытиях – это дуплексная система телеграфии. Это изобретение Эдисона, и оно должно навсегда ассоциироваться с его именем, поскольку я считаю, что нет другого претендента на эту честь. Если бы не открытие этого удивительного свойства электричества, эксперименты, которыми я сейчас занимаюсь, никогда бы не были проведены. Я полагаю, вы осведомлены о принципе, используемом в так называемой дуплексной системе?

Не получив утвердительного ответа, достаточно убедительного, барон продолжил:

– Возможность передавать два или более сообщения по одной и той же линии и в одном и том же направлении, используя приемные приборы, которые чувствительны к сильным токам и нечувствительны к слабым или на которые влияет изменение характера токов с положительного на отрицательный или наоборот. Одно и то же правило действует на обоих концах и ограничение количества сообщений зависит только от чувствительности инструментов и точности их настройки. Я осведомлен о том, что по одному проводу было передано более шестнадцати одновременных сообщений – по восемь с каждого конца, но, как я уже сказал, возможность неограниченного численного увеличения ограничена только нашим мастерством в механике. Теоретически десять миллионов сообщений могут быть отправлены одновременно с той же четкостью, что и два. При нынешних грубых приборах даже незначительное увеличение привело бы к неразрешимой путанице. Но поскольку привычки общества и бизнеса пока не требуют такой широкой и расширенной коммуникации, на которую я намекал, нет никаких опасений, что используемые в настоящее время провода будут настолько перегружены сообщениями, что это снизит их полезность.

– Однако хорошей иллюстрацией гениальности, направленной на достижение практических целей (никому лучше не известных, чем вашим соотечественникам), является сначала создание потребности, а затем ее удовлетворение. Если бы у людей, разделенных морями и континентами, была возможность общаться свободно и непринужденно и в то же время в условиях такого же уединения, каким они наслаждались бы, запершись дома в комнате, разумно предположить, что люди не замедлили бы воспользоваться этой возможностью при условии наличия предмета отсутствие затрат – а это, в конце концов, самое важное соображение в известном вопросе – не оказалось недостатком. Но теперь, если вы пройдете со мной в гостиную, я проведу в вашем присутствии несколько экспериментов, которые, я думаю, принесут вам удовольствие. Я не налагаю на вас никаких ограничений, полностью полагаясь на ваше собственное здравое суждение в предании этого вопроса огласке, поскольку я рад сообщить, что могу позволить себе потакать своим научным наклонностям без необходимости получения выгоды, но я бы предпочел, чтобы вы не использовали мое имя в связи с этим делом, поскольку я испытываю ужас перед публичностью, и мое уважение к нетрадиционному гению американской прессы, должен признаться, в целом разбавлено некоторой долей страха. Поэтому я должен просить вас не предавать факты огласке, пока я, по крайней мере, не уеду из Калифорнии, – продолжал барон, смеясь.

Вернувшись в гостиную, барон повел нас в угол, где стоял массивный, хотя и маленький, стол, надежно прикрепленный к полу. Прямо под ним лежал окованный железом цилиндр или барабан около трех футов длиной и шести дюймов диаметром, вокруг которого были намотаны плотные мотки чего-то, по-видимому, очень тонкого, хотя и прочного шелкового шнура, свободный конец которого проходил вверх через отверстие в верхней части стола и, поднимаясь вверх в угол комнаты, исчезавший через дыру в потолке наверху. Барабан, намотанный на максимум, должно быть, вмещал многие тысячи футов тонкого шнура, хотя теперь на нем почти ничего не осталось. Я также заметил, что вал или ось, на которой вращался барабан, проходила через подшипники по бокам стола, ножки которого были сделаны из стекла. Столешницу образовывала цельная плита из листового стекла, к которой был прикреплен прибор, напоминающий по своим общим характеристикам те приборы, которые обычно используются в телеграфной связи, заканчивающийся продолговатым ящиком, снабженным мундштуком, напоминающим телефонный; отличие состояло в том, что этот ящик был по крайней мере в три раза длиннее, чем у обычного телефона, и что его боковые стороны были снабжены тремя винтами с равными интервалами по всей длине.

Я сразу узнал шнур, происхождение которого озадачило меня этим утром, и рассказал барону, как было возбуждено мое любопытство и что я сделал, чтобы унять его. Он казался удивленным и несколько смутил меня, сказав, что наблюдал за моими эволюциями снаружи из окна и очень наслаждался моей очевидной мистификацией.

Я наклонился и осмотрел шнур и обнаружил, что он состоял из множества тонко сплетенных друг с другом нитей шелка и, хотя на вид был очень тонким, имел толщину едва ли более одной восьмой дюйма – очевидно, способный выдерживать большие нагрузки. Вокруг него была спирально намотана тончайшая проволока, едва заметная глазу, если не считать ее беловатого блеска, и спирали было достаточно, чтобы надежно привязать ее к шнуру.

– Теперь, – сказал барон, устанавливая соединение между металлическим диском (прикрепленным к стеклянной пластине через отверстие, в которое проходил провод) и вышеупомянутым телефонным аппаратом, – давайте посмотрим, как аппарат работает сегодня.

Сказав это, он приложил рот к отверстию и позвал: "Франц! Франц!"

Затем, повернувшись к нам и посмотрев на свои часы, заметил:

– Сейчас он должен прийти вовремя.

Едва он закончил говорить, как из телефона раздался голос (ибо я буду называть это так) исключительной четкости: "Фертиг[4], герр барон".

Барон улыбнулся и вступил в разговор с голосом на своем родном языке.

Дискуссия стала оживленной, ответы – более быстрыми и громкими, как вдруг барон очень взволнованный повернулся к нам и сказал:

– В Берлине поднялся переполох. В императора несколько часов назад стрелял наемный убийца, когда он ехал по Унтер-ден-Линде и, кажется, Франц неоднократно звонил мне, но меня все утро не было дома, и, потому, я с ним не поговорил. Хотя здесь едва пробило два часа, в Пруссии уже за полночь – мое обычное время для получения ежедневного бюллетеня.

– Странно, что я ничего не слышал об этом в городе! – заметил С. – Я просмотрел бюллетень в редакции "Кроникл" непосредственно перед тем, как подняться сюда, но там не было никаких намеков ни на что подобное. И все же вы говорите мне, что случайность номер один помешала вам получить эту новость несколько часов назад. Ваши возможности, должно быть, превосходят возможности Ассошиэйтед Пресс!

– Так и есть, – ответил барон. – Неизбежные задержки, вызванные воспроизведением сообщений на разных станциях маршрута, делают операцию более утомительной и затяжной, чем мой метод. Я получаю новости из первых рук, – продолжал он, улыбаясь, – и мгновенно.

– Вы хотите сказать, – спросил С., – что у вас есть связь с Берлином не по обычному маршруту и обычным способом?

– Так и есть, – сказал барон. – В настоящее время я обладаю фактической монополией на величайшую телеграфную систему, мыслимую человеческому разуму: систему совершенно простую и, следовательно, полностью согласующуюся с законами природы; систему, также способную к бесконечному расширению и широчайшей полезности.

– Простите меня за мой скептицизм, – возразил С. – Моя вера в происходящее пошатнулась. Тем не менее, у вас есть лучшее доказательство действенности вашей системы, какой бы она ни была, в фактах, свидетелями которых мы только что стали.

– Не пугайтесь, – смеясь, ответил барон. – Я не профессор оккультных наук, но возьмусь объяснить этот эксперимент логическим образом и подкрепить его тщательными научными доказательствами, прежде чем вы уйдете. Молю, не низводи меня до духовного общения с бедным, измученным сатаной, не позволив мне привести доказательства в свою защиту.

С. покраснел (чудо более редкое, чем черный лебединый пух), и барон, снова повернувшись к телефону, позвал, как и прежде: "Франц!"

Без малейшей задержки последовал ответ, как будто произнесенный кем-то в соседней комнате, и, как обычно, по-немецки.

– Облачно или ясно? – спросил барон.

– Чисто, – ответил голос.

Барон сделал пометку в своей записной книжке, показав, что он занимался, среди прочего, сбором сравнительной статистики в метеорологии.

– Франц, – продолжал он, – мой человек, старый слуга, которого я оставил присматривать за моим домом в Берлине на время моего отсутствия. Как вы видите, он очень охотно информирует меня про актуальные темы. Поэтому я независим от ежедневных газет в отношении вестей из дома.

"Gitte nacht" прозвучало из телефона, и на него ответил барон, который сообщил нам, что Франц уже ложиться спать.

На несколько мгновений последовала пауза, в течение которой С., казалось, был погружен в глубокую задумчивость. Наконец он заговорил с большой серьезностью и сказал:

– Герр барон, этот эксперимент столь же удивителен, сколь и необъясним. Как бы мне ни хотелось проникнуть в его природу, я не решаюсь настаивать на этом предмете, поскольку вполне естественно, что вы можете пожелать сохранить в тайне столь важное открытие.

– Вовсе нет, – сказал барон. – Единственное условие, которое я ставлю, – это то, что вы ничего не скажете об этом во время моего пребывания в Калифорнии. Вы совершенно свободны осмотреть устройство, за исключением внутренней части корпуса, который я не смогу ловко разобрать. С этим также связаны некоторые детали, которые вы должны извинить меня за то, что я оставляю за собой право раскрыть надлежащим образом и в надлежащее время. Однако я буду рад объяснить вам принцип работы в целом, если у вас будет время выслушать то, что я говорю.

Мы заверили его, что это было нашим особенным желанием узнать больше, и барон, попросив нас сесть, в то же время удобно устроившись в кресле и неторопливо скрестив ноги с видом человека, который собирается приступить к продолжительному рассказу, поведал следующее:

– Следует ли искать происхождение электричества в проницаемости космического эфира и как постоянной сущности Вселенной, или же оно производится в результате какого-то процесса трения, постоянно происходящего между нашей планетой и солнцем – другими словами, имеет ли оно независимое существование вне других сил или является просто одним из условий движения – может быть определено только будущими наблюдениями и экспериментом. Однако мы знаем, что физические возмущения в солнечной фотосфере вызывают симпатическое действие в нашем мире и сопровождаются заметными магнитными эффектами. Солнце по отношению к сопутствующим ему планетам занимает такое же положение, как сердце по отношению к остальным органам в строении животной жизни. Солнечные пульсации вибрируют до самых отдаленных границ планетной системы и, возможно, за ее пределами, давая жизнь или неся смерть. Наша планета, это огромный инструмент – индикатор, телефон, который вибрирует в такт каждой прихоти своего чудовищного собеседника. Световые волны преодолевают расстояние в девяносто миллионов миль за восемь минут, электричество преодолевает этот промежуток менее чем за такое же количество секунд. Однако, используя географическую милю в качестве стандарта для космических измерений, мы склонны получать ошибочные представления о скорости по отношению к пространству: ведь даже электричество – это спокойная, уравновешенная и вдумчивая сила, если измерять ее в масштабе таких огромных расстояний, как диаметры планет и их орбиты. Теперь, рассматривая наш мир в его огромной массе как не что иное, как огромный магнит, если бы он имел прямую связь с солнцем – другими словами, если бы электрический ток мог беспрепятственно проходить от Солнца к Земле – жизнь была бы если не невозможной, то, по крайней мере, настолько ненадежной, что сделало бы ее невыносимой. Целые континенты могут быть уничтожены с такой же легкостью, как ствол дерева; вместо этих морских явлений в виде перевернутых вихрей, называемых водяными смерчами, целый океан мог бы быть полностью засосан с поверхности планеты, чтобы снова случайно выпасть в осадок в любой точке. Такова гигантская сила элемента или состояния, о котором мы почти ничего не знаем, по сравнению с нами самими и нашими ничтожными потугами! Показательный пример силы электричества произошел некоторое время назад, когда изумленный свидетель наблюдал, как железный мост, перекинутый через Миссури, вертикально поднялся в воздух на высоту нескольких сотен футов во время ужасающей грозы, а затем упал обратно в реку. Эта история, естественно, была дискредитирована до тех пор, пока инженер, построивший мост, не представил доказательства того, что, поскольку ни вертикальные стойки, ни гнезда, в которые они были вставлены, не были сломаны, ничто, кроме вертикального подъема, не могло объяснить их разъединение в неповрежденном состоянии. К счастью, мудрый Разум, который дал законы материи, предусмотрел возможность возникновения подобных потерь, защитив тело планеты оболочкой, которая, хотя и совершенно прозрачна и неощутима ни для одного из наших обычных органов чувств, все же так же прочна, как массивный щит для греческого гоплита или римского легионер, и который представляет собой непроницаемый барьер для резких ударов, которые в противном случае сотрясали бы планету в ужасных катаклизмах при каждом внезапном изменении солнечных условий. Эта электрическая диафрагма простирается (насколько я пока смог вычислить ее элементы) от внешней границы нашей атмосферы примерно на две мили от поверхности Земли, но, будучи электрической, она расширяется и сжимается значительно за пределами или в границах этих пределов в соответствии с солнечными или планетарными условиями на принципах, не отличающийся от принципа работы зрачка глаза. В тропических регионах она приближается ближе и имеет большую толщину, к полюсам она отступает дальше и чрезвычайно разрежена. Чем ближе он приближается к Земле, тем более интенсивными становятся электрические обмены между диафрагмой и планетой – указанные обмены основаны на тех же законах равновесия, которые действуют в обычном коммерческом бизнесе. Если земля при определенных условиях получит от диафрагмы больше электричества, чем она впоследствии сочтет необходимым, избыток не преминет быть возвращен в должное время, и наоборот. Промежуточное пространство между этими внутренним и внешним электрическими резервуарами является вертикальным, и, будучи неблагоприятным для удержания электричества, жидкость притягивается в ту или иную сторону. Диафрагма обычно содержит большее количество электричества, поскольку она может использовать бесконечные ресурсы эфира, но то, что баланс обмена иногда оказывается в пользу планеты, проявляется в случае тех гроз, когда наблюдается, что молния стреляет вверх от земли в небо.

– Но именно на другое свойство диафрагмы я хочу сейчас обратить ваше внимание, и с которым нам особенно приходится иметь дело, а именно на ее восприимчивость (если я могу использовать этот термин) к посторонним магнитным воздействиям. Малейшая и тончайшая магнитная вибрация, воздействующая на любую часть её тела, мгновенно передается всему телу. И не только это, но и бесконечное число вибраций может передаваться одновременно; и каждое из таких вибраций является отдельной и отчетливой, и они не мешают друг другу. Используя сравнение, когда камень бросают в центр спокойного озера, круговая линия волны, которая расширяется от места удара, может быть отчетливо прослежена на некотором расстоянии и наша неспособность проследить ее до самых дальних берегов является просто обстоятельством грубости нашего визуального восприятия. Чрезвычайная медлительность такой пульсации, как эта, и сопротивление такой тяжелой среды, как вода, делают практически невозможным проследить ее на сколь-либо большом расстоянии ни в пространстве, ни во времени. Но в пульсациях электрической диафрагмы дело обстоит иначе. Электрическая жидкость настолько разрежена, что пульсация, возникающая в любой ее части, синхронно распространяется по всему телу. Итак, если я захочу поговорить с кем-либо в любой части этого земного шара, все, что необходимо, – это установить связь с таким человеком через посредство магнитного пояса. Чтобы сделать это, мы оба должны быть связаны с ним. Мою связь вы видите вон там, в углу. Эта шелковистая линия, проходящая через потолок, является началом того шнура, который привлек ваше внимание сегодня. Он связан очень прочной платиновой проволокой, металл которой я выбрал из-за его пластичности и проводящих свойств. Цилиндрический барабан, который вы видите под таблицей, имеет три фута в длину и шесть дюймов в диаметре и вмещает двадцать тысяч футов – почти четыре мили – шелкового шнура, длины более чем достаточной, чтобы проникнуть через диафрагму даже в самых высоких широтах. К концу лески прикреплен маленький шелковый шарик шести футов в диаметре, надутый водородом и покрытый каучуковым лаком, который делает его водонепроницаемым и служит для подачи проволоки в область диафрагмы и удержания ее там столько, сколько требуется. Этот крошечный двигатель, который вы видите с рукояткой, прикрепленной к шкиву барабана, опускает воздушный шар и наматывает мою леску менее чем за полчаса. Похожий воздушный шарик и леска запущены к диафрагме из моего дома в Берлине. К концам обоих прикреплены телефоны. Любой телеграфный прибор служил бы одинаково хорошо, но телефон – самый простой, удобный и мой любимый по преимуществу. Вы были свидетелями действия моего метода, и теперь я спрашиваю вас, – поворачиваясь к С. и добродушно подтрунивая над ним, – выполнил ли я свое обещание рационально объяснить свой эксперимент, или я должен довольствоваться репутацией дилетанта в средневековой магии?

– Поскольку вы бросаете вызов, герр барон, – возразил С., решив не быть застигнутым врасплох, – Я, с вашего разрешения, задам несколько вопросов и выдвину несколько возражений, которые кажутся мне уместными, если вы готовы на них ответить.

– Конечно! – засмеялся барон.

– Вы сами признаете, что в настоящее время у вас есть монополия на эту телеграфную систему, другими словами, нет других действующих линий, кроме ваших соединений здесь и в Берлине. Предположим, однако, что существует сотня или один дом и воздушный шар, подключенный к этой диафрагме и передающий одновременные сигналы через эфир, как могло бы быть возможно, чтобы ваш телефон принимал только сообщение Франца, исключая тысячи других сообщений, которые вибрируют во всех направлениях одновременно? Простите меня за то, что я вообразил, что сводящий с ума диссонанс Рэбеля будет выгодно отличаться от звуков из вашего телефона. – и С. откинулся на спинку стула с видом человека, который добился успеха.

– Вы совершенно правы, – возразил барон, – они, несомненно, сделали бы это, если бы все используемые приборы были одинакового типа. Вы, наверное, помните, что я говорил об открытии Эдисоном принципа, используемого в дуплексной системе. Без открытия этого свойства электричества мои эксперименты никогда бы не были проведены. Однако я должен отдать себе должное за расширение и развитие принципа, разработанного Эдисоном. В моей системе этот телефон воспринимает только вибрации, исходящие от другого телефона, электрически настроенного на ту же частоту. Те три винта, которые вы видите через равные промежутки времени на боковой стороне коробки, соединены со стрелками, которые указывают градусы на окружающих их циферблатных пластинах. Возможные комбинации этих трех стрелок на их соответствующих циферблатах, изменяющие их на один градус за раз, представлены 360x360x360 вариантами, или 46 656 000 – более сорока шести миллионов одновременных сообщений могут быть переданы через эфир без вмешательства одного в другое. Такое сообщение, действительно, доходит до каждого телефона, но вибрации – все из которых регистрируются на первой стадии приема – могут быть устранены при их прохождении через вторую или третью стадии. Чтобы связаться с любым человеком, имеющим связь с диафрагмой, вам нужно просто подключить свой телефон к его комбинации.

– Предположим, – сказал C, – более чем одна пара остановилась на одной и той же комбинации?

– Вы, конечно, будете получать, – ответил барон, – сообщения, не предназначенные для ваших ушей, но поскольку вы окажетесь в таком же затруднительном положении, публикуя свои личные дела, я полагаю, что очень небольшого опыта будет достаточно, чтобы заставить вас изменить свою комбинацию. Оскорбления в какой-то степени неизбежны, но новизна скоро пройдет; и, кроме того, осознание того, что вы, возможно, выступаете перед большой аудиторией, заставит вас быть более осторожными в своих словах – уже само по себе значительная рекомендация, – продолжил он подмигнув.

– Не будет ли диафрагма более чувствительной к магнитным возмущениям, чем провода нашей обычной системы? А они, как вам хорошо известно, часто выводятся из строя из-за грозы.

– Раскат грома по телефону – это просто сообщение, и он может быть воспроизведен только прибором, настроенным на громовой раскат, чего вы никогда не сделаете.

– Еще один вопрос, – сказал С, – не повлечет ли значительное количество таких соединений за собой опасность, привлекая электричество в форме молнии?

– Напротив, – возразил барон, – чем больше связей существует между землей и диафрагмой, тем более сбалансированной и постоянной будет регулировка их магнитных балансов.

– Однако, – настаивал С., – это дорогая система. В любом случае ей смогут пользоваться только состоятельные люди.

– Ни в коем случае, – возразил барон. – Единственными индивидуальными расходами были бы телефонные. Одного общественного провода, подключенного к диафрагме, было бы достаточно для небольшого городка. Было бы достаточно даже одного телефона, находящегося в ведении оператора, которому вы просто назвали бы свою комбинацию и который отправил бы ваше сообщение так же, как вы отправили бы письмо по почте.

– Я признаю, что вы ответили на мои возражения, барон, так же быстро, как я их выдвигал. Могу я спросить, каким образом вы пришли к мысли о существовании такого удивительного явления, как электрическая диафрагма, – если только у вас нет какой-либо личной причины скрывать это?

– Ни в коем разе, – откровенно ответил барон. – Но поскольку история слишком длинная, чтобы рассказывать ее вам прямо сейчас, не могли бы вы оказать мне услугу и прийти на ранний ужин в следующее воскресенье? Это была чистейшая случайность, и я не ставлю себе это в заслугу. Это было довольно романтично – произошло буквально прошлым летом в Тироле. Это был счастливый случай, который принес мне пользу в двух отношениях – потому что благодаря ему я не только сделал открытие, но и завоевал жену. Приходите в воскресенье, и я познакомлю вас с одним и расскажу вам о другом.

1879 год

НОВАЯ АЛХИМИЯ

Исповедь о загадочной смерти Уильяма Хансдеккера.

Читатели газет, возможно, помнят, как в одной из утренних газет Сан-Франциско во второй половине прошлого года прочли следующую статью, относящуюся к инциденту, который, вероятно, потерял часть своей значимости из-за того, что произошел в ту неделю, необычайно богатую на самоубийства и кровопролития, и которая не заинтересовала общественность в целом, из-за того, что мало что было известно о субъекте, который, очевидно, был незнакомцем в городе:

"Смерть от взрыва.

Вчера вечером, около половины одиннадцатого, жители Бродвея в районе Стоктон-стрит были напуганы громким взрывом, похожим на взрыв боеприпаса, раздавшимся из подвала здания, в котором недавно располагалась китайская прачечная, хотя, по всей видимости, в настоящее время он не занят. Офицеры Бивен и МакЭлвейни быстро прибыли на место и, распахнув двери, обнаружили тело мужчины, распростертого на полу среди обломков битого стекла и металла, которые валялись повсюду. Небольшой переносной двигатель Бакстера работал во всю мощь, когда вошли офицеры, хотя все механизмы, которые были прикреплены к шкиву, были разрушены, а шкив и коленчатый вал заклинило. Офицер Бивен перекрыл пар. Осмотр тела показал обесцвечивание, но никаких следов смерти от внешних повреждений. Фрагменты кварца с высоким содержанием свободного золота, которые офицеры подобрали среди обломков, указывают на то, что несчастный экспериментировал с каким-то новым процессом обогащения руд, и эта версия становится более правдоподобным из-за секретности, с которой он, очевидно, проводил свои эксперименты. Причину взрыва выяснить не удалось. При нем были найдены записные книжки, бумаги и письма, последние были адресованы "мистеру У. Хансдеккеру, Сан-Франциско" и, очевидно, были написаны кем-то с востока. Эти и другие его вещи, найденные в этом месте, были взяты под охрану офицерами. Циферблат часов был найден в кармане для часов мертвого мужчины, который лежал на левом боку, когда его обнаружили, а прожженное отверстие избороздило его одежду и закончилось маленьким шарообразным куском сплава, прочно впечатанным в настил пола у его бока. Никаких объяснений этому необычному обстоятельству не было предложено теми, кто собрался на месте происшествия".

На следующее утро появился следующий абзац:

"Дознание коронера.

Вчера было проведено дознание над телом мужчины, погибшего в результате взрыва в подвале на Бродвее позавчера вечером. Присяжные установили, что покойным был Уильям Хансдеккер, уроженец штата Пенсильвания, и что он умер от взрыва машины, с которой работал; причина и характер взрыва неизвестны".

Я не знаю, имею ли я право обнародовать факты, о которых говорится в вышеприведенных пунктах. Меня охватывают столько противоречивых эмоций из-за того, что, возможно, я поступаю неправильно. Я даже опасался давать советы по этому вопросу, болезненно боясь, что в таком важном деле даже самый искренний совет может оказаться не таким бескорыстным, как мне хотелось бы. Противоречивые эмоции, о которых я упоминаю, были, во-первых, тягостным чувством, что я являюсь хранителем тайны, в которой я был слишком робок признаться в то время, и могу сделать это только сейчас, будучи уверенным, что служители закона не имеют права заставить меня назвать свое имя; и, во-вторых, осознание того, что при изложении фактов я обязательно затрону вопросы, которые привлекут внимание и вызовут пристальный взгляд ученых, которые смогут сообщить детали, отсутствующие в моем изложении, и тем самым дать подсказку предприимчивым физикам, чтобы они применили на практике описанные мной опыты, тем самым подвергнув общество той же опасности, которой оно подверглось в результате экспериментов, описанных выше. Если бы я опубликовал эти факты, я мог бы поставить под угрозу интересы горнодобывающей промышленности Калифорнии; если бы я сохранил их в тайне, я должен был бы нести невыносимое умственное напряжение. То, что я выбрал первый путь, я считаю, объясняется исключительно эгоизмом, присущим человеческой природе, и поэтому я должен бросить себя на милость своих товарищей. Поскольку в то же время я должен признаться в некоторой слабости и косности морального характера, это послужит доказательством того, что если я недостаточно заботился о других, то, по крайней мере, не щадил и себя.

***

– Друг мой, вы писатель?

– Иногда я действительно немного пишу.

– И у вас есть возможность опубликовать то, что я собираюсь вам рассказать?

– Думаю, да, если в этом нет ничего предосудительного.

– Предосудительного! Мой дорогой сэр, что угодно, только не это. Это очень важно. Это представляет жизненный интерес не только для этого сообщества, но и для всего мира в целом. Это затрагивает величайшие интересы современности. Это имеет дело с проблемой, которая озадачила изобретательность финансистов, государственную мудрость лучших министров, проницательность политических экономистов всех стран. Это уходит корнями в ту же почву, что и наши самые сильные страсти и желания. Откровение, которое я собираюсь сделать, потрясет и ужаснет весь мир.

Тут он сделал долгий и глубокий глоток пива из стоявшего у его локтя бокала.

Этот диалог произошел в одной из популярных пивных Сан-Франциско – одном из тех мест, где собираются люди всех сословий и профессий: художники, писатели, актеры, люди досуга, деловые люди, а пролетарии, впрочем, и другой плебс, не заходили туда по чисто материальным соображениям. По сути, это было квазиподтверждением и prima facie[5], доказательством респектабельности, чтобы находиться там вообще. Это подразумевало, что человек, если он пьет пиво, принимает во внимание обстоятельства его употребления, равно как и обстоятельства самого употребления. Доброжелательность была правилом, а излишества – исключением. Поэтому я критически посмотрел на своего собеседника и попытался составить о нем мнение во время паузы в нашем разговоре – разговоре, который начался за несколько минут до этого с обычного замечания и внезапно перерос в вышеизложенные поразительные наблюдения.

Это был мужчина лет сорока пяти, высокий, довольно худой, с сутулыми плечами, волосы длинные и черные, нос аквилинный[6], цвет лица бледный, борода длинная и прямая – черная, как и его волосы, глаза яркие и пронзительные. Его внешний вид производил впечатление человека с хорошими способностями и образованием, и довольно хорошего воспитания, но такого, которому фортуна не улыбалась своими приветливыми улыбками. Об этом я судил отчасти по его одежде, которая, хотя и была опрятной, не была ни изысканной, ни новой, ее сильной стороной было черное пальто почти канцелярских размеров и хорошо поношенная шелковая шляпа образца брокера; отчасти также по твердости линий его лица, сосредоточенному выражению глаз и твердости плотно сомкнутых, почти бескровных губ.

Он был достойным представителем достаточно распространенного в Сан-Франциско типа – типа, сохраняющего сквозь бесконечные фазы калейдоскопического разнообразия безошибочное родовое сходство, порожденное тем многообразным калифорнийским опытом, который делает обитателя свежего, пылкого, вулканического штата, подобного этому, настолько же превосходящим в интеллектуальных способностях и энергии представителей любого другого сообщества, будь то американское или европейское, а были как и те упрямые путешественники, которые "трудился, и творил, и сражался" с Улиссом, решительные духом, которые "всегда с весельем принимали шторм и солнце"[7]. Он превосходил всех, с кем им приходилось сталкиваться, – кроткоглазых, меланхоличных пожирателей лотосов или грузных, туповатых циклопов.

Мысленно отметив это, я не стал записывать его ни в пьяницы, ни в сумасшедшие, как мог бы и, естественно, сделал бы при менее полном знакомстве с калифорнийской природой, а решил послушать, что он скажет.

– Вы слышали, друг мой, – продолжал он, – о древних алхимиках?

Я зевнул и кивнул.

– Каково ваше мнение о них? – спросил он.

Я сказал ему, что считаю алхимиков средневековья людьми с острым умом и хватким интеллектом, которым помогали лишь тусклые лучи зарождающейся науки, они боролись с проблемами, которые, как показало бы хорошее научное образование, не имели под собой никакой основы, детьми, которые слепо хватались за луну, путешественники, которые при тусклом свете обнаруживали странных гоблинов и призраков леса, которые при полном свете дня превращались в ничто иное, как в искривленные стволы обычных деревьев, люди, чье воображение не было подкреплено опытом, разведчики, чей дух был полон перспективами и возможностями их первого путешествия в неизвестную землю.

– Но, – сказал он, – что бы вы ответили, если бы я сказал вам, что мечта алхимика стала за последние несколько недель свершившимся фактом?

– Я бы сказал, – ответил я, – что вы либо сумасшедший, либо дурак, либо плут, либо, возможно, если отдать вам должное, энтузиаст.

Он ничуть не обиделся, но ответил необыкновенно уверенной и многозначительной улыбкой.

– На чем основаны ваши убеждения? – спросил он.

– На тщательно проведенном химическом анализе, на авторитете лучших металлургов, геологов и физиков эпохи, на неизменном опыте прошлого, на неизменной неспособности самих алхимиков обосновать свои заявления об успехе, когда их подвергали испытанию, наконец, на нехватку самого золота – возможно, лучшее доказательство из всех, ибо если бы метод его производства был открыт, кто может сомневаться, что мир уже был бы наводнен этим сравнительно бесполезным металлом, и что скупость, породившая его, была бы неумолимо отомщена его перепроизводством.

– Ваши аргументы, – ответил он с улыбкой, – хороши лишь в той мере, в какой они хороши, но достаточно ли далеко они заходят? Утверждать, что вещь не может быть сделана, потому что она еще не была сделана, и противоречит нашей оценке точных наук в настоящее время, значит признать невозможность новых комбинаций в различных отделах открытий и претендовать на глубокое научное знакомство со всеми законами природы, в обоих случаях я уверен, что человек с вашим, очевидно, здравым рассудком дважды подумает, прежде чем принять их. Вы находитесь в некотором роде в состоянии короля Сиама, чья вера в догматы определенного миссионера была сильно поколеблена утверждением этого миссионера о существовании страны под названием Голландия, где лошади ходят по воде. Тем не менее, вы не более виновны, чем этот варварский король, который никогда не видел льда и не имел его описания, и поэтому не может быть осужден за то, что было просто его невежеством.

Я скривился от упрека и сделал лучшее, что мог сделать в сложившихся обстоятельствах – выиграл время, сделав заказ официанту в белом фартуке, который ответил со своей обычной готовностью.

– Но, – сказал я, – если предположить, что можно производить золото на заказ в любых желаемых количествах, вы когда-нибудь задумывались о том, какой катастрофический эффект это произведет на человечество в целом? Представляли ли вы себе финансовое землетрясение, которое потрясло бы внутренности торговли до самого ее основания? Мертвый груз, который заставил бы равновесие обменного баланса рухнуть среди воплей и анафем цивилизованного мира? Неудачи торгов, ужас капиталистов, полное недоумение тех бесчисленных единиц, из которых состоит страна – людей с небольшими средствами? Я считаю, сэр, что человек, обладающий властью сделать это, был бы преступником – преступником, если хотите, в том смысле, в каком Наполеон был преступником, в том смысле, что он ниспроверг бы существующие условия общества и принес бы разорение тысячам, даже миллионам, и как преступник, он должен быть безжалостно свергнут и уничтожен.

Я, из-за волнения, несколько вышел из себя, произнося тираду, но был сразу же возвращен в себя моим странным собеседником, который протянул руку через стол, горячо схватил мою и воскликнул:

– Это мои собственные чувства. Вы правы, этого нельзя допустить. Я рад, что встретил нужного человека, я уверен, что вы мне поможете.

– В чем? – спросил я.

– В победе над махинациями группы лиц, которая в настоящее время занимается изготовлением золота, в спасении мира от огромного кризиса, который вот-вот разразится.

Я пристально посмотрел на своего собеседника, чтобы увидеть, могу ли я обнаружить какие-либо признаки сумасшествия в его взгляде или манере поведения. Мне это не удалось, так как он выглядел совершенно спокойным и полным самообладания и пил свое пиво с явным наслаждением – как здравомыслящий человек. Он не был похож на сумасшедшего, его речь точно не была языком дурака. Может ли он быть мошенником? Я решил подождать развития событий, а потом решить.

– Сэр, – сказал я, – я не понимаю, как я могу вам помочь, даже если бы у меня было желание. Я не человек со средствами, и мое время, хотя оно, конечно, принадлежит мне, должно быть использовано привычным образом и для моих обычных целей. Боюсь, что в таком деле я буду плохим помощником.

– Вы ошибаетесь, – сказал он, – то, в чем мне нужна ваша помощь, принесет вам реальную пользу. Вы ведь писатель, не так ли? Так вот, у вас должно быть что-то, о чем можно писать, и я готов вам это предоставить.

Я был вынужден признать, что это был разумный аргумент, обладающий определенным весом.

– Не возражаете ли вы, – сказал я, – раз уж вы предлагаете мне такое соглашение, познакомить меня с вашим именем и родом занятий?

– Меня зовут, – сказал он, – Филипп Холл. Я приехал из штата Нью-Йорк и по профессии инженер-строитель. Я провел много лет на этом побережье, и последние три года экспериментировал с другой группой в истинном методе добычи золота.

– Значит, вы действительно верите в возможность трансмутации металлов?

– Простите меня. Но я ничего не говорил о трансмутации металлов. Я не верю ни во что столь глупое – по крайней мере, при нашем нынешнем слабом владении силами природы.

– Что! – воскликнул я и мой разум вернулся к первоначальной идее сумасшествия. – Вы не верите в трансмутацию металлов, и все же уверяете меня, что можете сделать золото! Ах! Я вижу, что вы все это время шутили.

– Нет, – сказал он серьезно и очень нарочито подчеркнутым тоном, – я не шутил. Я повторяю, что я ничего не говорил о трансмутации металлов, и я не говорил, что могу сделать золото.

– Пожалуйста, объяснитесь, – сказал я.

– Факты таковы, – ответил он, – нет никаких сомнений в том, что золото может быть получено естественным путем без преобразования или трансмутации других металлов. Результат этого процесса я наблюдал своими глазами, однако он был осуществлен не мной, а той стороной, чьим замыслам я хочу помешать.

– Я так понимаю, вы хотите сказать, что он был вашим партнером?

– Так и есть.

– Как же так получается, что если вы действительно сделали важное открытие, о котором вы говорите, разве вы не должны приложить все усилия, чтобы сохранить его в тайне и наслаждаться его плодами? Так поступило бы большинство людей. Мне кажется, что вы поступаете так, что мир назвал бы очень глупым, раскрывая эту тему вообще – если, конечно, вы не просто человек науки, работающий только ради науки, а не ради себя, а вы, простите меня за откровенность, таковым не являетесь; или филантроп, работающий на благо своих собратьев и решительно настроенный на то, чтобы у всех было достаточно золота, чтобы гарантировать, что они не будут больше работать до конца своих дней. В таком случае я прощаюсь и имею честь пожелать вам доброго вечера, – и я встал и, взяв шляпу, приготовился уходить.

– Остановитесь, – сказал мой спутник, – подождите несколько минут, и я все объясню.

Какая-то серьезность в его взгляде, какая-то внушительность жеста вернули меня в сидячее положение, и он продолжил.

– Я признаю, что это кажется странным – расстаться с таким огромным секретом. Я признаю, что это более чем странно – это кажется невероятно глупым. Я признаю, что публикация этой тайны погубит интересы горнодобывающей промышленности этого побережья и на время парализует промышленность и торговлю всего мира. Есть только одна причина, которая может побудить меня к столь странному решению, но, когда я назову ее, вы поймете ее силу.

– Назовите ее, – сказал я.

– Месть! – крикнул он, обрушивая свой сжатый кулак на стол с энергией, которая заставила все стаканы на столах в пределах обширной территории подпрыгнуть и зазвенеть, и внезапно остановила трех официантов в их беспрерывном движении.

Я пристально посмотрел на него и сказал:

– Продолжайте.

– Тот, кого я назвал своим партнером, предал доверие, которое я ему оказал, или, если говорить точнее, не сообщил мне то, что должен был сообщить. В течение трех лет мы экспериментировали вместе. Я дал ему возможность воспользоваться моим теоретическим и механическим опытом. Я планировал и конструировал орудия, которые мы использовали. Я предоставил умение и мозги, он – деньги. По одной из тех счастливых случайностей, которые часто открывают принципы или естественные комбинации, ошибочно называемые изобретениями, однажды он наткнулся на последний шаг процесса, который мы вместе старались довести до совершенства. Я случайно отсутствовал в это время в нашей мастерской и когда я вернулся, я увидел результат. Я увидел улыбку триумфа, озарившую его лицо, но я также увидел дьявольскую и сардоническую ухмылку злобы, скрывавшуюся под ней. Я сразу же потребовал от него объяснить суть этого процесса и повторить его в моем присутствии. Он просто стоял со сложенными руками и улыбался. Я призвал его к мужественности, к его представлениям о справедливости и добросовестности, чтобы он не позорил себя, поступая так подло по отношению к тому, кто столько лет работал рядом с ним. Я видел по его суровому, непримиримому лицу и твердой решимости в его глазах, что жадность и эгоизм за несколько коротких мгновений изменили всю суть этого человека, или, возможно, правильнее сказать, развили в его характере черты, которые всегда были скрыты в нем и лишь требовали обстоятельств и случая для их проявления. В ответ он сказал, что последний шаг в процессе был его открытием, а не совместным, что я не могу претендовать на него ни по закону, ни по справедливости, и взял кусок кварца, который, когда я вышел из комнаты несколько часов назад, был девственно белым и чистым; он с триумфом указал на крупные вкрапления чистого золота, которым он был испещрен, и сказал мне, что если я могу его изготовить, то должен пойти и сделать это. Мой гнев разгорелся. Я бы бросился на него, если бы осмелился, но он был физически гораздо сильнее меня, и я хорошо знал, чем закончится такой конфликт. Он тоже это знал и улыбался с еще более невозмутимым хладнокровием. Если бы у меня было хоть какое-нибудь оружие, я бы, возможно, воспользовался им, но я знал, что применение силы не принесет ничего хорошего, и что мои истинные цели будут исковерканы любым таким действием – ведь я никогда не позволяю даже гневу поколебать мой разум. Тогда я сказал ему, что, прежде чем он будет пользоваться преимуществами открытия, я опубликую все факты всему миру и только он подтолкнул меня к этому. Он сказал мне, что вначале меня сочтут лишь дураком или сумасшедшим, а когда я не добьюсь никакого результата, что, несомненно и произойдет, я только усугублю впечатление, которое произвел вначале. Я закричал в бессильной ярости, что буду продолжать эксперименты один. Он рассмеялся низким, довольным смехом и сообщил, что у меня больше нет его денег. В порыве страсти я воздел руки к небу и поклялся, что осуществлю свою месть, даже если на это уйдут годы, и, потрясая кулаком перед его лицом, покинул это место. Вечером я вернулся, готовый выполнить часть своей программы. Он был слишком быстр и, разгадав мои намерения, убрал всю свою аппаратуру, и не осталось ни следа, ни знака. Сбитый с толку, я несколько дней наводил справки не появлялись ли в окрестности грузовые фургоны, так как знал, что несколько из них он должен был задействовать для столь быстрого перемещения аппаратуры, но он либо подкупил их, чтобы они молчали, либо привлек их из какого-то отдаленного пункта. До вчерашнего дня я не мог получить никакой подсказки. Вчера, когда я с любопытством бродил по улицам, пытаясь по каким-нибудь признакам обнаружить присутствие того, что я искал, мои уши уловили звук из подвала здания на Бродвее возле Стоктона, которое когда-то было занято под китайскую прачечную, (но, судя по всему, которая теперь не работает), который заставил мое сердце подпрыгнуть от радости; это был низкий, ритмичный, приглушенный стук паровой машины, и как жена узнает шаги своего мужа ночью в квартале от дома, так и я узнал стук этой паровой машины – разве я не жил и не работал с ней в течение трех лет? Я остановился, и как только я замер, звук прекратился. Мог ли я ошибиться? Я внимательно посмотрел на подвал, но только на мгновение, и продолжил свою прогулку в расслабленной манере. Если остановка двигателя, рассуждал я, была следствием моей остановки на улице, то за мной наблюдали изнутри, и выдать своими действиями знание этого факта означало бы просто потревожить бдительность другой стороны и отдалить ту самую цель, которую я стремился достичь. То, что подвал на такой людной улице, как эта, оказался незанятым, само по себе было подозрительно. Двери и окна были надежно заколочены досками и заперты засовами. Ничто не указывало на присутствие жизни или деятельности внутри. То, что мой старый партнер выбрал для своей мастерской такое публичное место, не показалось мне странным. Я знал, что у него достаточно ума, чтобы понять, что аксиома о том, что человек никогда не бывает так одинок, как в густонаселенных городах, имеет широкое применение, а поскольку в этом районе живут почти одни южные европейцы, я знал, что деятельность, которая в другом месте привлекла бы внимание, здесь останется незамеченной.

– Когда над городом сгустились сумерки, и я успокоил себя тем, что не стал объектом слежки, я снова подошел к этому месту, но уже с противоположной стороны улицы. Я вошел в небольшой салун или бакалейную лавку, откуда мог наблюдать за обстановкой, и около семи часов заметил, как из узкого переулка со стороны дома, за которым я наблюдал, появилась фигура человека, скрытая плащом и шляпой, так что его невозможно было узнать ни по фигуре, ни по чертам лица. Но я сразу узнал его по походке – это был он, это был Хансдеккер! Он настороженно огляделся вокруг, а затем медленно пошел в сторону Дюпона. Я последовал за ним незаметно и на расстоянии, увидел, как он вошел во французский ресторан на некотором расстоянии вниз по улице, и, увидев его сидящим за ужином через дверь, когда я проходил по другой стороне улицы, я понял, что у меня в запасе по крайней мере четверть часа для скрытного наблюдения, и поэтому вернулся так быстро, как только мог, к дому, за которым я наблюдал. В магазине, расположенном выше по улице, работал итальянский торговец хламом, который был необщителен и делал вид, что не понимает, когда его спрашивали о подвале. Я поднялся по переулку сбоку от дома к задней части и увидел дверь, сообщающуюся с подвалом. Я вычислил свою жертву; следующим моим шагом было найти средства, чтобы осуществить задуманное – а именно, незаметно наблюдать за его действиями. Дом был каркасный, и я сразу понял, что, проделав шнеком отверстие от аллеи в диагональном направлении через боковую часть дома, я смогу получить сносный обзор того, что происходит в подвале. Но поскольку я не был уверен, с какого места лучше всего будет виден аппарат, я решил, что сначала нужно проделать пробное отверстие, чтобы точно сориентироваться. Я боялся возвращения Хансдеккера, так зовут моего старого партнера, и поэтому отступил, решив вернуться сегодня вечером со всем необходимым для моих исследований. Это я и сделал, пока он отсутствовал ужиная в тот же час, и за время его отсутствия мне удалось не только просверлить отверстие, но и два других отверстия возле аппаратом. По огромной глыбе кварца, лежавшей на столе и в непосредственной близости от отверстия, я понял, что он намеревался применить свое открытие этим вечером в более амбициозных масштабах, чем ранее. И, под предлогом покупки чего-то ненужного мне у итальянского торговца хламом, который почти живет в магазине, этот человек неохотно признался, когда убедился, что я знаю о существовании двигателя в подвале, что, по его мнению, машинист, которому он принадлежит, зарабатывает на жизнь ночной работой, поскольку он обычно слышал, как он работает между одиннадцатью и двенадцатью. Сегодня в одиннадцать вечера я собираюсь быть в этом доме и выяснить путем фактического наблюдения природу последнего этапа процесса, который он использует – то есть, если я смогу сделать это путем простого осмотра, в чем я ни в коем случае не уверен, поскольку склоняюсь к мысли, что он использует что-то, что может потребовать анализа для определения его природы, и если это так, поскольку я твердо решил докопаться до сути дела, я должен использовать другие средства. Я в отчаянии. Мне не для чего жить сейчас, кроме как для того, чтобы узнать это. Я уже немолод. Неужели жадность этого негодяя, этого мерзавца, этого низкого, беспринципного негодяя помешает мне получить желаемые знания? Сэр, я твердо решил скорее умереть, но добиться своего. Может статься, что я потерплю неудачу в своих попытках. Может статься, что мой противник, хитрый, как Люцифер, окажется более чем сильным противником для меня, если случится худшее, и поэтому я решил отправиться в сопровождении кого-нибудь, связанного с прессой, кто сможет помешать осуществлению замыслов этого негодяя, если со мной произойдет какой-нибудь несчастный случай, опубликовав все подробности и сообщив их всему миру. У вас, господ журналистов, обычно хватает ума оценить все, что происходит, и, как правило, вы достаточно научно подкованы, чтобы понять это. Вы или кто-то из вашей профессии – единственные люди в мире, кому я мог бы доверить подобное дело, поскольку необходимые знания, такт, любовь к приключениям и смелость, чтобы пойти на них, есть только у вас. Вы пойдете со мной?

И он закончил свою речь, усевшись в кресло прямо передо мной и пристально и серьезно глядя мне в лицо.

Признаюсь, его история заинтересовала меня. Я почувствовал к нему симпатию, и последний деликатный комплимент перевесил чашу весов. Я сказал ему, что пойду и буду выступать в качестве зрителя, но никак иначе. Я сказал ему, что до тех пор, пока не будет попыток взлома дома или нарушения мира, я буду сохранять нейтралитет, но если будет хотя бы намек на насилие или другие незаконные действия, я немедленно прослежу, чтобы об этом были уведомлены соответствующие власти.

– Если бы я захотел привлечь к этому делу полицию, – продолжал мой спутник, – я, конечно, мог бы это сделать, но как я смог бы объяснить малообразованным людям природу моего расстройства и цель моей мести? Это будет воспринято, что я действую незаконно, и я прекрасно знаю об этом. У меня нет и тени доказательств для обвинения против Хансдеккера. У него достаточно денег, чтобы купить правосудие, даже если произойдет убийство, и он может смеяться над несколькими годами заключения с вероятным помилованием через половину срока. Нет, мой единственный шанс побороть его, если он уйдет от меня, – это заручиться сотрудничеством того, у кого есть возможность и желание опубликовать факты, чтобы все могли воспользоваться тайной, которой в противном случае пользовался бы он один. Я знаю, что вам тоже нужно проверить этот процесс, и, возможно, вы сможете использовать его в своих целях. На этот риск я готов пойти – короче говоря, я готов использовать любой шанс и сделать все, чтобы победить Хансдеккера.

Его лицо раскраснелось. Я посмотрел на часы. Было только десять. Десять минут ходьбы приведут нас на Бродвей, так что время выдвигаться еще явно не пришло. В моей крови разгорелась перспектива захватывающего ночного приключения с некоторым оттенком романтики, но я все еще сомневался в здравомыслии, если не в нормальности, моего друга. Поэтому я подумал, что было бы неплохо выведать у него сведения про процесс, о котором он упомянул, прежде чем отправляться в путь, тем более что время для этого еще было.

– Если вы хотите, чтобы я, – сказал я, – опубликовал про этот процесс миру на определенных условиях, мне, конечно, необходимо иметь некоторое предварительное представление о его природе, иначе я могу столкнуться с аппаратами и механизмами, смысл которых без наставника будет для меня закрытой книгой, и вместо того, чтобы быть просвещенным о том, что мне предстоит увидеть, я стану просто растеряным и оцепенею. Этот ваш процесс очень сложный, очень научный? Расскажите мне что-нибудь об этом сейчас, чтобы я мог понять то, что я увижу.

– Друг мой, – сказал он, глядя на меня неподвижно, как обычно, и говоря очень серьезно, – процесс совершенно прост, насколько я знаю его этапы, и я полагаю, что последний этап, которого я не знаю, также совершенно прост. При производстве золота моей целью было просто подражать природе. Я не видел в природе ничего, что могло бы оправдать положение, что она когда-либо создавала один металл из другого. Я видел лишь то, что убеждало меня в том, что все металлы – да, все минеральные вещества – имеют общую основу. Как в органических структурах биоплазма является общей основой для всех, хотя мы все еще не знаем законов, по которым она развивается в различные виды и роды, так и в неорганической материи сами молекулы идентичны, хотя мы не знаем физических причин и химического родства, которые привели их к принятию различных форм, в которых мы их видим. То, что мы не можем с помощью тепла, самой мощной природной силы, о которой мы до сих пор хорошо осведомлены, изменить атомное расположение элементарных веществ так, чтобы продемонстрировать их в других формах, наводит на мысль, что тепло, возможно, в действительности не является самой мощной физической силой во Вселенной. Применяя большое тепло, мы можем перевести самые тугоплавкие твердые вещества в жидкое состояние, применяя его в еще более интенсивной степени, мы можем сделать их летучими – но элемент, будь то твердое тело или газ, все равно остается тем же элементом. Если мы переведем серебро в парообразное состояние, то сможем сконденсировать его в не что иное, как серебро. Все минералы и металлы следуют тому же правилу. Само по себе тепло не произведет такого изменения в их молекулярном состоянии, чтобы вызвать те атомные различия, которые мы называем плотностью, удельным весом, цветом, текстурой, твердостью и т.д. и т.п. То, что в природе не существует силы, способной сделать это, указывает либо на высшую стабильность, либо на высшую неэффективность природы. Я не думаю, что наше нынешнее несовершенное знакомство с физической вселенной оправдывает нас в принятии любого из этих положений как доказанного. Ошибка средневековых алхимиков была ошибкой не рода, а степени. Инстинкт, который привел их к мысли, что они могут создать или реконструировать материальную субстанцию, назовите, если хотите, эту материальную субстанцию металлом и назовите этот металл золотом (конкретика не мешает принципу), был не более подвержен ошибкам, чем инстинкт бессмертия, который, как говорят, является общим для человеческой расы. Если в природе существует врожденная сила для осуществления последнего, то почему не первого? Утверждать, что человек не смеет или не может вмешиваться в природные явления, не может подчинить своей воле физические силы, значит выдвигать аргумент, который опровергается повседневным опытом нашего времени. Колумба высмеивали за его самонадеянность, когда он воображал, что может найти Восток на Западе, но высмеивали именно невежество, а не знание. Если бы древние алхимики следовали природе в создании золота и производили его естественным способом, они были бы избавлены от разочарования, которое всегда преследует исследователя, слишком самонадеянного или слишком ленивого, чтобы отслеживать только принципы и не прослеживать их до самых корней. Возможно, в какой-то упорядоченной схеме Провидения время для такого открытия еще не пришло. Однако в нашем деле это ни к месту. Золото, рассуждал я, редко встречается вне кварца в свободном состоянии. Химическое воздействие может соединить другие элементы с золотом, но эти элементы можно разделить. Однако связь золота и кварца можно объяснить только двумя предположениями: либо золото и кварц затвердели одновременно, и первое было опутано вторым в самом процессе затвердевания, либо золото впоследствии образовалось в кварце. Первое предположение, по крайней мере, доказывает необычайную близость между этими двумя веществами, так почему бы золоту при охлаждении и переходе из жидкого в твердое состояние не попасть в другие минералы, а также в кварц? Последнее, казалось бы, доказывает беспрецедентное и немыслимое свойство материи. Здесь действительно были рога дилеммы[8]. Последний рог быка, однако, кажется, был тем рогом, который следовало принять. Казалось более разумным предположить, что золото образовалось внутри кварца как его естественная часть под действием какой-то быстрой, бурной и трансцендентной силы, чем то, что оно неизменно попадало туда во время медленного процесса охлаждения. Шансы против последнего были, по крайней мере, по моей оценке, в соотношении многие миллионы к одному. Шансы были примерно равны за или против первого, если предположить, что в природе может быть найдена сила, достаточно мощная, чтобы изменить то расположение атомов в минеральных веществах, которое, как я полагал, эквивалентно изменению их внутренних качеств. Была ли в природе сила, спросил я себя, могущая сделать это. С научной точки зрения тепло было сведено к простой вибрации атомов, составляющих нагретое вещество. Существовала ли в природе сила, которая могла бы применить это тепло с такой силой, чтобы заставить эти атомы, находящиеся в таком состоянии, изменить свое расположение и, как бы изменяясь под нестерпимым натиском, принять новую форму? Та сила, которую мы называем электричеством, безусловно, была способна обеспечить это внезапное, бурное и запредельное тепло. Самые тугоплавкие вещества мгновенно расплавлялись под его воздействием в виде молнии. Как я могу сказать, что огромные, сильные и внезапные разряды этого электричества, не могли действительно образовать металлы, с которыми мы знакомы, внутри соответствующих минералов, которые их содержат? Как я могу сказать, что такой процесс, возможно, еще не продолжается, пока еще невидимый и неизвестный? Какой шанс получить какие-либо знания по вопросу, который требует от исследователя достаточно острого зрения, чтобы проникнуть в недра земли, и достаточно острого, чтобы обнаружить мгновенные изменения в её организации? Если в породе, которая, как известно, была бесплодна в отношении металла, вдруг обнаружится золотая жила, в одном месте, возможно, в плотном рудном теле, как будто какая-то сила израсходовала там свою мощь, а в другом – в виде бесцельных провалов, отрогов и пустот, как вспышка молнии, этот факт, несомненно, будет объяснен на основании гипотезы, что предыдущие поиски были ошибочными. Кто может сказать, что такие явления не могут произойти в открытых в настоящее время шахтах, и что старатель может не наткнуться на жилу золота, которой не было минуту назад, и при этом остаться в полном неведении об этом факте, если только она не окажется в том самом месте, где он наносил удар киркой. Разум подсказывал мне, что все это может быть так, но все же было много шансов и против этого. То, что в принципе может оказаться верным, тем не менее будет трудно реализовать на практике. Скудость золотоносного кварца на нашем земном шаре, скудость золота даже в тех породах, которые были золотоносными, указывали на то, что должны быть выполнены условия, которые нелегко выполнить. Тем не менее, я решил провести эксперимент согласно этой теории, и около трех лет назад мне удалось заинтересовать Хансдеккера в моем предприятии. Я убедил его аргументами в осуществимости идеи, и он приобрел небольшой портативный двигатель мощностью в две лошадиные силы, к которому мы присоединили пластинчатый электрогенератор, и проводили эксперименты как можно более скрытно на массивах девственной породы. Вначале мы просто собирали электричество в лейденские банки, а когда собирали мощный заряд, посылали его через кварцевую массу, изолируя или проводя в зависимости от наших идей, но безрезультатно. Мы применяли удары током достаточно мощные, чтобы расплавить небольшие куски породы, но все равно не добились успеха. Мы испробовали различные температуры, мы пытались вызвать такие естественные условия, которые, как можно предположить, существуют в природе. Но успеха не последовало. Странное очарование, казалось, привязывало нас к нашей задаче, и Хансдеккер продолжал предоставлять средства, которые, после первых затрат на двигатель и электрическое оборудование, по правде говоря, не были для него большой нагрузкой. Иногда мы не экспериментировали по несколько недель, а затем, когда нас захватывала новая идея, работали почти непрерывно день и ночь Я не могу сказать, что мы были ближе к открытию в тот день, когда Хансдеккер наткнулся на него, чем в первый, и если бы он пришел к этому результату путем экспериментов и логических умозаключений, я был бы последним человеком в мире, кто отказал бы ему в заслуге за это Но мое знание этого человека убеждает меня, что это было не так. Если бы не моя оригинальная идея, успех никогда не был бы достигнут никем, и мысль о том, что такой низкий, ничтожный, невежественный тупица, как этот, должен быть тем, кому судьба благоволит наслаждаться плодами этого возвышенного открытия, исключая меня, который действительно является инициатором и разработчиком процесса, достаточна, чтобы наполнить меня безумием и заставить меня сомневаться, существует ли вообще справедливость во вселенной. Я уверен, что последний шаг, с помощью которого он достиг успеха, должен быть совершенно простым, иначе случайность никогда бы не подбросила его на его пути, и он никогда бы не смог увидеть или понять его. Я сомневаюсь, что он смог бы развить какую-либо идею до конца, хотя, поскольку он когда-то занимался сантехническим ремеслом, он, несомненно, сможет сконструировать любое изделие в своей области. Теперь вы знаете основные моменты дела, и, поскольку, как я вижу, уже без четверти одиннадцать, нам лучше уже двигаться по Кирни.

Мы взяли свои шляпы и пошли по улице, пока не дошли до Монтгомери-авеню, по которой вышли на Бродвей. Прибыв сюда, мы под руководством Холла прошли по одной стороне улицы два квартала, затем бесшумно спустились по другой стороне и остановились у небольшого узкого переулка, отходящего от улицы. Здесь Холл наклонил голову и прислушался. Затем он выпрямился и покачал головой. Затем он прошел на цыпочках несколько ярдов по переулку, подняв вверх руку в знак предупреждения, и наконец остановился и, опустившись на колени, устремил свой взгляд в сторону дома у земли. Простояв в таком положении около минуты, он поднял голову и позвал меня подойти к нему, что я немедленно сделал, как можно бесшумнее, и, подойдя к нему, заметил два отверстия от шнека среднего размера в той стороне дома, где он стоял на коленях. Он приложил глаз к одному из них, и я, следуя его примеру, опустился на колени и приложил глаз к другому. Я обнаружил, что смотрю вниз на внутреннюю часть подвала обычного здания размером примерно тридцать футов в длину и шестнадцать в ширину с точки, расположенной всего в нескольких дюймах от потолка. Беглый взгляд показал, что одна из сторон комнаты все еще занята столами для глажки белья, используемыми китайскими прачками, а в центре пола стоит небольшой переносной двигатель Бакстера мощностью около двух лошадиных сил, от шкива которого шел ремень к другому шкиву, соединенному шпонкой с валом, на котором висело большое колесо из толстого листового стекла диаметром около четырех футов. Периферия этого стеклянного колеса в одном месте проходила через шелковые прокладки или буферы, трение которых о стекло было, как я знал, обычным способом получения электричества. Боковая часть колеса вращалась в непосредственной близости от металлического цилиндра, который, как я знал, был обычным проводником или приемником тока, генератором которого являлось колесо. От цилиндрического проводника шел металлический стержень к другому механизму, который я должен описать подробно. По всем признакам это была огромная лейденская банка, но ее конструкция была оригинальной. На широком основании из воска стояла конструкция, напоминающая большой цилиндрический котел или чан, но состоящая из последовательных ярусов широких стеклянных колец, наложенных друг на друга таким образом, чтобы образовать непрерывный сосуд. Диаметр этого составного сосуда составлял около шести футов, а высота – столько же. Внутри и снаружи он был покрыт оловянной фольгой на расстоянии около фута от дна, его крышка или верхняя часть была просто круглой стеклянной крышкой, покрытой, как и бока, оловянной фольгой, а через отверстие в верхней части проходил железный стержень, заканчивающийся набалдашником на высоте около фута от верхней части крышки. На самом деле это была огромная лейденская банка емкостью, насколько я мог судить, от шестисот до восьмисот галлонов – грозный накопитель, когда заряжен. Прямо под ручкой, которая заканчивала стержень, висел поперечный стержень, работающий на шарнире, так что электрический ток мог подаваться в любую точку в пределах широкой области, центром которой была банка. В пределах этой зоны к полу и потолку были прикреплены прочные балки, укрепленные столь же прочными балками, соединяющими их, а к верхней балке был прикреплен блок, канат которого поднимался или опускался с помощью брашпиля и обычных зубчатых колес. Чуть ниже крюка на конце каната в грубом ящике, в котором его, очевидно, и привезли, лежала огромная глыба чистого белого кварца. Этот блок, по моим оценкам, весил не менее полутонны. Стол, стулья, небольшая печь, охапка дров, сундук, несколько предметов одежды, висевших на гвоздях в стене, несколько кастрюль, сковородок и провизии на одном из боковых столов, обычная походная кровать в одном из углов, покрытая одеялами, и на кровати человек – все это, хотя и потребовало значительного времени для передачи информации с помощью языка, все же было передано моему мозгу через глаза в одну секунду. Мое внимание сразу же сосредоточилось на фигуре, лежащей на кровати. Это был крупный, плотного телосложения мужчина в рубашке с засученными рукавами, он в данное время уже избавился от пиджака и жилета, с потрясающей головой, тяжелой челюстью, окладистой бородой и решительным выражением лица, очевидно, он был глубоко материалистичен и практичен, лишен воображения и во всех отношениях диаметрально противоположен человеку, который стоял на коленях и заглядывал в шнековое отверстие у меня под боком. Он курил деревянную трубку, но, казалось, не думал. Казалось, он просто ждал, и ждал только по делу.

Маленький двигатель – котел и двигатель в одном, с цилиндром на вершине котла – был, как я мог видеть, уже заведен. Вскоре мужчина встал, подошел к двигателю, проверил манометры, потом потянулся к охапке дров и положил в топку еще пару поленьев, повернулся и осмотрел стеклянное колесо, шелковые прокладки, ремень, огромный составной сосуд, и наконец, подойдя к месту, где кварц покоился в ящике, ощупал все рукой, а затем накинул кольца четырех веревок, прикрепленных к углам ящика, на крюк на конце шкива. Повернувшись к двигателю, он постепенно пустил пар, и по мере вращения кривошипа огромное стеклянное колесо медленно заскользило между шелковыми буферами. Затем он повернул вентиль котла еще немного, и колесо пошло быстрее. Мужчина посмотрел на часы, набил трубку, пошел и снова лег на кровать. Я посмотрел на часы – было пять минут одиннадцатого. Я посмотрел на своего спутника, он сильно дрожал, но все еще не сводил глаз со шнекового отверстия. Я продолжил наблюдение, но ничего больше не происходило. В этой сцене не было ничего, кроме "натюрморта" неподвижной фигуры, курящей на кровати, и оживления бесшумного мотора и бесшумного механизма, которому он давал жизнь. Жизнь? Меня поразила мысль: что он делал? Здесь был паровой двигатель, работающий на полную, очевидно, он работал явно на пределе возможного. Он быстро вращал стеклянное колесо между шелковистых подушечек. Очевидно, это было приложением его силы, затрат его энергии. Но что, спрашивал я себя, было смыслом и финалом всего этого? Я знал, что тепло, выделяемое при сгорании древесины в топке двигателя, превращается в движение под действием кривошипа, но во что в конечном счете превращается это движение, тормозимое трением? Я смотрел на стеклянное колесо, трущееся о свои буферы, я смотрел на цилиндрический проводник, я смотрел на колоссальный сосуд. Прозрачная у основания, свинцового цвета на вершине, он стояла молча, неподвижно, отказываясь выдать секрет, который ему доверили паровая машина и стеклянное колесо. Прошло пять минут, десять; все еще двигатель продолжал свое устойчивое, механическое движение, неумолимое, как машина судьбы, все еще вращалось колесо, и все еще сосуд, огромный резервуар, в который вливался этот поток энергии, стоял неизменным и бесстрастным, как Сфинкс. Мой спутник тоже не отрывался от картины, по-прежнему стоя на коленях возле меня и приковав взгляд к отверстию от шнека. Пока я смотрел, казалось, прошли века. Все было таким неизменным, таким спокойным, таким механическим, что это становилось невыносимым. Я поднялся на ноги. Я посмотрел на звезды. Они тоже были спокойными, механическими, медленно вращающимися. Все, сверху и снизу, казалось, было связано, чтобы действовать в унисон, чтобы удержать эту идею в моей голове. Я снова опустился к отверстию. Ах! Там произошла перемена. Мужчина встал. Он снова посмотрел на часы, подбросил еще немного дров в двигатель, а затем подошел к брашпилю. Он начал вращать колесо. Медленно, линия за линией, дюйм за дюймом, ящик с массой кварца поднимался все ближе к блоку над ним, пока не достиг высоты около трех футов над полом. Здесь его оставили в покое, мужчина внимательно осмотрел его, посмотрел на часы и снова лег на кровать. Я тоже посмотрел на время – было только двадцать минут одиннадцатого. Но эта небольшая фаза действия принесла мне облегчение. Теперь я занялся математикой. Я начал вычислять: если паровая машина мощностью в две лошадиные силы будет работать на полную мощность, как это, очевидно, и происходило, в течение получаса, и если сила, которую она развивает, будет накапливаться, а не расходоваться, то какова будет совокупная энергия? Время, пространство и вес, являющиеся коррелятами в механике. Я подсчитал, что это было бы эквивалентно поднятию шестнадцати с половиной тонн на один фут за одну секунду. Но зная, что эта механическая энергия должна была превратиться в мгновенную силу, природа которой была мне неизвестна, я не мог рассчитать динамические эффекты удара тока. То, что вся эта накопленная сила должна была быть мгновенно применена в виде электричества, я знал со слов моего спутника, но не мог представить, каков будет результат. Я посмотрел на своего спутника, и на этот раз. он поднял голову и встретил мой взгляд. Его лицо было бледным, губы сжаты, а тело сильно дрожало.

– Я полагаю, – сказал он, – что Хансдеккер собирается провести процесс прямо сейчас.

И он снова приложил свой взгляд к отверстию.

Я тоже стал смотреть. Хансдеккер встал, посмотрел на часы, по моим было половина одиннадцатого, и, отойдя в конец комнаты, взял большую кофейную банку, наполненную каким-то черным веществом, похожим на древесный уголь, и, поднеся ее к ящику, принялся трясти содержимое над кварцем, пока чистая белая масса не покрылась этим веществом и полностью не почернела. С губ человека, находившегося рядом со мной, сорвалось сдавленное восклицание, но я не обратил на него внимания, настолько меня заинтересовал результат того, что происходило внизу. Хансдеккер поставил емкость на место, откуда взял, и взял со стола трость, конец которой был воткнут в горлышко обычной винной бутылки, которую он стал крепко фиксировать давлением руки. Затем он взял трость в правую руку и приложил дно бутылки к концу горизонтального стержня, который с помощью шарнирного соединения перемещался по вертикальному стержню, выступающему из верхней части большой банки. Этот стержень, поворачиваясь по дуге примерно на девяносто градусов, как я видел, оказывался в непосредственной близости от кварца в подвешенном ящике. Бутылка, как я видел, использовалась им из-за непроводящих свойств стекла. Теперь он начал очень медленно толкать стержень в направлении кварца. Я на мгновение посмотрел в сторону своего спутника и ничего не смог уловить на его лице, так как оно было вплотную прижато к стене дома, но мне показалось, что я слышал, как громко бьется его сердце. Когда через секунду я оглянулся, конец стержня лежал примерно в футе от кварца, который Хансдеккер внимательно рассматривал. Казалось, он был удовлетворен и снова приложил свою трость с бутылкой к стержню. Я увидел, как стержень приблизился к кварцу на дюйм или два, а затем – свет, подобный ослепительному блеску полуденного солнца, внезапно вспыхнул в моем зрении, в ушах раздался звук, подобный выстрелу из пушки, и через мгновение все снова стало темным и неподвижным. Я вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы увидеть, как Холл сворачивает за угол переулка. Я последовал за ним и не прошел и полквартала по Бродвею, как встретил спешащих офицеров Бивена и Мак-Элвэни.

Я прошел мимо них незамеченным, но последовал за ними обратно к дому и смешался с толпой, которая собралась к месту происшествия со всей округи. Я присутствовал, когда двери подвала были распахнуты, и труп Хансдеккера был найден среди обломков разрушенного оборудования. Я подобрал, и другие подобрали, фрагменты кварца полного чистого золота, оцениваемого (так мне потом сообщил эксперт, которому я показал один из образцов, унесенных с собой) 15 000 долларов за тонну. Различные причины удерживали меня от раскрытия офицерам в то время и коронеру впоследствии того, что я знал об этом деле, главными из них были желание скрыть роль, которую я сыграл в этом деле, и страх, что я мог быть втянут в утомительное и надоедливое расследование. Я подтверждаю все факты, изложенные в первых абзацах этой статьи, в том виде, в котором их написал репортер, и теперь, когда я раскрыл все, что мне известно об этом происшествии, мне приятно успокоить свой разум и знать, что друзья Хансдеккера, если это повествование когда-нибудь попадется им на глаза, будут утешаться тем, что они, по крайней мере, знают обстоятельства, при которых он пришел к своему концу. Последуют ли ученые за подсказкой Холла и Хансдеккера, действительно ли заполнят рынок золотом и тем самым навлекут на общество ожидаемые в этом случае беды, я оставляю решать будущему. Было ли вещество, которое Хансдеккер вытряхнул из канистры на кварц, древесным углем, и, если было, то имело ли оно какое-либо отношение к образованию золота в кварце или к взрыву, который сопровождал его – были ли образцы с золотом, которые мы подобрали после аварии, действительно фрагментами этой потревоженной кварцевой массы или были принесены туда самим Хансдеккером с какой-то другой целью – это такая же загадка для меня, как и для моего читателя. Однако из судьбы Хансдеккера можно извлечь один урок – ненаучные люди не должны играть с электричеством или делать колоссальные лейденские банки, думая, что в них заключены миллионы. Холла я с тех пор не видел. Думаю, он уехал из Сан-Франциско. Возможно, даже сейчас он экспериментирует на основе последнего опыта Хансдеккера, если это так, то я с уверенностью ожидаю либо некролога в две строки в какой-нибудь калифорнийской газете, ибо я уверен, что он никогда не покинет Калифорнию, и имя следующего калифорнийского Монте-Кристо будет Филип Халл.

1879 год

ВОЗДУШНЫЙ КОРАБЛЬ ФИЛИППА ХОЛЛА

Проходя утром по Фримонт-стрит, я был окликнут с противоположного тротуара мистером Эндрю Эйткеном из компании "Литейные заводы "Циклоп", который, сумев привлечь мое внимание и замедлить мои шаги, перешел через дорогу на мою сторону улицы и сказал следующее:

– Вы как раз тот человек, которого я хотел увидеть. У меня есть кое-что для вас – кое-что по вашей профессии. Вот это, – и протянул бумажный пакет, который выглядел так, будто в нем была рукопись, и вложил его мне в руки.

– Ну и, – сказал я, – что вы хотите, чтобы я с этим сделал? Что это?

– Это рукопись или какой-то рассказ, – ответил Эйткен, – и я хочу, чтобы вы опубликовали её в какой-нибудь из ведущих газет. Её прислал мне день или два назад один джентльмен, для которого наша фирма в последнее время много трудилась, с просьбой проследить за тем, чтобы она была опубликована, и, конечно, я хочу это выполнить. Я знаю, что вы можете помочь мне в этом деле, если захотите.

– О чем эта рукопись? – спросил я.

– Я знаю не больше, чем вы. У меня не было времени заглянуть в пакет, даже если бы я счел нужным это сделать. Подождите, – он достал из кармана пальто письмо, – вот письмо, которое пришло вместе с пакетом, и в нем вы найдете все, что я знаю об этом деле.

Я открыл письмо и прочитал нижеследующее:

"Найтс Фекри, 20 сентября 1879 года.

Эндрю Эйткену, эсквайру, литейный завод "Циклоп", Сан-Франциско:

"Дорогой сэр!

Прилагаю тратту[9] на 587,65 долларов в Банке Калифорнии, которая закрывает счет между нами. Вместе с этим письмом вы получите пакет с рукописью, и я буду очень признателен, если вы передадите ее для публикации в какой-нибудь ведущий журнал Сан-Франциско. Я хотел бы, чтобы она попала в руки какой-нибудь надежной и солидной газеты, где на эту тему не будут смотреть как на гениальную выдумку, а отнесутся с уважением и доверием, которых она заслуживает. Дело, о котором идет речь, имеет национальное и, можно сказать, даже мировое значение, и единственная причина, по которой я не опубликовал его в каком-нибудь восточном периодическом издании, – это патриотические чувства, которые я испытываю к Калифорнии, и желание, чтобы Тихоокеанское побережье не потеряло престиж, который неизбежно связан с подвигом такого характера, а показало всему миру, что оно опережает его по уму, изобретательности, энергии и независимости мысли и действий, точно так же как и по своим климатическим условиям, продуктивности своей почвы и богатству своих минеральных пластов. Повествование будет говорить само за себя и должно убедить даже самого скептически настроенного человека в его истинности на основании одних лишь временных свидетельств. Я уверен, что оно наверняка столкнется с неприятием ученых, равно как и с пустопорожней недоверчивостью невежд, ибо разве со всеми самыми важными достижениями в науке, искусстве и открытиях никогда не происходило подобного? Однако пройдет не так много времени, прежде чем я докажу его истинность всем очевидцам. Мне мешает сделать это немедленно только мое желание провести еще одно испытание перед демонстрацией. Пожалуйста, вышлите мне три дюжины болтов и гаек, того же размера, что и в прошлый раз, в Окдейл, как и раньше.

Ваш покорный слуга, Филипп Холл".

Когда я прочитал подпись "Филип Холл", я удивился и, обратившись к Эйткену, спросил его, знаком ли он с этим человеком.

– Не совсем, – ответил Эйткен. – я видел его только один раз, около шести месяцев назад. С тех пор я общался с ним только через письма.

– Что он за человек? – спросил я взволнованно. – Какова его внешность? Какова его профессия?

– Насколько я помню, – ответил Эйткен, – это человек примерно средних лет, высокий, смуглый, с сильными чертами лица, и по стилю его заказов и исполнению его планов и чертежей я должен был бы судить, что он более чем хорошо знаком с инженерным искусством.

Описание Эйткена был достаточно точным, чтобы убедить меня, что этот Филип Холл был человеком, который имел со мной более чем общие интересы, и вот как: около года назад я случайно встретил в общественном месте человека с вышеупомянутым именем и подходящего под вышеупомянутое описание, и, после разговора на тему алхимии, был заинтересован сопровождать его к зданию на Бродвее, где человек, которого он назвал своим партнером, был, как он утверждал, занят производством золота с помощью электричества из кварцевой породы. Мы наблюдали за действиями этого человека, которого звали Хансдеккер, через отверстия, которые Холл предварительно пробурил в боковой стенке дома; и во время неразберихи, вызванной катастрофическим взрывом, который и привел к смерти Хансдеккера, Холл исчез, и с тех пор я ничего о нем не слышал. Однако в ходе этого эпизода он произвел на меня такое сильное впечатление своим умом и изобретательностью, что, признаюсь, мне было очень интересно узнать о нем побольше. Поэтому, попрощавшись с Эйткеном и заверив, что выполню его поручение, я положил пакет в карман и отправился ту же пивную, где ранее встретился с Холлом, и где, как я знал, у меня будет возможность для спокойного ознакомления с рукописью. "Чем занимался Холл?" – думал я по дороге туда. – "Какое новое направление приняла его изобретательность? Или он наконец-то преуспел в производстве золота тем процессом, который остался неясным и неопределенным из-за судьбы его партнера?" Размышления были бесполезны, поэтому, прибыв на место, я сел, открыл пакет, достал рукопись и принялся читать.

СООБЩЕНИЕ.

Моя цель публикации нижеследующего сообщения миру до публичной демонстрации факта, о котором оно повествует, состоит в том, чтобы заверить себя, что в случае непредвиденной случайности, случившейся со мной, запись об этом подвиге не будет окутана мраком и забвением – тем более, что характер предприятия был особенно опасным. С этим извинением в качестве прелюдии я и начну свой рассказ. Меня зовут Филипп Холл, моя профессия – инженер-строитель. Я приехал в Калифорнию из штата Нью-Йорк много лет назад и с тех пор я опробовал себя в разных направлениях с переменным успехом. В течение последнего года я испытал прилив удачи. Подробности о характере этой удачи несущественны и не относятся к теме. Калифорния дает так много примеров внезапных изменений в этом отношении, что мой случай не должен вызывать удивления. Мне достаточно сказать, что из бедного и борющегося за свое дело профессионала я внезапно превратился в капиталиста с необычайными возможностями для увеличения своего капитала. Я оказался в положении, позволяющем помогать моим друзьям и потакать моим собственным идеям, какими бы они ни были. Первое было приятной, но не обременительной обязанностью, так как бедняк обычно не обладает избытком друзей, второе приняло форму проекта, который привлекал мое внимание в течение многих лет, но я никогда не находил возможности его осуществить. Это было ни больше, ни меньше, чем решение проблемы воздушной навигации. Ученые, правда, в последние годы теоретически размышляли над ней, некомпетентные практики тратили время и деньги на испытания, которые были обречены на провал, теоретики выдвигали теории, которые не выдерживали испытания практикой, практики недостаточно учитывали силу элементарных законов природы, капиталисты не стали бы ввязываться в предприятие, которое так часто пытались осуществить и так часто терпело неудачу, что это мало обнадеживало даже самых оптимистичных. Пророчество поэта, который "Услышал, как небеса наполнились криками, и оттуда пролилась ужасная роса От воздушных флотов наций, сражающихся в синих небесах[10]", казалось столь же далеким от осуществления, как и во времена Монгольфье. Таким образом, дело стояло на месте. Когда я приступил к изучению вопроса, он сформулировался следующим образом: что необходимо в воздушном судне, чтобы оно имело практическую ценность? Очевидно, что оно должно отвечать потребностям торговли и коммерции, поскольку способно перевозить пассажиров или грузы с такой же легкостью и безопасностью, как и наши нынешние наземные или океанские линии. Если оно не сможет этого сделать, оно не сможет конкурировать с остальным транспортом, а тем более вытеснить его. Ясно, рассуждал я, что воздушный шар никогда не сможет иметь практической ценности в этих вопросах, потому что невозможно контролировать его движение ни во время, ни после окончания путешествия. Воздушные шары направляются не в ту сторону, в которую путешественник желает попасть, а по воле ветра, и когда он пытается вернуться на землю, он делает это, рискуя жизнью и конечностями. Воздушные шары действительно были намеком будущих результатов в воздушной навигации, но намеком лишь в той степени, в какой две тысячи лет назад эолипил Герона[11] был прообразом современного парового двигателя. Грубые попытки более поздних экспериментаторов в области аэронавтики потерпели неудачу, потому что они не подходили к предмету в корне, а делали слепые и смутные попытки получить нужный результат, следуя случайным идеям или интуиции, которые имели такую же вероятность быть верными, как бухгалтер, который должен сомневаться в результате столбца цифр, не пройдя через процесс их сложения. Несколько условий, которые должны быть выполнены в настоящем воздушном корабле:

1. Он должен быть способен подниматься или опускаться в любой точке земной поверхности по желанию, легко, плавно и без сотрясения своих механизмов, грузов или пассажиров.

2. Он должен обладать способностью двигаться в любом требуемом направлении.

3. Его конструкция должна основываться на таких механических и динамических принципах, которые обеспечат ему не больший риск аварии, чем кораблю в море.

4. Вес не должен быть препятствием для его успешной работы.

Убедившись, что эти условия являются обязательными, я приступил к изучению первого, а именно – левитации. Я обнаружил, что птицы, за исключением, пожалуй, лугового жаворонка, кондора и одной-двух других видов, не используют, если вообще обладают, способностью просто левитировать. Полет в горизонтальном или наклонном направлении является для них более естественным и целесообразным способом передвижения. Те птицы, которые поднимают себя перпендикулярно, делают это с большим усилием и затрачивают много энергии. Об этом свидетельствует ненормально быстрое движение крыльев жаворонка, когда он парит, или колибри, когда он поддерживает равновесие. То же самое можно наблюдать в случае таких насекомых, как муха-дракон и другие представители близких родов. Если проанализировать кривые, описываемые крыльями этих птиц и насекомых, то окажется, что они представляют собой не просто возвратно-поступательное движение, а движение, воплощающее не только форму, но и математические особенности винтового движителя. Это было фактически доказано не так давно успешной передачей, с помощью чрезвычайно тонкой и чувствительной автографической настройки, колебаний крыльев зафиксированного насекомого на подготовленную фотопластинку, результатом было изображение почти идеальной горизонтальной восьмерки. Тот факт, что первичная механическая сила винта была использована природой задолго до того, как она была зарегистрирована среди динамических устройств человека, является достаточным основанием для того, чтобы рассмотреть его пристальнее и сосредоточить на нем все внимание. Человек использует его как средство для перемещения тяжелых тел (железных судов) через плотную среду (воду). Природа использует его как средство для перемещения сравнительно тяжелых тел (птиц) через легкую среду (воздух). Вопрос заключался в том, можно ли эффективно использовать принцип винта для поднятия и перемещения по воздуху очень тяжелого тела.

Теоретически, речь идет просто о весьма ординарной математической задаче, факторы которой сводятся к следующим:

1. Сила тяжести тела, которое нужно поднять или привести в движение.

2. Тяжесть среды (воздуха), через которую это тело должно быть поднято или приведено в движение.

Эти два фактора было легко вычислить, исходя из пропорции, которую один из них имел по отношению к другому, каковы должны быть размеры винта и скорость его вращения. Если снова воспользоваться аналогией с природой, то правило выглядело следующим образом – чем меньше птица, тем больше число колебаний крыльев за определенное время, чем больше птица, тем меньше и медленнее эти колебания. Этот кажущийся парадокс был всего лишь проявлением общего принципа соотношения сил – площадь рычага (крыла) и пространство, через которое он перемещается, были соизмеримы с временем, затраченным на это движение. Для получения определенного результата необходимо затратить определенное количество энергии, и (теоретически) совершенно несущественно, примет ли эта энергия форму длинного рычага, широкого размаха или быстрого движения. Не было никаких математических или механических сомнений в том, что горизонтальный винтовой движитель способен поднять тяжелое тело перпендикулярно в воздух и таким же образом привести его в движение в горизонтальном направлении, при условии (и здесь кроется сомнение), что механические трудности, стоящие на этом пути, могут быть преодолены. В физическом принципе не было ничего нового, поскольку средний ребенок в каждой цивилизованной стране был знаком с эволюциями летающего волчка, который является прекрасной иллюстрацией упомянутого принципа в действии. Летающий волчок состоит всего лишь из простого жужжащего волчка, утяжеленного в нижней части и снабженного в верхней части легким винтовым пропеллером. Быстрое вращательное движение, придаваемое волчку энергичным натяжением шнура, намотанного на его веретено, обеспечивает винтовой пропеллер силой, достаточной для того, чтобы поднять себя и весь корпус волчка на высоту со скоростью, соизмеримой со скоростью его вращения. Волчек такого типа, из-за мощнго начального импульса, будет подниматься устойчиво и перпендикулярно – пропеллер вынужден сохранять свое горизонтальное положение, если он установлен под прямым углом к осевой линии своего вала, под действием веса нижней части волчка – на высоту пятидесяти футов или более, пока энергия вращения его винта не станет динамически эквивалентной силе тяжести его массы, он на мгновение замирает в воздухе, а затем опускается со скоростью, пропорциональной уменьшению энергии его вращения и ускоряющей силы тяжести. Очевидно, что если бы вершина содержала в себе средства сохранения начальной скорости, она продолжала бы подниматься, с медленно уменьшающейся скоростью, пока не достигла бы той высоты, на которой упругость атмосферы обеспечила бы достаточное сопротивление жидкости лопастям пропеллера для поддержания волчка в равновесии, и в этом состоянии он оставался бы до тех пор, пока длилось бы его вращательное движение или механизм, который его производит. Теоретически, нет причин, почему не должны быть получены те же результаты, если подобная машина будет построена в большом масштабе, с соблюдением тех же условий пропорций в ее конструкции. Практически же на пути к этому стояли очень серьезные трудности. Эти трудности были, в основном, двоякого рода:

1. Конструкция и управление подходящим пропеллером.

2. Вес и громоздкость механизмов, необходимых для приведения в движение этого винта.

Пропеллер достаточной силы, чтобы поднять судно или автомобиль большого веса, должен быть с лопастями пропорциональной длины и ширины, способными вращаться с большой скоростью. Давление в фунтах на эти лопасти было бы неравномерным по всей их длине, будучи во много раз больше на их внешних концах, чем в тех местах, где они соединены с ведущим валом. Вследствие неравномерной нагрузки они могли бы сломаться или деформироваться, если бы были сделаны из слишком хрупкого материала; с другой стороны, если бы они были сделаны из слишком упругого материала, они могли бы согнуться до такой степени, что стали бы непригодными для той цели, для которой они были предназначены. Другая большая трудность, связанная с пропеллером, заключалась в трении ведущего вала в подшипниках, которое, если рассматривать его быстрое вращение и собственный вес, который он должен выдерживать (ведь весь вес судна будет приходиться на подшипники вала), представляло собой серьезное препятствие, которое необходимо было преодолеть. Вторая трудность, движущая сила, также была не из легких. Пар казался единственной силой, способной эффективно обеспечить необходимую движущую силу. Но пар подразумевал огромный вес. Во-первых, это двигатель и станина, которые должны были быть сделаны из цельного металла, чтобы предотвратить вибрацию, во-вторых, котел, в-третьих, вода и в-четвертых, топливо, которое необходимо было учитывать. Казалось, что даже если предположить, что можно построить подходящий движитель и приводить его в движение с помощью подходящих механизмов, вес всего аппарата будет настолько велик, что исключит возможность его подъема вообще! Перспектива, конечно, была далеко не обнадеживающей, но я все же решил продемонстрировать возможность или невозможность достижения поставленной цели. Чтобы убедиться в реальных достоинствах этого весомого вопроса, я занялся математикой и подошел к предмету с другой стороны. Линия моей аргументации была следующей: Динамическая одна "лошадиная сила" – это способность поднять 33,000 фунтов на один фут пространства за одну минуту времени, или (вес, пространство и время являются коррелятами в механике) 330 фунтов, на сто футов за одну минуту; следовательно, паровая машина в 50 лошадиных сил была бы способна поднять 330x50=16,500 фунтов на сто футов за одну минуту. Таким образом, транспорт или судно, содержащее двигатель мощностью 50 лошадиных сил с его обычными принадлежностями, обеспечивающий движение горизонтального винта подходящей конструкции, вес которого не превышает 16 500 фунтов, должно быть способно подниматься по воздуху со скоростью сто футов в минуту. Таким образом, теоретически продемонстрировав практическую возможность подъема судна по воздуху с помощью энергии, вырабатываемой внутри судна и применяемой к горизонтальному пропеллеру, я без промедления приступил к практической реализации своей теории. Почти год назад, с целью проведения некоторых научных экспериментов, которыми я тогда занимался, без риска вмешательства или слежки, я получил в пользование необитаемый фермерский дом на берегу реки Станислаус недалеко от Найтс-Ферри. Успешно проведя эти эксперименты, я получил достаточно средств для удовлетворения всех текущих потребностей, с уверенностью, что так будет и в будущем, я отправился в Сан-Франциско и передал свои заказы и чертежи на литейный завод "Циклоп". Я заручился услугами механика, мистера Джеймса Ачинклосса, чтобы он сопровождал меня на ранчо, предложив ему такие денежные стимулы, чтобы он был заинтересован в этом. Когда я говорю, что Ачинклосс был механиком из Глазго, досконально знающим свою профессию и разбирающимся в устройстве и управлении паровыми машинами так же, как обычные люди разбираются в использовании ножа и вилки, я говорю именно то, что есть на самом деле. После того, как машины были отлиты и подогнаны на чугунолитейном заводе, они были отправлены по частям, по мере необходимости, по Южной Тихоокеанской железной дороге в Окдейл, откуда я перевез их в повозках на свое ранчо. Здесь у нас была возможность свободно работать, не подвергаясь чужому любопытству и вторжению, которые неизбежно досаждали бы нам в более густонаселенных местах. Фермеры в нашем районе, а их было очень мало, были слишком равнодушны, чтобы заботиться о предмете наших трудов, и слишком невежественны, чтобы догадаться о нем. Под нашими руками работа шла полным ходом. Мы добросовестно и неустанно работали по десять часов в день с начала марта до середины сентября. За это время мы создали машину, новую по конструкции, прекрасную по исполнению, точную в деталях и не имеющую аналогов в летописи механизмов. К середине сентября в помещении, расположенном в задней части дома, стояло судно, которое можно кратко описать следующим образом – его корпус представлял собой плоскодонную лодку или плот длиной двадцать футов, заостренный с обоих концов, шириной пятнадцать футов в центре, с фальшбортами из легких перил высотой четыре фута. Материал, из которого изготовлено днище судна, был композитным, состоящим из дубовых и тиковых досок, уложенных поперек друг друга и скрепленных стальными ребрами. В центре днища находилась станина для механизмов, изготовленная из цельного чугуна и весившая полторы тонны. Через центр станины проходил ведущий вал пропеллера, так что подшипник вала был зацеплен с конической шестерней, которая свободно вращалась на вертикальном валу, но по желанию могла быть приведена в жесткое соединение с помощью храповика. Когда это зацепление было введено в действие, он передавало мощность от перпендикулярного вала к горизонтальному пропорционально соответствующим диаметрам их зацепления и соответствующим размерам их пропеллеров. Если диаметр зубчатого колеса на горизонтальном валу составлял только одну треть от диаметра зубчатого колеса на перпендикулярном валу, то на горизонтальный вал передавалось в два раза больше мощности (с учетом несоразмерности пропеллеров), чем на перпендикулярный, оставляя последнему только достаточную мощность для поддержания судна в равновесии. На передней стороне вертикального вала и напротив двигателя стоял генератор. Я с самого начала решил отказаться от пара, как слишком громоздкого, неуклюжего и хлопотного для моей цели, и использовать сжатый воздух, полученный несколько новым способом. Объем цилиндра двигателя составлял более полутора кубических футов, следовательно, на каждый оборот винта уходило три кубических фута сжатого воздуха. Оценивая используемое давление в девяносто фунтов на квадратный дюйм, для каждого оборота нужно было сжимать столько воздуха, сколько составляла разница между обычным атмосферным давлением (15 фунтов) и требуемым давлением двигателя, или в шесть раз больше, то есть восемнадцать кубических футов. Мой генератор состоял из цилиндра диаметром четыре фута и длиной шесть, объемом семьдесят пять кубических футов, снабженного свободным поршнем. Один конец этого цилиндра открывался в приемник из котельного железа емкостью 200 кубических футов, отверстие которого было снабжено клапаном, открывающимся наружу от генератора. Другое отверстие на верхней поверхности того же конца цилиндра, снабженное клапаном, открывающимся внутрь, пропускало наружный воздух в генератор. На другом конце генераторного цилиндра вращался на валу, введенном в головку цилиндра, массивный стальной диск, перфорированный двадцатью четырьмя отверстиями, расположенными на расстоянии шести дюймов друг от друга по периферии. Эти отверстия, когда диск вращался, проходили во вращении над устьем большего отверстия в головке цилиндра так же, как каморы револьвера проходят над казенной частью ствола. Генератор использовался следующим образом – в отверстия вращающегося диска вставлялись патроны, наполненные сжатым пороховым хлопком, причем размер заряда точно соответствовал содержимому цилиндра и требуемому давлению. Эти патроны, проходя при вращении над отверстием в цилиндре, автоматически замыкали цепь электрической батареи, искра от которой воспламеняла патрон. Приобретенная таким образом взрывная сила действовала непосредственно на свободный поршень генератора, который перемещался к дальней части цилиндра, сжимая воздух на своем пути и заставляя его проходить через клапан, который открывался наружу, в то же время закрывая клапан, который открывался внутрь от внешнего воздуха. Когда поршень достиг другого конца цилиндра, и сила взрыва была израсходована, после него остался частичный вакуум, которым немедленно заполнял внешний воздух, устремлявшийся внутрь через отверстие под станиной. Этот вал был из стали, диаметром двадцать футов, с клапаном в верхней части цилиндра, и выталкивал поршень назад на четыре дюйма. К его верхней оконечности под прямым углом к оси был прикреплен стальной диск диаметром три фута и толщиной три дюйма, к которому были прикручены концы пропеллера – лопасти в количестве шестнадцати штук. Эти лопасти были изготовлены в виде шести секций размером три фута на пять, каждая из которых была независима от всех других секций той же лопасти, хотя и связана стальными ремнями по всей длине, но соединена со всеми соответствующими секциями других пятнадцати секций посредством двух круглых железных стержней диаметром два дюйма, проходящих через все секции, одна над другой, к которым секции были прочно прикреплены с помощью болтов и гаек. Таким образом, изготовление лопастей из секций позволило, помимо преимущества прочности, приблизить истинный механический угол пропеллера, который изменяется в зависимости от расстояния до вала. Когда секции были установлены, они представляли собой огромный шестнадцатилопастной гребной винт диаметром тридцать шесть футов, укрепленный шестью наборами концентрических колец на расстоянии трех футов друг от друга, лопасти были шестнадцати футов в длину и трех в ширину. Используя дерево в конструкции винта, я обеспечил необходимые качества легкости и упругости, строя лопасти из секций и скрепляя их железными и продольными стальными ремнями, я сделал их достаточно прочными, чтобы выдержать огромное давление, которое будет оказываться на них, особенно на их концах, где скорость движения будет наибольшей, хотя я в значительной степени компенсировал это несоответствие давления, сделав угол лопасти на внешней стороне настолько острым к плоскости движения, насколько это соответствовало необходимому требованию мощности. Трение вала в подшипнике на дне станины почти полностью исключено благодаря использованию гидравлического принципа, который в последнее время вошел в моду в тяжелом машиностроении и заключается в подаче масла между воротником вала и его подшипником, так что между ними всегда остается промежуточная пленка жидкости. Благодаря этому методу была обеспечена свобода от трения и легкость в работе, недостижимая другим способом.

Простой двигатель, 15 на 24, способный развивать мощность до 60 лошадиных сил при давлении девяносто фунтов на квадратный дюйм и тридцати оборотах в минуту, был установлен на станине в задней части судна и передавал энергию на ведущий вал. Давление в девяносто фунтов на квадратный дюйм на поверхности поршня этого двигателя давало суммарную энергию в 16 000 фунтов, а поскольку таков был расчетный вес моего судна, включая все его принадлежности, из этого следовало, что скорость поршня в цилиндре должна точно соответствовать скорости подъема судна в воздух. Таким образом, если поршень проходил длину цилиндра (два фута) за одну секунду, судно должно было подниматься в том же соотношении, если поршень совершал одно возвратно-поступательное движение за то же время, что было бы эквивалентно одному обороту винтового пропеллера, последний обеспечивал бы подъемную энергию в четыре фута в секунду. Под днищем цилиндра по всей длине судна до кормы проходил еще один вал, во всех отношениях похожий на только что описанный перпендикулярный, заканчивающийся винтовым движителем такой же конструкции, как и первый, лопасти которого, однако, были намного короче, шире и жестче – их было всего четыре, а длина составляла восемь футов на четыре в ширину. Шарнир в центре этого вала позволял при необходимости поднимать пропеллер с помощью рычага над землей, в то время как его внутренний конец соединялся с перпендикулярным ему исходным положением другого конца, в то же время генератор наполнялся воздухом для сжатия при следующем взрыве, а давление сжатого воздуха в ресивере на клапан, который открывался из генератора, не позволяло ему выйти. Диск с зарядами вращался с любой желаемой скоростью с помощью простого устройства, соединяющего его с приводным валом, так что его можно было регулировать в соответствии с давлением, показываемым манометром на ресивере; номинальная скорость его вращения находилась в соотношении один толчок сжимающего поршня на четыре оборота приводного вала, поскольку кубическое содержимое генератора было в восемь раз больше, чем в приводном цилиндре. Генератор был изготовлен из сплава алюминия и оружейного металла в таких пропорциях, что его вес составлял лишь одну треть от веса, как если бы он был отлит из железа. Не имея возможности достать алюминий на этом побережье, я со значительными затратами приобрел тысячу фунтов алюминия у одной восточной фирмы. Упругость и прочность этого сплава были лучше приспособлены для того, чтобы выдержать напряжение взрыва, чем железо или даже пушечный металл, в то время как его легкость была прекрасной рекомендацией для его использования. В обязанности инженера, контролировавшего работу этого механизма, помимо обычного ухода за двигателем, входило лишь поддержание вращающихся камер с зарядами и регулирование их вращения с помощью манометра в ресивере. Руль состоял из плоского куска дерева двенадцати футов в длину и четырех в ширину и выполнял свои функции под носовой частью судна, поднимаясь или опускаясь по желанию через щель в днище. Поскольку он вращался вокруг своего центра, его действие было двусторонним как в носу, так и в корме, и, следовательно, очень мощным. Носовая часть судна на протяжении пятнадцати футов, или до его центра, была окружена деревянным фальшбортом высотой восемь футов, снабженным окнами для кают и покрытым крышей. Это эффективно защищало механизмы и пассажиров от атмосферного воздействия, которое могло возникнуть при быстром передвижении по воздуху. В этой кабине были установлены кресла и стационарный стол, а также шкафчики по бокам. Я приобрел у одного восточного производителя 30 000 гильз длиной 3 дюйма и диаметром 2 дюйма, очень простого образца, по четверти цента за штуку, и, приготовив предварительно большое количество пушечного хлопка, мы с Акинлоссом по прибытии гильз провели день, заряжая их взрывчаткой и упаковывая в пять ящиков длиной шесть футов, глубиной и шириной по три. Их мы поставили в каюту, а затем отдохнули от трудов.

Это было пятнадцатого сентября, а на утро мы решили испытать аппарат и совершить пробный взлет. В эту ночь мы спали мало и встали на рассвете. После торопливого завтрака мы вышли во двор и стояли, глядя на судно. Странные чувства охватили меня, когда я смотрел на него. Что, если механизмы не будут работать? Что, если пропеллер откажется действовать в соответствии с моими теоретическими расчетами? Что, если эта летающая машина повторит поведение своих предшественников и останется памятником глупости своего создателя? По крайней мере, я решил, что она не должна этого сделать, но что если она не совершит воздушное путешествие одним способом, то должна будет совершить его другим, под совместным воздействием всех зарядов одновременно. По крайней мере, мир не должен стать свидетелем моего поражения. Странно, что такие чувства нахлынули на меня в момент завершения работы, когда я был совершенно уверен и настроен на успех в течение пяти месяцев работы! Я высказал свои чувства Ачинклоссу, который молча стоял рядом со мной и курил очень короткую и грубую глиняную трубку, что было его обычаем в любое время и при любых обстоятельствах. Этот достойный практик не стал тратить ни слова, ни взгляда в ответ, а прыгнул в судно и принялся смазывать различные подшипники механизмов. Я последовал за ним и зарядил вращающийся диск патронами.

В первую очередь необходимо было проверить рабочие качества движущей машины, для чего шатун был отсоединен от своего кривошипа и присоединен к другому, на шкив которого был надет тормоз. Я соединил шатун с машиной, и первый патрон был выпущен. Звука не последовало, поскольку взрыв произошел не в замкнутой камере, но поршень, очевидно, сделал свою работу, о чем я мог судить по силе воздуха, ворвавшегося через отверстие в дальнем конце цилиндра. Поскольку сжатого воздуха еще не хватало, чтобы привести двигатель в движение, я вращал диск вручную, пока следующая камера не соприкоснулась с проводом от батареи, и тогда патрон взорвался с тем же результатом, что и раньше. Манометр на ствольной коробке поднялся до пятнадцати фунтов и при каждом выстреле регистрировал все большее давление, пока после взрыва восьми камор не достиг шестидесяти. Пока я соединял ремень с коническим шкивом, вращавшим диск, Ачинклосс постепенно открыл дроссельную заслонку и впустил воздух в двигатель. Кривошип начал двигаться, шкив работал против своего тормоза, диск патрона вращался в унисон, и, регулируя конический шкив, я поддерживал давление в ресивере на уровне шестидесяти фунтов. Через пять минут стабильной и ритмичной работы Акинлосс объявил, что механизм находится в первоклассном рабочем состоянии, и снова присоединил шатун к кривошипу гребного вала. Наступил волнующий момент. С бьющимся сердцем я стоял с коробкой патронов наготове, готовый заряжать каморы и вынимать пустые гильзы по мере их прохождения. Аучинклосс стоял у двигателя, с трубкой во рту, но с неподвижным и сосредоточенным взглядом. Он медленно повернул вентиль и, не отрывая от него руку, поднял глаза к винту. Медленно огромные лопасти начали двигаться, а затем, под манипуляции Акинлосса с клапаном, их движение становилось все быстрее и быстрее. Напрягая глаза и дрожа от волнения, я наблюдал за огромными вентиляторами, которые проносились по воздуху с пронзительным, свистящим звуком, похожим на ветер, мчащийся по узкому проходу. Затем лопасти стали неразличимы, и все это напоминало светло-коричневый круглый диск, неподвижно висящий в воздухе.

– Я сделал все, что мог, – сказал Акинлосс, – он не собирается подниматься. Мы должны дать большее давление. Передвиньте ремень так, чтобы разряды были быстрее.

Я так и сделал, хотя и с замиранием сердца, потому что неспособность винта поднять судно с силой более шестидесяти лошадиных сил заставила меня упасть духом.

Я обратился к Аучинклоссу:

– Сколько оборотов в минуту?

Он стоял с часами в руке, глядя на кривошип, и вскоре ответил:

– Сорок пять.

Манометр поднялся до семидесяти пяти; Ачинклосс, все еще глядя на кривошип, сказал:

– Пятьдесят пять оборотов.

Я чувствовал, как дрожат доски под моими ногами, мое тело тоже дрожала от волнения, как вдруг, – Хрясь! – что-то затрещало над головой. Аучинклосс, быстро, как мысль, закрыл клапан и бросился в кабину. Мои глаза были как зачарованные прикованы к пропеллеру, который после нескольких оборотов сбавил скорость и представил нашему взору печальное зрелище. Семь лопастей были скручены и сломаны, их части были разбросаны во все стороны, а три из них свисали вниз под углом, согнув скрепляющие их кольца. Я с сожалением посмотрел на Ачинклосса и не проронил ни слова. Это всегда было моим недостатком (и, хотя я знаю это, я не могу его преодолеть) – легко радоваться удаче и впадать в уныние при неудачах. Ачинклосс, казалось, понимал это.

– Приготовьтесь, босс, – сказал он. – Ставлю свою шляпу на то, что аппарат еще полетит. Он был на ходу, когда эти чертовы лопасти лопнули. Им нужно более прочное крепление.

Мы опустили винт на вал, чтобы он оказался на палубе, и осмотрели обломки. Затем мы посоветовались, какие крепления нужны, и, сделав замеры и чертежи, решили, что Ачинклосс должен поехать в Сан-Франциско и достать необходимые детали, которые, он сказал, что сможет сделать в течение трех дней, поскольку все они должны быть сделаны из кованого железа. Во время его отсутствия я предавался мрачным размышлениям, которые не были окончательно развеяны его возвращением и работой, которой мы тогда занялись. Каждая из лопастей была укреплена прочной железной скобой, проходящей от ее центра к центру вала, также дополнительным ремнем, проходящим по всей длине. Секции были дополнительно укреплены поперечными распорками. На это было потрачено три дня, и сегодня утром, 20 сентября, винт снова был поднят на свое место на вершине вала. Не могу сказать, что я был настроен так же оптимистично или так же взволнован, как во время первого испытания за неделю до этого. Новизна ожиданий, которая тогда была столь яркой, улетучилась, и я приступил к испытанию в совершенно деловом духе, хотя, конечно, без особых надежд на успех.

– Джим, – сказал я, обращаясь к Ачинклоссу, – в прошлый раз мы допустили две ошибки из-за нашей крайней осторожности. Мы слишком постепенно увеличивали давление воздуха и скорость вращения винта. Мы должны помнить, что при подъеме тяжелых тел через такую легкую среду, как воздух, требуется очень быстрое и энергичное действие винта. Я намерен начать и поддерживать давление в 120 фунтов, а вы должны открывать клапаны менее постепенно – управляйте ими, как обычным паровым двигателем – и я буду отвечать за результат. Если после нашей доработки судно откажется подниматься или сломается винт, я клянусь, что взорву этот аппарат через пять минут после этого с помощью пороха, содержащегося в этих сундуках, и никогда больше не вернусь к вопросу воздушной навигации.

Ачинклосс просто вынул трубку изо рта, сплюнул, заменил табак и подошел к двигателю. Я занялся генератором, и манометр быстро зарегистрировал 120 фунтов. Я подал знак Ачинклоссу включить воздух, и, поскольку кривошип с каждой секундой ускорял свое действие, чудовищные пропеллеры, к которым был прикован мой взгляд, потеряли свою форму, и когда они превратились в неподвижный коричневый диск с пронзительным, жужжащим звуком, я почувствовал, что пол, на котором я стоял, поднимается мимо стен моего дома и через несколько секунд окажется намного выше него. Мое недоумение от этого внезапного осуществления моих надежд и разочарования в ожиданиях быстро сменилось восторгом и радостью, которые невозможно описать. Наконец-то, думал я, решена мучительная проблема века, наконец-то теория стала практикой, наконец-то мысль соединилась с фактом. От этих приятных мыслей меня резко оторвал голос Акинлосса.

– Берегите заряды, – сказал он, все еще стоя у двигателя. – Я же говорил, что он полетит.

Я посмотрел вниз и увидел, что мне нужно заменить дюжину пустых патронов, что, при четырех секундах на выстрел, показало мне, что я был поглощен собой почти минуту. Я быстро наполнил каморы и, подсчитав обороты кривошипа, которые, как я обнаружил, составляли девяносто в минуту, легко вычислил скорость судна – триста шестьдесят футов в минуту, или шесть футов в секунду. На судне не было заметно никакого движения, кроме легкой вибрации, вызванной работой двигателя. Ничто не могло превзойти легкость, устойчивость и мягкость, с которой мы поднимались по воздуху. Предметы на земле под нами, казалось, не двигались, а уменьшались в размерах. Мой дом был похож на свечной ящик. Перспектива была великолепной. Под нами река Станислаус выглядела как серебряная нить, извивающаяся среди деревьев, пока не скрылась из виду среди холмов к северу от Найтс-Ферри. Широкие участки земли, простирающиеся на юг, восток и запад, были усеяны сотнями зерновых стогов, а кое-где и молотильные машины сверкали коричневым светом под лучами восходящего солнца. Мы поднимались уже почти пять минут и быстро приближались к высоте в две тысячи футов.

– Я собираюсь, – сказал я, – посмотреть, как она ведет себя при снижении. Перекройте немного воздух.

Аучинклосс так и сделал, и в течение нескольких мгновений я не смог заметить никаких изменений ни в движении винта, ни в объектах внизу. Однако примерно через минуту я увидел, что объекты под нами становятся больше, а через три минуты я ясно увидел, что мы снова приближаемся к нашему дому, почти не отклонившись при подъеме от перпендикулярной линии.

– Включи снова воздух, Джим, – воскликнул я. – Я хочу посмотреть, как работает наш горизонтальный пропеллер. Установи его на место и отрегулируй храповик на валу.

Пока Ачинклосс делал это, я увидел, что мы снова поднимаемся. Однако не успел он отрегулировать храповик и тем самым передать две трети мощности с перпендикулярного на горизонтальный вал через коническую передачу, как я почувствовал сильное и внезапное изменение в поведении судна. Мы находились, вероятно, на высоте около тысячи футов, и как только горизонтальный винт начал вращаться, показалось, что на судно налетел сильный ветер. Ачинклосса, стоявшего на корме, чуть не сдуло вниз, и его могло бы перебросить через борт, если бы он не зацепился за поручни. Он как можно быстрее добрался до двигателя, который был защищен от сильного ветра рубкой клинообразной формы, отбрасывающей ветер в обе стороны от него. Тем временем поля, деревья и дома проносились под нами с огромной скоростью. Так получилось, что наш курс был в северном направлении, и менее чем через две минуты мы были уже рядом с городом Найтс Ферри, который находился в четырех милях от моего дома, а еще через две – кружились возле вершин холмов, расположенных к северу от города.

– Бросьте храповик, – крикнул я Акинлоссу, так как казалось, что мы несемся на полном ходу, с огромным импульсом, к склону горы, и хотя он сделал это мгновенно, импульс, который мы получили, не иссякал в течение нескольких сотен ярдов, и только благодаря тому факту, что подъемная сила судна вернулась, когда был удален движитель вперед, мы избежали катастрофического столкновения с землей. Мы снова поднялись в воздух. Теперь я уменьшил давление в ресивере до шестидесяти фунтов, видя, что в большем нет необходимости. Во время нашего внезапного и стремительного полета мы были настолько заняты непосредственными обязанностями, что совершенно забыли о руле. Теперь я попросил Ачинклосса исытать его и снова привести в действие горизонтальный пропеллер, позаботившись при этом о том, чтобы уменьшить подачу воздуха в двигатель. Под действием горизонтальной тяги мы снова полетели над землей с поразительной скоростью, которая, хотя мы не могли ее точно вычислить, не могла быть меньше, судя по сопротивлению атмосферы или ветра, который нам противостоял, чем сто миль в час. Под моим руководством Ачинклосс держал руль (которым он управлял с помощью обычного рычага) под постоянно увеличивающимся углом, так что мы летели по концентрическим кругам постепенно уменьшающейся спирали, пока наконец круг диаметром около шестидесяти ярдов не был описан примерно за три секунды, я счел, что полетные качества судна достаточно испытаны, и приказал Ачинклоссу повернуть его к дому. В это время мы находились, насколько я мог судить, примерно в трех милях к северо-востоку от Найтс-Ферри и, следовательно, примерно в семи милях от моего ранчо на реке Станислаус. Я решил, что это хорошая возможность получить определенное представление о скорости судна, засекая время прохождения этого расстояния. Мы находились, по моим расчетам, на высоте около тысячи футов, давление в приемнике составляло шестьдесят фунтов, и дом был хорошо виден вдали. Потребовалось всего три минуты из шести. Ачинклосс включил горизонтальный пропеллер, и мы вылетели, как стрела из лука. Когда минутная стрелка показала шесть, мы были уже над домом, и я повернул руль, одновременно постепенно закрывая клапан, благодаря чему судно мягко опустилось на землю в моем собственном дворе, Аучинклосс в это время отсоединил гребной винт, а я сделал то же самое с рулем. Мы преодолели это расстояние с почти немыслимой скоростью в сто сорок миль в час, и все наше утреннее путешествие заняло не более пятнадцати минут, в течение которых мы поднялись на две тысячи футов в воздух и преодолели около двадцати миль местности!

– А почему, – спросил Акинлосс, когда мы сидели и курили после нашего приключения, – мы можем подниматься в воздух только со скоростью четыре мили в час, в то время как по горизонтали мы можем перемещаться по нему со скоростью в тридцать раз большей?

– Это, Джеймс, – ответил я, – зависит от очень простого механического закона. Подъем груза в прямом противодействии силе тяжести – это совсем другое дело, чем перемещение того же груза по ровной плоскости. Механик с вашим опытом прекрасно понимает этот факт, хотя он и не бросился вам в глаза в связи с нашим недавним экспериментом. Вы можете с легкостью катить бочку весом в тонну по ровной плоскости, но не сможете поднять ее с этого уровня без мощных механических приспособлений. Локомотив, который мчит поезд вагонов весом в сто тонн по горизонтальному уровню со скоростью шестьдесят миль в час, если бы его двигатели были применены для поднятия того же веса с помощью подходящего рычага, оценивая мощность этих двигателей в двести лошадей, поднял бы его только на две тысячи футов, или менее чем на полмили, за то же время. Сравните также разницу в скорости при подъеме по лестнице и при катании того же человека на коньках по льду, хотя мышечное усилие в обоих случаях равнозначно. Учитывая поддерживающую силу, способность к движению зависит от плотности среды, через которую движущая сила действует, и от трения, возникающего при ее действии. Теоретически нет причин, по которым локомотив не мог бы двигаться со скоростью двести миль в час. Практически, он будет сходить с рельс, а высокая скорость поршня повредит механизмы. В случае с нашим воздушным кораблем нет рельсов, скорость нашего двигателя не превышает мощности обычного стационарного двигателя того же размера, и едва ли дает на одну треть больше оборотов двигателя локомотива; у нас было достаточно доказательств того, что наши винты построены и закреплены так, чтобы исключить вероятность любой аварии. Скорость, с которой мы можем двигаться, объясняется текучестью среды, через которую мы движемся, и почти полным отсутствием трения, в сочетании с мощностью нашего винта.

– Увеличивая мощность, я уверен, что скорость в сто сорок миль в час, которую мы вчера развили при низком давлении, может быть увеличена до двухсот или более без ущерба для механизмов. Чем больше скорость, с которой мы движемся, тем меньше мощность, которая нам требуется. При очень высоких скоростях для поддержания скорости достаточно одного лишь горизонтального винта и днища судна, и мы можем либо увеличивать движущую силу, либо уменьшать давление по своему усмотрению. Орел, если он приобрел достаточный импульс, пролетит милю на расправленных крыльях, не двигая ими, кроме как для равновесия. Конькобежец на большой скорости безопасно проедет по льду, который сломался бы под одной десятой его веса, будь он неподвижен. Атмосферное сопротивление, эквивалентное бризу в двести миль на скорость, конечно, было бы неудобным без укрытия, но наша клиновидная каюта разрезает его, и в ее укрытии мы будем так же недвижимы, как и здесь. И нечему повреждаться, поскольку примыкание горизонтального винта к корпусу судна делает его неотъемлемой частью аппарата, и лопасти, конечности которых бьют воздух в своем вращении почти с одинаковой скоростью без повреждений, могут и должны, если в стали и железе есть хоть капля добродетели, выдерживать такие же нагрузки, когда они приходят извне. Наш вертикальный ведущий вал из четырехдюймовой стали, закрепленный подшипником на половине высоты от палубы, не сломается и не уйдет за борт, как деревянная мачта корабля во время тайфуна. Кроме того, если что-то случится с механизмами, у нас есть спасательная шлюпка на шлюпбалках – наш парашют самой лучшей конструкции, который благополучно высадит нас на сушу после того, как наш корабль превратится в бесформенную массу. Поэтому, Джим, я хочу знать, совершишь ли ты со мной более длительное путешествие. Мои амбиции растут вместе с моим успехом, и если ты будешь сопровождать меня, я предлагаю отправиться туда, где смертный человек еще никогда не бывал. Нет другого человека, с которым я мог бы отправиться, кроме тебя, ведь вместе мы затянули каждый болт в этом корабле, и ты один, кроме меня, знаешь работу механизмов. Я предупреждаю тебя, что путешествие будет трудным и опасным с какой стороны не посмотри, но его достижения будут греметь по всему обитаемому миру. Пойдете ли вы?

Ответ Ачинклосса был характерен для этого человека. Он пристально посмотрел на меня, вынул трубку изо рта, выпустил облако дыма, сплюнул, выразительно произнес простые слова:

– Хоть к черту, если захотите, – вернул трубку на место и снова погрузился в молчание.

20 сентября, 5 часов вечера.

Сейчас пять часов пополудни, а я весь день писал вышеизложенное. Сейчас я еду в Найтс-Ферри в легкой повозке, чтобы купить кое-что необходимое для завтрашней поездки – ведь мы собираемся отправиться в путь завтра на рассвете. Вышеизложенное сообщение подтвердит то, что мы уже сделали – по крайней мере, это будет сохранено для мира. Предприятие, в которое мы собираемся вступить, еще более важное и опасное. Если оно завершится успешно, мистер Эйткен из литейного завода "Циклоп" вскоре получит дальнейшие сообщения, если же таких сообщений не будет, есть вероятность, что автор находится вне пределов досягаемости любой человеческой связи.

1879 год

ПОЛЕТ НА ПОЛЮС

как Филип Холл достиг края земной оси

Прошло всего четыре дня с тех пор, как я получил от мистера Эйткена рукопись, содержащую удивительные откровения Филипа Холла, и я все еще размышлял о странных открытиях, которые он сделал, и гадал, будет ли получено еще одно сообщение на тему путешествия, которое он намеревался предпринять, когда в мою дверь постучали, и вошел парень в черной рубашке и синем комбинезоне, руки и лицо которого свидетельствовали о его близких отношениях с литейным бизнесом, и вручил мне пакет от мистера Эйткена. Очевидно, подумал я, Холл преуспел в своем предприятии и прислал отчет о нем, как и обещал, и, отпустив парня, я принялся изучать содержимое пакета. Сначала было письмо от Эйткена и письмо от Холла, вложенное в тот же конверт. Письмо Эйткена гласило следующее:

"Литейный завод Циклоп, 24 сентября 1879 года.

Дорогой сэр:

В приложении к письму я передаю вам очередное сообщение, только что полученное от мистера Филипа Холла, о котором прошу позаботиться, как и о предыдущем.

Искренне ваш, Эндрю Эйткен".

Далее я прочитал письмо Холла:

"Найтс Ферри, 23 сентября 1879 года.

Мистеру Эндрю Эйткен, Железный завод Циклоп:

Дорогой сэр:

Во исполнение договоренности, я посылаю Вам рукопись с описанием путешествия, которое я только что успешно совершил, и прошу опубликовать ее в том же журнале, что и мое предыдущее сообщение, чтобы не нарушить связь между ними. Я намерен вскоре прибыть в Сан-Франциско на своем воздушном корабле для демонстрации его работы, когда я, вероятно, дам вам дальнейшие заказы на машины, в более широком масштабе. Пожалуйста, отправьте в Окдейл два подшипника, того же диаметра и образца, что вы поставили в прошлый раз, а также тяжелый гаечный ключ, и всего вам доброго.

Искренне Ваш, Филипп Холл."

Затем я развернул и прочитал:

СООБЩЕНИЕ.

В конце моего последнего рассказа я упомянул, что предложил Ачинклоссу сопровождать меня на моем воздушном корабле в путешествии, которое будет сопряжено со значительной степенью риска, и что, когда он выразил готовность сделать это, я отправился в Найтс-Ферри в моей легкой повозке, чтобы купить некоторые вещи, которые были необходимы, поскольку мы предполагали отправиться рано утром следующего дня. Около восьми часов я вернулся, и у дверей меня встретил Ачинклосс, который вышел, чтобы помочь мне с грузом. Выгрузив хлеб, сухари и различные виды консервированных деликатесов, а также немного вина и спиртного, я разложил шесть бизоньих плащей и столько же теплых одеял.

– Вот это да, босс! – воскликнул Ачинклосс, – Будем этим пользоваться во время путешествия? Тут достаточно одеял даже для Северного полюса.

– Рад, что вы так думаете, – ответил я. – как раз туда мы и собираемся.

– Черт возьми, – ответил он, выдувая из своей трубки облако необычайных размеров. – полетим куда скажешь.

– Эти плащи и одеяла – лучшее, что я мог достать, Джим. Я довольно хорошо обчистил магазин в Ферри, – сказал я, когда мы вошли в дом и сели.

– Для тела они достаточно хороши, – ответил Ачинклосс, – но как насчет ног? Если мы попробуем жить в тех широтах без надлежащей обуви, то очень скоро у нас не останется ни ног, чтобы стоять, ни рук, чтобы работать с механизмами.

– Нам не придется много ходить, – ответил я. – Мы можем сделать грубые мокасины из плащей, подбитых одеялами, которые, я думаю, хорошо послужат нам, но я предлагаю остановиться в одном из поселений Компании Гудзонова залива или в какой-нибудь деревне эскимосов, если нам повезет найти такую, чтобы купить более подходящую одежду. Мы не смогли бы получить ничего лучше этих даже в Сан-Франциско, если только делать специально на заказ. Основной причиной, по которой я взял с собой такой запас спиртных напитков – это бартер. Деньги в тех пустынных краях почти ничего не стоят, а поскольку природа в северных широтах жаждет алкоголя, я решил, что спирт даст нам то, что мы хотим, быстрее, чем что-либо другое. Я также не хотел откладывать путешествие на более поздний срок, так как завтра наступит равноденствие, и наступит шестимесячная полярная ночь. Однако, вылетев вовремя, мы сможем, если не произойдет что-либо исключительное, совершить путешествие к полюсу и обратно под постоянным солнечным светом, что во многих отношениях будет нам на руку. Я остановлюсь там лишь настолько, чтобы приблизительно определить путем наблюдений истинное положение крайней точки земной оси, где прекращается суточное вращение, и отметить это место каким-нибудь знаком, видимым будущими исследователями. Это будет тонкое дело, поскольку компас и хронометр будут бесполезны – первый из-за возмущающего влияния магнитного полюса в этих высоких широтах, второй, потому что долгота в окрестностях полюса равна нулю и несущественна для моей цели. Полярная звезда, будь она видимой, была бы ошибочной предпосылкой для выводов, поскольку она составляет угол 1°25' с осевой линией нашей планеты. Поэтому я должен полагаться лишь на два солнечных наблюдения – одно из них проводится для определения, в качестве предварительного шага, моего широтного расстояния от полюса, другое – для определения истинного времени полудня или полуночи, чтобы зафиксировать направление меридианной линии, проходящей через полюс. Найдя таким образом, во-первых, расстояние от полюса, а во-вторых, направление, в котором он находится, мы должны полагаться в остальном на мертвый отсчет. Если бы у нас было время, мы могли бы точно определить его положение по обычным правилам геодезии. Как бы то ни было, скорость нашего судна должна быть мерой расстояния, и чем точнее мы оценим этот элемент в нашем расчете, тем ближе мы приблизимся к истинному результату. Я, однако, не опасаюсь допустить ошибку более чем в одну милю, или около минуты градуса.

Акинлосс выслушал предыдущие замечания с серьезностью, но без особого интереса.

– Ладно, босс, – сказал он, вынимая трубку, чтобы сплюнуть, – я не сомневаюсь, что вы сможете это сделать, хотя для меня это все – словно говорить по-гречески. Человек, который может построить воздушный корабль и отправиться на нем на Северный полюс, может быть уверен, что найдет его, когда прибудет туда. Я не так много знаю об астрономии или геодезии, но когда вы говорите о технике, я в теме. Есть несколько небольших вопросов, которые я хотел бы задать вам, прежде чем доверить свою тушку этому путешествию. Я не боюсь изменения металла от сжатия на холоде, потому что когда я монтирую что-либо, я всегда оставляю запас на расширение или сжатие, но как насчет ваших зарядов? Вы уверены, что у вас их достаточно? Было бы грустно остаться без топлива на Северном полюсе и умереть от голода, как Франклин или эскимосы. Ответьте мне на этот вопрос, а остальное я возьму на себя.

– Наше утреннее испытание показало, что после того, как мы достигли достаточной высоты, наше прямое движение по воздуху осуществляется со сравнительно небольшими затратами энергии. Давление в 60 фунтов, при 200 оборотах горизонтального винта в минуту, будет поддерживать скорость около 140 миль в час, при расходе десяти зарядов в минуту. Я уверен, что смогу увеличить скорость до 200 миль в час при расходе 12 зарядов в минуту, что составит 720 штук в час. Мы загрузили, как вы знаете, 30 000 зарядов с пушечным порохом, а сегодня утром не использовали и 300. Таким образом, у нас осталось достаточно снарядов, чтобы продолжать движение в течение 41 часа, что при нашей расчетной скорости 200 миль в час покрывает суммарное расстояние в 8300 миль. Это расстояние, как я вам покажу, доставит нас к полюсу и обратно, причем с большим запасом. Мы находимся на 37° 50' северной широты – следовательно, в 52° 10' долготы от Северного полюса. Считая, грубо говоря, 69 статутных миль на градус, мы имеем суммарное расстояние более 3 650 миль, чтобы добраться туда, или общее расстояние 7 300 миль, чтобы пролететь туда и обратно. Это оставляет запас в 1000 миль, или пять часов, на случай аварии. Если мы не сможем набрать расчетную скорость или, набирая ее, израсходуем больше расчетного количества топлива за первые три часа пути, я обещаю вам повернуть назад и отложить поездку до тех пор, пока мы не будем обеспечены всем необходимым.

– Я все понял, – сказал Акинлосс. – Когда мы стартуем?

– Завтра утром, на рассвете – в половине четвертого.

– Тогда давайте ляжем спать.

День разгорался над холмами и равнинами округа Станислаус, когда после торопливого завтрака мы укладывали в судно вещи, которые я купил накануне вечером. Мы также перенесли нашу печку и надежно закрепили ее на полу каюты, навалив при этом почти целую вязанку дров для топлива. Два десятигаллонных бочонка с водой дополнили наш запас. Я установил небольшой, но прекрасно оборудованный компас со всеми современными приспособлениями в носовой части каюты, где он был наиболее удален от влияния железа, а рядом с ним – очень хороший хронометр. Последний показывал без пятнадцати минут двенадцать, когда Ачинклосс, стоявший у двигателя, включил воздух, и под огромной тягой горизонтального пропеллера наше судно с шумом поднялось вертикально в воздух. Что сейчас, что до этого мы успешно избежали чужих глаз. Молотьба зерна на равнинах под нами была в основном завершена, и в этот час утра все люди были на завтраке. Только два паровозных свистка, поданных кочегарами, разжигающими огонь, возвестили о том, что некоторые стога поблизости еще не обмолочены. Без пяти минут пять барометр, висевший на стене каюты, показывал высоту в две тысячи футов. Самым заметным объектом под нами была река Станислаус, то терявшаяся между обрывистыми скалами, то ярко сверкавшая, когда она извивалась по открытой местности к югу. Другие объекты еще не начали принимать четкие очертания, хотя восточный горизонт был окаймлен все расширяющейся желтой полосой. Я велел Ачинклоссу опустить руль и кормовой винт, и, когда он отрегулировал храповик, передающий мощность на последний, в состоянии судна произошли те же изменения, которые я описывал ранее. Под действием нового импульса мы понеслись по воздуху с такой скоростью и таким образом, что, если бы не видимое движение предметов на земле внизу, можно было бы поверить, что мы сами неподвижны, но внезапно попали под удар мощного урагана. В мои обязанности входило присматривать за конденсационным цилиндром, в то время как Акинлосс занимался двигателем, рулем и движителями. Клиновидная форма судна и каюты не позволяла нам испытывать ни малейшего неудобства от сопротивления атмосферы, так как все части, кроме той, что ближе к корме, были защищены от ее воздействия. Движущаяся под нами панорама стала казаться чрезвычайно красивой.

Я намеревался держаться примерно в районе, лежащем между 120-м и I22-м меридианами долготы, отклоняясь от курса строго на север, когда это было необходимо, чтобы избежать гор. Поэтому мы прошли в северо-западном направлении через Фармингтон и Линден, пересекли реку Калаверас в 5:04, Мокелумне в 5:10, Косумнес в 5:14 и в 5:20 были примерно в пяти милях к востоку от Сакраменто. Эти точки я хорошо знал и, ориентируясь по хронометру, точно определял время прохождения. Держась выше Антилопы, Линкольна и Уитленда, мы достигли Мэрисвилла и бассейна реки Фезер в 5:33. Оровилль был достигнут в 5:40, Чико – в 5:47, а восход солнца, который должен был залить нас, когда мы поднимались по долине реки Сакраменто, был на время заслонен холмами и отвесными скалами Техамы. К 6 часам утра мы миновали Ред-Блаффс и Коттонвуд и оказались поблизости от Черных гор Лассена, а далеко на севере, в семидесяти милях от нас через графство Шаста и графство Сискию, белый пик, давший название вышеупомянутому району, пронзил безоблачное небо. Все еще держась главного водораздела Сакраменто, в 6:20 мы обогнули западное основание горы Шаста, которая возвышалась над нами на двенадцать тысяч футов. Через десять минут справа от нас показались озера Кламат, и я сказал Ачинклоссу, что мы только что пересекли линию Орегона, пройдя за полтора часа более четырех градусов широты, или триста миль. Судно оправдывало ожидания, давление в ресивере составляло всего 60 фунтов, а разряды пороха в конденсаторе не превышали двенадцати в минуту. Аучинклосс продолжал невозмутимо курить и методично возился со своей масленкой.

Мы то и дело отклонялись к северо-востоку, чтобы избежать Каскадного хребта; пройдя над озерами и индейской резервацией Кламат, через полчаса мы достигли верховьев реки Дешутс и в течение следующего часа следовали по ее течению, поочередно оставляя на западе Даймонд-Пик, гору Джефферсон и гору Худ с интервалами примерно в четверть часа. В 7:45 мы увидели реку Колумбия и пересекли территорию Вашингтона в Даллесе. Продолжая двигаться на восток в долину реки Якима, в течение следующего получаса мы успешно оставили позади горы Адамс, Райнер и Айкс. Здесь горы стали более изломанными, и нам пришлось подняться на высоту почти шесть тысяч футов, чтобы обойти их хребты. В 8:30 мы пересекли 49-ю параллель и вступили на британскую территорию. Следующие три часа прошли на большой высоте, так как мы постоянно приближались к Скалистым горам. Мы пересекли их между 9:50 и 10:15, на высоте восьми тысяч футов по барометру, и попали в регион, где было намного холоднее, чем по ту сторону хребта. Я разжег печку, так как стало очень холодно, ведь солнце было на небе не выше, чем два часа назад, хотя оно, конечно, переместилось дальше на юг. Я также разложил на столе свои карты и в 12 часов пополудни произвел наблюдения с помощью секстанта, определив широту 61°40' северной широты, а реку, протекавшую под нами, – как реку Маккензи, долгота которой 121°20' западной долготы. С момента отбытия из Калифорнии девиация компаса увеличилась и составляла всего 14°30' восточной долготы, что, как я полагал, объясняется изменением его положения относительно магнитных центров планеты, но, обратившись к своим таблицам магнитных отклонений, я смог определить приблизительный северный курс и решил теперь, поскольку больше не было горных хребтов, которые нужно было пересечь, держаться как можно ближе к 121-му меридиану. В 13:20 по хронометру мы увидели огромный водоем, который, как я понял из моих карт, должен был быть Большим Медвежьим озером. Наш курс лежал прямо через это внутреннее море длиной около двухсот миль, которое мы пересекли за час. К тому времени, когда мы достигли его дальнего берега, уже не нужно было смотреть на карту, чтобы понять, что мы вошли в полярный круг. Пронизывающий ветер с востока и солнце, которое, хотя и огибало горизонт, казалось, никогда не приближалось к нему, были достаточны, чтобы ознакомить нас с этим фактом. Воздух в каюте, за исключением того, что находилось в непосредственной близости от печки, был острым и горьким до крайности. Труд Аучинклосса, за исключением смазки механизмов, было признано синекурой, так как все работало на высшем уровне, так что он вернулся в каюту и занялся приготовлением еды на ужин, перед этим он превратил две буйволиные одежды и одеяла в очень грубые гамаши с помощью шила и нескольких кожаных шнурков. В 3:15, когда мы наскоро перекусили, запивая еду горячим грогом, один из нас ел, а другой занимался зарядкой конденсатора, я увидел непрерывную линию воды, к которой мы быстро приближались, и через несколько минут уже летели над Северным Ледовитым океаном. В 3:45 мы снова увидели землю, которая, как показала карта, должна была быть островом Ньюфаундленд. Через час полета мы снова оказались в открытом море, которое, как показала экспертиза, оказалось проливом Бэнкса. В 5 часов вечера мы снова достигли береговой линии, которая, как я предположил, была островом Принца Патрика, и, соответственно, мы знали, что достигли 77-й параллели широты и находились менее чем в девятистах милях от полюса, преодолев расстояние в 2800 миль за чуть более чем двенадцать часов!

Поскольку в мои планы не входило приближаться к полюсу до полуночи, когда я смогу провести наблюдение, чтобы определить его истинное местоположение, я решил, по возможности, добраться до деревни эскимосов, где мы могли бы получить все, что бы продолжить наше путешествие, так как никто из нас теперь не мог находиться возле механизмов более минуты или двух за раз, или без ускорения циркуляции крови с помощью обильных порций спиртных напитков. Последние, казалось, полностью присваивались конечностями и внешними частями тела, не доставляясь к мозгу. Поэтому мы решили, что стимуляторы, хотя и считаются пагубными для обитателей ледяных регионов, все же, учитывая короткое время нашего путешествия, являются лучшим средством для достижения цели, которую мы хотели достичь, а именно – сохранения тепла организма. Теперь мы снизили скорость и поднялись выше, чтобы я мог рассмотреть в бинокль местность подо мной и, по возможности, увидеть деревню эскимосов. Мне удалось охватить круг радиусом около десяти миль, и, пройдя около двадцати миль территории, я увидел на горизонте то, что, по моему мнению, нам было нужно. Снова включив толкательный пропеллер, мы прилетели через несколько минут к нужному месту, которое оказалось поселением из примерно тридцати хижин, и мы спустились возле них на расстоянии нескольких ярдов. Когда мы приблизились на расстояние пятисот-шестисот футов, мы, очевидно, привлекли их внимание. Из каждой хижины высыпало по два-три человека разного возраста и роста. Несколько мгновений они неподвижно смотрели на нас с изумлением, затем внезапно разбежались – одни побежали к своим саням и собакам, которых они запрягали с невероятной скоростью, другие укрылись в своих хижинах, но ни один не остался, чтобы посмотреть на странных гостей. Мы спускались очень медленно и в конце концов спокойно коснулись земли. Затем мы вышли и стали прохаживаться, чтобы показать, что мы люди, а Ачинклосс, который принес бутылку бренди и стакан, протянул их и поманил одного из жителей деревни, который выглядывал из двери своей хижины. Этот индивид, должно быть, в свое время уже познакомился с достоинствами иноземцев и черных бутылок, потому что под воздействием постоянных знаков Ачинклосса он, наконец, подошел и принял стакан напитка, который проглотил с явным удовольствием. Это подействовало как волшебство. Каким-то нечленораздельным бормотанием он позвал своих сородичей, которые появились так же быстро, как и исчезли, и пока Ачинклосс допивал остатки из бутылки, я пошел к сосуду и вернулся с демиджоном[12]. По стакану налили каждому жителю поселения, мужчинам и женщинам, за исключением тех, кто был совсем маленького возраста, и во время веселья и вольнодумства, которые последовали за этим, я указал на грубые меховые одежды, которые они носили, и дал им понять знаками, что за два меховых костюма я дам демиджонн спиртного и дюжину пачек табака. Костюмы были принесены из хижин несколькими женщинами (хотя по одежде трудно было различить пол), желаемый обмен был произведен, и мы снова поднялись в воздух под восхищенными взглядами эскимосов через десять минут после приземления среди них, продемонстрировав мощное воздействие спиртного на человеческое поведение, чтобы открыть сердце и рассеять страх, и оставив им средства для повторения эксперимента в соответствии с их желаниями, которые также были материальными признаками того, что все это не было видением.

Наш перелет через ту часть континента Северной Америки, которая лежит между Калифорнией и Северным Ледовитым океаном, был настолько быстрым, а мои обязанности заключались в постоянном обслуживании механизмов нашего судна, что у меня было мало времени, чтобы обратить внимание на другие моменты, кроме нашей быстрой смены региона субтропической растительности на регион, где даже лишайник растет с трудом, через последовательные градации умеренной зоны. Поэтому я должен взять на себя смелость отослать читателей, интересующихся такими вопросами, как доминирующая растительность или физический контур, к тем исследователям, которые тут прошли до меня, и у которых было больше возможностей для наблюдения, чем у того, кто пронесся над лицом планеты на высоте от двух до десяти тысяч футов со средней скоростью двести миль в час.

Оставив наших дружелюбных эскимосов на острове Принца Патрика заниматься своими делами или развлечениями, мы вскоре вышли в неизвестное море. Обращение к карте показало мне, что исследователи, хотя и проникают дальше на север по более восточным меридианам, нигде не оставляют географию Земли "terra incognita". Сейчас мы, по сути, натолкнулись на ту изотермическую линию, которая проходит через два полюса сильнейшего холода и зигзагообразной кривой пересекает самые северные районы Америки и Сибири. Мы держали печку (новую, с основательным принципом отопления) почти раскаленной докрасна, мы держали чайник постоянно кипящим, хвалили себя с приобретением меховой одежды, зажигали наши "Партагасы" и по очереди по пять минут занимались зарядкой конденсатора и смазкой механизмов. Теперь мы пересекали океанскую гладь, по большей части заваленную льдом в виде беспорядочных, неровных масс, но то тут, то там встречались проливы открытой воды шириной от нескольких сотен ярдов до (насколько я мог судить по времени, затраченному на их прохождение) ста миль. Картина была белой, унылой, мрачной, однообразной и отвратительной; никакой растительности, а животный мир, лишь редкие медведи или моржи, выглядел под нами как простые точки. Показания компаса теперь стали крайне ненадежными, поскольку у меня не было данных, на которых можно было бы основывать его вероятные отклонения. Поэтому я был вынужден ориентироваться по эмпирическому углу, вычисленному по видимому западному движению солнца и моей предполагаемой широте, рассчитывая скорость и время. В шесть часов вечера, когда мы покинули деревню эскимосов, я считал, что наше расстояние до полюса составляет 900 миль, и, соответственно, несколько сбавил скорость, поскольку не хотел приближаться к нему до полуночи. Пять часов мы бороздили замерзшие глубины, и теперь, в одиннадцать часов вечера, я решил спуститься и провести пробное наблюдение, чтобы определить нашу широту. Переключили передачу, и мы спустились на несколько возвышенное ледяное плато. Я приступил к расчетам со всей оперативностью. Виден был только верхний лимб солнца, хотя горизонт был достаточно четко очерчен для всех практических целей. После поправок на полудиаметр, падение, параллакс и рефракцию я вычислил высоту солнца и по ней косвенным методом, который иногда используют навигаторы, определил нашу долготу – 93°32' западной долготы, что доказывало, что мы отклонились на восток от курса строго на север. Установив таким образом меридиан и местное время, я приступил к измерению широты, которая, как я выяснил, составляет 89°42', значит всего лишь 18', или чуть более 20 миль от полюса. Теперь мне оставалось только преодолеть это расстояние по точному расчету, зависящему от скорости нашего судна, но я решил сначала сделать полуночное солнечное наблюдение, чтобы проверить мое первое наблюдение – это исправит возможные ошибки; и, поскольку до полуночи оставалось еще полчаса, мы пообедали и отдохнули у печки. За пять минут до полуночи я навел секстант на Солнце и обнаружил, что моя отметка на верньере совпадает с предыдущим расчетом в пределах 4', что составляет расстояние от полюса 22', или 25 миль. Получив также абсолютный меридиан, незначительно отличающийся от моего первого расчета, я дал понять своему спутнику, что мы не должны терять времени. Ачинклосс подскочил к клапанам, и вскоре мы снова поднялись над ледяными полями и направились прямо на восточный лимб низкого красного солнца. Я дал семь минут с половиной на преодоление 25 миль на полной скорости и два градуса правого возвышения на перемещение солнца за это время, и, принимая во внимание этот последний элемент в навигации, поскольку хронометр показывал время, я дал знак Ачинклоссу переключить передачу, когда мы медленно опустились на пустынную сцену. Со всех сторон до самого горизонта простирался пустой пейзаж бесплодного запустения, и странные багровые лучи тусклого солнца проливали жуткий свет на это замерзшее море. Ни земля, ни почва, ни растительность, ни животный мир, ни тихая или текущая вода не смягчали смертоносный характер картины. Казалось, что мертвая инерция планеты в этот момент перенеслась на все вокруг. Воцарилась неподвижность смерти, и меня охватил глубокий ужас, когда я стоял на этом таинственном месте, по которому до сих пор не ступала нога человека – по крайней мере, в период нашей известной истории. Рядом со мной стоял Ачинклосс, выглядевший в своем эскимосском костюме совсем иначе, чем инженер в синем комбинезоне и джемпере, покинувший ранчо на реке Станислаус девятнадцать часов назад.

– Вот мы и добрались, Джим, – сказал я, – настолько близко, насколько это возможно. Не думаю, что мы удалились более чем на милю, но в каком направлении, я не знаю. Чтобы определить все с абсолютной точностью, потребовалось бы новое наблюдение, а я не склонен его проводить. Из того, что я знаю, мы находимся здесь очень близко к истинному окончанию земной оси; фактически, если учесть все вероятные ошибки, мы отклонились от пути не более чем на милю в сторону. А теперь о свершившемся факте. Как последующие исследователи смогут определить, что кто-то был здесь до них? Признаюсь, я в растерянности, но мои мысли были настолько заняты постоянными нуждами путешествия, что эта вещь совершенно ускользнула от моего внимания.

– Спокойно, босс, – сказал Акинлосс, запрыгивая обратно в судно, – я подумал об этом, пока вы ехали в повозке до Найтс-Ферри. Я знал, что здесь нет шеста, и сделал его. Вот он, – и, добавляя действия к словам, он начал вытаскивать из-под центра судна грубо обструганный кусок дерева, который я и не заметил, так как он висел на веревочных петлях по всей длине лодки.

– Как вам это, босс? – воскликнул он, снимая его с креплений. – Я сделал его из четырех шестнадцатифутовых сосновых досок, обстругал их и покрасил в черный цвет, пока вас не было. Пока мы летели, краска успела высохнуть, – и он пнул ее ногой, чтобы придать своим словам эффект. – Точно так же, – продолжал он, – я прикрепил к нему блок и снасти, взял ваш флаг Союза, который лежал на верхней полке хижины, встряхнул его и принес сюда. Точно так же я взял пару ярдов нашего бязевого тента – после того, как я закрепил шест и до того, как вы вернулись, – взял остатки красок и намалевал красный вертикальный крест Святого Георгия над синим диагональным крестом Святого Андрея, сделав таким образом Юнион Джек, и вот они, – и он достал пару флагов самого обычного вида.

– Итак, – продолжал он, – я обжег конец этого шеста, а затем обмазал его смолой. Теперь, если вы возьмете кирку и ломик и проделаете отверстие в этом льду, я не сомневаюсь, что мы сможем оставить здесь шест.

Через пятнадцать минут наш шест был надежно вбит в лед, а над ним развевались знамена-близнецы – "Звездно-полосатый" и "Юнион Джек", которые могли бы развеваться на ветру, если бы таковой был. Как бы то ни было, наш черный столб выделялся на фоне бесконечной ледяной белизны, окружавшей его со всех сторон, и служил надежным ориентиром и гарантией для будущих исследователей, что они не были первыми, кто ознакомился с положением оси планеты. Из полудюжины бутылок шампанского, взятых с собой, три были выпиты, две лопнули от расширения при замерзании, и только одна сохранила жидкое состояние, так как хранилась под печкой. Эта последняя дрожала на нашей грубой мачте, которую Ачинклосс окрестил "Северным полюсом", в то время как я стоял рядом. Формальности были соблюдены, и наша миссия выполнена, мы вернулись на наше судно и снова помчались на юг под ярким солнцем, проходя почти над той же местностью, что и во время нашего путешествия на север, хотя после пересечения бассейна реки Маккензи к западу от Скалистых гор мы следовали по прибрежным долинам Британской Колумбии, территории Вашингтона и Орегона. Достаточно сказать, что мы прибыли на наше ранчо на берегах реки Станислаус к семи часам вечера, или чуть позже заката, дня, следующего за тем, в который мы стартовали, завершив путешествие к Северному полюсу и обратно за чуть менее чем тридцать восемь часов, и при непрерывном солнечном свете; наши телесные силы в течение этого времени поддерживались (как я объясняю этот факт) необычным волнением путешествия, а также, без сомнения, стимулирующим воздействием климатических изменений, через которые мы прошли.

1879 год

ДЕФЛЕКТОР ВОЗДУШНОГО КОНУСА

рассказ о поразительном оптическом открытии доктора X.

Поскольку факты, о которых я собираюсь рассказать, каким-то образом просочились наружу, и о них говорят в искаженном виде лишь вводя в заблуждение, я пользуюсь случаем, чтобы предоставить публике единственную достоверную версию этого замечательного дела.

Несколько дней назад я получил письмо от друга, в котором он приглашал меня зайти к нему. Оно было следующим:

"Друг М.:

Если Вы можете уделить мне время, я был бы рад увидеться с Вами в ближайшее время. У меня есть кое-что удивительное, если не сказать загадочное, чтобы показать тебе, и я уверен, что ты не пожалеешь о своем визите.

Ваш Икс."

Характер сообщения пробудил мое любопытство, и я решил немедленно отправиться в путь. Я должен сообщить, что мой друг, доктор наук, пользуется весомой репутацией как металлург и уже несколько лет экспериментирует с новыми процессами восстановления руд и разделения металлов. Он также является оптиком, причем весьма неплохим, хотя изучением этой науки он занимался скорее для того, чтобы скоротать часы досуга, чем с целью сделать какие-либо реальные открытия или добиться прогресса в науке, в которой он, в конце концов, всего лишь любитель. Когда я поднялся по ступенькам его дома, красивого, с обширной территорией, расположенного в пригороде Окленда.

Доктор Икс (так я буду называть его в настоящее время, из-за определенной секретности, которую он хочет сохранить до тех пор, пока он полностью не овладеет природой и теорией неожиданного и удивительного открытия, которое даст ему большую известность, чем он пока желает) встретил меня у двери с любопытным выражением лица, в котором сознательное обладание весомым секретом словно смешивалось с удовлетворением и гордостью. После того как наши первые приветствия были закончены, он сказал:

– Я очень рад, что вы пришли. Я хочу показать вам кое-что, что, хотя и доставляет мне глубочайшее удовлетворение, я, признаюсь, пока не могу удовлетворительно объяснить, и, исходя из принципа, что две головы лучше, чем одна, я хотел бы воспользоваться вашими мыслями и знаниями по этому вопросу.

– Боюсь, вы найдете меня слишком плохим помощником в ваших металлургических изысканиях, доктор, – ответил я. – Я едва ли осмелюсь даже рискнуть высказать свое мнение по предмету, где вы обладаете таким неоспоримым авторитетом, как область металлов.

– Вы мне льстите, – ответил он, – но то, что я хочу, чтобы вы увидели и оценили, не имеет ничего общего с металлургией – это связано с оптикой.

– И снова, – сказал я, – я должен заявить о своей некомпетентности, чтобы сформировать более чем относительное мнение, поскольку я не обладаю ни обширными, ни точными знаниями об этой науке. Мое знакомство с ней весьма поверхностное.

– Но, – сказал он, – вы достаточно хорошо знакомы со свойствами зеркал и теорией телескопического действия, чтобы оценить такие новые эффекты, свидетелем которых вы можете стать, и, в любом случае, вы обладаете здравым суждением и являетесь одним из немногих моих знакомых, на чью проницательность я полагаюсь.

– Теперь моя очередь обвинять вас в лести, – сказал я, смеясь, – но я абсолютно готов, более того, буду рад стать свидетелем любого нового эксперимента, который вы проведете.

– Тогда пойдемте со мной, – продолжил он и повел меня через дом на просторную прогулочную площадку позади. На открытом пространстве в центре кустарника возвышалась деревянная башня, похожая на те, что иногда используются для ветряных мельниц, но более высокая, как мне показалось, около шестидесяти футов в высоту, и имеющая на своей верхней оконечности большую деревянную конструкцию в форме перевернутого конуса, но усеченного или с вершиной, скрытой внутри башни, невозможно было определить при внешнем осмотре.

– Это, – сказал доктор, – моя обсерватория, и, если вы соблаговолите войти, мы увидим нечто новое в виде оптических эффектов.

Мы вошли и, закрыв за собой дверь, оказались в комнате площадью около десяти футов, в центре которой стоял круглый стол диаметром около четырех футов и высотой около трех. Доктор взялся обеими руками за край стола и начал его вращать.

– Пожалуйста, помогите мне отвинтить эту крышку, – сказал он, – хотя резьба крупная и очень точная, я иногда боюсь перетянуть ее, если слишком надавить с одной стороны.

Я выполнил его просьбу, и вскоре мы сняли крышку со стола. Это показало спекулум[13] из полированного металла, вид которого, в связи с его расположением в башне, инстинктивно напомнил мне обычную атрибутику camera lucida[14], которая часто является забавной особенностью мест общественных развлечений, и я поднял глаза к крыше башни для дальнейшего подтверждения своего предположения.

Доктор, очевидно, разгадал мои мысли и заметил:

– Да, вы правы, это – вид "камера люсида", но – такая, которая, я думаю, несколько удивит вас.

Затем он отошел к одной стороне камеры и начал вращать рукоятку брашпиля, на которую была намотана веревка, связанная с каким-то механизмом в верхней части башни.

– Я вижу, вас заинтересовало то, что я делаю, – сказал он, – и если вы выйдете на минутку наружу, то сможете увидеть все своими глазами.

Я так и сделал, и, переведя взгляд на конус, возвышавшийся над башней, увидел, что он тоже снабжен крышкой, похожей на крышку стола, которую мы только что отвинтили, и которая сейчас вращалась и приподнималась над своим основанием, после чего была поднята и убрана в одну сторону с помощью небольшого крана, установленного на внешних балках здания.

– Я вынужден держать свои зеркала защищенными таким образом, – объяснил доктор, когда я вернулся, – из-за пагубного влияния наших туманов на них, и я предпочитаю снять крышку с верхнего зеркала с помощью машины, чем устанавливать эти лестницы и делать подобное вручную, – добавил он с улыбкой, – хотя мы в любом случае поднимемся наверх, чтобы я мог объяснить природу и работу аппарата с помощью наглядной демонстрации более ясно, чем я мог бы сделать это иначе.

Пока доктор занимался тем, что придавал блеск стоящему перед нами окуляру, полируя его тряпочкой, у меня было время возобновить осмотр внутренней части башни. Мои глаза уже привыкли к тусклому свету, проникавшему только через отверстие в крыше, и теперь я смог увидеть нечто – то, что я раньше принимал за основание конуса, в действительности находилось гораздо ближе и имело вид трубы, протянувшейся в продольном направлении через среднюю часть башни, ее нижний конец, имевший небольшой диаметр, приближался примерно на десять футов к окуляру, в то время как ее верхний конец, казалось, почти заполнял всю площадь башни.

– Кажется, у вас есть еще один конус внутри, доктор, – сказал я с любопытством.

– Да, – ответил он, – но только верхняя часть трубки, которую вы видите, коническая, нижняя содержит набор линз, которые приводят наш объект в фокус на этом окуляре. Сейчас вы прекрасно поймете, как это устроено.

Затем доктор подошел к брашпилю на другой стороне квартиры и начал вращать его, одновременно намекая, что он снимает крышку с верхней части этой трубки таким же образом, как и с устья конуса. Сделав это, он зажег лампу, поднялся на стационарную стремянку, стоявшую у основания трубы, поправил занавески, которые полностью перекрыли свет из верхней части башни, и внезапно задул лампу.

– Теперь, – сказал он, – я собираюсь снять колпачок с конца трубки. Не сводите глаз с окуляра и скажите мне, что вы видите.

Пока он говорил, полная темнота, скрывавшая поверность окуляра, сменилась слабым дрожащим мерцанием, похожим на беспокойное отражение в воде.

– Все нечетко и размыто, – сказал я, – я ничего не вижу ясно.

– Мы еще не довели линзы до фокуса, – ответил он. – Продолжайте смотреть, пока я их регулирую, а потом скажите мне, когда изображение станет четким и ясным.

Через несколько секунд я увидел в окуляре четко очерченное, хотя и находящееся на большом расстоянии, подобие моря в движении. Я видел белые гребни волн, вздымающиеся вверх, и зеленоватый цвет впадин, как будто смотрел на них сверху.

– Видите ли вы что-нибудь на переднем плане? – спросил доктор, когда я окликнул его, – что-нибудь, кроме чистого морского простора?

– Ничего, – ответил я.

– Тогда подождите немного, – сказал он, когда я услышал скрип шкива над головой. – Я уменьшил высоту моего прибора на один градус в западном направлении. Скажите мне, видите ли вы теперь что-нибудь еще?

Пока он говорил, картина, казалось, снова стала внезапно размытой и так же внезапно четкой. На зеркале снова появились зеленые волны и белые гребни, но на этот раз на них, казалось, качалось крошечное суденышко, едва-едва распознаваемое как судно, разве что по ассоциации с особенностями картины перед глазами. Оно имело вид лодки или корабля, как это может показаться, если смотреть с большого расстояния сверху. Я рассказал доктору, что я видел.

– Это близко к центру зеркала? – спросил он.

– Да, – ответил я.

– Тогда я установлю более высокую мощность моего прибора, и мы осмотрим его более тщательно, – ответил он. – Подайте мне трубку с маркировкой № 4. Я думаю, что атмосфера достаточно чиста, чтобы мы могли рискнуть использовать № 4.

Я выбрал нужную трубку из ряда расставленных у стены, различной длины от трех до шести футов, и соответствующую по диаметру концу основной трубки, и передал ее доктору, стоявшему на стремянке, а вместо нее получил такую же трубку с маркировкой № 1.

– Номер 1, – объяснил доктор, – это мой искатель. Это самая слабая мощность, которая у меня есть, и я всегда использую ее для проецирования поля зрения в первую очередь. Когда я использую большую мощность, у меня получается меньшее поле, как вы сейчас увидите.

Сказав это, он установил трубку № 4 на конце своего прибора и, поспешно спустившись со стремянки, принялся фокусировать линзу на окуляре с помощью хитроумного приспособления – двойного шнура, свисающего с барабана, прикрепленного к реечной шестерне на трубке, таким образом, что он мог менять фокус по своему усмотрению. Сцена на зеркале, которая стала размытой после замены № 4 на № 1, снова приобрела яркую четкость. Я с удивлением отметил, что волны казались в десять раз больше и ближе, чем раньше, а крошечное суденышко, которое раньше казалось не более дюйма в длину, теперь было почти в фут. Его мачты, палубы и такелаж были нарисованы на полированной поверхности стекла так же четко, как на любом полотне прерафаэлитов, его раскачивающиеся движения подчеркивали рельефность первого, когда оно переваливалась с боку на бок, а ее матросы, похожие на пигмеев, бегали по его палубе. Мы смотрели на нее перпендикулярно сверху. Пока я с восхищением смотрел на эту сцену, она менее чем за полминуты успела переместиться на другую сторону зеркала, когда легкий поворот рычага стрелки циферблата на стене рядом вернул ее на ту же сторону зеркала, где она появилась в первый раз.

– Поле зрения при таких мощных приборах, – объяснил он, – настолько ограничено, что при исследовании кораблей или чего-либо движущегося я вынужден прибегать к микрометрическому циферблату, один оборот стрелки которого эквивалентен одному градусу на расположенном за ним большом циферблате, каждый градус которого соответствует истинному градусу на нашем земном шаре. Поэтому один градус на микрометре равен примерно шестой части мили, или тремстам ярдам, на экваторе, или примерно половине этого расстояния на нашей нынешней широте. Таким образом, сцена, на которую вы сейчас смотрите, является факсимиле участка земной поверхности диаметром триста ярдов, увиденного при той мощности, которую мы сейчас используем, на высоте менее трехсот футов.

– Но, доктор, – сказал я, – я никогда не видел бухту такой рельефной, какой мы видим ее сейчас на спекулуме.

– Это не бухта, – ответил он, улыбаясь. – Этот корабль находится за много лиг в океане. Она находится в восьми градусах к западу от нашего места – более чем в пятистах милях в море, на 153° восточной долготы.

– Что! – воскликнул я, – Вы хотите сказать, что мы можем различать объекты на таком расстоянии? И даже если бы это было возможно, вы должны помнить, что объект на таком расстоянии находился бы в милях ниже горизонта, и мы, стоящие в этот момент на самой вершине Сьерра-Невады, были бы невидимы. Доктор, вы, должно быть, ошибаетесь.

На лице доктора появилась улыбка превосходства, когда, положив руку на циферблат, он снова вернул корабль в поле зрения зеркала, из которого он вышел, пока мы разговаривали, и, протянув мне большое увеличительное стекло, сказал:

– Приблизьте голову вплотную к кораблю и посмотрите, сможете ли вы прочитать его название. Смотрите вбок, чтобы не загораживать лучи от трубы.

Я сделал, как он хотел, и во время внезапного крена судна различил название "Д. К. Мюррей".

– Теперь загляните в справочник, – продолжал он, протягивая мне список судов, – и вы увидите, что это судно отправилось в Гонолулу три дня назад. Неудивительно, что оно уже в пятистах милях отсюда.

Все было так, как он сказал, и я не мог удержаться от выражения своего изумления.

– Но, – сказал я, – я не могу понять – даже если предположить, что ваши высказывания верны, а косвенные улики, несомненно, подтверждают их – я не могу понять, как, каким бы то ни было образом, это судно, которое находится в пятистах милях в море и ниже горизонта, может наблюдаться прибором, который даже не выровнен в его направлении, ведь конус на вершине башни, который, я полагаю, вы используете для этого, направлен в зенит, а не на океан. Простите меня, но я думаю, что вы забавляете меня каким-то хитроумно придуманным оптическим обманом типа волшебного фонаря.

– Я не удивлен вашей недоверчивостью, – ответил он. – Я сам сначала не мог понять эту идею и за несколько дней, что я экспериментировал с прибором, я пришел только к относительному решению проблемы. Однако я предлагаю показать вам еще одно подтверждение моей искренности. Есть ли у вас знакомая местность, которую вы хотели бы увидеть, – какое-нибудь место, которое вызывает у вас ассоциации, и настолько знакомое, что вы не могли бы в нем ошибиться? – добавил он, улыбаясь. – Корабль в море, в конце концов, действительно слишком похож на зрелище волшебного фонаря.

– Таких много, – задумчиво ответил я. – Но особенное одно – ранчо под Лос-Анджелесом, которое я узнаю из тысячи и не смог бы в нем обмануться.

– Это потребует изменения высоты конуса, – сказал он, подходя к другому набору циферблатов. – У меня, как вы видите, два набора циферблатов, перемещая стрелки которых, я регулирую с помощью обычных тросов и шкивов правое возвышение и склонение оси приёмного конуса в зависимости от земного положения искомого объекта по сравнению с полюсом Сан-Франциско, где мы сейчас находимся. Другими словами, поскольку Лос-Анджелес лежит на 40° южнее Сан-Франциско, я опускаю устье моего конуса на половину этого расстояния; и поскольку он лежит на 40° восточнее нашего меридиана, я даю моему прибору соответствующее восточное направление, и я его получил.

Через мгновение прекрасный город с его площадями и бульварами, мексиканскими домами, сверкающими на солнце, и мрачными апельсиновыми рощами, добавляющими рельефности сцене, засверкал на окуляре. Каждый квартал зданий, каждая улица, каждый сад были воспроизведены с такой яркой правдивостью, что я мог бы назвать их все. Казалось, будто смотришь на город с высоты в безоблачный полдень.

– Этого достаточно, – воскликнул я. – Я восхищен вашим открытием, огромной силой вашего инструмента. Кто вы? – продолжал я подхваченный энтузиазмом, – Вы современное воспроизведение тех древних средневековых некромантов, которые вызывали на своих зеркалах изображения тех людей или сцен, которых желали видеть их покровители? Я не могу этого понять. Это за пределами моего понимания.

– И все же это вполне поддается научному объяснению, – сказал доктор, улыбаясь. – Современная наука создала изобретения и открытия, столь же удивительные, столь же необъяснимые на первый взгляд, но при этом полностью соответствующие естественному закону. Когда три века назад сэр Кенелм Дигби[15] утверждал, что люди могут общаться друг с другом из частей света, разделенных континентами, кто знает, не была ли его идея продиктована каким-то слабым, далеким предчувствием грядущего телеграфа? Когда Герон насадил свой маленький железный шар на стержень и заставил его вращаться под действием пара, не было ли в его идее предвестия могущественной силы, которая сегодня управляет материальной землей? Когда воображаемый создатель "Арабских ночей" писал о джиннах, заключенных в невзрачный медный кувшин, но, будучи освобожденными, способных переносить дворцы по воздуху и совершать другие безграничные чудеса, не описывал ли он в аллегории нынешнее накопленное электричество Фавра и Браша[16]? И кто скажет, что Корнелий Агриппа[17] и Альбертус Магнус[18] не видели в своих волшебных зеркалах слабый отблеск удивительных, но простых природных явлений, которые вы сейчас наблюдаете?

Доктор, увлеченный своим вдохновением, сделал паузу, чтобы перевести дух, и, хотя я не мог не сомневаться в достаточности его аргументов, я сказал:

– Но, доктор, вы пока не дали мне никакого намека на способ действия, с помощью которого ваш замечательный прибор достигает того, что я вижу.

– Я могу, – продолжал доктор, не обращая внимания на прерывание и увлеченный своей темой, – в один момент представить вам сцену в сердце Китая, в другой – улицы Нью-Йорка или Вашингтона, в третий – перенести вас в пампасы Бразилии, а в четвертый – показать вам "Жаннетту" и ее экипаж, пробирающийся через поля вечного льда[19]. Короче говоря, существует только один предел возможностей этого прибора – он ограничен полушарием, полюсом которого он является. На девяносто градусов в обе стороны, на шесть тысяч миль во всех направлениях, в ясный день, то есть, если облака не нависают ни над ним самим, ни над местом, на которое обращен его взгляд – иначе он не видит.

– Я весь в ожидании, – вмешался я, – объяснения этого удивительного оптического явления.

– Вкратце это выглядит так, – ответил доктор. – Лучи света, как вы знаете, исходят от всех тел на этой земле. Они распространяются в пространстве во всех направлениях. Если мы поднимаемся на гору или взмываем вверх на воздушном шаре, эти лучи света следуют за нами и представляют нам разнообразную панораму сцены под нами, куда бы мы ни отправились. Но если предположить, что нас нет рядом, чтобы увидеть эту панораму, это не значит, что лучи света потеряны. Ни в коем случае. Они рисуют в атмосфере над нами картину, которая столь же реальна, как и ее прототип внизу, хотя и невидима для наших глаз обычным способом или с помощью обычных оптических приборов. На высоте нескольких миль в эфире атмосфера, хотя химически редкая и непригодная для жизни, для оптики – тверда и напряжена, как сталь. Практически она образует огромное и универсальное вогнутое зеркало, которое охватывает земной шар, как сфера из стекла – идеально прозрачного, но также и идеально отражающего. Принимая во внимание, что при отражении луча света, как и при отскоке бильярдного шара от стенки, угол отражения равен углу падения, следует, что луч света, исходящий от объекта, находящегося рядом со мной или в непосредственной близости от меня, выстреливающий прямо вверх в эфир, будет отражен прямо назад, как от поверхности, перпендикулярно к линии его падения. Напротив, из этого следует, что мой прибор, направленный прямо в зенит, может принимать только лучи света, исходящие от него самого или от ограниченного поля, центром которого он сам является, и что, следовательно, воспроизводимое им изображение полученной картинки будет рассматриваться на приемной поверхности так, как если бы зритель смотрел на нее сверху вниз. Далее следует, что если я передвигаю устье моего приемного конуса в любом направлении, то он может принимать лучи только от той точки земли, которая соответствует угловому наклону конуса. Таким образом, зафиксировав точку, которую я хочу увидеть, я выставляю устье конуса под углом, равным половине земного расстояния до этой точки на поверхности Земли, и располагаю его на одной прямой с ней. Я нахожу, что это правило хорошо работает с местами, находящимися на расстоянии всего нескольких градусов друг от друга, в то время как для тех, которые находятся между сорока пятью и девяноста градусами, я нашел необходимым составить эмпирические формулы для работы, вследствие того, что еще не оценил точную высоту воздушного отражателя от поверхности земли. Ведь, как вы знаете, лучи света или звука могут отражаться много раз, и однажды, когда я опустил свой конус в почти горизонтальное положение, я был вознагражден картиной, тропическая растительность которой напоминала острова пряностей Восточного архипелага, и заставила меня поверить, что я действительно наблюдал антиподы.

– Я не знаю, – продолжал он, – стоит ли вам подниматься по лестнице и осматривать прибор, поскольку я могу объяснить его устройство с того места, где мы сейчас находимся. Верхний конус имеет ширину тринадцать футов в устье и мало чем отличается от цилиндра, составляя всего девять футов в нижней части. Я использую его для сбора лучей, которые он направляет в фокус в нижней трубе, прямо, когда перпендикулярно, и с помощью автоматически регулируемого плоского зеркала, когда наклонно. Оно изготовлено из металла с высокой степенью полировки. Лучи, которые оно принимает, отклоняются через трубку, содержащую на нижнем конце линзы, которые я могу комбинировать, как вы видели, с переменной силой, чтобы проецировать изображение на окуляр, изысканная полировка которого показывает изображение, не имеющее себе равных по резкости и четкости. С помощью этих циферблатов, как вы видели, я могу регулировать опускание конуса в любом направлении и под любым углом.

– Могу я спросить, доктор, какие обстоятельства или идеи привели вас к такому чудесному решению? Ведь не похоже, чтобы человек с вашим практическим умом пошел на расходы и построил такое дорогое сооружение только ради демонстрации теории, которая, как вы сами признаете, на первый взгляд, дикая.

– Вы совершенно правы, друг мой, – ответил доктор. – Когда я делал этот прибор, у меня были совсем другие намерения и я не имел ни малейшего представления о том, что он приведет меня к этому великолепному открытию. Изначально я построил его, чтобы довести до конца некоторые эксперименты со спектроскопом на небесных телах, которые я надеялся использовать в новом металлургическом процессе. Спектроскоп, как вы знаете, очень часто путем сравнения исправляет ошибки, от которых мы еще не избавились в спектральном анализе металлов. Именно с целью достижения абсолютной точности в этом отношении, и, признаюсь, с корыстной целью, я построил этот прибор. Конический отражатель показался мне хорошим и практичным средством для сбора всего света, который только можно собрать для моего спектроскопа. Я накладывал спектр на затемненный окуляр, чтобы добиться абсолютной точности деталей в линиях. Однажды я зашел сюда, чтобы смазать механизм, помню, накануне вечером конус был направлен на Сириус и работал великолепно, когда я с удивлением увидел, что на зеркале изображена земная сцена – хлопковая плантация на Юге, с неграми, работающими на полях, и всеми сопутствующими обстоятельствами жизни. Мне не нужно говорить о своем удивлении. Я был потрясен. Мне не нужно рассказывать о моих последующих экспериментах и развитии моей нынешней теории. Я был в пустыне и был очевидцем чудесной и постоянно меняющейся панорамы миража. Я видел, как храмы, дворцы и пальмовые рощи проплывали перед моими глазами и отказывались исчезать, когда я применял тест контролируемого косоглазия, ведь вы знаете, что верный способ определить, является ли то, что вы видите, реальностью или оптической иллюзией, – это прищуриться. Я знал, что эта фантасмагория пустыни была атмосферным отражением сцен, реально существующих за сотни, возможно, тысячи миль отсюда, и когда я увидел те же сцены, созданные по естественным законам, на моем спекулуме, я понял, что я был лишь еще одним в длинном ряду творцов природы, и что я случайно наткнулся на одно из самых великих и полезных открытий века. Когда я доведу работу прибора до практической формы во всех случаях, я подарю его миру. С помощью телефона можно разговаривать с далекими друзьями, а с помощью конусного отражателя – видеть их во время разговора. В каждом городе будет такой телефон, по которому живущий там незнакомец может в любой момент перенестись в свой далекий дом и увидеть жену и детей, даже если их нет дома, в любое время, или даже самый бедный человек может увидеть мир, и даже больше, с большей легкостью и оперативностью, чем самый богатый, и всего лишь за символическую плату. Да, это действительно будет благом для человечества.

– А вы не возражаете против того, чтобы я обнародовал это открытие? – спросил я.

– Нет, – ответил доктор, – но я бы предпочел, чтобы вы не упоминали мое имя в связи с этим. Меня бы осаждали и надоедали до смерти злоумышленники и спекулянты, желающие использовать открытие в своих целях. Я в любом случае намерен сохранить комбинацию линз в секрете, и любой подражатель, который попытается сконструировать прибор, даже на основе информации, которой вы располагаете, скорее всего, потерпит неудачу.

– Хорошо, – сказал я, – тогда я обязательно расскажу о столь необычном открытии.

И это единственная правдивая версия события, о котором сейчас говорят в искаженном виде.

1881 год

МАЙОР ТИТУС

Погружение в космос с помощью телескопической комбинации майора Титуса

Однажды на прошлой неделе, прогуливаясь по Керни-стрит, ко мне подошел джентльмен благородного вида, но совершенно незнакомый мне, который сказал:

– Простите, но прав ли я, предполагая, что вы являетесь автором статьи, появившейся не так давно в журнале "Аргонавт", о работе воздушного конусообразного отражателя в Окленде? Мне указали на вас как на такового, и я взял на себя смелость обратиться к вам в связи с этим.

Несколько удивленный, я ответил утвердительно, и вопрошающий продолжил:

– Не праздное любопытство побудило меня заговорить с вами. Я был глубоко заинтересован в этой теме и намерен проявить этот интерес в осязаемой форме. Прав ли я, предполагая, что джентльмен, о котором говорится как о проводившем эксперимент, является доктором …? – упомянул он имя ученого. – Если так, я хотел бы с ним лично познакомиться.

Я ответил, что доктор в настоящее время не стремится к публичности, но, поскольку мой спрашивающий знал его, вероятно, лучшее, что он мог бы сделать, это позвонить ему и объяснить свои цель.

– Я полностью понимаю мотивы, которые движут его поведением, и уверен, что он точно так же оценит мои, когда они будут ему объяснены, – сказал незнакомец.

Не зная, что сказать, я поклонился в знак согласия и стал ждать.

– Еще раз прошу вас извинить меня за то, что я не представился. Позвольте мне вручить вам мою визитную карточку. Я думаю, что, возможно, смогу показать вам кое-что, что можно будет сравнить с открытием доктора. Если вы окажете мне услугу и пообедаете со мной завтра в шесть часов – воскресенье, я полагаю, для вас не очень напряженный день, – я сделаю все возможное, чтобы выполнить свое обещание. Я спрашиваю вас бесцеремонно, потому что литераторы обычно не любят церемоний. Приходите, если сможете, – и с вежливым поклоном незнакомец пошел вверх по улице.

Я машинально возобновил свою прогулку, размышляя об особых обстоятельствах, которые, казалось, сделали меня хранилищем необычайных секретов, хотел я этого или нет. На прошлой неделе это был доктор с его научно сконструированным волшебным зеркалом, на этой неделе это… кто? Я вытащил карточку, которую мне дали, и обнаружил, что это отставной армейский офицер, которого я буду называть майор Титус, проживающий в западном квартале города.

Несомненно, джентльмен, размышлял я, очевидно, хорошо образованный, вероятно, богатый, возможно, бонвиван[20], возможно, знаток вин. Я, конечно, должен пойти и съесть его ужин, независимо от того, будет ли выполнена оставшаяся часть обещания или нет.

Приняв это эгоистичное решение, в воскресенье днем я поднялся на холм, позвонил в дверной звонок элегантного особняка, был препровожден самым благопристойным из слуг и, сев за стол, отдал должное лучшему из обедов. Мой хозяин заметил, что вся его семья была на берегу моря и его дом практически пуст, а сам он просто в городе на день или два по делам. Разговор шел на общие темы, без каких-либо намеков на предполагаемую цель моего визита, о которой я, конечно, не проявлял инициативы, упоминая. После ужина мы вышли на балкон выкурить сигару, и когда на ясном вечернем небе появились звезды, наш разговор, естественно, перешел на астрономию.

– Знаете ли вы, – сказал он, указывая на некоторые звезды в созвездии Змееносца, – что мне удалось заставить эти звезды показаться четкими сферами? Даже в самые большие телескопы до сих пор видно просто мерцающими точками огня, хотя неподвижные звезды действительно стали в них ярче.

– На самом, – сказал я, – вы меня удивляете. С оптической силой, о которой вы говорите, даже самые отдаленные планеты в нашей системе могут быть доставлены сравнительно близко к нашей двери.

– Так и есть, – сказал он. – Моя новая комбинация произведет огромную революцию в оптической науке. Мы слишком долго бежали по старым колеям и не воспользовались прогрессом эпохи.

– Вы покажете мне свой прибор? – спросил я нетерпеливо. – Я был бы рад стать свидетелем того, о чем вы говорите.

– С удовольствием, – сказал он. – Как вам известно, в данный момент на вечернем небе не видно ни одной планеты, но если вы согласитесь подождать, пока яркая галактика не появится утром на востоке, я тогда смогу убедить вас в истинности моих утверждений.

– Я, конечно, воспользуюсь возможностью сделать это, – ответил я, – но тем временем вы, возможно, не откажетесь объяснить теорию вашего прибора, чтобы я мог приобрести некоторые предварительные знания по этому вопросу, но, возможно, вы хотите сохранить его конструкцию в секрете?

– Напротив, – ответил майор, – я предлагаю отказаться от всех прав на владение моим открытием и преподнести его миру. Такие открытия, как мои, слишком обширны, чтобы оставаться монополией и частной собственностью отдельного человека. Они бесполезны, если не будут распространены среди человечества. И особенно это касается астрономических открытий. Они не приносят никакой материальной пользы, за исключением того, что они расширяют и углубляют наши представления о величии природы и убеждают нас в том, что мы не одиноки или не единственные существа в этой огромной и прекрасной вселенной. Поэтому я считаю, что все великие открытия являются достоянием всех, и что преступно эгоистично скрывать их от всех. Правда, людьми, которые их делают, обычно пренебрегают, часто забывают, иногда злоупотребляют их доверием, редко вознаграждают, но все же их долг – обнародовать открытия. Они не несут ответственности за то, как с ними обращаются, они несут ответственность за то, как они распоряжаются тем, что знают.

– Вы знакомы, – продолжил он после паузы, – с конструкцией обычного телескопа. Все телескопы, будь то рефракторы или рефлекторы, сходятся в том, что они проецируют в эфир изображение любого объекта, находящегося в их поле зрения, в точке за пределами их фокуса, которое затем рассматривается через увеличительный окуляр. Их сила зависит от диаметра и фокусного расстояния их объективных стекол или отражателей, в зависимости от обстоятельств, поскольку закон оптики гласит, что площадь изображения зависит от этих условий, и чем дольше, чем больше фокус, тем больше будет проецируемое изображение. Увеличительные стекла высокой мощности нельзя использовать для бесконечного увеличения небольшого изображения, проецируемого предметным стеклом небольшой площади и с короткой фокусировкой, не более, чем двигатель мощностью в одну лошадиную силу, делающий тысячу оборотов в минуту, можно сделать практически эквивалентным двигателю мощностью в тысячу лошадиных сил, делающему один оборот в то же время; хотя, теоретически, это было бы так, если бы их длина хода была одинаковой. Во всех механических устройствах должны соблюдаться определенные пропорции, и телескоп не является исключением из этого естественного и неизбежного закона. Но нет причин, по которым маленький двигатель не должен работать с меньшей скоростью и, соответственно, дольше, и накапливать столько же энергии, сколько его более крупный брат, и такая накопленная энергия будет одинаково полезна в любом случае. Теперь причина, по которой изображение небольшой площади, например, проецируемое предметным стеклом или отражателем малого диаметра и с коротким фокусом, не может быть бесконечно увеличено с помощью окуляра высокой мощности, связана не столько со сферической аберрацией, которая может возникнуть и которая может быть исправлена, сколько дело в том, что само изображение незначительно. Напротив, изображение Луны, проецируемое шестифутовым зеркалом Россе, слишком велико по площади, чтобы быть рассмотренным окуляром высокой мощности во всей его полноте, поскольку глаз может охватить только небольшую часть его площади за один раз. Поэтому, в первую очередь, мы должны обратить внимание на увеличение рассматриваемого изображения; и такое увеличение до сих пор достигалось только с помощью объективов или отражателей большой площади и большого фокусного расстояния – прежнее качество собирало максимум света, а последнее обеспечивает изображение, достаточно большое, чтобы его можно было рассматривать, так сказать, по частям. Я полагаю, вы понимаете суть аргументации?

Я кивнул в знак согласия, и он продолжил:

– До сих пор я, – сказал он, – объяснял простые законы оптики, которые так же стары, как Кеплер или Ньютон. Сейчас, однако, я объясню вам природу моего открытия, для оценки которого было необходимо, чтобы вы четко понимали три основных оптических требования к телескопическому наблюдению, а именно: площадь, яркость и четкость изображения, подлежащего исследованию. Когда я скажу вам, что в пределах периферии диаметром шесть футов я могу показать вам, если мне будет угодно, не более десяти акров поверхности Луны, вы оцените необычайную силу комбинации, которую я использую. Когда я далее скажу вам, что могу исследовать десять акров, спроецированных таким образом, с увеличительной силой в тысячу диаметров, если мне будет угодно, как если бы это была карта, вы не удивитесь, когда я сделаю дальнейшее утверждение, что я могу точно определить геологическую композиция из гальки, лежащей на поверхности нашего спутника, так же, как если бы она лежала на площади перед нашими глазами. Вам не нужно думать так, как будто это невероятно. Это не что иное, как простой, трезвый факт, и я бы не стал утверждать это, если бы не был готов это доказать. Но ночь становится холодной, и поскольку я не могу закончить свои приготовления до утра, давайте войдем. Мой дворецкий – мастер по приготовлению ночного колпака, и я отдам распоряжение, чтобы вас вызвали ровно в три. Затем вы станете свидетелями работы моего прибора, который я могу объяснить более подробно во время фактического осмотра.

Ровно в три часа в мою дверь постучали, и, наскоро одевшись, я спустился в столовую, где мой хозяин уже ожидал моего появления.

– Я был занят, – сказал он, – уже час, готовя материал, который я использую для изготовления своих линз. Необходимо, чтобы этот материал был абсолютно свежим, чтобы обеспечить идеальный блеск и прозрачность, без этого эксперимент был бы бесполезен. Налейте себе кофе, – продолжил он, указывая на стол. – Я не задержу вас не больше чем на пять минут. Ингредиенты необходимо тщательно перемешать.

У меня в голове мелькнула мысль: неужели я стал жертвой невинного розыгрыша? или обещания предыдущей ночи были просто иллюзиями и бредом мономаньяка[21]? Спокойствие и серьезность его беседы накануне вечером, а также методичность, с которой он говорил и проводил свои нынешние операции, убедили меня в том, что первого не может быть. Что касается второго, я, конечно, знал, что люди могут быть психически здоровыми во всех практических делах жизни, кроме одного. Эта оптическая идея может быть просто безобидным заблуждением богатого джентльмена, которое не может повлиять на его отношения с другими. Поэтому я решил, во что бы то ни стало, остаться и посмотреть, что будет происходить, подшутить над ним, если того потребует случай, и… придержать язык за зубами. Пока я потягивал кофе, мой хозяин был занят смешиванием в большой фарфоровой ступке, стоявшей на боковом столике, какого-то густого клейкого вещества, которое, казалось, обладало необычайной прочностью из-за кажущегося давления, необходимого для проталкивания пестика сквозь него, добавляя время от времени небольшие порции какой-то жидкости, тщательно отмеренной в градуированном стакане, а потом порошок, скрупулезно взвешенный на аптекарских весах.

– Процесс требует большой осторожности, – заметил он, когда я подошел к столу, за которым он работал, и проявил молчаливый интерес к происходящему. – Я обнаружил, что либо слишком много, либо слишком мало какого-либо одного ингредиента серьезно ухудшает преломляющие свойства моей комбинации. Это случалось так часто, что теперь я беру на себя больше хлопот, чем во время моих первых экспериментов, по эгоистичной причине: это избавляет меня от необходимости делать все заново. Кроме того, сегодня я прилагаю дополнительные усилия, – добавил он, улыбаясь, – из-за вас. Я желаю, чтобы эксперимент проводился в наилучших возможных условиях, чтобы обеспечить наилучшие результаты.

"Конечно, – подумал я, – эта взвешенная манера, эта спокойная уверенность, эти разумные наблюдения должны исходить от рационального ума", и размышления пробудили новый интерес к наблюдению за каждой деталью происходящего. Я заметил, что вещество, подвергающееся растиранию в ступке, было густым, клейким и совершенно прозрачным. Помимо прозрачности, он, казалось, обладал блеском, похожим на те поддельные имитации алмазов, известные под названием "паста". Наконец процесс, казалось, был завершен. Мой хозяин критически осмотрел его, в последний раз осторожно надавил на пестик и объявил результат удовлетворительным.

– Ну вот, этого достаточно, – сказал он с довольным выражением лица. – Я думаю, что теперь мы можем рискнуть изготовлением линз, которые должны раскрыть нам загадочные тайны космоса.

– Мне кажется, – сказал я, – что линзы, которые вы, несомненно, собираетесь отлить из этого состава, должны быть ограниченного диаметра, поскольку, похоже, в ступке содержится не более кварты вещества.

– Вы ошибаетесь, – ответил он, – когда думаете, что я собираюсь отлить свои линзы из этого состава. Формование объектива вообще, независимо от того, насколько совершенной кажется матрица, оставило бы его подверженным множеству недостатков, которые сделают его оптически бесполезным, если его впоследствии не отшлифовать. Кроме того, как вы очень справедливо заметили, одна объективная линза, обрамленная из всей комбинации, которая находится там, не будет выгодно отличаться по размеру с линзами больших рефракторов в Вашингтоне или Цинциннати, и, соответственно, я нарушил бы один из основных постулатов, изложенных последним ночь, а именно, сбор света. Чем больше параллельных лучей мы сможем собрать от светящегося объекта, тем больше света мы получим в нашем проецируемом изображении при концентрации с помощью линзовидного воздействия. Самая большая из существующих линз не имеет и трех футов в диаметре и, следовательно, не имеет преломляющей площади в семь квадратных футов. Сейчас я буду иметь удовольствие показать вам объектив безупречной кривизны и абсолютно ахроматический, диаметром десять футов, площадью семьдесят восемь с половиной квадратных футов, с более чем в три раза большей площадью поверхности зеркала лорда Росса, использующего почти в десять раз больше собираемого света, чем этот гигантский отражатель, и использующего его таким образом, чтобы фактическая мощность комбинации во много тысяч раз превосходила его – лучший телескоп на земле. Я делаю последнее замечание намеренно, поскольку, как я уже говорил вам ранее, мои линзы не являются постоянными, но требуют переделки каждый раз, когда я их использую.

Я чувствовал, что сейчас совершенно бесполезно рисковать каким-либо комментарием к объяснениям моего хозяина. Я решил ждать событий и быть начеку на случай любого возможного несчастья. И все же мой опыт прошлой недели настолько сильно перевернул мои представления о физике, сформулированные в настоящее время научными догмами, что, признаюсь, я был готов почти ко всему. Мой хозяин вытащил свои часы, заметив, что уже десять минут четвертого и что мы должны максимально использовать темноту.

– Если вы понесете эту спиртовку, – сказал он, указывая на одну из них на столе, – я возьму ступку, и мы пойдем наверх.

Я сделал, как он попросил, и последовал за ним наверх, и через окно вылез на крышу дома, которая была плоской и просторной, занимая, насколько я мог судить, около пятидесяти квадратных футов. Небеса были такими же яркими, как в Калифорнии или Греции, и, с позиции дома, представляли собой чистый горизонт со всех сторон, кроме севера. С одной стороны, рядом с парапетом, я заметил деревянное сооружение кубической формы, напоминающее небольшой дом, передвигающийся на колесах, размером около десяти футов во всех направлениях, с одной стороны которого выступала труба длиной около двух футов на один в ширину, из центра вершины которого поднималась похожая трубка примерно такой же длины и диаметра, но заканчивающаяся чашеобразным сосудом значительных размеров. Подойдя к этому сооружению, я помог майору перевернуть его на восточную сторону крыши, и, открыв боковую дверь, мы вошли. В центре находилась небольшая печь, соединенная трубой с трубой в крыше, открыв боковую часть которой, майор попросил меня поместить внутрь спиртовку, зажечь ее и закрыть дверцу. На противоположной от упомянутой горизонтальной трубы стороне комнаты стояла вертикальная круглая рама, скрытая драпировкой, а в другом месте – бинокулярный прибор невиданных мною размеров, установленный на треноге, а рядом с ним – кресло-качалка. В кабине не было другого отверстия, кроме двери.

– Если вы сейчас пройдете со мной, – сказал мой хозяин, – мы приступим к изготовлению линзы.

Я я последовал за ним наружу, и мы вместе поднялись на крышу куба с помощью лестницы, майор забрался первым, а я передал ему ступку, когда он добрался до верха.

– Я думаю, что чашка теперь достаточно горячая, чтобы растворить смесь, – сказал он, ощупывая ее рукой и продолжая наливать в нее немного состава из ступки.

Я заглянул в чашу и увидел, что в ее дне есть крошечное отверстие, не намного больше отверстия табачной трубки. Когда примерно две трети вещества было введено, майор сделал паузу.

– Вот, – сказал он, – этого достаточно, чтобы построить десятифутовую линзу, такую большую, какую мы можем практически использовать в настоящее время.

Через две или три минуты вещество в чаше начало бурлить и пузыриться. Майор критически осмотрел её и попросил меня спуститься и прикрутить фитиль спиртовки в печи внизу. Я так и сделал, а по возвращении заметил, что из чаши теперь поднимается стекловидная сфера в форме пузыря, которая постепенно увеличивается по мере подъема.

– Все как надо, – заметил майор, – состав имеет надлежащую консистенцию, и через несколько минут у нас будет объектив. Я полагаю, вы понимаете смысл существования этого шара, – продолжил он, когда пузырь расширился и увеличился в размерах под воздействием нагнетаемого снизу горячего воздуха. – Вы видите, что он сформирован по тому же принципу, что и обычный мыльный пузырь, и, когда он достигает определенного размера, образует самую совершенную сферу в природе.

Сфера продолжала увеличиваться в размерах, пока не достигла диаметра, насколько я мог судить, десяти футов, когда майор повернул кран на трубе под чашей, заметив:

– Диаметр теперь настолько велик, насколько это необходимо, хотя я мог бы, при необходимости, увеличить его почти до такой же величины. Однако у меня не было бы места для объектива с большим фокусным расстоянием на моей крыше, шар, который вы сейчас видите, имеет фокусное расстояние в восемьдесят футов – больше, чем у телескопа лорда Росса.

– Но ваше изображение будет спроецировано в космос, – воскликнул я, – где вы не сможете рассмотреть его, потому что ваша крыша, кажется, не более пятидесяти футов в длину.

– Пятьдесят два фута – это протяженность, – ответил он, – но я отражаю свои лучи обратно от выпуклого отражателя на расстоянии сорока футов от моей линзы в это помещение, где они фокусируются трубкой, которую вы видели сбоку, которая содержит комбинацию линз, которая проецирует изображение на экран напротив, где вы сможете изучить его с помощью мощного бинокулярного микроскопа, который вы видели внутри.

К этому времени кристаллическая сфера, которая казалась красиво блестящей и прозрачной, по-видимому, затвердела и выглядела как шар из цельного стекла. Теперь майор потянулся к диафрагме из легкого металла, напоминающего японское олово, которую я раньше не заметил, поскольку она лежала на другой стороне стола, к которому она была прикреплена цапфами чуть ниже крышки, и повернул ее из горизонтального положения в перпендикулярное, где она образовала экран над поверхностью сферы, практически превращая ее в выпуклую линзу с апертурой около девяти футов, закрывая примерно на десять градусов ее непосредственную верхнюю и нижнюю части.

– Я счел необходимым использовать эту диафрагму, – сказал он, – поскольку неравномерная преломляемость лучей, падающих на сферу по касательной, мешала четкости моего изображения, их фокус не совпадал с фокусным расстоянием, попадающим в объектив под меньшим углом.

– Но в любом случае, – заметил я, – я не понимаю, как вы преодолеваете два очень серьезных оптических дефекта в вашем стекле – во-первых, его недостаточная преломляющая способность, поскольку это, очевидно, просто оболочка, возможно, толщиной не более сотой доли дюйма; и, во-вторых, цветовая дисперсия ваших преломленных лучей, поскольку при фокусном расстоянии в восемьдесят футов, как вы утверждаете, их неодинаковая преломляемость приведет к тому, что фокус красных лучей окажется на много футов ближе, чем у фиолетовых, и вы получите вообще не изображение, а концентрический радужный спектр.

Майор улыбнулся и сказал:

– Мой дорогой сэр, вы должны помнить, что наука об оптике не стоит на месте с тех пор, как Холл и Доллонд в середине прошлого века впервые создали ахроматическую линзу из двух видов стекла с неодинаковыми преломляющими свойствами, что позволило свету проходить сквозь, они однородны и позволяют построить преломляющий телескоп высокой мощности, что до их времени было невозможно. Здесь я просто пошел на шаг дальше, воспользовавшись тем качеством различных веществ, которое известно как их спектр и разумным сочетанием этих веществ я поглотил цвета различных лучей, попадающих в мой хрусталик, таким образом, собрав их все в общий фокус однородного света, поскольку я знал, что раствор эскулина поглощает фиолетовые лучи, хинин и нефть – синие, куркума – желтые, уран – зеленый, нафталин – красный, я долго экспериментировал с созданием композитного вещества из всех этих материалов для поглощения цвета. Мои эксперименты со стеклом не были удовлетворительными, и я, наконец, додумался до способа сочетания ингредиентов с особым составом канадского бальзама и получения сферической линзы обычным процессом раздувания. В этом я, наконец, преуспел, и результат стоит перед вами. Я также обнаружил, что преломляющих свойств этой полой сферы, какой бы тонкой она ни была, вполне достаточно, чтобы сфокусировать параллельные лучи. Вскоре вы станете свидетелями того, что все, что я говорю, верно. Теперь мы приступим к формированию моего отражателя.

Я последовал за майором вниз по трапу, неся раствор с остатками препарата, и, вернувшись в каюту, он снял спиртовку с плиты, поместив ее в другую маленькую плиту, также увенчанную трубкой и чашей высотой около пяти футов, в которую он положил остатки раствора клейкого вещества, добавив к нему, однако, некоторое количество какого-то сверкающего порошка, который, как он сказал мне, был смесью ртути. В течение нескольких минут из чашки поднялся такой же пузырь, который, однако, вместо того, чтобы быть прозрачным, сиял, как полированное серебряное зеркало или один из тех бокалов Клода Лоррена, которые иногда устанавливают в садах, диаметром около четырех футов. Затем его выкатили наружу на пьедестале и установили на западной оконечности крыши.

– Теперь я продолжу собирать лучи от любой из тех четырех планет, которые мы сейчас видим над восточным горизонтом, – сказал майор, указывая на Венеру, Юпитер и Сатурн, которые сияли на разных высотах и были разной степени яркости, – и сфокусирую их вон на той приемной линзе сбоку из кабины.

– Не будет ли несколько затруднительно, – спросил я, – сконцентрировать фокус непосредственно на этой линзе?

– Вовсе нет, – ответил он. – Я поворачиваю этот отражающий шар назад или вперед по линии с моей преломляющей линзой на расстоянии около сорока футов и поднимаю или опускаю его, завинчивая эту трубку вверх или вниз. Вы видите, что он состоит из двух частей. Как только я определил точное фокусное расстояние моего подзорного стекла, я перемещаю эту крошечную лебедку в нижней части подставки и затягиваю шелковый шнур, один конец которого намотан на барабан, а другой прикреплен к нижней части кабины точно под ее центром. Затем барабан удерживается на своем месте с помощью трещотки, и благодаря тому, что шнур всегда натянут, пока я вращаю эту подставку, становится очевидно, что мой отражатель движется по радиусу окружности и всегда сохраняет свое истинное расстояние от предметного стекла и приемной линзы под ним. Когда исследуемая планета поднимается над горизонтом, я нажимаю на свой отражатель и поворачиваю его немного на север, одновременно изменяя наклон моего приемного объектива и плоского зеркала, которое вы видите снаружи, которое движется на универсальном шарнире, и экрана внутри, если хотите, зайдите в кабину, снимите шторку экрана изнутри, и помоги мне сфокусировать изображение на экране с помощью зубчатой рейки на приемном объективе, мы не потратим и трех минут на получение изображения любой из планет, которую вы можете пожелать. Помните, что только небольшая часть планеты, даже самой дальней из них, будет проецироваться на экран одновременно, и изображение будет медленно перемещаться по экрану, пока вы смотрите, скорость его движения зависит от приближения моей настройки этого отражателя и вашей настройки принимающей линзы для видимого движения планеты в небесах. Вы скоро приобретете опыт в регулировках. Конечно, было бы легко точно отрегулировать все части комбинации с помощью часового механизма и постоянной линии круглых направляющих для этого пьедестала, если бы мой предметный экран был постоянным, но, как вы знаете, это не так, и поскольку я не могу изготовить его из однородного материала каждый раз я вынужден прибегать к этому несколько примитивному способу процедуры, во всяком случае, в настоящее время. Мой предметный экран, конечно, представляет настоящую поверхность сферы, с какого бы направления на нее ни падали лучи в пределах периферии диафрагмы, и поэтому этот факт не требует изменения положения. Какую планету вы бы предпочли осмотреть в первую очередь?

– У меня всегда была фантазия, – сказал я, – узнать что-нибудь о той, которая раньше была известна как кожа планет. Мне всегда было любопытно узнать состав тех кольцевых объектов, о которых упоминает поэт в строках – "И все же, пока вращается белый Сатурн, его непоколебимая тень спит на его светящемся кольце"[22].

– Сейчас половина четвертого, – заметил мой хозяин, взглянув на часы. – Планеты на мгновение достигают высоты, которая не позволит мне нажимать на этот отражатель, чтобы сфокусировать их на экране более чем на полчаса. Пожалуйста, заходите и проводите время наилучшим образом, пока я занимаюсь этим отражателем.

Я сделал, как он сказал, вошел в каюту, закрыл дверь, снял покрытие с круглого экрана напротив приемных линз, открыв вогнутую поверхность блестящего белого цвета, по-видимому, сделанную из того же вещества, что и сферическая линза и зеркало, сел в мягкое кресло, передвинул бинокулярные очки в удобное положение, взялся за зубчатую рейку, которая приводила в действие приемные линзы, и начал разговор с майором снаружи. Вскоре на поверхности экрана появился слабый белый свет. Я окликнул майора, который сказал мне сфокусировать приемные линзы. Я так и сделал, майор тем временем регулировал отражатель снаружи. По мере того, как я фокусировал инструмент, свет уменьшался в размерах, но увеличивался в яркости, пока не принял форму ослепительно яркого диска размером с небольшую серебряную монету, медленно движущегося по экрану в направлении вверх. Я рассказал майору о том, что видел.

– Это одна из неподвижных звезд в созвездии Рака, и только третьей величины. Сфокусируйтесь еще дальше назад и вперед, пока не уменьшите его до наименьшего диаметра. Я говорил вам, что с помощью моего инструмента неподвижные звезды отображаются настоящими сферами.

Я двигал шестерню назад и вперед, но преуспел только в увеличении диаметра звезды. Поэтому я знал, что мой первоначальный фокус был правильным, и вернул свой инструмент к нему.

– Тогда хватит, – воскликнул майор. – Принимающий объектив теперь правильно сфокусирован для неподвижных звезд. Все дальнейшее движение планет должно быть направлено к экрану. Через несколько мгновений я выведу на поле Сатурн.

Пока он говорил, яркий диск быстро перемещался по экрану, и за ним последовали другие диски различных размеров и блеска, однако ни один из них не был больше половины дюйма в видимом диаметре, когда внезапно на экране появилась блестящая белая дуга, образующий небольшой сегмент окружности большого радиуса, и я немедленно проинформировал майора об этом факте.

– Это либо часть тела планеты Сатурн, либо ее внешнее кольцо. Включите свою бинокулярную лупу, и я постараюсь держать планету в фокусе, – сказал он.

Затем я, прежде всего сфокусировав принимающий объектив до тех пор, пока контур на экране не стал четко очерченным, навел бинокль, чтобы воспроизвести проецируемое изображение. Я с удивлением заметил, что, хотя я, казалось, все еще охватывал поле зрения диаметром шесть футов, край дуги, на которую я смотрел, потерял всю кривизну и превратился в прямую линию. Я сразу же пришел к выводу, что теперь могу уловить лишь очень малую часть изображения на экране – вывод, еще более усиленный тем фактом, что белый обод быстро проходил через мое поле зрения. Я последовал за ним, одновременно перенастраивая фокус бинокля и приемной линзы в соответствии со своим зрением, и вскоре с удовлетворением стал свидетелем чудесного зрелища. Белое тело приобрело четкость и распалось на неправильные, грубые, сероватые массы. Да, в этом не могло быть никаких сомнений. Я смотрел на замерзшее море; на бесплодные поля льда, покрытые неуклюжими айсбергами всевозможных размеров и форм; на ослепительные и бесконечные снежные просторы. Сцена, казалось, проходила под углом от моего взгляда, как будто мрачная застывшая панорама простиралась на сотни и сотни миль и все время ускользала к безграничному горизонту. Я был поражен зрелищем, которое, однако, так очаровало меня своим жутким запустением, что я не мог отвести от него взгляда. Это было, как если бы я стоял в одиночестве на какой-то одинокой вершине ужасной высоты, глядя вниз на движущуюся равнину, низведенную до вечного холода, ночи и смерти. Странное мерцание, похожее на лунный свет, пролилось на сцену из какого-то невидимого источника. Я содрогнулся от ощущения невыразимого холод, когда айсберги и снежные поля проносились тихо и величественно. Внезапно темная тень начала двигаться по картинке. Она становилась все чернее и чернее, пока я едва мог различить сквозь нее мертвенный пейзаж. Это обстоятельство отвлекло мои мысли и освободило силу разума. Я утверждал, что это, должно быть, тень кольца; сейчас я посмотрю на само кольцо и решу астрономическую проблему, которая до сих пор ставила в тупик многие века. Возможно, на минуту – хотя я был слишком занят, чтобы заметить время – пейзаж под тенью проплыл мимо. Затем в поле зрения вторглось другое видение. На смену тени пришел размытый и нечеткий темный край. Я чувствовал, что это, должно быть, внутренний край темного кольца, природа которого озадачивала современных астрономов. Я увидел, что мое зрение за секунду преодолело расстояние во много тысяч миль, и что мои приемные линзы были не в фокусе. Я потянулся к шестерне и перенастроил фокус. Темная масса стала отчетливой. Она распалась на мириады изолированных айсбергов всех размеров и форм, которые неслись вперед, сталкивались, сотрясались и отскакивали сквозь море воздуха, и блестела на фоне затемненной поверхности планеты.

"Значит, такова, – сказал я, – структура этого таинственного внутреннего кольца теней. Он состоит не из чего иного, как из серии ледяных блоков неправильной формы, по-видимому, от единиц до сотен миль в диаметре, вращающихся, как независимые спутники, вокруг тела планеты."

Пока я смотрел, сцена снова изменилась. Айсберги и ледяные массы становились толще, более связанными, более многочисленными. Они все еще двигались горизонтально, скрежеща и сталкиваясь между собой. Беспорядочная процессия прошла дальше, и снова появилась черная тень, которая, как я предположил, была затененной планетой, видимой через пространство, разделяющее внутреннее и внешнее светящееся кольцо. Я был прав, потому что вскоре в поле зрения появилось еще больше меняющихся и движущихся ледяных полей, и это доказывало, что я сейчас осматриваю внешнее кольцо. Внезапно и с кажущимся толчком картинка исчезла. Удивление было прервано голосом майора, когда он открыл дверь.

– Я дал вам пять минут для изучения Сатурна, – сказал он, – и сделал все возможное, чтобы держать планету в поле зрения. Если бы я этого не сделал, его изображение пронеслось бы по экрану так быстро, что стало бы бесполезным для изучения. Когда я перестал двигать отражатель, я полагаю, он исчез.

– Я поражен, – ответил я, – тем, чему я стал свидетелем. Замерзшая планета, окруженная кольцами айсбергов.

– Именно так, – сказал он. – Сатурн мертв уже бесчисленные миллиарды лет, с тех пор, как границы Солнца сократились до меньшего диаметра, чем орбита Меркурия. Жизнь на Сатурне была пышной, когда эта земля была сферой пара. Лишение тепла и света заморозило его до смерти. Кольца когда-то были текучими, и их нынешнее распадение на мириады независимых масс, вращающихся с разной скоростью вокруг своего первичного элемента, является единственным динамическим условием, при котором они могли продолжать существовать. Таким образом, вы видите, что практическое наблюдение просто показывает и подтверждает теоретический закон. Хотите ли вы теперь осмотреть Юпитер, следующий по порядку и самый большой из могучего братства? Теперь вы понимаете, как фокусировать приемные линзы, а я займусь отражателем, – сказал он, выходя.

Я откинулся в мягком кресле, размышляя о том, какую новую разработку мне собираются представить, и вскоре услышал, как майор призывает меня нажать плоское зеркало, изменить высоту и наклон приемной линзы на несколько градусов к северу и западу, чтобы получить фокальное изображение прямо на новую планету, что мне не составило труда сделать, поскольку труба была подвешена на универсальном шарнире, а также снабжена азимутальными и меридиональными кругами. Хитроумная система стержней, которую я раньше не замечал, идущая вдоль пола, заставляла вогнутый экран аналогичным образом перемещаться по универсальному шарниру, расположенному перпендикулярно оси приемной линзы. Наконец, после того, как многочисленные диски света, которые, как я теперь знал, были неподвижными звездами, прошли по поверхности экрана, я заметил светящуюся и почти прямую полосу света, поднимающуюся от южной границы. Я позвал майора, который затем начал более тщательно регулировать движение отражателя.

– Это, – сказал он, – северная оконечность планеты. Вам придется перефокусировать приемные линзы, поскольку Юпитер на много миллионов миль ближе к нам, чем Сатурн. Последняя планета, которая сейчас находится в квадратуре и, следовательно, примерно в восьмистах пятидесяти миллионах миль от вас, вы видели спроецированной на шестифутовый экран секциями, как если бы это был шар диаметром тридцать футов. Таким образом, невооруженным глазом на экране можно одновременно видеть только одну пятую часть его поверхности. Теперь, принимая во внимание, что кажущийся угловой диаметр Сатурна на грань составляет всего семнадцать секунд градуса, и поскольку шестифутовый экран образует дугу в шестьдесят градусов, если смотреть с вашего кресла, которое находится в шести футах от него, вы можете легко рассчитать первую степень моего прибора по следующей формуле: как 3000 (5x60 " – угловое измерение проецируемого изображения Сатурна на экране) составляет 17 дюймов (кажущееся угловое измерение той же планеты на небе), что составляет 850 000 000 миль (фактическое расстояние Сатурна) до (около) 12 000 миль, расстояние, на котором планета появляется на экране. Но с помощью этого мощного бинокулярного микроскопа, которым вы пользовались, вы можете одновременно исследовать только полдюйма поверхности экрана, и это увеличено более чем на сто диаметров, так что вы фактически осматриваете Сатурн на расстоянии менее ста миль от его поверхности. Юпитер, находящийся менее чем в половине этого расстояния от нашей Земли, будет казаться в бинокль на экране чуть менее чем в пятидесяти милях от нас; в то время как Марс, в его нынешнем положении, будет казаться всего лишь двенадцатью, а Венера, находящаяся сейчас в своей западной удлиненности, несколько меньше пяти. Луна, которую мы будем осматривать, как будто находится всего в нескольких сотнях футов от нас, в то время как…

Но то, что собирался сказать мой хозяин, будет навсегда потеряно для человечества, поскольку в этот момент хрупкий отражающий шар, к основанию которого он неосторожно прислонился в забывчивости, лопнул с легким взрывом и мгновенно превратился в бесформенную и сморщенную массу. Майор с сожалением посмотрел на это мгновение, улыбнулся и вернул себе обычное хладнокровие.

– N'importe[23]. – заметил он. – Это один из недостатков использования скоропортящихся оптических носителей. Моя сфера, во всяком случае, растворилась бы до первых лучей утреннего солнца. Результат был просто предвосхищен коротким промежутком времени, ибо я уже вижу "розовощекий рассвет, поднимающий занавес с востока". В любом случае мы не получили бы очень удовлетворительных результатов. Я только сожалею о вашем разочеровании. Я хотел бы, чтобы вы своими глазами увидели бурлящую облачную атмосферу Юпитера, розовую растительность Марса, живописные лесные пейзажи Венеры и ужасные, изрытые кратерами пустыни нашего разрушенного спутника, Луны. Новы должны прийти как-нибудь в другой вечер и осмотреть их все. Эксперимент практически ничего не стоит, кроме времени, и стоит лишить себя сна на одну ночь, чтобы стать свидетелем таких зрелищ, не так ли? Пожалуйста, накройте экран чехлом, а принимающую линзу – крышкой, пока я вкатываю эту подставку внутрь. Затем мы спустимся по лестнице и позавтракаем, потому что ночь холодная, а резкий воздух бодрит.

Когда мы сидели, покуривая сигары после завтрака, я заметил:

– Майор, я не совсем понимаю принцип вашей комбинации. Не будете ли вы так любезны более подробно объяснить мне его пропорции и эффекты.

– С удовольствием, – ответил он, доставая бумагу и математические инструменты, после чего он приступил к рисованию следующей диаграммы:

"Линия А В представляет крышу моего дома длиной пятьдесят футов. C – объектная линза, которую я сделал первой. Диафрагма, которую вы видели, как я вращал вокруг линзы на шарнире E. F – это сферическое зеркало, которое я сконструировал следующим. G – вогнутый экран в салоне. H – плоское зеркало, регулируемое в устье приемной линзы, Jkl – параллельные лучи от любого небесного объекта, и их курс четко обозначен, поскольку они сходятся сферической линзой C к отражателю Кассегрена F, оттуда к плоскому зеркалу H, и через приемную комбинацию линз I. Затем они отбрасываются, сильно увеличенные, на вогнутый экран G. Расходящиеся лучи Mn, полученные пунктирными линиями, показывают крайние пределы изображения, если бы оно было выведено все вместе на один экран, который, как вы видите, должен быть в пять раз больше диаметра экрана, который я использую ".

– Я прекрасно понимаю, – ответил я, – оптический принцип до тех пор, пока лучи не достигнут приемной линзы, но я не могу понять, каким образом они затем расходятся до такой невероятной степени и в то же время остаются в фокусе.

Майор улыбнулся и сказал:

– Мой дорогой сэр, вы, возможно, слышали замечание о том, что на небесах и на земле есть больше вещей, чем можно вообразить в нашей философии. Наши ученые и оптики все еще дети, блуждающие в темноте, что касается истинной природы линз. Внутри этой приемной воронки помещены две вогнутые линзы с чрезвычайно коротким фокусом, на определенном расстоянии, которое является абсолютным, неизменным, и поэтому формулу расстояния не обнаружить легко. Лучи попадают на эти линзы, прежде чем сфокусироваться. Изображение, которое в противном случае было бы спроецировано обычным способом, перевернуто на расстоянии экрана, таким образом, преждевременно захватывается этим вогнутым линзовидным действием, и его лучи расходятся. Но это не значит, что изображение искажается или теряется. На самом деле оно проецируется в этой тысячекратно увеличенной форме на точную плоскость или, скорее, вогнутую поверхность, где при других обстоятельствах оно приняло бы незначительную и перевернутую форму.

– Мне жаль, – сказал я, – что сферическая линза лопнула прежде, чем у нас было время продолжить наши исследования.

– Это было неудачно, – согласился майор, – но приходите как-нибудь в другой вечер, и я покажу вам оставшиеся планеты, включая Уран и Нептун, такими, какие они есть на самом деле. Они поразят вас. Возьми еще одну сигару.

И, пообещав принять приглашение майора в течение следующей недели, я шел по улице, размышляя над проблемой, почему неизвестные джентльмены часто знают о науке больше, чем сами профессора этой науки.

1881 год

Взгляд на планеты

Дальнейшие открытия с помощью телескопа майора Титуса

В течение недели, последовавшей за воскресеньем, в которое я принял приглашение майора Титуса на ужин, а затем стал свидетелем его необычной конструкции сферической линзы и зеркала, последнее из которых, к сожалению, лопнуло до завершения наших наблюдений за планетами, как подробно описано в журнале "Аргонавт" от 27 августа, я снова поднялся по лестнице к дому майора ближе к вечеру, и был рад найти его дома.

– Я рад, что вы пришли сегодня вечером, – сказал майор, пожимая руку, – поскольку я закончил свои дела здесь, я намерен присоединиться к своей семье на побережье завтра и, вероятно, не вернусь в течение трех или четырех недель. Таким образом, мы могли бы упустить нынешнюю наиболее благоприятную возможность изучения основных планет. Вы уже пообедали? Тогда заходите и выпейте бокал мараскино[24]. Я как раз заканчиваю обедать, – и он повел меня в столовую.

– Да, это было несколько неудачно, – заметил он в ответ на мой намек на разбитое зеркало в прошлый раз. – Это была моя вина. Несчастные случаи будут происходить, вы же понимаете. На этот раз, однако, мы будем более осторожны и начнем раньше – немного после полуночи. Высшие планеты сейчас быстро движутся на запад, поскольку солнце с каждым днем оставляет их все дальше и дальше позади.

Проведя вечер за бильярдом и пикетом – майор был искусен и в том, и в другом, – около полуночи мы удалились в своего рода лабораторию, где мой хозяин, как и в прошлый раз, принялся замешивать в ступке клейкое вещество, добавляя различные порошки и растворы различных флуоресцирующих тел, природу которых он выяснил, как было объяснено ранее, до тех пор, пока состав не достиг нужной консистенции и химического характера, когда мы перешли на крышу, я нес спиртовку, как и раньше, а он раствор. Мы вкатили кабину, содержащую приемные линзы и экран, в положение для наблюдения за планетами, некоторые из которых уже поднимались на востоке, а затем приступили к работе по надуванию чудовищной сферической линзы на крыше кабины, что было успешно выполнено, как и раньше, так же как и надувание ртутного сферического зеркала на крыше дома.

– Теперь, – сказал майор, когда все приготовления были завершены, – у нас будет выбор Нептуна, Сатурна, Юпитера, Марса или Венеры для осмотра в первую очередь, как нам заблагорассудится. Сатурн, который вы видели, когда были здесь в последний раз. Уран сейчас находится почти в соединении с Солнцем и, следовательно, невидим, и условия не благоприятны для наблюдения Меркурия. Если вы хотите начать с Нептуна, мы так и сделаем, но я предупреждаю вас, что он, самый дальний странник нашей системы, мертв бесконечно дольше, чем Сатурн, и покажет вам только вид ужасного запустения. С другой стороны, Уран существует, я должен сделать вывод из его внешнего вида, в совершенно других условиях. Вместо того, чтобы быть мертвым и замороженным, как Сатурн и Нептун, как можно было бы предположить из положения его орбиты, промежуточной между этими двумя, он по-прежнему является хранилищем жизни – странной, гигантской и гротескной. В его атмосфере есть определенные очевидные особенности, которые я еще не смог определить, хотя в настоящее время я занят созданием инструмента, который в связке с этим телескопом даст их анализ, когда он в следующий раз станет подходящим местом для наблюдения. Эти особенности, по-видимому, состоят в присвоении актинических свойств солнечных лучей, какими бы слабыми они ни были на таком огромном расстоянии, чтобы сделать их почти такими же эффективными, как на нашей собственной планете. Вы знаете разницу между фактической жарой на вершине высокой горы и на равнине внизу. Учитывая вертикальное солнце, на горе вы можете замерзнуть, в то время как на равнине вы бы задохнулись от жары до смерти, все это доказывает, что жара является результатом того, что называется актиническое воздействие солнечных лучей на атмосферу. Короче говоря, свойство атмосферы Урана таково, что она выделяет тепло в достаточных количествах для сохранения жизни. У Урана есть и еще одна замечательная особенность, которая заставляет сожалеть о том, что вы не можете его увидеть. Я обнаружил, что его полюса находятся в плоскости его орбиты, то есть, используя знакомую метафору, вместо того, чтобы вращаться вокруг своей оси, как другие планеты, на манер волчка, он вращается вокруг нашего центрального солнечного колеса. Его четыре спутника следуют его примеру и вращаются вокруг него, как и все обычные луны, в плоскости его осевого вращения. Затем происходит так, что одно полушарие Урана – то, которое обращено к солнцу, – всегда находится в вечном лете и вечном дне, в то время как противоположное полушарие неизбежно обречено на вечный лед, ночь и смерть. Здесь нет времен года, хотя есть градации температуры – солнце на полюсе, кажется, описывает круг небольшого диаметра вокруг зенита в небесах каждые восемьдесят четыре года, в то время как наблюдателю на экваторе оно кажется постоянно вращаться вокруг горизонта. Даже на расстоянии, с которого я осматривал планету в телескоп, я мог обнаружить признаки растительности и живых существ, перед размерами которых шестидесятифутовые и восьмидесятифутовые пропорции наших первобытных монстров побледнели бы, судя по их соотношению с расчетным измерением почвы, в которой они обитают. Но моя самая сильная бинокулярная увеличительная линза в двести диаметров была недостаточно мощной, чтобы показать больше, чем это, и теперь у меня есть еще одна увеличительная линза в восемьсот диаметров, которую я применю к Урану в следующем месяце, когда он станет утренней звездой. Поэтому я предполагаю, что вы предпочтете продолжить изучение Юпитера, в котором мы были потревожены в прошлый раз, и, поскольку ночь на удивление ясная, я включу линзу на двести диаметров, что приблизит планету к видимому расстоянию в чуть меньше тридцати миль.

Сделав это, майор вышел, чтобы отрегулировать сферическое зеркало, оставив меня в каюте, чтобы сфокусировать изображение на экране. После того, как многочисленные неподвижные звезды пересекли поле, снизу вверх устремилась та же широкая полоса света, которую я описал ранее. Я сфокусировал принимающую линзу, пока край не принял четкие очертания, а затем, откинувшись на спинку кресла, включил бинокль. Сначала мои глаза не могли уловить природу представленной сцены. Она была серовато-белого оттенка и, казалось, была наделена собственным движением, независимым от движение изображения по экрану. Постепенно я убедился, что смотрю на волнующееся море пара – его можно было бы назвать туманом – полностью скрывающим поверхность планеты. Помимо восходящего движения изображения по экрану и вялого эвольвентного движения масс пара между собой, наблюдалось медленное боковое движение справа налево. Это убедило меня в том, что плоские полярные области планеты проплывали под моим взглядом. Созерцание этого унылого пространства сероватых облаков становилось все более монотонным, когда внезапно показалось, что тысячи циклонов разразились с невероятной яростью, и облака с огромной скоростью понеслись влево от экрана. Я чувствовал, что, должно быть, достиг границы одного из экваториальных поясов, и, зная, что сфера почти в триста тысяч миль в окружности, вращающаяся за десять часов вокруг своей оси, должна производить потрясающую аналогию с нашими собственными пассатами, я не был готов к жестокости зрелища. Наблюдение облачного урагана, несущегося со скоростью тридцать тысяч миль в час было действительно рассчитано, чтобы произвести на меня впечатление возвышенной концепцией силы, с которой ничто на нашем маленьком земном шаре не сравнимо. Затем в теле урагана появился спокойный участок, и я понял, что смотрю сквозь облака на огромное морское пространство. Я невольно потянулся к шестерне приемной линзы и перефокусировал ее, поскольку увидел, что планета и ее поверхностное море были на много сотен миль ниже их туманной оболочки. Море стеклом лежало перед моим взором, представляя странный контраст с атмосферной войной, которая бушевала над ним. Ни одна рябь не потревожила поверхность этой спокойной, инертной, серо-стальной пустыни вод. Вся сцена выглядела холодной и безрадостной, и, признаюсь, я испытал чувство облегчения, когда стремительный ураган пара снова завладел сценой. За этим последовал период затишья, облачные массы, казалось, вяло перекатывались между собой, пока появление другого урагана, еще более сильного, чем раньше, не убедило меня в том, что непосредственно экваториальный пояс Юпитера теперь проходит по экрану. Затем, так же внезапно, появилась еще одна трещина в оболочке, и когда в поле зрения появилось то же самое унылое море, я напряг зрение, пытаясь обнаружить в нем какие-либо следы жизни. Если бы таковые существовали, я едва ли смог бы обнаружить их на расстоянии тридцати миль, если бы они не были самого гигантского вида. Я окликнул майора, находившегося снаружи, и расспросил его об этом предмете.

– Я нахожусь в такой же неопределенности, как и вы, – ответил он, – пока не обрету свою новую мощь увеличения. Однако у меня сложилось впечатление, что на Юпитере есть образцы океанической или амфибийной жизни, не отличающиеся от той, которая населяла нашу собственную землю в водную эпоху, хотя я не сомневаюсь, что потомство рептилий этой планеты-монстра превосходит наш собственный первобытный выводок в том же соотношении, в каком его масса превосходит нашу. Умеренная жара подразумевает медленное развитие; медленное развитие, размер и долговечность. Влага способствует размножению гигантских форм жизни. Я не удивлюсь, обнаружив некоторых известных ящеров и, возможно, птиц, с моей новой мощью, хотя я пока не обнаружил никаких следов земли. Это, однако, может быть легко объяснено из-за сравнительно небольшой площади истинной поверхности планеты, видимой сквозь облака. И все же я не уверен в существовании континентов любого размера, поскольку, как вам известно, плотность Юпитера лишь немногим превышает плотность воды; и этот факт в сочетании с аномальным растяжением в экваториальной области, вызванным огромной центробежной силой, возбуждаемой столь обширной сферой, вращающейся с такой огромной скоростью, кажется, указывает на вывод о том, что океаны, возможно, на многие тысячи миль в глубину, покрывают большую часть планеты.

Пока он говорил, по экрану пронесся еще один облачный ураган, за которым последовал еще один узкий каньон спокойствия. Снова глядя на спокойные воды внизу, я заметил какой-то темный объект, который, казалось, двигался по их поверхности. Я приковал к нему свой взгляд и почувствовал, что не могу ошибиться. Здесь, сейчас, было то, на что я мог настроить свой фокус гораздо лучше, чем на облака или спокойную воду, и поэтому я перенастроил принимающую линзу, а также окуляры бинокля. Объект приобрел четкость и отчетливость. Очевидно, это было какое-то живое существо, и я знал, что оно должно быть огромного размера, чтобы быть видимым на расстоянии тридцати миль. Я позвал майора, рассказал ему о своем открытии и попросил его прийти и посмотреть на него.

– Нет, – сказал он, – поскольку вам посчастливилось обнаружить этот объект, существо или что бы это ни было, максимально используйте возможность для наблюдения. Я не смею оставить это зеркало ни на мгновение, иначе сцена мгновенно исчезнет из поля зрения и никогда не будет восстановлена, я приложу дополнительные усилия, чтобы отрегулировать фокусировку, чтобы у вас были непрерывные средства наблюдения.

Я ни на мгновение не спускал глаз с объекта, и вскоре концентрация моего взгляда, как это часто бывает, прояснила мое видение. Вот оно – животное, трудящееся, плавающее, колышущееся на поверхности воды, если это была вода, потому что она, казалось, имела консистенцию масла, и ее гладкость еще больше убедила меня в том, что юпитерианское море должно содержать компоненты, которых нет в наших собственных океанах. Я осторожно переместил свой бинокль на треноге, чтобы как можно дольше держать монстра в поле зрения. Постепенно он превратился в существо, безошибочно принадлежащее к племени ящеров. Сужающаяся морда, длинный хвост были идеально очерчены и не оставляли места для сомнений относительно его принадлежности. Вместо ног, однако, у него были огромные плавники или крылья с обеих сторон, сочлененные, как у летучей мыши, которые попеременно поднимались и опускались и служили для продвижения монстра по воде. Казалось, что я наблюдаю за медленными эволюциями неописуемого головастика в бассейне в нескольких ярдах от себя. Я с большим интересом следил за продвижением этого монстра, который продолжал медленно прокладывать свой курс, попеременно взмахивая боковыми плавниками, очевидно, к какой-то определенной точке, и я поймал себя на мысли, сколько времени пройдет, прежде чем это живое существо, наделенное органами передвижения, приспособленными к окружающим обстоятельствам, и обладающее определенными целями, встретит своего партнера или свою добычу; и что бы оно подумало, если бы узнало, что другое живое существо на другом небесном теле, которое (из-за его угловой близости к солнцу) оно никогда не смогло бы увидеть, даже будь оно наделено человеческими глазами и человеческим интеллектом, внимательно наблюдает за ним на расстоянии более четырехсот миллионов миль. Я внезапно очнулся – из задумчивости меня вывело внезапное исчезновение объекта с экрана, и, оторвав взгляд от бинокля, чтобы выяснить причину, я обнаружил, что бессознательно следил за его изображением, когда оно медленно двигалось к границе экрана, за которой, конечно же, исчезло. Я, не теряя времени, вернул свой бинокль в центр поля, и хотя я увидел больше клубящихся облачных масс и стремительных экваториальных циклонов, мне не посчастливилось снова осмотреть поверхность моря Юпитера через разлом. Когда планета естественным образом исчезла с экрана, я встал и вышел.

– Зрелище было экстраординарным, – заметил майор, когда я описал существо, – но я совершенно не был к нему не готов. На самом деле, это было именно то, чего мне следовало ожидать. Тем не менее, удивительно рассчитать огромные размеры этой рептилии. Вы должны помнить, что это было так, как если бы вы смотрели на это с расстояния около тридцати миль невооруженным глазом. Существо, видимое на таком расстоянии, должно быть, было много сотен футов, даже ярдов, в длину. Я осмелюсь сказать, что мы не ошибемся, оценив его длину в полмили. Но тогда вполне естественно, что такая огромная сфера, как Юпитер должна породить гигантский выводок в расцвете сил; ибо я сомневаюсь, что Юпитер продвинется так далеко в своем упадке еще на тысячи миллионов лет, чтобы приспособить его для высших форм земной жизни. Зажгите сигару, и мы возьмем под наблюдение Марс следующим, когда он поднимется немного выше в небесах. Слишком много аберраций, когда тела исследуются вблизи горизонта. Планета войны в настоящее время очень благоприятно расположена для изучения, находясь почти в квадратуре и, соответственно, не более чем в шестидесяти миллионах миль от нас. С более высокой мощностью он будет казаться видимым на расстоянии около шести миль невооруженным глазом.

Когда Марс, наконец, набрал высоту, я вернулся в каюту, в то время как майор занялся отражателем. После обычного перерыва перед настройкой фокуса я с удовлетворением увидел привычную полосу света, проникающую на экран, и, не теряя времени, отрегулировал свой бинокль. Я сразу узнал арктические регионы планеты, которые обозначены как "ледяные шапки" на карте Дауэса и в орфографической проекции Проктора. Мое знакомство с географическими особенностями Марса, нанесенными на карту этими уважаемые астрономы, позволило мне точно определить, на какие части планеты я смотрел в первую очередь. Я сразу увидел, и мой предыдущий опыт не вызвал у меня трудностей с пониманием, что предположение современных наблюдателей, рассуждающих по аналогии, о том, что эта планета устроена аналогично нашей, по сути является правильным. Я с удовлетворением увидел, что моря, которые проецировались на экран, были настоящей водой с зеленоватым оттенком, как у любого земного океана. В моей точке наблюдения я мог различите рябь на их поверхности, когда "волнисто-мерцающая улыбка океана" играет под лучами полуденного солнца. Я напрягал глаза, чтобы обнаружить корабли, водных монстров или признаки жизни, но безуспешно. Я переместил свой бинокль так, чтобы последовательно охватить то, что, я был почти уверен, было морем Маральди, континентом Мадлер, континентом Секки и океаном Дауэса, и когда мой взгляд остановился на суше, я понял истинную причину того красноватого вида, который Марс представляет даже для невооруженного глаза. Почва, казалось, была покрыта темно-красноватой растительностью, напоминающей по оттенку осенний лес. Я мог ясно различать огромные массивы деревьев, простирающиеся на тысячи квадратных миль земли; огромные равнины, обильно покрытые розовой травой; реки, то прыгающие через ужасные пропасти, то безмятежно извивающиеся между цветными берегами. Внезапно облака скрыли вид, и я почувствовал убеждение, что физические условия, столь близкие к условиям нашей собственной планеты, должны способствовать аналогичным результатам в производстве и распространении жизни. Сходство с растительным царством еще больше убедило меня в достаточности этого рассуждения, и я с новым интересом напряг глаза, чтобы обнаружить какие-либо следы деятельности животной жизни или механизмов. Когда я неторопливо осматривал территорию континента Мадлер, я внезапно увидел, как перед моим взором простираются – как бы вырываясь из спутанной массы алого подлеска – безошибочно узнаваемые руины каменной кладки. Неправильной формы глыбы гигантского камня, очевидно, сотни футов в кубическом измерении, были разбросаны на многие мили местности. Покрытые морщинами, шрамами и швами от действия ветра и воды, эти гигантские руины, рядом с которыми груды Персеполя или Карнака показались бы работой пигмеев, лежали в странном и печальном беспорядке.

"Остатки разрушенного города, – подумал я, – построенного разумными существами. Если на этой планете существуют руины, то почему она не место обитания и деятельности разумной расы?"

И я снова внимательно изучил конфигурацию почвы. Тут и там, разбросанные по поверхности страны, я заметил похожие руины, покрытые похожей растительностью, но, хотя я проявлял максимальную внимательность, я не смог обнаружить никаких признаков жизни, ни животных, ни живых существ. Моря и проливы, реки и луга последовательно проходили перед моим взором, но все, что там было живого, находилось только в пределах области растительного царства. Я размышлял о столь необычном обстоятельстве, пока сцена за сценой проходили перед моим взором, и снова был выведен из задумчивости только исчезновением поверхности планеты из поля зрения. После этого я вышел и обратился к майору по этому вопросу.

– Я, – сказал он, – был свидетелем тех же сцен, о которых вы говорите, и смог прийти только к одному выводу относительно них. Он следующий: в естественной истории планеты есть две эпохи, в которые она полностью подчинена влиянию растительного царства, а именно – его младенчество и его упадок. Существование этих гигантских руин, заросших растительностью, указывает на то, что Марс когда-то был обителью разумных существ. Массивы каменной кладки, такие, какие все еще существуют там, выдержали бы атаки времени и атмосферные воздействия, которые все еще продолжается, в течение многих тысяч, возможно, сотен тысяч лет. "Цветы распустятся, реки потекут" на тысячи лет вперед и, возможно, обеспечат удовлетворение и пропитание некоторым низшим формам жизни животных или насекомых, которые пережили высших. Вполне вероятно, что приливы и отливы будут расти благодаря солнечному и лунному воздействию двух недавно открытых спутников в течение миллионов лет, точно так же, как если бы они были найдены и отмечены разумными существами там. Моря накроют пески, постепенно поглотят одни континенты и оставят другие голыми на бесчисленные годы вперед, хотя никто за ними не наблюдает. Физические силы независимы от разумной жизни и фактически не имеют с ней никакой связи, хотя жизнь полностью зависит от них.

– Но, конечно, – заметил я, – эта планета, должно быть, была театром для выступлений удивительно гигантского населения, судя по грудам каменной кладки, которые мы видели. Существа, подобные нам, не смогли бы справиться с такими тяжелыми предметами.

– Я думаю, вы ошибаетесь, – сказал майор. – Вы должны помнить, что сила тяготения на поверхности Марса меньше, чем здесь, примерно в соотношении три к одному, и, следовательно, механические и инженерные достижения, которые не смогут быть достигнуты здесь, будут сравнительно легко достигнуты там.

– Но чему вы уверены, что животная жизнь исчезла на этой планете? – спросил я.

– Я думаю, это связано с тем фактом, – ответил он, – что Марс значительно дальше от Солнца, чем мы, следовательно, был сформирован первым и старше нас. Его небольшая масса по сравнению с нашей является достаточной причиной того, что его огонь его ядра должен был остыть намного раньше, чем наш, и это лишило его того внутреннего тепла, которое необходимо для жизнеспособности. Добавьте к этому, что действие солнца там далеко не так сильно, как здесь, и я думаю, у нас есть достаточная причина не удивляться этому зрелищу умирающей планеты – не такой мертвой, как Сатурн, но все еще находится на пути к смерти, до которой, вероятно, осталось не более нескольких миллиардов лет. Теперь, если вам угодно, мы осмотрим Венеру, состояние которой еще больше поразит вас разнообразием тел, составляющих нашу систему; после чего у нас будет время осмотреть Луну, которая вскоре взойдет, а также новую комету, которая является наиболее подходящим объектом для исследования, поскольку у меня еще не было возможности наблюдать за кем-либо из эксцентричного братства.

1881 год

Венера и комета

условия жизни на планете и строение кометы

Я вернулся в помещение и помог майору направить лучи с Венеры на экран. В то время как неподвижные звезды проходили по экрану перед ожидаемым появлением планеты, я заметил, что на поле внезапно появился яркий шар, несколько напоминающий круглую луну. Я знал, что это не может быть неподвижная звезда, поскольку она вытянулась на экране по дуге примерно в шесть дюймов, и я был в равной степени уверен, что это не та планета, которую мы искали, поскольку Венера, хотя и прошла свое западное удлинение, и следовательно, по крайней мере, на расстоянии семидесяти миллионов миль, несомненно, будет представлена картиной обширней, нежели у Марса, из-за ее превосходящего диаметра. Тем не менее, выпуклый вид небесного тела имел заметное сходство с тем, что можно было ожидать от Венеры в ее нынешнем отношении к Солнцу, и поэтому я позвал майора, спросив его, возможно ли, что с линзами произошла какая-либо внезапная авария, объясняющая таинственное уменьшение предполагаемого небесного объекта.

– Нет, – ответил он вскоре, – здесь все в порядке. Тем не менее, я затрудняюсь объяснить тело, о котором вы упоминаете. Посмотрите, не случилось ли чего с любой из вогнутых приемных линз. Смещение одной из них существенно повлияло бы на размер изображения.

Я нащупал линзы и обнаружил, что их положение не изменилось, о чем и сообщил майору.

– Сфокусируйте свой бинокль на объекте, – сказал он. – Возможно, это один из астероидов; возможно, новый, и может представлять интерес для изучения.

– Но, – возразил я, – если бы это была одна из тех крошечных планет, которые обращаются вокруг Солнца, на полпути между Марсом и Юпитером, это не объясняло бы ее выпуклый вид. В таком случае мы должны были бы увидеть идеальный шар, не так ли?

– Вы правы, – ответил майор, – очевидно, что это тело должно вращаться по орбите между нами и солнцем.

– Возможно ли, – спросил я, пораженный внезапной идеей, – что это может быть спутник Венеры?

– Должно быть, так оно и есть, – с нажимом воскликнул майор. – Я всегда думал, что луна Венеры, которую видели Кассини, Шорт, Монтень, Редкье, не была полностью мифом. Внимательно изучите это и обратите внимание на то, что вы видите.

Я сделал так, как мне сказали, и прекрасно держал эту луну в поле зрения. Она превратилась в почти абсолютное воплощение нашей собственной луны, приближающейся к полнолунию, и, казалось, сияла двумя видами отраженного света: одним ярким, таким, какой можно отнести к солнечному источнику, и другим, гораздо более слабым, наполняющим затемненные области сферы своего рода сумерками. Я заметил, что поверхность была неровной и испещренной вулканическими извержениями, как поверхность нашего собственного спутника, и проинформировал майора об этом факте.

– Это просто подтверждает аналогию с природой, – сказал он. – Не может быть веских оснований предполагать, что спутник Венеры должен существовать в условиях, отличных от наших. Его небольшой размер – поскольку, по вашему описанию, она не может быть больше половины диаметра нашей собственной Луны – привел бы давным-давно к угасанию ее внутреннего тепла и сделал бы ее непригодной для поддержания жизни. Тем не менее, я рад, что вы обнаружили это и, таким образом, положили конец астрономической неопределенности в отношении этого, – добавил он, когда шар медленно исчез из поля зрения телескопа.

Вскоре за этим последовало зрелище, перед которым облачная атмосфера Юпитера и четко очерченные, хотя и однообразные моря и континенты Марса побледнели до уровня незначительности. Пейзаж невероятной красоты проплывал перед моим взором, как будто на расстоянии пяти или шести миль. Зеленые луга, сверкающие цветами радужных оттенков в таком изобилии, что их было отчетливо видно даже на таком расстоянии, казалось, быстро проносились мимо с суточным вращением планеты. Леса деревьев, род которых я не мог точно определить, хотя их листва была плотной, непроницаемой и роскошной, раскинувшейся на обширных пространствах суши, рядом с прозрачными реками и спокойными внутренними озерами, которые блестели под лучами солнца через особенно прозрачную атмосферу. Затем произошло странное и интересное зрелище. Россыпи домов ослепительной белизны, по-видимому, построенных из фарфора или алебастра, из-за их изящных очертаний, воздушных изгибов, свисающих куполов, казалось, исключала мысль о мраморе, хотя их сверкающий блеск наводил на мысль о чистейшем паросском камне[25], возвышалась на берегу прекрасного озера, усеянного островами. Казалось, что люди, одетые в блестящие одежды, двигались по улицам, которые были неправильной формы и скорее напоминали расположение провинциального городка, чем делового города. Изящные сооружения, размеры которых редко встречаются на нашей земле, и чьи симметричные пропорции естественным образом навевали мысль о храмах, лицеях или других зданиях, посвященных высшей культуре жизни, не дополняли приятную картину. По мере того, как панорама продолжалась, город уступил место череде загородных домов – или, скорее, дворцов, судя по их размерам, – все построены из одного и того же ослепительно белого материала и окружены обширными площадками для развлечений, простирающимися насколько хватало глаз. Затем в поле зрения появилось безмятежное и сияющее море. Корабли и кораблики, плывущие на его лоне, убедили меня в том, что жители Венеры, помимо прочего, овладели искусством навигации. Я был особенно поражен спокойствием и умиротворенностью всего, что я видел, как на море, которое через несколько сотен миль снова уступило место суше, так и на самой земле. Я видел не горы, а приятно округлые, покрытые зеленью холмы; не крутые ущелья, крутые обрывы, огромные водопады, а серебристые ручьи, пробивающиеся сквозь рощи, или большие реки, мягко скользящие по улыбающимся и мирным равнинам. Еще много городов и величественных зданий, построенных по тому же симметричному плану, прошли перед моим взором. Континенты и острова скользили с медленным и величественным движением панорамы, что потребовало перефокусировки моих объективов, поскольку тело планеты приобрело кривизну к горизонту, пока, наконец, приятный пейзаж не исчез с экрана. Очень довольный тем, чему я стал свидетелем после неприятных мыслей, навеянных дикими и ненормальными условиями Юпитера и Марса, я вышел на крышу и поговорил с майором.

– Да, – сказал он, когда я упомянул о том, что я только что видел, – Венера – настоящий идеал для мира золотого или сатурнианского века; а почему бы и нет? Ее физические условия в точности подходят для того, чтобы произвести и воспитать расу самого совершенного развития. Благодаря каким степеням развития ее обитатели достигли своей нынешней продвинутой стадии в искусстве, роскоши, управлении, у нас, конечно, в настоящее время нет возможности узнать. Однако у меня будет гораздо больше возможностей, когда я получу свою новую линзу в восемьсот диаметров, о которой я вам говорил, тогда я смогу наблюдать и изучать их действия почти так же хорошо, как если бы я был среди них. Я не отчаиваюсь даже сформировать код сигналов, после того как мне удастся привлечь их внимание, с помощью которого я могу установить с ними разумное общение. Вам не нужно вздрагивать и выглядеть изумленным, как если бы идея была дикой и превышала возможности человеческого разума, чтобы представить или осуществить её. Я должен был предположить, что то, чему вы были свидетелями здесь уже два раза, заставило бы вас несколько сомневаться в нынешних проницательных способностях человечества в целом и ученых в частности. Помните, что Джордж Стивенсон был осмеян и освистан так называемыми учеными своего времени как маньяк, потому что он в серьез утверждал, что его локомотив будет тащить поезд вагонов по паре рельсов со скоростью шесть миль в час, Морзе с огромным трудом убедил разумных законодателей своего времени в том, что передача сигналов с помощью электричества была практически осуществимой вещью. И тогда вы осмелитесь сказать, что я не могу подать сигнал жителям Венеры в противоположность тому методу, который я использую, чтобы собрать их свет и приблизиться почти на расстояние приветствия к этой планете?

И майор с заметным жаром отвернулся.

– Нет, нет, – продолжал он, когда, пройдя полдюжины шагов, он со смехом обернулся, – Я не могу винить вас за то, что мои замечания привели вас в замешательство. Конечно, вы воспитаны в старых традициях и должны свято верить в то, что вам говорят в ваших школах и колледжах. Но когда вы достаточно взрослый, чтобы думать самостоятельно, почему бы и нет? Ответьте мне.

И он резко остановился.

Признаюсь, мне было особенно стыдно и неловко от этой тирады майора, и я несколько раз глубоко затянулся необычайно хорошей сигарой, прежде чем ко мне вернулось достаточно самообладания, чтобы рискнуть сделать замечание.

– Значит, вы не думаете, – сказал я, – что жители Венеры прошли через ту же цепь обстоятельств, через те же процессы или ступени развития, что и мы?

– Я не знаю, – ответил он. – Из всего, чему я был свидетелем, я вынужден поверить, что условия этой планеты были и остаются исключительно благоприятными для производства и развития только лучших и высших видов животной и растительной жизни, и, напротив, в высшей степени неблагоприятными для продолжения всего этого мерзкого, развратного и низшего по жизненной шкале. Поскольку условия, необходимые для развития и размножения последнего класса, отсутствуют, я уверен, что, когда у нас будет больше возможностей для наблюдений, мы обнаружим, что Венера свободна не только от всех свирепых и хищных животных, вредных рептилий и насекомых, но и от их сородичей человеческого вида. Представьте, если можете, планету, лишенную бенгальских тигров, крокодилов, крыс, скорпионов, тарантулов, лживых политиков, вороватых чиновников, лицемерных религиозных деятелей, невежественных учителей, мошенников; торгашей, преступников и головорезов всех видов, узурпаторов божественного права на труд других людей, ничтожных и болезненных существ, единственное притязание которых на мужественность – это имя, и вы можете составить некоторое представление о состоянии общества на Венере. Теперь о причине. Прежде всего, много солнечного света с сопутствующей жарой, смягченной и благодарной прозрачностью, разреженностью и плавучестью воздуха. Далее, поверхностная кора, острые края которой были стерты коротким и резким воздействием стихии, прежде чем она стала хранилищем жизни. На такой сфере, как эта, изобилие и разнообразие растительных форм, естественно, привлекло бы внимание тех развивающихся видов животной жизни, которые на нашей собственной несчастной, проклятой и потрясенной планете были вынуждены, пусть и неохотно поначалу, охотиться друг на друга, пока привычка не стала природой. Человек последовал ее примеру. Стихийные бедствия снова и снова, да, в течение миллионов лет, сметали его почти полностью с поверхности этой земли, так что он потерял свои записи и был вынужден зависеть от тех горных и почти варварских рас, которые отошли даже от слабых намеков на искусство и науку, с помощью которых он снова кропотливо прокладывал себе путь к какому-то слабому проблеску знаний и комфорта в течение последних нескольких тысяч лет слабой традиции. Но он все еще обладает внутри себя возможностью более высоких вещей, естественной памятью и неотъемлемым наследственным воспоминанием о той славе предков, которая иллюстрировала эту планету до того, как последний ужасный катаклизм смел все перед ним. Теперь, – продолжал майор, – вы видите, что луна появляется над горизонтом, как и комета. У нас не будет много времени для изучения обоих тел. Что бы вы предпочли увидеть – изношенную войной поверхность нашего спутника или странный и загадочный состав ядра и сияющего хвоста одного из тех тел, которые озадачивали астрономов со времен Зороастра и Птолемея? Если вы выберете первое, вы увидите неожиданные вещи – глубокие пропасти, открывающиеся в скрытые центральные моря, и другие зрелища, столь же пугающие, сколь и гротескные; если второе, у вас будет привилегия проанализировать самое загадочное тело, которое летит в глубинах космоса.

– Хотя, – ответил я после минутного размышления, – мне любопытно узнать все, что можно знать о физическом строении нашего спутника, чья огромная близость, занимая положение более чем в сто раз ближе, чем любое другое небесное тело, может когда-либо достичь, делает ее желанным объектом для астрономических исследований, но я доволен вашим заверением, что на нашей Луне абсолютно отсутствуют все формы жизни, животные или растительные; что она, по сути, разрушенный мир, и как таковой может вызвать только научный интерес, такие, которые можно было бы применить к редкому геологическому образцу или к некоторым примитивным слоям горных пород. Я полагаю, что из тщательного изучения поверхности нашего спутника нельзя извлечь ничего о каком-либо важном физическом моменте.

– Все, – ответил майор, – полностью зависит от того, как вы на это смотрите. Осмотр ее засушливых пустошей, ее бескрайних земель, ее гигантских кратеров может дать решение неприятной проблемы, обладала ли Луна когда-либо большими водоемами или атмосферой, и если да, то куда они исчезли. В настоящее время там нет атмосферы, подобной нашей, то есть атмосферы, состоящей из элементов азота и кислорода. Вода там есть, но вся она подземная, давным-давно втянута и засосана в центральные пещеры, оставшиеся пустыми из-за охлаждения внутренней части сферы. Я просто жду, пока достану увеличительное устройство, о котором я вам говорил, чтобы провести тщательное исследование этого подземного моря через огромное отверстие в большом кратере Тихо. Тогда я не отчаиваюсь обнаружить некоторые ужасные формы амфибийной животной жизни, по сравнению с которыми осьминог, рыба-дьявол и краб-паук будут казаться нежными и симметричными. Некоторые смутные намеки на существование таких страшных монстров у меня уже есть, но, возможно, в целом будет лучше отложить рассмотрение и обратить наше внимание на комету, которая исчезнет в космосе до того, как я вернусь с моря, принимая во внимание, что нет никакого страха перед подобной трагедией с Луной.

Я с радостью согласился на это предложение, и мы вместе направили прибор на комету, которая уже достигла высоты в несколько градусов на востоке. Вывести на экран такое большое тело было делом несложным, и вскоре я наблюдал за частью хвоста, сквозь который просвечивали несколько неподвижных звезд большой яркости. Сначала мне было трудно сфокусировать в бинокле то, что казалось чрезвычайно размытой и туманной массой. Вещество хвоста с той мощностью, которую я использовал, казалось, не поддавалось анализу или разложению на составляющие его элементы.

– Мы должны помнить, – сказал майор, когда я передал ему проблему, – что комета в настоящее время находится более чем в ста миллионах миль от нас, и поэтому ее не видно при таких благоприятных условиях, как те, при которых мы наблюдали Марс или Венеру. Я не уверен, что смогу проанализировать с нашей нынешней мощью мельчайшие частицы, из которых, несомненно, состоит хвост.

Однако я упорствовал, и в конце концов мне показалось, что я различаю скопления бесчисленных мириадов шариков, движущихся между собой в постоянно меняющихся круговоротах и с различимой скоростью. По мере того, как сцена проходила по экрану, не оставалось никаких сомнений в этом факте. Глобулы становились все более яркими, их становилось все больше; их эволюционное движение, хотя и оставалось на удивление быстрым, было не таким подвижным, как вначале, и я был уверен, что мой взгляд приближается к ядру.

Я не был разочарован, когда внезапно на сцену обрушилось море огня. Интенсивный белый свет, почти ослепляющий своей яркостью, заполнял поле, казалось бы, исходящий от расплавленной или парообразной массы невообразимо высокой температуры. Моим глазам было больно от этого зрелища, и я был вынужден отвести их, однако сначала заметил, что этот океан огня и света сотрясался внутри себя какой-то яростной и могущественной силой, которую я не мог понять. Я снова направил взгляд на хвост, но обнаружил, что чрезвычайная яркость ядра ослепила мое зрение до бессилия. Я машинально встал и вышел.

– Ну, – медленно сказал майор, когда я подробно описал то, что я видел, – я не могу отделаться от мысли, что ядро кометы состоит из электрических веществ противоположной полярности, огромная скорость которых вблизи Солнца в перигелии вызывает такое мощное действие, что они раскаляются в высшей степени. Те частицы или шарики, которые, как вы заметили, образуют хвост, отбрасываются или отталкиваются от одного из полюсов – в случае некоторых наблюдаемых комет от двух или более полюсов, в зависимости от полярности веществ, составляющих ядро. Это электрическое отталкивание объясняет потрясающую и непостижимую скорость, с которой движется конец хвоста кометы, огибая Солнце, скорость, в некоторых случаях, безусловно, достигающую многих сотен миллионов миль в час. В качестве общего динамического сравнения с этим моментом в нашем повседневном опыте я могу привести отталкивание стальных опилок от конца магнита или даже такого легкого предмета, как пробковый шар; так что на самом деле ни малая масса, ни гравитация, ни плотность тела не обязательно представляют собой препятствие такому электрическому воздействию, которое я описал. Я думаю, что мы, наконец, вышли на след законов, которые регулируют эти кометные тела, но я изучу этот вопрос более подробно с помощью моей высшей мощности. Сейчас мы больше ничего не можем сделать, – продолжал он, глядя на восток. – Давайте войдем в дом.

Мы покинули крышу.

– Приходите снова, – сказал майор, когда я прощался, – когда я вернусь с моря, что будет примерно через месяц, и мы продолжим наши исследования, если вы этого пожелаете.

1881 год

ЯЙЦО ИГУАНАДОНА

Часть I. Первобытный монстр, который сейчас на свободе в джунглях Новой Гвинеи.

"Шхуна "Эйлин", только что вернувшаяся из залива Папуа с грузом мускатных орехов и коры масаи, сообщает, что видела необычное чудовище в болотах, которые окаймляют восточный берег залива. Оно было хорошо видно на расстоянии четырех миль от того места, где стояла шхуна, пробивающимся сквозь камфорные деревья и саговые пальмы, как описывает капитан Биггс, с той же легкостью, "с какой свинья пробирается через картофельную грядку". Капитан говорит, что, судя по его виду на таком расстоянии, оно не могло быть меньше восьмидесяти-ста футов в длину. Он говорит, что иногда игуанодон вставал на задние лапы, и тогда его голова оказывалась далеко над верхушками пальм. Он осмотрел его через подзорную трубу и сказал, что никогда не видел подобного животного, но по общим характеристикам сравнивает его с медведем. Капитан Биггс – трезвый, надежный человек, не склонный к болтовне, и, поскольку обстоятельства подтверждены его экипажем из шести человек, мы воздерживаемся от комментариев. Вот шанс для наших местных нимродов[26]. Брисбенский курьер, 6 января 1882 года."

Приведенный выше абзац, взятый из недавней газеты в Квинсленде (Австралия), присланной мне другом, привлек мое внимание, когда я прочитал его до конца, я воскликнул: "Ба! Неужели эти морские змеи и буджум-снарки[27] начали атаковать твердолобых австралийцев с их закваской? Ну и ну!" И в следующую минуту оно исчезло из моей памяти. Я, вероятно, никогда бы больше не подумал об этом сообщении, если бы одно исключительное обстоятельство не вытащило его на поверхность и не придало ему в моих глазах достаточное значение, чтобы сделать, так сказать, текстом следующего повествования.

На днях утром я случайно забрел в Торговую библиотеку на Буш-стрит и, заметив нескольких дам, выходящих из подвала, любопытство побудило меня выяснить, что там происходит. Войдя в зал, я обнаружил, что он был превращен в своеобразный музей, полный образцов животного и минерального царств, многие из которых настолько искусно имитированы и настолько сверхъестественно естественны, что могли бы обмануть, если бы это было возможно, даже одного из избранных, с биологической точки зрения. Кости давно исчезнувших животных были сгруппированы на полу; рога поразительных размеров, а рядом с ними лежали образцы, претендующие на то, чтобы быть факсимильными копиями оригиналов из европейских галерей. В центре огражденного вольера возвышался чудовищный, гигантский слон, который, как гласил плакат, был точной копией мамонта, найденного вмурованным в лед реки Лены, где его хрустальный гроб плохо хранил его в целости и сохранности, кто скажет, сколько тысяч лет. Существо длиной двадцать шесть футов и высотой шестнадцать футов было достойно большего, чем мимолетного взгляда, и я стоял, рассматривая похожие на столбы ноги, мохнатую шкуру и огромные бивни, и прикидывал, мог ли оригинал массивного корпуса поднять балку в сто тонн, когда меня вывел из задумчивости голос рядом со мной:

– Довольно крупный зверь, сэр, но я видел и побольше.

Я машинально повернулся и посмотрел на говорившего. Загорелый, бородатый и обветренный мужчина лет, я бы сказал, около пятидесяти, одетый по матросской моде, небрежно облокотился на перила и смотрел на мамонта.

– Вы видели большего зверя? Ах! – повторил я с озабоченным видом, сначала смутно уловив смысл замечания.

– Да, – сказал мужчина с большим акцентом, – я видел больше. И более того, в десять раз больше. Да ведь на этом мамонте нет и пятнышка от зверя, которого я когда-то видел. Оно было почти таким же большим как этот, когда было младенцем.

Теперь я повернулся и посмотрел прямо в лицо человеку.

– Послушайте, мой друг, – сказал я, – я не знаю, за кого вы меня принимаете, но я могу заверить вас, что для меня очень мало пользы в прядении пряжи такого рода. Я льщу себя надеждой, что слишком хорошо знаю естественную историю и законы, регулирующие развитие животной жизни на поверхности нашей планеты, чтобы доверять им.

И после того, как я сделал это заявление, я сделал паузу, чтобы засвидетельствовать эффект от него. Эффекта не было. Мужчина просто посмотрел мне в лицо и сказал:

– Я вижу, что вы образованный человек, сэр, и лучший ученый, и, без сомнения, у вас больше книжных знаний, чем у меня, но я говорю вам так же уверенно, как вы стоите здесь, что я сказал чистую правду, когда я говорил, что видел зверя в десять раз больше мамонта, и я так же присутствовал при его вылуплении.

Я внимательно и критически оглядел этого человека, чтобы определить, если возможно, какую цель он мог преследовать, играя на моей доверчивости, но я ничего не смог понять по его откровенному выражению лица и кажущейся искренности на нем. Поэтому я решил сделать вид, что соглашаюсь, и провести его.

– И, скажите пожалуйста, в какой части света обитало это странное существо? – спросил я.

– В Папуа, или, как некоторые называют это, в Новой Гвинее – большой остров, лежащий к северу от Австралии, может быть, вы слышали о нем. И, насколько я знаю, зверь все еще там, – ответил мужчина.

Внезапно в моем сознании вспыхнуло воспоминание о только что процитированном абзаце в австралийской газете, и я не мог не связать его с утверждением этого человека. Возможно ли, подумал я, что в этой странной и причудливой истории о неуклюжих и гигантских существах, обитающих в глуши, где редко ступает нога человека, есть хоть крупица правды? Возможно ли, что при определенных особых и редких условиях какой-нибудь случайный представитель давно вымершей фауны все же смог выжить? Какой бы невероятной ни казалась эта мысль, я все же должен был признать, что она не была ни логически, ни естественно невозможной, и я решил услышать, что может сказать этот человек, и получить, если ничего другого, развлечение из его истории.

Расследование выявило тот факт, что капитан Себрайт (сейчас он работает лоцманом на "Бэй") проживал на Джесси-стрит, и я принял приглашение навестить его в тот же вечер и выслушать его историю, помимо изучения некоторых имеющихся у него документов, которые касались этого вопроса.

В течение дня я встретил своего друга В., одного из ярких представителей Академии наук, и убедил его сопровождать меня в моем вечернем визите, хотя и ценой усмешки жалости и превосходства. Мы, соответственно, обратились к капитану, и после обычных вступительных слов наш хозяин начал свой рассказ следующим образом:

– Я не знаю, были ли вы когда-нибудь в Южных морях, джентльмены, но, между нами говоря, там больше места для странных вещей, чем в любой части мира, где я когда-либо был. Если говорить о вашей растительности, ваших деревьях, ваших забавных птичках, ваших странных зверях, я могу поспорить, что вы больше нигде не найдете ничего подобного, во всяком случае. Но самое странное, что я когда-либо видел из зверей, я видел на острове Папуа. Если у вас есть время, я расскажу вам, как это было, и тогда, я думаю, вы поймете то же самое, что и я. Всего шестнадцать лет назад, может быть, чуть больше или меньше, я загрузился до мачты на баркентине "Мэри Честер" в Веллингтоне, в Новой Зеландии, углем для Сингапура. Это было в октябре месяце, и капитан отправился северным проходом через Торресов пролив. Ну, мы благополучно добрались до мыса Родни, когда на нас обрушился тайфун, и, прежде чем мы смогли убрать паруса, мы стояли на бревнах и плыли, спасая свои жизни. Одна из шлюпок оторвалась при волнении, и мы с Беном Бакстером, боцманом, забрались в нее, а когда мы были внутри, то помогли мистеру Инсу, второму помощнику, забраться внутрь, и больше мы никогда не видели никого из команды, нигде. В лодке были весла, и мы направились к берегу, но ветер унес нас далеко в залив Папуа. Нас носило на лодке, я думаю, полтора дня, пока мы не оказались на илистой отмели, и нам пришлось выбираться на берег вброд.

Туземцы спустились, чтобы посмотреть на нас, вроде как со страхом, но постепенно они стали меньше пугаться, и тогда мы поднялись с ними в какую-то деревню, которая находилась примерно в двух или трех сотнях ярдов от берега. Так вот, имейте в виду, в те времена никто ничего не знал о тех чернокожих, которые жили в Папуа. В те дни не было торговли ни с Австралией, ни с другими странами, потому что люди могли гораздо легче добывать специи и птицу на островах к западу, и им не нужно было приезжать в Папуа. Была кое-какая торговля с северным побережьем острова, но эта часть, где мы оказались на мели, находилась далеко внизу, в юго-восточном углу, и народ, который там жил, так же отличался от людей, которые жили в тысяче миль оттуда, на другом конце острова, как негр от малайца. В отчете говорилось, что они были каннибалами, и мы сначала немного испугались, что у них может закончиться свежее мясо, но они отнеслись к нам хорошо и не ошиблись. С первого дня, как мы туда попали, мы внимательно следили за кораблями, и мы пытались узнать у местных, проходили ли какие-либо корабли когда-либо в этой стороне, и мистер Инс нарисовал изображение корабля на листе своей записной книжки, но они покачали головами и засмеялись, и стало ясно, что ни один корабль еще не проходил этим путем. Должен вам сказать, что лодку в первую же ночь смыло с илистого берега, и она налетела на коралловый риф, и ее так затопило, что мы ничего не могли с ней поделать, а у туземцев не было никаких плотницких инструментов. Так что нам ничего другого не оставалось, как жить там, где мы были, либо отправиться в какую-нибудь другую часть острова.

На севере и на востоке вы не смогли увидеть ничего, кроме снежных гор, а на юг не было ничего, кроме болот, илистых берегов, лесов камфорных деревьев и тому подобного, в то время как идти на запад означало удаляться от моря, поэтому мы в шутя решили остаться там, где мы были, на некоторое время, во всяком случае.

Чернокожие хозяева предоставили нам хижину, сделанную, как из двойного латинского паруса из рогожи – это материал, из которого малайцы делают свои хижины, а ели мы то же, что и они. Не было недостатка в апельсинах, бананах и кокосовых орехах, а на мясо – кенгуру и другая мелкая дичь, которую можно было поймать в ловушку или подстрелить стрелами. И не забывайте, что те черные жили вполне комфортно для дикарей. Там был сезон дождей, и солнце светило прямо над нашими головами, потому что мистер Инс, второй помощник, вырезал квадрат из куска доски складным ножом Бена Бакстера, и сообщило нам, что мы находимся примерно в 7 градусах и 30 минутах к югу, примерно на 145'30'' к востоку, и, следовательно, прямо в бухте залива Папуа. Это было двадцать третьего октября, когда мы потерпели крушение, и мистер Инс сказал, что для этой широты это была самая настоящая середина лета, потому что солнце будет двигаться на юг в течение следующих двух месяцев, а следующая середина лета наступит примерно в середине февраля, когда солнце встанет снова в зените, и двинется на север. Что ж, джентльмены, те дикари были самыми уродливыми людьми, которых мы когда-либо встречали. Толстые губы? Думаю, нет. Носы, как горшок на трех ножках, сплющенный и с двумя большими дырами, пробитыми на дне? О, нет! Раскрашенные? Звезды мои! Если бы они были самыми лучшими художниками, которые я когда-либо видел, вы могли бы утопить меня насмерть. Да ведь они словно в шутку красили себя так, как будто краска ничего не стоит, и не более того; и женщины были размалеваны, и мужчины тоже. Но они были таким добросердечным народом, какого вы никогда не видели; и если кто-нибудь скажет вам, что папуасы – каннибалы, по крайней мере, такие, среди которых были мы, просто скажите им от моего имени, что они далеки от истинны в своих утверждениях, скажите им, что местные парни сожрут их быстрее и уберутся восвояси.

Их хижины, сделанные из кокосовых матов, защищают от дождя ничуть не хуже, чем брезент, как вы можете убедиться, увидев, как они делают свои горшки и ведра из того же материала.

И вот, джентльмены, примерно через месяц или около того мы начали немного понимать их язык. Мистер Инс, хотя и был просвещенным человеком, и вы бы подумали, что он научился говорить с ними первым, оказался самым отсталым из всех. Мне удалось довольно быстро выучить большинство словечек и "Как дела?", и "До свидания", и тому подобные фразы, но Бен Бантер, был необразованный человек, который всегда ходил до мачты до мачты и никогда ничего не знал и не мог написать свое собственное имя, хотя он был боцманом, он превосходно выучил язык. Бен ладил с ними, и, будучи крупным мужчиной, я думаю, около шести футов четырех дюймов, и широкоплечим, они боялись его, и, бывало, становились на колени и целовали ему ноги, но они ничего не видели в мистере Инсе – это был маленький и болезненный человечек. Ну, мы были там около шести недель, я думаю, когда Бен сказал нам однажды ночью в хижине:

"Парни," – говорит он, – "я собираюсь жениться".

"Да," – сказал я, – "я так и думал. Я видел, как ты подбирался к этой широкоплечей скво[28] с желтым поясом из меха. Ты собираешься это сделать, да? Что ж, желаю тебе удачи. Может быть, ты хочешь, чтобы я был шафером?"

"Что ж, Бен", – говорит мистер Инс, – "я полагаю, мы должны извлечь из этого максимум пользы. Никаких признаков корабля в поле зрения, и, насколько я вижу, никаких шансов на его появление. Я собираюсь попытаться найти проход на юг вдоль подножий холмов, когда закончится сезон дождей, и я думал, что ты пойдешь с нами, но если ты женишься здесь, нам придется идти без тебя", – и мистер Инс кашлянул, и я понял по его кашлю, что он никогда не пройдет ни по каким предгорьям на юг, потому что у него была чахотка, хотя он этого и не знал.

"Ну", – говорит Бен, – "я не знаю насчет этого, сэр. Я вот думаю, обязательно ли портить эту свадьбу священником? Мне кажется в подобном случае он не нужен."

"Ты не должен смотреть на это в таком свете, Бен," – сказал мистер Инс, а он был очень религиозен, – "если церемония оформлена в соответствии с обычаями народа, с которым ты живешь, твое дело соблюдать договор."

"Что ж", – сказал Бен, озадаченно почесывая голову, как бы говоря: "Я думаю, если это так, то я первый мормон в Южных морях."

Итак, на следующее утро, конечно же, Бен был женат, и я расскажу вам, как это было сделано. Не было никакой церемонии, о которой можно было бы говорить, но Бен и скво стояли лицом друг к другу, и один из стариков – я узнал позже, что он был кем-то вроде верховного жреца – взял и поджарил банан, а один конец дал Бену, а другой скво, а затем разломил его пополам посередине, и каждый из них съел свой кусок, и после этого они считались женатыми так же крепко, как только мог объявить лучший пастор в мире. И вы, джентльмены, не должны думать, что те дикари не были такими же порядочными, как и белые люди, если я говорю вам, что они таковыми были. У каждого мужчины была только одна жена, и, если она была его женой, с ней никто не разводился. Каждая пара селилась в хижине, а маленькие пиканини[29] валялись в песке снаружи. Как я уже говорил, мы потерпели крушение двадцать третьего октября, а третьего декабря Бен Бакстер женился.

– Но, капитан, – вставил я, несколько устав от бессвязной истории и наблюдая, как В. подавляет зевоту, – какое отношение имеет женитьба Бена Бакстера к чудовищу, о котором вы хотели нам рассказать?

– Шутите, сколько хотите, – с воодушевлением ответил капитан.– Но если бы не женитьба Бена Бакстера, не было бы сейчас ни одного крупного зверя, разгуливающего по папуанским болотам.

Это замечание положило конец моим возражениям относительно уместности истории, и с некоторой смутной мыслью, что капитан на самом деле подводил к какому-то выводу с помощью шагов, которые были необходимы для вразумительности его повествования, я решил терпеливо ждать.

– Видите ли, – продолжал капитан, – скво, на которой женился Бен, была любимицей вождя, и из-за этого брака Бен стал уважаемее и популярнее, чем когда-либо. Понимаете, он мог бросить этих дикарей в ярость, дать им по ноге, обыграть их в игре, и они сделали из него что-то вроде бога. Теперь я должен сказать вам, что у тех дикарей не было никакой идеи о том, чтобы поклоняться или приносить дары тому, чего они не могли увидеть, но они поклонялись Бену Бакстеру, коль уважали его интересы, и он был у них на глазах. В общем, это случилось в середине декабря, когда жители деревни начинают усиленно готовиться к какому-то пиршеству, как я мог видеть по тому, что они таскают с собой всякую снедь и разукрашивают себя, и из деревни приехала целая группа дикарей, может быть, восемь сотен или тысяча в общей сложности. Вокруг была суета, барабанный бой, звон металлических тарелок, пока мы все не задались вопросом, что дальше. Бен ушел в другую хижину, чтобы жить со своей женой, и мы с мистером Инсом остались одни. Кашель мистера Инса вызывал слабость и утомляемость, и пятнадцатого декабря (ибо мы считаем дни отметками на палочке) он умер, и мы с Беном Бакстером вырыли могилу, завернули его в циновки из кокосового ореха и положили туда, а дикари все стояли вокруг и смотрели; и когда мы засыпали его песком, Бен Бакстер заплакал, и тогда все эти дикари начали реветь, как младенцы, и вы никогда в жизни не слышали такого гвалта. Перед смертью мистер Инс подарил Бену Бакстеру свою булавку и кольцо, а мне – часы и записную книжку, потому что, по его словам, у него не было живых родственников на всем свете, насколько он знал. И вот немного текста, который вы, джентльмены, поймете лучше, чем я, относительно страны, в которой мы потерпели крушение. Тут немного порвано, но, может быть, вам удастся извлечь из него что-нибудь полезное, – и капитан протянул нам листок бумаги, исписанный карандашом очень мелким почерком, частично неразборчивым от времени.

В. взял рукопись, надел очки и, внимательно изучив ее в течение минуты или двух, прочитал следующее:

"23 октября 1865 года – капитан Уильям Айрес, капитан "Мисс Мэри Честер"; Веллингтон – Сингапур, уголь; затонул у мыса Родни; погибла вся команда, кроме меня, боцмана Бакстера и матроса Себрайта. 24 октября – выбросило на сушу; туземцы добрые и безобидные; работал с квадрантом; вычислил широту по известным данным и приблизительно известную долготу – 7" 30' ю.ш., 145" 30' в.д., что дает северное побережье залива Папуа… (здесь становится неразборчивым) … особенности геологических образований; поверхностные обнажения юрского периода; меловые породы, лии и нижние оолиты; голубоватые и сероватые слоистые глины; скалы характерно полосатые и слоистые; песчаниковые мергели и глинистые известняки; кое-где железистый слой; …хвойные, араукарии; в изобилии встречаются саговники, птерофиллум и кроссозамия; также эндогенные растения; ximia spiralis (австралийский ананас) … как растительноядные, так и плотоядные двустворчатые моллюски, лимпеты и улитки; морские звезды, морские лилии, губки, кораллы, … внутренние слои юрских окаменелостей; целые горы костей гигантских динозавровых рептилий; особенно ихтиозавра и игуанодона: бедренные кости последних одиннадцати футов… живая растительность, а также геологическое образование, такое же, как в юрский период; самый замечательный регион; вполне достойный научного исследования… 3 декабря – Бакстер сегодня женился на туземке; попытается добраться до мыса Родни, когда закончится сезон дождей; сильный кашель и очень слабый…"

– Я больше ничего не могу извлечь из этой рукописи, – сказал В., – Остальное либо разорвано, либо размыто. Однако то, что я прочитал, убеждает меня в том, что автор тщательно отметил природные особенности страны, в которую его забросило, и что они сильно напоминают те, которые, как мы знаем, существовали в юрский период. Странно, – размышлял он, – что такая область должна существовать, неизвестная научному миру. Ну, это вполне оправдало бы проверку правительственной комиссией. Странно также, что оно лежит почти в единственном месте земли, которое все еще остается терра инкогнита больше, чем даже внутренняя часть Африки или Антарктического континента. И тот факт, что мы знаем, что в Австралии есть многочисленные живые представители вторичного периода, как в растительном, так и в животном царствах, такие как араукария, сосна и некоторые виды моллюсков, приводит нас к выводу, что остров Папуа, лежащий в той же четверти Земли, но более тропический, может обладать похожими или даже более выраженными зоологическими характеристиками. Должен признаться, что несколько разрозненные заметки, которые я только что прочитал, пробудили во мне новый интерес к рассказу капитана Себрайта. Я, с его разрешения, с большим удовольствием представлю их вниманию Академии наук на нашей следующей встрече. Прошу, продолжайте, капитан Себрайт. Я всецело ожидаю развязки вашей истории.

Я был втайне доволен тем, какой оборот приняли дела, и тем, что, в конце концов, моя репутация легковерного, как можно было бы заключить из этого визита, будет существенно уменьшена в свете одобрения со стороны такого несомненного научного авторитета, как В.

– Полагаю, я оставил вас, джентльмены, там, где мы закапывали мистера Инса в песок, – продолжил капитан, когда мы закончили говорить. – Это было пятнадцатого декабря, в тот же день, когда он умер, потому что больше не было смысла держать труп в таком жарком климате. Ну, эти приготовления, о которых я вам говорил, продолжались до двадцать первого декабря, а это, как вы знаете, самый длинный день в году к югу от экватора. Но утром того дня я понял, что должно произойти что-то необычное, и я держал глаза открытыми на случай, если меня втянут в это, поскольку я не в игре, потому что, говорю вам, этим дикарям нельзя доверять, когда они начинают праздновать, помня, что они довольно опрометчивы иногда. Примерно за час до восхода солнца верховный жрец появляется во дворе, выходя из своей хижины, туда, где стояли остальные чернокожие, которые выли и били в свои барабаны и прочее, и он произносит им витиеватую речь, и они выстроились в колонну, с двенадцатью или пятнадцатью молодыми девушками впереди, а затем вся группа начала маршировать туда, где была большая роща кокосовых пальм, апельсиновых и железных деревьев, примерно в четверти мили от нас! Теперь я должен сказать вам, что мне, Бену Бакстеру и мистеру Инсу часто было любопытно посмотреть, что находится внутри той рощи, из-за того, что ее день и ночь со всех сторон охранял отряд дикарей с копьями, но они никогда не позволяли ни одному из нас пробраться туда; и сначала, когда Бен Бакстер предложил пройти через деревья, они яростно возразили, и Бен был так удивлен, что пришел к выводу, что ему все равно пройти туда. После этого мы все гадали и гадали, что за тайна была в той роще, но, насколько мы могли видеть, никто из дикарей никогда не входил в нее – даже охранники, которые стояли снаружи. А теперь, когда началось построение группы и они двинулись в направлении рощи, Бен стоял рядом со мной, и вот что он сказал:

"Джим, – говорит он, – я собираюсь проследить за этими черными. Я чую, что в той роще что-то делается, и лопни мои глаза, если я не выясню, что это такое."

А я сказал: "Не делай этого, Бен, если они не хотят, ничего хорошего из этого не выйдет".

Но Бен не обратил на мои слова внимания, он пошел и присоединился к колонне, держась за руку со своей женой, и, поскольку я не хотел оставаться один, я последовал за маршем немного в стороне. Когда мы подходим к роще, первосвященник – старик, раскрашенный так, что стал похож на дьявола, – созвал много больших, сильных чернокожих, и они загнали молодых девушек, идущих впереди, прямо в рощу среди тех деревьев. И прежде чем они попали в нее, девушки визжали, и кричали, и падали на колени, и плакали так, что у кого угодно разбилось бы сердце; но те черные толкали, и волокли, и загоняли их своими дубинками и наконечниками копий, а остальная толпа продолжает выть и бить в барабаны, так, что вы бы подумали, что весь ад вырвался на свободу.

– Да, джентльмены, конечно, мне не нравилось, что это действо продолжается, но что я мог поделать? Даже если бы я попытался что-то сделать, меня бы слишком быстро превратили в фарш. Через минуту или две они схватили и загнали всех этих девушек в рощу, и так как многие дикари стояли на страже перед ней, мы, конечно, больше ничего не могли видеть, хотя визг и вопли не прекращались ни на минуту. Примерно через четверть часа визг затих, а через минуту или две священник и дикари вышли, и я увидел кровь на их руках и ногах, как будто они разделывали овец. Затем весь отряд вернулся в деревню, кроме охранников, которые постоянно оставались в роще, и они пировали, пели, танцевали и продолжали это до утра. Я не хотел задерживаться после того, что я увидел, и я просто лежал в своей хижине, думая о том, чтобы в любом случае уйти и покинуть это проклятое место, когда Бен Бакстер вошел в хижину:

"Джим, – сказал он, – между нами говоря, они вырезали всех тех молодых девушек, как это было сегодня в роще, так вот, меня зовут Бен Бакстер и я собираюсь посмотреть, что там в роще, и если это какой-то идол, как я предполагаю, я собираюсь разбить эту чертову штуковину и положить конец их жертвоприношениям навсегда."

"Что ж, Бен, – ответил я, потому что видел, что он твердо решил это сделать, и нет смысла возражать ему, – я был бы осторожен, и не рисковал напрасно. Но если ты должен пойти, что ж, я с тобой. В любом случае, любой из нас с таким же успехом может быть убит в роще, как и оставаясь в этой адской дыре."

Итак, когда стало темно, и все дикари пировали и пели, мы с Беном тихо выскользнули из хижины и направились в рощу. Теперь я должен сказать вам, что эта роща занимала около четырех акров земли, а с северной стороны ее подпирал самый крутой утес, какой мы когда-либо видели. Он был около двухсот футов в высоту, и его верхушка нависала над рощей, так что солнце никогда не могло осветить те деревья, которые были под его защитой, даже в самый длинный день, когда он был к югу от восхода. Мы с Беном сделали что-то вроде круга вокруг рощи, не допуская, что бы охранники увидели, что мы приближаемся. Мы прокрались вдоль подножия скалы, пока не добрались до деревьев. Наверное, те охранники подумали, что, может быть, нет смысла торчать на холоде, когда в деревне идет веселье. В любом случае, мы с Беном заползли внутрь и укрылись под прикрытием деревьев, мы знали, что с нами все в порядке, потому что мы не производили шума, чтобы привлечь внимание. Дальше, мы ползли по траве, пока не добрались до чистого места посередине, примерно в четверть акра, насколько я мог судить, и в середине этого пространства находился песчаный холмик высотой около двадцати футов. На востоке всходила половинка луны, когда мы подошли к кургану и, как вы думаете, что мы увидели? Тела всех тех девушек, которые были приведены в рощу тем утром, лежали убитыми, с перерезанными глотками, вокруг и по всему тому холму, и песок был красным от крови бедняжек. Около пяти или шести ленивых стервятников захлопали крыльями и улетели над деревьями, когда мы приблизились, и, поскольку мы боялись быть замеченными, мы мигом вернулись между деревьями и стали ждать.

"Джим, – заговорил Бен через некоторое время, – в этом холмике есть какая-то тайна. Может, ты вернешься в хижину и принесешь лопаты из железного дерева? Я собираюсь выяснить, что находится под этой кучей."

Итак, я осторожно выполз из рощи, взял лопаты и вернулся с ними к Бену. Затем каждый из нас взял лопату и мы вернулись к насыпи, и когда мы возвращались по открытому пространству, песок захрустел под ногами, и Бен наклонился, разгреб его и выкопал яму своей лопатой.

"Джим, – сказал он, чувствуя себя подавленным, – я надеюсь умереть, если это место не сделано из одних человеческих костей, ослепи меня".

И я тоже посмотрел вниз, и копнул, и не нашел ничего, кроме костей, маленьких и больших. И, вытаскивая из глубины кости, хотя мы, вероятно, не дошли до дна, пока мы копали, я должен сказать, что там, должно быть, тысячи и тысячи людей были убиты прямо на том месте, и я сказал Бену:

"Бен, этого достаточно, чтобы заставить человека содрогнуться, когда он думает, сколько несчастных тварей должно было быть убито здесь, чтобы все они превратились в холм из костей."

И Бен ответил: "Да, это так; давай поторопимся, иначе эти дикари схватят нас, и нам придется чертовски дорого заплатить".

Итак, мы пошли к насыпи, и сначала мы убрали тела двенадцати молодых девушек, которые лежали вокруг мертвыми, и мы положили их рядом, аккуратно, а затем мы взяли наши лопаты и начали убирать песок с насыпи начиная с одной стороны снизу. Это была довольно тяжелая работа, потому что песок был больше похож на глину, темного, тусклого цвета, и, похоже, был пропитан кровью насквозь. Ну, мы копались, может быть, минут десять, и уже погрузились на три или четыре фута в грязь, когда я услышал, как что-то гремит, как железо, и Бен говорит:

"Джим, я обо что-то ударил", – а он снова тычет лопатой и говорит: "Да, что бы это ни было, оно очень твердое".

И тогда я копнул эту штуку своей лопатой, и мне показалось, что я попал в кусок дерьма, потому что железное дерево отскочило от него, и оно немного дернулось.

Тогда Бен говорит: "Эта штука большая. Давай поднимемся на вершину кучи и разгребем песок, пока не доберемся до этой проклятой штуки, чем бы она ни была."

Итак, мы оба забираемся на вершину холма и начинаем копать, как хорошие землекопы. Примерно за полчаса работы мы отбросили около шести футов песка и снова наткнулись лопатами на этот твердый материал.

"Это его верхняя часть, – сказал Бен, – и я предполагаю, что внизу есть дыра. Я собираюсь очистить его от каждой песчинки, прежде чем остановлюсь, даже если это займет месяц, и выясню, что это за чертовщина."

Итак, мы оба начинаем сначала, ничего не говоря, но упорно работая. Мы, должно быть, работали очень тихо, потому что те часовые нас не услышали, хотя они были не более чем в ста ярдах от нас. Судя по местонахождению Луны, было около часа, когда мы начали работу, и около пяти часов, когда мы закончили и прояснили ситуацию, и на востоке начинал светать. И как ты думаешь, что это было? Что ж, джентльмены, будь я благословен, если когда-либо видел более забавную вещь в своей жизни. Это выглядело как круглый шар примерно двенадцати или четырнадцати футов в диаметре, но сплющенный там, где он лежал на песке. Его цвет был немного желтовато-коричневым, и было сморщенным, как шкуры тех риноссерий, которых я видел в Африке. Мы побили его лопатами со всех сторон, но заметных следов нигде не осталось, вещество было таким жестким и твердым.

"Что ж, – сказа Бен, вытирая лоб, – пошли. Интересно, что скажут эти спасители, когда узнают, что мы сделали. Хорошенький такой бог, чтобы убивать девушек", – и он еще раз ударил лопатой по твари, да так сильно, что звук разнесся по всей роще, а в следующую минуту вбежало около пятидесяти дикарей со своими дубинками и копьями, и подняли такой шум, какого вы никогда не слышали за всю свою жизнь.

Часть II. Появление игуанодона.

– И когда они увидели, что было сделано, и большой круглый шар появился там, где раньше была куча песка, они стояли ошеломленные, глядя друг на друга, и на меня, и на Бена, который стоял там, наклонившись с лопатой, как с копьем. Было легко видно, что они сами не знали, что делать, и поэтому мы просто ждали, чтобы посмотреть, что произойдет. Через несколько минут пришел верховный жрец с группой чернокожих из деревни, и тогда они встали, бормоча на своем языке, показывая то на меня, то на Бена и большой шар. Потом верховный жрец отошел в сторону так и бормоча себе под нос, остальные обернулись, священник сделал знак, и дикари образовали вокруг нас круг и встали угрожающе. Тогда Бен сказал мне:

"Джим, эти черные означают зло, но первого, который нападает на меня, я встречу шутку, чтобы ему было хорошо. Впереди меня должен улететь хоть один из них. " – и он крепко ухватился за лопату из железного дерева, и я понял, что он имел в виду.

"Ладно, – сказал я, – думаю, мы будем шутить не хуже вдвоем, если дойдет до дела".

И в этот момент жена Бена выбежала из-за деревьев, прорвалась сквозь круг, встала рядом с Беном и начала болтать как сумасшедшая. Я не понял, о чем она говорила, но Бен догадался, и, поскольку я узнал все это позже, я расскажу вам об этом сейчас. Правила этого места гласили, что никто не должен входить в эту рощу под страхом смерти, а верховный жрец сказал, что мы должны умереть. Когда прибежала жена Бена и увидела, в чем дело, она сказала Бену, что его единственный шанс – сделать что-нибудь, что не сможет сделать верховный жрец. Бен печально посмотрел на меня и сказал:

"Что, черт возьми, я такого могу сделать, Джим, что эти дикари будут уважать, и что они не смогут сделать сами? Верховный жрец говорит, что эта штука – бог, и если я бог, я должен изобразить чудо, чтобы доказать это."

Потому что, заметьте, у тех дикарей все еще было какое-то странное представление о том, что Бен совсем не обычный человек.

Потом я подумал минуту и говорю: "Что ты сделал с той банкой дегтя, которая лежала в лодке, когда мы потерпели крушение?"

Бен ответил: "Я думаю, она все еще лежит там же".

"Подожди, пока я принесу её", – сказал я. – "Я думаю, мы смогли бы сделать из этого дегтя веселушку".

Итак, после переговоров они позволили мне покинуть рощу, полдюжины дикарей пошли со мной, чтобы убедиться, что я не играю в побег. Когда я добрался до берега, на дне лодки лежала банка из-под смолы, и после того, как я достал ее, я выкопал много мангровых корней, которые растут в воде, и когда я достал их достаточно, я пошел обратно в рощу, и дикари со мной, И по пути наверх я намазал четыре влажных корня смолой, которая была в банке, потихоньку, и без ведома дикарей, они вообще не знали, что такое деготь. Когда мы вернулись, я отдаю корни Бену и сказал ему, что делать. Затем я тихо ждал, чтобы посмотреть, что произойдет. Затем Бен, его жена и верховный жрец затеяли болтовню, и Бен протянул влажные корни мангровых деревьев верховному жрецу, поскольку на них не было смолы, и спросил его, сможет ли он зажечь их, в то же время говоря ему, что он-то сможет это сделать. Я видел, что ход Бена ошеломил священника, потому что, держу пари, он не был дураком для дикаря: но он сделал хорошую мину и послал нескольких черных в лагерь за головешками. К счастью, они вернулись с горящими головешками и соорудили большой костер на песке, и священник взял влажные корни мангровых деревьев и сделал над ними пассы, бормоча и молясь так естественно, как ни один настоящий священник, которого я когда-либо видел, а затем он вытащил из огня самую большую пылающую головешку, которую он смог увидеть, и самый маленький мангровый корень, который он смог найти, запихнул в пламень; но оно все шипело и брызгало, и, хотя он продолжал держать его в пламени, на нем не было и следа огня; и, наконец, корень затушил огонь головни и чернокожие, стоявшие вокруг, смотрели недоуменно, как бы говоря: "Что ты пытаешься сделать, старик? Разве ты не прожил достаточно долго, чтобы знать, что влажные корни мангровых деревьев не горят?" И старый священник стал смиреннее, пристыженный тем, что показал людям то, чего он не смог сделать. Затем Бен вышел вперед, улыбаясь, со своими мангровыми корнями, обмазанными смолой, и поклонившись сопернику, взял один из корней и поднес его к огню, как и делал священник, и, конечно, смола, которая была на нем вспыхнуло пламенем, как трут. И вы можете понять, что те дикари сразу увидели в этом чудо, и каждый из них ниц и ударился лбом о песок перед Беном, и верховный жрец тоже упал и пополз на коленях туда, где стоял Бен и поцеловал его пальцы.

"А теперь, – говорит Бен мне, – мы заставим этих дикарей делать так, как нам нужно, и я собираюсь разнести этот божественный бизнес прямо сейчас". Затем он крикнул на их языке и приказал им всем встать. И они поднялись на ноги и стояли, скрестив руки на груди, как мумии, абсолютно все. Затем он послал нескольких из них в деревню за веревками, это аккуратные прочные веревки из кокосового волокна, как делают дикари. И когда они ушли, Бен сказал мне: "Я думаю, лучший способ остановить эту мерзость – убрать этот шар из рощи и срубить деревья".

"Что ж, Бен, – сказал я, – теперь ты главный бог, и я думаю, так будет лучше".

Итак, когда дикари вернулись с веревками, Бен заставил всю толпу ломать и валить деревья своими топорами из железного дерева. Это была довольно тяжелая работа, если деревья были старыми и толстыми, но вскоре была расчищена достаточно широкая полоса, чтобы протащить шар на открытое место. Была одна вещь, джентльмены, на которую я обратил особое внимание, и это было то, что в полдень на краю тени утеса лежал шар, и это был самый длинный день в году, а солнце находилось в самой дальней точке к югу от нас, и было легко увидеть, что солнечный свет никогда не падал на шар, пока он лежал в том месте. Тогда я ничего не думал об этом, а потом, когда я увидел, что произошло, я вспомнил об этом факте для объяснения непонятного.

Ну, как я собирался сказать, когда наступила ночь, мы с Беном Бакстером и дикарями покинули рощу и отправились спать в хижины, но многие из них остались в роще вокруг того шара, я полагаю, по привычке. А на следующее утро все вернулись в рощу, и мы с Беном скрутили много веревок в тросы из трех нитей, потому что мы знаем, насколько тяжелой может быть эта проклятая штука, и мы не хотели, чтобы слишком тонкая веревка порвалась. Итак, после того, как мы сделали трос, мы обвязали шар, соединяя два конца в петлю, осталось около сотни футов троса, за который можно было тянуть. Затем мы взяли около пятидесяти самых сильных дикарей и расставили их вдоль веревки, а Бен дал им команду тянуть. При этом верховный жрец и множество седовласых стариков опустились на колени перед Беном, который стоял прямо перед шаром, и начали говорить на своем жаргоне. Я не знал, к чему они клонили, но я слышал, что они молились и умоляли Бена не двигать шар, потому что с ними может случиться что-то страшное, сказали, что никто не знает, как долго он там лежал, но в одном из мест был холмик с краю рощи, выложенный из гальки, и каждый год, когда приносили в жертву молодых девушек, верховный жрец клал на насыпь один камешек. Прежде всего, мы с Беном пошли и посмотрели на кучу гальки, которая представляла собой что-то вроде пирамиды высотой около десяти футов, и, насколько я мог подсчитать, вмещала не менее миллиона камешков.

"Да ведь, – промолвил Бен, увидев эту горку камешков, – этот шар, должно быть, лежал там за тысячи лет до Адама и Евы, иначе этот первосвященник – самый дерзкий лжец, которого я когда-либо видел. В любом случае, я считаю, что последний камешек брошен в эту кучу, и этот шар вылетит из этой рощи в этот самый час, или меня зовут не Бен Бакстер."

Итак, мы вернулись к шару, и Бен отодвинул священника и стариков с дороги и дал команду тянуть. Но эта проклятая штука так крепко прилипла к песку, что ее почти не шевелилась, пока она вдруг не накренилась, и мы с Беном и еще около двадцати дикарей толкнули ее сзади, и она перевернулась, и конечно, трос соскользнул с вершины.

"Ты мог бы догадаться, Бен", – сказал я. – "Мы знаем, что скатить шар чертовски легче, чем тащить его".

Так что мы все взялись за него и покатили, как большой снежный ком, пока мы не выкатили его из рощи прямо на открытое место перед деревней. И, хотя эта штука была примерно четырнадцати футов в диаметре, весила она не больше пяти тонн.

Тогда Бен говорит мне: "Джим, я думаю, мы уже разобрались с этим делом, но идею нужно поддерживать, и я собираюсь показать этим черным разницу между настоящим живым богом и большим, круглым шаром. Если не трудно, принеси табуретку, которую я сделал, когда мы только пришли сюда."

Итак, я принес табуретку из хижины и Бен, достав свой складной нож, вырезал ступеньки на поверхности шара, чтобы взобраться на него, на случай, как он сказал, что это будет выглядеть недостойно для бога – распластаться и карабкаться вверх по гладкой стороне шара, держась за него зубами и бровями. Когда он встал, я бросил ему табуретку, и тогда он проделал четыре отверстия наверху, чтобы ножки табуретки были устойчивыми, затем вытер лоб и сел. И когда дикари увидели Бена, сидящего на верхушке шара, а они привыкли думать, что это их бог, когда он лежало в роще, засыпанный песком, и никто не знал, что это было на самом деле, они устроили такие крики, вопли и барабанный бой, каких вы никогда не слышали за все свои дни рождения. После этого они построили Бену большую хижину, с четырьмя слоями кокосовых матов, и в два раза больше любой другой хижины, и они принесли ему лучшие фрукты и столько другой еды, сколько было, и ему ничего не осталось, как успокойся. Верховный жрец поклонился ему, так как все знали, насколько он был плох, когда сжигал корни мангровых деревьев, и он видел, что бесполезно спорить с мнением Бена. Каждое утро и вечер, в самое прохладное время дня, Бен, бывало, забирался на шар, садился на табурет и курил трубку, потому что на острове росла трава, похожая на табак, и он устанавливал законы для этих дикарей, если они ссорились или воровали, то наказывал их пятьюдесятью или сотней ударов бамбуком.

Что ж, джентльмены, следующие пять или шесть месяцев все шло так же, как и всегда, и в это время не увидели ни одного корабля. Мы начали привыкать к такой жизни, и постепенно научились говорить на их языке совершенно свободно, и, наконец, я сам женился на очень милой молодой девушке. Это было двадцать второго декабря, когда мы выкатили шар из рощи, где, как я уже говорил, солнце никогда не освещало его, из-за того, что он лежал в тени скалы, но затем мы выкатили его на открытое место где солнце освещало его все время, за исключением ночных периодов. Бен обычно говорил мне, когда спускался с вершины вечером:

"Джим, ни один человек не смог бы забраться на этот шар в такую жару. Его поверхность раскаляется докрасна на солнце и обжигает так же сильно, как раскаленное железо." – что было правдой, потому что я чувствовал это много раз.

Наконец, это случилось в июле или августе, то есть в тамошний зимний сезон, хотя на севере солнце стоит почти так же высоко, как и в любое другое время года, потому что в тропиках особой разницы нет, и хотя я не совсем уверен насчет этого. Черт возьми, я помню, что тогда произошло, так ясно, как будто это было вчера. День был душный, ни малейшего дуновения ветерка, и я весь день просидел в помещении из-за жары. На закате я, как обычно, проснулся, а когда вышел, то увидел, как Бен мчится к шару с трубкой во рту, как обычно. Он взобрался на вершину по ступеням, вырубленным на поверхности, и сел, дикари встали вокруг, и разговаривали с Беном так же, как с судьей в суде. Я прогуливался, курил и не особенно интересовался тем, что происходило, наблюдая одно и то же каждый вечер в течение нескольких месяцев, как вдруг я услышал, как один из дикарей закричал, и, оглянувшись, я увидел, что шар двигался и раскачивался то туда, то сюда, а Бен Бакстер сидел на табурете с трубкой во рту и побледнел, как белый лист, и его глаза вращались, и сам он застыл. Я сам был парализован и не мог пошевелить ни единым мускулом, я был так удивлен, и дикари тоже, и, думаю, секунд пять, хотя в то время это казалось скорее месяцем, что шар продолжал трястись и раскачиваться, и все, кто смотрел на него, могут смогли бы подтвердить это. Затем одна его сторона треснула и широко раскрылась, и оттуда выглянула голова, и это была самая огромная голова, которую я когда-либо видел или ожидал увидеть. Она была плоской, как у ящерицы, и около четырех футов в длину, два больших глаза, похожие на суповые тарелки, выступали примерно на полфута из носа, а из кончика носа у него торчал рог длиной около фута. И через секунду я слышу треск, и этот шарик или скорлупа лопается прямо надвое, и оттуда вылез огромный зверь и встал на песке. Его тело было около двенадцати футов длиной, темно-коричневого цвета и покрыто чешуей, как у крокодила. Его передние лапы были короткими, а задние – большими и сильными, и у него было по три острых когтя на каждой лапе. И у него был хвост, как у ящерицы, около десяти футов длиной, который шевелился и сворачивался при ходьбе. И как раз в тот момент, когда шар треснул во второй раз, табурет, на котором сидел Бен Бакстер, упал, а вместе с ним и Бен, и попал зверю по затылку, Бен упал кувырком и лежал на земле, как мертвый. А тем временем все дикари, которые были в хижинах, вышли, когда услышали первый крик, и смотрели, замершие и неспособные двинуться. А большой зверь стоял неподвижно около трех секунд, оглядываясь по сторонам, и, казалось, был озадачен, и думал, как поступить, а затем он двинулся прочь, направляясь прямо к болотам и илистым берегам, которые, как я уже говорил, были покрыты саговыми и кокосовыми пальмами, и густыми зарослями, всевозможными деревьями и кустарником. И первое движение, которое он сделал, было поперек тела Бена, хотя он не заметил Бена, и, казалось, испугался. И как только он пришел в движение все дикари, каждый из них, словно маменькин сын, поднял такой крик от ужаса, какого еще не слышал ни один человек, и они бросились в лес, мужчины, женщины и дети, пока последний из них не скрылся из виду, и я остался один на один с Беном Бакстером и яйцом. Мне не стоит говорить, что я не испугался, так оно и было, но когда я увидел, что зверь ушел, я понял, что никакой прямой опасности не было, и я подошел посмотреть на Бена Бакстера. Я наклонился и перевернул его на спину – он лежал на лице – и попытался привести его в чувства, но он был мертв, как камень. На нем не было ни царапины, потому что зверь, хотя я и видел, как он шел через его тело, не наступил на него ногой, иначе он был бы раздавлен в кашу. Итак, я пришел к выводу, что Бена просто-напросто разбился до смерти упав с высоты.

Прошло три дня, прежде чем дикари вернулись в деревню, и тогда они были очень медленными и осторожными. Вот и все, джентльмены, что я хотел вам об этом рассказать.

– И вы когда-нибудь снова видели этого монстра? – поинтересовался я.

– Сотни и сотни раз, – ответил капитан Себрайт. – После этого я прожил с этими дикарями девять лет, пока в залив случайно не зашла шхуна из Австралии за мускатными орехами и специями, и я на ней уплыл.

– Каковы были характеристики монстра? – спросил В. – Он когда-нибудь нападал на поселение или каким-либо образом вызывал страх?

– Я никогда не видел и не слышал, чтобы он кому-то причинил вред. Животное оставалось в болотах и в джунглях и никогда не беспокоило жителей деревни. Оно росло очень быстро, потому что было всего лишь двенадцати футов в длину, когда вылупилось из этого шара, или яйца, или как бы вы его ни называли, а в последний раз, когда я его видел, оно было около шестидесяти футов в длину, и оно крушит и ломает на своем пути большие лесные деревья так же, как если бы они были обычной соломой.

– Разве вы никогда не доводили факты этого дела до сведения общественности до этого момента – я имею в виду, разве вы никогда раньше не рассказывали эту историю так же, как вы рассказали ее нам? – спросил я после паузы.

– Да благословит вас Господь, – улыбаясь, ответил капитан, – много-много раз. Но вы думаете, они поверили хоть слову об этом? Нет. Некоторые из них улыбались и выглядели мудрыми, как бы говоря: "Ты не можешь перехитрить меня своими байками"; а некоторые раздражались и называли меня старым дураком, и я полагаю, что вы, джентльмены, отнесетесь к этому, как и остальные.

– Есть ли у вас какое-либо непосредственное применение для этих записей, капитан Себрайт? – спросил В., взяв рукопись мистера Инса со стола. – Если нет, я хотел бы позаимствовать ее для научных целей.

– Вы можете забрать их, сэр, и вернуть, когда вам будет угодно, – ответил моряк, и без дальнейших комментариев мы взяли свои шляпы, попрощались и ушли.

* * * * *

– Это в высшей степени необычное повествование, – заметил В., опускаясь в мягкое кресло, когда добрался до своих комнат. – Мой разум отказывается верить этому, и все же его внутреннее убеждение подтверждает это. Если бы эта история была рассказана умным и образованным человеком, я бы отнесся к ней с очень серьезным подозрением, но кажется едва ли возможным, чтобы этот невежественный моряк так расположил свои факты, чтобы они соответствовали тому, что произошло бы на самом деле, если бы предмет его темы существовал. Описание вторым помощником геологических характеристик этого региона также показывает, что физические условия были именно такими, которые были необходимы для появления такого уникума. Но мысль о яйце, лежащего на песке и дошедшего до нас из Вторичного периода…

– Сотни тысяч лет назад, – перебил я.

– И его соки не высыхают…

– И не вылупился задолго до этого из-за простой тепловой особенности атмосферы…

– Все это нелепо!

И В. подошел к своему книжному шкафу и достал книгу.

– И все же, – осмелился я заметить, – жизнеспособность природных микробов почти безгранична. Уничтожение видов должно быть титанической задачей. Человек, по крайней мере, всегда терпел неудачу в этом, и все же он находится в постоянной войне со всеми. Семена зерновых, которые пролежали столетия за столетиями в погребенных хранилищах Помпеи и в египетских пирамидах, проросли с той же жизнестойкостью и силой, что и семена прошлогодней пшеницы; и должны ли мы подумать, что при определенных условиях яйцо животного может не сохранить живым зародыш на столь же неопределенный срок? Можете ли вы утверждать, что такой экземпляр физически невозможен?

– Нет, – задумчиво ответил В., – я не имею на это права. Здесь, – продолжил он, открывая том, – представлено, как выглядел бы игуанодон, этот чудовищный динозавр вторичного периода, если бы его реконструировали по нескольким костным останкам, найденным в уилденских глинах и других родственных образованиях. Давайте посмотрим, что говорится в статье, прилагаемой к нему, и насколько это согласуется с рассказом капитана Себрайта, – и он перевернул страницы, пока не нашел нужное место.

– Теперь, – продолжил он, – этот монстр, возможно, был телеозавром, некоторые виды которого, как сообщается в книге, достигали тридцати трех футов в длину, три из которых занимала голова животного. Его ужасные челюсти, которые были хорошо защищены за ушами, открывались на ширину до шести футов, через которые он мог поглощать в глубине своего пещерообразного неба животных размером с быка. Или, возможно, мегалозавра, который, как нам сказали, достигал от тридцати восьми до сорока футов в длину и который полностью и наглядно описан в замечательном бриджуотеровском трактате доктора Бакленда. Кювье, однако, исходя из размеров коракоида (отростка лопатки), предполагает, что Megalosaurus Bucklandi мог быть около семидесяти футов в длину. Но ни у одного из этих животных не было лицевого рога, и оба были плотоядными – два факта, которые расходятся с описанием капитана Себрайта. Ах, вот оно у нас – игуанодон. "Более внушительных размеров, чем мегалозавр, был игуанодон (или "игуанозубый"), который, насколько до сих пор простирались наши исследования, должен быть объявлено самым гигантским из первобытных ящеров. Профессор Оуэн отличается от доктора Мантелла в своей оценке длины животного, которая у последнего составляет от пятидесяти до шестидесяти футов. Сравнительные размеры его костей показывают, что он высоко стоял на ногах, задние конечности были намного длиннее передних, а ступни короткие и массивные. Форма и расположение лап указывают на то, что это было наземное животное, поскольку его зубной ряд доказывает, что это было травоядное животное. У игуанодона на морде был рог. Скелет его, почти идеальный, был обнаружен Мантеллом в лесу Тилгейт".

– В таком случае, – заметил я, – может показаться, что наши ученые существенно расходятся в своих оценках размеров этих животных и с учетом старой апофегмы: "Кто должен решать, когда врачи расходятся во мнениях?" Я полагаю, что показания капитана Себрайта и капитана австралийской шхуны, которые видели чудовище, как сообщается в газете "Брисбенский курьер", оба из которых оценивают длину животного от восьмидесяти до ста футов, заслуживают такого же уважения, как и выводы, сделанные просто на основании изучения костей, хотя и они и исходят от выдающихся авторитетов.

– Ну, – задумчиво ответил В., – ненаучные люди и люди, не обученные составлять точные оценки размеров по отношению к расстояниям, более склонны ошибаться в сторону преувеличения, чем умаления фактов. Простое утверждение группы моряков по поводу размера любого увиденного объекта не имело бы большого веса при формировании моего мнения. Но что действительно имеет вес, так это отчет капитана Себрайта о размерах яйца. Если мы хотим принять то, что капитан измерил диаметр яйца – четырнадцать футов, – мы обязательно должны принять его измерение к отложившему яйцо – от восьмидесяти до ста футов. Ex pede Herculem[30] – размер яйца соответствует размеру животного. Показания капитана безупречны, но они не подтверждены. Его самое сильное убеждение заключается во внутренних доказательствах истории, подкрепленных достоверностью рассказчика. Тем временем я изложу факты перед Академией наук и буду ждать дальнейших сообщений в австралийских газетах.

1882 год

НА СОЛНЦЕ

Часть

I

. На солнце

Место действия – Сан—Франциско / Время – 1883 год

– И так вы думаете, доктор, что комета, о которой только что сообщили из Южной Америки, такая же, как прошлогодняя комета – я имею в виду ту, которую первым обнаружил Крулс в Рио-Жанейро, и которая впоследствии была так хорошо видна нам здесь в течение всего октября?

– Судя по заявлению в газетах относительно её общего вида и курса, которым она движется, я не вижу, к какому другому выводу мы можем прийти. Она приближается к солнцу с той же стороны, что и прошлогодняя комета; она похожа на нее по внешнему виду, скорость ее движения такая же, если не больше – все это очень веские аргументы в пользу идентичности.

– Но, тогда, как вы объясняете столь быстрое возвращение? Сейчас только конец августа, и, по расчетам, прошлогодняя комета прошла свой перигелий примерно восемнадцатого сентября – едва ли год назад. Даже кометы Энке и Биэлы, которые, так сказать, являются обитателями нашей солнечной системы, имеют более длительные периоды.

– Я объясняю это просто гипотезой, что эта комета проходит так близко к Солнцу, что ее движение замедляется, и, следовательно, ее курс меняется после каждого такого приближения. Я полагаю, вместе с мистером Проктором и профессором Боссом, что это комета 1843 и 1880 годов, что она движется по последовательности эксцентричных спиралей, кривизна которых сократила ее периоды обращения, возможно, со многих сотен лет до – при ее последнем зарегистрированном возвращении – тридцати семи лет, затем до двух с дробью, а теперь до менее одного, и что его конечная цель – падение на солнце.

– Это, конечно, поразительно, если предположить, что ваша гипотеза верна; и если такая авария произойдет, какой результат вы ожидаете?

– Это требует некоторого рассмотрения. Возьмите еще одну сигару, и мы займемся этим вопросом.

Вышеупомянутый разговор происходил в комнате моего друга доктора Аркрайта на Маркет-стрит, время было около одиннадцати часов вечера, дата – двадцать седьмое августа, вопросы задавал я, а ответы давал доктор. Я могу добавить, что доктор был химиком с немалыми познаниями и проявлял большой интерес ко всем научным дискуссиям и экспериментам.

– Эффект столкновения кометы с солнцем, – заметил доктор, закуривая сигару, – будет зависеть от многих условий. Это будет зависеть в первую очередь от массы, импульса и скорости кометы, а также от ее состава. Позвольте мне еще раз просмотреть этот абзац. Ах, вот он! – и доктор продолжил читать по бумаге:

"РИО-ЖАНЕЙРО, 18 августа. – Комета снова была видна вчера вечером, до и после захода солнца, примерно в тридцати градусах от солнца. Мистер Крулс объявляет, что она идентична комете прошлого года. Оно приближается к солнцу со скоростью два с половиной градуса в день. Радиант в полдень, вчера, 178 градусов, 24 минуты; декабрь. 83 градуса, 40 минут, северной широты."

– Теперь это, – продолжал он, – точно соответствует положению и движению прошлогодней кометы. Она появилась из точки, расположенной почти прямо к югу от солнца, следовательно, была невидима для северного полушария до перигелия.

– Прошу прощения, – перебил я, – но вы помните, что газетные прогнозы относительно прошлогодней кометы сводились к тому, что она быстро станет невидимой для нас здесь, в то время как она продолжала украшать утреннее небо в течение нескольких недель, пока не исчезла вдали.

– Это было потому, что природа его орбиты не была четко понята. Плоскость орбиты кометы пересекала плоскость орбиты Земли почти под прямым углом, но главная ось или общее направление этой орбиты в пространстве также была наклонена примерно на пятьдесят градусов к нашей плоскости; и так получилось, что в то время как приближение кометы происходило из точки, несколько к востоку от юга, ее обратный путь в космос проходил по линии примерно в двадцати градусах к югу от запада, которая проходила почти вдоль линии небесного экватора; следовательно, прошлогодняя комета был видна ранним утром не только нам, но и каждому жителю земли между шестидесятой северной параллелью и южным полюсом, пока огромное расстояние не заставило её исчезнуть. Но, как я собирался сказать, когда вы прервали меня, если расстояние от кометы до солнца составляло всего тридцать градусов при наблюдении в Рио-Жанейро девять дней назад, а ее скорость составляла тогда два с половиной градуса в день, она не может быть далеко от перигелия сейчас, тем более, что ее скорость увеличивается по мере приближения к солнцу.

– Предположим, на этот раз она ударит в солнце, – сказал я. – Какие последствия вы бы предсказали?

– Твердый шар, – ответил доктор, – размером с нашу Землю, если он упадет на Солнце с импульсом, возникающим в результате прямого притяжения из его нынешнего положения в пространстве, выделит достаточно тепла, чтобы поддерживать солнечное пламя на существующем уровне, без дополнительной подачи, в течение примерно девяноста лет. Этот расчет не требует больших научных или математических знаний, а, напротив, настолько же прост, насколько и надежен, потому что у нас есть положительные данные о массе и импульсе нашей планеты. Но с кометой дело обстоит иначе. Мы не знаем, из каких элементов состоит её ядро. Это правда, что мы знаем значение её импульса, но что это говорит нам, если мы не знаем её плотности или массы? Импульс в четыреста миль в секунду – расчетная скорость нынешней кометы в перигелии – несомненно, вызвал бы сильное горение, если бы комета была весомым телом. С другой стороны, большие тела, состоящие из жидкого вещества с высокой степенью испарения, могут столкнуться с солнцем без заметного эффекта.

– Есть ли у нас какие-либо данные, на которые можно опереться в этом вопросе? – спросил я.

– Что касается нашего собственного солнца, – ответил доктор, – мы этого не делали; но в случае с другими солнцами произошло несколько наводящих на размышления обстоятельств, которые заставляют нас сделать вывод, что нечто подобное может произойти с нашим собственным. Несколько лет назад наблюдалось, как звезда в созвездии Лебедя внезапно вспыхнула с необычайной яркостью, ее блеск увеличился от блеска звезды шестой величины, но слабо различимой невооруженным глазом, до блеска звезды первой величины. Этот блеск сохранялся в течение нескольких дней, после чего он восстановил свое первоначальное состояние. Теперь справедливо предположить, что это значительное увеличение света могло быть вызвано падением какого-то большого твердого тела – планеты, кометы или, возможно, другого солнца – на наблюдаемое солнце; и, поскольку свет и тепло теперь понимаются как просто разные способы или выражения при том же качестве движения справедливо далее сделать вывод, что приращение тепла соответствовало приращению света.

– Как вы тогда думаете, каково было бы естественное воздействие на нас здесь, на этой планете, какой-нибудь катастрофы, подобной той, которую вы только что вообразили, если она произойдет с нашим собственным солнцем! – спросил я.

– Свет и тепло нашего светила могут быть увеличены в сто или в тысячу раз, в зависимости от характера столкновения. Можно представить себе настолько сильное горение, что все наши океаны испарятся за одну короткую минуту или даже испарят твердую материю нашей планеты за меньшее время, подобно шарику ртути в камере с горячим воздухом. "Большой" и "маленький" – не абсолютные, а относительные термины в словаре Природы, оба одинаково подчиняются ее законам, – назидательно заметил доктор.

– Утешительное размышление, безусловно, – заметил я. – Будем надеяться, что мы не будем удостоены такого опыта.

– Кто может сказать? – ответил доктор, поднимаясь со своего места. – Извините, я на минутку. Вы знаете, что завтра из садов Вудворда будет поднят воздушный шар, и есть новый ингредиент, который я собираюсь ввести при надувании. Материал требует еще немного перемешивания. Возьми еще одну сигару. Я не задержусь ни на минуту.

Я откинулся на спинку стула и задумался, прислушиваясь к удаляющимся шагам доктора, когда он прошел в соседнюю комнату. Я посмотрел на часы. Было половина двенадцатого. Это была теплая ночь для Сан-Франциско в августе – удивительно, на самом деле. Я встал, чтобы открыть окно, и в этот момент в комнату снова вошел доктор.

– Что это? – невольно воскликнул я, поднимая раму. И зрелище, которое предстало моему взору, когда я это сделал, безусловно, оправдало восклицание.

Комнаты доктора Аркрайта находились на северной стороне Маркет-стрит, а невысокие здания напротив предоставляли прекрасный обзор горизонта на юг и восток. Над крышами домов на востоке виднелась тонкая багровая линия, обозначавшая воды залива, а за ней зубчатые очертания холмов Аламеды. Все это было обычным и таким же, как я видел это сотни раз прежде, но на северо-востоке небо было освещено зловещим, тускло-красным сиянием, которое простиралось на север вдоль горизонта расширяющейся дугой, пока вид не был закрыт линией улиц слева от нас. Этот свет во всех отношениях напоминал Северное сияние, за исключением цвета. Вместо холодного, ясного света северного сияния мы столкнулись с яростным, кроваво-красным сиянием, которое то и дело выстреливало вспышками, языками и огненными лентами вверх, к зениту. Казалось, что к северу от нас разгорается какой-то огромный пожар. Но что, спросил я себя, могло произвести такое обширное, такое мощное освещение? Обширные лесные пожары или горение больших городов проявляются отраженным от неба ярким светом на больших расстояниях, но они не демонстрируют регулярности – или гармонии, так сказать, – которая была бы очевидна в данном случае. Вывод был неизбежен, что явление не было локальным по своему источнику.

Выглянув в окно, мы увидели, что эта сцена привлекла внимание не только нас, но и других людей. Маленькие группки людей собрались на тротуаре, большие группки на углах улиц и прохожие продолжали поворачивать головы, чтобы посмотреть на странное зрелище. В то же время воздух с каждой минутой становился все тяжелее и душнее. Не было ни малейшего движения, но над городом, казалось, царило зловещее и сверхъестественное спокойствие, подобное тому, которое в некоторых климатических условиях является предвестником шторма и которое здесь часто называют "погодой землетрясения".

Доктор нарушил молчание.

– Это что-то совершенно необычное, – воскликнул он. – У этого света на севере должна быть причина. Все секвойи Сономы и Мендосино, с добавлением сосен Орегона и территории Вашингтон, не могли бы вызвать такого пламени, как это. Кроме того, это не то отражение в небе, которое может вызвать лесной пожар.

– Вы прочитали мои мысли, – заявил я.

– Давайте посмотрим, сможем ли мы связать это с более широкими причинами. Сейчас почти полночь. Этот свет находится на севере. Солнечные лучи теперь освещают другую сторону земного шара. Таким образом, это восход солнца в Атлантике, полдень в Восточной Европе и закат в Западной Азии. Когда вы пришли сюда, всего час назад, небо было ясным, а температура нормальной. Что бы ни вызвало это необычное явление, оно произошло в течение последнего часа. Даже с тех пор, как мы начали смотреть, я вижу, что край освещенной дуги сместился дальше на восток. Этот свет исходит от солнца, но он полностью выходит за пределы опыта.

– Не могли бы мы связать это с кометой, о которой мы только что говорили? – предположил я. – Сейчас она должна быть около своей точки перигелия.

– Должно быть, так и есть, – согласился доктор. – Кто знает, может огненный странник действительно соприкоснулся с солнцем? Давайте выйдем.

Мы надели шляпы и вышли из здания. Вдоль всех тротуаров мы натыкались на взбудораженные группы, которые смотрели на странный свет и рассуждали о его причине. Общее мнение относило это к какому-то обширному лесному пожару, хотя не было недостатка в религиозных энтузиастах, которые видели в этом проявление божественного гнева или предзнаменование предсказанного завершения всего сущего, ибо в неосведомленном человеческом уме нет середины между грубо практичным и чисто фанатичным. Мы поспешили по Маркет-стрит и свернули на Керни, где толпа была еще более плотной и выглядела более встревоженной. Прибыв в редакцию "Кроникл", я заметил, что посыльные из разных телеграфных контор сталкивались друг с другом на лестнице здания.

– Если вы подождете минутку, – сказал я доктору, – я сбегаю наверх и выясню, в чем дело.

– Странные новости с Востока, – поспешно сказал начальник телеграфа в ответ на мой вопрос, одновременно указывая на небольшую стопку депеш. – Это поступало в течение последнего получаса со всех точек Союза.

Я взял одну и прочитал содержимое:

"НЬЮ-ЙОРК, 3:15 УТРА – НАД ВОСТОЧНЫМ ГОРИЗОНТОМ ТОЛЬКО ЧТО ВСПЫХНУЛ НЕОБЫЧАЙНЫЙ СВЕТ. ОЧЕНЬ КРАСНЫЙ И УГРОЖАЮЩИЙ. КАЖЕТСЯ, ЧТО ОН ИСХОДИТ С БОЛЬШОГО РАССТОЯНИЯ В МОРЕ. ЛЮДИ, НЕСПОСОБНЫЕ ОПРЕДЕЛИТЬ ПРИЧИНУ."

Другая гласила следующее:

"НОВЫЙ ОРЛЕАН, 4:10 УТРА – ЯРКИЙ ПОЖАР ОТРАЖАЕТСЯ В НЕБЕ, НЕМНОГО К СЕВЕРУ ОТ ВОСТОКА. ОБЩЕЕ МНЕНИЕ О ТОМ, ЧТО В ТРОСТНИКОВЫХ ЗАРОСЛЯХ ВОЗНИКЛИ ОБШИРНЫЕ ПОЖАРЫ. НАСЕЛЕНИЕ НА ГРАНИ И ВСТРЕВОЖЕНО."

– Есть еще десяток, – заметил редактор, – из Чикаго, Мемфиса, Канады – фактически, отовсюду – все с тем же содержанием. Что вы об этом думаете?

– Это явление, очевидно, повсеместно, – сказал я. – Это должно происходить на солнце. Вы замечаете, каким горячим и удушливым становится воздух? У вас есть какие-нибудь депеши из Европы?

– Пока нет. А, вот повторная телеграмма из Нью-Йорка, – сказал редактор, принимая депешу из рук посыльного, который только что вошел. – Это может нам кое-что сказать. Слушайте:

"ЛОНДОН, 7:45 УТРА – ПЯТЬ МИНУТ НАЗАД ЖАР СОЛНЦА СТАЛО НЕВЫНОСИМЫМ. БИЗНЕС ОСТАНОВИЛСЯ. ЛЮДИ ПАДАЮТ ЗАМЕРТВО НА УЛИЦАХ. СТОЛБИК ТЕРМОМЕТРА ПОДНЯЛСЯ С 52 ГРАДУСОВ ДО 113. ВСЕ ЕЩЕ ПОДНИМАЕТСЯ. СООБЩЕНИЕ ИЗ ГРИНВИЧСКОЙ ОБСЕРВАТОРИИ ГЛАСИТ…"

– На этом сообщение резко обрывается, – вставил редактор, – и нью-йоркский оператор продолжает так: "Сообщение прервано. Больше ничего по кабелю. Повсюду сильная тревога. Свет и тепло усиливаются".

– Что ж, – сказал я, – должно быть, все так, как предложил доктор Аркрайт. Комета, которую снова наблюдали в Рио-Жанейро десять дней назад, упала на солнце. Только Небеса знают, что нам нужно делать.

– Я отредактирую эти сообщения и, в любом случае, выпущу газету, – решительно заявил редактор. – А, вот и лед для печатников, – когда полдюжины мужчин прошли мимо двери, каждый с мешком на плече. – Газета должна выйти, даже если земля горит под ней. Я думаю, мы сможем продержаться до восхода солнца, а до этого худшее может и не будет.

Я вышел из офиса, присоединился к доктору на улице и рассказал ему новости.

– В этом нет никаких сомнений, – сразу же заметил он. – Прошлогодняя комета упала на солнце. Все телеграфные сообщения были почти идентичны по времени, так как сейчас здесь только полночь, и, следовательно, около четырех часов в Нью-Йорке и восьми часов в Англии.

– Что нам лучше сделать? – спросил я.

– Я не думаю, что есть какие-либо причины для немедленной тревоги, – ответил доктор. – Мы посмотрим, значительно ли усилится жара между сегодняшним днем и восходом солнца, и примем соответствующие меры. А пока давайте осмотримся вокруг.

По мере того, как мы шли, на улицах усиливалась картина тревоги. Казалось, что половина населения города покинула свои дома и собралась в самых людных местах. Тысячи людей толкали и пихали друг друга по соседству с различными редакциями газет в отчаянных попытках взглянуть на доски объявлений, где содержание различных телеграмм размещалось так же быстро, как они поступали. Множество наемных рабочих и экспресс-фургонов сновали туда и сюда, переполненные целыми семьями, по-видимому, намеревающимися покинуть город, и, вероятно, без какой-либо определенной цели или точного понимания того, что они делают или куда они направляются.

По мере того, как часы приближались к утру, сердитая красная арка продвигалась все дальше вдоль горизонта, ее очертания становились шире и ярче, а ее пылающий гребень возвышался все выше в небесах. Ничто не могло быть задумано более зловещим или ужасным, более рассчитанным на то, чтобы вызвать чувство звериного ужаса и убедить зрителя в его полном бессилии справиться с неизбежным и неумолимым событием, чем эта кроваво-красная арка пламени, которая распространилась уже на одну четверть видимого горизонта. Воздух тоже на мгновение стал тяжелее и душнее. Взгляд на термометр в одном из отелей показал температуру 114 градусов.

Между двумя и тремя часами дня из нижних кварталов города прозвучали четыре последовательных сигнала пожарной тревоги. Два крупных оптовых магазина и винный магазин, расположенные в трех смежных кварталах, загорелись, очевидно, в результате поджогов. Толпы наихудшего сброда собрались, словно по сговору, в деловых кварталах. Магазины и склады были взломаны и разграблены – полиции, хотя она и работала энергично, не хватало достаточно сил, чтобы остановить грабеж, подкрепленный моральными ужасами ночи и общим параличом, который нервировал лучшие слои граждан. Странные сцены разыгрывались на каждом углу и на каждой улице. Группы женщин, стоявших на коленях на тротуарах и оглашавших воздух молитвами и причитаниями, были оттеснены головорезами, одичавшими и разъяренными алкоголем. Процессия религиозных фанатиков, распевающих пронзительные и нестройные гимны и несущих в руках фонари, прошла незамеченной по многолюдным улицам, и позже мы могли наблюдать, как они пробирались вверх по крутому склону Телеграф-Хилл. Короче говоря, ужасные и причудливые последствия той страшной ночи перенапрягли бы перо Данте, чтобы описать происходящее, или карандаш Доре, чтобы это изобразить.

– Пойдемте обратно, – сказал доктор, взглянув на часы. – Сейчас половина четвертого. Температура атмосферы, очевидно, повышается. Есть вероятность, что после восхода солнца она станет невыносимой. Мы должны подумать, что лучше всего сделать.

Мы пробирались обратно по переполненным улицам, мимо отчаявшихся и охваченных ужасом мужчин и плачущих женщин, но когда мы проходили мимо досок объявлений на углу Буш-стрит и Керни-стрит, было отрадно отметить, что по крайней мере одна земная отрасль будет продолжаться до тех пор, пока механизм не перестанет работать, и что мир, во всяком случае, получит полные сведения о своей приближающейся гибели, пока провода могут передавать, наборщики набирать, а журналисты печатать. Я чувствовал, что мощь и величие прессы никогда не проявлялись так полно в регулярной и непрерывной пульсации ее механизмов, когда выпускался ежедневный выпуск с новостями о том, что другое полушарие охвачено пожаром, и что через несколько коротких часов, по всей вероятности, произойдет та же катастрофа в нашем полушарии.

Последние два фургона, которые подъехали со льдом для сотрудников, были остановлены и разграблены жаждущей толпой, и, заглянув в пресс-центр, когда я вошел в здание, я увидел, что журналисты раздеты до пояса в этой ужасной ванне с горячим воздухом, в то время как наверху начальник телеграфа был в похожем дезабилье, с дополнительной особенностью в виде влажного полотенца, повязанного вокруг висков. Он указал на последнюю сводку из Нью-Йорка, когда я вошел. Я взял её и прочитал следующее:

"НЬЮ-ЙОРК, 6 УТРА – СОЛНЦЕ ТОЛЬКО ЧТО ВЗОШЛО. ЖАРА УЖАСНАЯ. УДУШАЮЩИЙ ВОЗДУХ. ЛЮДИ ИЩУТ ТЕНЬ. ТЫСЯЧИ ЛЮДЕЙ КУПАЮТСЯ В ДОКАХ. ТЫСЯЧИ ПОГИБШИХ ОТ СОЛНЕЧНОГО УДАРА."

– Почти повторение лондонского послания трехчасовой давности, – сказал я, торопясь к выходу. – Через три часа мы можем ожидать того же здесь.

Я присоединился к доктору на улице, и мы вместе отправились в его апартаменты.

– Теперь, – сказал он, когда я изложил ему смысл последнего сообщения, – есть только одна вещь, которую нужно сделать, если мы хотим спасти наши жизни. Это шанс, если этот план удастся, но в любом случае шанс есть.

– И что это? – нетерпеливо спросил я.

– Я полагаю, – ответил он, – что увеличение тепла и света, которые появятся, как только солнце поднимется над горизонтом, должно оказаться фатальным для всей животной жизни под влиянием его лучей. Население Европы, и к этому времени, я не сомневаюсь, всей этой страны к востоку от Миссисипи, почти полностью уничтожено. Для нас это всего лишь вопрос времени, если только…

– Если только что? – воскликнул я взволнованно, когда он задумчиво замолчал.

– Если только мы не готовы пойти на большой риск, – добавил он. – Вы достаточно осведомлены, чтобы знать, что тепло и свет – это просто способы движения – выражения, так сказать, одного и того же молекулярного действия элементов, через которые они проходят или перемешиваются. Они не имеют внутреннего бытия сами по себе, никакой сущности, никакого существования, так сказать, независимого от внешней материи. В их случае две формы внешней материи, на которые они влияют, – это эфир, пронизывающий пространство, и атмосфера нашей планеты. Вы следите за моей мыслью?

– Конечно, – нетерпеливо ответил я, потому что боялся одного из расспросов доктора в такой критический момент, как этот. – Но, мой дорогой сэр, каково практическое применение вашей теоремы? Как мы можем применить это к рассматриваемому случаю?

– Таким образом, – продолжал он, – тепло, то есть тепло, с которым мы имеем дело сейчас, вызвано воздействием солнечных лучей на нашу атмосферу. Если мы выйдем за пределы этой атмосферы, что тогда? Просто у нас не будет тепла. Поднимитесь на достаточную высоту, даже под безоблачными лучами вертикального солнца, и вы замерзнете до смерти. Предел вечного снега не является крайним.

– Я прекрасно улавливаю вашу идею, – согласился я. – Я признаю точность ваших предположений. Но какая нам от этого польза? Горы Сьерра-Невада практически так же далеки, как вершины Гималаев.

– Есть другие способы, – возразил доктор, – достичь необходимой высоты. Как вы знаете, сегодня должен был состояться полет на воздушном шаре из Вудвордс-Гарденс. Я собирался помочь с его наполнением, чтобы протестировать новый метод получения газа. Теперь я предлагаю, чтобы мы попытались завладеть воздушным шаром и совершить подъем. Я не думаю, что нас кто-то опередит или будет препятствовать в этом.

– Мы должны помнить, что риск разрыва воздушного шара из-за расширения газа велик, потому что мы будем подвержены не только его нормальному расширению, если мы проникнем в верхние слои атмосферы, но и его аномальному расширению из-за тепла, если мы не сделаем этого вовремя.

– В любом случае, это игра в кости со смертью, – ответил я и продолжил помогать доктору упаковывать аппарат и химикаты, которые он приготовил за ночь; и, сделав это, мы вышли из здания и поспешили на юг по Маркет-стрит. Машины не двигались, и экипажи, которые мы видели, не обращали внимания на наши назойливые просьбы, так что драгоценное время, казалось, пролетело незаметно, пока мы быстро преодолевали милю, отделявшую нас от садов. К счастью, ворота были открыты, и никого из сотрудников не было видно, поэтому мы направились к тому месту, где наполовину надутый воздушный шар лежал в своем логове, как какое-то скользкое допотопное чудовище. Мы отрегулировали аппарат и закрепили веревки так быстро, как только могли, и с тревогой ждали, пока огромный мешок медленно раздувался и трясся, по очереди приподнимаясь и опадая, но постепенно принимая все более и более сферические формы.

Между тем, у нас снова была возможность наблюдать за состоянием атмосферы и небес. Было уже половина пятого, и меньше чем через час солнце должно было взойти на востоке. Бледные, голубоватые оттенки рассвета начинали проявляться рядом с алым полукругом, который пылал над ними. Этот последний изменился на жесткий, медный оттенок, когда дневной свет стал ярче, но сохранил свой контур неизменным. Жара становилась все более невыносимой, термометр, который мы привезли с собой, теперь показывал 133 градуса. Из города доносились странные звуки – на самом деле бессмысленные, но пугающе наводящие на размышления о сложившейся обстановке на сегодняшнее утро. Животные непрерывно выли из своих клеток, и мы могли слышать их отчаянную борьбу за свободу. Одна кошка, которой удалось сбежать, пронеслась мимо нас во мраке. Если бы весь зверинец был выпущен на свободу в тот момент, нам нечего было бы их бояться, настолько велико влияние стихийных кризисов на грубое создание.

Наконец-то мы с удовлетворением увидели, как огромный шар оторвался от земли, хотя и не был еще полностью надут, и потянул за веревки, которыми он был пришвартован. Мы уже погрузили балластные мешки и другие необходимые вещи в аппарат, когда, обливаясь потом, мы одновременно перерезали последние веревки и тяжело поднялись в воздух. Не было ни малейшего дуновения ветра, но наш курс был направлен немного на восток в направлении залива.

Был уже день, и верхняя часть солнца показалась над горизонтом, когда мы оценили нашу высоту по окружающим объектам примерно в тысячу футов. Когда сформировался полный шар, жар усилился, и по указанию доктора мы обернули головы фланелью, слегка сбрызнув препаратом из эфира и спирта, быстрое испарение которого на короткое время придавало прохладу. Небо теперь приобрело вид огромного медного купола, и воды океана на западе и залива под нами отражали тусклый, мертвый, безжалостный блеск с ужасающей четкостью. Мы приняли меры предосторожности, повесив тяжелые одеяла на веревки, поддерживающие корзину, и бережно смачивали их водой. Наша собственная жажда была такой же сильной, как и обильное потоотделение, и мы сняли с себя все, кроме шерстяного нижнего белья – шерсть не является проводником, и поэтому так же эффективно отводит тепло, как и сохраняет его.

Аппарат был снабжен мощным корабельным телескопом, а также большим биноклем дальнего действия, и, насколько нам позволяла неудобная ситуация, мы наблюдали за пейзажем внизу. Невооруженным глазом город представлял собой просто пятачок маленьких прямоугольников в конце коричневого полуострова, но в наши бинокли улицы и дома стали на удивление ближе. Можно было видеть, как маленькие приземистые черные фигурки двигались, падали и лежали на улицах. Внизу, у городского пляжа, причалы были усеяны обнаженными или полуобнаженными телами, которые ныряли в воду и оставались под водой, за исключением их голов, хотя они через короткие промежутки времени исчезали под поверхностью. Тысячи и тысячи людей были вовлечены в это. Зрелище было бы совершенно абсурдным и нелепым, если бы оно не было потрясающим и наводящим на ужасные размышления.

– Боюсь, смертность будет ужасной, – сказал доктор, – если в ближайшее время ситуация не изменится к лучшему, а я не вижу на это никаких перспектив. Наш термометр уже показывает 147 градусов даже на этой высоте. Мы находимся в тепидарии[31] турецкой бани с тройным подогревом. И если это так на барометрической высоте одиннадцать тысяч футов – почти две мили по перпендикуляру, – что должно быть там, внизу? Это слишком страшно, чтобы созерцать!

– Еще только семь часов, – заметил я, взглянув на часы. – Солнце едва ли в часе высоты.

– Мы должны выбросить больше балласта, – сказал доктор, – и во что бы то ни стало достичь более высоких слоев.

Он выбросил сорокафунтовый мешок с песком.

Мы несколько минут летели вверх с огромной скоростью, когда наш подъем снова не стал плавным. Теперь мы с огромным облегчением заметили, что столбик термометра не поднялся – что, на самом деле, он упал примерно на два градуса; хотя это облегчение уравновешивалось чрезвычайной затрудненностью дыхания разреженным воздухом на этой огромной высоте, которую мы оценили по барометру в двадцать пять тысяч футов, или почти пять перпендикулярных миль. Поэтому мы открыли клапан и выпустили некоторое количество газа, и вскоре спустились в слой густого тумана. Этот туман напомнил мне пар, который поднимается от тропической растительности в сезон дождей, и я упомянул об этом доктору.

– Если бы эти туманы, – ответил он, – только лежали на городе, они могли бы защитить его от разрушения, но в таком случае у нас нет метеорологических данных, на которые можно было бы опереться. Никто не может оценить ни количество тепла, ни метеорологические результаты, которые они сейчас производит на поверхности земли в пяти милях под нами.

Слой тумана, в котором мы сейчас находились, был плотным и непроницаемым. Мы лежали в нем, как в паровой бане, воздушный шар, казалось, не дрейфовал, а лениво покачивался из стороны в сторону, как парус, лениво хлопающий на мачте в штиль.

Так проходил час за часом, температура по-прежнему колебалась от 130 до 140 градусов по Фаренгейту. Доктор сохранял свою обычную невозмутимость.

– У меня серьезные опасения, – выразительно заметил он, как бы в ответ на мои мысли, – что последний огненный катаклизм, предчувствие которого пронизывало все системы философий и религий на протяжении всех веков, и который, кажется, как бы укоренился во внутреннем сознании человека, теперь с нами. Я полон решимости, однако, не пасть жертвой вызванной огненной энергии и предвижу такую судьбу более легкой и менее неприятной, – и, говоря это, он многозначительно указал на свое правое бедро.

– Значит, вы думаете, – сказал я, – что наш поступок при таких обстоятельствах – намеренно используя неопределенную перифразу на такую неприятную тему – морально оправдан?

– Какое это может иметь значение? – ответил доктор, пожав плечами. – Из двух альтернатив, ведущих к одному и тому же концу, здравый смысл выбирает более легкую. Отказ прикоснуться к болиголову не спас бы Сократа.

Несмотря на ужасные предчувствия, которые переполняли меня, острота ситуации, казалось, сделала мой мозг сверхъестественно сосредоточенным и ненормально активным. Окружающая тишина, отсутствие каких-либо звуков, сонное тепло густого тумана, в котором мы лежали, оказывали успокаивающее воздействие и делали разум особенно восприимчивым к воздействию изнутри.

– Значит, у нас нет возможности рассчитать вероятную интенсивность тепла на поверхности земли? – спросил я.

– Абсолютно никакой, – ответил доктор. – Сейчас мы находимся на указанной высоте, по барометрическому давлению, в двадцать две тысячи футов. Мы, вероятно, на самом деле намного выше, так как пар, в котором мы лежим, действует на барометр. Атмосферные условия, подобные нынешним, на такой высоте, полностью недоступны научному знанию. Они могут быть и, вероятно, вызваны воздействием сильного тепла на более горячие поверхности под нами. Однако факту их присутствия мы обязаны своим существованием. Эта атмосфера, хотя и особенно благоприятна для прохождения через нее тепловых лучей, не способна удерживать их.

– Предположим, – продолжал я в безумно спекулятивном настроении, порожденном волнением по этому поводу, – предположим, что жар поверхности земли был достаточно сильным, чтобы расплавить металлы – железо, например, – на самом деле самые тугоплавкие вещества. Совершим дальнейший полет мысли: предположим, что такое тепло усилилось бы в десять раз, каково было бы его воздействие на нашу планету?

– Твердые участки – земная кора со всем, что на ней, – первыми испытали бы на себе последствия такой катастрофы. Тогда океаны вскипели бы, и их поверхностные воды, во всяком случае, превратились бы в пар.

– Что тогда? – продолжил я.

– Этот пар поднимался бы в верхние слои атмосферы, пока не достиг бы равновесия разрежения, когда его расширение охладило бы его, после чего последовала бы быстрая конденсация, и он опустился бы на землю в виде дождя. Чем более внезапный и сильный жар, тем скорее будет достигнут этот результат, и тем обильнее будут осадки следующего дождя. После первого ужасного кризиса в игру вступила бы грандиозная компенсация естественного закона, и лицо планеты было бы защищено от дальнейшего вреда щитом из влажных паров – vis medicatrix naturae[32], так сказать. Равновесие было бы восстановлено, но большинство организмов тем временем погибли бы.

– Большинство организмов, вы говорите? – повторил я вопросительно.

– Возможно, – сказал доктор, – что океанские инфузории и даже некоторые из сравнительно высших форм океанской жизни могут выжить. Также возможно, что наземные животные, обитающие на больших высотах – например, альпинисты, чьи дома глубокие снега и ледники, обитатели зоны замерзания и существа, находящиеся в аналогичном положении, – могут избежать гибели. Это будет полностью зависеть от интенсивности и продолжительности жары. Мы должны помнить, что размер, рассматриваемый с универсальной точки зрения, является просто относительным. Если мы рассмотрим нашу планету как шестидюймовый шар, наши океаны с их незначительной средней глубиной в несколько миль будут точно представлены пленкой из тончайшей писчей бумаги. Как вы думаете, как долго продержится водянистая пленка, подобная этой, в нескольких футах от внезапно вспыхнувшего огня?

Я поклонился, соглашаясь с выводом, сделанным из сравнения, и доктор продолжил:

– Больше не может быть никаких сомнений в том, что нынешнее стихийное бедствие вызвано столкновением кометы с солнцем. Зная, что мы знаем о ее орбите из прошлогодних вычислений, ее падение на поверхность Солнца произошло на стороне, наиболее удаленной от нашего собственного положения в пространстве. Поэтому мы не испытываем такого внезапного и такого сильного атмосферного возбуждения, которое могло бы последовать в противном случае. Теперь остается выяснить, какой будет продолжительность эффекта.

Во время последней части нашего разговора низкий стонущий звук, который был слышен в течение последних нескольких минут, становился все более отчетливым и, казалось, приближался. В то же время было замечено, что барометр быстро падает.

– Это звук ветра, – воскликнул я. – Я слышал подобное в тропических пустынях и в тропических морях. Я не могу ошибиться. Он приходит с востока.

– Горячий воздух с выжженного континента приближается, – сказал доктор. – С научной точки зрения, происходит атмосферная конвекция, и мы примем основную тяжесть этого.

Пока он говорил, воздушный шар охватила сильная дрожь. Он вибрировал от вершины до корзины, и в следующий момент был поражен самым ужасающим торнадо, которое только можно себе представить. Порыв ветра был подобен раскаленному дыханию печи, и мы невольно накрыли головы одеялами и судорожно вцепились в хрупкие фальшборты корзины, которую тащил на огромной скорости и под ужасно острым углом вздувшийся впереди нас газовый баллон.

К счастью, мы оба машинально ухватились за перила с той стороны, откуда дул ветер, отпустить которые означало бы мгновенное падение с противоположной стороны корзины в зияющую внизу пропасть. Меньше минуты, насколько могли вычислить мои пораженные и рассеянные чувства, мы были охвачены этим потрясающим шумом, когда внезапно мы оказались, как и прежде, посреди сверхъестественного спокойствия. Мы, очевидно, попали в водоворот циклона, потому что я мог слышать его мрачный и ужасный рев на некотором расстоянии справа от нас. Едва мы успели успокоиться, как взрыв снова поразил нас; на этот раз с противоположной стороны. Неудержимая ярость стихий снова швырнула нас вперед, но на этот раз в векторе, направленном вниз. Удар обрушился на нас сверху и швырял перед собой – вниз, вниз, к неизбежной гибели. К счастью, сравнительная масса воздушного шара оказала большее сопротивление этому нисходящему движению, чем автомобиль. Мы мчались все ниже и ниже, пока внезапно не вынырнули из облачных слоев и не получили краткий и четкий взгляд на картину внизу. Контрудары последних нескольких минут, по-видимому, компенсировали действия друг друга, поскольку мы оказались прямо над городом.

Город? Города не было. Я действительно узнал контур полуострова и хорошо знакомые очертания залива и островов по случайным разрывам в плотных облаках пара, которые поднимались снизу. Каким бы ошеломленным и обезумевшим я ни был от сильной жары, мной овладело ужасное любопытство заглянуть в страшную тайну внизу, и в то время как одной обожженной рукой я прижимал одеяла, которые еще не расстались с влагой, собранной из облаков наверху, к моей ноющей голове и вискам, другой рукой я поднес к глазам мощный бинокль.

Сквозь дрейфующие разрывы облаков пара, которые скрывали сцену, я уловил проблески, которые наполнили меня невыразимым и невысказанным ужасом. Ни улицы, ни здания не поддавались узнаванию там, где когда-то был город. Взгляд не остановился ни на чем, кроме неправильных и бесформенных куч остеклованного шлака и обожженного пепла. Все было покрыто шрамами в мертвой тишине, как разрушенная поверхность Луны. Не было видно ни пламени, ни огня. Казалось, что вещи давно прошли стадию активного горения, как будто все элементы, необходимые для поддержания пламени, уже были извлечены из них.

Здесь и там зловещее темно-красное свечение показывало, однако, что лава, в которую превратился прекрасный город, все еще раскалена. Песчаные дюны на западе сияли, как ледники или тусклые зеркала, сквозь парящие трещины, а длинные бесформенные массы чего-то похожего на обугленное дерево были разбросаны тут и там по поверхности залива.

Менее чем за пять секунд открылось все то, на описание чего у меня ушло так много времени. Бинокль, слишком горячий, чтобы держать его, выпал из моей руки. В тот же миг воздушный шар снова попал в циклон и понесся на восток с той же яростью, что и раньше. Доктор судорожно вцепился в поручень корзины, не удержался и с диким, отчаянным криком, раскинув руки и устремив на меня испуганный взгляд, исчез головой в пропасти.

Я один на воздушном шаре – возможно, один во всем мире. Мой товарищ был брошен на огненную смерть внизу. Его ужасный крик все еще звенит у меня в ушах. Он звучит сквозь угрюмый рев циклона. Меня неудержимо несет вперед.

Циклон смещается. Снова воздушный шар останавливается в одном из странных вихрей, образованных этим странным симумом[33]. Ветер затихает до стона. Оно снова восходит. Он корчится вокруг корзины, как конвульсивная борьба какой-то гигантской рептилии в предсмертных муках. Он снова подхватывает меня в свои непреодолимые объятия. Воздушный шар вращается по направлению к земле.

Я падаю. Но нет, мне кажется, что земля – плутоническая, изверженная земля – поднимается ко мне. С молниеносной быстротой она, кажется, устремляется по воздуху мне навстречу. Я слышу рев пламени, смешивающийся с ревом взрыва. Я вижу бурлящую пустоту вод сквозь разрывы в облаках пара.

Я приближаюсь к расплавленной поверхности. Мои чувства изменились. Я осознаю, что она, кажется, перестала восходить. Я чувствую, что сейчас падаю – падаю в огненные глубины внизу. Ближе… еще ближе; опаленные и почерневшие от ужасной жары, когда я приближаюсь, я падаю вниз… вниз… вниз…

Часть

II

. Вырванный из огня

– Где я? – воскликнул я, протирая глаза и оглядываясь вокруг, со смешанным любопытством и благоговением глядя на непривычные предметы, которые я видел.

Длиннобородый мужчина с седыми волосами ответил на незнакомом языке, склонившись над тюфяком, на котором я лежал, и начал намазывать мою кожу (я понял, что я голый) мазью, напоминающей аромат какого-то восточного нарда, о котором я читал, но на данный момент не мог идентифицировать. Я попытался поднять голову с подушки, но мышцы отказались реагировать на действие воли.

Беспомощно я опустил глаза на нижнюю часть своего тела и с отвратительным предчувствием увидел, что я весь в шрамах и волдырях от шеи до ступней. В то же время я осознал, что лежу на одеяниях или простынях из тончайшего шелка. Такая необычайная забота странно контрастировала с убогой обстановкой комнаты, и такая роскошь, примененная ко мне – в той мере, в какой я мог оценить – странно сочеталась с кажущейся аскетической бедностью человека, который стоял рядом со мной. Однако мне не составило труда определить по архитектурным элементам помещения, а также по чертам лица, одежде и интонации моего спутника, что я нахожусь в каком-то монгольском поселении – как и где, было непостижимой загадкой. Память, на данный момент, была пустой.

Внезапно поток мыслей пронесся в моем мозгу. В одно мгновение я вспомнил события того страшного дня в Сан-Франциско – подъем на воздушном шаре, вид разрушенного города, трагическую смерть доктора и мою собственную неминуемую гибель, когда я потерял сознание.

Как долго я пролежал в коматозном состоянии, я, конечно, не знаю, но, судя по необычайному расстоянию, пройденному за это время, либо время, должно быть, было значительным, либо меня, должно быть, с непостижимой скоростью сердца бури, швырнуло туда, где я сейчас лежал.

Пересечь океан и сотни лиг континента в состоянии бесчувственности выпадает на долю не каждого, и можно себе представить мое изумление, когда я, наконец, обнаружил, как меня нашли монахи буддийского монастыря Бадид на северном склоне Гималаев, на плато рядом, лежащего, по-видимому, словно мертвым, рядом с фрагментами того, что когда-то было воздушным шаром.

Моя теория состоит в том, что мой воздушный шар был подхвачен телом нагретого воздуха огромного объема, когда уже собирался погрузиться в огненную бездну, и что это тело воздуха, естественно поднимаясь к верхнему слою, было, в свою очередь, вытеснено воздушным потоком огромной скорости, естественно следуя за движением солнца на запад. Моя странная внешность и необычный способ, которым я добрался до их района, в сочетании с недавним потрясающим зрелищем, свидетелями которого они стали в ночных небесах – к тому времени, когда солнце взошло над Центральной Азией сила столкновения с кометой была исчерпана, и тепла, испытываемого на этой высоте, было едва достаточно, чтобы растопить несколько футов вечных снегов – повторяю, все обстоятельства, сопровождавшие мое появление среди них, заставили их относиться ко мне с определенным суеверным страхом и относиться ко мне с учтивостью, о котором я уже упоминал.

Что касается этой части нашей земли, то жестокий и огненный катаклизм, который вызвал такие разрушения в тех регионах, которые подверглись полному воздействию пылающего шара, был представлен только ужасным полярным сиянием, которое, по словам монахов, прошло половину круга небес от запада на восток в кроваво-красном гневе, но исчезнувший до того, как первые лучи утра осветили небо. Они расценили это, как я также узнал, как предзнаменование второго пришествия первоначального Будды.

Уединение тибетских горцев настолько велико, а их общение с внешним миром настолько ограничено и редко, что прошли недели, прежде чем смутные и ужасные слухи, которые слабо доносились из низменностей Китая, начали сильнее убеждать их в возможной правдивости ужасной истории, которую я попытался рассказать и донесите до них знаками и ломаными выражениями.

День ото дня во мне становилось все сильнее желание вновь посетить людские пристанища и узнать самое худшее о катастрофе. Я уже приобрел, за время моего двухмесячного пребывания в монастыре, достаточное знание тибетского языка, чтобы позволить себе общаться на повседневные темы со значительной беглостью, и мои выступления произвели такое впечатление на Дчиамдчама, одного из самых просвещенных монахов, что он уступил моим просьбам и согласился убедить остальных отправиться в исследовательское путешествие. По мере того, как постепенно я лучше овладевал языком, а Дчиамдчам и я сумели достучаться до интеллекта монахов, ослепленных невежеством и предрассудками и затуманенных суевериями, стало очевидно, что их любопытство разгоралось так же быстро, как их мысли становились заинтересованными. Когда открылся источник и снег на окружающих склонах растаял, они были готовы сопровождать меня в экспедиции на равнины.

Дчиамдчам не напрасно использовал свои аргументы и исчерпал свой запас риторики, убеждая своих братьев в том, что одна из их главных обязанностей в подобных случаях заключается в оказании помощи человечеству. Соответственно, отряд из тридцати самых молодых членов общества был призван в экспедицию, остальные, включая старших и более слабых братьев, были оставлены для защиты интересов братства. Деревни и поселения, которые мы проезжали на нашем пути в течение первых двух дней, были заселены туземцами, которые повторяли странные истории, которые мы слышали ранее.

День или два спустя, после пересечения многих отрогов и горных хребтов, мы вышли в долину Кинша Кианг, или, как ее называют в нижнем течении, Янцзы Кианг. Постепенно спускаясь с более высоких плато, мы вошли в районы, где растительность была сухой и безжизненной. Дома и деревни были либо опустошены, либо населены только полуголодными существами, которые отвечали на наши вопросы ошеломленно и сбивчиво. Казалось, ими овладело отчаяние. Их стада, казалось, едва могли поддерживать их существование на скудной и иссушенной траве. Бедствие, которое они были не в состоянии ни понять, ни справиться с ним, обрушилось на них и лишило их мужества и смелости.

За последние несколько дней мы заметили, что климат изменился в большей степени, чем это было бы при обычных обстоятельствах. Влажность была его преобладающей особенностью. Плотные массы облаков накрыли наши головы и закрыли солнце. Когда мы приблизились к китайской низменности, дождь лил почти непрерывно. Перед нашим взором предстали те же картины, с которыми мы столкнулись в более гористой стране, только усиленные в их ужасном значении. Мертвые и разлагающиеся тела мужчин, женщин, детей и домашних животных беспорядочно валялись на каждом шагу и во всех мыслимых позах, как будто они были поражены какой-то страшной чумой.

Пока мы смотрели, небеса проливали вялые капли дождя, как будто плача. Это было слишком убедительная, ужасная мысль о том, что здесь, на западной границе огромного царства Китая, мы стояли у ворот огромного кладбища, богатого дымящимися останками сотен миллионов человеческих существ и бесчисленных мириадов видов животного и растительного царства.

После двух недель путешествия мы достигли равнин. Там не было ни одного живого существа. Земля, однако, была одета в зелень. Каким-то таинственным образом было очевидно, что зародыши определенных форм растительной жизни выжили. Пшеница, рис, мак и сорняки росли вместе в роскошном беспорядке, как будто посеянные по всей земле. Сцена напомнила мне какую-то обширную западную прерию. Кваканье лягушек, слышимое ночью, доказывало, что, во всяком случае, эта форма земноводной жизни пережила стихийный кризис. Рыбы в реках тоже было предостаточно.

Нет необходимости подробно рассказывать о деталях нашего продвижения к морю. В течение шести недель мы достигли морского порта Макао на южном побережье. Здесь все было разрушено, уничтожено и выжжено, как будто попало в доменную печь. Товары и вещи всех видов были обожжены до полного высыхания.

Корабль в гавани, где он не был полностью разрушен или затонул, поднимался и опускался в такт пульсации волн, доски и бревна шевелились и сходили со своих мест. Тем не менее, этот город не испытал той же ужасной участи, которая постигла Сан-Франциско. Сила огня была израсходована до того, как его воздействие достигло этой четверти земного шара, хотя, насколько это касалось животной жизни, результаты были одинаковыми в обоих случаях.

В гавани был найден железный пароход, который можно было переоборудовать, и после нескольких недель работы он стал пригодным для плавания, в то время как его двигатели существенно не пострадали от жары. Снабдив это судно топливом с угольного склада, содержимое которого под воздействием солнца превратилось в превосходный кокс, и достаточным грузом риса, который, к счастью, также оказался лишь немного пересохшим, в сентябре месяце, примерно через год после кометного кризиса, судно, укомплектованное этой удивительной командой моряков-любителей, и под таким особым покровительством, медленно вышел из гавани Макао с решимостью посетить другие части земли.

Судно называлось "Евфимия", и его экипаж насчитывал тридцать один человек. Преподобный Дчиамдчам, как и следовало ожидать, был выбран капитаном экспедиции, в то время как контроль за машинным отделением был возложен на меня. К счастью, в первую неделю или больше мы не сталкивались с суровой погодой, и к этому времени у монахов появилась возможность научиться пользоваться своими ногами при качке и привыкнуть к обязанностям моряка. Их обязанности, естественно, заключались в поддержании чистоты и уходе за топками, а не в морском деле, хотя способности Дчиамдчама в сочетании с тем небольшим обучением, которое я смог предложить, постепенно научили их пользоваться канатами и управлять парусами (некоторые из которых мы, к счастью, нашли неповрежденными), что было необходимым условием для продолжения работы нашего предприятия, поскольку мы не могли сказать, когда у нас может появиться возможность пополнить запас угля.

Это был спорный вопрос, в каком направлении нам следует двигаться после отплытия из Макао. Благоразумие подсказало мне, что самым мудрым нашим курсом было бы движение на запад, в те азиатские страны, которые предположительно избежали полного воздействия посещения стихии. Соответственно, мы держали курс, насколько я мог рассчитать, в южном направлении к Индийскому архипелагу, надеясь рано или поздно найти Анжерский пролив. Но судьба распорядилась иначе.

В течение первых десяти дней мы наблюдали мягкую и благоприятную погоду, и наш точный расчет, а также увеличивающееся склонение Полярной звезды показали, что мы приближались к островам, когда мы столкнулись с одним из тех тайфунов, которые отнюдь не редкость в Китайском море. К тому времени, когда ярость шторма иссякла, нас отнесло далеко на восток над водами Тихого океана – как далеко, у нас не было возможности установить. В отсутствие хронометра и календаря было невозможно даже приблизительно определить долготу.

Исходя из высоты солнечного меридиана, я определил, что мы находимся примерно в двадцати градусах к северу от экватора; кроме того, судя по приблизительным расчетам, ближайшей землей на нашем предполагаемом курсе были Сандвичевы острова.

Во мне было сильное желание вновь посетить Калифорнию и узнать все масштабы катастрофы, свидетелем которой я стал с воздушного шара. Не прошло и нескольких дней, как восточный горизонт превратился в длинную полосу облаков, и я без труда узнал очертания гор Прибрежного хребта к югу от города Монтерей. Вид берегов, мысов, белого прибоя залива был совершенно знаком, а коричневая окраска равнин и горных районов была именно такой, какой можно было ожидать в это время года.

В море не было кораблей. Не было видно ни одной морской птицы; и белые и блестящие дома на обоих концах залива не напоминали о Монтерее и Санта-Крусе. Вместо этого, беспорядочные руины, казалось, отмечали места этих хорошо известных городов. Во второй половине следующего дня мы увидели Золотые ворота. Это был спокойный и безоблачный день – такой день, который год назад вызвал бы бесчисленное количество машин на океанский пляж. Мы медленно плыли на север, мимо того места, где когда-то был Океанский дом. Внезапный поворот берега привел нас к дому на скале, или, скорее, к тому месту, которое он когда-то занимал, поскольку никакого здания не было видно. Очертания Морской скалы поднимались из воды, белые брызги разбивались о ее борта, но блестящая колония птиц, которые когда-то резвились там, исчезла.

Не было заметно никакой разницы в голом и красновато-коричневом виде утесов, возвышающихся над входом в залив. Это правда, что не было видно никаких признаков живой растительности, но это было нормально для Калифорнии в летнее время. Наше судно направилось к гавани и поравнялось с Форт-Пойнтом. Никакая жестокая бомбардировка не могла бы создать зрелище более полного разрушения. Огненный жар, который не смог расплавить камни, тем не менее, смог раскрошить строительный раствор и цемент в порошок, и бесформенная груда кирпича, сквозь которую то тут, то там проглядывала масса железа, была всем, что осталось от этого прочного сооружения, когда-то ощетинившегося тяжелыми пушками. Офицерские казармы и казармы Пресидио представляли собой похожее зрелище запустения. Алькатрас также был разрушен, в то время как от домов и улиц, которые покрывали холмы между Президио и городом, почти ничего не осталось.

Наконец, мы обогнули Блэк-Пойнт и оказались на виду у города. Разрушения, обрушившиеся на массивные кирпичные укрепления, с удвоенной силой затронули деревянные конструкции, составлявшие большую часть улиц. Были очерчены только линии самых широких магистралей. Те, что бежали на восток и запад от причалов к холмам, были неразличимы. Груды обугленной древесины продемонстрировали масштабы и интенсивность пожара. Причалы были сожжены почти до кромки воды, однако верхушки свай показывали, что сейчас прилив был ниже, чем во время катастрофы. Похоже, корабли разделили общую судьбу, поскольку не было видно ни одного судна, хотя залив с его островами и берегами, обрамляющими его, выглядел так же нормально, как и всегда.

На закате мы бросили якорь в реке примерно в миле от того, что когда-то было городским пляжем, Дчиамдчам и я решили утром сойти на берег и осмотреть разрушенный город. После наступления темноты я расхаживал по палубе, когда мое внимание привлекло зрелище со стороны города. Там, в самом центре, среди руин, сиял и мерцал свет. Я мысленно попытался определить его местонахождение и пришел к выводу, что он возник в районе улиц Монтгомери или Керни, а также на линии Калифорния или Пайн. Мое удивление еще более возросло, когда я вскоре увидел второй, но гораздо более тусклый свет, выходящий из первого и медленно удаляющийся от него. Затем этот свет прекратился, светил несколько минут и, наконец, исчез. Очевидно, рассуждал я, эти огни указывали на присутствие людей.

Соответственно, на следующее утро мы с Дчиамдчам покинули борт корабля в нашей единственной лодке и высадились там, где раньше стояла паромная станция Окленда, у подножия Маркет-стрит. Пришвартовав лодку к остаткам сваи, ранее принадлежавшей одному из пирсов, мы перелезли через обломки железнодорожных контор и смогли прочно закрепиться на берегу. Открытая площадка перед офисами компании, где различный городской транспорт сходился к конечной остановке, представляла собой пространство, сравнительно свободное от мусора, но линии всех улиц, идущих в сторону города, от Сакраменто до Пасифик, были буквально загромождены и оказались непроходимыми из-за обугленных и бесформенных руин. Одна только Маркет-стрит, из-за ее большой ширины, была пригодна для пешехода, хотя даже на этой широкой магистрали каменные блоки от высоких складов, которые когда-то украшали ее, требовали либо перелезать, либо обходить их.

Мы продвигались вперед, как могли, Дчиамдчам и я, пока не достигли пересечения с Монтгомери-стрит. Здесь наше дальнейшее продвижение было остановлено гигантской массой каменной кладки, которая когда-то составляла отель "Палас". Такое нагромождение ужасного и неописуемого беспорядка, которое было здесь свидетелем разрушения одного из самых больших зданий на земле, вселило смятение в душу даже философского Дчиамдчама. Материал, из которого был построен огромный прямоугольник, обрушился на площадь не менее двух акров, загромоздив не только его собственную территорию, но и окружающие улицы на многие ярды. Массы обугленной мебели и ржавого железа были разбросаны по разнородной куче, в то время как то тут, то там жуткий скелет, казалось, пытался освободиться от своей обременяющей могилы, или череп без плоти насмешливо ухмылялся сквозь почерневшую оконную раму, как отвратительная картина из рамы. Даже когда мы смотрели, внезапный провал рушащегося фрагмента спугнул из их логовищ орду гладких и усатых крыс, которые смотрели на нас острыми глазами, как будто не решались, рискнуть ли напасть. Жизнь, такой, какой она была, очевидно, сохранилась в некоторых формах, наиболее подходящих для остроты случая – ужасная пародия на доктрину выживания наиболее приспособленных.

С болью в сердце и содрогаясь от этого зрелища, мы резко повернули направо и, как могли, ощупью пробирались по линии Монтгомери-стрит. Мимо того, в чем я узнал несколько колонн масонского храма на углу Пост-стрит; мимо места, где когда-то стоял Лик-хаус; мимо бесформенных груд кирпича и камня, которые когда-то принадлежали отелю "Оксидентал" и кварталам Расс-Хаус, мы приблизились к пересечению Пайн-стрит.

Тут мое внимание привлек странный звук. Я остановился, чтобы прислушаться. Это был обычный, монотонный, глухой, звенящий звук. Я слышал это тысячи раз прежде, и это взволновало мою душу. Я схватил Дчиамдчама за руку и потащил его дальше через кучу мусора, которая лежала перед тем, что когда-то было кварталом Невада. Когда мы добрались до вершины кучи, я увидел зрелище настолько необъяснимое, настолько не соответствующее моему окружению и моим предвзятым представлениям о том, чего я мог ожидать, что я замер и потерял дар речи. Там, прямо на развалинах банка в Неваде, я увидел двух мужчин в обычной одежде шахтеров, один сидел на удобном блоке и опирался на кирку, другой стоял и орудовал тем же орудием под звуки, которые я уже слышал.

У меня вырвался невольный возглас удивления, на который мужчины посмотрели вверх. Их изумление было равно нашему собственному, и взаимные объяснения были вполне естественны. Похоже, что эти люди работали на смене на уровне четырнадцати сотен футов в одной из шахт Комстока в день кометной катастрофы. На рассвете, когда жара стала еще более невыносимой, с поверхности был дан сигнал шахтерам подниматься. Эти двое мужчин в то время работали в отдаленном штреке и не услышали сигнала. В полдень они обнаружили, что их товарищи пропали, но не мог угадать причину. Оказавшись в шахте одни, они подали сигнал, чтобы их подняли. На их сигнал не обратили внимания, и на следующий день, сильно встревоженные, они с риском для жизни взбирались по веревке с уровня на уровень, пока не выбрались на поверхность. Ничего, кроме трупов погибших и разрушенных зданий, не встретилось их взгляду, и они не могли объяснить состояние вещей никакими естественными средствами. Их спасла сама случайность, что их забыли в шахте; потому что жар там, всегда удушающий, не был существенно усилен на такой глубине под поверхностью земли.

К тому времени, когда они вышли, стихийный кризис миновал. Сбитые с толку, они побрели дальше, чтобы найти страну, наполненную смертью. Инстинктивно они искали горы и нашли на более высоких склонах Сьерра-Невады охотничью хижину, которая пережила таяние вечных снегов. Они также обнаружили, что еще несколько существ, подобных им, пережили то, что, как они теперь поняли, было природной катастрофой, хотя они, конечно, не могли иметь ни малейшего представления о ее масштабах. Они питались в течение зимы корнями и наземными животными, которые были защищены снегом. К счастью, была найдена картофельная грядка, защищенная таким же образом.

В начале года они отправились в Сан-Франциско, где, несмотря на ужасные окрестности, ими овладела давняя страсть к добыче полезных ископаемых, и они решили исследовать подвал банка в Неваде, полагаясь на удачу, чтобы в дальнейшем использовать то, что они могли бы найти. Но они не могли жить без еды, и теперь несколько месяцев ушло на поездки в горы, чтобы добиться результата в виде цветущей картофельной грядки на том, что раньше было садом миллионера. Едва мы прибыли, они начали копать и сразу же предложили нам равные доли в добытых слитках, если мы поможем им, а затем вывезем их.

Необычный рассказ этих людей убедил меня в том, что, в конце концов, разрушительные последствия пожара были не такими масштабными, как может показаться на первый взгляд. Было бы, однако, утомительно рассказывать об исследованиях, которые мы провели в этой и других странах. Общий результат был тем же, хотя детали, конечно, менялись в зависимости от условий. Достаточно сказать, что сегодня, на расстоянии десяти лет от того катастрофического дня, летом 1893 года, земля снова улыбается и расцветает, хотя это улыбки и цветы дикой природы. Наших мужчин и наших женщин меньше, но они проще, красивее и выносливее. Наши домашние животные и выращиваемые культуры следуют тому же правилу. У нас нет ни искусств, ни наук, потому что они нам ни к чему. Дчиамдчам и его братья-монахи отказались от аскетизма ввиду новых требований жизни, и хотя мы не следуем сформулированной религии и не имеем законов, мы все хорошие, потому что нет никакого интереса быть плохими. УТОПИЯ, 1893 год.

1882 год

НОВЫЙ ПАЛИНГЕНЕЗ

[34]

История, которую я собираюсь рассказать, покажется абсурдной для большинства, причудливой для многих, и, как я надеюсь, наводящей на размышления, пусть и для немногих. Абсурдной для тех, чьи идеи ограничены железной чертой догмы и предрассудков; причудливой для тех, кто, хотя интеллектуально способен понять изложенную философию, все же не может видеть дальше или за пределами школы, в которой они воспитывались; наводящей на размышления для тех немногих, кто все еще сохраняет независимость мышления, достаточную, чтобы знать, что они еще ничего не знают о внутренней работе природы. Я не приношу извинений и не прошу верить изложенным фактам. Моя задача – просто изложить их и предоставить общественности делать из них выводы.

Около года назад я случайно зашел однажды воскресным днем в один общественный зал, где проходило так называемое спиритическое собрание. Хотя я ни в коем случае не являюсь последователем этого вероучения, философии, суеверия или чего бы то ни было еще, я все же обнаружил достаточную оригинальность идеи у ее сторонников, чтобы оправдать меня, по крайней мере, в том, что касается объективного изучения предмета, насколько это в моих силах. Мне всегда казалось, что, взятый в целом, принцип, на который нацелено это – должен ли я назвать это философией? – является чистым и возвышенным; что, как бы ни ошибались его отдельные представители из-за мотивов выгоды или какой-либо столь же низменной страсти, основная идея не должна оцениваться по поведению всех ее предполагаемых приверженцев.

Не может быть никаких сомнений в том, что идея будущей жизни, обусловленной разумным образом, где есть место, возможности и поощрение для развития духовной и интеллектуальной части человеческой природы, является привлекательной и соблазнительной. Если концепция тщетна и безосновательна, не может быть никаких сомнений в том, что значительная часть интеллигентных людей, особенно в этой стране, придерживается ее; и я думаю, можно с уверенностью признать, что те, кто ее не придерживается, если только они не крайне невежественны или развращены, были бы рады, если бы могли разумно сделайте это. К моему скудному пониманию, загробная жизнь спиритуалистов имеет больше оснований рекомендовать ее – имеет, так сказать, больше плоти и крови – больше разумности, больше близости к обычному человечеству и построена по менее причудливому плану, чем небеса теологов. Но доказательства? Ах, доказательство – доказательство существования загробной жизни вообще, обусловленное каким-либо образом или сконструированное по какому-либо плану – было ли получено? или оно ожидается? Доминирующая и, теоретически, самая чистая религия на земле основывает догму о бессмертии на вере, а веру она определяет как "субстанцию невидимых вещей". С другой стороны, утверждения спиритуалистической философии никогда не были универсально или даже широко признаны; ее утверждения открыты для опровержения, ее доказательства не таковы, чтобы быть приемлемыми в суде. Многие таинственные явления, которые она якобы производит, на самом деле были в совершенстве произведены обычным искусством фокусника, и до тех пор, пока существует возможность производить их естественными средствами, непредвзятое суждение примет более легкое объяснение их происхождения

Феномен материализации, в частности, никогда не ставился на неопровержимую основу и не подвергался проверке научными исследованиями, напротив, его часто разоблачали как создание явного и вопиющего мошенничества. В то время как истинный спиритуалист сожалеет об этом факте и осуждает приговор, вынесенный его философии из-за этого, истинный последователь позитивной науки требует, поскольку он имеет на это право, неоспоримых доказательств предполагаемого феномена. Что такого доказательства еще не поступило, и что так называемый феномен материализация, то есть появление существа, которое жило на этой земле в какой-то период в прошлом, в существенной и узнаваемой форме, без возможности обмана или мошенничества в таком появлении, никогда не была засвидетельствовано компетентными и непредвзятыми свидетелями, является очень сильным аргументом в пользу того, что этот феномен не выдержит научного исследования, и что выводы, сделанные на его основе, как имеющие отношение к действительности будущего существования, какими бы убедительными они ни казались с точки зрения веры, недопустимы в логике точной науки.

Как ни странно, на мою долю выпало стать свидетелем примера этого феномена, разработанного не только без помощи обычных атрибутов медиумов, кабинетов, темноты и других условий так называемых духовных проявлений, но и чисто материальным образом и в строгом соответствии с научными законами. Более того, леди, которая была объектом этого воплощения в своей первоначальной человеческой форме, не исчезла, подобно "беспочвенной ткани видения", после реинкорпорации, но сохраняет свою материальную форму и в этот момент полностью обладает всеми функциями жизни. Да, огромная проблема наконец решена, дверь тайны открыта, и все сомнения относительно существования разумного духа, независимого от телесных рамок, навсегда устранены. То, что другие могут прийти к подобному убеждению по этому чрезвычайно важному вопросу, является моей целью в том, чтобы рассказать миру следующую историю.

Несколько месяцев назад мне довелось присутствовать на спиритическом собрании в одном общественном зале этого города. Упражнения начались, как обычно, с выступления так называемого вдохновляющего оратора. Затем женщина-"медиум", сидевшая за столом, покрытым сложенными листами бумаги, на которых имена умерших друзей были предварительно написаны тем количеством зрителей, которое решило это сделать, передала то, что подразумевалось как сообщения от духов, отвечающих на письменное обращение. После этого шкаф, такой, какой используется большинством материализующих медиумов, был выкачен на сцену, с отверстием, в котором появились подобия человеческих рук и лиц, медиум, по всей видимости, был надежно связан внутри и, следовательно и предположительно, не способен произвести рассматриваемый феномен без посторонней помощи. Все это я наблюдал много раз раньше и уже давно перестал удивляться не проявлениям, а их бессмысленному ребячеству. Конечно, подумал я, механическое выставление напоказ рук и нестройный грохот музыкальных инструментов вряд ли являются подходящим занятием для ушедшего духа, и это не производит сильного впечатления на достоинство будущей жизни. Предаваясь этим размышлениям, джентльмен, сидевший рядом со мной, сделал замечание, удивительно совпадающее с захватившей меня мыслью:

– Не странно ли, – сказал он, – что простофилям и шарлатанам позволено вмешиваться в возвышенную тайну природы! Именно этот чудовищный пародийный спектакль дискредитирует живую реальность.

Замечание было необычным и наводящим на размышления. Казалось, это подразумевало большее, чем было сказано. Я узнал в говорившем джентльмена, которого я видел на этих собраниях несколько раз ранее, а также врача с хорошей репутацией и практикой, которого я хорошо знал в лицо, хотя и не был знаком лично. Мне было любопытно узнать, до какой степени доктор С. верил в спиритизм, если он вообще верил в него, и поэтому воспользовался случаем, когда собрание закончилось, чтобы воспользоваться возможностью, которую он предоставил, опустив вышеупомянутое замечание, представившись. Так получилось, что наши пути вели в одном направлении, и я шел с ним по улице.

– Каково ваше мнение, доктор, о явлениях, свидетелями которых мы только что стали? – спросил я прямо.

– Я думаю, что это хитрые трюки, – ответил доктор. – Я видел, как Хеллер и другие первоклассные фокусники добивались результатов, гораздо более необъяснимых.

– Значит, – продолжил я, – вы относите все так называемые духовные проявления к одной и той же категории?

– Ни в коем случае, – ответил он с воодушевлением. – У меня нет сомнений в том, что проявления, предоставляемые определенными средствами массовой информации, являются подлинными. Но они эмпирические. Они имеют такое же отношение к истинному служению спиритизму, как лекарство доктора-шарлатана к лекарству нормального практикующего врача. Шарлатан может и очень часто добивается результатов в терапии, но он не знает, почему он их достигает. Он не понимает внутреннего смысла того, что он делает. Следовательно, он шарлатан. Точно так же медиум не имеет представления о естественном законе, по которому происходят проявления постукивания, ясновидения и материализации. Пока эти явления не будут сформулированы и сведены к научной теории, разумные люди, то есть люди, которые считают веру и воображение подчиненными разуму, не будут иметь с ними ничего общего. Наука пока держится в стороне от их рассмотрения по двум причинам: во-первых, потому что большинство людей, представителей науки, считают изучение предмета тривиальным и недостойным своего достоинства; и, во-вторых, потому, что те, у кого достаточно широкий взгляд, чтобы вообще рассмотреть этот предмет, не знают, с чего начать. Они находятся в положении Архимеда, который вызвался переместить солнце, если бы ему дали рычаг и точку опоры. Им даже лучше, потому что у них есть рычаг физических наук, все, что им нужно, – это точка опоры. Они не знают, с чего начать атаку. Кажется, нет единого краеугольного камня научного факта, на котором можно было бы построить логическую научную структуру.

– И все же вы говорите мне, что вы, хорошо известный как человек научных методов мышления, понимаете эти явления и подводите к подлинной научной причине, – заметил я.

– Конечно, понимаю, – согласился доктор. – И более того, я не сомневаюсь, что пришел к правильному пониманию этой причины.

– Можете ли вы объяснить их природу? – спросил я.

– Я могу передать это вам одним словом, – ответил он, – электричество.

– Простите меня, – сказал я, – но это мне вообще ничего не объясняет. Мне кажется, что неопределенный обобщенный подход только уводит нас дальше от конкретного факта, к которому мы стремимся.

– Я осознаю, – продолжал он, улыбаясь, – что фраза, которую я использовал, является обобщением, в котором находит убежище невежество, и с помощью которого квазифилософы уклоняются от темы, с которой они не в состоянии справиться. Я знаю, что электричество считается ответственным за все природные явления, которые нельзя объяснить ни одной известной научной гипотезой – землетрясения, циклоны, приливные волны, солнечные пятна и тому подобное. Поэтому было бы очень простым способом преодолеть трудности в отношении причины духовных проявлений, просто сказав, что они возникли в какой-то форме электрического воздействия. Но мы должны быть более конкретными; мы должны обусловить это действие таким образом, чтобы разумно объяснить явления.

– И вы говорите, что сделали это? – спросил я.

– Я, во всяком случае, могу объяснить все так называемые духовные явления удовлетворительным для себя образом, – ответил он, – и меня считают несколько привередливым, рассуждая логически, и мне трудно угодить, – добавил он сухо. – Но вот мы у моего дома. Не зайдете ли вы отдохнуть, и, возможно, я смогу объяснить это более подробно?

Мы свернули на территорию и вошли в дом. Когда мы вошли в гостиную, навстречу нам поднялась дама, которую доктор представил как свою жену. Она сразу же после этого опустилась на диван, с которого встала, чтобы встретить нас. Я сразу понял, что миссис С. была во власти самой безжалостной и безнадежной из всех болезней – чахотки. Я также мог видеть, что она сохранила следы того, что когда-то было замечательной красотой утонченного и интеллектуального порядка. По ходу нашего разговора он незаметно перешел от знакомства к рассмотрению духовной философии в целом и тайны будущей жизни. Дама свободно и откровенно говорила на эту тему, спокойно размышляя о своей приближающейся смерти, которую доктор признал себя бессильным предотвратить. Флорида, Италия, Мадейра – все было испробовано, но они только замедлили, а не предотвратили приближение неумолимой разрушительницы. Затем, как часто бывает в таких случаях, миссис С. выразила желание мирно уйти из жизни в обстановке, которую она любила, и что это желание исполнялось с согласия врача, убедительно показало, что он тоже считал этот случай недосягаемым для человеческой помощи. Отмечая нежную заботу и внимание, с которыми доктор раскладывал подушки и выполнял те сотни маленьких безымянных действий, которые диктует только привязанность, для своей больной жены, я не мог не задаться вопросом, как и многие другие бесплодно делали, о таинственном положении, которое не позволяет нам знать, являются ли эмоции и привязанности – это просто случайный механизм момента, или устойчивые и нетленные сущности, которые имеют бесконечно более длительное существование, чем формы материи, с которыми они теперь ассоциируются. Наконец я встал и ушел, провожаемый до двери доктором С., который повторил свое обещание более подробно изучить тему, которую я приходил обсудить, в будущем.

Прошли месяцы, в течение которых я больше не посещал спиритические собрания, и я больше не попадался на пути доктора С. Фактически, наша встреча полностью выпала из моей памяти, когда несколько дней назад о ней внезапно вспомнил, получив следующую записку:

"863-я улица, январь 1883 года.

Дорогой сэр:

Вы, несомненно, помните, как встретились со мной и сопровождали меня до моего дома в прошлое воскресенье августа. Затем я обещал объяснить вам свои взгляды на предмет спиритуализма. Теперь я готов выполнить это обещание. Я особенно прошу вас прийти ко мне домой сегодня вечером, как можно раньше. Поступая так, вы можете возложить на меня длительные обязательства, поскольку у меня есть очень важная личная причина желать вашего присутствия. Завтра будет слишком поздно; и если вы не сможете быть у меня дома сегодня вечером к шести часам, пожалуйста, дайте мне знать, получив это, с посыльным.

Искренне ваш,

Стивен С."

Даже если бы у меня была назначена помолвка, серьезность письма доктора побудила бы меня отказаться от нее, но поскольку я не был помолвлен, я немедленно отправил посыльного, сказав, что мне доставит большое удовольствие принять его приглашение. Соответственно, шесть часов застали меня у входа в особняк доктора. Я позвонил в звонок, и дверь открыл он сам. Он, очевидно, ожидал меня. Он тепло пожал мне руку и повел в гостиную, где в камине уютно горел огонь и где я во время моего предыдущего визита был представлен его жене. Я заметил ее отсутствие и сразу же поинтересовался ее здоровьем.

– Миссис С., – серьезно ответил доктор в ответ на мой вопрос, – с прискорбием должен сообщить, что она при смерти. Я не думаю, что она продержится до конца ночи.

Я воздержался от каких-либо комментариев по поводу этого необычного сообщения, хотя я не мог не чувствовать внутреннего удивления от того, что доктор выбрал такое время, как настоящее, для объяснения своих взглядов на предмет спиритизма. И тайна не уменьшилась от размышления о том, что он, возможно, сделал это обещание только предлогом для обеспечения моего присутствия, чтобы помочь ему присматривать и успокаивать свою умирающую жену в ее последние часы, поскольку я не принадлежал к медицинской профессии и не был близким другом семьи, и обстоятельства исключали предположение, что мое присутствие требовалось в каком-либо качестве простой обычной помощи.

Доктор, казалось, угадал, что происходит у меня в голове.

– Я предполагал, – сказал он, – что вы будете удивлены моим внезапным и срочным приглашением сегодня, в связи с тем, что я только что сказал вам. Дело в том, что я хочу, чтобы вы были свидетелем, – он сделал ударение на последнем слове, – и свидетелем в двойном смысле. Я хочу, чтобы вы стали свидетелем процесса, который состоится сегодня вечером, и как человек, и как критик. Ваше критическое замечание для себя, ваше личное для меня. Сегодня вечером могут произойти события, которые могут потребовать вашего появления и дачи показаний в суде. Без таких доказательств я бы сильно рисковал. Я выбрал вас по ряду причин, о которых мне нет необходимости сейчас упоминать. Готовы ли вы оказать мне услугу и в то же время получить информацию о самой глубокой и жизненно важной проблеме, которая может быть поставлена перед человечеством, а именно о существовании индивидуального разума после смерти; или, выражаясь обычным языком, о бессмертии человеческой души?

Сказать, что я был поражен этой речью доктора, вряд ли выразит состояние моих чувств. Оказывала ли близкая смерть жены (как это часто бывает) тревожное влияние на мозг, вызывая череду фантастических идей на тему, наиболее близкую к нему в данный момент? Или доктор, в конце концов, и на самом деле был энтузиастом в области спиритизма? Один взгляд на серьезное, доброе лицо передо мной и ясные глаза, которые проницательно смотрели в мои, убедили меня, что первая из этих теорий, во всяком случае, не подкреплялась внешне. Что касается второго, у меня не было возможности определить в настоящее время.

– Я абсолютно готов, – сказал я, – и буду рад засвидетельствовать все, что вы пожелаете, хотя я не совсем понимаю ваш намек на суд. Конечно, я буду возражать против того, чтобы быть свидетелем чего-либо, что может показаться противоречащим моим представлениям о том, что правильно.

– Я клянусь вам своей честью, – серьезно ответил доктор, – что, хотя то, что вы можете увидеть, будет совершенно беспрецедентным как по действию, так и по результату, я не буду делать ничего, кроме того, что вполне допустимо для человека науки, и ничего неподобающего джентльмену.

– Простите мою нерешительность, – ответил я. – Я буду рад помочь любым способом в этих условиях.

Когда я закончил говорить, доктор открыл дверь и повел меня в другую часть дома. Когда мы проходили мимо, я заметил, что воздух пропитан особенно резким запахом химикатов, но я приписал это тому факту, что доктор, вероятно, готовил лекарства в своей собственной лаборатории. Вскоре мы подошли к двери, которую доктор открыл и жестом пригласил меня следовать за собой. Я оказался в просторной и богато обставленной комнате, очевидно, принадлежавшей леди, и без труда узнал в бледной и изможденной фигуре, полулежавшей на кушетке у камина, леди, которой меня ранее представили как жену доктора.

Она вытянулась во всю длину, с откинутой на подушку головой и закрытыми глазами. К моему удивлению, она была элегантно одета в белый атлас.

– Это ее свадебное платье, – объяснил доктор приглушенным голосом, когда мы бесшумно приблизились к кушетке. – Это было ее особое желание, чтобы операция проходила в этих условиях.

"Операция!" – подумал я. – "А! Это все объясняло. Доктор намеревался провести новую операцию – возможно, опасную; и он хотел получить мои показания на случай, если все обернется не так, как он ожидал. Но почему так, если операция была законной? Это может быть законным и в то же время новым, и его стремление к секретности может возникнуть из желания скрыть его modus operandi[35] от своих коллег – практикующих врачей." – Такое решение вопроса казалось удовлетворительным.

Пока я так размышлял, доктор склонился над женщиной, очевидно, прощупывая ее пульс. Теперь он встал в вертикальное положение и сказал:

– Настало время, когда мы должны начать наши приготовления. Я должен попросить вашей помощи, чтобы привести мою жену в положение, необходимое для операции. Мы должны отнести ее туда.

Отодвинув драпировку, открылось странное зрелище. С левой стороны на полу был установлен большой продолговатый стеклянный резервуар, примерно семи футов в длину, трех футов в ширину и столько же в глубину. Я видел похожие сосуды, используемые в качестве аквариумов. Внутри этого сосуда был помещен стол, состоящий из длинной узкой плиты из листового стекла, установленной на подставках из того же материала.

Похожая плита из листового стекла служила крышкой резервуара, из верхней части которого выступала стеклянная воронка, соединяющаяся со столом из того же материала, который шел перпендикулярно вниз почти до дна резервуара, его конец погружался на два или три дюйма в бесцветную жидкость, которая уже была там. Эта трубка и воронка находились у левого конца резервуара, в то время как на правом конце было другое устройство: два стеклянных столика, похожих на тот, который я только что описал, спускались от крышки на ту же глубину, но не одинаково. Один спускался всего на несколько дюймов в корпус резервуара и там удлинялся гибким продолжением из индийской резины, заканчивающимся перевернутой стеклянной чашей; в то время как другой, с аналогичным окончанием, опускался на полтора фута от дна. После выхода из крышки эти трубки были согнуты под прямым углом и вытянуты в сторону другого стеклянного сосуда, почти аналогичного первому во всех деталях, за исключением того, что его наибольший диаметр проходил вертикально, а не горизонтально, другими словами, он стоял торчком, а не лежал плашмя на своей длинной стороне. От концов этих столов отходили провода, один из которых заканчивался примерно на полпути от верха до низа резервуара, другой – примерно на восемнадцать дюймов выше. Теперь я мог видеть, что эти провода протянулись через столы к горизонтальному резервуару, а их другие концы выступали из стеклянных чашек терминала. Мне хватило нескольких секунд, чтобы заметить эти детали, которые, хотя и были необъяснимы для меня, в то же время были рассмотрены механически, очень просто.

Доктор, отодвинув занавеску и критически осмотрев аппарат, попросил меня помочь ему снять массивную стеклянную плиту с верхней части резервуара. Сделав это, он вернулся туда, где лежала его жена, поцеловал ее и, положив руку ей под плечи, попросил меня взять ее за нижние конечности, чтобы мы могли поднять и перенести ее в другое место. Под его руководством мы бесшумно подняли бесчувственное тело с кушетки и отнесли его в альков. Все еще следуя его указаниям, мы вместе подняли бездыханное тело за борт резервуара и аккуратно положил его на стеклянную пластинку, которая лежала на дне, врач поместил лоб непосредственно под нижнюю стеклянную чашку, о которой я упоминал ранее, в соприкосновении с ней. Затем я помог ему поместить массивную плиту, которая служила крышкой, на верхней части резервуара. Сделав это, доктор с пристальным вниманием осмотрел резервуары, в то время как я молча стоял рядом, ожидая, что произойдет. Вскоре одна мысль поразила меня самым сильным образом. Эта леди не была мертва. Ей собирались сделать операцию. Эти два факта, о которых я знал, я узнал от доктора. Но был и другой факт, о котором я также знал, и это было то, что эта живая женщина теперь была заперта в герметичном резервуаре, и что рано или поздно, если воздух не будет обновлен, она неизбежно задохнется. Я сообщил о своем заключении врачу.

– Вы совершенно правы, – серьезно согласился он. – Человек или животное при обычном состоянии здоровья быстро задохнулись бы в таких условиях. Но леди перед вами умирает. Ее количество вдохов не превышает трех в минуту. Мои знания о подобных случаях говорят мне, что задолго до того, как запасы воздуха в этом резервуаре иссякнут, она умрет от истощения.

– Умрет от истощения! – повторил я в ужасе. – Что вы имеете в виду? Какова же тогда природа операции, которую, по вашим словам, вы собирались провести, чтобы спасти жизнь этой женщины? Почему вы не продолжаете это делать?

– Я не говорил, что собираюсь делать операцию, чтобы спасти жизнь леди, – медленно возразил доктор, сделав акцент на последних словах. – На самом деле, операция начнется только после ее физической смерти.

– Тогда, сэр, – сказал я, – я считаю, что вы меня обманули. Вы воспользовались моим предполагаемым невежеством или моим предполагаемым безразличием к таким вопросам, чтобы заручиться помощью, которую вы нигде не могли бы получить для своих нечестивых экспериментов. Но вы просчитались в выбранном человеке, сэр. Меня не волнует, являетесь ли вы представительным человеком в медицинской профессии. Я знаю только, что вы действуете крайне бесчеловечным образом. Я знаю только, что эта дама еще не умерла, и что вы, по вашему собственному признанию, ждете ее смерти, чтобы провести, я пока не знаю какие, бесчеловечные эксперименты над ее безжизненным телом. Но я не буду помогать или поощрять вас в них, и я не буду их свидетелем. Напротив, я немедленно приму меры к прекращению и расследованию этого дела, – и я направился к двери.

– Остановитесь! – крикнул доктор. – Не прикасайтесь к этой дверной ручке, или вы покойник. Я ожидал, что что-то в этом роде может произойти, и, соответственно, принял меры предосторожности, чтобы подключить дверную ручку к полностью заряженной вторичной батарее, когда мы вошли. Смотрите! – и он провел железным стержнем, изолированным стеклянной ручкой, рядом с дверной ручкой. Быстрая вспышка, которая прошла от одного к другому, убедила меня, что я нахожусь в тюрьме, более надежной, чем Бастилия, и охраняемой неподкупным и неумолимым надзирателем.

– И теперь, – сказал доктор, – когда вы видите глупость и фатальность дела, которое вы собирались предпринять, я надеюсь, что вы больше не будете прерывать меня в ходе этой операции. Я не смею ни на мгновение покинуть мою жену. Я повторяю заверение, которое я дал вам раньше, что ничто не будет сделано, порочащее репутацию врача или джентльмена, и я прошу вас поверить этому. Никто, кроме узколобых и развращенных, не может поставить под сомнение мои мотивы или неправильно истолковать мои действия. Поверьте мне, что все, что я ценю больше всего в жизни, в этот момент лежит немым и неодушевленным в этой хрустальной шкатулке, и что бы вы ни увидели, это делается от всего сердца и только для ее блага.

И он снова занял свою позицию, пристально и серьезно наблюдая перед резервуарами.

Мои сомнения еще не были побеждены, поскольку события и обстоятельства вечера были не из тех, что вызывают душевную легкость и уверенность. Я заметил, однако, что окна квартиры были надежно закрыты решетками и засовами и, насколько я знал, могли быть защищены тем же невидимым и смертоносным средством, что и дверь. Поэтому я чувствовал, что с моей стороны было бы глупо попытаться общаться с внешним миром, из-за обстоятельств дела, и поэтому решил собрать всю свою моральную энергию в противовес тому, что не соответствовало моим врожденным представлениям о том, что было правильным в действиях самого доктора.

Из глубоко субъективного я мгновенно стал остро объективным. Я оценил экстраординарную ситуацию, в которой я оказался. Передо мной умирающая женщина – бледная, истощенная, неживая; запертая в герметичном прозрачном саркофаге и одетая, словно в насмешку, в свое свадебное платье. Рядом со мной степенный, интеллигентного вида мужчина, давно перешагнувший жизненный рубеж средних лет, наблюдающий, спокойно, но серьезно: наблюдающий, следящий – за чем? Я сам, жертва обстоятельств, вовлеченный, пойманный в ловушку свидетель, я не мог предсказать, сколько ужасного или незаконного меня ждет, но совершенно бессилен сделать больше, чем протестовать.

Вскоре я обнаружил, что напряженная бдительность доктора становится заразительной. Я тоже начал наблюдать за фигурой передо мной с жадным любопытством, хотя и без малейшего представления о том, почему я это делаю. Я начал размышлять о значении и назначении резервуаров, трубок и проводов, которые я видел перед собой. Внезапно вспышка света метнулась от конца нижнего провода в вертикальном резервуаре к концу верхнего. Вспышка была точно такой же, как та, которую я только что видел, прошедшей от дверной ручки к изолированному стержню. Доктор вздрогнул и схватил меня за руку.

– Вы видели эту вспышку? – спросил он сдавленным голосом. – Вы знаете, что это значит? Тело, которое лежит перед вами, мертво. Дух, который оживлял его, покинул его. Теперь он находится в другом резервуаре.

Теперь мне пришло в голову, что я имею дело с сумасшедшим, и с самым опасным типом сумасшедшего, потому что в его безумии определенно был метод. Я никогда раньше не был в подобном положении, но я читал, что лучший способ действий в таких обстоятельствах – симулировать согласие с идеями и капризами сумасшедшего. Побег был невозможен, как я уже намекал ранее, и помешать этому человеку, несомненно, означало бы спровоцировать рукопашную схватку с перевесом в его пользу, ибо разве безумцы не обладают сверхчеловеческой силой и мужеством? Я постоянно слышал об этом, поэтому я решил действовать осмотрительно и стремиться руководить, а не принуждать.

– Вы уверены, – спросил я, – что дама мертва? Не лучше ли нам более внимательно изучить тело, чтобы прийти к абсолютной уверенности? Не лучше ли вам послать за другим врачом? Предположим, я пойду и приведу доктора Б. Он живет всего в квартале отсюда. Я не задержусь ни на минуту.

Я также читал, что сумасшедшими можно управлять, отвлекая поток их мыслей, и поэтому предпринял эту попытку.

Доктор пристально посмотрел на меня на мгновение, затем сказал:

– В этом нет необходимости. Вы можете безоговорочно доверять моему диагнозу, что моя жена мертва. Даже если внешний вид тела не был достаточным доказательством этого факта, электрическая вспышка, которую мы только что наблюдали в другом резервуаре, рассеивает все сомнения.

– Как так? – спросил я.

– Просто потому, что душа, дух, разум, жизненный принцип, называйте это как хотите, это ни больше, ни меньше, чем форма, модус той силы, которую мы называем электричеством.

– Тогда кто вы? – спросил я, увлеченный серьезностью этого человека и вынужденный верить, вопреки себе, что в странной атрибутике, которую я видел перед собой, должен быть какой-то смысл. – Кто вы? Спиритуалист? В чем смысл всего, что я здесь вижу?

– Спиритуалист? Да. Материалист? Да. Каким бы странным это ни казалось вам, я являюсь и тем, и другим. Дух – это действительно и воистину не что иное, как форма материи. Не может существовать ничего, что не было бы материальным. Это просто наша слепота и невежество, которые проводят различие между материей и духом. Душа – это просто индивидуальное электричество – интеллектуальная вторичная батарея, если хотите, хранилище жизненного принципа, способное использовать и контролировать все формы сосуществующей материи. Вы сразу поймете причину, по которой я использую исключительно стекло в конструкции всего аппарата. Идеальная изоляция, конечно, необходима, чтобы предотвратить утечку тонкого принципа внутри.

И доктор шагнул внутрь алькова.

– Теперь я должен, – продолжал он, отодвигая занавеску и открывая на возвышении третий резервуар, также стеклянный и наполненный какой-то бесцветной жидкостью, – я должен немедленно приступить к операции.

Сказав это, он ввел в отверстие в верхней части приподнятого резервуара конец изогнутой трубки, которая лежала на полу у стены, поместив другой ее конец в воронку на верхней части резервуара, в котором лежало тело его жены. Затем он снял пробки с концов трубки, и, поскольку она ранее была заполнена жидкостью, содержимое верхнего резервуара начало перетекать в нижний через образовавшийся таким образом сифон.

Дюйм за дюймом уровень жидкости в нижнем резервуаре поднимался – вверх по ножкам стеклянной плиты, на которой лежало тело, вверх по бокам самой плиты, пока она не начала хорошо обтекать форму тела. Поскольку сифон был около двух дюймов в диаметре, хватило всего нескольких минут, чтобы перелить содержимое одного резервуара в другой, и к тому времени, когда тело было полностью погружено, а жидкость поднялась на несколько дюймов над лицом и примерно на дюйм от чашки с гибкой трубкой в конце, врач извлек сифон из воронки. Теперь я был настолько поглощен тайной того, что я видел, что забыл о своих прежних опасениях. Я пристально смотрел на горизонтальный резервуар передо мной. Вскоре с поверхности жидкости поднялся беловатый пар. Он поднимался со всех сторон, как туман поднимается с океана. Он двигался вялыми извилинами, проникая, пронизывая и делая непрозрачным чистое, пустое пространство над жидкостью. В то же время – мог ли я поверить своим глазам? – стало очевидно, что тело тает. Белое атласное платье уже исчезло, а открытые части тела приобрели глубокий желтый оттенок. В этом не было никаких сомнений, тело быстро разъедалось каким-то мощным химическим веществом. Я почувствовал слабость и тошноту от этого зрелища и, откинувшись на спинку стула, закрыл глаза.

– Нам нет необходимости присутствовать на этом этапе операции, – сказал доктор, задергивая занавеску перед альковом. – Разложение и растворение шокируют наши чувства, потому что мы бессознательно распознаем в них деградацию жизни, а жизнь – наше бесценное достояние. Но как бы мы ни скрывали тайну, будь то в недрах земли, в камере крематория или в ванне с разъедающей кислотой, достигается один и тот же результат – а именно, разложение тела на простые элементы. Я могу добавить, что в том способе, который я сейчас использую, нет ничего нового. Он был открыт несколько месяцев назад итальянским ученым, профессором Паоло Горини из Лоди, и способен полностью уничтожить человеческое тело за двадцать минут, по цене восемь франков, основным используемым ингредиентом является хромовая кислота.

Теперь я мог понять, почему доктор желал моего присутствия с юридической точки зрения, поскольку, если то, что он заявил, было верным, и расследование должно быть начато в связи с исчезновением его жены, мои показания будут самыми важными. И все же я не мог понять цель такого избавления от мертвого тела. Обстоятельства были, мягко говоря, подозрительными, и можно было бы предположить, что к такому распоряжению прибегли в целях сокрытия и уклонения от надлежащего расследования причины смерти. Соответственно, я изложил свои взгляды на этот вопрос.

– Я прекрасно осознаю, – ответил он, – истинность того, что вы говорите, но сейчас не нужно опасаться на этот счет. Опасность, которую я предчувствовал, заключалась в утечке электрической энергии – иначе духа – через какую-нибудь щель или несовершенное соединение в первом резервуаре, когда она выходила из тела, и до того, как она окончательно поселилась во втором. Хотя, как я уже объяснял вам, дух – это индивидуализированная электрическая энергия, он все же в какой-то мере подчиняется законам, которые управляют электричеством абстрактно. Хотя между моей женой и мной было определенно согласовано, что жизненно важный элемент должен перейти из резервуара, где ее тело подверглось физической смерти, в соседний резервуар, где должна была быть завершена его восстановление в примитивной форме, и хотя подходящий проводник в форме этого нижнего провода, который проходил, как вы видели, от области ее головы до внутренней части второго сосуда, был устроен чтобы облегчить эту передачу, все же могли быть и, скорее всего, были электрические воздействия, степень которых я не мог определить, за пределами первого резервуара, готовые оказать непреодолимое притяжение на элемент внутри, если бы у них была какая-либо возможность сделать это. Не случилось. Кристаллический отсек был идеальным изолятором. Вспышка света, которая, как вы видели, прошла от одного провода к другому, около получаса назад продемонстрировала, что дух моей жены все еще был хозяином самого себя.

Я был очарован, несмотря ни на что, языком доктора. Это было сказано тихо, уверенно и обдуманно. Несмотря на дикую абсурдность и кажущуюся беспочвенность его фантастических концепций – какими они мне тогда казались – я поймал себя на том, что размышляю о материалистических теориях жизни и духа и признаюсь, что такое решение сложных и таинственных проблем существования, здесь и в будущем, примирит многие пункты, кажущиеся несовместимыми любой другой гипотезой.

Мои размышления были прерваны доктором, который отодвинул занавеску и снова вошел в альков. За несколько минут, в течение которых резервуар был скрыт от глаз, внутри произошли большие изменения. Молочный, непрозрачный и похожий на облако пар, который заполнял его верхнюю часть, исчез. Судя по крупным каплям, покрывавшим стекло, как капли пота или как влага, которой покрываются оконные стекла морозным утром, пар конденсировался и возвращался в жидкую массу под ним. Тело, которое лежало на стеклянной плите, теперь превратилось в неразличимое и бесформенное скопление пористой материи, напоминающее губку по цвету и текстуре, и буквально тающее и крошащееся на наших глазах. Доктор казался удовлетворенным.

– Сейчас вы станете свидетелями, – сказал он, – воздействий этого таинственного электрического агента, называемого жизненной силой или духом, на неорганическую материю. Это была моя вторая причина пригласить вас сюда сегодня вечером, поскольку я хотел иметь разумного свидетеля и этой части процесса, и поскольку я обещал когда-нибудь объяснить вам истинную связь электричества с духовными явлениями.

К этому времени последние остатки материи исчезли с плиты, на которую полчаса назад мы положили тело жены доктора. Жидкость в резервуаре сохранила тот же прозрачный вид, что и вначале.

Затем врач перенастроил сифон, как и раньше, между резервуарами, и перелил больше жидкости из одного в другой. Жидкость медленно поднималась в нижнем резервуаре, пока не достигла колоколообразного конца гибкой трубки, через которую проходил второй провод к вертикальному резервуару. Наконец стеклянная чашка коснулась жидкости и поплыла по ней. Позволив поверхности подняться примерно на дюйм выше, а чашке подняться вместе с ней, доктор снова отсоединил сифон.

Теперь стало очевидным странное явление. Как я уже говорил, были два провода, идущие от смежных точек в сосуде, содержащем жидкость, через стеклянные трубки к смежным точкам в вертикальном пустом отсеке. Нижний конец каждого из этих проводов теперь был погружен в жидкость. С конца каждой проволоки немедленно начал подниматься шлейф крошечных пузырьков воздуха, которые разбивались на поверхности жидкости и под чашками. Это в точности напомнило мне испарение воды, производимое гальванической батареей, когда оба ее электрода вводятся в жидкость; два составляющих газа, водород и кислород, высвобождаются, как хорошо известно, под действием электрического тока на их соответствующих полюсах.

– Вы видите, – заметил доктор, – что эта часть операции подчиняется обычным законам электричества. Как только полюса разумной батареи в вертикальном отсеке соединились в результате контакта с общей средой, а именно с жидкостью в резервуаре, начался распад этой жидкости. Вы заметите, что я использую термин "разумная" батарея. Обычная материальная батарея разложила бы только ту часть жидкости, которая состоит из воды – фактически высвободила бы только два элемента, кислород и водород; но "разумная" батарея, дух, способна оказывать гораздо более тонкое и гораздо более широкое воздействие. Сейчас он находится в процессе высвобождения и притягивания к себе в форме газа каждого элемента, который первоначально был разложен и теперь удерживается в растворе жидкостью, на которую он воздействует. Углерод, водород, азот, кислород, фосфор, калий, кальций, магний, натрий, сера, белок – короче говоря, все элементы, из которых когда-то состояло тело моей жены, теперь извлекаются из этого резервуара в виде газа и переходят в другое отделение через эти трубки.

Когда я более внимательно изучил это явление, я увидел, что в разных точках на тех участках проводов, которые были погружены в жидкость, образовалось несколько цепочек пузырьков; и что каждая цепочка поднималась, отдельная и отчетливая, на поверхность, хотя все они разбивались на периферии контактных чашек.

– Каждый из этих газовых пузырьков представляет собой один из элементов, составляющих человеческое тело, – объяснил доктор, – и все они теперь переходят в другое отделение, где они будут рекомбинированы в той форме, в которую они изначально вошли. Сейчас вы станете свидетелями настоящего триумфа разума над материей. Вы станете свидетелями таинственного и удивительного способа, которым интеллектуальная батарея, называемая "духом" или "душой", привлекает, объединяет и сплетает вместе различные элементы неорганической материи, которые составляют проводник, с помощью которого она работает, будучи заключенной в нем, называемом "телом".

– Феномен материализации, развитой настоящими духовными медиумами, – продолжил доктор после паузы, – является реальным и подлинным феноменом, поскольку вы сейчас станете свидетелями его свершения. Ошибка, в которую впадают спиритуалисты, состоит в предположении, что феномен сверхъестественный; и общественность вводится в заблуждение этим соображением и тем фактом, что во многих случаях было доказано, что это мошенничество, делая вывод, что феномен в каждом случае мошеннический, и, следовательно, что духовная гипотеза, на которой он основан, является обманчивой и выдуманной. Однако, когда и явление, и гипотеза сводятся к научной формуле, больше нет места для сомнений или придирок.

– Значит, вы хотите сказать мне, – сказал я спокойно, потому что я уже миновал ту ментальную стадию, на которой я признал доктора либо сумасшедшим, либо энтузиастом, и был доволен тем, что был пассивным зрителем и комментатором того, что могло произойти, – вы хотите сказать мне, что тело, которое только что подверглось разложению и растворению – тело вашей жены – будет восстановлено и реинкорпорировано в этом сосуде?

– Да, – сказал доктор, – а почему бы и нет? Процесс, который вот-вот произойдет, – это просто расширение процесса, который происходит вокруг нас, тихо и незаметно, который, тем не менее, в равной степени похож с этим. Какая сила притягивает стальные опилки к магниту? Вы отвечаете электричеству. Какова сила, с помощью которой семя, зародыш, яйцеклетка растения или животного привлекает, комбинирует и изменяет различные элементы, необходимые для его поддержания и роста? Вы не знаете. Из двух семян, внешне похожих на глаз, посаженных рядом в той же почве, почему так получается, что одно притягивает к себе определенные соли и алкалоиды и превращается в питательный овощ, в то время как другой притягивает к себе другие соли и алкалоиды – из той же почвы, заметьте, – и становится растением, внешний вид которого отвратителен, запах ужасен, а вкус ядовит? Потому что он обладает врожденной способностью делать это, отвечаете вы. Но когда я прошу вас объяснить природу этой силы, вы теряетесь. Мы назовем это, если вам угодно, за неимением лучшего термина, "жизненным принципом". Одна из его особенностей заключается в том, что он привлекает сходство и порождает симпатии. Итак, "жизненный принцип" человеческого существа, или "душа" или "дух", как его по-разному называют, является, как я уже говорил, разумной батареей, отвечающей "жизненному принципу" в семени или зародыше; оба одинаково обладают индивидуальностью, разница только в том, что первое разумно, второе инстинктивно. Теперь, следуя аналогии, человеческий зародыш или яйцеклетка обладает просто инстинктивной индивидуальностью, или способностью привлекать и присваивать такие вещества, которые подходят для его корпоративного развития и жизнеобеспечения и находятся в пределах его досягаемости. Но когда жизненный принцип отделяется от своего материального окружения, он также наделяется высшими силами как разумная индивидуальность. Затем он осуществляет контроль над материей в той степени, в которой он был обучен, находясь в теле. Вы следите за мыслью?

– Я думаю, что понимаю линию ваших аргументов, – согласился я.

– Конечно, нелепо предполагать, что незрелый разум мертворожденного ребенка или развращенный разум варвара должны обладать способностями, совпадающими с способностями хорошо развитого и хорошо подготовленного существа; и столь же нелепо предполагать, что разум должен быть помещен здесь в материи, а затем низведена до какого-то нематериального состояния, где его прошлый опыт не будет иметь ценности. Природа не занимается такой бессмысленной тратой энергии, как эта.

– Но, – возразил я, – если, как вы утверждаете, явление материализации является реальным, естественным и научным фактом, то как получается, что такие материализованные тела всегда исчезают, пропадают, растворяются в воздухе и не оставляют после себя никаких следов своего существования? Почему они не могут сохранить свою телесность, так сказать, и оставаться живыми, безупречными свидетелями истины явления? Это положило бы конец всем сомнениям по этому поводу и навсегда положило бы конец спорам.

– Этот факт также зависит, – ответил доктор, – от простого естественного закона. Точно так же, как магнит, подвергнутый чрезмерному или длительному воздействию, утратит свои магнитные свойства и станет бессильным притягивать, пока не будет повторно заряжен электрической жидкостью, так и разумная батарея, или дух человека, хотя и способен при определенных условиях притягивать к себе из окружающего пространства все элементы, необходимые для восстановления тела, в котором оно ранее обитало, неспособно удерживать их в их принудительном сочетании в течение какого-либо значительного периода времени. Подумайте, мой дорогой сэр, о гигантских затратах сил, необходимых для извлечения из атмосферы необходимых количеств всех алкалоидов, металлов и газов, которые составляют материальную конституцию человеческого тела! Области атмосферы, в некоторых случаях протяженностью в лиги, должны быть обысканы в поисках необходимых элементов. Энергия, затрачиваемая при этом, огромна, и магнит, по сути, размагничивается – отсюда и неизбежный последующий распад. Нет необходимости критиковать естественное положение в этом – оно очевидно. Кроме того, дух исследовал новые области, попал в новые условия и подвергся другим влияниям с тех пор, как покинул тело, и, можно с уверенностью утверждать, не возобновил бы свое прежнее существование, если бы мог. Но в случае с моей женой – здесь условия совершенно другие. Ее дух не подвергся никакому постороннему влиянию, и ему требуется приложить лишь умеренное количество энергии, чтобы привлечь и рекомбинировать составляющие элементы ее тела, поскольку все они находятся в пределах легкой досягаемости и даже сейчас проходят процессы реинкорпорации.

Я бросил взгляд на вертикальный стеклянный отсек, в который газы, выделяемые из жидкости проводами, проходили, как сказал доктор, через изолирующие трубки. Концы обоих проводов – теперь я мог видеть, что они находились примерно в восемнадцати дюймах друг от друга – казалось, были окутаны бледным, мерцающим пламенем, в то время как в пустом окружающем пространстве была видна удивительная сцена. Светящийся туман, который, кажется, катится и сворачивается сам по себе, поочередно яркий и темный, прозрачный и непрозрачный, то здесь, то там, наделенный чудесной и непрерывной активностью, туман был более заметен и более ярок в непосредственной близости от концов проводов. Даже когда мы смотрели, было очевидно, что над этим облачным веществом происходят постепенные изменения. Однородный туман начал распадаться на отдельные атомы. Мириады крошечных блестящих шариков метались туда-сюда, кружась, мечась, вращаясь вокруг себя в кажущихся бесконечными вихрями. Глаз болел, а чувство зрения было сбито с толку при попытке следить за их движениями. Как особенность первой стадии явления заключалась в общем движении, так и вторая заключалась в индивидуальном или специфическом. Вся сцена впечатляла идеей жизни – пылкой, интенсивно активной, наполненной целями жизни. После дальнейшего интервала – как долго я не знаю, поскольку мой интерес был настолько сильно возбужден тем, что я увидел, что я забыл о времени – множество вибрирующих молекул, казалось, выстраивались в волокнистую сеть вокруг двух центральных ядер на концах проводов.

– Те мириады атомов, которые, кажется, обладают инстинктом жизни и движения, вы знаете, что это такое? – спросил доктор. – Они являются факторами исходной биоплазмы – физической основы всей органической жизни, будь то растительной или животной. Контролирующий орган в действии может по желанию создать любую из протеиновых форм жизни, если обладает знанием пропорций, необходимых для их построения. Однако только высшие разумные существа обладают этим знанием.

– Эта тонкая сеть, которая сплетается вокруг проводов – что это? – спросил я, увлеченный чудесным зрелищем. – Смотрите – она распространяется все дальше и дальше от центров, как будто невидимый ткацкий станок работает над его волшебной текстурой! Дюйм за дюймом она растет под нашим пристальным взглядом. Теперь границы двух родительских ядер объединились. Верхний принимает очертания головы, нижний – сердца. Сеть распространяется во всех направлениях. Кажется, что она приобретает очертания плеч, рук, ног.

– Эта таинственная сеть, – ответил доктор, – представляет собой мышечную и нервную ткань. Это один из простейших продуктов биоплазмы, следовательно, один из самых ранних. Различие между телом, развитым из эмбриона, и телом, сформированным так, как мы его видим сейчас, заключается в том, что в первом случае органы развиваются одновременно, в то время как во втором простота структуры требует приоритета производства.

Пока он еще говорил, волокнистый узор принял отчетливую форму человеческого существа, и вдоль определенных линий фигуры потек бесцветный ихор, который постепенно приобретал красноватый оттенок, и вокруг бесконечных разветвлений которого вырос ряд тонких прозрачных оболочек, в которых я без труда узнал вены и артерии. Изменения внешнего вида были настолько калейдоскопическими и беспрецедентными по своей быстроте, что почти до того, как я успел оценить значение и запомнить детали одной фазы этого впечатляющего урока анатомии, его место занял другой. Проблеск различных внутренних органов тела был быстро скрыт постоянно утолщающейся завесой плоти, сквозь которую форма и структура костей скорее ощущались, чем виделись. К тому времени, когда я полностью осознал все произошедшие изменения, передо мной стояла женская фигура редкой красоты, одетая в белое атласное платье. Я узнал платье, которое было на жене доктора, когда мы отправили ее в резервуар около часа назад, как показали мои часы, хотя события вечера, казалось, заняли неделю. Я узнал, как я уже сказал, платье, но я не узнал в фигуре, которая стояла передо мной – идеальный тип женского здоровья и красоты – бледную и истощенную леди, которую я знал как жену доктора. Тело улыбнулось, кивнуло и заговорило, хотя толщина стекла была такова, что о последнем действии свидетельствовало только движение губ. На лице доктора появилось радостное и торжествующее выражение, когда он поманил даму и указал на дно отсека. Сигнал, вероятно, был заранее подготовлен, поскольку он был сразу понят. Женщина наклонилась, подняла маленькую крышку с сосуда, похожего на коробку, достала оттуда кусок хлеба, немного фруктов и стакан воды и начала есть и пить.

– Это, – сказал доктор, – самый важный процесс из всех. Хотя тело моей жены совершенно материализовано, не следует упускать из виду тот факт, что оно может быть снова разделено на составные элементы так же быстро, как оно только что было реинкорпорировано, обратным только что использованным методом. Другими словами, из-за отсутствия той индивидуальной жизненной энергии, которая служила для ее материализации. Единственный способ, которым можно противодействовать этому результату, – это ввести в это материальное, но эфирное тело достаточное количество обычной пищи, пищеварение и усвоение которой действует как неразрывная связь между различными составными частями организма и создает непреодолимый барьер против растворения или дематериализации. Важно, чтобы моя жена оставалась там, где она есть, до тех пор, пока естественные жизненные процессы не будут запущены в полную силу, и для того, чтобы она не задохнулась, я должен немедленно привести в действие свои силовые и вытяжные насосы, чтобы обеспечить это герметичное отделение чистым воздухом.

И доктор прошел в другую часть ниши и начал манипулировать поршнями воздушного насоса, который соединялся с отсеком, в котором находилась его жена.

– Двух часов, – продолжил он, – будет достаточно для всех целей, и тогда моя жена будет свободна. Я буду просить вас время от времени сменять меня, так как эта операция утомительна.

Я выразил готовность сделать это и принялся размышлять о чудесных событиях, свидетелем которых я только что стал. Каким бы абсурдным и невероятным это ни казалось мне час назад, результат был налицо. Тайна существования была исследована и разгадана, и существенное доказательство заключалось в даме, которая теперь сидела на узкой стеклянной скамье, которая ускользнула от моего глаза вначале, в одной части сосуда и с улыбкой наблюдала за доктором, с которым она поддерживала оживленную беседу с помощью жестов. Я внезапно вздрогнул от резкого восклицания доктора.

– Великий Боже! – воскликнул он, – Что же делать? Клапан моего силового насоса сломлся! Выпускной цилиндр безопасен, но какая в нем польза, если я не могу подавать воздух для выпуска?

И он подошел ко мне с беспокойством, изображенном на его челе.

Я взглянул на даму и увидел по проявленному ею беспокойству – она поднялась со своего места и тревожно подавала нам знаки, – что она полностью осознала природу катастрофы. В следующий момент она подняла руки к голове и тяжело опустилась на пол. Оставался только один путь. Оставить ее там, где она была, означало удушье. Освободить ее не могло быть хуже, возможно, не так уж и плохо. Доктор понимал это, но колебался при мысли о том, что все его усилия сведутся на нет. Я подскочил к кубу, уперся в него плечом и попытался сдвинуть его. Он был слишком прочно прикреплен, чтобы двигаться. Оглядевшись, я заметил лежащий рядом топорик и одним ударом разнес вдребезги одну из стеклянных стенок. Вытащить даму было делом одного момента, и к этому времени доктор оправился от своей временной слабости и был рядом со своей женой. Она потеряла сознание, и румянец исчез с ее щек. Инстинктивно я бросился к буфету и схватил кувшин с водой и графин. Содержимое первого я выплеснул ей в лицо, а второе поднес к ее губам. Когда мы стояли на коленях рядом с ней, казалось, что она снова растворяется в эфирной сущности, из которой она возникла.

Атласное платье стало прозрачным и потеряло свой блеск. Сквозь его текстуру можно было разглядеть кожу, и странное молекулярное движение, с которым я познакомился в резервуаре, снова было заметно в поверхностных частях рамы. Не было места для сомнений в том, что на наших глазах происходил обратный процесс материализации, который мы только что наблюдали. Через несколько коротких минут составные элементы ее тела распадутся, и леди, которая была так таинственно возвращена к жизни и здоровью, снова исчезнет в небытие и смешается с окружающей атмосферой.

Поспешно и резко доктор заговорил:

– Необходимо принять крайние меры, – сказал он. – Прошло слишком мало времени, чтобы пища, которую она съела, усвоилась. Ее тело распадется, если в систему не будет введено что-то, что попадет прямо в кровь. Есть только одно вещество, которое обладает этим свойством, и это алкоголь.

С этими словами он схватил графин и вылил примерно полный стакан его содержимого, что было бренди, в рот своей жене. Эффект был мгновенным. Тело, которое, казалось, исчезало на наших глазах, начало восстанавливать твердые телесные пропорции.

Платье, с другой стороны, продолжало становиться все более прозрачным, доктор поспешно обернул фигуру своей жены какими-то тряпками, которые лежали рядом.

– Сила, которая материализовала неорганическую материю, составляющую платье, – объяснил доктор, – не имеет силы сохранить его элементы от распада, поскольку в его текстуру нельзя ввести ничего, способного к тесной ассимиляции с ней, как в случае с органической материей. Как я уже сказал, только способность вплетать и связывать однородную субстанцию в органические ткани тела предотвращает тот распад, который некоторое время назад был неизбежен. Человеческое тело, как вы знаете, постоянно обновляется и истощается. Мало-помалу ткани, которые только что материализовались, будут заменены свежим веществом, постоянно усваиваемым через органы питания. Даже введения в кровь небольшого количества только что употребленного алкоголя будет достаточно, чтобы остановить распад молекул до тех пор, пока не произойдет правильное переваривание пищи. После этого нечего бояться.

Через несколько минут женщина открыла глаза, огляделась и обняла своего мужа. Мы одержали победу. Примерно через два часа после этого я ушел, и доктор заверил меня, что пищеварение и усвоение теперь сделали свое дело и неразрывно вплели свою материальную текстуру в эфирные ткани тела его жены.

Неделю спустя, когда миссис С. вновь появилась в обществе, все друзья семьи были поражены ее внезапным изменением: из состояния умирающей чахоточницы она превратилась в леди в полном расцвете молодости и здоровья. Однако никто не знал секрета этого изменения, кроме доктора, меня и теперь, впервые, читателей этого повествования.

1883 год

ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ ПРОФЕССОРА ВЕРА

– Волшебство девятнадцатого века! – воскликнул я. – Этот термин используется так по-разному, что мне необходимо знать, как вы его применяете, прежде чем мы сможем точно понять друг друга.

– Ну, – ответил Эшли, – я понимаю, что это означает создание явлений естественными средствами, которые, тем не менее, кажутся сверхъестественными или выходящими за рамки современной прикладной науки.

– Как, например? – спросил я.

– Ну, как, например, способность к общению между людьми, разделенными огромными расстояниями, без посредства, скажем, осязаемого, физического телеграфного провода.

– Но в таком случае, – заметил я, – и допустим, ради аргументации, что описываемая вами связь может осуществляться без использования провода, как бы вы это объяснили?

– Предположив, – ответил Эшли, – существование реального и действительного средства, посредством которого можно передавать сообщения, хотя такое средство незаметно для наших обычных органов чувств и не может быть взвешено или измерено обычными научными приборами.

– Но какие у вас есть основания, – возразил я, – для предположения о существовании какой-либо такой возможности вообще?

– Самое лучшее основание, – ответил он, – реальный опыт прошлого.

– Вы не имеете в виду, что вы лично общались с – короче говоря, передавали сообщения и получали сообщения – удаленными людми без использования обычных телеграфных проводов? – спросил я.

– В этом нет ничего экстраординарного. Вы, несомненно, должны были быть свидетелями применения подобного в случае с ясновидящими и медиумами в состоянии транса.

– Ах! – воскликнул я. – Но мы говорили не о ясновидящих и медиумах в состоянии транса. Подобные явления можно отнести к чисто ментальному источнику. Я думал, что мы говорили о реальном и существующем, что может быть доказано как таковое.

– Конечно, доказано результатами. То есть логически, хотя законы его работы все еще остаются тайной, – ответил мой друг.

– Я бы хотел сам стать свидетелем таких результатов, – сказал я. – Вы можете сделать такое, пойдя со мной сегодня вечером, – ответила Эшли.

Итак, между молодым врачом, в чьей палате я тогда находился, и мной было решено, что мы снова встретимся в тот вечер в определенном месте, а затем продолжим исследовать явления, о которых мы говорили.

– А прекрасная Джулия? Вопросительно заметил я, меняя тему.

Тень пробежала по лицу моего друга, когда я сделал это замечание. Дама, о которой я упоминал, была его невестой, и с моей стороны не требовалось большой наблюдательности, чтобы понять, что, упомянув ее имя, я затронул чувствительную струну, и поэтому воздержался от продолжения темы, хотя близость с обоими позволяла испытывать интерес к их взаимоотношениям.

– Именно этот вопрос беспокоит меня сейчас, – с беспокойством ответил мой друг. – В последнее время ее письма приходят все реже, и мне кажется, я могу заметить также изменение настроения. Ее фразы кажутся менее милыми, чем раньше. Казалось бы, между нами возникла тень. Вы знаете, как я люблю ее, и я терзаюсь опасениями, когда думаю, что она так далеко и подвержена, я не знаю каким, отчуждающим влияниям.

– Где сейчас её семья? – спросил я, поскольку с тех пор, как Рэдклиффы покинули Сан-Франциско, около шести месяцев назад, они, как я знал, путешествовали по Европе, хотя я не был знаком с их нынешним местонахождением.

– Это то, чего я не знаю, – ответил Эшли дрожащим голосом. – Они были в Нью-Йорке две недели назад, и с тех пор я не получил ни одного письма от Джулии, хотя до сих пор она не пропускала и недели без письма.

Джулия Рэдклифф, невеста Джеральда Эшли, была очаровательной, отзывчивой и впечатлительной девушкой девятнадцати лет, единственной дочерью одного из представительных бизнесменов Сан-Франциско, который путешествовал со своей семьей и теперь возвращался домой. Зная степень привязанности моего друга к даме, я испытывал искреннее сочувствие к нему в его нынешнем состоянии.

Вскоре меня осенила идея. Почему бы моему другу не воспользоваться способом общения, который он только что объяснил мне, и таким образом получить информацию, в которой он так остро нуждался? Если он действительно обладал достоинством, в котором он выразил такую уверенность, несомненно, настоящее время не было подходящим, чтобы доказать это, и я немедленно сделал предложение.

– Именно это я и имел в виду, – ответил он в ответ на мое замечание, – когда я попросил вас составить мне компанию этим вечером. Уверяю вас, профессор Вер – не обычный ученый. Некоторые из явлений, которые он производит, имеют самый необычный и поразительный характер.

– Профессор Вер! – удивленно воскликнул я. – Вы имеете в виду профессора Вера из отеля "Палас"? Я уже был свидетелем некоторых из его замечательных экспериментов, – вспомнил я эпизод, произошедший несколько месяцев назад, в котором фигурировало волшебное зеркало. – Я охотно буду сопровождать вас.

Два часа спустя мы были в апартаментах профессора в отеле "Палас", где нас радушно встретили.

– Вы повторили свой визит, – сказал он, – с целью дальнейшего изучения оккультизма. Хорошо. Я буду счастлив оказать вам услугу – тем более, что я сам проводил исследования и пришел к еще более тонким разъяснениям энергии, сохраняемой в субстанции, которую мы называем электричеством, чем те, которые вы наблюдали в случае с зеркалом. Там это явление ограничивалось воспроизведением оптических эффектов с определенной реакцией на материальные формы, симулякрами которых были фигуры на зеркале. Теперь я могу осуществлять фактический физический контроль над голосами, а также над сознанием самих удаленных людей, чтобы, при необходимости, даже переносить их с места на место.

– Я был поражен последним наблюдением профессора и сходством его утверждения с утверждением адептов Восточной теософии, и про это я и намекал.

– Совершенно верно, – сказал он, – что эта формулировка энергии, на которую я только что намекнул, по сути, та же самая, что контролируется теософами. Возможно также, что в каком-то смысле они достигли более полного господства над природой, когда простое усилие ума и воли способно производить эффекты, которые я могу получить только в естественном следовании законам, которыми обладает мир в целом. Тем не менее, даже допуская, что это так, мой метод получения результатов не влечет за собой тех наказаний за злоупотребление ими, которым подвергаются исследователи в области оккультизма в чисто физических условиях. Однако существуют столь же ужасные наказания за несоблюдение существенного условия научного закона – наказания, которые угрожают абсолютным уничтожением индивидуальной идентичности, поскольку материальная личность или эго могут быть уничтожены. – и с этими словами профессор повернулся к нише, которая была сценой эксперимента с зеркалом.

Легко понять, что, хотя я был впечатлен обдуманным изложением и тщательной фразеологией профессора, я был в некотором замешательстве, пытаясь проследить их применение к явлению, свидетелем которого я еще не был, поскольку они были сильно окрашены тем трансцендентальным ароматом, который, хотя и возбуждает любопытство, скорее склоняет к еще большей неясности, чем проясняющий предмет, на котором он рассматривается. Поэтому я не был огорчен, когда увидел, что наш хозяин был занят расстановкой какого-то оборудования в нише, на которое мы с Эшли теперь обратили наше внимание и ждали.

Предметом, который особенно привлек наше внимание, был огромный стеклянный колокол, формой и размером напоминающий водолазный колокол, который занимал центр ниши. Этот колокол в перевернутом положении покоился на цельной пластине из зеркального стекла, касаясь ее краев со всех сторон. Я бы сказал, что это больше всего напоминало приемник гигантского воздушного насоса. Емкость этого огромного колокола составляла, очевидно, много сотен галлонов, будучи, насколько я могу судить, около пяти футов в высоту и столько же в диаметре. Еще одна особенность, которую я отметил, заключалась в том, что он был покрыт на высоте около двух футов от основания каким-то блестящим непрозрачным металлическим веществом; а поскольку металлический стержень уходил от вершины примерно на такое же расстояние внутрь, в то время как его верхний конец выступал примерно на фут над колоколом, мне не составило труда подключить стоявший передо мной аппарат к какому-нибудь источнику электричества, поскольку в целом он имел заметное сходство с известными характеристиками лейденской банки – этого резервуара статического электричества, научные свойства которого слишком хорошо известны, чтобы требовать дальнейшего описания. Заслуживает внимания еще одна особенность, а именно то, что через одну сторону колокола выступали концы того, что выглядело как обычные телеграфные провода, заканчивающиеся металлическими ручками, с которыми знакомы все, кто экспериментировал с ударной батареей с индукционной катушкой.

Профессор неторопливо обошел колокол, внимательно осматривая металлическое покрытие, а также провода, которые выступали по бокам. Очевидно, убедившись в пригодности аппарата перед ним, он повернулся к Эшли и сказал:

– Я получил ваше письмо относительно леди и буду счастлив помочь вам, насколько смогу, в ваших поисках информации и, возможно, в еще более опасном эксперименте, если это станет необходимым, и если у вас хватит смелости предпринять его. Первым шагом, однако, будет установление нынешнего положения леди и ее окружения.

С этими словами профессор направился к стеклянному колоколу, который он начал поднимать с пола с помощью веревки, проходящей вокруг барабана и через шкив над головой. Подняв его примерно на четыре фута, он удерживал его в нужном положении, регулируя храповик на барабане, и, поставив стул на стеклянную плиту, попросил Эшли сесть на него. Эшли так и сделал, и затем профессор вложил в каждую из его рук по одной из ручек, заканчивающих провода, которые проходили через боковую часть колокола. Эти провода, которые я сейчас видел, тянулись к внешней стене квартиры, где они исчезали.

– Это, – объяснил профессор, – просто частные соединения с нашими обычными общественными телеграфными проводами. Однако при определенных условиях они становятся особенно чувствительными к токам, которые были бы бессильны каким-либо образом повлиять на обычные телеграфные приборы.

Сказав это, он ослабил храповик на барабане и продолжил опускать стеклянный колокол, пока он полностью не накрыл Эшли, заключив его, как в вазу, а ее края опирались на стеклянную плиту, на которой стоял его стул.

– Как вы видите, – объяснил профессор, как бы отвечая на невысказанную мысль, – опасности удушения нет, поскольку отверстия, через которые проходят боковые провода и верхний стержень, ни в коем случае не герметичны, это условие не является существенным для успеха эксперимента.

Затем он осторожно взял из стеклянной банки, стоявшей с одной стороны ниши, конец толстой резиновой трубки, проволоку, конец которой он прикрепил к крюку на металлическом покрытии колокола, а затем, из второй стеклянной банки в другом углу, похожий кусок трубки, конец которого, стоя на стуле, он соединил с концом стержня, выступающего вверх из вершины колокола. Я заметил, что эти последние провода, покрытые индийской резиной, выходят на улицу, как простые телеграфные провода, упомянутые вначале. Я также заметил, что они выглядели особенно похожими на провода с резиновым покрытием, используемые для подачи тока, которые питают электрическое освещение на улицах и в общественных зданиях.

– Именно сейчас, – сказал профессор, спускаясь со своего кресла, после того, как прикрепил второй провод к стержню в верхней части колокола, – проявляется тонкость нашего эксперимента. У меня были эти изолированные провода с завода компании электрического освещения, которые были доставлены в мои апартаменты, чтобы сэкономить время и силы при зарядке моего колокола, операция, утомительная для выполнения, вырабатывая электричество с помощью пластинчатого устройства обычным способом. Тем не менее, большая скорость и сила, с которыми ток генерируется и передается по этим проводам, требуют особой осторожности при манипуляциях. Слишком большое напряжение может привести к самым серьезным последствиям для любого заключенного внутри. Тем не менее, на первом этапе эксперимента нет опасности, и, если соблюдать строгую осторожность, на втором тоже.

С этими словами профессор подошел к колоколу с электрометром и, отсоединив от него провода с резиновым покрытием, аккуратно вернул их в соответствующие изоляторы.

Теперь стало очевидно, что, пока мы разговаривали, Эшли закрыл глаза и теперь откинулся на спинку стула, по-видимому, в глубоком сне, его руки все еще сжимали ручки телеграфных проводов, которые проходили внутрь колокола.

– Это первый эффект умеренно сильного заряда статического электричества в организме человека, – объяснил профессор. – Это вызывает сильное напряжение нервов, которые, в свою очередь, воздействуют на нервный узел мозга, который, в свою очередь, снова реагирует через дуплексную серию нервов на провод, удерживаемый в левой руке, что приводит владельца в связь с любым объектом, привлекающего его внимание во время транса. Эксперимент – это, по сути, ясновидение, сведенное к искусству, месмерический транс, достигаемый научными средствами и обусловленный признанными и принятыми законами электротехники. Ваш друг сейчас, как я искренне верю, находится в прямом духовном общении с той, кто дороже всего его сердцу – с последним объектом, который владел его душой до того, как его охватил месмерический электрический транс. Я свяжусь с ним и выясню.

Затем профессор обошел колокол с той стороны, где провода входили в стекло, и приложил указательные пальцы обеих рук к отверстиям. Когда он это сделал, Эшли заметно вздрогнула. Его глаза, однако, все еще оставались закрытыми.

– Вы видели ее? – спросил профессор нарочитым тоном, устремив взгляд своих глаз за очками на Эшли. – Где она? Что вы видите?

– Я вижу огромное здание – группу огромных зданий. Я вижу толпы людей, ярко одетых, входящих и выходящих из них и прогуливающихся по красивой территории, которая их окружает. Это напоминает мне выставку, посвященную столетию 76 года.

– Он, очевидно, в Новом Орлеане, – заметил мне профессор. – Я не сомневаюсь, что мисс Рэдклифф там. Вы видите даму? – продолжил он, обращаясь к моему другу.

– Дa! Вот она! – с воодушевлением откликнулся Эшли. – Вот Джулия со своими отцом и матерью, и подождите!.. там есть еще один – высокий, красивый мужчина, который только что подошел к ним. Он снимает шляпу и кланяется. Он подходит к Джулии. Она немного съеживается, когда он приближается. Мистер и миссис Рэдклифф улыбаются, когда он протягивает руку. Они идут дальше. Он склоняется над Джулией и разговаривает низким, страстным тоном. Он говорит ей, что любит ее. Она слушает его, как во сне. Он еще яростнее что-то шепчет. Они оставили или потеряли ее отца и мать в толпе. Теперь они одни в маленьком мавританском павильоне. Он наклоняется и целует ее, и хотя она вздрагивает, она не отстраняется. Милосердные небеса! – и, вздрогнув, Джеральд Эшли очнулся.

Профессор спокойно посмотрел на него.

– Вы удовлетворены? – спросил он.

На лбу Эшли выступили крупные капли пота. Он выглядел взволнованно.

– Вы были там духом, – сказал профессор. – Вы узнали и оценили положение, в котором находится ваша любовь. Вы бы вернули ее? Вы бы сохранили ее для себя? Осмелитесь ли вы появиться рядом с ней в телесном облике и привести ее сюда с собой, вырвав ее у нового любовника, который получил власть над ней, и с которым, если ты сейчас замешкаешься, ты очень скоро будешь бессилен соперничать? Доверяете ли вы моему искусству? Поверьте мне, я сочувствую вам и помогу вам, если смогу, – и профессор спокойно и уверенно посмотрел в глаза человеку внутри колокола.

– Я готов пойти на любой риск, – ответил Эшли, – чтобы вернуть любовь моей невесты. Что я должен делать?

– Просто сожмите ручки, – спокойно сказал профессор. – Фиксируйте свое внимание, как и прежде, и вы сейчас окажетесь в павильоне выставки в Новом Орлеане, но не в духе, как минуту назад, а в реальном, физическом теле. Когда вы окажетесь там, я предоставляю вам самим вернуть привязанность вашей суженой. Предоставьте мне привести вас обоих сюда. Однако будьте осторожны, не ослабляйте хватку на ее руке, когда на проводе прозвучит призыв вернуться. Идите, и да сопутствует вам удача.

Эшли снова взялся за ручки проводов с решимостью на лице, которая означала, что он понял и оценил каждую деталь совета профессора. Последний подошел несколько более быстрым шагом, чем обычно, к изоляторам, где лежали провода компании электрического освещения, и продолжил устанавливать их на соответствующие места на колоколе, как и раньше. Вскоре голова Эшли откинулась на спинку стула, как и до этого, и его глаза закрылись. Профессор достал часы, несколько нервно посмотрел на них, время от времени подходил к колоколу со своим электрометром и шагал взад и вперед по комнате.

– Мой прибор основан, – объяснил он мне, – на моей собственной шкале Цельсия. Потребуется некоторое время, чтобы колокол такого размера, который вы видите перед собой, полностью зарядился током, даже с помощью моих проводов, которые я доставил почти прямо из штаб-квартиры, и пока колокол не будет полностью заряжен, эксперимент не может быть завершен.

Мы терпеливо ждали еще несколько минут, Эшли тем временем бормотала: "Новый Орлеан; павильон; я вижу ее; я вижу его, но я не могу подойти к ней; ее отец и мать с тревогой ищут ее в других частях выставки.

Вскоре мой друг замолчал. Профессор снова, в пятый или шестой раз, подошел к колоколу и применил свой прибор.

– Внимание! – сказал он. – Напряжение в колоколе сейчас быстро увеличивается. Еще немного времени, и мы станем свидетелями успешного завершения нашего эксперимента.

Пока он говорил, я заметил перемену, происходящую в Эшли. Сидя там, как он сидел, откинув голову на спинку стула, его руки сжимали электроды, я отчетливо видел, как его форма стала тонкой, пленочной и прозрачной. Мгновение за мгновением он становился все более тонким, пленочным и прозрачным, пока ослабление не стало таким, что даже контур был едва виден. Из всех частей тела только руки сохранили что-то от своей первозданной материальности.

– Он ушел, – прошептал профессор со сдержанным волнением. – Теперь мы должны оценить время, пока мы не сможем обоснованно предположить, что он достиг своей цели, вернув свою невесту, и принять меры для их возвращения – возвращения обоих, потому что, если он будет без нее, то будет мало толка. Она, несомненно, снова, как только ухаживающий за ней покинет ее, станет послушной тому, кто получил власть над ней в отсутствие ее первоначального любимого, и чье превосходство будет восстановлено.

– Но как… как… – запнулся я, – как это можно объяснить? Что стало с моим другом, который сидел там всего минуту назад?

– Самая простая вещь в мире, мой дорогой сэр, – серьезно ответил профессор. – Вы желаете знать, почему исчезло тело вашего друга. Задали бы вы тот же вопрос, если бы это тело подверглось воздействию сильного тепла? Вы отвечаете, нет, потому что вы говорите, что самые тугоплавкие вещества – камень или металл – сначала плавятся, а затем улетучиваются при нагревании. Тепло, по сути, расширяет и разрушает массу и расщепляет атомы всех известных веществ. Статическое электричество, которым заряжен этот стеклянный колокол, в некотором смысле коррелирует с теплом, и, в другом, коррелят физической энергии, которую мы называем духом. Поэтому удивительно ли, что интенсивной силы, с которой нагружен этот колокол, должно быть достаточно, чтобы произвести эффекты, которые вы сейчас наблюдаете? Нет ничего удивительного, мой дорогой сэр, в любом химическом процессе, каким бы непостижимым и необъяснимым он ни был. Вы видели, как твердый кусок льда мгновенно образовался в раскаленном тигле и вылетел из него. Является ли то, что сейчас делается, более непонятным, чем это?

– Скажем, что человеческое тело, которое вы недавно видели перед собой, улетучилось, распалось на свои первичные элементы, а затем, благодаря присутствующей в нем психической силе, было передано в то место, в которое эта психическая сила хотела попасть больше всего, по обычным телеграфным проводам, которые соединяют нас с этим местом. Звуковые волны могут передаваться таким образом по телефону, световые волны подчиняются тому же закону – почему же тогда этот закон не должен применяться к материи, которая была эфирной в той же степени, что свет и звук? Это всего лишь подведение предмета к его законному завершению. Но внимание! Тише! Вот они идут!

Пока профессор говорил, я увидел, что внутри колокола формируется неясная и темная фигура. Когда она обрела форму, я различил, с каким чувством благоговения можно себе представить, что была не одна фигура, а две. Медленно, но постепенно тусклая форма приобрела более телесный и четкий вид. Через несколько секунд я осознал, что фигуры, стоящие передо мной в колоколе, были фигурами Джеральда Эшли и его невесты, Джулии Рэдклифф. В этом не могло быть никаких сомнений. Там они стояли в четкой телесной форме, но все еще с растерянным, мечтательным видом, как будто только что пробудились ото сна.

– Мы одержали победу! – тихо сказал профессор, забираясь на стул, чтобы отсоединить изолированный питающий провод от стержня в верхней части колокола, в то же время показывая мне, чтобы я сделал то же самое с другим проводом. Я продолжал делать это так быстро, как только мог, как вдруг перед моими глазами пронеслась ослепительная вспышка, и в ушах прозвучал грохот, похожий на пушечный выстрел. Последнее, что я помню, что видел, это большой стеклянный колокол с Джеральдом Эшли и Джулией Рэдклифф внутри, и профессором Вером, стоящим на стуле рядом с ним, вся эта сцена осветилась ярким светом электрической вспышки, а фасад Маркет-стрит был отчетливо виден через окна квартиры.

* * * * *

Неделю спустя, когда ко мне вернулась чувствительность, я выяснил несколько вещей. Во-первых, этот профессор Вер покинул город, директор отеля "Палас" поклялся, что никогда не примет другого ученого или не позволит другому частному проводу из компании электрического освещения войти в здание. Во-вторых, этого доктора Джеральда Эшли никто не видел с той богатой событиями ночи, которую я только что описал. В-третьих, в тот самый день, когда мисс Джулия Рэдклифф исчезла из Нового Орлеана. В последний раз она была замечена в определенном павильоне на территории Выставки с мистером Артуром Ливингстоном, хотя этот джентльмен утверждает, что видел, как к ней подошел какой-то незнакомец, который заявил, что знаком с ней, и с которым она вскоре исчезла в толпе. Когда мистера Ливингстона попросили описать джентльмена, о котором идет речь, мистер и миссис Рэдклифф сразу убедились, что это не мог быть никто иной, как доктор Джеральд Эшли и, с грустью обвиняя его в таком поспешном и необдуманном шаге, как побег с их дочерью, не сомневались, что пара появится, когда это станет целесообразным.

Что касается меня, я приложил все усилия, чтобы проверить дату исчезновения мисс Джулии Рэдклифф в Новом Орлеане, и обнаружил, что это был тот же день и час, что и наш с доктором Джеральдом Эшли визит в апартаменты профессора Вера в ночь грандиозного взрыва в отеле "Палас". Я пришел к определенному выводу на основе фактов и считаю, что самым разумным, а также самым благожелательным действием, который я могу предпринять в данных обстоятельствах, – это представить вышеупомянутые факты общественности такими, какие они есть, тем самым, возможно, предоставляя то слабое утешение страждущим, которое заключается в устранении необоснованной надежды когда-либо снова увидеть своих потерянных и любимых.

1885 год

ПАЛЕОСКОПИЧЕСКАЯ КАМЕРА.

Как мертвые стены раскрывают секреты и картины прошлого

Нижеследующее повествование представляет собой подробный отчет о самом замечательном личном опыте, который произошел всего за пять дней до написания этой статьи. Удивительное природное открытие, о котором рассказывается в этой статье, когда оно будет изучено до конца, окажет важнейшее влияние на прояснение всего неясного в прошлой истории Земли. Это открытие представляет еще больший интерес для калифорнийцев, поскольку оно не только является одним из самых удивительных и загадочных открытий века, но и было сделано человеком, который хорошо известен всем жителям Сан-Франциско благодаря своей меланхоличной судьбе, а также благодаря своим несомненным и выдающимся способностям в той области искусства, в которой было сделано открытие.

***

Я только что вернулся из визита в Тусон. В наши дни железных дорог наше побережье быстро становится похожим на более обжитые части континента. Несколько лет назад поездка в Аризону была делом, которое требовало продуманного плана и времени для его осуществления. Теперь это просто приятная экскурсия на день или два. Семь дней назад я был в Сан-Франциско, три дня назад – в Тусоне, сегодня я снова здесь, и ни один друг не заметил моего отсутствия и не счел странным, что за это время я побывал за сотни миль от дома. У меня не было времени для более чем быстрого визита. По телеграфу в город были переданы достоверные новости о некоем горнодобывающем предприятии в окрестностях Тусона. Я просто поехал туда в интересах покупателей, чтобы заключить сделку и получить бумаги, подписанные в срочном порядке прямо на месте. Я прибыл туда в среду и, убедившись, что один из руководителей дела только что уехал в Прескотт и не сможет вернуться до пятницы, получил в свое распоряжение день, который мог потратить или убить по своему усмотрению. Со времени моего последнего визита в Тусон прошло пять лет, и я был поражен заметными признаками улучшения со всех сторон. Тем не менее, часа или двух в среду днем было достаточно, чтобы мне увидеть все это, и, пообедав с местным видным адвокатом, который занимался текущим делом, и осмотрев испанский квартал после наступления сумерек, как я всегда стараюсь делать по религиозным соображениям, когда появляется возможность, я зевнул и отправился спать. Утром, после завтрака, я решил посетить старый собор Сан-Ксавьер-дель-Бак, который находится в десяти милях к югу от города. Хотя я бывал там раз или два до этого, я никогда не изучал досконально его своды, и я считал, что сейчас у меня есть хорошая возможность сделать это. Легкая прогулка в течение нескольких часов по красивой долине Санта-Крус привела меня к крепостному сооружению, купол и башни которого уже некоторое время сверкали над равниной в лучах утреннего солнца. Я, как и все, кто когда-либо видел эту громаду, внутренне благоговел перед неукротимой энергией францисканских монахов и отцов-иезуитов, которые воздвигли такой великолепный памятник в самом сердце пустыни, перед лицом всех препятствий, которые обычно сдерживают человеческие начинания, и не ради корыстных целей. Подъехав к фасаду, обращенному в сторону, противоположную той, с которой я подъехал, я соскочил с коня, привязал его к столбу, ослабил поводья и оставил его топтать и кусать мух, которые уже были начеку в поисках жертвы, а сам снял шляпу, почтя память старого Педро Бохоркеса, строителя, и перед святостью этого места, и вошел в лучший образец смешения мавританской и византийской архитектуры, который существует по эту сторону Мексики. Пройдя под старинной эмблемой монахов-францисканцев, возвышающейся над дверным проемом, крестом с катушкой веревки над ним и двумя руками внизу, одной – Христа, другой – святого Франциска. Мои шаги отдавались могильным эхом от белых оштукатуренных и покрытых лепниной стен, от искусно выполненных фресок "Тайная вечеря" и "Языки пламени Пятидесятницы", которые смотрели на меня с обеих сторон прохода, когда я шел по нему. Восхитительная прохлада, тихая неподвижность, "неяркий религиозный свет", мистический воздух этого места были для меня не в новинку, но, попав сюда, освободившись от людей и деловой суеты, они оказали двойное очарование и подняли мои мысли в другие, более высокие русла. Я дошел до пересечения с латинским крестом, в виде которого выполнена конструкция храма, когда заметил присутствие еще одного человека, которого раньше не замечал. Довольно высокая и слегка сутулая фигура в свободном синем саржевом пиджаке, в надвинутой на глаза шляпе на бронзовом, с густой бородой, лице, стояла возле фотоаппарата, установленного на штативе. Незнакомец, не заметив моего приближения, просунул голову под черную ткань на задней панели аппарата и сфокусировал объектив, насколько я мог судить, на голой белой штукатурке западной стены, где не было фресок, а только масса солнечного света площадью около восьми или десяти футов квадратных, которая струилась от одного из восточных фонарей.

"Так!" – подумал я. – "фотограф. В этом нет ничего необычного, ведь в старом соборе Сан-Ксавьер-дель-Бак и вокруг него много интересных мест. Но что он фотографирует? Если бы он направил свой объектив на одну из прекрасных фресок, я бы понял его, но на голую, покрытую штукатуркой стену…"

Я не успел продолжить плутать в своих догадках, как в этот же момент незнакомец поднял голову из-под ткани и предстал передо мной. Я взглянул на его лицо и сразу узнал художника, хорошо известного в Сан-Франциско.

Мне было хорошо известно, что Милбанк активно развивал свое искусство в этих странах, но я не ожидал увидеть его здесь. Я сразу же представился, вспомнив некоторые моменты пяти-шести летней давности, в которых я был лично с ним связан. Он прекрасно вспомнил их, сердечно пожал мне руку и, казалось, был рад меня видеть. Я объяснил, как так получилось, что я оказался в Аризоне, и причину моего визита в старый собор. Он же, пока настраивал снимок в задней части камеры и, держа в руке часы, снимал крышку объектива, вкратце рассказал, что последние два месяца жил в Сан-Ксавьере и, возможно, пробудет здесь еще некоторое время.

– После отъезда из Сан-Франциско, – заметил он, возвращая крышку объектива на место. – Я, как вы, несомненно, знаете, путешествовал по Мексике и Центральной Америке. Я собрал редкую коллекцию интереснейших снимков и около трех месяцев назад проезжал через Чиуауа по дороге в Сан-Франциско, где и собираюсь их выставить. Два месяца назад, как я уже говорил, я прибыл сюда и занялся съемкой старого собора снаружи и внутри, со всех точек, представляющих интерес. Первоначально я намеревался пробыть здесь одну неделю, так как за это время я, несомненно, успел бы сделать все необходимое, но удивительное и неожиданное происшествие задержало мой отъезд и с тех пор удерживает меня здесь.

К этому времени мы достигли главного входа, и мой друг повел нас через открытое пространство на юг, к одному из старых монастырских зданий, которое, по его словам, он получил разрешение занять у сестер Святого Иосифа, четыре из которых поселились там и заняты ревностным трудом по обучению индейцев папаго, проживающих по соседству. Войдя в просторную саманную комнату[36], голые белые стены которой со всех сторон оживляли прекрасные образцы фотографического искусства, я попал в настоящую лабораторию. На полу валялись открытые сундуки и саквояжи. Вокруг на больших столах стояли бутылки и упаковки. Несколько больших фотоаппаратов беспорядочно валялись повсюду. На грубо сколоченных полках стояло несколько томов, некоторые из них были полуоткрыты. На вбитых в стены гвоздях висели пальто и другие предметы одежды. В одном углу стояла обычная походная кровать с натянутой на нее грубой клеенкой, на которой лежал матрас и куча одеял. В другом – занавеска из желтой бязи, поддерживаемая деревянными стойками, указывала на то, что за ширмой преследуются те тайны искусства фотографа, для успешного осуществления которых требуется либо темнота, либо желтый свет. Несколько стульев и табуреток, а также плита с кухонной утварью дополняли обстановку квартиры. Этот ансамбль с первого взгляда убедил меня в том, что я нахожусь в святилище художника, чей личный комфорт был подчинён преданности своему искусству. Попросив меня присесть и дав мне портфель с фотографиями для просмотра, Милбанк извинился и вошел за желтую бязевую занавеску, чтобы, как он заметил, проявить только что снятый негатив. Через несколько минут он вышел со стеклянной пластиной в руке, которую поднес к свету и критически осмотрел.

Я посмотрел через его плечо и увидел, что на стекле отобразилась группа фигур. Несколько удивленный, я повернулся к нему и сказал:

– Я заметил, что место на стене, на которое был направлен ваш объектив, было лишено фресок, а здесь, – указывая на пластину, – у вас есть фигуры, хорошо проработанные фигуры – не одна, а много. Я достаточно разбираюсь в фотографии, чтобы понять, что нельзя сфотографировать то, чего не существует.

Милбанк улыбнулся странной улыбкой, отвечая:

– Конечно… конечно, нельзя. Но, тем не менее, эти фигуры существуют, и будут существовать до тех пор, пока существует собор. Друг мой, – добавил он более серьезно, – неужели вы думаете, что я остался бы в этом глухом месте и терпел все эти неудобства, если бы у меня не было на то причин?

– Я помню, – сказал я, – вы упомянули, что неожиданное происшествие побудило вас остаться здесь, но вы не дали никакого намека на характер этого происшествия.

– Вы деловой человек, – сказал мой хозяин, присаживаясь и наливая кофе, – и вы знаете кое-что из науки и немного о фотографии. Я рад, что встретил вас сегодня, потому что вы один из немногих интеллигентных людей, которых я видел в течение многих месяцев. Здесь на меня смотрят как на безобидного сумасшедшего. Сестра Марта и сестра Тереза набожно перекрещиваются, когда проходят мимо меня, но не забывают потребовать плату за аренду этой моей комнаты, когда наступает время, и, поскольку я иногда даю им доллар-другой дополнительно для их протеже из папаго, они вполне довольны, что я остаюсь, пока мое безумие не примет худшую форму, чем просто фотографирование голых стен. Бесполезно пытаться объяснить им, что я делаю. Было бы еще хуже, чем просто бесполезно показывать им, что я сделал. Потому что, мой дорогой сэр, людей сжигали на костре за то, что они делали вещи, которые были обыденным явлением по сравнению с теми экстраординарными результатами, которые я получаю.

Тут Милбанк встал и, попросив меня сопровождать его, снова направился к собору, сказав:

– Прежде чем я перейду к каким-либо объяснениям, я покажу вам некоторые необычные явления, которые требуют этих объяснений.

Войдя в здание, мы направились к фотокамере, и пока я стоял возле нее, он развернул сверток, лежавший в углу неподалеку, и взял оттуда несколько мотков проволоки, которые стал растягивать, прикрепляя дальние концы к стене, а ближние к объективу с помощью проволочной вязи. Семь катушек он установил таким образом, образовав на стене семиугольник диаметром около восьми футов, и при этом стоял на табурете. Затем он подошел к камере, просунул голову под черную ткань сзади, сфокусировал объектив и, вынув голову из-под ткани, попросил меня занять то место, которое он только что занимал.

– Теперь я установил минор плоскости под углом сорок пять градусов сзади камеры, – сказал он, – так что вы увидите все объекты, воспроизведенные в прямом положении на горизонтальном экране сверху, а не перевернутыми, как это обычно делается при фотографировании.

Я сделал, как он хотел, и каково же было мое удовольствие, когда я увидел, что смотрю вниз на пленочную поверхность самой изысканной прозрачности, дающую такую проработку деталей, по сравнению с которой тончайшее матовое стекло было бы самым грубым средством для получения изображения.

– Одно из моих собственных открытий, – заметил он, угадав мои мысли. – Эта пленка состоит из особого альбуминозного препарата, нанесенного на тальк.

Мои глаза были прикованы к череде сцен, которые следовали одна за другой. Они следовали друг за другом так быстро и с такой точной регулярностью, что казалось, будто серия последовательных событий сменяет друг друга, как бы разыгрываясь на моих глазах. Я видел, как каменщики, или, скорее, адобелисты, в странных и старинных костюмах, в основном индейцы, накладывали слой за слоем материал один на другой, но так быстро, что работа по строительству росла на моих глазах, как по волшебству. Их движения были настолько быстрыми и точными, что я не успел понять, на что смотрю, как каменщики исчезли, и их сменили штукатуры, чья работа была выполнена столь же удивительным образом. Они тоже исчезли, и я увидел одного из двух художников, которые наносили краску на голые стены с быстротой манипуляций и ловкостью исполнения, от которых у меня перехватило дыхание. Затем появилась движущаяся панорама священнических процессий, которые двигались, как автоматы, с какой-то странной, но слишком поспешной величественностью, подчеркивая великолепие и внушительность церемоний Римской церкви. Сцена сменяла сцену с таким точным и удивительным чередованием формы и сюжета, что мое сознание было заворожено, и я едва понимал, смотрю я на нечто реально происходящее или нет. Цвет, форма, выражение лица, манера одеваться, поведение, жесты – все было на месте и жизненно запечатлено.

Казалось, что я внимательно изучаю деяния многих лет, так быстро образы отпечатывались на сетчатке глаза и так безоговорочно они взывали к восприятию моего мозга. Вскоре стремительно движущиеся фигуры стали расплываться и, казалось, потеряли свою четкость, хотя мое желание рассмотреть их оставалось все таким же острым. Из моей зрительной и умственной задумчивости меня вывело восклицание Милбанка.

– Достаточно ли вы видели? – спросил он, и это прозаическое высказывание резко ударило по моим мыслям. – Если нет, то, боюсь, мы должны сменить камеру, поскольку мой опыт подсказывает мне, что участок стены, на который она направлена, остывает и становится непригодным для дальнейших результатов.

Я в недоумении вынул голову из-под ткани и сказал:

– Что это такое? Что означают эти странные и древние картины, которые только что появлялись на экране?

– Пойдемте в мою комнату, – ответил он, отсоединяя провода от стен и камеры, – и я попробую объяснить.

Мы вернулись в его комнату в монастыре, и он сказал:

– Около двух месяцев назад, как помниться, уже говорил вам, что я приехал сюда из Мексики с намерением получить виды собора, а когда это будет сделано, возобновить свое путешествие. Я сфотографировал внешний вид здания с более чем дюжины различных точек, как вы, несомненно, видели, просматривая мое портфолио. Затем я занес камеру внутрь и продолжил снимать интерьер, главный алтарь, фрески на стенах и внутренние эффекты в целом. Однажды, ближе к полудню, я сфокусировал свой объектив на прекрасной фреске "Тайная вечеря" и принес сюда свою пластину, чтобы проявить и зафиксировать. У меня обычно есть специальные места для моих бутылок с реактивами, так что моя рука механически тянется к ним, в то время как мой взгляд устремлен на проявляемую пластину. Я вылил содержимое бутылки, которое, как я предполагал, содержало пирогалловую кислоту, вещество, которое я использую в качестве проявителя, в градуированную мерку и принялся промывать ею пластину. Процесс, казалось, занял необычайно много времени, и каково же было мое удивление, когда я увидел ряд фигур, проявляющихся на стекле, но мой опытный глаз сразу же понял, что это не те фигуры, что изображены на фресках Тайной вечери. Вместо Христа по центру и стоящих по бокам апостолов, я увидел вереницу монахов в сермяжных одеждах, идущих по проходу, а процессию возглавлял сановник в мантии, стеле, альбе и всех известных атрибутах римской церкви. Я был поражен. Я не мог поверить своим глазам. В недоумении я чуть не уронил фотопластину. К счастью, я этого не сделал, но завершил проявку, а затем фиксацию гипосульфидом натрия. Как только я покрыл пластину лаком, я поместил ее в печатную раму, как только что сделал это, и получил отличный отпечаток с негатива, который я бережно сохранил и покажу вам в ближайшее время. Перед этим я увидел, что вместо пирогалловой кислоты в качестве проявителя я использовал… неважно, что именно. Я не хочу выдавать свои секреты профессионалам, даже если достигнутый удивительный результат был лишь случайностью.

Я слушал с восторженным вниманием, пока Милбанк продолжал:

– Поразмыслив некоторое время, я решил вернуться в собор и посмотреть, смогу ли я снова получить тот же результат. Я сделал это и вставил пластинку, приготовленную точно таким же образом, с тем же йодированным коллодием и той же ванной с нитратом серебра, в камеру, которую я оставил стоять на том же месте четверть часа назад. Я приурочил экспозицию к той же секунде, вернул пластину на место и использовал тот же раствор в качестве проявителя. Я работал пять минут, десять, пятнадцать, но на пластине ничего не появилось – абсолютно ничего. Я был ошеломлен. Я снова сел и задумался над странным несоответствием результатов. Ясно, подумал я, что в этом должна быть какая-то причина. Я вернулся в собор и внимательно осмотрел фреску и стены. Вдруг на меня упал свет. Я заметил, что солнечный свет с того момента, как я сделал первый снимок, перешел с западной стены на восточную. Первый снимок был сделан за полчаса до полудня, второй – через полчаса после. Это было очевидное изменение условий. Но, рассуждал я, солнце не светило на фреску, когда я делал первый снимок. Ни один фотограф, как вы знаете, не делает снимок, когда солнце светит на него в полную силу. Но, рассуждал я, солнце полностью освещало фреску за несколько минут до того, как я выставил пластину. Поэтому фреска должна была быть нагретой – стена была горячей. Это был первый вывод, который я сделал в этой причинно-следственной связи. Я вернулся в эту комнату, сел с первой фотопластиной в руке и задумался. Затем я взял несколько этих книг, которые вы видите на полке, и стал читать. Я читал и размышлял весь день. На следующее утро, после почти бессонной ночи, я вернулся к своей фотокамере и вставил пластину в то же самое время, насколько я мог вспомнить, как я это сделал накануне, ожидая с огромным нетерпением, пока солнце снова не скроется за фреской. Я отнесла фотопластину, словно младенца, на полку для проявки. С трепетом я налил раствор и вскоре с чувством глубокого удовлетворения заметил, что на негативе снова появились фигуры, но не Христа и сопровождающих его апостолов. Но представьте мое удивление, когда я увидел, что, хотя на моей пластине не было изображения "Тайной вечери", на ней не было и процессии монахов, которая проявилась накануне. Вместо этого на ней была изображена группа коленопреклоненных индейцев – полуголых, смуглых, жестоких дикарей, чьи грубые лица не соответствовали смиренной позе, которую они приняли. Но какое мне было дело до странного вида коленопреклоненных индейцев? Я был в восторге, я был вне себя от счастья. Я танцевал и пел, потому что чувствовал, что стою на пороге какого-то великого, неслыханного открытия. В то же время я был озадачен. Не могло быть никаких сомнений в сходстве условий, в которых были сделаны обе картины. Тогда как объяснить разницу в результатах? Но я вас утомляю.

– Напротив, – поспешил ответить я, – вы меня очень заинтересовали, и я не хочу, чтобы вы упустили ни одной детали этого необычайного рассказа.

– Я снова сел и задумался, – продолжал он, – снова читал и изучал. На следующее утро, и день за днем, я наводил объектив на эту и противоположную фрески, всегда заботясь о том, чтобы солнечный свет только что сошел с них, прежде чем я это сделаю. Каждый негатив, который я делал, демонстрировал новые и неожиданные результаты. Ни один из них не был похож на другой даже в самой простой детали, в самой обычной детали. Тогда я совсем перестал фотографировать, у меня теперь более пятидесяти пластин, отпечатки с которых я покажу вам сейчас, и занялся исключительно размышлениями и чтением книг об электричестве и свете, которые мне случайно попались. Я также внимательно изучал свою фотокамеру, чтобы найти хоть какую-нибудь зацепку, которая могла бы привести к разгадке этого обескураживающего явления.

– И могу я спросить, к каким выводам вы пришли? – рискнул спросить я, когда он сделал паузу, несколько ошеломленный тем, что нахожусь в присутствии художника, который до сих пор больше ценил механическое мастерство, чем философские изыскания.

– Я заметил, – продолжал Милбанк, казалось, не обращая внимания на мой вопрос, – что всегда использовал перед объективом диафрагму одного и того же размера. Странно сказать, но мне никогда не приходило в голову изменить диафрагму, которую я использовал во время первого эксперимента и которая была с маленькой апертурой. Часто, как вы знаете, мелкие вещи ускользают от нашего внимания, когда мы думаем о крупных. Я снова провел серию экспериментов с диафрагмами с разными апертурами и обнаружил, что чем меньше апертура диафрагмы, которую я использовал для перекрытия света от объектива, тем четче получалось изображение. Я даже уменьшил апертуру диафрагмы до восьмой части дюйма и при этом добился наилучших результатов, нисколько не удлинив период экспозиции пластинки. Еще одно необычное обстоятельство, о котором я забыл упомянуть, заключалось в том, что на фокусировочном экране из матового стекла на задней панели моей камеры не было видно никакого изображения, и негатив не реагировал ни на какое проявляющее вещество, кроме раствора, который я первый раз случайно использовал. Таким образом, у меня было три существенных факта, из которых можно было сделать выводы: во-первых, что тепло на стене, на которую был направлен объектив, было необходимым условием для получения снимка; во-вторых, что, вопреки обычным законам света, по которым изображения фотографируемых объектов попадают на чувствительную пластину, чем меньше фактического света проходило через объектив, тем лучшие результаты я получал; в-третьих, что изображение после экспозиции могло быть получено только с помощью конкретного реагента, который я использовал, или, по крайней мере, ни с помощью какого другого, к которому у меня был доступ. Это были основы фактов, на которых я должен был работать, из которых я должен был делать свои выводы путем индукции или дедукции, в зависимости от обстоятельств. Я знал, что современной наукой практически доказано, что все силы природы взаимосвязаны, что электричество, тепло, свет, гравитация, импульс взаимозаменяемы в своих взаимоотношениях одна с другой и преобразуются каждая в любую другую. Например, из движения парового двигателя мы можем генерировать электрический свет или теплоту трения, или поднимать тяжелые тела, чтобы придать им динамику или импульс, как нам угодно. То, что мы не можем практически осуществить обратную сторону этого закона в каждом случае, доказывает не неэффективность закона, а нашу собственную. Я также имел некоторое представление о природе таинственной силы, известной как Одическая сила, открытой несколько лет назад выдающимся немецким физиком бароном Рейхенбахом. К счастью, среди нескольких томов, составляющих мою небольшую библиотеку, мне попалась работа, в которой рассматривалась природа этой таинственной силы. Но я не могу сделать ничего лучшего, чем отослать вас к самой работе и зачитать вам несколько отрывков из нее.

Тут Милбанк встал, подошел к одной из полок и достал томик, из которого прочитал следующие отрывки:

– Барон Рейхенбах, один из самых выдающихся ученых Австрии, сделал открытие, что из всех известных элементов и веществ исходит тонкая сила, проявляющаяся в красивых огнях и цветах, которые могут видеть и чувствовать люди, которых он назвал сенситивами?

("Теперь, – сказал Милбанк, обращаясь ко мне, – разве мы не можем представить себе, что вещества могут быть чувствительны к этому своеобразному действию так же, как и люди? И какое более чувствительное вещество, что касается света, мы имеем, чем фотографическая пластинка?")

– Имея просторный замок под Веной, – продолжал он, – прекрасно приспособленный для его исследований, с обилием физических и химических приборов, а также личный кабинет, содержащий минералы и вещества всех видов, он провел тысячи экспериментов, которые растянулись на годы, и были проведены с мастерством, терпением и суровой любовью к истине, которые должны сделать его имя бессмертным, особенно в связи с великой силой природы, законы и явления которой он таким образом открыл. Эту тонкую силу он назвал Од, или Одическая сила. Поскольку эти тонкие невидимые эманации составляют основные принципы всех других сил и вечно действуют во всех вещах, понимание их имеет огромное значение. "Природа вечна", – говорит Рейхенбах. – "Через тысячу миллионов лет одический свет будет течь и сиять так же, как и сегодня, но попытки преодолеть такую истину, когда она однажды найдена и раскрыта, ничтожны и скудны".

("Это как раз та линия аргументации, которой я придерживаюсь", – прокомментировал Милбанк).

– Хотя такие люди, как Берцелиус, великий химик из Стокгольма, и доктор Грегори из Эдинбургского университета, и доктор Эллиотсон, президент Лондонского королевского хирургического общества, и другие выдающиеся мыслители и ученые признавали величие открытия Рейхенбаха, слишком многие и по сей день игнорируют или, скорее, держат себя в неведении относительно всего этого вопроса. Даже такой известный врач, как доктор Браун-Секард, с усмешкой относится к одическим и другим тонким силам, и идут по его следу, тем самым все крепче скрепляя оковы предрассудков своим примером. Доктор Уильям Б. Карпентер, известный физиолог, считает эксперименты барона Рейхенбаха ненадежными, потому что он использовал слишком много женщин для их проверки. На это я отвечу, что, во-первых, его эксперименты скорее были бы ненадежными, если бы он не использовал в этом деле свободных женщин, поскольку женское восприятие тонких сил настолько же превосходит мужское, насколько мужской рациональный талант в целом превосходит женский; во-вторых, барон на самом деле использовал множество мужчин, которые могли видеть запаховые огни, включая профессора Эндлихера, члена Венской академии, барона Августа фон Оберлендера, доктора Рагского, императорского профессора химии в Вене, M. Карла Шуб, натурфилософа, Берлин, доктора Хасса, ординарный врач короля Швеции, и других ученых господ.

("Итак, вы видите, – прервался Милбанк, – что мои взгляды практически поддержаны, если не аналитически, то по духу, некоторыми выдающимися светилами эпохи").

– Одический свет, – продолжал он, – следует тем же законам преломления, что и обычный свет, поскольку он может быть сгущен и сфокусирован линзой, а также тем же законам отражения, хотя те же самые вещества, которые отражают обычный свет, не всегда имеют соответствующий вид для отражения одического света, поскольку последний часто способен проходить через непрозрачные тела и делать их прозрачными.

– Знакомство с этим томом, – продолжал он, – вдохновило меня на новые размышления и заставило поверить, что действие на мою чувствительную фотопластинку действительно оказывал этот одический свет или сила. Но все же я был в затруднении, как объяснить мотив, причину действия этой силы от голой стены на мою пластину. Каким образом, спрашивал я себя, эти изображения были спроецированы на голую стену, покрытую штукатуркой? И не только одно и то же изображение из одного и того же места, но и множество, бесконечная череда изображений, поскольку, как я уже говорил, изображенные картин никогда не были похожи в деталях, хотя и были похожи по характеру, будучи, по сути, изображениями сцен, которые, как мне подсказывали разум и здравый смысл, разыгрывались в этом соборе дни, годы, десятилетия или столетия назад. Проблема казалась слишком огромной для человеческого разума, чтобы справиться с ней, понять или постичь. Тем не менее, рассуждал я, вот факт, неопровержимый факт передо мной, твердый и осязаемый в форме обычных материальных фотографических отпечатков с обычных материальных негативов. От этого факта никуда не деться, и для этого должна быть причина. Я сказал, что в науке нет ничего, пусть даже на первый взгляд загадочного, таинственного и запутанного, что человеческий интеллект, если его правильно применить, не смог бы понять и сформулировать; нет ни одной загадки или проблемы в огромном круговороте природы, к которой мозг не смог бы подобрать ключ. Ах, подумал я, сам мозг! Существует ли более удивительный механизм, будь то в микро- или макрокосмосе? Разве это не скрижаль, материальная скрижаль, на которой записаны все мысли и действия наших прошлых лет, да, и каждый момент этих лет, и эти мысли и действия воспроизводятся нашим интеллектом, иногда по желанию, иногда по законам ассоциации, иногда во сне, и все же они там. В этом факте не было никаких сомнений. Почему же, спрашивал я себя, неорганические вещества не должны обладать такой же силой и действовать по одному из тех таинственных законов, которые иллюстрируют и показывают единство природы? Я был вынужден, более того, я был рад признать, что это может быть так. Но какова, рассуждал я, природа этого прокручивания, этой живописи, этого письма на скрижалях мозга? Молекулярное воздействие на мозговую массу или ткань, ответил я себе. Ни одна картина, ни одна мысль не проникает в мозг через любой из органов чувств, но он изменяет расположение молекул или атомов, составляющих мозг. Но что такое атом? И как получается, что такая бесконечная множественность и разнообразие изменений могут существовать в пределах такого ограниченного пространства, и каждое ощущение, каждая сцена, каждая мысль сохраняются, определенные и неповрежденные, без столкновения одного с другим? Фарадей говорит, что мы ничего не знаем об атомах, а Эттфилд и Тиндалл, хотя и несколько более расплывчатые в своих теориях, охотно признают то же самое. Но все же мы можем подойти к этому обширному предмету и получить некоторое представление об атоме из наблюдений точных наук. Эренберг, занимаясь вопросом инфузорий, подсчитал, что в капле воды диаметром в двенадцать дюймов содержится пятьсот миллионов анималькулей, и, поскольку каждая из этих анималькулей обладает полостью и органами, едва ли можно ошибиться, приписав каждому из них тысячу атомов. Атмосферные бактерии еще меньше – по расчетам, не менее восьми секстиллионов из них могут содержаться в пространстве размером с булавочную головку. Но я утомляю вас наукой.

– Нет, нет, – сказал я, – это служит для того, чтобы убедить меня, что вы в скором времени дадите мне решение этого удивительного вопроса с фотографиями.

– Итак, – продолжал Милбанк, – я был вынужден прийти к такому выводу относительно сцен, которые были воспроизведены на моей сенсибилизированной пластине, подвергнутой линзовому воздействию лучей света, исходящих от голых стен собора, а именно, что за последние сто лет, и в каждый момент прошедших ста лет, поскольку, как вы знаете, собор строился с 1768 по 1798 год, лучи света, исходящие от объектов внутри здания и проецируемые на его стены, последовательно заряжали коллокацию атомов, составляющих эти стены, точно так же, как если бы они проецировались на ткани мозга животного.

– Да, – сказал я, – если допустить, что эта гипотеза верна, то как вы объясните их воспроизведение, то есть то, что они снова проецируются со стены на вашу сенсибилизированную пластину упорядоченным и организованным образом? Скажите мне это.

– Точно так же, как образы воспроизводятся из мозга и проецируются на интеллект, так сказать, по воле или по ассоциации, так же эти сцены и образы воспроизводятся снова из этих мертвых стен, благодаря молекулярным изменениям, вызванным теплом. Нет сомнений в том, что тепло является признанным агентом, вызывающим молекулярные изменения. Что такое свечение красного или белого раскаленного железа, как не движение составляющих его атомов? Вы помните, что я закрепил фотографии только после того, как стена была подвергнута теплотворному действию солнечных лучей.

– Значит, вы хотите сказать, что ваше открытие основано на законах, сходных с теми, которые регулируют действие фонографа. Придайте инструменту обратное движение, и вы воспроизводите звуки и язык, которые дремлют в нем уже неопределенное время, – заметил я.

– Это хорошая аналогия, – ответил Милбанк, – а тот факт, что эти два явления схожи по своему характеру, является еще одним доказательством единства всех естественных законов". Как метко выразился поэт: "Один Бог, один закон, один элемент, И одно далекое божественное событие. К которому движется все творенье".

– Есть еще одна особенность фонографа, – продолжал он, – в отношении которой сходство вполне уместно – как первоначальные звуковые волны, введенные в прибор, были преобразованы в материальную и осязаемую форму на бумажном свитке, способны вновь вернуться в свое первоначальное состояние, так, по моему открытию, первоначальные световые волны были преобразованы в материальную и осязаемую форму атомами, составляющими стену, и, по паритету рассуждений, столь же способны вновь превратиться в световые волны, когда производится обратное действие.

– Я не хочу, – ответил я, – оспаривать правильность вашей теории, но должен признаться, что мне хотелось бы, чтобы она была подтверждена более полной научной демонстрацией. На самом деле, я хотел бы понять смысл всех этих действий.

– Я рассмотрел этот вопрос, – задумчиво сказал Милбанк, – и считаю, что нашел разгадку необычного явления в том любопытном сочетании электрических и светящихся сил, которое барон Рейхенбах назвал "одической силой". Итак, что такое электричество, как не вибрация поляризованных атомов? А что такое свет? Гроув приписывает свет как "вибрации или движению молекул материи". Тиндалл считает, что молекулы светящихся тел находятся в состоянии вибрации, и эти вибрации принимаются тем, что он называет "светящимся эфиром", и передаются через него в виде волн. Этот "светящийся эфир", по его мнению, заполняет пространство и окружает атомы тел. То есть, я полагаю, что нет такой компактной субстанции, атомы которой были бы окружены и пронизаны этой тонкой жидкостью. Это должно быть как в случае раскаленного металла. Почему бы не быть так и с другими веществами? Изложив эти постулаты, я утверждаю, что атомы стены, под воздействием возбуждения, вызванного теплом, которое является коррелятом электричества, изменили свое расположение, вибрировали и породили колебания окружающего их светящегося эфира, который, в свою очередь, колебался наружу, ударялся о диафрагму объектива моей камеры, и, соприкасаясь с металлом, превращался в ту таинственную одическую силу, о которой мы пока почти ничего не знаем, атомы преломлялись через мой объектив на сенсибилизированную пластинку, с которой они проявлялись и выводились веществом, обладающим соответствующими для этого флуоресцирующими свойствами.

– Но тогда, – сказал я, – как вы объясняете разнообразие ваших фотографий?

– Просто тем, что малейшие градации тепла достаточны, чтобы вызвать различия в молекулярном расположении, и что световые волны, посылаемые стеной, точно и безупречно отвечают на каждое изменение, когда оно происходит. Вы должны помнить, что я просто даю вам лучшее решение, к которому я еще не пришел, для этого самого необычного природного явления, и оставляю на ваше собственное усмотрение принять или отвергнуть его, как вы считаете нужным.

– Я признаю, – ответил я, – что, хотя этот предмет технически труден для понимания, вы подкрепили свою позицию несомненными авторитетами и безупречной логикой.

– Факт, во всяком случае, не вызывает сомнений, – заметил Милбанк, подходя к двери и беря в руки пластину, которая была выставлена на солнце. – Факты – упрямая вещь, и лучшее, что мы можем сделать, это выстроить теорию в соответствии с ними.

Он открыл раму и опустил отпечаток в ванну с хлоридом золота, чтобы тонировать его перед закреплением.

– А пока, – заметил он, протягивая мне объемистый альбом, – взгляните на это портфолио и скажите мне, что вы думаете о его содержимом.

Я перевернул его и рассмотрел одну за другой три или четыре дюжины восхитительных фотографий, выполненных в лучшем стиле известного художника. Я был удивлен и обрадован увиденным, но, зная источник, из которого они были получены, мое восхищение смешивалось со значительной степенью благоговения. Я понял, что передо мной череда сцен, произошедших много лет назад в древнем соборе Сан-Ксавьер-дель-Бак. Тем не менее, четкость очертаний, ясность контуров, изысканность отделки были такого характера, что не оставляли сомнений даже у самого малого знатока искусства, что они выполнены с натуры. Величественные экклезиасты, иезуиты с кроткими лицами, крупные и грузные францисканцы, хористы с ясными лицами, монахини в сермяжных одеждах, сверкающие украшения были изображены такими, какими они существовали в действительности. Поднятый посох, дымящееся кадило, коленопреклоненные индейцы – все это было в этой странной картинной галерее, дивной и неповторимой. С любопытством, сродни благоговению, я перелистывал страницы этого странного альбома. Ни одна сцена не была похожа на другую, и хотя Милбанк заверил меня, что они были подшиты в том порядке, в котором были сделаны, персонажи и одеяния сцен, казалось, сменяли друг друга в случайном порядке. Например, на одной из фотографий стоял пожилой падре, но с физиономией с ярко выраженными носом и подбородком, которую я сразу же узнал в молодом аколите следующего изображения.

– Тепло, мой дорогой сэр, ничего, кроме тепла, – прохладно объяснил Милбанк. – Иногда я перескакиваю через столетие за пять минут. Возраст моих картин зависит от количества тепла, которое воздействовало на стену, или от продолжительности времени, прошедшего до того, как я выставил пластину после этого.

– Но предположим, – сказал я, – что ваша стена не целая – что тогда? Ваши записи будут потеряны.

– Я так и предполагал, – ответил он, – ведь поверхностные рассуждения естественно приводят к такому предположению. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что пластина, намеренно направленная на часть стены, с которой отвалилась не только штукатурка, но и два или три дюйма твердого саманного камня, дала мне такие же хорошие результаты, как и вся часть по бокам пролома. На картине не было ни малейшего изъяна – ничего, что свидетельствовало бы о том, что первоначальное изображение было утрачено из-за несчастного случая.

– Это еще более удивительно, – сказал я, – но как вы это объясняете?

– Я думал над этим, – ответил Милбанк, – и пришел к выводу, что атомные смещения не поверхностны, а проходят прямо через вещество, на которое они воздействуют, точно так же, как, по известному выражению, годовые кольца сохраняют одинаковый контур в каждой части распиленного бревна. А почему бы и нет? Атомы лежат так бесконечно близко друг к другу, что для изменения их расположения требуется применение более тонкой силы, чем простое сцепление. И, – продолжал он с большим оживлением, чем прежде, – неужели вы полагаете, что природа настолько плохой мастер, что позволит потерять свои записи из-за такой ничтожной случайности, как разрушение части вещества или даже всего вещества, которому были переданы световые впечатления от сцен, разыгранных под ее покровительством? Помните, что световые волны исходят от каждой сцены, от каждого тела, составляющего эту сцену, не в одном направлении, а во всех. Отпечаток этих световых волн одинаков для всех и проникает в сердце каждого. Дерево, скала, горный склон, земля, само небо – это скрижали, на которых она пишет все, что прошло под их взором. Пока на нашей планете существует хоть что-то, запись всех деяний записана на всех тех из них, которые находились в зоне вибрации действий – все, что нужно узнать, это как расшифровать запись. Я указал путь. Но пусть сама планета разрушится – разве тогда записи будут потеряны? Нет, ничего не будет потеряно. Светящиеся электронные волны уходят в пространство из каждой точки, от каждого объекта, еще до того, как эта планета перестала быть просто сплошной сферой газа. Они не потеряны. Они все еще накатывают и разбиваются на бесчисленных далеких и несметных звездных берегах. И каждая из них еще будет прочитана – естественным образом, мой дорогой сэр, естественным образом. В том, на что я указал, нет ничего мистического. Все может быть объяснено к вашему удовлетворению и сведено к простому естественному закону. Я просто хочу, чтобы вы осознали этот факт.

– Я не могу не удивляться, – сказал я, поразмышляв минуту или две над необычными открытиями, свидетелем которых я был, – простоте действия, с помощью которой были получены эти результаты.

– Простота, мой дорогой сэр, – ответил Милбанк, – это главный закон природы. Чем проще мы делаем наши машины, наши изобретения, наши нравы, наши законы, тем ближе мы подходим к общему счастью и точной истине. Не стоит недооценивать вещь или человека из-за их простоты. Сложность ведет к ошибке, а ошибка – к печали.

Я посмотрел на часы. Было полпервого. И, пообещав Милбанку, что непременно опубликую его необыкновенное открытие, когда доберусь до Сан-Франциско, я тепло пожал ему руку, сел на свою лошадь, которую тем временем подвел к двери один из папаго сестры Терезы, и неторопливо поскакал в Тусон. Из некоторых намеков, которые он сделал во время нашего разговора, я понял, что он намерен остаться в Аризоне на некоторое время и попытаться, фотографируя Касас-Грандес и другие достопримечательности подобным образом, прийти к определенному знанию о древних расах, населявших плодородные долины рек Колорадо, Гила и Салинас за столетия до постройки Сан-Ксавьера. Я не мог не размышлять о том, как полезно открытие моего друга для прояснения многочисленных исторических сомнений, пока поезд медленно двигался по пустыне. Например, насколько богаты точной историей сцены, изображенные на Капитолии в Вашингтоне, лондонском Тауэре, Лувре в Париже, Колизее в Риме, цоколях Акрополя, сладострастных изгибах Альгамбры, пирамидах, перистили Карнака, разрушенных столбах Персеполиса и всех других точках человеческого интереса, в которых, согласно теории Милбанка, и, несомненно, его практике, также можно было бы сделать так, чтобы перед современными глазами предстали чудесные сцены и секреты прошлого. Я также не мог не думать о том, какую помощь открытие моего друга окажет в раскрытии темных деяний, если его просто применить к голому и неопровержимому свидетельству стены, ведь я упустил из виду, что, по его мнению, применение электрического света будет столь же эффективным, как и солнечного, если действие в то время было окутано темнотой. В действительности, возможности того, что может быть достигнуто этим таинственным агентством, почти безграничны.

1885 год

СЕМЕЙНЫЙ СКЕЛЕТ

Некоторые из моих читателей, возможно, помнят маленькую придорожную гостиницу на окраине Аламеды, где обычно останавливаются экипажи, когда их обитатели совершают увеселительную поездку за город. Хотя она и не так хорошо известна многим, как некоторые более претенциозные гостиницы на той же дороге, она, тем не менее, приобрела и сохраняет репутацию хорошей кухни и хорошего вина у немногих – обстоятельство, которое скорее говорит в его пользу, чем наоборот, для тех, кто избегает публичности и суеты более популярных курортов. Иногда в этой гостинице устраиваются тихие маленькие ужины, которые планируют и съедают различные представители литературных и артистических профессий города, радующиеся на час или два избавиться от запахов Рима – иначе говоря, летних ветров и пыли Сан-Франциско. Заведение принадлежит несколько степенному и неразговорчивому французу средних лет, которого мы назовем Пьером Дю Буа, который вместе со своей женой и дочерью быстро и вежливо удовлетворял потребности своих гостей.

Не так давно случилось так, что небольшая компания из шести человек, и я в том числе, встретились однажды летним вечером в этой пригородной гостинице и поужинали в уютной комнате, окна которой выходят на сад и кустарники к западу от дома. Разговор, который в начале ужина велся на самые разные темы, в последнее время перешел на тех чудаков, уродов и монстров в животном мире, которых госпожа Природа иногда порождает по рассеянности, и, если я правильно помню, тема была довольно подробно обсуждена с Минотавра из древней классической басни до созданных монстров музеев Барнума и Дайма, каждый из компании добавлял свой пример в общий фонд из прочитанной информации или личного опыта, пока тема не оказалась под угрозой смерти от полного истощения. Мы закуривали сигары, готовясь к кофе, когда были несколько удивлены, увидев нашего хозяина, который покинул комнату за минуту или две до этого, и который, как я заметил, беспокойно вертелся во время ужина и, по-видимому, проявлял большой интерес к разговору, хотя и не присоединялся к нему. Он вернулся с несколькими увесистыми бутылками с зелеными этикетками в руках и под мышками, которые он торжественно поставил на стол и сказал:

– Джентльмены, позвольте мне иметь удовольствие предложить вам немного вина. Это то, что хранилось у меня в подвале с тех пор, как я снял этот дом десять лет назад, и, уверяю вас, оно прекрасное. Я взял на себя смелость послушать ваш разговор во время ужина, и он меня глубоко заинтересовал. У меня самого был весьма занимательный опыт общения с тем, что вы называете чудом природы, и если это вас не утомит, я сяду и расскажу вам об этом, пока вы пьете вино. Я думаю, вам понравится то, что вы услышите.

Конечно, мы были в восторге от того, что какой-то новый свет прольется на предмет, о котором мы говорили, с точки зрения личного опыта, и наш хозяин, после того, как он торжественно провел предварительную процедуру извлечения пробок из бутылок, которые он только что принес, сел и рассказал следующее странное повествование, основные моменты которого здесь воспроизведены, с опущением идиом и манер, которые не имели никакого отношения к истории:

Поскольку я в значительной степени связан с этой историей, джентльмены (начал мсье Дюбуа), необходимо, чтобы я сначала рассказал вам кое-что о себе. Мне пятьдесят пять лет, и я более пятнадцати лет живу в Калифорнии, приехав сюда прямо из Франции, когда мне было сорок, из-за тех самых обстоятельств, о которых я собираюсь вам рассказать. Я родился в 1830 году в департаменте Луара, в поместьях виконта де Превиля, чей замок стоит, как вы, возможно, знаете, на правом берегу Луары, недалеко от Орлеана. С тех пор, как я был мальчиком, я жил в замке, поступил на службу к виконту в качестве пажа, чему я, несомненно, обязан своим знакомством с обычаями и этикетом светской жизни, в которых, я надеюсь, вы не нашли меня несовершенным. С двенадцати до двадцати лет я служил пажом, а затем меня повысили до личного слуги или камердинера виконта. За два года до этого виконт женился на дочери соседнего дворянина, и брак был очень счастливым, за исключением того, что он еще не был благословлен потомством. Поэтому я вспоминаю радость, с которой вскоре после этого по замку прошел шепот о том, что виконтесса вот-вот станет матерью. Наконец, появление в замке нескольких джентльменов в черных мундирах из Парижа и суматоха среди женщин показали, что критическое время приближается. В течение следующих двух дней, когда мои обязанности привели меня в окрестности апартаментов виконтессы, многое из того, что произошло, попало в поле моего зрения. Я заметил, что джентльмены из Парижа выглядели мрачнее, чем когда-либо, и во время одной из их консультаций, когда я вошел в комнату, в которой они находились, чтобы забрать то, что я забыл там, я услышал, как один из них сказал: "Симптомы с каждым днем становятся все серьезнее и тревожнее. Я боюсь, что мы не сможем вытащить ее".

На следующее утро, прежде чем я вошел в комнату виконта, я узнал, что виконтессы больше нет, что она умерла ночью, и что врач выполнил так называемую операцию кесарева сечения, чтобы спасти ребенка. Поэтому я был вполне готов к чрезмерному унынию, в котором я нашел своего хозяина, который сидел, закрыв лицо руками, и когда он поднял глаза, посмотрел на меня как сумасшедший и яростно приказал мне убираться с глаз долой. Все то утро и весь день я ждал в его прихожей, готовый ответить, когда он позовет меня, но никакого призыва не последовало, как только я рискнул открыть дверь, я увидел виконта, сидящего в той же позе, очевидно, погруженного в тупое оцепенение. Я подслушал разговор двух врачей, когда они шли по длинному коридору мимо открытой двери вестибюля апартаментов виконта. Один сказал другому:

– Я бы рекомендовал не предпринимать никаких шагов такого рода. Позвольте природе идти своим чередом. Он, конечно, не сможет выжить.

На что другой ответил:

– Если бы отец не был виконтом, я бы отдал пятьдесят тысяч франков за обладание им.

– Тише! – сказал первый. – Нас может услышать камердинер.

Вы можете себе представить, насколько мое любопытство было подогрето тем, что я только что услышал, поскольку я не мог избавиться от ощущения, что замечания врачей относились к новорожденному младенцу. Я заметил также, что у медсестер, когда они ходили взад и вперед по коридору, был мрачный и испуганный вид, совершенно не похожий на суетливую важность, которую женщины всегда принимают в подобных случаях. День тянулся, и ближе к вечеру, не дождавшись зова от моего хозяина, я рискнул войти в комнату и спросить, не принести ли ему чего-нибудь перекусить. Он снова поднял голову с яростным взглядом и закричал: "Прочь!" таким ужасным голосом, что я в ужасе выбежал из комнаты, не смея больше приближаться к нему в тот день.

На следующее утро я снова собрался с духом, чтобы войти в его комнату. Я нашел его полулежащим на кушетке. На мой вопрос, могу ли я что-нибудь для него сделать, он кротко, как ребенок, попросил принести ему кофе. Оно, казалось, оживило его, и он позволил себя одеть, как это обычно происходило, хотя его поведение было как у человека, получившего сокрушительный, ужасный удар. Затем он приказал мне идти в детскую.

– Спроси, – сказал он, – как, – и здесь он, казалось, сделал паузу, словно сомневаясь, какое слово использовать, – как это.

Я сделал все, как он хотел, и одна из медсестер приказала мне сказать виконту, что "все идет хорошо". Новость, казалось, не произвела вдохновляющего эффекта на моего хозяина, который все еще сохранял то же удрученное настроение, что и раньше. Они, однако, усилили мое любопытство относительно младенца, к которому они относились. В течение следующих нескольких дней все продолжалось примерно так же. Один за другим доктора отбыли в Париж, их зловещий вид ничуть не утратил своей мрачности, по крайней мере, если судить по внешнему, несмотря на хорошо заполненный конверт, который я вручил каждому, когда он уходил. Бедная виконтесса была похоронена в семейном склепе в часовне замка, при этом никто не присутствовал, кроме убитого горем мужа и нескольких старых семейных слуг.

По прошествии нескольких недель мой хозяин, безусловно, восстановил часть своего потерянного настроения и стал более естественным в своих манерах, хотя и не веселым. Однако я заметил одну вещь, которая показалась мне странной. Он никогда не приближался к детским комнатам, где содержался младенец. Раз в день он посылал меня узнать, всегда используя одно и то же выражение: "как там оно". На этот вопрос я, как обычно, получал все тот же ответ, что "все идет хорошо".

Эта постоянно повторяемая фраза только еще больше разжигала мое любопытство, но, несмотря на многочисленные попытки, которые я предпринимал, под тем или иным предлогом, получить доступ в комнату медсестер, я всегда терпел неудачу. Однако я пришел к одному выводу, и он заключался в том, что ребенок, судя по энергичным крикам, доносившимся из детской, должен быть определенно здоров. Но это не объясняло тайну, которую видели медсестры.

Дела шли своим чередом, пока, наконец, не прошел почти год с рождения таинственного младенца и смерти бедной виконтессы. Тем не менее, я нанес обычный ежедневный визит в детскую, и получил тот же неизменный ответ. Тем не менее, пронзительные детские крики свидетельствовали о живучести их источника. Однажды виконт заперся и сел писать. Закончив, он вручил мне три письма, чтобы я передал их почтальону. Я видел, что они были адресованы трем врачам в Париже, и пришел к выводу, что виконт по какой-то причине решил вызвать трех врачей, которые посещали нас год назад; и когда три дня спустя эти джентльмены появились в замке, я поздравил себя с точностью своих предположений. Я про себя решил, что теперь я раз и навсегда проясню тайну, окружающую младенца в детской. В тот же день, после приема врачей в своих личных апартаментах, виконт вышел оттуда в сопровождении своих гостей и направился к детской, в которую, как я теперь заключил, он собирался войти впервые. Я был прав. Дверь открылась и закрылась за ними, не дав мне возможности заглянуть внутрь, хотя я следил за группой так внимательно, как только осмеливался, в надежде увидеть что-нибудь, что утолило бы мое любопытство. Почему я, рассуждала я, ближайший и самый доверенный слуга виконта, должен быть отстранен от участия в тайне, которая все это время была собственностью тех двух женщин? Я был вынужден сделать вывод, который теперь я вижу вполне понятным, что, во-первых, мой возраст – мне был всего двадцать один год – не был таким, чтобы внушать доверие к моей осмотрительность, если предположить, что существовала какая-либо причина для проявления этого ценного качества; и что, во-вторых, не было никакой необходимости делать меня хранителем тайны, связанной с детской, как это, безусловно, было в случае с женщинами. Медсестры, я должен добавить, опровергли общепринятое представление о неспособности женщины хранить секреты, сводя на нет все мои хитрые попытки проникнуть в эту тайну дерзостью, обольщением или лестью.

Примерно через час компания вышла из детской и вернулась в апартаменты виконта. Они вошли, дверь за ними закрылась, и я остался в прихожей. Приготовьтесь, джентльмены, к поступку с моей стороны, за который я приношу извинения и который на таком расстоянии во времени заставляет меня смеяться и чувствовать стыд за себя – я приложил глаз к замочной скважине, и когда я обнаружил, что обитатели комнаты были вне моего зрения, я приложил ухо и прислушался. Но, тогда, помните, мне был всего двадцать один год. Я мог различать голоса, и виконт заговорил первым.

– Господа, – сказал он, – вы видите, что ваши предсказания ошибочны. Прошел год с момента рождения этого… этого… И все же мы должны помнить, что это моя плоть и кровь – мой ребенок. Неужели ничего нельзя сделать – ничего со стороны таких выдающихся ученых, как вы, – чтобы избавить меня от ужасной дурной славы, которая будет связана с моей фамилии, если существование этого… когда-нибудь станет достоянием общественности? Нельзя ли, например, провести операцию, с помощью которой можно было бы удалить одно из лиц, не причинив вреда младенцу?

– Невозможно, мой дорогой виконт, невозможно, – ответили врачи. – Любая операция, подобная той, о которой вы упомянули, повлечет за собой разрушение органов чувств, действующих непосредственно на мозг, и никто не даст гарантий положительного результата.

– На этой стадии младенчества невозможно, – сказал другой, – определить, какая степень связи существует между лицами этой двойной головы. Поэтому вы должны извинить меня, виконт, за то, что я сейчас высказываю какое-либо мнение относительно того, что должно быть сделано.

– В любом случае, – заметил третий, – Природа почти наверняка освободит нас от всякой ответственности в этом вопросе. Насколько мне известно, нет ни одного зарегистрированного случая выживания какого-либо аномально развитого младенца после младенческого возраста.

Обсуждение закончилось решением, что лучше всего позволить природе идти своим чередом, и соглашением со стороны врачей, что они должны нанести еще один визит в замок через год, если младенец все еще будет жив.

С этого времени визиты виконта в детскую стали более частыми. Казалось, что однажды лед был сломан, естественная привязанность отца к своему отпрыску преодолела отвращение, которое он испытывал ранее. Я не получал никаких "официальных указаний" на предмет младенца и, конечно, был слишком осторожен, чтобы дать виконту понять, что у меня были какие-либо подозрения о том, что было что скрывать, и ограничивал свои наблюдения, когда я их делал, такими выражениями, как "Я полагаю, дорогой маленький младенец, должно быть, чувствует себя замечательно, его легкие такие здоровые", или "Виконт простит меня за то, что я поздравляю его с жизнеспособностью наследника родовых поместий Превиля". При этом последнем замечании, сделанном со всей мыслимой тактичностью, виконт мрачно хмурился и прерывал меня каким-нибудь властным приказом. Поэтому я решил выждать время.

Что ж, прошел год, детская была такой же шумной, как и обычно, и, верные соглашению, три доктора снова посетили замок. Из их разговора я узнал достаточно, чтобы понять, что они были удивлены здоровьем младенца, и это было обсуждено перед их отъездом – отчасти, без сомнения, из уважения к теперь уже заметной привязанности виконта к своему ребенку, отчасти, также, к естественной профессиональной гордости, которую врачи испытывают, приводя трудный случай к хорошему финалу и отчасти из научного желания стать свидетелем исхода экстраординарного физиологического явления – что не следует жалеть усилий, чтобы спасти и вырастить ребенка, если бы это было возможно.

Прошел еще один год, в течение которого детская наполнялась топотом маленьких ножек, а также детским лепетом, который теперь сменился младенческим визгом. Это было естественно и так и должно быть, но что показалось мне неразумным и непонятным, так это то, что, казалось, плачут и разговаривают двое детей, а не один. Я был уверен, что могу различить разницу в интонации и тоне, как если бы один ребенок звал другого, а другой отвечал. Возможно ли это, подумал я, но не важно, тайна скоро прояснится – по крайней мере, для меня.

И снова доктора нанесли ежегодный визит и, как обычно, остались наедине с виконтом, хотя на этот раз я мало что понял из того, что происходило, поскольку они сидели в другой комнате апартаментов, слишком далеко от прихожей, чтобы я мог слышать. Однако, похоже, был разработан какой-то план действий в отношении ребенка, поскольку, когда врачи встали, чтобы уйти, и направились к моей приемной, я услышал, как один из них сказал:

– Это будет ваш самый верный и безопасный путь, виконт; постоянно скрывать одно из лиц, как вы делали до сих пор. Таким образом, приучая это лицо скрывать с самого раннего рассвета разума, оно будет считать свое состояние естественным и не будет стремиться его изменить. Медсестры уверяют вас, что ребенок никогда не получал пищу через этот рот и горло – следовательно, чувство вкуса с этой стороны неразвито. Однако речь и слух кажутся столь же совершенными с одной стороны, как и с другой; обе стороны, по-видимому, одновременно развились в этом отношении .

– Еще не поздно, – заметил другой голос громким и бесчувственным тоном, – уничтожить органы зрения и речи в одном лице, что сразу устранило бы ряд трудностей с пути, которым мы решили следовать.

– Нет, нет!

Я слышал, как виконт быстро воскликнул:

– Я не смогу этого вынести. Пусть все будет так, как мы договорились.

Затем вся компания вышла.

После этого я стал более решительным, чтобы проникнуть в тайну, чем когда-либо. Вскоре после того, как случай предоставил мне возможность сделать это прямо на моем пути. Я не упоминал, что в хорошую погоду одна из медсестер выводила ребенка проветриться в уединенные уголки сада. В таких случаях я, как и другие, замечал – поскольку ходили слухи, что с ребенком виконта де Превиля что-то случилось, хотя никто точно не знал, что именно, – что головка младенца была плотно завернута в ткань, когда его несли руки медсестры. Теперь, когда ему исполнилось три года, и его начали водить за руку, а иногда разрешали побегать, было замечено, что ребенок носит большой и очень необычный головной убор и имеет странную привычку наклонять голову набок, хотя я слышал и видел, как няня предупреждала его, что он должен держать свою голову прямо. В остальном юный виконт был хорошо сложенным, подвижным ребенком с розовыми щеками, яркими глазами и чистым, звонким смехом. Чистый, звонкий смех? Да, и веселый голос. Но, как я уже говорил, казалось, что два голоса – один ясный, а другой приглушенный – лепетали, пока ребенок играл.

Насколько я помню, это было летом – то ли в мае, то ли в июне, – когда ребенок гулял по саду со своей няней. Я видел их, когда шел в сторожку с письмами виконта, а когда возвращался, заметил ребенка, играющего в загоне за садом, где содержалось несколько коров. Я тоже был удивлен, увидев, что он был один – няни не было видно. Пока я шел, я увидел, как он подошел к одной из коров, которая, как коровы часто делают с детьми, опустила рога и подбросила малыша в воздух. Я немедленно подбежал и обнаружил, что ничего плохого не произошло, но я нашел нечто большее. Я обнаружил, что в суматохе его головной убор растрепался, открывая странное, но совершенно необычное зрелище. Передо мной на траве на спине лежал ребенок с одной головой, но с двумя лицами.

Возможно, я смогу описать это вам лучше, джентльмены, попросив вас представить ребенка, лежащего на спине с повернутой головой в профиль, показывая половину лица. Затем, там, где должен быть затылок, была другая половина лица, также в профиль, обращенная в противоположную сторону от первой. Ребенок, почти сразу, как я подошел к нему, сел и с удивлением повернул ко мне сначала одно лицо, а затем другое. Затем я увидел, что оба лица были идеальными, за исключением ушей. Это было так, как если бы линия была проведена перпендикулярно от макушки головы через уши, по обе стороны от этой линии головы, одна пара ушей выполняла обязанности для обоих лиц. Или, чтобы провести еще более простое сравнение, как если бы две головы были разделены перпендикулярно по линии, проходящей через уши, а затем передние части голов соединились на линии разреза. Для того, кто смотрел прямо на любое из лиц, не было ничего, что могло бы хоть в малейшей степени указать на то, что за этим скрывалось, кроме этого своеобразного уродства уха. На этой двойной голове было множество волос, которые вились надо лбом на обоих лицах, хотя я не мог не отметить, что цвет этих волос был намного темнее с одной стороны, чем с другой.

Пока я стоял, как громом пораженный, перед этим необычайным чудом природы, меня внезапно привели в чувства голоса виконта и няни, которые подбежали в один и тот же момент. Их первым побуждением было убедиться, что ребенок не пострадал. Удовлетворившись этим, охваченная ужасом медсестра начала торопливо поправлять свалившийся головной убор, что означало, конечно, прикрытие одного из лиц тяжелой драпировкой. Это послужило сигналом для необычайного количества криков и плача с обработанного таким образом лица, сопровождаемого детским приступом ярости в форме ударов ногами и борьбы руками, обнаженное лицо тем временем плакало и стонало, как будто сочувствуя что-то, чего оно еще не совсем понимало. Виконт наблюдал за происходящим, как будто был полностью поглощен этим, затем мгновение спустя, повернувшись ко мне, громовым голосом приказал мне убираться.

Ошеломленный тем, чему я стал свидетелем, и чисто по привычке, я подчинился, хотя к тому времени, когда я добрался до замка, моя кровь вскипела от того, что я не мог не думать о бесчеловечном обращении няни с ребенком. Постоянно размышляя об этом в течение дня, я постепенно пришел к решению, которое большинство людей сочли бы для человека в моем положении экстраординарным. Я решил возразить маркизу. Это был, без сомнения, опрометчивый поступок, смелый поступок, беспрецедентный поступок для слуги – упрекать своего хозяина по поводу обращения с собственным ребенком этого хозяина. И все же я решил это сделать. Я не смог бы оставаться на своем месте и часа дольше, если бы не высказал виконту свое мнение по этому поводу. Страдания малыша возбудили все мои добрые чувства.

В тот день я пошел в апартаменты виконта, как обычно, в пять часов, чтобы одеть его к обеду. Когда я вошел внутрь, я почувствовал себя несколько напуганным тем, что предпринял, но прежде чем я смог что-либо сказать, виконт указал на стул и сказал:

– Пьер, сядь.

Я так и сделал.

– Пьер, – продолжал он, – я всегда был для тебя добрым хозяином, не так ли?

Я поклонился.

– Случай, – продолжил он после паузы, – сделал вас сегодня обладателем тайны, которая затрагивает честь моего дома. Могу ли я положиться на то, что ты будешь её хранить?

– Господин виконт, – ответил я, вставая, – вы были добрым хозяином для меня, и вы можете положиться на то, что я свято охраняю честь вашего дома, но я не мог не увидеть страдания этого маленького ребенка сегодня. Все мои чувства говорят мне, что над младенцем совершается надругательство. Вы сами не могли не заметить его борьбу и крики, когда его другое лицо было скрыто головным убором. Я говорю вам прямо, месье виконт, что я не могу оставаться у вас на службе, пока это оскорбление не будет исправлено.

– Ты свободен идти, – холодно ответил он.

– Но даже тогда, – сказал я, – я должен считать своим долгом сообщить об этом властям.

Я видел, как он задрожал и побледнел. Я знал, что это приведет к той самой огласке, которой он так старался избежать. Виконт пристально посмотрел на меня, словно раздумывая. Наконец он сказал:

– Пьер, я думаю так же, как и ты. Поверьте мне, мое сердце обливается кровью за ребенка. Но что мы можем сделать? Вы хотите, чтобы я обнародовал это дело на весь мир, позволив открыто увидеть ребенка таким, какой он есть?

– Для этого нет повода, хозяин, – ответил я. – Пусть два лица будут свободны в стенах их собственной детской, а когда они выйдут за границу, пусть будут прикрыты легкими и воздушными головными уборами. Таким образом, вы будете относиться ко всем одинаково и не причинять вреда ни одному, ни другому, как это происходит сейчас. Если ребенка воспитывают так, чтобы он знал свое положение в этом отношении, он естественным образом согласиться с этим, и когда он вырастет, он добровольно будет соблюдать правила, которые регулировали его детство.

Я был удивлен сам себе, когда сказал это. Целесообразность, казалось, напрашивалась сама собой в данный момент. Остроумие часто обостряется, джентльмены, необходимостью сказать что-нибудь, под влиянием момента, по существу.

– Пьер, я думаю, что идея хорошая, – сказал он наконец. – Это необходимо выполнить.

И это было осуществлено. Виконт действительно был человеком нежных чувств, хотя я верю, что он пожертвовал бы чем угодно ради чести своей семьи. План, который я предложил, казался, однако, удачным компромиссом между его естественным и искусственным принципом, и, что касается меня, я обнаружил, что поднялся в глазах моего хозяина и, следовательно, стал с ним в еще более близких и доверительных отношениях, чем раньше, хотя я никогда, как многие на моем месте сделали бы, не воспользовался этим.

Чтобы лучше осуществить мои планы, мы распространили слух по замку и окрестностям – нянек мы были вынуждены использовать в своих интересах для выполнения этого плана – что все это время было два молодых виконта вместо одного, хотя люди никогда не могли внятно понять, почему так получилось, что только одного из детей когда-либо видели одномоментно.

Прошло еще три года, в течение которых молодой виконт, которого при крещении назвали Виктором-Жюльеном, вырос и набрался сил. Договоренность была скрупулезно выполнена, ребенок был настолько полностью под контролем своих нянек, что ни одно лицо никогда не возражало против того, чтобы его закрывали вуалью, и заставляли хранить молчание о том, что было известно виконту, медсестрам и мне в его "тихий" день. Врачи тоже регулярно посещали его ежегодно, и хотя тот, кто предложил уничтожить язык и глаза Жюльена – теперь мы называли лицо, которое изначально было обречено постоянно оставаться закрытым, Жюльеном, – предсказал неприятности, когда ребенок достигнет зрелого возраста, если это вообще произойдет, но это не было их сигналом идти наперекор желаниям или идеям такого либерального клиента, как виконт де Превиль, и они соответственно тепло поздравили его с достигнутыми результатами, положили в карман свои обычные гонорары и ушли.

После этого, на седьмой день рождения молодого виконта, я получил неожиданное повышение. Виконт сказал мне, что я буду освобожден от личного ухода за ним, и что, поскольку Виктор-Жюльен теперь перерос контроль своих сиделок, от услуг этих добрых дам можно будет отказаться, и я должен считать себя единственным наставником и опекуном юного виконта.

– Ибо, – сказал виконт, – я знаю вас с детства и могу полностью положиться на ваше благоразумие. Это правда, что ваше образование и общие знания ограничены, – я не стыжусь признаться в этом, джентльмены, – но вы обладаете достаточными знаниями о жизненных пристрастия, полученными от меня, чтобы следить за тем, чтобы мой сын вел себя как джентльмен, а что касается знаний, я могу позволить ему вырасти невеждой и джентльменом, чем доверить его заботам кого-то более квалифицированного, но менее преданного, чем вы, кто мог бы разгласить секрет и поставить под угрозу честь моей семьи.

Мои предыдущие знания о моем ученике ограничивались тем, что я видел его один или два раза в день и делал ему замечание, возможно, один или два раза в неделю, когда он проходил мимо меня в коридоре. Тогда я с большим любопытством и интересом приступил к своим обязанностям. Моей первой обязанностью было познакомить ребенка с его новыми комнатами. Детская должна была быть закрыта, и для меня и для него были подготовлены новые совмещенные апартаменты. Как хорошо я помню, как вошел в детскую в тот летний вечер. Няни, узнав о новом разрешении, были в слезах. Мальчик тоже был в слезах, его руки обнимали шею одной из женщин и целовали ее одним из своих лиц, в то время как другое лицо выполняло аналогичное действие с другой. Я разделил плачущее трио (или квартет) так осторожно, как только мог, и повел расстроенного ребенка в его новые апартаменты. Его любопытство вскоре взяло верх над печалью.

Как ребенок, он бродил из одной части комнат в другую, жадно осматривая каждый новый предмет искусства, стол, книгу, картину или игрушку, к которым он подходил. Было удивительно наблюдать за быстротой, с которой его голова меняла положение на шее, так что сначала одно лицо, а затем другое оказывалось в положении, позволяющем смотреть прямо на предмет, перед которым стояло его тело. Тем не менее, я быстро перестал удивляться, когда подумал, что движение его шеи было совершенно нормальным, поскольку, поскольку естественное положение шеи требовало, чтобы каждое лицо смотрело в сторону от тела, требовался только круговой поворот на девяносто градусов в любую сторону, чтобы выставить любое лицо вперед – движение, на которое, как я обнаружил, моя собственная шея была вполне способна, даже без постоянной практики, к которой юный виконт был приучен чуть ли не с младенчества.

Мальчик уже выучил алфавит и даже научился читать простые слова у своих нянек, так что поначалу у меня были небольшие хлопоты. Я обнаружил, что его (или, скорее, их) восприимчивость была удивительной. Я говорю "их", потому что быстро обнаружил, что каждое лицо, или полголовы, действовало и думало независимо от другого – другими словами, впечатления, полученные через глаза, ноздри или небо одного лица, не передавали соответствующего впечатления другому. Звуки, однако, воспринимались без разбора обоими, поскольку одна пара ушей была общей для обоих.

Была также примечательная особенность на шее. На самом деле было две шеи – по одной на каждое лицо – что касается трахеи, пищевода и всех других передних органов шеи, позвоночник проходил, как это было неизбежно при таком расположении, вверх по центру шейного отдела, и поэтому не было никаких внешних признаков его существования вообще. Все телесные ощущения, от шеи вниз, также были общими для обоих. Если бы я ущипнул молодого виконта за ногу, и Виктор, и Жюльен закричали бы. Из всех этих обстоятельств я пришел к выводу, что Виктор и Жюльен были отдельными личностями, поскольку каждый воспринимал информацию, полученную из любых других источников, кроме звука или прикосновения; если бы я дотронулся до лица Виктора, Жюльен сказал бы, что его коснулись, но если Виктор прочитал отрывок из книги про себя, Жюльен ничего об этом не знал. Возможны были только устные инструкции с моей стороны, которые могли быть получены одновременно обоими.

Волосы Виктора были темными, у Жюльена – светлыми там, где они соприкасались со лбом, и они сливались незаметными переходами на макушке, где цвет был каштановым. Черты их лица также не были похожи, у Виктора оно было более массивным и выраженным, чем у Жюльена, даже в таком раннем возрасте. Воля Виктора также, по-видимому, была сильнее, потому что, когда я поднял какой-то странный предмет, чтобы спросить их, говоря: "Что это?" – лицо Виктора поворачивалось первым, чтобы увидеть его. Так же, когда мы играли в мяч на нашем корте, именно лицо Виктора часто выступало вперед, даже в один из его "тихих" дней, когда он знал, что должен был оставаться скрытым, хотя я не настаивал на этом правиле жестко, когда мы были наедине.

Другой особенностью было то, что два лица спорили и разговаривали друг с другом – иногда даже ссорились, когда им случалось захотеть делать разные вещи одновременно, каждый желал по-своему контролировать действия тела. Хотя, как я уже говорил, юного виконта, когда он был младенцем, кормили только через рот Виктора, как только Жюльен получил свободу, он быстро научился пользоваться своими органами чувств, и его вкусы отличались от вкусов Виктора. Для их лучшего размещения во время еды, был сконструирован полукруглый стол, внутри вогнутой дуги которого стоял стул молодого виконта; лицо Виктора смотрело через правое плечо, лицо Жюльена – через левое. Это устройство было разработано, чтобы удовлетворить обоих, каждый из которых требовал исключительного использования руки на той стороне тела, к которой обращено лицо, в качестве компромисса с первоначальным устройством, при котором Виктор монополизировал обе руки для еды и, удовлетворив аппетит тела, тем самым успокаивал аппетит Жюльена, а также его собственный, тем самым лишая последнего удовольствий от стола, от чего тот сильно возмущался. Из этого вышло, что с годами правая рука выполняла волю Виктора в других вещах, помимо еды, а левая – Жюльена. Я наблюдал, следуют ли ноги тому же правилу, но обнаружил, что это не так, передвижение является результатом взаимопонимания между двумя мозгами, иногда обсуждаемого, но чаще молчаливо понимаемого. Много раз я восхищался любопытным зрелищем двух лиц, сосредоточенно читающих разные книги, которые держали перед собой предназначенной лицу рукой. Я мог прийти только к одному выводу относительно этого аномального существа, главным образом к тому, что оно состояло из двух различных индивидуальных разумов, каждый из которых обладал независимыми эмоциональными и другими способностями, далеко не гармоничными, существующими в состоянии вынужденного союза, неохотно признаваемого обоими. Простите меня, джентльмены, если я выражаюсь невразумительно; хотя я много изучал этот вопрос – что еще мне оставалось делать? – с помощью некоторых метафизических трудов в библиотеке виконта, и вот к какому выводу я пришел.

Годы проходили скучно, рутинно, наш круговорот деревенского существования мало что менял. Юный виконт переходил от детства к юности, и взаимоотношения Виктора и Жюльена мало менялись, за исключением того, что я только что описал, за исключением того, что их различия в темпераменте и чертах лица стали более выраженными. Он очень мало выходил за пределы территории замка и никогда не оставался без присмотра ни виконта, ни меня. Когда их разум стал способен понять их аномальное положение в мире, ни Виктор, ни Жюльен не возражали против добровольного соблюдения правила о том, чтобы быть завуалированными в некоторые дни. Была сконструирована проволочная маска, закрывающая лицо, чтобы обеспечить идеальную вентиляцию, и искусно скрывая париком цвета волос Виктора или Жюльена, в зависимости от обстоятельств, создавала полную иллюзию; и, кроме того, что голова и волосы выглядели несколько массивными, не было ничего, что могло бы выдать скрытую тайну. Время шло, и молодой виконт достиг зрелости и благоразумия, вуаль перестала быть предметом споров, но была оставлена на взаимное пожелание братьев. Таким образом, не было ничего необычного в том, что молодой виконт входил в гостиную, где сидела компания, с лицом Жюльена, скрытым париком цвета воронова крыла, и виконт представлял его как "моего сына Виктора", немедленно удалялся и через минуту возвращался с лицом Жюльена, выглядывающим из-под копны светлых кудрей, представляясь вторым сыном виконта. Итак, за ужином Виктор удалялся после первых блюд, в то время как Жюльен заканчивал трапезу, извиняясь за отсутствие брата, или наоборот. Обман был так хорошо отработан, так тщательно и с такой взаимной терпимостью разыгрывался самими актерами, что единственное, что примечательного было, так это то, что два брата никогда не появлялись одновременно. Это, однако, было заметно только близким друзьям семьи или членам семьи. Первые были слишком хорошо воспитаны, а вторые слишком сдержанны, чтобы комментировать этот вопрос. Фактически стало известно, что по семейным обстоятельствам два брата никогда не должны появляться одновременно; и это правило соблюдалось в самых отдаленных воспоминаниях всех, и это обстоятельство стало рассматриваться как само собой разумеющееся. На самом деле, было бы сочтено чудом и совершенно противоречащим обычному порядку вещей, если бы оба молодых виконта появились одновременно.

Теперь все было настолько гармонично в жизни его двойного сына, что виконт был вне себя от радости. Виктор и Жюльен, казалось, приспосабливались к различиям в характере друг друга. Велика была моя гордость и удовлетворение наблюдать за этим, ибо разве их образование и воспитание не были полностью в моих руках? Я начал думать, что эти гармоничные отношения никогда не будут нарушены. Но, увы! Тщетны человеческие надежды. Наконец-то пришел конец, причем странным и ужасным образом.

Я помню, что события, о которых я собираюсь рассказать, произошли в 67-м году, в год Парижской выставки. Компания друзей останавливалась в замке летом, и среди них некий благородный маркиз с юга Франции с очень милой дочерью. Не думаю, что я видел много более прекрасных женщин, чем мадемуазель де Сен-Томон – Женевьева, как называли ее родители, – и у меня тоже были хорошие возможности. Она была великолепной брюнеткой с царственной осанкой, с чувственными формами, какими обладают только женщины, рожденные под южным солнцем в возрасте семнадцати лет. Ее блестящие глаза, блестящие волосы цвета воронова крыла и мечтательная томность в каждом ее движении вскоре вызвали печальный хаос в сердце двойного юноши. У него было, увы! одно сердце, хотя у него и было две головы.

На второй день после приезда Сен-Томондов я начал опасаться последствий. И Виктор, и Жюльен были представлены, как обычно, накануне. Виктор пригласил юную леди на обед и не уступал места Жюльену до самого конца трапезы, несмотря на неоднократные намеки, которые последний давал ему, подталкивая его левой рукой, и несколько явных отказов от другой руки – ибо она все еще сохраняла свою древнюю преданность Жюльену – чтобы донести еду до рта Виктора. Однажды мне даже показалось, что я услышал шепот протеста из-под волос Виктора. Когда последний, наконец, встал из-за стола, Жюльен так спешил занять его место рядом с прекрасной Женевьевой, что едва дверь за темноволосым Виктором закрылась, как вошел светловолосый Жюльен. Все эти мелкие детали прошли под моим наблюдением, поскольку я теперь был мажордомом в доме и намеренно проявил сверхинтендантство в столовой по этому случаю. Мне показалось, я заметил также, что молодая леди уделяла больше внимания замечаниям Жюльена, чем Виктора, и более мило улыбалась ему, когда он угощал ее каким-нибудь лакомством. Она даже весело рассмеялась, когда злобному Виктору удалось, контролируя правую руку, пролить немного вина на ее платье. Мне также снова показалось, что я уловил негромкое замечание, на этот раз из-под льняного парика Жюльена, которое звучало как "Ты поплатишься за это".

Жюльен, однако, на этот раз имел преимущество и знал это. Между братьями была договоренность – я не могу удержаться от употребления этого термина, – что их общее тело должно удалиться в конце ужина, чтобы завершить дальнейшие приготовления к разделению вечера между ними в гостиной. Однако на этот раз Жюльен подал даме руку – правую – несмотря на сильное подергивание Виктора, что потребовало от него всей его изобретательности, чтобы извиниться.

– Я так мало общался с вами за ужином, – сказал он, – что вы должны позволить мне еще немного прислуживать вам сегодня вечером, прежде чем я уйду. К сожалению, у меня скоро помолвка, которую я не могу разорвать, хотя я надеюсь вернуться, чтобы пожелать вам спокойной ночи.

Эта небольшая речь, предназначенная, как я мог видеть, как для Виктора, так и для мадемуазель, успокоила меня. Я дрожал, как бы Жюльен не зашел слишком далеко и не возбудил сверх меры страстный темперамент своего брата – такое положение вещей могло привести к разоблачению, которое я не смел даже представить. Я увидел, однако, что не ошибся в своей оценке самообладания Виктора. За исключением очень заметного подрагивания светлого парика, закрывавшего его лицо, он не подавал никаких признаков понимания тех пустяков, которые его брат изливал на ухо прекрасной провансальке. Как бы мне этого ни хотелось, я не мог придумать никакого предлога, чтобы последовать за ними в гостиную в то время, хотя примерно через полчаса мое беспокойство взяло верх, и я вошел, якобы с сообщением для моего молодого хозяина Жюльена. Я нашел его наслаждающимся тет-а-тет с мадемуазель де Сен-Томон в углу, и когда я подошел, я услышал, как она со смехом заметила:

– Да что с вами такое, господин де Превиль? Ты только и делал, что ерзал и вздрагивал весь вечер. Надеюсь, мое общество не настолько неприятно, чтобы сделать вас несчастным.

– Прошу прощения, месье и мадемуазель, – сказал я, подходя к ним с очень глубоким поклоном, – но мне жаль напоминать месье Жюльену, что джентльмен из Орлеана, с которым у него была назначена встреча сегодня вечером, уже полчаса ожидает его. Но, мадемуазель, другой мой молодой хозяин, месье Виктор, послал меня спросить, свободны ли вы.

Мне показалось, что я заметил, как розовые губы мадемуазель Женевьевы надулись, когда я это сказал.

– О, неужели? – спросила она. – Должна сказать, очень вежливо с его стороны было оставить меня за ужином.

С этими словами мы оба поклонились и вышли из комнаты.

Едва мы добрались до маленькой прихожей, где хранились парики и маски, как разразилась буря, которую я так долго ожидал.

– Я научу тебя, как обращаться со мной, – закричал Виктор.

– Кто это все начал? – возразил Жюльен.

– Хорошо, я покажу вам, что я не собираюсь навязываться, – решительно сказал Виктор. – Я теперь весь вечер буду сидеть в гостиной, и ты не скажешь ей "спокойной ночи", как обещал.

– Это мы еще посмотрим, – насмешливо ответил Жюльен. – Если она спросит, где я, возможно, я приду, не так ли?

– Мои дорогие мальчики, – перебил я их успокаивающе – им было всего восемнадцать, и я любил их, как если бы они были моими собственными детьми, – Вы доверитесь мне? Вы оставите регулирование этого вопроса мне? Я буду беспристрастно относиться к обоим. Сейчас восемь часов. Мы ложимся спать в десять. Будет справедливо, если месье Виктор будет наслаждаться обществом мадемуазель до пяти минут десятого, поскольку он был лишен его на весь вечер, а затем месье Жюльен войдет и пожелает спокойной ночи. Согласны, джентльмены?

Последовало угрюмое согласие с этим договором, хотя никто не произнес ни слова. Итак, я натянула маску на лицо Жюльена, нацепила поверх нее черный парик Виктора и проводила его в гостиную. Когда он подошел к милой де Сен-Томон, я понял, что её прием будет не очень сердечным, но, поскольку у меня не было предлога оставаться в комнате, я не могу сказать, что произошло. Без четверти десять Виктор вышел, мрачный, как грозовая туча. Когда я снял маску с Жюльена, его лицо сияло. Между ними начались обычные препирательства, но теперь они были более ожесточенными и яростными, чем когда-либо. Затем Жюльен вошел и пожелал мадемуазель спокойной ночи. По нежному огоньку в его глазах, когда он вышел, и по хмурому выражению лица Виктора, когда я снял с него маску, я не мог не догадаться, в какую сторону пошло предпочтение мадемуазель. Сейчас, однако, не было произнесено ни слова. В тишине, более зловещей, чем произнесенные слова, двое моих подопечных удалились в свои апартаменты.

Только в последние три месяца молодому виконту выделили отдельные апартаменты. До этого я занимал в качестве спальни одну из четырех комнат, которые были у нас общими. Теперь, однако, было решено предоставить Виктору и Жюльену более широкие привилегии, учитывая их возраст и сдержанное поведение, виконт считал, что это сделает их более самостоятельными. Их новые апартаменты находились в одной из массивных башен, примыкающих к замку, и к ним можно было попасть из коридора через дубовую дверь необычайной толщины. Моя собственная комната, хотя и смежная, не соединялась с их – я постоянно использую множественное число, настолько отчетливо стало известно виконту и мне, что Виктор и Жюльен были полными индивидуальностями, хотя и обитали в одном теле. Однако было намеренно устроено так, что смежная комната, которую я занимал, сообщалась с их комнатой через потайную панель в стене, которую можно было открыть по желанию с помощью пружины, и через которую можно было отчетливо слышать все разговоры, даже когда она была закрыта. Это была одна из парадных палат Де Превиллей. Таким образом, когда братья ложились спать, я должен был следить за тем, чтобы их желания, какими бы они ни были, были учтены. В ту ночь я следовал за молодыми виконтами на почтительном расстоянии, не желая вмешиваться до тех пор, пока не возникнет необходимость в том, что, по всем признакам, могло перерасти в ссору. С немалыми опасениями я услышал, как массивная дубовая дверь мрачно захлопнулась за медленно шагающей и молчаливой фигурой, когда она вошла, и я отправился в свою комнату с твердой решимостью проявлять строгую бдительность этой ночью, чтобы ничего не случилось с моими любимыми подопечными; ибо, зная их расположение друг к другу так хорошо, я чувствовал неопределенный страх перед последствиями, если возникнет серьезная ссора. Мои опасения были небезосновательны, как покажет результат.

Возможно, прошло четверть часа после того, как я лег спать, когда я услышал неясные звуки, доносящиеся через потайную панель, что заставило меня сначала сесть в кровати, а затем вскочить с нее, чтобы прислушаться более внимательно. Когда я приблизился к панели, тихие звуки превратились в сердитые голоса, и я использовал все преимущества, которое давало мое положение, чтобы услышать, что говорилось.

– Я очень хорошо знаю, что ты подло воспользовался мной, – услышал я голос Виктора. – Ты так долго оставался с ней после ужина, что не мог не произвести на нее впечатление. Любой мог. Тебе не нужно хвалить себя за это. Я говорю – любой мог бы.

– Я ответственен за чувства леди? – возразил Жюльен. – Она просто предпочла меня тебе, вот и все.

– О, я слышал каждое сказанное слово, – с горечью ответил Виктор. – Тебе не нужно ничего мне об этом рассказывать. Ты очень хорошо сыграл со своими красивыми речами. О, да.

– Ну, у тебя был такой же шанс, не так ли? – ответил Жюльен. – Я слышал все, что ты сказал; и хотя ты старался изо всех сил и говорил очень хорошо, она, похоже, не обратила на это особого внимания, не так ли?

– Ну, хорошо, – свирепо сказал Виктор, – я согласен, что сегодня у тебя все получилось лучше, но подожди до завтра. Если я не изменю все это и не поменяюсь с тобой ролями, я отрекусь от себя, вот и все.

– Предположим, я помог бы тебе избавить себя от хлопот? – спокойно ответил Жюльен.

– Что ты хочешь этим сказать? – с любопытством спросил Виктор.

– Как ты думаешь, ты слышал все, что мы говорили? – ответил другой.

– Что за вопрос? – воскликнул Виктор. – Как я могу не слышать все, что ты говоришь, так же, как и ты можешь не слышать то, что я говорю?

– Даже когда мы говорим шепотом? – учтиво осведомился Жюльен.

– Ну, нет, – признал Виктор. – Очень тихий шепот, я согласен, мы не можем различить. И теперь, я вспоминаю, когда вы были с ней в последний раз, как раз перед тем, как пожелать ей спокойной ночи, на минуту или две повисло несколько подозрительное молчание. Мне показалось, что я услышал звук шепота. Ну, и что это было?

– Просто я попросил Женевьеву быть моей, – тихо ответил Жюльен.

– И что она сказала? – спросил Виктор дрожащим от волнения голосом.

– Она согласилась, – просто ответил Жюльен.

– Ты лжешь! – закричал Виктор в ярости.

– Я клянусь, что это правда, – голос Жюльена прервался с подавленным глотком, как будто он задыхался.

В комнате был звук, как будто люди боролись, как будто тяжелое тело падало, как будто кто-то катался по полу. За этим последовала серия судорожных вздохов. Я встревожился.

– Убери свою руку от моего горла! – услышал я крик Жюльена.

– Нет… – ответил голос Виктора и слово заканчилось вздохом.

К этому времени я был совершенно встревожен. Взволнованный, я потянулся к пружине панели и с силой толкнул ее. Было ли это из-за того, что сила, которую я применил, вывела из строя механизм пружины, или он уже был изношен или заржавел, он не сработал. Я дико толкал и нажимал на него, звуки борьбы и удушья тем временем не ослабевали внутри. Он не двигался. Снова и снова я в исступлении бился о панель – крепкий дуб сопротивлялся моим усилиям. Я бросился к двери своей комнаты, распахнул ее и через мгновение был у двери в покои моих подопечных. Увы! Как я и ожидал, они были заперты изнутри. Теперь единственным выходом было поднять на ноги домочадцев, даже рискуя раскрыть тайну двойственной сущности молодого виконта.

– Помогите! помогите! – крикнул я, выбегая в коридор. – Один из моих молодых хозяев в припадке.

Не прошло и минуты, как сильные руки взялись за дубовую дверь. Я почувствовал необъяснимый ужас от зловещей тишины внутри. На массивный дуб навалились ломы, рычаги и топоры, но прошла еще целая минута, прежде чем дверь была взломана. С грохотом она распахнулась внутрь, унося с собой почти всех обитателей замка, которые взволнованно сбежались к этому месту.

– Отойдите! – крикнул я, перегораживая путь во внутреннюю комнату, где, как я знал, находился мой подопечный. – Отойдите! Вы хотите убить своего молодого хозяина? Воздух – это то, чего ему нужно. Никто не входит в другую комнату, кроме виконта и меня.

Виконт, бледный, дрожащий и взволнованный, протиснулся сквозь толпу вперед, и мы вместе вошли в спальню его сына и закрыли за собой дверь. Нашему взору предстало поразительное зрелище. Там, на спине, на полу лежал молодой виконт, два его лица были видны в профиль, такими, какими я впервые увидел их на траве в загоне замка пятнадцать лет назад, но теперь оба были мертвенно-бледными и черными от удушья. К каждому горлу была крепко прижата рука, пальцы безжалостно вонзились в кожу. С первого взгляда мы поняли, что молодой виконт мертв. Виктор и Жюльен задушили друг друга до смерти.

В замке и во всем мире было объявлено, что именно Жюльен умер во время припадка. Именно лицо Жюльена было открыто, когда тело молодого виконта положили в его погребальный гроб. По Жюльену плакала мадемуазель де Сен-Томон, и к его бледному лицу она клала яркие цветы, не думая о том, что на подушке под ним лежит лицо Виктора и что именно из-за любви к ней бедные юноши сражались и умирали. Люди не были удивлены, когда им сказали, что Виктор был так потрясен смертью своего брата, что не имеет возможности присутствовать на похоронах. Они также сочли это естественным, когда вскоре после этого услышали, что Виктор отправился в тур по состоянию здоровья со мной в качестве компаньона и опекуна. Это я хотел перемен и покинуть печальную сцену, где все, кого я любил, лежали мертвыми. Прошло пятнадцать лет, джентльмены, с тех пор, как я приехал в Калифорнию. Я надеюсь, джентльмены, я внес что-то интересное в виде информации о причудах природы. Принимая во внимание опыт молодого виконта, у которого, хотя и было две головы, было только одно сердце. Так чем человек любит – головой или сердцем?

1885 год

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СНОВА СТАЛ МОЛОДЫМ

На днях я случайно зашел в офис моего друга, врача и хирурга с прекрасной репутацией, с которым я близок, чтобы поболтать четверть часа или около того, как я часто делаю, если он не занят, в такое время он привык рассказывать мне обо всем новом, что появлялось в терапевтической науке. В данном случае я застал своего друга с несколько озабоченным видом и, подумав, что, вероятно, он не хотел, чтобы его беспокоили в этот момент, я уже собирался уходить, заметив:

– Я вижу, ты занят, и загляну в другой раз.

Но он позвал меня и я вернулся.

– Нет, – сказал он, – я рад, что ты пришел. Я только что получил письмо от старого друга, в котором вспоминается одно из самых странных событий в моей жизни и одно из самых странных, если не самое странное, в анналах хирургии. Ты не торопишься? Садитесь, и я расскажу тебе об этом, так как уверен, что это тебя заинтересует.

– Я не думаю, что я когда-либо рассказывал вам, – продолжал доктор, когда я сел в кресло, – о замечательной хирургической операции, которую я когда-то провел в сфере переливания крови. Возможно, вы осведомлены о патологии операции и, возможно, о том, в каких случаях и в какой степени она считается допустимой в обычной практике; как, например, случаи слабости, вызванные кровотечением или другими причинами. Возможно, вы также знаете, что многое было сделано для демонстрации преимуществ, получаемых от этой операции; эксперимент, показывающий, что переливание крови некоторых даже низших животных, таких как телята, в вены человека не сопровождалось никакими вредными последствиями, а, наоборот, принесло ощутимую пользу, разница в качестве кровяных телец и других молекулярных составляющих крови, по-видимому, не создавала препятствий на пути ассимиляции.

Я выразил свое согласие, и доктор продолжил.

Конечно, (продолжил он) очень легко понять, почему животные должны использоваться в этих экспериментах чаще, чем человек. Их гораздо легче достать по одной причине. Не всегда возможно найти хороших людей, которые будут готовы расстаться с частью своей крови за вознаграждение. Но я также не хочу останавливаться на этом моменте, а скорее на методе, при котором обычно проводится переливание, то есть с помощью искусственной трубки для соединения вены человека, отдающего кровь, с веной человека, получающего ее; жидкость пропускается через такую соединительную трубку с помощью шприца или какого-либо другого устройства. Такие методы я всегда считал неуклюжими и неудовлетворительными, поскольку они могут вызвать свертывание жидкости при прохождении через воздух и по другим причинам, в которые мне не нужно вдаваться. Более того, я всегда искал возможность проверить практичность и пользу метода применения этого процесса, который, по моему мнению, устранит все трудности, с которыми он сталкивается в настоящее время. Наконец-то представилась такая возможность, и, хотя я до сих пор воздерживался от разговоров об этом, письмо, которое я только что получил и которое я вам сейчас зачитаю, заставило меня вспомнить об этом. Итак, если у вас есть полчаса свободного времени, я расскажу вам все.

Несколько месяцев назад меня познакомили с одним английским джентльменом из богатой семьи, который в то время сделал Сан-Франциско своей штаб-квартирой, как я узнал впоследствии, в надежде встретиться со своим сыном, который около года назад отправился в кругосветное путешествие по восточному маршруту. Отец, как я уже сказал, человек состоятельный, несколько месяцев назад задумал встретиться со своим сыном в этом месте, откуда они могли бы отправиться домой в компании. Молодой человек, похоже, обладающий пытливым складом ума, делал много обходных путей и тратил в поездке больше времени, чем предполагалось изначально, и так получилось, что старший мистер Вичерли, его отец, соответственно задержался в Сан-Франциско дольше, чем предполагал. Общность вкусов в одной или двух деталях сильно сблизила нас, и однажды было решено, что мы отправимся на охоту на уток в какой-нибудь удобный район; мистер Вичерли, как и большинство состоятельных англичан, страстно любит спорт, а я, как вы знаете, довольно преданный приверженец самого Нимрода. Бухта Томалес была выбрана для демонстрации нашей доблести, и, соответственно, в одно прекрасное утро мы отправились туда с намерением взять трехдневный отпуск, поскольку я мог преспокойно оставить свою практику в руках моего помощника.

Мы взяли с собой обычную спортивную экипировку, за которую отвечал один человек, и, отправившись по дороге на Северное побережье, разместили свой лагерь в Томалесе, где мы были недалеко от воды. Залив Томалес, как, возможно, вы знаете, рай для охотников на уток в сезон охоты. Я не имею в виду, однако, в настоящее время испытывать восторг по этому поводу, поскольку это не то, о чем я хотел бы рассказать. Достаточно сказать, что охота в наш первый день была хороша, Уичерли показал себя отличным и внимательным стрелком, в то время как я был удивлен, обнаружив, что я в такой же хорошей форме, как и был, учитывая дезадаптацию в отношении охоты, в которую я попал в последнее время.

Однако, как показало наше предприятие второго дня, событиям не суждено было продолжаться с прежней гладкостью. Как раз в тот момент, когда мы отталкивались от берега – я уже был в лодке и держал носовое весло, в то время как Уичерли сделал прыжок, и, как назло, то ли забыв, где были ружья, то ли неправильно рассчитав свой прыжок, приземлился как раз там, где его левая нога зацепилась за курок одного из них, таким образом спустив его и выпустив весь заряд дроби в свою правую ногу. Он мгновенно упал навзничь на кормовое сиденье, в то время как мужчина, который как раз в этот момент собирался прыгнуть за ним, увидев, в чем дело, вместо этого направил свои силы на то, чтобы вытащить лодку обратно на сушу.

Через мгновение я был рядом с раненым и, с помощью нашего санитара, наконец, благополучно уложил его на берег. К несчастью, я оставил свой карманный футляр с инструментами в отеле, когда менял пальто тем утром, и поэтому с самого начала был, так сказать, беспомощен, но очень скоро я разрезал карманным ножом правую штанину моего друга, из нижней части которой обильно текла кровь, и тогда я увидел, какая травма была нанесена. По положению раны и струящейся крови было легко увидеть, что задняя большеберцовая артерия была переребита, и что, если не будут приняты срочные меры, мой друг очень скоро истечет кровью до смерти; так что, как временная мера, и действительно единственное, что можно было сделать в этом случае я сделал обычный жгут из своего носового платка и кусочка палки, и мне удалось частично остановить кровотечение.

Следующее, что нужно было сделать, это доставить раненого туда, где ему могли оказать помощь. Мы были более чем в миле от нашего жилья, и я обшаривал местность во всех направлениях глазами в надежде увидеть какую-нибудь повозку или другое транспортное средство, на котором его можно было бы безопасно и быстро перевезти. На суше не было видно ничего – даже домов – и только одна или две лодки в заливе, которые были слишком далеко, чтобы быть полезными. Нужно было что-то делать немедленно, так как неизвестно, как долго продержится такой жгут, который я сделал, поэтому у меня возникла идея соорудить что-то вроде носилок из весел, что мы и сделали, связав их все четыре вместе канатом. Грубая поделка, скажете вы, но она послужила нам, потому что Уичерли потерял сознание, и мы вообще не смогли бы нести его без какого-нибудь приспособления такого рода.

Что ж, через несколько минут у нас были готовы носилки, и, уложив его на них так удобно, как только могли, каждый из нас взял свой конец и начался наш марш домой. Наше продвижение, как вы можете себе представить, было медленным, так как Вичерли, хотя и не был тяжелым человеком, весил где-то около ста шестидесяти фунтов, но весла сделали существенную прибавку к нему, и человек, который держался за концы лопастей внешней пары, очень предусмотрительно оставив рукоятки своему работодателю, я очень хорошо видел, что его очень беспокоили острые углы, хотя он переносил это со стоической твердостью. Следует надеяться, что дополнительные выплаты, который он получил за дневную работу, дополненные моим собственным рецептом, оказались спасительным бальзамом для его натертых рук.

Мы двинулись через холмистые пастбища к востоку от залива, тащась с нашей ношей, мужчина впереди, а я сзади, чтобы не спускать глаз с моего друга, и прошли, наверное, с четверть мили или около того, когда я с беспокойством заметил, что некомфортное передвижение, которому подвергалось тело, начинало сказываться на бинтах раненой ноги, хотя я укрепил ее, как мог, запасными пальто, которые у нас были.

Как раз в тот момент, когда я обдумывал целесообразность остановки носилок, чтобы более тщательно изучить ситуацию, мы внезапно увидели фермерский дом, примерно в пятидесяти ярдах от нас, который теперь впервые был виден с вершины холма, который мы тогда пересекали. Это было одно из тех молочных ранчо, которые распространены в Марине и других скотоводческих округах, представлявшее собой просто набор загонов с несколькими каркасными зданиями, предназначенными для добывания молока и размещения молочника и его помощников. Однако главное здание, которое я без труда определил как семейный особняк, было просторным, аккуратным и солидным; а аккуратный, ухоженный вид загонов и хозяйственных построек на фоне холмистых зеленых пастбищ, простирающихся насколько хватало глаз, создавал приятную картину аркадского спокойствия, очень приятную в любое время, но особенно в этот момент для человека в моем положении с грузом в двести фунтов на руках и тревожным чувством, что этот вес может стать мертвым во многих смыслах, если не будет быстро достигнута гавань для отдыха. В то же время мой товарищ по мученичеству впереди бросил вопросительный взгляд через левое плечо, кивнув на дом, на что я ответил согласием, и мы направили наши шаги к входной двери.

Прежде чем попасть туда, я мысленно решил не принимать никаких отказов со стороны домовладельцев, если они, будут склонны отказать в убежище раненому человеку; поскольку мой опыт дал мне понять, что требования гуманности часто преодолеваются интересами, или целесообразностью, или страхом неприятностей, или чем-то еще; и я решил использовать всю свою дипломатию и знание человеческой природы, чтобы встретить любое сопротивление аргументами, которые лучше всего подходят для его преодоления – короче говоря, если алчность может быть затронута там, где человечество было упрямо, не должно быть недостатка в золотых убеждениях.

Мои опасения, однако, оказались беспочвенными, так как наш прием был лучше, чем можно было желать. Две девушки, которые подошли к двери на наш стук, отпрянули с криком тревоги, что было естественно, увидев нас, что быстро привело к появлению полной, похожей на их мать женщине, которая сначала была так же поражена; но это быстро превратилось в сочувствие, когда они узнали истинное обстоятельство происходящего и что от них требовалось. Прежде чем мы закончили разговор, к нам присоединился мужчина средних лет с открытым лицом, в котором я с радостью угадал хозяина этого места, и было получено необходимое разрешение отнести раненого, который только начинал приходить в сознание, внутрь, где были размещены комфортабельные апартаменты, отданные в наше распоряжение.

И это было вовремя, потому что способ компрессии, который я был вынужден использовать, оказалась слишком слабым для большой подвздошной артерии, на которую был наложен жгут, и как только мы уложили Уичерли на кушетку, поток, которого я опасался, снова вырвался наружу, к ужасу добрых людей в доме. Однако теперь я был в гораздо лучшем положении, чтобы действовать, чем на пляже у лодки, и смог установить компрессию в месте разрыва, а также выше по ноге, и к тому времени, когда мужчина, которого я отправил верхом за моими инструментами сразу по нашему прибытию, вернулся, я держал дело под контролем. Достаточно сказать, что очень скоро после этого раненый чувствовал себя настолько хорошо, насколько можно было ожидать, единственной причиной тревоги сейчас была крайняя слабость, вызванная большой потерей крови, которую он испытал, и риском вторичного кровотечения.

Именно во время дежурства у постели Вичерли – когда произошел несчастный случай, было раннее утро, – я разработал сюжет, который составляет суть моей истории, и к полудню у меня созрел план. Больной человек настолько пришел в сознание, что я мог вводить стимуляторы, но я был убежден, что, если не будут приняты решительные меры, шансы на то, что он в конечном итоге восстановится после такой большой кровопотери, были невелики, ибо, когда человеку исполняется сорок пять, как я знал, Уичерли было именно столько, каким бы крепким ни было его телосложение, он не обладает восстановительными способностями человека, который на пятнадцать лет моложе его.

Поэтому я решил попробовать переливание крови. По правде говоря, с профессиональной точки зрения я скорее поздравил себя с тем, что случай предоставил мне такую великолепную возможность продемонстрировать превосходство моей любимой теории. Я также решил, что в этом случае будет не достаточно перелить кровь какого-либо обычного животного, но что всеми правдами и неправдами я добуду самую молодую и лучшую человеческую кровь, которую только можно достать, чтобы она текла взамен той, которую потерял мой друг Вичерли. Моя интуиция подсказывала мне, что на таких тучных пастбищах, как эти, где дышат чистым воздухом с бодрящим климатом, питаются самой сытной пищей, прекрасно упражняются на свежем воздухе, среди многочисленных подручных, которых нанял наш молочник, должны быть прекрасные образчики для донора.

Именно тогда с чувствами, сродни чувствам охотника, который преследует самого сильного самца в стаде после того, как пометил его как своего, я с нетерпением ждал появления помощников молочника во время полуденной трапезы и критически изучал физические особенности каждого, как отдельно, так и всей группой, проходящих под окном, где я стоял.

И я не был разочарован. Среди дюжины или двух голов, которые прошли мимо, я увидел двоих, которых я инстинктивно выделил как тех, кто должен послужить моему делу и благополучию моего друга, поделившись силой из источника своей жизни, чтобы дополнить и пополнить её в моем друге. Красивые, сильные, с чистой кожей, рослые парни лет двадцати, они были, очевидно, тевтонского происхождения, возможно, немного медлительны и тяжеловаты в движениях, но в одном не было сомнений – не требовалось второго взгляда на их румяные щеки, чтобы убедить даже менее сведущего человека, что они обладали практически неограниченным запасом того, что было необходимо для моей цели – чистого жизненного флюида, который я искал, Но, прокручивая этот вопрос в уме, я вскоре увидел, что на пути к получению согласия от любого из этих парней будут огромные трудности. Какой бы невинной ни была операция на самом деле и, если уж на то пошло, скорее полезной, чем иначе, для людей, привыкших к полноте и избытку крови, таких как эти тевтонские юноши, я был вынужден признаться себе, что молочники скорее всего не являются знатоками хирургии, и что я столкнусь с вероятным сопротивлением или предубеждением лишь при об одном упоминании о такой вещи, как вскрытие вен и забор крови из их тел.

Затем я взвесил шансы добиться их согласия путем сокрытия истинного характера операции, и снова, искушая их алчность тем, что, несомненно, покажется им богатым вознаграждением за их услуги, и еще используя авторитет своего работодателя – самый сильный аргумент для немецкого народа.

Наконец, я решил испробовать все три варианта, и, поскольку нельзя было терять времени, я сразу же разыскал мистера Гудехуса, владельца ранчо, и изложил ему свои планы и пожелания прямо и без обиняков. Сначала он казался озадаченным и испытывал отвращение к этому предложению. По его словам, они были братьями, его родственниками и двумя лучшими работниками, которые у него были. Ему не нравилась идея позволить им сделать что-либо, что могло бы причинить им вред, и, кроме того, он должен был учесть потери для своего бизнеса. Я засыпал его аргументами о финансовом положении Вичерли, а также о моей собственной репутации, я поставил на карту свою честь врача, чтобы молодым людям не причинят вреда, и, наконец, положил решающий удар по его угрызениям совести, вытащив двести долларов, все деньги, которые у Вичерли и у меня были с собой, которые я передал ему в руки, чтобы он передал молодым людям, если они согласятся пройти короткую и почти безболезненную операцию для облегчения больного человека. Я сказал, что, хотя это может удалить их на день или два от работы, принесет им зарплату за два месяца. Мистер Гудехус, наконец, согласился поговорить об этом с парнями и вскоре вернулся, чтобы сказать, что они согласны при условии, что это не доставит им чрезмерную боль.

К счастью, у меня было с собой немного кокаина, и мне удалось так обезболить поверхностную часть руки в районе срединной вены, что они даже не почувствовали разреза, когда я ее вскрыл, что я сделал сначала одному, а затем другому. Я вполне удачно выполнил переливание крови в руку Вичерли в то же самое место, несмотря на то, что мне пришлось пользоваться импровизированным аппаратом из шприца и нескольких трубок, которые я нашел в своем чемоданчике. Моя цель, однако, была достигнута. Мне удалось спасти жизнь моего друга, по крайней мере, на данный момент. Потом я проводил двух молодых людей в приподнятом настроении от того, что они заработали двухмесячную зарплату за пару часов, с предостережением некоторое время не работать, пока я не увижу их снова.

Мой пациент спал спокойно и проснулся утром в хорошем расположении духа, хотя все еще был чрезвычайно слаб. Я телеграфировал в Сан-Франциско накануне днем и получил с первым поездом те инструменты и приспособления, которые я попросил прислать мне. Благодаря им, когда я снова обратился к своим немецким юношам, я смог провести операцию по переливанию крови гораздо удобнее и комфортнее. Здоровое репаративное воспаление возникло в области надрезанной артерии, и все шло настолько хорошо, насколько это было возможно. Те дробины, которые застряли в тканях конечности, я не счел целесообразным беспокоить в настоящее время.

На третье утро все выглядело еще лучше. Система переливания работала превосходно, и я уже начал надеяться на скорейшее выздоровление, когда произошло то, чего я больше всего боялся. Я вышел из комнаты на несколько минут, чтобы мой пациент мог спокойно отдохнуть, но санитар, которого я вызвал, чтобы тот помогал мне, не отреагировал на мой уход и не занял моего места. Когда я вернулся, каков был мой ужас, когда я увидел, что перевязка ослабла, постельное белье было пропитано кровью, а смертельная бледность заливала лицо моего друга, лежащего без сознания. Слабые, пульсирующие струйки крови из вновь открытой артерии, подсказали мне, что были нужны экстренные меры, что бы спасти человека . Поспешно наложив кровоостанавливающее средство и компресс, я снова перевязал кровеносный сосуд, тем временем громко крича Фрицу и Вильгельму, которые случайно оказались поблизости и прибежали с другими членами семьи. Я знал, что должны быть приняты не только срочные меры, но и что эти меры также должны быть максимально эффективными.

Было весьма сомнительно, что у больного достаточно крови, чтобы сохранить работу клапанов сердца и системы кровообращения, даже с учетом того, что было добавлено в результате обычного медленного и неуклюжего процесса переливания, в котором, как вы знаете, есть недостатки в отношении свертывания крови, проходящей по трубке, соединяющей вены донора и пациента, и другие вопросы, в которые совершенно необязательно сейчас вдаваться.

В чрезвычайных ситуациях идеи приходят яркие и быстро обдумываются. Прежде чем Фриц и Вильгельм обнажили предплечья, мой план был разработан. Я вспомнил, что видел в то утро тушу только что убитого теленка, подвешенную в бойне. Я попросил кого-нибудь сбегать и принести мне ту часть потрохов животного, которая содержит сердце и соседние органы. Когда их принесли, я обнаружил, что они еще теплые, я выбрал кровеносный сосуд несколько большего размера, чем те, которые я собирался разрезать, и быстро получил четыре кусочка длиной около дюйма, готовые к использованию. Затем я подвел Фрица к левой стороне кровати и сразу же перерезал головную ветвь срединной вены его правой руки у локтя. Приподняв левую руку лежащего без сознания и умирающего человека с кровати, я попросил Фрица сесть так, чтобы они были почти на одном уровне, и перерезал ту же вену в том же месте у больного.

Хотя, как вы знаете, эта вена находится близко к поверхности кожи, и поэтому с ней легко обращаться, потребовались некоторые деликатные манипуляции, чтобы достичь моей цели, которая заключалась в соединении нижнего конца вены Фрица с верхним концом вены Вичерли, и наоборот. Чтобы сделать это, я наложил отрезанные кусочки кровеносного сосуда теленка на разрезанные концы вены Вичерли, а затем продолжал работать, пока не получил соответствующие концы вены Фрица, вставленные в другие концы вены теленка, которые, как вы поняли, служили точно так же, как гибкий шланг соединяет два куска металлической трубы, как и раньше, обезболив руки кокаином, чтобы он не дергался и не испортил процедуру. После завершения соединения с очень небольшой потерей крови Фрица – Вичерли нечего было терять – я свел руки обоих мужчин близко друг к другу, зафиксировав их в локтях, и туго забинтовал их в этом положении, чтобы исключить любой риск разрыва соединения любым произвольным или непроизвольное движением. Затем я отвел Вильгельма к правой стороне кровати и соединил его левую руку таким же образом с правой рукой Вичерли.

Вы обязательно узнаете, к чему это привело. Теперь была установлена полная и совершенная связь с органами кровообращения мужчин – они образовали, по сути, единую систему кровообращения. При каждом ударе пульса двух молодых людей, находившихся рядом с Вичерли, кровь впрыскивалась в его вены, направляясь к сердцу, оттуда по плечевым артериям обратно к конечностям его рук, а при обратном прохождении по локтевым венам кровь, в свою очередь, переливалась в сосуды Фрица и Вильгельма.

Некоторые физиологи утверждают, что требуется всего четыре минуты, чтобы кровь прошла полный цикл по системе, от сердца к конечностям и обратно к сердцу. Как бы то ни было, на Вичерли в течение получаса не было заметно никакого заметного эффекта от переливания. Конечно, он получал живительную жидкость сразу из двух источников, но они ни в коем случае не были обильными, и, кроме того, из тридцати с лишним фунтов крови, которыми обладает обычный здоровый человек, я даже боюсь сказать, сколько он потерял. Однако в случае с молодежью все было по-другому. Внимательный наблюдатель заметил бы очень заметное уменьшение розового оттенка на их лицах, и для того, чтобы они сами не встревожились из-за какого-либо чувства слабости, которое, как я знал, они, несмотря на то, что они были здоровыми и полнокровными, не могли не испытывать из-за внезапного и необычного истощения их сил, я заказал несколько бутылок лучшего вина, которое могло быть предоставлено местным заведением, и которое тут же предложил им, одновременно отвлекая их мысли, насколько это возможно, от серьезности происходящего. Это, конечно, имело столь же положительный эффект в увеличении скорости обращения и продвижения к цели. Тем временем я снова занялся артерией моего пациента, принимая все меры предосторожности против повторения катастрофического и почти смертельного утреннего кровотечения.

К тому времени, как я закончил, я с огромным удовольствием заметил, что на щеки Вичерли возвращается румянец, его лицо, по крайней мере, утратило ту смертельную бледность, которая покрывало его лицо всего полчаса назад, и вскоре он открыл глаза и озадачено огляделся. Было очевидно, что его жизнь была спасена, и что методы, которые я использовал, были правильными. Примерно через полчаса Фриц и Вильгельм забеспокоились, сказали, что уже почти время обеда, и спросили, когда они смогут идти. Я объяснил им, что если они встанут и уйдут, то повредятся повязки, что приведет к смерти больного, что им принесут еду сюда, и что им даже придется спать прямо здесь; ещё я не мог точно определить, как долго продлится такое положение вещей, но пока это происходит, они будут получать по двадцать долларов в день за свои услуги. Вид золота, которое я отсчитал каждому из них, получив его в то утро от банкиров Вичерли, и которое они положили в карманы свободной рукой, устранил последние следы недовольства. Молодые люди, очевидно, решили, что прибыльный характер их нынешнего занятия уравновешивает его неудобства.

С того дня выздоровление Вичерли было устойчивым и быстрым. В течение недели к нему вернулся аппетит, его раненая нога была вне опасности повторного кровотечения, и если бы я не посчитал, что ему пока небезопасно пользоваться конечностью, он был бы достаточно силен, чтобы встать и ходить. Тем временем, хотя Фриц и Вильгельм были раздражены ограничениями, которые ставили их в крайне неудобное положение, золотая двадцатка, которую я выплачивал им каждый день, поддерживала их в довольно хорошем настроении. Кроме того, между Вичерли и его товарищами по заключению установилось своего рода взаимное сближение. Он был отличным рассказчиком и поддерживал их в хорошем настроении в течение дня, в то время как ночью он настаивал на том, что всем заинтересованным сторонам гораздо удобнее наслаждаться комфортным отдыхом вместе, для чего к кровати были добавлены два дополнительных крыла. Прошло еще несколько дней, пока однажды утром я не счел безопасным для больного встать с постели и совершить прогулку на свежем воздухе.

Вы, без сомнения, удивляетесь, почему, если мой друг настолько оправился, я сразу же не разорвал связь, которая связывала его с двумя молодыми немцами. Отчасти это произошло потому, что, сняв повязки с рук накануне, я обнаружил, что вены не только срослись в местах разреза, но и края кожи вокруг разрезов, через которые выступали вены, также сошлись и срослись, и я не хотелось портить эксперимент на самой интересной стадии, тем более что ни одна из сторон не возражала. Отчасти это также было связано с некоторыми моими наблюдениями, которые наводили на мысль о своеобразном ходе лечения.

Было ли это фантазией, спросил я себя, или это был факт, что новая кровь, которая теперь циркулировала по организму, структурно и органически влияла на Вичерли? Могло ли простое переливание обычной крови в его вены придать свежесть взгляду, упругость и жизнерадостность духа, которые теперь принадлежали ему, человеку, который всего две недели назад был на смертном одре? И возможно ли, с другой стороны, что я заметил несколько более мудрый взгляд у немецких парней, которые составляли неотъемлемую часть этой любопытной физической троицы? Именно с целью более пристального и тщательного наблюдения как за хирургическими, так и за физическими аспектами случая я решил сохранить статус-кво, во всяком случае, на некоторое время; курс, которому я без труда придерживался, поскольку Вичерли безоговорочно доверял моему суждению, а немецкая молодежь была очень покладистой.

До этого времени, по просьбе моего друга, я воздерживался от каких-либо сообщений его друзьям дома о серьезном несчастном случае, который с ним произошел, поскольку он боялся вызвать у них ненужную тревогу. Теперь, однако, он попросил меня написать им полный отчет о случившемся, а также о его быстром выздоровлении. Он сказал мне, что теперь, когда он и сын отсутствовали, в его доме было только три члена семьи, и все они были леди, а именно: его пожилая мать, его сестра и молодая леди, которая была помолвлена с его сыном.

Прежде чем это письмо было отправлено, почта из Японии принесла новости от его сына, который, как оказалось, к тому времени добрался до Японии, и который написал, что нашел эту страну настолько интересной, что покинет ее не раньше, чем через месяц, так что его отцу не нужно ждать его раньше этого время. Вичерли, смеясь, сказал, что, учитывая сложившуюся ситуацию, задержка в данном случае, возможно, и к лучшему, но попросил меня дописать постскриптум с данной информацией в письме, которое я написал его родителям, а так же для возлюбленной молодого человека, мисс Тремейн; добавив, что, хотя без сомнения, эта новость разочарует ее, поскольку свадьба была назначена сразу, после возвращение его из турне, и было бы правильно, если бы она была в курсе передвижений своего любимого.

С этого времени в трех существах, которые были так странно связаны друг с другом системой кровообращения, начали происходить самые невероятные физиологические изменения. У меня не было сомнений в том, что мое первое предположение было правильным. Трио, очевидно, быстро ассимилировалось по физическим характеристикам. Вичерли действительно молодел, в то время как его товарищи становились пропорционально старше.

Как только я смог осознать и признать этот явный факт, я обнаружил, что удивляюсь не столько факту как таковому, сколько скорости, с которой происходили изменения. Я мог объяснить эту последнюю особенность странной метаморфозы, только вспомнив, что кровь, текущая сейчас в венах этого странного партнерства, была, в первую очередь, практически полностью кровью молодых немцев, поскольку сосуды Вичерли были почти полностью опустошены в начале этого процесса. Таким образом, он, так сказать, начал новую жизнь с большим капиталом новой крови, и с тех пор он вносил только одну треть предложения в обращение обыкновенных акций. Соответственно, только одна треть общей крови усваивалась старыми органами, в то время как две трети усваивались молодыми и здоровыми. В дополнение к этому ассимиляционные органы Вичерли питались, а их отходы уносились кровью, которая день ото дня становилась моложе по мере продолжения процесса. Поэтому было невозможно избежать математического вывода о том, что Вичерли будет молодеть со скоростью, обратной времени, в течение которого продолжался процесс; в то же время Фриц и Вильгельм будут стареть, пока не будет достигнуто устойчивое равновесие в физическом состоянии троицы.

Другими словами, Вичерли будет молодеть в два раза быстрее, чем Фриц и Вильгельм стариться, и скорость этого омоложения будет в два раза выше, прежде чем будет достигнута точка равновесия, чем это было, когда процесс начался. Поэтому потребовалось всего лишь простейшее вычисление, чтобы понять, что если возраст Вичерли был сорок пять лет в начале процесса, в то время как Фрицу и Вильгельму было по двадцать, формула будет выглядеть так: (45 + 20 + 20) : 3 = 28 1/3; и поскольку Вичерли, безусловно, выглядел не менее чем на пять лет моложе, в то время как немецкие юноши уже выглядели по меньшей мере на двадцать четыре года каждый, я с уверенностью предвкушал то время, и оно было в недалеком будущем, когда я буду иметь удовольствие видеть перед собой трех крепких молодых людей двадцати восьми лет; в это время больше не будет повода поддерживать их вынужденный союз, и мне снова придется подвергнуть троицу еще одной хирургической операции. Далее я подсчитал, что состояние равновесия в возрасте будет достигнуто примерно через месяц, так что к тому времени, когда сын моего друга прибудет из Японии, разница в возрасте между двадцатью тремя и двадцатью восемью годами будет незначительной.

Однако не следует предполагать, что моим операциям было суждено проводиться без посторонних глаз. На ранчо уже начали шептаться, что Фриц и Вильгельм начинают выглядеть старыми, хотя сами они упорно отрицали это, заявляя, что никогда в жизни не чувствовали себя лучше и сильнее – а почему бы и нет, учитывая, что они жили комфортно, питались наилучшим образом и постепенно продвигались к самому здоровому периоду в жизни молодого человека?

С Вичерли, однако, все было по-другому. Он еще не начал осознавать истинный масштаб происходящего, и, чувствуя себя в таком прекрасном здравии и настроении, как сейчас, он не мог не спросить меня, почему я продолжал явно ненужную операцию в течение такого длительного времени. Я не осмелился объяснить ему истинное положение дел в столь кратких словах, поскольку это поведало все тонкости Фрицу и Вильгельму, которые хорошо понимали по-английски и были не лишены определенного интеллекта. Поэтому я решил изложить свой ответ в письменном виде, и вручая ему это в форме письма, в котором излагалось, что именно тогда происходило в его системе, и выражалась надежда, что он доведет эксперимент до конца, как в широком плане научных исследований, так и для личной выгоды для своего здоровья. Я, однако, не стал вдаваться в подробности относительно степени ожидаемых мною перемен, в конце концов, это было всего лишь предположение, и я не хотел рисковать своей репутацией, ссылаясь на то, что некоторым людям могло показаться предосудительным с моральной или религиозной точки зрения. Поэтому я просто оговорил, что он согласится продолжить эксперимент в течение трех недель и закончить за день до прибытия парохода из японии, который должен был доставить его сына. В конце концов он согласился, и, поскольку молодые молочники не возражали, дело было улажено.

Я не был разочарован в своих ожиданиях. Процесс выравнивания шел так, как я его изложил. День ото дня Вичерли становился все ярче, энергичнее и жизнерадостнее, в то время как походка Фрица и Вильгельма, возможно, слегка утратила упругость, а лица приобрели небольшую серьезность. Люди с ранчо теперь начали с безразличием смотреть на вид трех мужчин, идущих неразделимо, рука об руку, в странно выглядящих пальто на них – потому что женщин попросили сшить нечто вроде плащей, чтобы прикрыть плечи, и одеял для связанных рук троицы – но теперь, как я уже сказал, из-за долгого присутствия и уверенности, что эксцентричность богатого англичанина и его врача из Сан-Франциско не продлится дольше определенного дня, поскольку я намеренно рассказал хозяину фермы об этом.

За два дня до прибытия парохода из Японии я решил, что предел равновесия достигнут, и приготовился разъединить мою давно связанную троицу патриотов друг от друга и снова дать им свободу. Я осторожно отделил кожу рук, которая срослась, пока вены снова не обнажились. Я не говорю, что я был удивлен, обнаружив, что оболочки соединенных вен настолько срослись с соединением сосудистой оболочки, которое я использовал для их соединения, что я был вынужден отсекать их, после чего операция по восстановлению сосудов в их первоначальное положение стало одной из самых обычных операций. Через несколько мгновений руки у всех были перевязаны, и каждый член трио снова стал независимой средой для циркуляции собственной крови. Изменившаяся внешность Вичерли, хотя и в высшей степени поразительная для меня, знавшего его таким, каким он был до аварии, не вызвала удивления у работников молочной фермы, которые впервые увидели его в обмороке, напоминающим смерть, и которые приписали его изменившуюся внешность исключительно возвращающемуся здоровью.

Что касается молодых людей, которые преждевременно повзрослели из-за общения с пациентом, никто ничего не думал об этом и никто не жалел их, поскольку им щедро заплатили за потерю жизненных сил. Однако Вичерли, вернувшись в город, послал каждому из них чек на сумму, которая вполне соответствовала заработку за восемь лет жизни, которые они потеряли, – ибо я предполагал и предполагаю до сих пор, что с ними произошло именно это. Затем мы всей компанией вернулись в город – мы, то есть я и молодой английский джентльмен в плохо сидящей одежде, в котором даже его самый близкий друг больше не узнал бы несколько степенного сельского сквайра средних лет, который сопровождал меня в бухту Томалес в экспедиции по охоте на уток около двух месяцев назад и которого внезапно вызвали домой по важному делу. Затем был приглашен лучший портной, который вскоре одел молодого мистера Вичерли по самой последней моде за двадцать четыре часа, после чего он снял комнату в одном из наших лучших отелей. Было условлено, что мы встретимся на следующее утро и вместе отправимся на пароход из Японии, что мы и сделали, подойдя к пристани как раз в тот момент, когда он пришвартовался.

– Как ты думаешь, он узнает тебя? – спросил я в шутку, когда мой друг нетерпеливо поднялся на борт.

– Не бойся, – ответил он. – Если есть какие-либо сомнения по этому поводу, я могу легко освежить его память, – и мы вместе пошли к каюте.

– Мистер Вичерли на борту? Мистер Стивен Вичерли? – спросил мой друг одного из стюардов, которого мы встретили у входа. – Если да, пожалуйста, проводите меня в его каюту или скажите, где я могу его найти.

– Мистер Вичерли? – ответил мужчина, вздрогнув. – Как так… о, да, я понял. Пожалуйста, подождите, сэр, пока я не позову кого-нибудь из офицеров, – и он умчался.

Вскоре мы заметили, как один из офицеров вышел вперед, разговаривая со стюардом, который только что покинул нас. Подойдя к нам, он серьезно поклонился и сказал:

– С прискорбием сообщаю вам, джентльмены, что мистер Вичерли умер по пути сюда и был похоронен в море. Если вы пройдете со мной в каюту хирурга, он сообщит вам все подробности, – и он направился на корму.

С грустью я последовал за убитым горем родителем, чья склоненная голова и нетвердая походка свидетельствовали о жестокости удара.

– Я разговариваю с братом мистера Вичерли, я полагаю, – сказал врач, после того как офицер объяснил причину нашего прихода, поворачиваясь к моему спутнику. – Сходство настолько поразительно, что я не думаю, что могу ошибаться, хотя я должен сказать, что вы немного старше его.

– Его отец, – просто ответил мой друг.

– Его отец! – повторил хирург удивленным тоном, а затем, быстро исправляя свою невежливость, продолжил. – Извините меня, если вы зайдете внутрь, я покажу вам свои книги.

Оказалось, что бедный Стивен, сын моего друга – его тоже так звали – заболел дизентерией на шестой день пути из Иокогамы и так и не оправился от приступа. Его вещи были переданы отцу, и в совершенно ином и более печальном настроении, чем полчаса назад, мы покинули корабль.

– Вы заметили, – сказал я своему другу на следующий день, когда он сидел в моем кабинете, как раз там, где вы сейчас сидите, он немного оправился и был более склонен принять неизбежное, – выражение недоверия на лице хирурга, когда вы сказали, что вы отец мистера Вичерли, который умер в плавании? Может оказаться, что у вас возникнут проблемы с установлением вашей личности. Я могу, конечно, поручиться за это, но мне только что пришло в голову, что мое свидетельство будет стоять особняком – оно не будет поддержано какой-либо третьей стороной, поскольку ни одна третья сторона не была свидетелем того, что произошло с момента вашего отъезда из этого города, мужчина средних лет, до вашего возвращения обратно молодым. И тогда возможно ли, что моей история будут безоговорочно верить, учитывая, что она пока не имеет аналогов в анналах науки? У меня серьезные опасения по поводу того, что это когда-нибудь будет проверено в суде.

– Будь проще в этом вопросе, – ответил Уичерли с некоторой горячностью в голосе. – Что касается людей здесь, для меня не имеет значения, что они думают, а что касается моих друзей дома, разумно ли предположить, что они не узнают того, кто досконально знаком с каждой деталью наших семейных дел? Вам не нужно беспокоиться на этот счет.

– Надеюсь, все получится так, как ты говоришь, – заметил я с сомнением и не без угрызений совести по поводу той роли, которую я сыграл в этом финале, который выглядел столь же неблагоприятным с одной точки зрения, сколь и благоприятным с другой.

Как раз в этот момент вошел мой слуга с карточкой. Я начал читать её и передал Вичерли.

– Мисс Гертруда Тремейн! – воскликнул он с удивлением. – Но как… как…

– Леди пришла узнать о мистере Вичерли… мистере Стивене Вичерли, – сказал слуга, – и хочет знать, как его можно увидеть. Она снаружи, в приемной.

– Впустите ее, – сказал я, и сразу же в дверях появилась высокая, красивая брюнетка с тонкими чертами лица и изящной фигурой.

Она посмотрела сначала на одного, потом на другого, словно не решая, как поступить, затем подошла туда, где сидел Вичерли, слишком сбитый с толку, чтобы говорить, и взяла его за руку.

– Стивен, – сказала она, – ты что, не узнаешь меня? Но я не ожидала найти тебя здесь. Я думала, что найду здесь папу. Они сказали мне, что я должна получать новости о нем здесь.

– Герти, – ответил Уичерли, глядя на нее со смущением, – ты что, не узнаешь меня? Разве ты не узнаешь отца Стивена?

– Что это значит, сэр? – спросила она, выпрямляясь с оскорбленным достоинством и высвобождая свои руки из его. – Ты думаешь, прилично шутить в присутствии незнакомых людей и с той, кто проехала шесть тысяч миль, чтобы встретиться с тобой? Но не льстите себе, я пришла, чтобы увидеть вас, сэр. Я пришла по желанию твоей бабушки и тети, чтобы убедиться, что о твоем отце должным образом заботятся после недавнего ужасного несчастного случая. О, Стивен, – продолжала она несколько смягченным тоном, – пожалуйста, скажи мне, где он, чтобы я могла немедленно пойти к нему. Они так беспокоятся о нем дома.

– Но, Герти, я старый Стивен Вичерли, вглядись. – сказал мой друг, смущенно глядя ей в лицо.

– Ты! – воскликнула она с серебристым смехом, как будто теперь понимая и наслаждаясь шуткой, – Ты! Я полагаю, вы думаете, что кругосветное путешествие дает вам право увеличить возраст. И теперь я думаю, что так оно и есть, потому что ты определенно выглядишь на пять лет старше, чем когда покинул нас год назад, и это говорит в твою пользу.

Все это время я соображал, как вытащить моего друга из его дилеммы. И я пришел ему на помощь. Я едва ли понимаю, как я мог опуститься или поддаться такому двуличию, но на самом деле, поскольку дело зашло так далеко, и изначальный облик моего друга был настолько изменен, что интеллигентная леди приняла его за его собственного сына, с которым она была помолвлена, и отвергла его объяснения, как нелепые, я чувствовал, что единственный путь, которого можно придерживаться, – это принять, подобно дипломатическим правительствам сегодняшнего дня, существующее положение дел на территориях их соседей. Поэтому, встав и посмотрев на часы, я сказал по-отечески:

– Я думаю, вы, молодые люди, прекрасно справитесь и без меня. У меня назначена встреча, которая займет у меня по меньшей мере полчаса, так что я уверен, вы извините меня.

И, взяв шляпу, я вышел.

Когда я вернулся, полчаса спустя, они ушли, и на столе осталась только записка от Вичерли, в которой говорилось, что он скоро свяжется со мной. С того дня и по сей день я ничего о нем не слышал, пока не получил это письмо, которое я сейчас вам зачитаю. Оно звучит так:

"УИЧВУД-ХОЛЛ, Норфолк, Рождество 1886 года.

Мой дорогой доктор:

Простите мой внезапный отъезд из Сан-Франциско по случаю, который вы хорошо помните, а также мое продолжительное молчание. Вы, без сомнения, задаетесь вопросом, как все обернулось со мной. Теперь я предлагаю полный отчет обо всех событиях с тех пор, как я видел тебя в последний раз. Прежде всего, Герти – леди, которая тем утром прислала свою визитную карточку в ваш офис как "мисс Гертруда Тремейн", а теперь моя жена, – произвела ужасный шум, после того, как вы так заботливо и, я добавлю, малодушно ушли (сейчас она смотрит мне через плечо и заставляет меня вставить это последнее прилагательное), потому что я упорно говорил ей, что я старый, а не молодой мистер Вичерли. Даже когда я отвез ее на пароход из Японии и получил подтверждение от хирурга вместе со свидетельством о смерти бедного Стивена, она заявила, что все это был низкий заговор с моей стороны, и что хирург был в сговоре со мной, и что все, чего я хотел, это избавиться от неё, и что стыдно так поступать с бедной девушкой в чужой стране. Наконец-то я ее немного успокоил и предложил поговорить разумно. Мало-помалу и с помощью демонстрации нескольких безделушек и личных вещей, которые, как она знала, я постоянно носил, а также объяснения, насколько я смог, что лечение, которое я получил после несчастного случая, о котором она прочитала в вашем письме, привело к необычайным изменениям в моей внешности, она явно согласилась с тем, что я ей рассказал. Затем я заполучил капитанские, хирургические и корабельные свидетельства о смерти моего сына, данные под присягой перед нотариусом и все такое – поскольку теперь у меня начали открываться глаза на необходимость иметь документы, чтобы установить мою личность и доказать, что я не мой собственный сын, – мы отправились в Европу. Теперь, вы можете называть это как вам угодно, вы можете приписать это переливанию крови или искусству и хитрости Герти, но несомненно то, что, прежде чем мы преодолели половину Атлантики, я был по уши влюблен. И это не было односторонним романом, и к тому времени, когда мы добрались до дома, мы были помолвлены.

Вы можете подумать, что это несколько нетактично, но вы должны помнить, что такой старый чудак, как вы, сорока пяти лет, не ведет себя так живо, как мы, молодые парни двадцати восьми лет. Как я боялся возвращаться домой! Когда мы сели в экипаж, который ждал нас на вокзале, лакей, прикоснувшись к шляпе, выразил надежду, что я оставил своего отца в добром здравии и что он вполне оправился после несчастного случая. То же самое повторилось в доме. Моя мать плакала о возвращении своего внука, а моя сестра бросилась на шею своему племяннику. Даже со всеми документами, которые я привез с собой, со всеми протестами, которые я мог сделать, со всеми неоспоримыми доказательствами, предоставленными знанием обстоятельств, которые по природе вещей мой сын не мог знать; даже после всего этого я сомневаюсь, что они поверили до конца в мою историю. Что касается слуг и людей в поместье, с их стороны никогда не было ни малейших сомнений. Молодой мастер вернулся домой, а старый мастер попал в аварию во время охоты в Америке, в результате которой он умер. Это было ясно, как кристалл, для их простых умов, и любого, кто намекнул бы на иное, назвали бы дураком или сумасшедшим. Когда два месяца спустя мы с Герти обвенчались в деревенской церкви, я был доволен тем, что девять десятых присутствующих людей поверили, что Стивен Вичерли, который подписал реестр, был сыном человека, который стоял перед ними. И что толку переубеждать людей, которые не заинтересованы в этом вопросе? Это только затуманило бы их ум и омрачило бы их мысли предметом, который они не могли ни понять, ни принять. Поэтому я решил остаться Стивеном Вичерли-младшим, раз уж они так захотели. Герти присоединяется ко мне с добрыми пожеланиями и просит меня еще раз вспомнить о том, как трусливо вы бросили меня в беде тем утром в вашем офисе. Я скоро увижу тебя в Калифорнии, но больше никаких несчастных случаев с огнестрельным ранением в течение по крайней мере двадцати лет.

Твой друг,

СТИВЕН ВИЧЕРЛИ.

Постскриптум – Прилагаю два чека на 100 фунтов каждый для Фрица и Вильгельма."

– Вот! – сказал доктор, закончив чтение. – Что вы думаете об моей операции по переливанию крови?

1887 год

ЛЕД

Часть

I

. Десять тысяч лет во льду

Однажды днем, примерно в начале прошлого августа, когда я лениво прогуливался вдоль дамбы – кажется, восьмого числа, – наслаждаясь солнцем и вдыхая морской бриз, мое внимание привлекла необычная суета и суматоха на набережной второй секции. С того места, где я находился, я видел, что прилагались значительные усилия, чтобы перенести какой-то тяжелый предмет с судна, пришвартованного у причала, на сам причал. Подойдя ближе, я узнал по названию на корме, что судно было китобойным барком "Марион", и что предмет, который команда с помощью нескольких грузчиков прилагала такие усилия, чтобы вытащить на берег, был огромный прямоугольный блок, размером около девяти футов в длину и около четырех футов в ширину и толщину. Если бы это был даже гранитный блок, люди не смогли бы работать усерднее, поднимая его с помощью роликов и рычагов по трапу, сделанному из дюжины или около того прочных досок, уложенных в ряд от палубы корабля до причала. Однако, поскольку этот предмет, чем бы он ни был, был завернут в непроницаемую для взгляда мешковину, я не смог понять его природы.

Пока я рассеянно стоял, наблюдая и размышляя о том, что это может быть за очень тяжелый предмет, и задавался вопросом, что он может делать на борту китобойного судна, кто-то мягко похлопал меня по плечу, и, оглядевшись, мои глаза остановились на человеке с густой бородой и бронзовым лицом в бушлате и грубых штанах, со смеющимся взглядом, который весело сказал:

– Что! Разве вы не узнаете меня?

Я был уверен, что никогда раньше не видел этого человека, хотя что-то в его голосе показалось мне знакомым. Мои сомнения, однако, быстро развеялись, когда этот человек воскликнул:

– Разве вы не помните Джо Бернхэма? Неужели за год я так сильно изменился? Если так, я рад и вы не могли бы сделать мне лучшего комплимента!

– Возможно ли это? – сказал я с удивлением, когда схватил его за руку. – Джо, кто бы мог ожидать встретить тебя, сходящего с китобоя? И к тому же с густой бородой!

– Ну, я думал, вы были в курсе, – ответил он с таким же удивлением. – Подождите минутку, – добавил он, поворачиваясь, чтобы дать какие-то указания людям, которые уже благополучно выгрузили тяжелый предмет на берег и начали поднимать его на подводу.

Пока он был этим занят, я вспомнил некоторые обстоятельства, которые послужили объяснением неожиданного и оригинального появления моего друга.

Я знал, что Джо Бернхему, сыну известного шахтера-миллионера, около года назад рекомендовали уехать за границу, чтобы сменить обстановку, из-за ухудшения здоровья, вызванного слишком интенсивными занятиями учебой. Это, однако, было все, что я знал, и я понятия не имел, что он решил сменить обстановку на борту китобойного судна. Но, зная его вкус к научным занятиям любого характера, я не могу сказать, что был очень удивлен, встретив его снова при подобных обстоятельствах. В любом случае, поездка, безусловно, была очень полезной для него, поскольку он превратился из болезненного и довольно хрупкого студента в здорового, бодрого и крепкого человека.

– Да, – заметил он, возвращаясь от повозки, которая теперь медленно отъезжала с помощью четверки крепких лошадей, тянувших ее с большим напряжением от тяжести, которой она была нагружена, – мой доктор прописал абсолютно освободиться от любой умственной работы. Он покачал головой, когда я предложил поездку в Европу. По его словам, в Азии или, фактически, в любой другой части земного шара можно было увидеть гораздо большее, что обеспечит идеальный покой, который он считал необходимым. Даже длительная прогулка на яхте не соответствовала его взглядам. Это, сказал он, было бы хуже всего остального. Такое однообразие и одиночество заставило бы меня думать. Хотя он признал, что море может пойти на пользу. Но если бы только морское путешествие можно было совместить с азартом и каким-либо увлечением – но буду ли я трудиться? Затем какое-то счастливое озарение вспыхнуло у меня в голове, и я спросил его, есть ли какие-либо возражения против китобойного промысла. "Это то, что надо, – сказал он. – У вас много денег, и вы можете отправиться скорее пассажиром, чем моряком. У вас не будет много времени для занятия учебой на борту такого судна, и я рискну предположить и поспорить на что угодно, что вы все же займетесь изучением флоры и фауны Арктики", И теперь вы видите, как все получилось – я схожу с китобойного барка "Марион".

– Похоже, у вас все же много багажа, – ответил я, указывая на телегу, которая теперь быстро удалялась в направлении города. – Скорее всего, это ваша доля жира, – добавил я шутливо. – или, может быть, образцы флоры и фауны Арктики, против чего тебя предостерегал твой доктор.

– Отчасти это так, а отчасти нет, – сказал Бернхэм назидательно и несколько серьезно. – Возможно, ты ближе к истине об этом странном грузе, чем думаешь. Но сейчас не время и не место говорить об этом. Приходи ко мне завтра утром, если у тебя есть время, и я покажу тебе кое-что, что тебя удивит. Я очень хочу, чтобы ты пришел, – добавил он с ударением. – Ты будешь щедро вознагражден за это тем, что увидишь. А пока мне нужно кое-что доделать на борту этого судна.

С этими словами он пересек набережную и исчез.

На следующее утро около десяти, как мы и договорились с моим другом, я поднялся по ступенькам особняка Бернхэмов, позвонил в колокольчик и отправил со слугой свою визитную карточку. Меня, очевидно, ждали, так как слуга попросил меня следовать за ним и повел вниз. Там, в маленьком дворике, предназначенном для него самого и в котором вместе с двумя выходящими на него комнатами мой друг проводил свои эксперименты, я нашел его без пиджака, наблюдающим за размещением тяжелого груза, который и возбудил мое любопытство накануне на дамбе. Рабочим только что удалось поднять его на прочные и массивные козлы, примерно в трех футах от земли, и на нем теперь покоился невзрачный продолговатый сверток, обернутый мешковиной и перевязанный веревками.

– Ну вот! – сказал Бернхэм, когда он рассчитался с людьми и повернул ключ в двери, ведущей в обычный двор дома. – Самая трудоемкая часть работы закончена. Нелегко было доставить груз сюда. Но сейчас, поскольку, по всем соображениям, огласки на данном этапе следует избегать, я должен попросить вас быть готовым протянуть мне руку помощи, когда это будет необходимо. Лучше оставьте свое пальто в лаборатории или в студии, как вам будет угодно, вы можете решить сами.

"Лаборатория" и "студия" были названиями соответствующих двух комнат, выходящих во внутренний двор, где мы сейчас стояли, который, как я уже говорил, был отделен от главного внутреннего двора здания довольно высокой стеной, напротив которой находились входы и окна вышеупомянутых комнат, которые изначально предназначались для каких-то надворных построек. Две другие стороны этого маленького дворика были глухими стенами самого дома. Конечно, если секретность была необходимым условием для предприятия моего друга, каким бы оно ни было, нельзя было выбрать более удачного места. "Лаборатория" и "студия", хотя каждая из них выходила на двор, и хотя между комнатами также имелся переход, сильно отличались по внутреннему обустройству, а также по назначению, для которого они использовались. Лаборатория была оборудована скамьями, столами и полками, заваленными химическим, оптическим, электрическим и фотографическим оборудованием, зоологическими и ботаническими образцами, et hoc genus omne[37], короче говоря, совершенный научный хаос, без подобия закона и порядка. С другой стороны, "студия" была богато и роскошно обставлена и содержалась в скрупулезном порядке личным камердинером Бернхэма, которого, как я заметил, сейчас там не было.

Войдя сначала в лабораторию, я заметил, что козлы, похожие на те, что во дворе, стояли на полу в центре, и что они были увенчаны неглубоким цинковым поддоном, снабженным с одного конца сливной трубой, как у ванны, ведущей в придворную канаву. Я был еще более удивлен, когда, пройдя в мастерскую, заметил, что в центре этой комнаты также находилось то, что можно было бы назвать дополнением к козлам, поскольку мебель была сдвинута в сторону, чтобы освободить место для импровизированного стола, на котором лежал обычный матрас. В дополнение к этому у одной из стен было развернуто и приготовлено бюро-кровать, а в камине пылал огонь, хотя день был каким угодно, но только не холодным. Прежде чем я успел поразмыслить о значении всех этих таинственных приготовлений, я услышал, как Бернхэм зовет меня, поэтому, бросив пальто на диван, я поспешил присоединиться к нему. Я застал его занятым разжиганием небольшой переносной паровой машины, стоявшей в углу двора, и присоединением к выхлопной трубе цилиндра другой трубы длиной в несколько футов с подвижным рычагом, очевидно, для выброса пара в любом желаемом направлении.

– Теперь, – сказал он, завершив подключение, – пока котел набирает обороты, мы с тобой должны приступить к работе и распаковать наш груз. Я ожидал увидеть доктора Данна здесь раньше, но врачи, как вы знаете, всегда имеют право на свободу действий в непрофессиональных вопросах.

С этими словами он взял нож и начал отрезать веревки, я последовал его примеру. Затем мы снимали слой за слоем мешковину, воздух, как мне показалось, становился все ощутимо холоднее когда снимали последнюю часть мешковины. Мы, конечно, не смогли снять обертку, на которой лежал груз, а просто удовлетворились тем, что разрезали мешковину на верху и позволили ей упасть с обеих сторон – каково же было мое удивление, когда я увидел перед собой огромную продолговатую глыбу голубого прозрачного льда. Но кто выразит мои чувства, когда мгновение спустя я различил вложенную в сердце прозрачного кристалла фигуру человека.

Но позвольте мне описать то, что я увидел. Там, лежа на спине посреди замерзшей плиты, безошибочно можно было узнать тело человека, но настолько удивительно живое во всех деталях, что поверить в то, что человек мертв, было так же трудно, как и понять, как он оказался в своем нынешнем положении. Глаза были темными и широко открытыми, и было ли это связано с какими-то особыми преломляющими свойствами среды, через которую они наблюдались, или нет, они не выглядели стеклянными или, казалось, теряли свой блеск. Короткие, густые, вьющиеся черные локоны, которые окружали лоб и коротко подстриженная борода, обрамлявшая щеки, выглядели настолько естественно, насколько это было возможно в расцвете сил. Но столь же необъяснимой была одежда. Она была сделана из какого-то легкого материала, который носят в жарком климате, и имела больше общего с древнегреческой хламидой или арабским бурнусом, чем с любым другим типом одежды, который я помню. Цвет её подобран со вкусом и был великолепен, и не потерял своей первоначальной свежести. Ноги были обуты в сандалии, а на одном из пальцев правой руки все еще сверкало кольцо с драгоценным камнем. Это было лицо и фигура красивого мужчины лет тридцати или около того, и вся его поза свидетельствовала о спокойствии и указывала на то, что, кем бы он ни был, он встретил свой конец спокойно и безболезненно.

Я машинально повернулся к Бернхэму и увидел, что он наблюдает за моим удивлением и улыбается.

– Ну, что вы думаете о моём грузе? – спросил он. – Стоило ли доставлять его сюда из-за полярного круга?

– Я должен поздравить вас с подобным образцом, – ответил я. – Он, несомненно, станет большим приобретением для наших ученых и антикваров. Но как вы собираетесь сохранить его? Не сочтете ли вы довольно трудным делом поддерживать лед в твердом состоянии… и, я полагаю, так же дорогостоящим?

– Это не входит в мои намерения, – ответил он. – Я хочу разморозить его.

– А потом? – спросил я.

– Оживить его.

Я посмотрел на своего друга, чтобы понять, не шутит ли он, но не смог обнаружить никаких признаков веселья на его лице.

– Почему нет? – сказал он. – Этот человек во льду так же органически совершенен, как вы или я. Ни одна клеточка или атом его организма не претерпели никаких изменений с тех пор, как он пришел в то состояние, в котором он сейчас находится. Подумайте, что если он встретил свою смерть – если он действительно мертв – утонув, и вода, в которой он утонул, впоследствии замерзла, в этот момент ему было не хуже, хотя он и пролежал тысячи лет, чем человеку, который утонул пять минут назад. И я придерживаюсь этого мнения, и мой друг доктор Данн согласен со мной…

Доктор Данн, один из самых ученых врачей и хирургов в городе, как хорошо известно, вошел во двор в этот момент, тихо постучав, и извинился за свое опоздание.

– Мой друг, доктор Данн, я говорю, согласен со мной, что наше обращение с утонувшими или так называемыми утонувшими людьми совершенно неправильно, и что их можно реанимировать даже через несколько часов после того, как смерть с виду уже наступила, если будут приняты надлежащие меры. Утопление – это просто случай остановки функции, вот и все. Если организм здоров, почему его нельзя заставить снова выполнять свои функции? Разрушает ли временная остановка часы, если с ними все в порядке? Если да, то для чего нужны врачи и часовщики, хотел бы я знать? Не так ли, доктор?

– Во всяком случае, мы можем попытаться, – внушительно сказал доктор. – Я искренне рад такой благоприятной, я бы даже сказал, ультра-благоприятной возможности проверить эффективность моего оживления утопленников на столь многообещающем предмете.

– Но как насчет замораживания, доктор? – осмелился заметить я, поскольку хладнокровие, с которым ко всему этому отнеслись, болезненно напомнило мне о моих собственных недостатках в научных знаниях и сделало меня соответствующе скромным, – Я всегда думал, что замороженные конечности все равно что мертвы, и что только ампутация может спасти жизнь остальной части организма в таких случаях. Мне кажется, что когда все тело заморожено, это еще хуже.

– Тем лучше, – горячо возразил доктор, – гораздо легче работать там, где условия однородны.

К этому времени пар, выходящий из предохранительного клапана переносного двигателя, показал, что давление было значительным, и Бернхэм, который ранее переместил золотниковый клапан так, чтобы пар проходил прямо в выхлопную трубу, теперь развернул двигатель напротив глыбы льда, направив боковую трубу, которую он подсоединился к выхлопной трубе и, манипулируя ею на шарнире с помощью рычага, повернул шаровой клапан и выпустил струю голубого пара на лед. Вскоре двор покрылся облаками пара, но огромная ледяная глыба продолжала уменьшаться, когда пар направлялся то в одну, то в другую точку, вращая двигатель вокруг нее, пока менее чем за полчаса двор не превратился в лужу, и ничего не осталось от ледяной глыбы, кроме кристаллической оболочки толщиной в несколько дюймов вокруг замороженного тела, так ловко и умело Бернхэм направлял струю пара на все части ледяной глыбы.

– Теперь нам придется проявлять больше осторожности, – заметил он. – оставшийся лед должен быть удален более щадящим способом. Помоги мне отнести тело в лабораторию.

С этими словами мы все протянули руку помощи и перенесли скованное льдом тело на цинковый поднос на козлах в лаборатории, в которой ранее был зажжен ревущий огонь в печи, и температура которого, когда двери были закрыты, была как в турецкой бане.

– Ну вот! – воскликнул Бернхэм, который, хотя и был в рубашке с короткими рукавами, обильно потел и тяжело дышал после трудов. – Пока все идет хорошо. Давайте пройдем в студию, присядем и отдохнем, пока наш гость, – я был поражен необычностью эпитета применительно к трупу в соседней комнате, а также акцентом, который придал ему Бернхэм, – сбросит остатки хрустальной мантии, которую он носил, кто скажет, как много тысяч лет. Пройдет не менее получаса, прежде чем он полностью растает, а тем временем, если хотите, я расскажу вам, как мне удалось наткнуться на него на Крайнем Севере.

Нам всем было любопытно узнать, поэтому Бернхэм рассказал следующие подробности:

– Покинув Сан-Франциско в марте прошлого года, мы отправились на север с намерением достичь Берингова моря к тому времени, когда лед сойдет, надеясь достаточно хорошо поработать с китами и тюленями, чтобы вернуться до закрытия сезона. Я, конечно, договорился с капитаном, что пойду добровольцем, и буду выполнять долг или нет – как мне заблагорассудится, и буду жить в отдельной каюте. У нас были самые обычные приключения, которые являются неотъемлемой частью работы китобоя, и о которыми я не буду вас утомлять, поскольку они не имеют отношения к главной теме, и я обнаружил, что мое здоровье чудесно улучшается под влиянием свежего воздуха, физических упражнений и моря.

К июню мы прошли Берингов пролив, а затем много недель крейсировали в открытом море за его пределами, но нам не повезло с уловом, и из-за попыток улучшить ситуацию, отплытия домой мы ждали слишком долго, хуже того, мы попали в шторм, который снес нас за несколько дней на север до точки в сотне миль к востоку от Земли Бэнкса и островов Парри; и прежде чем мы поняли, где находимся, мы оказались зажатыми льдами, к счастью, с подветренной стороны от утесов, образующих часть небольшого острова площадью всего в несколько квадратных миль, этому обстоятельству мы могли бы приписать спасение нашего судна от разрушения паковым льдом. Последующие наблюдения показали, что мы находились на 162 градусах западной долготы и примерно 76 градусах северной широты – точка, к слову, редко достигаемая мореплавателями даже при самых исключительно благоприятных обстоятельствах. Однако ничего не оставалось, как извлечь максимум пользы из этого и подготовиться к зимовке с максимальной ловкостью, на которую мы были способны. К счастью, у нас было много провизии – я лично позаботился об этом, прежде чем отправиться в путь, – и я думаю, что могу с уверенностью сказать, что немногие китобои, когда-либо зимовавшие за полярным кругом, были лучше оснащены в этом отношении, чем мы.

Как вы можете легко себе представить, жизнь экипажа корабля, скованного льдами, в течение долгой, темной северной зимы не вызывает зависти. Достаточно сказать, что мы прошли через это, вероятно, с меньшими трудностями, чем обычно, и были очень рады увидеть проблеск солнца примерно в начале апреля, поскольку это выглядело как знак освобождения, хотя капитан не думал, что лед тронется не раньше, чем через шесть недель. Теперь в прогулках было какое-то удовольствие, так как для этого было несколько часов солнечного света, и я использовал это по максимуму, так как иногда можно было поймать тюленя или выдру, и нередко капитан – к тому времени мы стали большими друзьями – сопровождал меня.

Однажды в мае мы бродили с ружьями в руках по ледяным полям, пересекая неизведанную местность к востоку от корабля, когда наткнулись на участок удивительно чистого и прозрачного льда примерно в миле от судна. Это было тем более странно, что в основном лед в нашем районе был грубым, неровным, мутным и обычно покрытым снегом. Случайно взглянув вниз, когда мы пересекали этот участок, мой взгляд был прикован к любопытному зрелищу тела человека, погруженного в лед, примерно в шестнадцати или восемнадцати футах под поверхностью. Я обратил внимание капитана на это явление, и, опустившись на четвереньки, мы провели немало времени, изучая странный объект, насколько это было возможно, и размышляя о том, как он мог туда попасть. Что озадачило нас больше всего, так это белая одежда на теле, предположение капитана заключалось в том, что это был труп какого-то высокопоставленного офицера, принадлежащего, возможно, к какой-то правительственной экспедиции, чей брезентовый саван лопнул после того, как его погрузили на глубину, и который впоследствии был отнесен сюда течением и быстро замерз. Я, однако, чьи глаза были острее, смог увидеть, что одежда на теле не была саваном, и что черты лица, вместо того, чтобы быть мертвенно-бледными, раздутыми и опухшими, как у трупа, который некоторое время находился в воде, были четкими, свежими и нетронутыми разложением. Мне не терпелось поближе рассмотреть это странное открытие, и в конце концов я убедил капитана позволить мне использовать полдюжины человек из команды для раскопок во льду, пока я не смогу удовлетворить свое любопытство. Соответственно, на следующее утро мы приступили к работе с киркой и лопатой, чтобы пробить шахту во льду, и это заняло всего час или два, прежде чем мы оказались в двух футах от тела.

На этом расстоянии я возобновил свое исследование и становился все более и более впечатленным и озадаченным. Но мое изумление еще больше возросло, когда, посмотрев сквозь прозрачные глубины внизу, я увидел, или подумал, что вижу, смутные очертания зданий, точно так, как они могут видеться с вершины какого-нибудь высокого памятника. Я смог различить линии улиц и площадей, здания были белые, как из мрамора, их архитектура, кажется, была близка к греческому типу. Мне показалось, что я видел сады и деревья, но свет низкого солнца был таким слабым, что я не знал, не может ли все это представляться из-за фантастических форм морских водорослей, и что воображение сделало все остальное. Как бы там ни было однако, впечатление, которое я получил, усилило мой интерес к таинственному объекту подо мной.

Теперь я решил завладеть этим удивительным с научной точки зрения неожиданным подарком, который мне предоставила удача, и, пообещав щедрое вознаграждение моим помощникам, мне удалось убедить их копать вокруг и под телом, оставив глыбу, которую мы только что растопили, только достаточно толстую, чтобы она не разрушилась до тех пор, пока мы не будем готовы удалить лед. Здесь у меня произошел ожесточенный спор с капитаном, когда я обсуждал свой план погрузки моего приза. Абсурдно, сказал он, нелепо думать о том, чтобы упаковать огромную глыбу льда, содержащую только мертвое тело человека, и никому не нужную на земле. Думал ли я, что китобои были оборудованы для дорогостоящих путешествий в полярные моря ради забавы? Посмотрите, он займет весь трюм. Тут капитан попытался подвести черту – будь он проклят, если он согласился на такую чепуху, как эта, наука или чего там еще.

Теперь я видел, что наступил критический момент. Нет никого более упрямого в мире, чем морской капитан, если он примет решение, и из-за долгого знакомства я знал своего человека. Я решил попробовать другой путь и пойти практически на все, чтобы добиться своего, отчасти из-за сильного во мне бунтарского духа, а отчасти потому, что я уже сформулировал, в смутной форме, схему, которую мы сейчас осуществляем на практике. Я также чувствовал глубокое убеждение, что каким-то таинственным образом достигаю непостижимых целей, и это придало новую силу моей решимости.

"Капитан, – сказал я в тот вечер, когда мы сидели в каюте, – сколько, по вашим оценкам, стоит ваше нынешнее путешествие?"

"Пока ничего не стоит, – ответил он с рычанием, – К несчастью."

"Я имею в виду, что бы вы взяли за чистую прибыль от путешествия, при условии, что кто-то заплатил бы вам столько, сколько вы могли бы получить по возвращении?"

Капитан стал считать. Было ясно, что я придал его мыслям новый оборот. Возможно, он угадал мои намеки.

"Что ж, – сказал он наконец, – в случае такого рода следует учитывать не только меня, но и команду. Мы все в доле. Капитан получает половину, а другая половина чистой прибыли делится пропорционально между старшинами и командой. То, что подходит мне, может не подойти им."

"Ну, на что вы могли бы разумно рассчитывать, прибыв из путешествия при средней удаче?" – сказал я.

"Полдюжины кашалотов минимум, – весело ответил капитан, – можно добыть и больше. Улов может варьироваться от двадцати до сорока тысяч долларов."

"Предположим, это будет тридцать тысяч, – сказал я, – это будет справедливое среднее значение?"

"Ну, в команде двадцать два человека. Это составило бы около семисот долларов на каждого. Я не думаю, что они будут недовольны этим. Пятнадцать тысяч меня бы устроили. Почему ты задаешь такие вопросы?"

"Прочти это", – сказал я вместо ответа и подтолкнул через стол листок бумаги.

"Что это?" – спросил капитан, беря листок бумаги и читая:

"У островов Парри, 162° западной широты, 76° северной широты,

14 мая 1888 года.

Банк Калифорнии, Сан-Франциско.

Выплатить по приказу Дж. Ф. Мэнсона, капитану китобойного барка "Марион", сумму в тридцать тысяч долларов (30 000 долларов США) и дебетовать

Ричард Бернем."

"Просто чек на ваш возможный приз в обратном путешествии, капитан. Я хочу воспользоваться вашим кораблем до Сан-Франциско. Полагаю, все будут довольны. Спокойной ночи."

С этими словами я направился в свою каюту, оставив достойного капитана обдумывать мое предложение.

На следующее утро я нарочно встал поздно, но по серьезному и многоголосому разговору, который я едва мог слышать на палубе надо мной, я понял, что посеянное мною семя если и не дало плодов, то проросло.

Короче говоря, мое предложение было принято, глыбу льда откопали и с большим трудом доставили на судно, мой чек заверили и обналичили в Виктории, где расплатились с большей частью экипажа, и – вот мы здесь. Теперь давайте мы перейдем в лабораторию и посмотрим, полностью ли оттаял наш гость.

Сильный жар от печи, по правде говоря, почти закончил то, что начал пар. Хотя тело все еще было покрыто ледяной оболочкой, это была не более чем тонкая корочка, и доктор Данн рекомендовал, чтобы к следующему этапу лечения подходили со всей тщательностью. Бернхэм, соответственно, отправился готовить ванну в ванной комнате, примыкающей к студии, и когда он окликнул нас, мы с доктором внесли цинковый поднос с телом и поместили его в ванну.

– Мы должны действовать очень медленно, – сказал доктор, стоя рядом с термометром в руке. – Я начну с температуры в пятьдесят градусов (по Фаренгейту) и буду повышать ее очень постепенно – скажем, через полчаса или около того – до температуры крови. Все внутренние органы, конечно, заморожены, легкие тоже, несомненно, полны льда, и первое, что нужно сделать, это освободить их от воды. Не менее примечательной особенностью, джентльмены, – продолжил он, поворачиваясь к нам, – является то, что это тело должно было быть заморожено до того, как – по моей теории, конечно, – оно утонуло. Как это объяснить? В этом суть. Это, безусловно, выходит за рамки наших научных знаний, и мы не можем представить себе какую-либо природную или химическую силу, достаточно мощную, чтобы добиться такого результата. Этот человек одет в одежду тропического или субтропического региона. Очевидно, это его повседневная одежда, которую он носил. Должно быть, он утонул и замерз практически одновременно. Затопление и замерзание, должно быть, были почти совпадающими событиями – во всяком случае, с интервалом в час или два друг от друга. Я пока не могу понять этого. Я отказываюсь от этого. – заключил доктор, покачав головой.

– И все же, – сказал Бернхэм, – разве у нас нет какой-то параллели со слонами, которые несколько лет назад были найдены погруженными в лед к северу от Сибири, точно так же, как этот человек? Слон – тропическое животное, и вряд ли можно приписать ему увеселительную поездку на Северный полюс. Как вы это объясняете?

– Возможно, – предположил я, – это было аналогично, когда гора приходила к Магомету в обоих случаях. Возможно, к ним пришел полюс. Предположим, что по какой-то неизвестной естественной причине или какому-то внешнему космическому воздействию ось Земли должна была резко переместиться, как, вероятно, это происходит и сейчас, но постепенно, и что то, что раньше было экваториальными областями, стало полярными, и наоборот. Что естественно последует после этого? Во-первых, океаны и моря были бы выброшены на континенты приливными волнами высотой в несколько миль. Только альпинисты, живущие на самых высоких горах, могли бы спастись. Это был бы первый результат. Во-вторых, воды на территории, которая раньше была тропическим регионом, будут заморожены. Третьим было бы то, что мы видим сейчас перед собой в этой ванне.

– Весьма и очень остроумно, – сухо заметил доктор, – но сейчас у нас нет времени на размышления. Давайте займемся делом. К этому времени наш друг должно быть уже основательно прогрелся. Пожалуйста, протяните руку помощи, чтобы положить его на операционный стол.

Мы перенесли тело из ванны на матрас в студии, комнату тем временем закрыли и подняли температуру до температуры крови.

– Сначала мы должны удалить воду из легких, – сказал доктор, протягивая руку к предмету, похожему на желудочный насос, но который вместо всасывающей трубки заканчивался диафрагмой, сделанной из какого-то эластичного вещества, которую он приложил к открытому рту человека, плотно прижимая его левой рукой, в то же время прося меня плотно сжать ноздри лежащему. Плоть теперь была теплой, мягкой и податливой. Затем доктор отодвинул поршень своего насоса, и струя воды последовала через выпускную трубку. Это повторялось несколько раз, пока не было объявлено, что в легких нет воды.

Последовала консультация между доктором и Бернхемом.

– Кровь в венах и артериях, – сказал доктор, – хотя и подверглась разжижению, вероятно, в определенной степени свернулась. Хотя почему, – задумчиво продолжил он, – это должно быть именно так? В любом случае, давайте посмотрим.

Затем он достал ланцет из своего футляра с инструментами и начал делать надрез в средней вене левой руки, когда, к его явной радости, как я смог увидеть, из нее вытекло несколько капель крови.

– Да! Все так, как я и думал, – радостно воскликнул он. – кровь не свернулась. Это простой случай утопления, и, по сути, нашему другу сейчас не лучше и не хуже, чем если бы он задохнулся от воды всего несколько часов назад. Мистер Бернхэм, я поздравляю вас, – взяв меня его руку и пожав ее изо всех сил с энтузиазмом, – так как вы сыграли важную роль в обеспечении субъекта для реанимации, нет сомнений, что я его реанимирую, теперь, когда у меня есть прямые доказательства того, что кровь не претерпела химических изменений – субъекта, по сравнению с которым простой, обычный случай утопления становиться малозначимым, ибо – кто может сказать? – возможно, этот человек пролежал в таком состоянии сотни, даже, тысячи лет, возможно, он принадлежит к отдаленной доисторической эпохе, ибо лед, великий бальзамировщик, не знает ни времени, ни времен года, и тысяча лет для него – всего лишь как один час. Кем бы ни был или был наш друг тогда, он скоро станет одним из нас, он откроет рот и раскроет тайны прошлого. Он расскажет нам, как он оказался в своем нынешнем положении. Он добавит еще одну страницу в мировую историю.

Я почувствовал, что улавливаю энтузиазм доктора, и теперь с затаенным интересом следил за всем, что он делал.

– Следующий шаг, – сказал доктор, – это стимулировать работу сердца и восстановить кровообращение. Для этого потребуются наши объединенные усилия. Вы, мистер Бернем, возьмете на себя управление батареей и приложите электроды, наш друг, – он указал на меня, – поможет наполнить легкие воздухом, я займусь кровообращением. Ваша батарея готова, не так ли, мистер Бернем?

Батарейку со вспомогательным устройством для усиления тока принесли и поставили на ближайший стол. Затем доктор Данн сделал разрез на груди, чтобы обнажить грудную кость, или грудину, и еще один разрез на спине, в области третьего позвонка. К первому из них был приложен отрицательный полюс батареи, а ко второму – положительный электрод.

– Интересно, где этот пузырек? – спросил доктор, заглядывая в свою аптечку и доставая флакон за флаконом. – Ах, вот он, – сказал он наконец, – вот вещество, на которое я рассчитываю, чтобы восстановить работу сердца и дать новую жизнь для нашего друга. Оно только недавно был введен в фармакопею, но с момента его введения он творит чудеса при сердечных заболеваниях. Его перегоняют из растения, которое растет только в Восточной Африке. Его название – стрефантус, и его действие заключается в ускорении работы сердца. Теперь моя цель – ввести порцию этого мощного стимулятора в срединную вену, которую я только что вскрыл, на руке нашего друга, откуда он будет доставлен к сердцу. Тем временем вы, мистер Бернем, и наш друг вызовете искусственное дыхание в легких, чтобы кровь могла насыщаться кислородом после того, как она будет изгнана из сердца спазматическим действием клапанов, которое стрефантус вызовет в этом органе. А теперь давайте каждый из нас очень внимательно отнесется к своим обязанностям.

Моя роль состояла в том, чтобы надувать легкие с помощью крошечных мехов, сопло которых было введено в гортань, до тех пор, пока дыхание не станет автоматическим, а подъем и опускание легких – регулярными. По сигналу врача Бернхэм включил ток, предварительно установив электроды, и в то же мгновение грудная клетка расширилась. Я надул свои мехи, когда грудь поднялась, и через секунду она рухнула, выпущенный воздух со свистом устремился обратно через гортань. Через три секунды грудная клетка снова автоматически поднялась, и я снова помог ей подняться, раздувая легкие, как и раньше. Это продолжалось в течение нескольких десятков или более вдохов, занимая всего около двух минут.

Тем временем доктор был сосредоточенно занят шприцем и градуировочным стаканом на левой руке тела. Он был так поглощен своим занятием, что, казалось, не замечал ничего остального. Внезапно он вскочил на ноги с восклицанием, которое испугало нас.

– Мы победили! – закричал он. – Смотрите! Кровь циркулирует.

Я посмотрел на руку, и увидел, как кровь тонкой струйкой била из нижней части вены, которую перерезал доктор. В волнении я вынул мехи изо рта – больше не было необходимости в искусственном дыхании, так как грудная клетка теперь поднималась и опускалась сама и в правильном ритме. Доктор перевязал надрезанную вену, зашил разрез на руке, и, переодев пациента – так его теперь следовало называть – в костюм из нижнего белья Бернхэма, мы перенесли его на комод-кровать, которая была приготовлена в боковой части студии рядом с огнем.

– Больше ничего нельзя сделать, – тихо сказал доктор. – Он проснется сам, и тогда ему понадобится какое-нибудь питание. Суп и стимуляторы будут подходящими для начала.

Бернхэм вышел и вскоре вернулся с подносом, на котором стояли нужные закуски. Теперь мы с тревогой ждали пробуждения, которое рано или поздно должно было наступить. Дыхание, которое до сих пор было затрудненным и прерывистым, становилось легче, на щеки возвращался румянец, а редкие подергивания мышц показывали, что наш странный пациент вот-вот проснется. Наконец он повернулся на бок, открыл глаза, пристально посмотрел на нас, а затем издал восклицание на каком-то иностранном языке. Бернхэм встал, подкатил столик к кровати, поставил на него поднос с закусками и жестом предложил ему выпить, одновременно наливая бокал вина. Тут вмешался доктор Данн.

– Нет, – сказал он, улыбаясь, – после стольких тысячелетий голодания я, конечно, должен прописать горячую воду. Это абсолютно необходимо для желудка в самом начале.

Принесли горячую воду, и наш пациент, очевидно, поняв, что ему оказывают медицинскую помощь, сменил положение в постели так, чтобы опереться на локоть, взял стакан, который ему подали, и, критически осмотрев его, поднес к губам и попробовал содержимое. Тень удивления и слабого протеста промелькнула на его лице, когда он поднял брови, пожал плечами и проглотил зелье.

– Теперь пусть он нападает на яства, если хочет, – сказал доктор, когда глаза нашего гостя несколько жадно, как мне показалось, блуждали по столу. Бернхэм пододвинул поднос чуть ближе, второго приглашения не потребовалось, и тарелка супа, которую принесли вместе с парой бокалов старой мадеры, быстро исчезла.

Выполнив свой долг, наш гость стал разговорчивым. Он жестикулировал и говорил, и, судя по интонациям его голоса и характеру жестов, он, я бы сказал, обращался к нам за объяснением своего присутствия здесь и странных предметов, которые встретились его взгляду. Едва ли нужно намекать на то, что мы не могли понять ни слова из того, что он говорил, хотя голос был чистым и мягким, а слоги его слов такими же отчетливыми и звучными, как древнегреческий, хотя они не имели никакого другого сходства с этим языком.

– Предположим, мы принесем ему перо и чернила и посмотрим, умеет ли он писать, – предложил Бернхэм, и эта идея показалась нам очень удачной.

Перо, чернила и бумага были соответственно разложены на столе. Наш пациент минуту или две с любопытством разглядывал предметы, взял ручку и осмотрел стальное перо с выражением критического одобрения, затем взял лист бумаги, изучил его текстуру и улыбнулся, одновременно разложив его перед собой. Было очевидно, что он понял, что от него требуется, потому что он окунул перо в чернила и написал несколько слов на бумаге, направляя перо, однако, справа налево, согласно восточному обычаю. В его иероглифах было больше от халдейского, или древнего санскрита, чем от любого другого типа письма. Как бы то ни было, никто из нас не мог их разобрать. Наш гость наблюдал за нашими попытками расшифровки с веселой улыбкой, но когда Бернхэм вручил ему одну из наших ежедневных газет, выражение его лица быстро сменилось выражением пристального внимания и интереса. Однако он обращался с газетой не как дикарь, а как человек, знающий её назначение, изучая слова и буквы с исключительным вниманием, очевидно, чтобы понять, сможет ли он получить какой-либо ключ к их значению. Через минуту или две он отказался от этой задачи, а затем, устало постучав себя по лбу, улыбнулся нам, откинулся на подушку и вскоре крепко заснул.

– К вечеру с ним все будет в порядке, – заметил доктор. – А потом, – обратился он к Бернхему, – что вы с ним будете делать? Представить его Академии наук, я полагаю?

– Пока нет, – возразил Бернхэм. – Я не возражаю против того, чтобы некоторые намеки о нашей замечательной находке выйдут наружу – наш друг, – намекая на меня, – несомненно, позаботится об этом, – но я, конечно, никоим образом не представлю его публике и даже не представлю его нашим ученым, пока я не научу его некоторым знаниям нашего языка. Я думаю, с этим не будет никаких трудностей. Он, очевидно, человек высочайшего интеллекта, и я сразу же приступлю к работе, как если бы он был обычным иностранцем, выброшенным на наши берега и не знающим нашего языка, а я сам в равной степени не знаю его речи. Начнем с простого – давать имена объектам, он узнает мое имя, я его. Таким образом, мы быстро придем к решению главного вопроса – кто это удивительное существо, которое мы спасли из пасти смерти, и которое, по сути, было мертвым, и кто может сказать – сколько веков назад.

События, которые я здесь подробно описал, произошли девятого августа прошлого года. С тех пор мой друг Бернхэм с энтузиазмом занимается осуществлением проекта, план которого он наметил в день реанимации своего удивительного пациента и гостя. Был вызван его портной, и когда мистер Курбан Баланок, как назвал себя незнакомец, покинул студию Бернхема три дня спустя, он сделал это как джентльмен девятнадцатого века, и теперь поселился в доме Бернхема как один из членов семьи. Люди, возможно, заметили молодого, красивого и статного незнакомца, которого время от времени видели прогуливающимся рука об руку с Бернхемом по Керни или Маркет-стрит, но никто не догадается, что он пролежал в северных полярных льдах около десяти тысяч лет. Однако это так, и, поскольку он быстро приобретает глубокие знания английского языка, мы можем с уверенностью ожидать появления в ближайшем будущем подробного отчета об экономике доисторического мира и об огромном катаклизме, который затопил его и оставил мистера Курбана Баланока вросшим в лед.

1889 год

Часть

II

. Последний мировой катаклизм

Около недели назад я получил сообщение от моего друга Бернхэма, в котором он приглашал меня зайти к нему домой как можно скорее, поскольку произошло нечто очень важное в связи с его протеже, которого столь удивительным образом реанимировал доктор Бернхэм, Данн и я около четырех месяцев назад, в сентябре прошлого года. Хотя с тех пор я и отсутствовал в городе, но время от времени получал письма от моего друга, в которых он рассказывал о замечательных успехах, которых за это время добился его оживший гость, а также об уме и способностях, которые он проявил в овладении не только нашим языком в том, что касалось разговорной речи, чтения и письма, но в и оценке и усваивании наших современных методов мышления посредством изучения сложных исторических и научных работ.

"У меня было гораздо меньше трудностей," – заканчивалось письмо, – "с обучением господина Курбана Баланока, чем было бы в случае с умным и хорошо образованным иностранцем, предоставленным мне при аналогичных обстоятельствах. Приходите сегодня вечером и судите сами. Хотя, конечно, мы с вами уже обсуждали похожие темы до этого в отрывочной и беглой манере, я предлагаю попросить нашего друга сегодня вечером дать подробный и связный отчет о себе и своем окружении в том древнем мире, прежде чем он стал одним из нас, и я хочу, чтобы вы присутствовали в качестве историка, а также гостя. Мы ужинаем, как вы знаете, в шесть".

За четверть часа до назначенного времени я оказался в гостиной особняка Бернхэмов, где после приветствия его семьи, состоящей из моего друга, его отца и незамужней тети, меня представили незнакомцу с выдающейся внешностью – мистеру Курбану Баланоку, в котором я без труда узнал джентльмена, которого четыре месяца назад мы так чудесно вытащили из ледяной могилы. Несмотря на безупречный вечерний костюм, я сразу узнал правильные, четко очерченные, аристократические черты лица, ровную, вьющуюся и довольно коротко подстриженную черную бороду и сверкающие черные глаза нашего бывшего пациента. Его чистый оливковый цвет лица поразил меня тогда заметным сходством с лицом индуса из высшей касты из наших дней, хотя черты были более выраженными и греческими по типу, чем это согласуется с чистым ориентализмом. Быстрым приветственным взглядом я пробежал по его лицу, когда он сердечно пожал мне руку, сказав при этом Бернхему на превосходном английском, хотя и с легким иностранным акцентом:

– Мне кажется, я уже имел удовольствие встречаться с этим джентльменом раньше в вашей лаборатории, не так ли?

– Венгерский друг моего сына, – доверительно прошептал мне старый мистер Бернем, когда в этот момент в комнату вошел доктор Данн и вовлек остальных в разговор. – Граф, – добавил он внушительно, – с которым он познакомился за границей несколько лет назад. Живет с нами довольно долго. Очень приятный парень, Баланок. Забавное имя, не правда ли?

Мы перешли в столовую, где наш небольшой ужин прошел очень приятно, как всегда проходят маленькие ужины старого Бернхема, поскольку его вина превосходны, а кухня безупречна; мистер Курбан Баланок оказался особенно приятным благодаря метким намекам и пикантным иллюстрациям, которые достаточно показательны для иностранного происхождение и цивилизации, сильно отличающейся от нашей.

Ужин закончился, поскольку у старого мистера Бернхэма и его сестры в тот вечер были дела, одно финансового, другое благотворительного характера, Бернхэм предложил перейти в его студию внизу, где мы могли бы покурить и поговорить расслабившись.

– Предположим, Баланок, – сказал Бернхэм, после того как мы удобно расположились в креслах полукругом вокруг камина и зажгли наши сигары, – предположим, ты расскажешь нам о своей прошлой истории и о том, каким был мир, когда ты жил в нем раньше, как ты оказался погруженным в лед, где я нашел тебя, и другие вопросы, которые, по твоему мнению, могут нас заинтересовать. Сейчас здесь присутствуют все, кто принимал участие в вашем воскрешении, и, хотя вы уже многое рассказали мне урывкам, я хотел бы знать еще больше, и я уверен, что мои друзья здесь присоединяются ко мне в этом желании.

Странный гость Бернхема помрачнел и снова погрузился в размышления.

– Все это так странно, так необъяснимо, – сказал он, наконец, – обнаружить, что ты как бы перенесся из одной цивилизации в другую без предупреждения и в одно мгновение; потерять сознание в смертельной схватке с водой и вскоре после этого проснуться, как мне показалось, вон там, в гостиной, в окружении странных людей, одетых в странную одежду и говорящих на странном языке. Я вспомнил непреодолимый натиск волн, я вспомнил, как я пытался не утонуть, и вспомнил то, что я считал своими предсмертными вздохами, и если бы я проснулся среди друзей или даже среди людей, чья одежда или язык были мне знакомы, я бы не удивился. Но… что я мог подумать, очутившись здесь? Ничто в моем опыте или образовании не подготовило меня к этому!

– Моим первым впечатлением было то, что меня отнесло течением в какую-то страну, о существовании которой я ничего не знал, и это было тем более удивительно для меня, что к тому времени я посетил все уголки земного шара. Наши возможности для путешествий в те дни были бесконечно выше тех, которыми вы обладаете сейчас, аэронавигация, действительно, была нашим обычным способом передвижения. Только много дней спустя, когда я смог несколько вразумительно поговорить здесь с моим другом Бернхемом и немного овладел вашим языком, я начал осознавать истинное положение дел. Постепенно я понял, что был воскрешен после утопления, но и что мое тело действительно было обнаружено погруженным в обширное ледяное поле в районе того, что сейчас является Северным полюсом. Тем не менее, даже это не удивило меня так, как могло бы удивить, поскольку в древнем мире, как я теперь привыкаю его называть, метод сохранения животной жизни во льду не был неизвестен нашим ученым. Однако только недавно – на самом деле, всего несколько недель назад – я начал тешить себя грандиозной и почти непостижимой идеей о том, что я, должно быть, пролежал в коматозном состоянии в течение веков, с неоспоримым выводом, что эти века должны были предшествовать вашим эпохам изученных времен и превосходить их числом.

– К этому выводу, повторюсь, я пришел совсем недавно, поскольку только в течение последних нескольких недель я почувствовал, что достаточно владею вашим языком, чтобы позволить себе погрузиться в ваши более глубокие научные работы. Это действительно открыло для меня новую и наиболее интересную область. Это доказало, в первую очередь, насколько совершенно невежественна человеческая раса в настоящий момент во всем, что относится к ее прошлой истории, и как прискорбно, что она введена в заблуждение теми, кто называет себя ее учителями. Я вижу, что, хотя исследования ваших геологов и других ученых мужей многое сделали для искоренения популярной идеи о том, что миру всего шесть тысяч лет, даже среди них все еще сохраняется идея о том, что существование человеческой расы на этой планете восходит не намного дальше, чем к периоду письменной истории, и что ваши прародители были униженными и жестокими дикарями, обладавшими лишь самыми примитивными представлениями о механике или полезных искусствах и вообще не имевшими ни малейшего представления о возвышенных истинах науки. Хотя это, безусловно, верно в отношении ваших непосредственных прародителей, это совершенно ошибочно в отношении расы вообще.

– Я с глубочайшим интересом читал ваши истории о том, что вы называете древним миром. Я нахожу, что записи этих историй восходят к египетским и ассирийским народам, но о них у вас вообще нет записей. Возникли ли колоссальные колонны Карнака, невероятные вершины пирамид, перистили Тадмора и Баальбека, фризы Персеполя, крылатые львы и чудовищные залы Ниневии по мановению волшебной палочки, или это было делом рук таких людей, как мы? И если это работа таких людей, как мы, то как получилось, что люди, которые обладали знаниями в механике и искусствах, достаточными для того, чтобы создавать такие запоминающиеся вещи, и достаточно умны, чтобы изобрести такой красивый и правильный письменный язык, как например ассирийские клинописные знаки, не смогли записать ничего из своего прошлое, но лишь голые факты их современной истории? Кажется ли разумным, что непосредственные предки этих умных и энергичных народов были невежественными и униженными варварами? Если это было так, то откуда взялось это внезапное приобщение к знаниям и могуществу? Если это было не так, то как и почему был утерян секрет их происхождения? Как получилось, что в не очень отдаленном прошлом наступил момент, когда история резко обрывается и что происходило за его чертой нет даже слухов?

– Едва ли найдется на земле народ, – вставил Бернхэм, когда его гость сделал паузу в своих рассуждениях, – у которого не было бы какой-нибудь более или менее расплывчатой легенды о потопе. Моисеевы, или древнееврейские, записи идут еще дальше и содержат историю и даже хронологию допотопной эпохи. Китайцы и индусы, со своей стороны, заявляют о гораздо более отдаленной древности происхождения своих народов, их предполагаемые записи уходят на двадцать тысяч лет или более в туманное прошлое.

– Вы все поймете, – продолжил мистер Баланок, – когда я расскажу вам об ужасном катаклизме, свидетелем которого я был, и почему должны существовать предания о нем, подобные тем, о которых вы упоминаете. Вы также поймете, почему – если моя теория верна – должны существовать только легенды и никакой подлинной истории о временах, предшествовавших катаклизму. Я изучил этот вопрос в свете моего собственного опыта, того, что я вижу перед собой, и книг, которые я прочитал, и пришел к убедительному выводу по этому вопросу. Теперь, если хотите, я дам вам краткий отчет о моем предыдущем существовании в этом мире, до последнего катаклизма и о самом катаклизме, умоляя вас не преминуть прервать меня и задавать вопросы, когда того потребует случай, точно так же, как я буду обращаться к вам по всем пунктам, где мои знания вашей истории или научных методов недостаточны.

– Начнем с того, что я родился в процветающем торговом городе под названием Энтарима, на берегу внутреннего моря – безусловно, самого важного моря в мире того периода. Оно было почти круглой формы и соответствовало тому, что сейчас известно, как я вижу по вашим картам, как Северное полярное море[38] – море, еще не исследованное мореплавателями вашего времени, но которое в то время, о котором я говорю, было величайшей торговой магистралью мира. Подождите минутку, джентльмены, пока я достану вон те глобусы, и я думаю, что смогу, продемонстрировав это, объяснить более доходчиво.

Сказав это, мистер Баланок подошел к углу комнаты, где стояли два больших глобуса, один географический, другой астрономический, и начал подкатывать их к тому месту, где мы сидели.

– Итак, – сказал наш лектор, после того как он расставил глобусы по местам и расположился между ними в манере школьного учителя, обращающегося к своему классу, – я вижу на этом глобусе, – он постучал пальцем по географическому глобусу, – что ось нашей планеты почти совпадает с центром моря, на южном берегу которого я родился. Вы скажите мне, мистер Бернхэм, что мое тело было обнаружено во льдах вблизи того, что вы сейчас называете сто шестьдесят пятым меридианом западной долготы, и в том, что сейчас является семьдесят шестой северной широтой, другими словами, в точке, примерно на одной шестой всего расстояния между полюсом и экватором. Я надеюсь, вы поймете, джентльмены, – заметил мистер Баланок, – что, хотя я еще не до конца знаком с вашими современными методами вычисления угловых расстояний, мы пришли к тем же и даже более точным результатам с помощью более простых методов, используя десятичную систему счисления, которая была передана вам в данное время через арабов. Я изучал ваши глобусы и обнаружил, что мой древний дом, Энтарима, был расположен на широте, соответствующей двадцати шести градусам северной широты. Теперь давайте сдвинем полюс этого глобуса так, чтобы приблизить остров Принца Эдуарда к меридиану двадцать шестой северной широты, и на девяностом градусе широты на том же меридиане, считая от окружности горизонта, мы найдем то место на поверхности земли, которое было северным полюсом в дни моей юности.

Мистер Баланок продолжил манипулировать глобусом и вскоре объявил, что северный полюс, расположенный таким образом, будет приходиться на точку в Средиземном море между Сицилией и Африкой.

– Последние несколько недель я с большим интересом изучал вашу географию, карты и глобусы, – продолжал наш друг, – и теперь я пришел к выводам, столь своеобразным и грандиозным по своему характеру, поскольку они связаны с явлениями, за которыми я наблюдал лично, что они не могут не разрушить полностью все ваши нынешние представления об истории мира, в котором мы живем, и человеческой расы. Также не остается ничего для догадок, поскольку я могу проверить, путем сравнительно простых астрономических вычислений, даты, в которые произошли различные события, о которых я собираюсь рассказать.

– Мой дом был расположен, как я уже говорил, в торговом городе большого значения на южном берегу того, что сейчас является Северным полярным морем, недалеко от того, что сейчас является двадцать шестым градусом северной широты, или сразу за пределами тропической зоны. Вы должны понимать, что человеческая раса в те дни была гораздо более высокоразвитой и в целом цивилизованной, чем сейчас; наши научные знания были намного выше тех, которыми вы сейчас обладаете, наши представления о цели и конце жизни были бесконечно выше и благороднее ваших – хотя это спорно, поскольку я еще недолго пробыл среди вас; у нас была история, насчитывающая около тринадцати тысяч лет, пока она, как и ваша собственная, не терялась в мифологии и легендах. У нас тоже были смутные легендарные записи об огромной катастрофе, которая охватила планету и почти уничтожила человечество.

– Наши научные методы, как я уже сказал, были похожи на ваши по сути, хотя и сильно отличались по уровню. Ваши знания в астрономии, математике и исчислении основаны на реликвиях, которые были спасены от последнего катаклизма, после которого я, по-видимому, выжил единственный. У нас тоже были глобусы, карты и приборы, намного превосходящие ваши по изяществу и эффективности. Наши школы и университеты не ограничивались абстрактной наукой и философией, как в основном делают ваши, но исследовали внутренний смысл всех природных явлений, сводя все науки химии, физиологии и механики к непосредственной практике в мельчайших деталях. Следствием этого было то, что мы достигли такой степени счастья, какой, по-видимому, возможно достичь лишь народу, находящемся в таком положении, как наш. В ваших самых древних классических историях все еще сохранились традиции сатурнианского, или золотого, века; эти традиции – всего лишь смутное воспоминание о человеческой жизни, какой она была до последней катастрофы.

– При таком совершенном контроле, каким мы тогда обладали над всеми природными силами, мы не знали таких огромных, непрестанных и изнуряющих усилий для поддержания жизни, которые сейчас являются уделом большинства человечества. Сила, на открытие которой у вас ушли тысячи лет, и о реальной мощи которой вы пока лишь смутно догадываетесь, – сила, которую вы называете электричеством, – была инструментом, орудием нашей повседневной жизни. Электричество стало рабом лампы и кольца, о котором рассказывается в одной из ваших книг, доведенный до такого же полного подчинения, как и тот герой книги, и достигший столь же удивительных результатов, ибо такими они теперь представляются вам. Как следствие легкости, с которой достигались все результаты в сфере деятельности – термин "труд" был бы неправильно использован при отсутствии усилий, – деньги, в том смысле, в каком вы их сейчас понимаете, были сведены к простому средству обмена. Там, где не было необходимости в рабочей силе, не могло, конечно, быть необходимости и в капитале, который ценен только как средство купить рабочую силу. Драгоценные металлы, как вы называете золото и серебро, не использовались в качестве валюты уже в течение нескольких тысяч лет до моего времени и были заменены устными договоренностями о сделках, составляемых подрядчиками. Поскольку золото и серебро больше не представляли ценности, накопление этих металлов или их эквивалентов стало бесполезным, и поскольку их обладание не приносило никакой выгоды владельцу, великий стимул для всех мошенничеств, злодеяний и преступлений, которые сейчас поражают и унижают человеческую сущность, отсутствовал как таковой. Сельское хозяйство, промышленность, всевозможные мануфактуры развивались с сумасшедшей скоростью, но наши машины и механические знания были доведены до такого уровня совершенства, что производство предметов первой необходимости стало удовольствием, а не тяжелым трудом.

– Искусство процветало в необычайной степени, живопись и скульптуры украшали каждое жилище. Как не могло быть бедности там, где все необходимое или роскошь так легко давались, так и не было лачуг, убожества или убогости. За две тысячи лет до того времени, о котором я говорю, различные нации и расы с прекращением войн выработали общий язык. Континенты, ныне известные как Африка и Южная Америка, с ныне затопленным континентом Кандафу, размером с Африку, расположенным тогда в центре Тихого океана, где сейчас находятся Полинезийские острова, и то, что сейчас является регионом, лежащим около южного полюса, называемым на ваших картах Антарктическим континентом, были наиболее комфортные и культурные регионы земного шара. Средиземное море тогда было замерзшим Полярным морем, а Европа и Северная Африка представляли собой единый ледяной покров. Гренландия и Шпицберген находились тогда в тропической или субтропической зонах, а также в некоторые территории Сибири, что неопровержимо доказывают обнаруженные там останки растений и животных – как я узнал из некоторых ваших научных работ. Никаким другим образом мы не сможем объяснить присутствие туш слонов, остатков магнолий, виноградных лоз, бананов и другой тропической растительности в этом негостеприимном климате или присутствие северного оленя в Центральной Франции.

– У нас были те же домашние животные, что и у вас сейчас, и даже большее разнообразие диких видов, хотя в последнее время они были почти истреблены и были загнаны в такие отдаленные леса и джунгли, что кое-где все же оставались целыми и невредимыми. Наши знания в области химии, физиологии, гигиены, вместе с нашим совершенным контролем над механическими искусствами, позволили нам продлить человеческую жизнь до срока, о котором в настоящее время и не мечтают, но который смутно отмечен легендами о допотопной жизни в ваших Моисеевых Писаниях. Тем не менее, даже обладая этой особенностью, население мира, хотя и было более чем в пять раз больше, чем сейчас, ресурсов хватало на всех, настолько превосходно наши научные знания позволили нам управлять ими; и к смерти не относились с таким ужасом, как к ней относятся сейчас. На это смотрели как на осуществление естественной функции, к которой нельзя было чрезмерно стремиться и от которой нельзя было уклоняться. Будучи уверенными в существовании иной жизни, из-за которой к нашей нынешней жизни относились лишь как к подготовительному курсу, и общаясь с духами умерших совершенно свободно и неограниченно, подозреваю, что это поразило бы самых продвинутых из ваших современных теософов, смерть не могла рассматриваться ни как что иное, как переход из одного состояния бытия в другое.

– Но для меня было бы невозможно дать вам в таких кратких замечаниях, которыми я вынужден ограничиться в настоящее время, какое-либо адекватное представление о характере или масштабах древней цивилизации, частью которой я был. Однако по тем простым наброскам, которые я вам дал, вы можете в некотором роде судить о её внутренней природе. Теперь я продолжу рассказывать вам, что я знаю об ужасной катастрофе, которая постигла этот счастливый и улыбающийся мир и одним махом низвела его до нищеты, деградации, невежества и варварства, в которых я вижу его сейчас.

– Мой друг, мистер Бернхэм, перед которым я в неоплатном долгу за то, что он вернул мне привилегии жизни, поскольку в противном случае я мог бы оставаться в течение неисчислимых эпох в состоянии комы, ни человеком, ни духом… мистер Бернхэм сказал мне, что, когда он обнаружил мое тело во льду, он увидел, или ему показалось, что он увидел, на значительной глубине под ним то, что выглядело как улицы, площади и сады города. Из неизбежно несовершенного описания, которое он мог дать, я все же почерпнул достаточно, чтобы убедить себя в том, что то, что он видел, действительно было остатками моего древнего дома, Энтаримы, в котором, я жил словно только вчера. Поскольку этот город расположен, как я уже сказал, примерно на том, что вы сейчас называете двадцать шестым градусом северной широты, а мое предполагаемое мертвое тело было найдено примерно на семьдесят шестом градусе, из этого следует, что это изменение местоположения с тропической зоны на зону замерзания должно было быть вызвано либо изменением угловых отношений оси планеты к плоскости ее орбиты или изменением отношений поверхности планеты к ее оси. Расследование этого вопроса было одним из первых, к которому меня подтолкнуло мое любопытство, и я сразу же убедился, что последнее из этих изменений было действующим фактором. Наклон земной оси к плоскости ее орбиты – около двадцати трех с половиной градусов – сейчас такой же, каким он был десять тысяч или, если говорить точнее, девять тысяч восемьсот семьдесят шесть лет назад, когда произошла катастрофа, о которой я собираюсь рассказать вам…

– Простите меня, – перебил Бернхэм, – я не понимаю, как вы можете так уверенно и с такой степенью точности указывать даты. Как вы вообще можете сказать, как долго вы лежали, вмурованные в лед? Поскольку между древним миром, о котором вы говорите, и нашим собственным, несомненно, существует период времени, о котором история умалчивает, как вообще возможно оценить продолжительность этого периода, а тем более оценить его настолько точно, чтобы вычислить хронологию прошлого в терминах настоящего до года?

– Путем самых простых и безошибочных наблюдений, при которых земля является своим собственным хронометром, – ответил мистер Баланок, улыбаясь. – Одной из первых астрономических особенностей, которые я заметил после моего возвращения к жизни, было то, что полярная звезда настоящего времени была также полярной звездой прошлого, и что, следовательно, отношения экватора и эклиптики все еще оставались неизменными. Я вспомнил, что в мое время, в весеннее равноденствие, та точка, в которой экватор пересекается эклиптикой, называемая вашими астрономами первым градусом знака Овна, которая сейчас приходится на начало созвездия Рыб, затем перешла на созвездие Льва. Обнаружив из ваших астрономических работ, что прецессия равноденствий по-прежнему составляет пятьдесят и одну пятую секунды угловой дуги ежегодно, как это было тогда, это стало просто обычным арифметическим вычислением, чтобы перевести расстояние в градусах между точкой равноденствия настоящего и точкой равноденствия прошлого в года. Я обнаружил, что это расстояние равно ста тридцати семи градусам сорока двум минутам пятидесяти пяти секундам, что со скоростью пятьдесят две секунды в год дает указанный мной период лет.

– Но продолжу свое повествование. В начале лета того самого богатого событиями года в южных небесах внезапно появилась комета. В те дни с кометами были знакомы не меньше, чем сейчас, и наши астрономы точно вычислили периоды их появления с регулярными интервалами. Однако рассматриваемый посетитель был тем, за кем ранее никто не наблюдал, и сразу же были приняты меры для расчета кривизны его орбиты, времени его перигелия и подобных данных, которые могли бы представлять интерес для людей в целом. Общественный интерес, однако, не был сильно сосредоточен на "Страннике", пока в журналах не было объявлено – кстати, наш метод печати не включал в себя сочинительство, как у вас, и был гораздо более оперативным, – что его ядро пересечет плоскость нашей орбиты в точке, чрезвычайно близко к той, что займет наша планета в тот же момент. Шли дни, комета увеличивалась в размерах и превратилась в самый великолепный объект на ночных небесах. Её хвост становился все больше и больше, пока не заполнил более четверти неба, и до того, как наступил день её наибольшего приближения, хвост кометы был виден в небе только в полночь, её ядро находилось ниже южного горизонта. Одного этого было достаточно, чтобы показать близость и быстроту её приближения. Теперь астрономы утверждали, что нынешний курс "Странника" должен привести его ядро на очень близкое расстояние – самое меньшее, в несколько сотен миль – от нашей Земли, и хотя предположение о том, что это нанесет какой-либо ущерб, было отвергнуто мудрецами, все же обычные люди не могли не относиться с опаской к явлению, вызывающему чувство тревоги.

– Время сближения было определено – час после полуночи, и в тот вечер, о котором идет речь, когда зашло солнце, улицы Энтаримы были запружены людьми, глазевшими на странное зрелище. Хвост кометы, который прошлой ночью был замечен протянувшимся от южного горизонта до зенита, теперь исчез, и вместо него небо заполнило яркое желтоватое сияние. Воздух был очень душным и гнетущим, и я был вполне подготовлен к заявлению одного из наших профессоров, который прошел мимо меня на улице, что теперь мы окутаны веществом, или нимбом, хвоста кометы. Он также отметил, что скорость кометы при облете солнца в перигелии была бы эквивалентна миллиону ваших миль в час – он, однако, назвал ее двумя диаметрами нашей Земли, или примерно шестнадцатью тысячами миль в минуту.

– По мере того как часы приближались к полуночи, воздух становился все более плотным и душным. Тишина была настолько убийственной, что лист или перо упали бы на землю, как свинцовые, и все же ощутимая дрожь, казалось, затронула каждый объект в природе. Необъяснимый ужас теперь овладел людьми. Никто не заходил в свои дома, но все, словно сговорившись, оставались снаружи, на улицах, террасах или на крышах домов. Домашние животные тоже проявляли живейшие симптомы беспокойства. Птицы забывали устраиваться на ночлег, а собаки с жалобным визгом носились по улицам. После полуночи туманное свечение на юге стало более плотным и ярким. С каждой минутой оно становилось все ярче и ярче, дрожь земли становилась все более и более ощутимой. Тем временем стонущий звук, похожий на рокот далекой бури, на мгновение стал отчетливее и громче. Внезапно южный горизонт озарился кроваво-красным румянцем, по форме и очертаниям напоминающим северное сияние, и несколько секунд спустя яростный огненный шар, изогнувшись примерно на тридцать градусов по дуге, величественно поднялся к зениту, сопровождаемый несущимся с неба шумом, как от могучего, но далекого вихря. Я стоял как вкопанный, пораженный великолепием зрелища и неспособный ни думать, ни действовать. Совершенно не обращая внимания на происходящее вокруг, все, что я мог делать, это стоять неподвижно и смотреть на ужасное явление. По мере того как проходили секунды, дрожь усиливалась, пока не приняла силу землетрясения. Теперь мои глаза инстинктивно обратились на север, в сторону моря. Мог ли я поверить своим чувствам? Там, где за минуту до этого была вода глубиной в сажень, не было ничего, кроме блестящего илистого дна, на котором десятки кораблей, стоявших недавно на якоре, теперь лежали на боку, выброшенные на мель. Очевидно, вода быстро и бесшумно отступила от берега, но как и куда? Как бы я ни напрягал глаза, в поле зрения не было ничего, кроме илистой равнины в сотнях футов подо мной, простирающейся в тусклую даль и мерцающей в свете странного сияния наверху.

– Но пока я всматривался, северный горизонт озарился тем же сиянием, похожим на северное сияние, которое залило юг менее чем за десять секунд до этого – ибо все, что я рассказываю, произошло быстрее, чем я могу это описать, – и из него поднялся шар, в котором я сразу узнал солнце. В одно мгновение картина вокруг была освещена ярким светом дня, вместо зловещего света, проливаемого тем, что, как я интуитивно понял, должно быть ядром кометы на юге. Солнце быстро и перпендикулярно поднималось над северным горизонтом, пока не достигло точки высотой около шестнадцати градусов, и тогда я больше не смог увидеть никакого движения. Но пока я смотрел, околдованный и парализованный цепью явлений, которые, казалось, бросали вызов всем законам природы, я осознал, что что-то происходит далеко за пределами безводного морского дна, которое простиралось на многие лиги передо мной на север. Я напряг зрение и увидел приближающуюся стену воды, высокую, как гора, и ровную, как линия фронта. Она росла у меня на глазах. Я поймал себя на том, что на одном дыхании подсчитал, исходя из расстояния до некоторых известных мне мысов, что волна не менее чем в двадцати милях отсюда, и ни менее чем в милю высотой, ни двигаться со скоростью около полумили в секунду.

– И в этот момент, словно движимые общим порывом, огромная толпа вокруг меня обрела язык. Казалось, что появление приближающейся стены воды сняло заклятие, которое сковывало их с момента появления ядра кометы, немногим более минуты назад. Теперь они, казалось, осознали надвигающуюся и неизбежную гибель. О, какой ужас был в этом отчаянном вопле. Состоящий из десятков тысяч голосов, он поднялся с такой силой, которая была выше, чем даже рев несущихся вод, которые возвышались на тысячи футов над нами и поглотили нас мгновением позже. Это все еще звучит в моих ушах. Потом я больше ничего не видел – пока не открыл глаза вон в том углу этой комнаты.

Когда мистер Баланок завершил свое замечательное повествование, поначалу никто, казалось, не был склонен высказать какое-либо замечание по поводу поразительных событий, которые он описал. Наконец Бернхэм заговорил.

– Ваша история, мистер Баланок, включает в себя так много явлений, не имеющих прецедентов или параллелей, и так много очевидных нарушений того, что нас учат считать неизменными законами природы, что мне кажется трудным или невозможным объяснить их с помощью какой-либо существующей научной гипотезы. Через минуту после того, как ядро кометы поднялось над южным горизонтом, Солнце, по вашим словам, таким же образом поднялось над северным. Мы, конечно, знаем, что Солнце не имеет собственного движения относительно Земли, и что его кажущееся движение восхода на востоке и захода на западе обусловлено суточным вращением земного шара. Следовательно, единственный способ, с помощью которого можно предположить, что Солнце внезапно взошло на севере, – это предположить, что Земля изменила свою ось вращения и которая на короткое время переместилась с юга на север. Но вы утверждаете, что ось вращения Земли не изменилась по отношению к плоскости ее орбиты. Как же тогда вы примиряете эти, казалось бы, противоречивые условия?

– Вы должны помнить, – ответил мистер Баланок, – что все, что я описал, заняло чуть больше минуты, что у меня тогда не было времени на теоретизирование, и что в том, что касается моих возможностей удовлетворительно объяснить произошедшие явления, я нахожусь в том же положении, что и вы. Я, однако, немного изучил этот вопрос и примирил явно несовместимые условия способом, удовлетворяющим, во всяком случае, меня самого. Хотя мы, жители древнего мира, понимали принцип действия компаса моряка, для нас это было не так полезно, как для вас. Магнитный полюс Земли даже не совпадает с истинным полюсом, но в древние времена он был расположен на много градусов, фактически примерно на три тысячи миль, южнее. Таким образом, я пришел к следующим выводам. Ядро кометы, вероятно, состояло из железа, и когда она пронеслась мимо нашей планеты с юга на север в непосредственной близости и с такой ужасающей скоростью, она оказала такое притягивающее воздействие на огромное количество железной руды, из которой состоит земная кора на магнитном полюсе, что заставило эту часть земной коры передвинуться на север. Мы знаем, что кора нашей планеты – это всего лишь оболочка чрезвычайной прочности, плавающая на жидкой сфере из расплавленного металла и заключающая ее в себе. Следовательно, для кометы, обладающей магнитными свойствами для определенной части этой оболочки, было легко заставить оболочку вращаться, пока она воздействовала притяжением на находящееся внутри Земли текучее тело без трения о кору, не нарушая его первоначального направления вращения. Комета, обладая собственным направлением движения, поднялась с юга, увлекая за собой оболочку земли и воды с еще большей силой, чем сушу, из-за чего море, казалось, отступило, как я описал, а солнце взошло на севере, пока не стало в шестнадцати градусах над северным горизонтом, как сейчас в полночь на широте, где меня нашли. Резкое прекращение вращения земной коры в северном направлении, когда комета перестала проявлять свою силу, привело к тому, что воды морей и океанов на меридиане наибольшего движения были перенесены на сушу огромной приливной волной высотой в тысячи футов, как я уже описывал. Это движение, естественно, уменьшилось бы до нуля по мере достижения концов воображаемой оси, вокруг которой вращалась земная кора, и, соответственно, эффект катаклизма был бы менее ощутим в этих частях земного шара. Однако, как я теперь вижу, этого было достаточно, чтобы затопить все равнинные участки континентов, уничтожить все следы существовавшей тогда цивилизации, выкорчевать и затопить обширные леса, оставить морские раковины, как я читал, на ваших Скалистых горах и оставить немногих из человеческой расы на высокогорьях, чтобы снова начать битву за жизнь, в тяжелейших и обескураживающих условиях.

– Что касается меня, то город Энтарима тогда лежал в защищенном уголке, окруженный холмами значительной высоты, так что воды вскоре успокоились и тут же замерзли, и теперь вы знаете основные обстоятельства, связанные с последним катаклизмом, который постиг мир, в котором мы живем…

1889 год

ВОПРОС ОБРАТИМОСТИ

Глава I. Возмущенная нация

– Нет! – выкрикнул капитан с ругательством, обрушивая свой тяжелый коричневый кулак на стол с таким грохотом, что зазвенели стаканы. – Нет! Я не буду участвовать ни в одной такой сделке. Я должен защищать интересы своего владельца, что я выиграю, отступив от них?

Невозможно было ошибиться ни в смысле, ни в тоне слов капитана Рэнсома, и прошла минута, в течение которой бокалы снова наполнились, прежде чем кто-либо нарушил молчание.

Затем заговорил сеньор Хосе Мария Гальегос.

– Предположим, капитан, – начал он самым убедительным тоном, – предположим, мы заключим контракт, чтобы защитить ваших владельцев и вас самих от любых возможных потерь. Предположим, мы предложим столько денег…

– Короче говоря, просто купите свое судно, – перебил сеньор дон Мануэль Фаулер, – и…

– И, – вмешался сеньор дон Хуан Бэттерс, не давая собеседнику времени продолжить и явно стремясь завершить спор, – устроим все так, что ни вы, ни ваши работодатели или агенты вообще не будете участвовать в этом деле. Ты согласны?

Капитан Рэнсом недоверчиво улыбнулся, но было очевидно, что серьезность и абсолютно деловая манера, с которой разговаривали три других джентльмена, произвели свое впечатление.

– Предположим, мы выйдем на веранду, где прохладно, и закурим наши сигары, – предложил сеньор дон Мануэль Фаулер. – Там нам будет удобнее обсудить все вопросы.

Четверо джентльменов встали и, покинув ярко освещенную и роскошно обставленную столовую, в которой происходил вышеупомянутый разговор, прошли через одно из открытых венецианских окон на внешнюю веранду, увитую цветами.

Вышеупомянутый разговор состоялся на прекрасной загородной вилле дона Мануэля Фаулера, крупного торговца нитратами, примерно в полумиле отсюда, в пригороде Вальпараисо. Другими участниками были трое его гостей, дон Хуан Баттерс, которые сколотили пять или шесть миллионных состояний на островах Гуано и приехали с визитом из Кальяо, Дон Хосе Мария Гальегос, один из крупнейших землевладельцев и банкиров Чили, и третьим, капитан Холл Рэнсом, капитан нового, закованного в железо крейсера, тайно заказанного президентом Бальмаседой несколько месяцев назад на известной верфи в Клайде, который рано утром встала на якорь на рейде только для того, чтобы выяснили, что правительство Бальмаседы прекратило свое существование, пока судно находилось в открытом море, что сам диктатор покончил с собой несколькими неделями ранее, что временное правительство не видело способа выполнить какие-либо контракты, заключенные Бальмаседой, и что, короче говоря, крепкий военный корабль "Эль Президенте" был таким же ненужным в Вальпараисо, каким он был бы в Швейцарии или Корее.

Все это, конечно, очень раздражало капитана Холла Рэнсома и так случилось, что, несмотря на горечь своего разочарования, покинув в то утро Дом правительства в Сантьяго, он с радостью принял приглашение дона Мануэля Фаулера, с которым он там познакомился, разместить свою штаб-квартиру в загородной резиденции последнего недалеко от Вальпараисо на время его пребывания.

А теперь о происхождении и значении происходящего в настоящее время несколько непонятного разговора.

Вкратце говоря, ситуация была такова. Вышеупомянутые три чилийских джентльмена, дон Мануэль Фаулер, король нитратов, и дон Хуан Баттерс, властитель Гуано, – оба из которых, хотя и имели чилийскую кровь только по материнской линии, были абсолютными чилийцами по характеру и темпераменту – вместе с доном Хосе Марией Гальегосом, владельцем недвижимости и банкиром, потеряли разорительные суммы во время только что закончившейся войны. Поддерживая партию Конгресса как благодаря семейным связям, так и частным интересам, они, естественно, навлекли на себя яростную ненависть Бальмаседы, который проявил себя очень практичным образом в виде повсеместных конфискаций их имущества и законодательства, наносящего ущерб их интересам, короче говоря, будучи высокопоставленными и блестящими людьми, они были первыми и последними, кто почувствовал месть диктатора. Хотя они потеряли миллионы за последний год или около того, у них все еще оставались миллионы, и теперь, когда партия Конгресса была на вершине, их имена были на почетном месте в стране. Однако, будучи практичными деловыми людьми, было вполне естественно, что они должны были искать какие-то средства окупить потерянные миллионы. Это привело их к рассуждениям о том, кто или что несет ответственность за эту потерю, и вывод, к которому они пришли, был таков: сначала Бальмаседа, а потом американский народ.

Этот вывод казался совершенно логичным с их точки зрения – помните, что они были чилийцами. Они рассудили, что если бы министр Иган не поддержал Бальмаседу, правительство Бальмаседы могло бы быть свергнуто много месяцев назад, и они бы тем самым сэкономили миллионы за каждый месяц продолжения ненужного правления Бальмаседы. Министр Иган, таким образом, был ответственен за эти потерянные миллионы, а через министра Игана – американское правительство, а через американское правительство – весь американский народ. Этот ход рассуждений, хотя и совершенно нелогичный, был с их точки зрения совершенно естественным – помните, что они были чилийцами.

Они не задумывались о том, что правительство мистера Харрисона и внешняя политика мистера Блейна были не единственными выразителями американских настроений. Люди, которые раздражены умом и обижены из-за потери собственности, склонны быть неразумными. Они рассуждали, как индейцы, и возлагали вину за грехи правительства и его представителей на народ.

Придя к такому выводу, три джентльмена, о которых идет речь, немедленно начали разрабатывать некий план действий, с помощью которого можно было бы заставить вышеупомянутый американский народ возместить им тяжелые потери, которые они понесли из-за открытой враждебности этого народа к их интересам во время последней войны, и этот план действий был постепенно разработан, приобретая масштабы весьма определенного и действительно важного характера в течение двух недель, прошедших с момента самоубийства Бальмаседы. Им было хорошо известно, что по заказу Бальмаседы в Англии было построено очень грозное военное судно новейшего образца, и что это судно можно было искать в чилийских водах в любой момент, они знали, что нынешнее правительство Чили не несет ответственности ни за один контракт, заключенный Бальмаседой. Они предвидели проблемы, которые возникнут из-за расторжения контракта в случае с этим судном. Нет, они сделали больше. Будучи сами весьма влиятельными личностями, они сознательно взялись за дело, чтобы разжечь эту смуту, с целью, которая приобрела форму и разрослась до нынешних масштабов за последние две недели. Эта цель воплотила в себе одну из самых оригинальных и дерзких пиратских затей, которые когда-либо фигурировали в мировой истории. Их целью было ни больше, ни меньше, как обложить какой-нибудь богатый американский портовый город крупным выкупом с альтернативой уничтожения столь же большого количества его ценной собственности в случае отказа согласиться на названные условия; и инструментом для претворения этой цели в жизнь был новый крейсер "Эль Президенте", который в то утро бросил якорь на рейде Вальпараисо. Встреча сеньора дона Мануэля Фаулера и капитана Джеймса Холла Рэнсома в тот день в Доме правительства в Сантьяго не была случайной. Не случайно гостями, встретившими доблестного капитана за ужином, были дон Хосе Мария Гальегос и дон Хуан Бэттерс.

Беседа на веранде продолжалась около получаса, когда окно снова открылось и квартет джентльменов вновь вошел в комнату.

– Как я понимаю, вы принимаете наше предложение? – спросил дон Мануэль Фаулер, заказывая кофе.

– Только при условии, что вы докажете мне неоспоримую практичность двигателя, который вы описываете. Ничто меня не убедит, кроме осмотра машины и того, что я увижу ее в работе. Боже! Джентльмены, подумайте, какому риску мы подвергаемся, – прямо сказал капитан.

– Не каждый день можно заработать двадцать миллионов, да и вообще нельзя их заработать, не рискуя чем-то, – назидательно заметил дон Хосе Мария Гальегос.

– И вам не нужно ограничивать себя этой суммой, если вы хотите большего, – вставил Дон Хуан Бэттерс. – Десяти миллионов хватит нам троим. Сан-Франциско, безусловно, сможет выложить двадцать. Мы считаем справедливыми условия – половины для вас и половины для нас самих, а также миллион для изобретателя за использование его машины.

– А три миллиона – остаток денег от покупки судна? – спросил капитан.

– Будут депонированы по распоряжению для фирмы в Глазго, в вашем присутствии, в любом банке, который вы укажете, завтра, – ответил дон Мануэль Фаулер.

– Ни вы, ни мы сами, ни кто-либо другой вообще не фигурирует в этом деле, – продолжал дон Хосе Мария Гальегос. – Остаток полученных денег переведен в банк – владельцы будут довольны. Не их дело, что станет с судном. Вы покидаете порт через день или два якобы в Англию, не сумев договориться о продаже судна с нынешним чилийским правительством – общественность удовлетворена. Вы выходите в море, перекрашиваете свое судно, меняете его название, чтобы оно сошло за один из новых британских крейсеров китайской эскадры, немногие из которых известны в этих морях, если вообще известны, – ваши угрызения совести удовлетворены. Я, хоть убей, не понимаю, чего еще вы хотите, – заключил дон Хосе обиженным тоном.

– И что потом? – спросил капитан.

– Что ж, потом, – продолжал дон Мануэль Фаулер, – после того, как дело будет сделано и вы выйдете на крейсере из гавани Сан-Франциско, вы, конечно, не будете терять времени на то, чтобы перекрасить свое судно в его первоначальные цвета, переделать оснастку в оригинальные детали, заново окрестить его первоначальным именем, и снова бросает якорь на рейде Вальпараисо, якобы после круиза в южных водах Тихого океана.

Однако на лице капитана Холла Рэнсома все еще сохранялось несколько сомнительное выражение.

– Но вы делаете два утверждения, – сказал он, – которые, признаюсь, я не понимаю. Первое заключается в том, что миссия корабля не будет известна. Второе заключается в том, что успех будет зависеть не от моих пушек, а от какой-то новой военной машины, природу которой вы не объяснили.

– Совершенно верно, – ответил дон Мануэль. – Хотя "Эль Президенте" с его шестнадцатидюймовой броней и двумя восьмидесятитонными барбетными орудиями мог бы бросить якорь в тени Алькатраса, потопить "Чарльстон" или "Сан-Франциско", если они окажутся в пределах досягаемости, и безнаказанно обстрелять любой морской порт на Тихом океане, мы вообще не предлагаем показывать зубы, если только вас к этому не принудят. Вот почему мы решили использовать это новое изобретение, в случае успешной работы которого ни оружие, ни броня крейсера испытываться не будут.

– Но получение денег, взятие на борт слитков, – настаивал капитан. – Это невозможно сделать, не подвергнув нас строжайшему контролю как изнутри, так и извне.

– Ничего подобного, – возразил дон Мануэль с высокомерной улыбкой. – Другое судно! Каботажный пароход, зафрахтованный для этой цели, примет и заберет слитки. Вы будете действовать как конвой, вот и все. Судя по всему, между вами не будет никакой связи. На самом деле, власти Сан-Франциско, вероятно, призовут вас, поскольку Англия является дружественной страной, устроить погоню за этим пиратским судном. Вы начинаете понимать?

– Отчасти я вас понимаю, отчасти нет, – озадаченно возразил капитан. – Но, джентльмены, как я уже говорил ранее, я должен увидеть этот двигатель, или машину, или что бы это ни было, прежде чем я дам какой-либо определенный ответ или завершу какие-либо переговоры.

Как раз в этот момент вошел слуга с кофе, который был заказан несколько минут назад, и в то же время вручил дону Мануэлю Фаулеру визитную карточку. Когда он взглянул на нее, на его лице появилась довольная улыбка. На карточке была следующая надпись:

"ПРОФЕССОР ААРОН ТЕЛЛУС

Электрик и инженер-механик."

Глава

II

. Гениальное изобретение

– Проводите мистера Теллуса, – сказал дон Мануэль слуге, и вскоре в квартиру вошел худощавый смуглый мужчина средних лет, быстрый и настороженный в движениях, аккуратно и ненавязчиво одетый в черное. Он пожал руки трем чилийским джентльменам, с которыми он, очевидно, был знаком.

– Капитан Рэнсом, – сказал дон Мануэль, представив капитана вновь прибывшему, – это изобретатель новой машины, которую вы так хотели увидеть, и который будет сопровождать вас в вашем следующем круизе, который должен сделать нас всех такими богатыми.

Мистер Теллус приветливо поклонился и приятно улыбнулся, в то время как капитан Холл Рэнсом искоса посмотрел на него почти так же, как собака смотрит на кошку, когда не совсем уверена в намерениях киски.

– Очень рад познакомиться с вами, капитан Рэнсом, – сказал профессор. – Я надеюсь, что наши отношения будут такими же сердечными, как они, безусловно, будут и прибыльными тоже, если наши планы будут должным образом реализованы.

– Капитану Рэнсому не терпится увидеть, как работает ваше изобретение, мистер Теллус, – заметил дон Мануэль. – Вы привезли с собой свою модель?

– У меня она с собой, – ответил профессор, подходя к небольшому чемодану, который он поставил на боковой столик при входе, и, открыв его, извлек оттуда маленькую продолговатую прямоугольную коробку, примерно восемнадцать дюймов в длину и двенадцать в высоту и ширину. Когда он откинул крышку, в конце коробки появился, занимающий примерно две трети ее длины, какой-то электрический прибор, похожий на комбинацию коммутатора с динамо-машиной, оставшаяся треть содержала шпиндель или катушку, вокруг которой было намотано что-то похожее на шнур из тонкого шелка. Затем мистер Теллус достал из коробки маленький предмет, примерно пару дюймов в длину и столько же в диаметре, во многих деталях напоминающий маленькую игрушку, известную как японский летающий волчок, и поднял его, чтобы участники могли более внимательно осмотреть его механизм.

– Этот маленький прибор, – начал объяснять профессор, – совершенно прост по своей конструкции, все практические изобретения всегда таковы, и построен, как вы легко можете видеть, по принципу обычного летающего волчка. Здесь, на его верхнем конце, вы видите горизонтальный винт, с помощью которого он поднимается или удерживается в воздухе. Здесь, на корме, находится гребной винт, меньший по размеру, но похожий по конструкции, который толкает корпус маленького судна вперед. Вы видите, что он имеет форму конуса, похожего на колпачок для свечей, чтобы двигаться в воздухе с наименьшим сопротивлением. Здесь, над кормовым гребным винтом, находится выступ, похожий на хвост, который действует как руль направления и перемещением которого отклоняется курс судна. Видите, все предельно просто, в нем всего три детали в подшипниках, установленных в корпусе. Если мы сможем применять и регулировать мощность, необходимую для приведения в действие и сочетания этих трех движений, у нас получится машина, которая будет перемещаться по воздуху с любой скоростью и в любом направлении, вверх, вниз, зигзагообразно или криволинейно. Вы понимаете принцип, джентльмены?

Присутствующие кивнули.

– Нет никаких препятствий для строительства аэронавигационного судна, построенного по этому принципу, кроме механического, заключающегося в подаче достаточной мощности на поддерживающее и приводящее в движение оборудование, чтобы выдержать вес указанного оборудования, плюс вес мощности для его приведения в движение, плюс вес корпуса судна, которое должно удерживаться в воздухе. Это чисто арифметическая задача. Если лопасти горизонтального пропеллера достаточно широкие и вращаются достаточно быстро, они поднимут вес, точно равный разнице между их площадью и скоростью, другими словами, мощностью вытесняемого ими воздуха, и весом, который необходимо поднять. Наш летающий аппарат взлетает на высоту ста футов и более, затем удерживается в равновесии и опускается просто потому, что его мощность регулируется. Если бы он обладал внутренней силой для поддержания своей начальной скорости, он продолжал бы подниматься до тех пор, пока не были бы достигнуты границы атмосферы. Но вес его незначителен по сравнению с площадью и вращением винта, который приводит его в движение. Вес, господа, вес – это все, что мешает превратить воздушную навигацию в одну из простейших задач механики. Вы понимаете?

Все снова кивнули.

– Теперь, что касается веса и целей, которые я имел в виду, я решил проблему, сконструировав машину (модель которой представлена здесь) из алюминия, самого легкого и в то же время одного из самых эластичных и прочных из известных металлов. Конический корпус этой машины имеет восемь футов в длину и около четырех футов в диаметре у основания, который изготовлен из обычного листового железа, лопасти гребного винта, валы и подшипники, а также руль направления с его подшипниками, короче говоря, все рабочие части полностью изготовлены из алюминия. Лопастей горизонтального пропеллера, на которые, безусловно, приходится наибольшая часть работы, четыре, восемь футов в длину и два в ширину, их концы связаны вместе шиной или обручем. Это дает общую площадь поверхности, вытесняющей воздух, в 128 футов. Кормовой винт намного меньше, но я не буду утомлять вас подробностями, достаточно сказать, что я подсчитал количество оборотов в минуту, необходимых для того, чтобы поднять весь вес и продвинуть его вперед с максимальной скоростью восемьдесят миль в час, и я обнаружил, что двигатель мощностью сорок лошадиных сил обеспечит нужную мощность.

Слушатели пробормотали свое одобрение.

– И, – продолжил профессор, – теперь о силе. Простой факт заключается в том, что машина такой конструкции не смогла бы вместить в себя двигатель любого известного типа, даже если бы он был изготовлен из алюминия, такой мощности и оторваться от земли, тем более, когда к этому добавился бы вес оператора, необходимый для управления машиной. Таким образом, ясно, что тяга должна подаваться извне. Как это делается? Я вам покажу.

Сказав это, профессор Аарон Теллус начал разматывать барабан или веретено, затем отсчитал фут или два шнура, намотанного на него, и прикрепил свободный конец к маленькому ключу сбоку маленькой модели, которую он держал в руке.

– Этот шнур, джентльмены, – объяснил он, – содержит не менее четырех изолированных проводов чрезвычайной прочности. Один соединяется с электродвигателем, приводящим в движение подъемный винт, другой – с двигателем, подающим энергию на приводной винт, третий – с рулевым механизмом, а четвертый – с устройством, объяснение которого еще предстоит обсудить. Эта машина, как вы хорошо понимаете, была построена не как научная игрушка или для демонстрации механической теории, а для бизнеса. Да, джентльмены, строго для дела, и дела очень своеобразного характера. Короче говоря, джентльмены, это двигатель разрушения самого смертоносного и ужасного типа, двигатель, который, хотя и содержит в себе возможности бесконечного нанесения вреда другим, сам по себе практически неуязвим, вещь, которая, будучи чреватой смертью, несет в себе почти сказочную жизнь, вещь, которая сама по себе неодушевленная, но наделенная человеческим интеллектом.

Профессор сделал паузу, чтобы перевести дух после этой вспышки энтузиазма.

– Этот конус, – продолжал он, – корпус судна – не что иное, как хранилище, наполненное ракетами, несущими ущерб имуществу и смерть людям. Судно, которое я сконструировал, одинаково способно разрушить город или деморализовать и уничтожить целую армию. Основание конуса, кормовая оконечность сосуда, как вы видите, надежно закрыто листовым металлом, так что его содержимое не может вырваться наружу, и это достигается за счет поднятия этой заслонки в самой нижней точке конуса, когда все, что находится рядом с отверстием, открытым таким образом, выпадет под воздействием гравитации.

– Таким образом, можно расчитать порядок, в котором будет размещаться содержимое. Например, пустые оболочки, содержащие сообщения, могут быть размещены среди загруженных оболочек таким образом, чтобы выпадать везде, где это необходимо, что позволяет контроллеру устройства переписываться или заключать соглашения с врагом. Четвертый из проводов, скрытых в этом шнуре, соединяется со шторкой, которая открывает или закрывает это отверстие. Другой или неподвижный конец шнура и четырех содержащихся в нем проводов проходит через одну из осей барабана, на который намотан шнур, а затем соединяется с миниатюрной динамо-машиной, которую вы видите на другом конце коробки, причем каждый провод сначала проходит через переключатели с помощью которых оператор может точно контролировать силу тока, подаваемого на провод от динамо-машины. Теперь давайте посмотрим, как работает машина.

Затем профессор Аарон Теллус поставил маленький корпус на стол рядом с коробкой и коснулся первой клавиши, соединяющейся с динамо-машиной. Мгновенно горизонтальный пропеллер ожил, и с жужжащим звуком маленькое судно медленно поднялось вверх, к потолку квартиры, разматывая шнур от барабана, когда оно двигалось. Была нажата вторая клавиша, и маленький воздушный корабль поплыл через комнату.

Постоянное давление на третий ключ, который соединял динамо-машину с рулем, заставляло ее вращаться по квартире расширяющимися или сужающимися кругами, в зависимости от того, уменьшался или увеличивался ток, профессор объяснил, что метод управления движениями судна силой тока исключает это, нельзя было управлять иначе, как в одном направлении, и поскольку это всегда было вправо, если требовалось продвинуть судно в противоположном направлении, было необходимо, чтобы оно сначала описало круг, чтобы достичь желаемой точки.

– Теперь, джентльмены, – сказал профессор после того, как участники некоторое время понаблюдали за кружащимся маленьким судном, – давайте посмотрим, как работает четвертый провод, я имею в виду тот, который открывает затвор в конусе и позволяет ракете упасть в цель в комнате, туда, где вы хотели бы видеть сброшенное взрывчатое вещество.

Дон Хуан Бэттерс, смеясь, предложил шляпу капитана Холла Рэнсома, которая случайно лежала на стуле рядом с оконным проемом на веранде, через который недавно прошла группа. Профессор манипулировал клавишами динамо-машины, и маленькое судно, несколько раз поднявшись и покружившись по комнате, наконец, застыло в воздухе неподвижно, как колибри, прямо над шляпой капитана. Нажали четвертую клавишу, и с щелчком затвор открылся, и из конуса выпала маленькая дробинка. Будучи наполнена порошком высокой чувствительности, гранула взорвалась с резким звуком при ударе о твердую поверхность шляпы, что является очень реалистичной иллюстрацией того, чего могла бы достичь настоящая машина при аналогичных обстоятельствах.

– Барабан, на который наматывается проводящая линия в рабочей машине, – продолжал профессор, – имеет шесть футов в длину и три в диаметре, а поскольку шнур, содержащий провода, имеет толщину всего четверть дюйма, одна полная катушка по всей длине барабана дает больше более полумили хода, а толщина катушки в пять дюймов дает более десяти миль провода – длины, достаточной для всех требований в нашей предлагаемой экскурсии.

– Значит, вы знакомы с гаванью Сан-Франциско? – спросил капитан.

– Да, и городом тоже, – ответил профессор с улыбкой. – Знание местности имеет первостепенное значение для успешного проведения в жизнь такой схемы, как наша.

Капитан Холл Рэнсом выразил глубокое удовлетворение тем, чему он стал свидетелем, но выразил желание увидеть саму машину в действии. Соответственно, было решено, что на следующее утро вся группа соберется в лаборатории профессора, примерно в четырех милях от города, где должно быть принято окончательное решение по рассматриваемому вопросу.

– И, профессор, – спросил капитан Рэнсом, когда они расставались на ночь, – могу я спросить, как случилось, что ученый и механик с вашими способностями выбрал такую неблагоприятную местность, как Чили, для проведения ваших экспериментов и продолжения ваших исследований? Почему? Ведь, возможно, правительства Европы будут у ваших ног.

– Ответ очень прост, – ответил профессор Аарон Теллус с многозначительной улыбкой. – Я пробовал пробиться во все правительства Европы, я пробовал пробиться в правительство Соединенных Штатов, но над моими стараниями только посмеялись или называли чудаком и сумасшедшим. Когда началась чилийская война, в качестве последнего средства я раскрыл свои планы президенту Бальмаседе. У него хватило ума понять, какую неоценимую пользу принесет ему такая машина разрушения, он сразу же построил мастерскую и лабораторию и щедро снабдил меня всеми деньгами, в которых я нуждался для своих экспериментов. Он видел эту модель в действии несколько месяцев назад и убедил меня приложить максимум усилий для завершения работающей машины. Он не дожил до того, чтобы увидеть её завершенной. Если бы он сделал это, результат войны был бы другим, рабочая машина была завершена всего две недели назад. Поскольку лично для меня это было совершенно бесполезно, я обратился за советом к нашим друзьям, присутствующим здесь, а с каким результатом – вы знаете.

– И вы назвали её?..

– Я называю её "Бомба-вампир".

Два дня спустя было замечено, что по улицам Вальпараисо протащили значительное количество тяжелой техники, погрузили на лихтеры у причала и оттуда доставили на крейсер "Эль Президенте", стоявший примерно в полумиле на рейде.

На следующий день после полудня пять джентльменов стояли на той же пристани, двое из которых прощались с тремя другими, в то время как гичка военного корабля с капитанским вымпелом ждала у ступенек внизу. Капитан Холл Рэнсом и профессор Аарон Теллус прощались с доном Мануэлем Фаулером, доном Хуаном Бэттерсом и доном Хосе Марией Гальегосом.

– Да, – сказал капитан, – мы можем войти в гавань Сан-Франциско через пятнадцать дней, легко управляясь паром. Тот из нас, кто придет первым, мы или Икике, будет ждать другого за пределами мола. Я буду вносить коррективы по ходу дела. Два дня – это все, что нам там понадобится. "Чарльстон", как я слышал, уже на пути сюда, а "Сан-Франциско" стоит на ремонте. У нас будет очень легкое плавание. Сегодня 1 ноября. Мы прибудем в порт самое позднее к 15 ноября. Мы вернемся сюда к середине декабря, но до этого вы много услышите о нас, кстати, не о нас самих, мы в нем не появляемся. До тех пор, до свидания.

Капитан и его спутник сели в гичку, и их быстро отвезли на веслах к стоявшему на рейде крейсеру, который полчаса спустя снялся с якоря и направился на юго-запад, в то же время было замечено, что идущий вдоль побережья пароход "Икике", который некоторое время простаивал, отошел от причала, набрал обороты и покиньте гавань в северном направлении, предположительно в Кальяо в поисках груза.

Глава III. Выкуп в двадцать миллионов и как он был собран

Ранним утром 15 ноября 1891 года, примерно за час до восхода солнца, грохот пушек из бухты, за которым последовал ответный салют с укреплений на острове Алькатрас, возвестил, что в порт заходит иностранное военное судно. Название на корпусе и британский вымпел, развевающийся на мачте, если бы было достаточно светло, чтобы их разглядеть, рассказали бы, что это судно – Корабль Его Величества "Мельпомена". А обращение к Морскому регистру показало бы, что "Мельпомена" был броненосным крейсером первого класса, с броней толщиной шестнадцать дюймов над ватерлинией, двумя восьмидесяти однотонными нарезными орудиями в барбетах по середине корабля, а также меньшими орудиями под палубой, двигателями тройного расширения номинальной мощностью четырнадцать тысяч лошадиных сил, но способными развивать мощность до двадцати одной тысячи лошадиных сил при форсированном ходе и скоростью до двадцати двух узлов в час.

Поскольку это было самое мощное судно, когда-либо входившее в гавань Сан-Франциско, оно привлекло к себе большое внимание, тем более что о его визите не было сделано никакого уведомления. Оно не входило в состав регулярной Тихоокеанской эскадры и, как предполагалось, находилось на службе в китайских водах. Когда рассвело, было замечено, что после прохождения мимо Алькатраса крейсер бросил якорь гораздо дальше в бухте, чем это обычно делают суда. Примерно через час после этого винтовой пароход грузоподъемностью около восьмисот тонн под мексиканским флагом и с названием "Сальвадор" на корме также вошел в бухту и бросил якорь примерно в полумиле от крейсера, хотя и значительно дальше обычного места стоянки.

Пока крейсер плыл по заливу и бросал якорь, стало очевидно, что в рубке, расположенной рядом с кормой, идут какие-то приготовления необычного характера. Эта рубка представляла собой просто деревянное помещение площадью около двадцати квадратных футов и столько же в высоту, внутри которого находились, во-первых, динамо-машина внушительного размера с ремнями, проходящими под палубой, во-вторых, пульт оператора с четырьмя электрическими переключателями, соединенными столькими же проводами с динамо-машиной, в-третьих, с помощью вертикальных блоков в была явлена на свет необычная на вид машина с конусообразным корпусом и гигантскими пропеллерами, связанными обручем или покрышкой, как спицы колеса, и установленными под прямым углом друг к другу, один сверху, другой на корме. Рядом с этим механизмом стояли двое мужчин, в одном из которых можно было узнать капитана Холла Рэнсома, а в другом – профессора Аарона Теллуса.

– Правильно ли расположены бомбы? – спросил капитан.

– Как мы и договаривались, – ответил профессор. – Сначала пустая гильза с письмом. Затем два наших пятидесятифунтовых динамитных снаряда. Затем пустой снаряд с другим письмом. Затем еще три снаряда, заряженные пятьюдесятью фунтами динамита каждый. Последние три, думаю, не понадобятся, но на крайний случай их лучше установить.

– Тогда запускайте механизмы, – сказал капитан. – Мы должны поднять "Вампира" в воздух до рассвета. Ни в коем случае нельзя рисковать тем, что будет прослежена связь между летательным аппаратом и судном. Как только "Вампир" поднимется в воздух, я не позволю даже самому зоркому глазу с самым сильным телескопом обнаружить наш четвертьдюймовый провод и проследить его до судна.

Профессор Теллус приложил руку к рычагу, переводя ремень, который уже был в движении, со свободного шкива на тот, который приводил в движение динамо-машину. Когда машина начала вращаться, профессор нажал на кнопку, соединяющую ее с мотором в конусе летающего судна. Тотчас же горизонтальные пропеллеры на вершине начали вращаться, сначала медленно, а затем, по мере увеличения их скорости, звук, издаваемый ими, превратился из жужжания в гул, а из гула – в сердитый, скрежещущий шум, словно издаваемый работающей лесопилкой. И вот, по мере усиления звука, конус запульсировал, задрожал и затрясся на опорных блоках, пока, издав нечто похожее на вопль, громоздкий объект не поднялся со своих опор, медленно, словно не желая их покидать. Затем движение вверх, мало-помалу, становилось все более быстрым, пока в течение пятнадцати секунд с момента включения тока машина не оказалась за пределами ограждения, а еще через пятнадцать секунд величественно поднялась вверх и исчезла в темноте.

Около 9 часов того же утра генерал Барнс догнал мэра Сандерсона на Маркет-стрит, когда тот направлялся со своего склада в новую ратушу, и они пошли рядом, болтая на злободневные темы. Они так увлеклись беседой, что не сразу заметили, что почти все на улице остановились и смотрят вверх. Генерал поднял глаза в том направлении, куда были устремлены взгляды людей, но, не сбавляя шага, продолжил разговор.

– На что смотрят люди? – спросил мэр Сандерсон, чьи глаза были уже не так хороши, как раньше.

– О, это воздушный шар, или китайский воздушный змей, или что-то в этом роде, – ответил генерал с презрением. – Уличная толпа в Сан-Франциско состоит в основном из дураков. Они с изумлением смотрят на человека, пускающего мыльные пузыри, или…

В этот момент примерно в полуквартале впереди на улице раздался громкий грохот, заставивший лошадей в проезжавшей мимо конке попятиться и мгновенно привлекший к месту происшествия толпу людей.

– В чем дело? – спросили оба джентльмена на одном дыхании, подойдя к месту, откуда раздался грохот.

– Что-то упало с воздуха, – ответил тот, к кому обращались. – Наверное, с того воздушного шара.

– Прекрасное дело – бросать ракеты на людной улице, – сердито пробормотал мэр. – Такое воздухоплавание должно быть остановлено. Если я узнаю…

– А вот и сам мэр! – крикнул какой-то человек, пробиваясь из гущи толпы с большим шарообразным черным предметом, похожим на бомбу, в руках.

– Что это у вас? – спросил мэр, когда мужчины подошли.

– Эта штука упала посреди улицы мгновение назад, – ответил мужчина, – и, как видите, она адресована вам.

– Это похоже на бомбу! – воскликнул мэр, непроизвольно отступая назад.

– Вам не стоит бояться, – успокаивающе сказал мужчина. – Я видел, что она была пуста, прежде чем поднять. Пробка вылетела из полости, когда она упала на землю.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что предмет был сделан из очень тонкого листового железа и являлся точной копией большой авиабомбы. На его боку большими белыми буквами было написано:

"МЭРУ САН-ФРАНЦИСКО."

– Что это за дурачество! – пробормотал мэр Сандерсон, зловеще сведя брови.

– Смотрите, там внутри что-то есть, – сказал генерал Барнс, заглядывая в отверстие. – Это какая-то бумага. Давайте посмотрим, что это такое.

И путем встряхивания и нескольких секунд работы палкой лист бумаги, свернутый и перевязанный бечевкой, был, наконец, извлечен из своего вместилища.

Мэр развернул бумагу и торопливо просмотрел ее, при этом черты его лица принимали различные выражения, которые трудно поддавались анализу. Гнев, недоумение и тревога быстро сменяли друг друга на его лице. Затем его взгляд машинально проследил за взглядами окружающих, которые теперь были прикованы к необычному объекту в небе, находившемуся на расстоянии от полумили до мили над головой и остававшемуся сравнительно неподвижным. В этот момент мимо проехала пустая повозка, и мэр окликнул ее.

– Барнс, – сказал он, – пойдем со мной и захвати эту штуку с собой. Мэрия, – крикнул он кучеру, и оба джентльмена вихрем умчались, оставив толпу смотреть на небо и гадать, что все это значит.

– Барнс, прочтите это, – продолжал мэр, пока они ехали, одновременно передавая газету генералу.

Генерал Барнс развернул послание, самый обычный лист бумаги, и прочитал следующее:

"МЭРУ, ТОРГОВОЙ ПАЛАТЕ

И ГРАЖДАНАМ САН-ФРАНЦИСКО

Джентльмены: Я вынужден обратиться к вам с просьбой безотлагательно внести сумму в двадцать миллионов долларов, чтобы спасти ваш город от разрушения. Объект, который вы видите парящим в воздухе над вашим городом, начинен динамитными бомбами, и эти бомбы я могу сбросить в любом желаемом месте, точно так же, как была сброшена пустая гильза, содержащая это письмо. Ровно в 11 часов утра бомба будет сброшена на склады, расположенные на городском фронте к северу от Бродвея, просто в качестве демонстрации того, что может быть сделано. В 12 часов дня будет сброшен второй снаряд в районе улиц Четвертой и Таунсенд. В 13.00 будут разрушены дворцы на холме Калифорния-стрит. В 2 часа дня будет разрушена Новая ратуша. В 3 часа дня обречены превратиться в руины здания в районе улиц Монтгомери и Пайн. В 4 часа дня незваный гость зарегистрируется в Палас-отеле. Однако нет никакой необходимости в этом ужасном и, на мой взгляд, самом отвратительном уничтожении собственности. Двадцать миллионов – это лишь небольшой налог по сравнению с оценочной стоимостью имущества в вашем городе. Чтобы спасти это имущество, вы поступите следующим образом:

Каждый час, начиная с 1 часа дня и до 5 часов вечера, вы будете складывать в ящики и передавать на борт моего парового судна "Сальвадор", стоящего сейчас на якоре, 4 000 000 долларов, из них 3 000 000 долларов в серебре и 1 000 000 долларов в золоте. Ящики будут подняты на борт моего судна, где они будут взвешены и измерены. О любой попытке со стороны ваших агентов обмануть меня, либо путем занижения веса, либо путем попытки захвата или нанесения ущерба моей команде или судну, будет доложено до моего сведения сигналом, и это станет поводом к абсолютному уничтожению вашего города. Если мои условия будут приняты, поднимите белый флаг на вершине обсерватории на Телеграфном холме.

– Что вы думаете об этом? – спросил мэр, когда генерал Барнс закончил читать.

– Совсем ничего, – ответил генерал. – Какой-то чудак придумал розыгрыш. Рано или поздно он должен будет спуститься, и тогда мы узнаем, кто он такой. Он должен получить предельный срок – десять лет, по крайней мере, за то, что подверг жизнь опасности таким образом, как он это сделал, бросив эту штуку на улицу. Но скорее всего он просто сумасшедший, и его придется отправить в Стоктон[39].

К этому времени экипаж подъехал к зданию мэрии, и когда мэр и генерал сошли с него, они увидели, что на террасе собрались представители различных ведомств, адвокаты и другие люди, которые внимательно наблюдали за странным объектом, зависшим в воздухе над городом. Вскоре распространилась новость о странном сообщении, полученном мэром, и о том, каким странным образом он его получил.

– Воздушные шары так не двигаются, – вдруг воскликнул один из небольшой группы джентльменов, которые присоединились к мэру на ступеньках. – Смотрите!

Все взгляды были обращены к небу. Объект, который за мгновение до этого неподвижно висел в небе, вдруг начал двигаться. Именно возле здания Фелана упал снаряд с письмом около десяти минут назад, и теперь шар, или что бы это ни было, стремительно несся по воздуху в западном направлении. Еще через минуту он пронесся над их головами, описав дугу радиусом не менее мили, и грациозно пронесся по воздуху, как это делает орел, получивший импульс, без видимых усилий или движения крыльев. Затем он поднялся на тысячу футов или около того, и так же внезапно снизился, и снова поплыл вперед, казалось, наделенный волей и способностью двигаться куда угодно.

– Это не воздушный шар, – серьезно заметил профессор Дэвидсон, который присоединился к группе и внимательно наблюдал за каждым движением странного объекта через мощный полевой бинокль, – а летательный аппарат весьма уникальной, но рациональной конструкции. Я улавливаю принцип работы горизонтального и кормового винтов, но не могу понять, откуда берется энергия. Судя по размерам корпуса судна, невозможно, чтобы в нем был двигатель, способный обеспечить его очень большой мощностью, необходимой для этих эволюций, и все же на борту должен быть такой двигатель, а также инженер, который будет им управлять.

– Что вы думаете об этом письме, профессор? – спросил мэр, передавая джентльмену письмо, извлеченное из раковины.

Профессор Дэвидсон внимательно прочитал его и вернул обратно.

– Думаю вот что, – серьезно ответил он. – Если у того, кто управляет этим летательным аппаратом есть динамитные бомбы на борту, то город находится в его власти. Он сможет причинить ущерб на пятьдесят миллионов долларов в течение часа, если захочет.

Щеки мэра побледнели. Еще через минуту по проводам во все районы города понеслись сообщения из мэрии.

В ответ на призыв мэра днем в Торговой палате собралась возбужденная толпа горожан. Без четверти одиннадцать зал был переполнен банкирами, брокерами, коммерсантами и вообще деловыми людьми, все с тревогой на лицах и в предвкушении вероятности того, что произойдет дальше. В городе не было ни одного мужчины, женщины или ребенка, который бы к этому времени не видел и не рассуждал о странном объекте, кружащемся и мчащемся по воздуху на высоте двух или трех тысяч футов над ними. Ежедневные газеты сразу же получили письмо мэра, и дополнительные выпуски, содержащие полный текст письма с описанием парохода "Сальвадор", между которым и летающей машиной была предположительная связь, и британского военного корабля "Мельпомена", между которым и летающей машиной не было и намека на связь, продавались на улицах тысячами.

"Ровно в 11 часов утра будет сброшена бомба на склады на городском фронте к северу от Бродвея, просто в качестве демонстрации того, что может быть сделано". Так гласил текст письма, и по мере того как стрелки часов приближались к этому часу, толпы людей стояли на всех центральных улицах, завороженные ожиданием результата. За минуту до назначенного часа аппарат, медленно круживший над городом, как бы нашел нужное ему положение и остался неподвижным. Секунду или две спустя те, у кого были полевые бинокли, увидели, как от аппарата отделился крошечный черный объект и стал падать вниз с постоянным ускорением под воздействием гравитации. Высота аппарата была такова, что прошло пятнадцать секунд, прежде чем – бах! в небе вспыхнула вспышка, видимая даже в полуденном свете, в воздухе раздался грохот, подобный артиллерийскому разряду, а вся земля под городом содрогнулась от сотрясения.

В следующую минуту улицы заполнились дико возбужденными людьми, пожарные яростно гнали своих лошадей в сторону пылающего квартала, деловые люди с ужасом смотрели друг другу в глаза и спрашивали, что делать дальше.

Все члены Торговой палаты со своими друзьями, представляющие богатство и ум города, выбежали на улицу во время взрыва.

– Не стоит больше медлить, джентльмены, – сказал капитан Мерри, садясь в стоявшую под рукой повозку. – Мы находимся во власти этой машины, чем бы она ни была, и человека, который ею управляет, кем бы он ни был. Чем скорее мы это поймем, тем лучше. Он сделал то, о чем предупреждал – сбросил бомбу на склады, и уже нанес ущерб, вероятно, на миллион долларов. Мой совет – поднять белый флаг на Телеграфном холме, чтобы он понял, что мы настроены серьезно, и приступить к работе по сбору денег.

– И как вы предлагаете собрать деньги? – крикнул кто-то из толпы.

– Пусть город выпустит для этого облигации и займет деньги под залог этих облигаций.

– Город никуда не годится, никто не купит его облигации, – раздался тот же голос.

– Я думаю, что городские облигации – хорошая идея, – мягко ответил капитан Мерри. – Есть ли здесь кворум совета? Господин мэр, мистер Карнс, мистер Эллерт, мистер Табер, мистер Берлинг, мистер Джексон, мистер Хант, мистер Кертис – этого достаточно. Я предлагаю, джентльмены, созвать внеочередную сессию Совета управляющих прямо здесь и сейчас, разрешить выпуск новых облигаций на сумму двадцать миллионов долларов, обналичить их…

– Да, но как вы собираетесь их обналичить? – язвительно заметил тот же голос. – Все банки города вместе взятые не смогли бы обналичить и половины этой суммы.

– Неважно, мы их обналичим, – весело ответил капитан Мерри. – Сейчас только 11. Нет причин, почему бы нам не обналичить первые 4000000 к 12 часам. Люди с Четвертого и Таунсенда должны сами помочь нам с этой суммой – они следующие в программе. Кроме того, джентльмены, помните об одном – многое проскальзывают между чашкой и губами. Двадцать миллионов на борту парохода не обязательно означают двадцать миллионов в кармане. У нас все еще есть право собственности на этот пароход. Он еще не покинул бухту. Дирижабль не может оставаться там вечно. Наш лучший план – это согласиться с предложенными условиями и быть начеку, чтобы воспользоваться любым случаем, который даст хоть малейшую возможность вернуть нашу собственность. Согласны, джентльмены?

Крики одобрения поддержали слова оратора, и члены Наблюдательного совета, с большинством присутствующих джентльменов, вернулись в зал заседаний, чтобы принять меры по предложению капитана Мерри.

Как только бомба была сброшена в складском квартале под Телеграфным холмом, летательный аппарат переместился на юг и занял позицию прямо над зданием Южной Тихоокеанской железнодорожной компании на пересечении улиц Четвертой и Таунсенд. Было совершенно очевидно, что тот, кто управлял его движением, хорошо знал город. Через пять минут полковник Крокер и мистер Таун уже неслись по Маркет-стрит. До 12 часов дня один миллион долларов в золотых монетах и три миллиона долларов в серебре были внесены различными банками – банк Невады предоставил все серебро, приняв в качестве обеспечения 5 центов к 80 центам. К 12:30 длинная вереница фургонов по четыре лошади в каждом, внутри которых лежали аккуратные деревянные ящики, которые по внешнему виду могли содержать скобяные изделия или любые другие товары, пробиралась по Калифорнийской улице к морю. Первая телега, однако, везла две тонны золота в десяти маленьких аккуратных ящиках, каждый из которых содержал сто тысяч долларов и весил 200 фунтов. За ним шла вереница из тридцати фургонов, протянувшихся от банка Невады до пристани на Вашингтон-стрит, каждый из которых вез двадцать ящиков с серебром весом 300 фунтов каждый. Однако караван была настолько быстрым, что между 11 и 12 часами дня из хранилищ Невадского банка на пристань Вашингтон-стрит было перевезено девяносто тонн серебра стоимостью три миллиона долларов.

– Еще три миллиона – и мы разоримся, – с горечью заметил мистер Хеллман, стоя на тротуаре с засученными рукавами и руководя подъемом ящиков со слитками из хранилищ в подвале.

Было без четверти час, когда последний из 600 ящиков со слитками был перевезен по трапу на палубу лихтера, ожидавшего их, и через минуту богатый груз был отбуксирован на пароход "Сальвадор", стоявшего почти в двух милях. Белый флаг развевался над холмом Телеграф, и "Вампир" больше не висел угрожающе над Четвертой и Таунсенд-стрит, а занял позицию прямо над дворцами на холме Калифорния-стрит.

На борту судна находилась команда из десяти человек крепких, смуглых грузчиков, все они были одеты в шерстяные рубашки и комбинезоны, хотя при более внимательном рассмотрении заляпанные грязью физиономии четырех из них могли бы выдать хорошо замаскированные лица капитана Лиса и детективов Роджерса, Байрама и Боэна. По версии капитана Лиса, на "Сальвадоре" находился белый экипаж, который маскировался под мексиканцев. Когда лихтер пристал к пароходу, четверо детективов вскочили на борт последнего, якобы для того, чтобы помочь в управлении талями, которые должны были перегрузить сундуки с лихтера, но на самом деле для того, чтобы узнать что-нибудь о команде и судне. Однако они могли бы не утруждать себя, так как и офицеры, и команда были явно мексиканской внешности, и во время погрузки от них нельзя было добиться ничего, кроме односложных ответов. Ящики связали цепями и подняли на палубу парохода, по десять штук за раз, где их взвесили, и в 1:30 буксир и лихтер отправились к пристани, чтобы быть готовыми к двухчасовому рейсу.

В 1:30 в той части города, которая примыкает к улицам Монтгомери, Калифорния, Пайн и Сансом, царила большая суета. Не потребовалось больших усилий, чтобы собрать первые 4000000, но все же это была лишь пятая часть всей суммы. Правда, следующая часть уже была найдена и будет доставлена вовремя. Невадский банк снова галантно пришел на помощь, и в этот момент тридцать фургонов снова медленно двигались к пристани, неся еще девяносто тонн серебра для парохода. Однако для того, чтобы собрать миллион золотом, потребовалось вычистить абсолютно все. Все мелкие банки были задействованы до предела. Откуда же взять оставшиеся три миллиона в золоте, не говоря уже о девяти миллионах в серебре? Торговая палата, мэр, надзиратели были в отчаянии. А высоко в воздухе, все еще над холмом Калифорния-стрит, висел, зловещий и неподвижный, неумолимый разрушитель, не оставлявший ни возможности для переговоров, ни шанса для возмездия – бомба "Вампир".

В 2 часа на "Сальвадор" все было доставлен вовремя, и никакой дальнейшей демонстрации со стороны воздушного разрушителя, который оставался на прежнем месте, не последовало. Между 2 и 3 часами, однако, паралич, казалось, овладел улицами. Банки не предпринимали никаких дальнейших усилий, да и не было бы никакой пользы от этого. Они внесли последний доллар, который могли себе позволить, не став при этом банкротами. Восемь миллионов – хорошая кругленькая сумма, чтобы собрать ее за два часа. Откуда же взять остальные двенадцать? Маленькие группки бизнесменов собирались на каждом углу, обсуждая ситуацию шепотом и оживленно жестикулируя по поводу какого-то предложения, которое было выдвинуто для решения чрезвычайной ситуации. Постепенно слух обрел форму, что Казначейство и Монетный двор будут призваны предоставить оставшиеся двенадцать миллионов – мирно, если они захотят, насильно, если придется.

Когда циферблат часов на Торговой бирже приблизился к трем часам, все взоры обратились к бомбе "Вампиру". Прошла минута, и снова крошечный черный предмет отделился от машины и лениво опустился в воздух. Через пятнадцать секунд со стороны Калифорния-стрит Хилл последовала вспышка и оглушительный грохот. Когда дым рассеялся, оказалось, что дом мистера Эдварда Ф. Серлза стоимостью в два миллиона долларов исчез, а соседние дома сенатора Стэнфорда и мистера Флуда, очевидно, получили очень серьезные повреждения. В то же время, с криком и ревом, словно движимые общим порывом, разрозненные группы деловых людей собрались толпой на углу улиц Калифорния и Монтгомери и, выстроившись в шеренги, решительным шагом направились на север. Пройдя полтора квартала по улице Монтгомери, толпа остановилась и, свернув на Торговую улицу, остановилась перед закрытой дверью Казначейства. Меньше чем за минуту толпа, состоящая не менее чем из тысячи решительно настроенных мужчин, заполнила улицу от Монтгомери до Керни. Палки и трости были направлены на дверь, которая вскоре открылась, и на ступенях появился полковник Джексон.

– Джентльмены, – сказал он, – что я должен понимать под этой необычной демонстрацией?

– Мы хотим девять миллионов долларов серебром, полковник, – ответил голос из толпы, – и мы собираемся их получить.

– Тогда, джентльмены, – ответил полковник, – все, что я могу сказать, это то, что вам придется получить эти деньги через мой труп.

Одновременно он поднял по револьверу в каждой руке, а позади него появились дюжина или более служащих и сторожей, вооруженных таким же образом.

На мгновение воцарилась тишина, а затем что-то вынырнуло из толпы и бросилось к дверному проему. Это была фигура человека, державшего в руках перед собой лист котельного железа, который он, очевидно, подобрал на улице. Вооруженный этим щитом, он бросился на полковника Джексона, оба его оружия были разряжены безрезультатно, а за ним наступала неодолимая сила сплоченных деловых людей города. Служащие казначейства были деморализованы свержением своего начальника, и их оружие было пущено в ход либо бесцельно, либо вообще не использовалось. Через минуту полковник Джексон и его помощники были надежно связаны, и Казначейство оказалось в руках горожан.

Вскоре был установлен порядок, сформированы и распределены группы для выполнения различных обязанностей, и предприняты шаги для присвоения необходимых денег самым строгим и точным образом. Большинство граждан, участвовавших в этом движении, обзавелись револьверами, и 500 из них были выделены для охраны входов на Торговую улицу на случай сопротивления со стороны полиции. Однако шеф Кроули, зная характер людей, участвовавших в движении, не счел разумным подвергать риску жизни тех немногих офицеров, которые были у него в распоряжении, поэтому пришлось отправить всех свободных людей в отдаленные кварталы города, настолько велико было волнение, вызванное утренними событиями.

Казначейство оказалось достаточно подходящим для этого случая, и такой порядок и система были продемонстрированы под руководством полковника Джексона, что потребовалось гораздо меньше усилий, чем ожидалось, чтобы подсчитать и упаковать три миллиона в золоте и девять в серебре, необходимые для завершения выкупа. С половины третьего до пяти тридцать фур совершили три рейса к пристани на Вашингтон-стрит, и к половине пятого последний ящик был перегружен с лихтера на пароход "Сальвадор".

– И кто будет отвечать за эти деньги? – спросил полковник Джексон, когда все было закончено.

– Конечно, не вы, полковник, – ответил известный торговец, – Большое жюри уже заседает и может предъявить обвинение всем нам, включая дюжину самих себя, которые в нем состоят. Суды Соединенных Штатов могут привлечь нас к ответственности, но я думаю, что у нас есть все основания для иска против правительства, оставившего город в таком незащищенном состоянии.

В 6 часов бомба "Вампир" неподвижно висела в небе над той частью залива, где стоял пароход "Сальвадор", который, судя по дыму, выходящему из его воронки, явно набирал ход, чтобы уйти.

– О, если бы "Чарльстон" или "Сан-Франциско" были сейчас в порту! – вздохнул мэр Сандерсон. – Боюсь, шансов увидеть хоть что-нибудь из наших двадцати миллионов снова, если этот пароход выйдет из головы, очень мало.

– Почему бы не обратиться за помощью к английскому крейсеру? – предложил генерал Барнс. – Я думаю, что при данных обстоятельствах, если объяснить капитану суть дела, он не будет выходить за рамки своих полномочий, чтобы проследить за судном и остановить его после того, как оно покинет бухту. Я готов войти в состав комитета, чтобы убедить его.

Предложение было признано удачным, и незадолго до заката буксир с мэром Сандерсоном, генералом Барнсом, полковником Джексоном, капитаном Мерри и несколькими другими известными гражданами подошел к крейсеру "Мельпомена", который тоже снимался с якоря и готовился к отплытию. Гости были любезно приняты командиром Харкортом – он же капитан Холл Рэнсом – и через полчаса отплыли, с заверением, что за пароходом "Сальвадор" будут хорошо присматривать и не позволят ему выйти из поля зрения "Мельпомены".

Уже смеркалось, когда джентльмены вернулись на буксир, засвидетельствовав превосходство шампанского командора Харкорта и одновременно предупредив его об ужасной воздушной машине разрушения, которая в тот момент находилась почти на прямой линии над его судном и, казалось, опускался в воздухе все ниже и ниже.

– Да, – сказал капитан Холл Рэнсом, – я весь день наблюдал за этим аппаратом в свой бинокль и знаю, на что он способен. Если, как я подозреваю, управляющий им аэронавт намеревается спуститься на палубу "Сальвадора", его крылья будут подрезаны, и он не сможет больше никому причинить вреда. В этом случае он – наша легкая добыча. Не бойтесь, я буду внимательно следить за ним. Желаю вам счастливого возвращения ваших двадцати миллионов.

Как только наступила ночь, и объекты в бухте стали настолько тусклыми, что их практически не было видно, "Вампир" вернулся в свое гнездо на палубе "Мельпомены", и судно немедленно приготовилось покинуть гавань, чтобы не потерять след "Сальвадора", который вышел в море примерно за полчаса до этого.

– Отлично сделано, – сказал профессор Аарон Теллус капитану Холлу Рэнсому, когда команда снималась с якоря. – И вся прелесть в том, что наш собственный экипаж не знает, как и зачем были добыты сокровища.

– Неплохая плата за пять часов работы, – заметил капитан, – двадцать миллионов.

Глава IV. Битва за пределами разума

До сих пор все шло без сучка и задоринки. Сан-Франциско был полностью затерроризирован, 20000000 долларов были внесены, и сокровища теперь находились в безопасности на борту "Сальвадора", который направлялся в море, сопровождаемый практически неприступным военным кораблем в качестве конвоя. Однако вмешалось небольшое обстоятельство, омрачившее доселе неизменную удачу предприятия. Уже почти стемнело, и, то ли из-за незнания ориентиров, то ли из-за силы прилива, корму судна понесло на скалу Арч, и прежде чем опасность удалось предотвратить, руль был поврежден настолько, что стал бесполезен. Судну ничего не оставалось делать, как бросить якорь, и в таком состоянии оно было обнаружено через полчаса крейсером. Капитан Рэнсом поносил свою удачу, ведь это привело к тому, что придется задержаться на много часов, прежде чем судно снова станет пригодным для плавания. На борт немедленно были посланы плотники, чтобы помочь отремонтировать руль, на что необходимо времени меньшей мере до утра.

Капитан Рэнсом оказался в затруднительном положении. Он обещал помочь в захвате "Сальвадора". Если потом граждане Сан-Франциско установят, что он не сделал этого, когда приз был в его руках, как он должен будет объяснить свое пренебрежение? Перед ним было два пути: один – вернуться на якорную стоянку и до рассвета снова запустить бомбу "Вампир", чтобы угрожать городу и предотвратить любую попытку помешать движению "Сальвадора", если это судно не сможет отправиться в путь до рассвета следующего утра; другой – сразу же выйти под паром, как будто он не заметил "Сальвадора", продолжая держать аппарат в полете над городом, что с его десятимильным проводом управления он мог легко сделать. В любом случае его нежелание высадиться на борт и захватить судно с сокровищами можно было объяснить опасением, что любое агрессивное движение станет сигналом к дальнейшему разрушению города. В конце концов, капитан решил вернуться на якорную стоянку, не сбавляя хода, но готовый стартовать через несколько минут, если "Сальвадор" даст сигнал ракетой, что готов покинуть бухту до рассвета.

Тем временем в городе происходило другое событие почти такой же важности. Когда группа джентльменов, назначенная для беседы с капитаном "Мельпомены", возвращалась на пристань, их встретили несколько репортеров, сообщивших долгожданную и совершенно неожиданную новость: за полчаса до этого из Санта-Круса была получена телеграмма о том, что "Чарльстон" на закате бросил якорь в бухте, когда шел на север. Это была действительно радостная новость, и было немедленно решено послать сообщение капитану прибывшего крейсера, объяснив ситуацию во всех подробностях и умоляя его использовать максимальную скорость, чтобы достичь бухты и перехватить "Сальвадор", прежде чем это судно успеет скрыться. Было около 8 часов, когда сообщение было передано по проводам в Санта-Крус.

– Капитан получит его до девяти, – сказал мэр, – если только крейсер не встал очень далеко. "Чарльстон" легко дойдет сюда за шесть часов, так что в любом случае он будет здесь до рассвета. Теперь нам остается только молиться о ясной погоде. С "Чарльстоном" на нашей стороне и английским военным кораблем, этот маленький пароход не сможет спастись, несмотря на свою адскую летающую машину.

Новость о том, что рано утром следующего дня ожидается прибытие "Чарльстона" и захват парохода с 20000000 долларов на борту, вызвала сильнейшее волнение в городе. Все ведущие газеты в течение дня выпускали дополнительные номера, и эта последняя новость вызвала еще один дополнительный выпуск в 9 часов и еще один в 10 часов вечера, первый абзац которого гласил следующее:

"СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ ГАЗЕТЫ "ЭКСПЕРТ".

САНТА-КРУЗ, 9:45 вечера – Крейсер "Чарльстон" только что поднял ракету в знак того, что он направился на север в залив Сан-Франциско."

Около полуночи стоны противотуманных сирен свидетельствовали о том, что на залив опустился туман, и когда наступил день, белая пелена все еще лежала на водах плотным и тяжелым слоем. На рассвете капитан Холл Рэнсом и профессор Аарон Теллус были на палубе и обсуждали сложившуюся ситуацию. Они пришли к выводу, что самым безопасным курсом будет осторожно спуститься по заливу к тому месту, где они оставили "Сальвадор", и, поскольку судно к этому времени наверняка отремонтировало руль, выйти за мол и под прикрытием тумана уйти как можно дальше в море.

Хотя туман над бухтой и нижней частью города окутывал непроницаемой пеленой суда и другие объекты, находящиеся в нем, он поднимался в воздух не более чем на сто футов. Над ним сияло безмятежное и безоблачное солнце. Так велико было волнение, вызванное новостью о том, что "Чарльстон" ожидает пиратский пароход за пределами Хедс, что все племя любопытных оживилось, и еще до того, как солнце поднялось в высоту, различные пути к Клифф-Хаусу и Оушен-Бич были заполнены до предела. Тысячи зрителей собрались здесь, и к 9 часам площадка Сутро и все возвышенности, откуда открывался вид на океан, были заполнены зрителями, готовыми стать свидетелями всего, что могло произойти. Примерно в пяти милях к югу и на таком же расстоянии в море находился длинный белый объект, сверкающий в лучах солнца, в котором обладатели полевых биноклей без труда различили "Чарльстон".

Вскоре из туманной пелены, все еще окутывавшей воды Золотых ворот, на ясный свет дня выплыло судно. Это был пароход "Сальвадор". Минуту-другую он шел в прямом западном направлении, но вскоре изменил курс на более северный. Независимо от того, видел ли он "Чарльстон" или нет, крейсер, очевидно, заметил его, так как теперь он тоже начал двигаться в северном направлении. И вот из тумана появилось еще одно судно, на этот раз вооруженный крейсер под британским флагом, выдававший себя за военный корабль "Мельпомена". В тот же момент с передней палубы "Чарльстона" вырвалась струя пламени, указывающая на то, что одно из его шестидюймовых орудий произвело выстрел в направлении "Сальвадора" с намерением, несомненно, подбить его. Тридцать секунд спустя взорам зрителей на обрывах над пляжем предстало удивительное зрелище. Британский флаг был спущен с мачты и заменен черным флагом. В это же время с ахтердека крейсера медленно поднялся странного вида объект, похожий на гигантскую хищную птицу, набирая скорость и поднимаясь все выше и выше в воздух. Трепет ужаса, восклицание страха пронеслись по толпе, когда они узнали в этом летающем объекте то, что накануне висело над городом как демон разрушения. И пока они смотрели, оглушительный рев заставил воздух завибрировать. Одна из восьмидесяти однотонных пушек того, что теперь объявило себя пиратским крейсером, выстрелила по "Чарльстону", однако безрезультатно, так как судно не имело никаких признаков повреждений. Однако вместо того, чтобы держаться прямо, он направился под прямым углом к позиции пирата с явной целью сбить с прицел этих огромных пушек, выстрел из которых, в случае попадания, неминуемо потопил бы его. Относительное положение трех судов, участвовавших в смертельной схватке, теперь было примерно таким: пиратский крейсер сошелся с "Сальвадором" в точке, расположенной недалеко от Хэдса, и встал своим корпусом между кораблем с сокровищами и "Чарльстоном", который теперь свободно бежал примерно в двух милях к югу. Состязание, очевидно, было неравным. С одной стороны "Чарльстон" со сравнительно легкой броней и пушками, которые не могли с уверенностью пробить шестнадцатидюймовую броню пиратского крейсера; с другой – это судно с тяжелой броней и огромными пушками, дополненное аппаратом разрушения, который сейчас, очевидно, направлялся по воздуху к позиции, где он мог сбросить на "Чарльстон" одну из своих разрушительных бомб.

Снова яркая вспышка пламени вырвалась со стороны Чарльстона, а через несколько секунд раздался сдавленный возглас толпы. Все взгляды были обращены в небо. Летающий аппарат разрушения, который за мгновение до этого стоял на месте и двигался, как будто обладая волей, падал в воздухе. Он падал с высоты полумили или более. Все быстрее и быстрее, набирая скорость, пока через несколько секунд не ударился о гладкую поверхность воды. Столб белой пены величественно поднялся на высоту пятидесяти или шестидесяти футов, где он упал, сопровождаемый громовым раскатом. Сила сотрясения заставила взорваться весь запас бомб. Через пять секунд после этого вода спала, море сомкнулось над останками бомбы "Вампир". Последний стофунтовый снаряд с "Чарльстона", хотя и пронесся над палубой пирата на высоте двадцати футов и не причинил прямого ущерба кораблю, но задел на своем пути провод, соединяющий динамо-машину с электромотором летающей машины. Такая вероятность была исключена из расчетов. Но все равно шансы были в огромной степени в пользу иностранного судна. Если бы между этими двумя судами было хоть какое-то равенство в меткости, то исход не вызывал бы сомнений. Хотя стофунтовый снаряд, выпущенный с "Чарльстона" с расстояния в две мили, возможно, и пробьет шестнадцатидюймовую обшивку его противника, серьезных повреждений, скорее всего, не будет, если выстрел не попадет точно ниже ватерлинией и поверхности моря.

И снова вспышки света почти одновременно полыхнули с палуб обоих судов.

– Чарльстон поражен! – воскликнул полковник Менделл, у которого был мощный полевой бинокль. – На борту царит сильнейшее волнение. Кажется, что вода хлынула через пробоину в сорока футах от носа.

В этот момент тонкая пелена тумана, который все утро шел с запада – необычное явление в столь ранний час – окутала "Чарльстон", как саваном, а через минуту или две после этого два других судна были окутаны подобным образом.

– Не бойтесь, – сказал Ирвинг Скотт, стоявший рядом с полковником Менделлом, – это означает, что один из отсеков разрушен. Он может выдержать еще два или три таких попадания. Этот крейсер был создан для дела, и он еще покажет себя. Удивительно, что они еще не выпустили новую торпеду.

– Торпеда! – ответил полковник Менделл. – Какая торпеда?

– Это не обычная торпеда, – ответил мистер Скотт, – та, которую я имею в виду и которую они сейчас испытывают на борту крейсера, – совершенно новая вещь. Она была изобретена здесь несколько недель назад и собрана на моем заводе. Она сочетает в себе большинство лучших черт торпед Холла и Симса-Эдисона, но у нее есть свои особенности, которые точно подходят для такого случая, как этот.

– Но туман, старина, туман! – раздраженно ответил полковник. – Как вы собираетесь нацелить торпеду, если не видите объект, на который направляете ее?

– Как раз в этом и заключается сильная сторона этой новой торпеды, – ответил мистер Скотт с загадочной улыбкой. – Она преследует и настигает свою добычу с безошибочным нюхом ищейки, идущей по следу своей жертвы. Даже ищейка может быть введена в заблуждение ложным запахом, а эта торпеда – никогда.

Тем временем на борту "Чарльстона" происходило много событий. Это судно прибыло за пределы Хэдса около полудня и заняло позицию, удобную для последующих маневров. При появлении "Сальвадора" оно немедленно пустилось в погоню и произвело выстрел по нему, намереваясь подбить его. Адмирал Браун был совершенно ошеломлен действиями военного корабля, который появился через несколько минут и который, согласно депеше мэра Сандерсона, считался союзником, а не врагом. Это, конечно же, привело к полной смене тактики, причем немедленной, так как к моменту начала боя противоборствующие суда находились на расстоянии чуть более двух миль друг от друга. Орудия были немедленно заряжены и приведены в боевую готовность с последствиями, которые мы уже видели.

На борту "Чарльстона" в качестве гостя адмирала Брауна находился мистер Нидхэм, который изобрел новый вид торпеды и получил разрешение испытать ее на глубокой воде. Однако не предполагалось, что торпеда будет востребована в данном случае, и, соответственно, когда пиратский крейсер предстал в своем истинном обличье, аппарат не был готов к действию. Однако при первых же признаках военных действий динамо-машина, управляющая торпедой, была приведена в движение.

Во время подъема бомбы "Вампир" с палубы пирата прекрасное понимание механики подсказало мистеру Нидхэму, что энергия на его винты подается электричеством, вырабатываемым на борту судна. Именно по его совету в одну из пушек был вставлен цепной заряд и произведен прицельный выстрел в корму пирата, чтобы оборвать соединительную линию, что привело к уже описанному результату.

Когда четверть тонны металла, выпущенная из восьмидесяти однотонного орудия пирата, пробила себе путь через борт "Чарльстона", его спасла только система герметичных отсеков, но, не погрузившись ни на фут в воду, крейсер остался непоколебим, как всегда. Адмирал Браун и мистер Нидхэм в этот момент были заняты тем, что давали указания по запуску торпеды.

– Слава Богу, что туман! – воскликнул адмирал. – Я бы предпочел быть в шести милях, чем в двух от этих пушек. Такое попадание в машинное отделение нас бы утопил. Что вы предлагаете сделать, мистер Нидхэм?

– Ничего, – сказал его собеседник. – Кроме того, моя торпеда сработает так же хорошо на расстоянии шести миль, как и двух. Но поскольку мы так близко, я предлагаю подойти ближе и сделать пуск наверняка. Помните, это единственная торпеда, которая у нас есть, и если мы потерпим неудачу, мне страшно подумать о последствиях.

Адмирал Браун отдал приказ медленно отплыть еще на милю к северу, в том направлении, где находился крейсер, когда появился туман. Тем временем мистер Нидхэм занялся регулировкой необычного на вид прибора на задней палубе рядом с рулевой рубкой. По сути, это было не что иное, как очень длинная и очень легкая стальная пластина, установленная точно по центру на тонкую, как игла, точку. Хотя ее длина составляла около десяти футов, ширина не превышала полдюйма, а толщина была достаточной, чтобы предотвратить любое отклонение вниз под действием веса.

– Эта сильно намагниченная игла, – сказал мистер Нидхэм, – не может не указывать на близость такой огромной массы железа, какое помещает в магнитное поле этот шестнадцатидюймовый бронированный крейсер. Видите! Она уже начинает вибрировать, но мы не должны подходить слишком близко. Скажите рулевому, чтобы повернул корабль носом на запад.

Медленно "Чарльстон" развернулся и начал двигаться на запад. Но в то время как компас в бинокле теперь указывал под прямым углом к курсу судна, длинная и тонкая игла рядом с ним начала отклоняться в направлении на восток от севера, причем угол становился все большим по мере продвижения крейсера на запад.

– Теперь поверните судно бортом в направлении, указанном иглой, и установите наш торпедный аппарат прямо на одной линии с иглой. Также прикажите своим людям запустить торпеду, как только я дам сигнал.

Адмирал отдал необходимые приказы.

– Вы уверены, что ваша торпеда достигнет этого судна? – спросил он, пока они ждали.

– Так же точно, как магнит притягивает сталь, – ответил мистер Нидхэм. – Как может быть иначе? Носовая часть торпеды – это, по сути, один огромный изолированный подковообразный магнит, окруженный катушкой проволоки, по которой проходит электрический ток, гораздо более сильный, чем тот, что приводит в действие мотор в корме. Торпеда выходит из трубы в направлении, точно указанном нашей тонкой иглой, в котором находится корабль. Сначала торпеда движется в том направлении, в котором она начала движение, но чем ближе она приближается к своей добыче, тем больше потенциал сродства магнита в ее носовой части к огромной массе железа впереди. Торпеды Холла или Симса-Эдисона могут вести свою игру с безошибочной уверенностью, независимо от того, как она поворачивает и изменяет скорость, до тех пор, пока оператор может видеть направление, в котором движется обреченное судно. Наша торпеда, после того как ей дан начальный импульс в нужном направлении, не нуждается в дальнейшем руководстве. Холл и Симс-Эдисон – это морские борзые – они бегут куда глаза глядят, моя же – ищейка – она бежит по запаху.

Тут мистер Нидхэм заметил, что направление одной из торпедных труб, которую он зарядил, совместилось с магнитным указателем и дал сигнал к сбросу. В воде у борта крейсера раздался легкий всплеск, а затем все стихло. Глубинная ищейка отправилась выполнять свое поручение, наделенная инстинктом более тонким и безошибочным, чем даже чутье ищейки.

– Как вы думаете, насколько далеко находится это судно? – с тревогой спросил адмирал Браун, когда был произведен сброс.

– Судя по игле, где-то в миле, – ответил мистер Нидхэм. – Смотрите! – продолжил он. – Видите, как быстро игла движется на запад. Должно быть, они набрали ход и пытаются уйти под прикрытием тумана.

– Значит, наша торпеда все-таки не попадет в цель, – мрачно сказал адмирал, заметив, что игла отклонилась на градус в западном направлении.

– Через пять минут мы это узнаем, – мрачно ответил мистер Нидхэм.

Туман, закрывавший вид на суда от тревожно ожидающей толпы на обрывах, выходящих к океану, был настолько легким и менялся в верхнем слое, что, очевидно, должен был очень скоро рассеяться под воздействием тепла от солнечных лучей. Прошло около четверти часа с того момента, как пиратский крейсер произвел выстрел, нанесший столь ужасные повреждения "Чарльстону", и поскольку туман сразу же скрыл его из виду, возникла крайняя тревога за его судьбу. Полковник Менделл и Ирвинг Скотт все еще стояли на том же месте, обсуждая сложившуюся ситуацию.

– И я говорю, – сказал полковник Менделл в ответ на только что сделанное замечание, – что как только туман рассеется, а это произойдет не скоро, "Чарльстон" окажется во власти этих тяжелых орудий. Правда, меткий выстрел с "Чарльстона" может вывести броненосец из строя, но десять к одному, что наш крейсер будет выведен из строя из первым.

– Я весьма уверен в эффективности этой новой торпеды, – сказал мистер Скотт, – ее носовая часть так сильно намагничена, что она не может не быть непреодолимо притянута огромным количеством железа и стали, заключенным в шестнадцатидюймовой броне этого судна. Если она когда-нибудь достигнет ее, 300 фунтов динамита должны будут дать о себе знать.

– А если нет, – ответил полковник, – что тогда? Правда, дьявольский летающий аппарат уничтожен, но что с того? Совершенно очевидно, что он был использован только для того, чтобы скрыть роль, которую играл в этом деле крейсер. Эти восьмидесяти однотонные пушки были бы не менее сильными убеждающими средствами, если бы они были приведены в действие. Но цель того, кто отвечал за эту операцию, заключалась в том, чтобы скрыть принадлежность крейсера, чтобы он казался связанным с изъятием ценностей. Теперь, когда маска сброшена, терять нечего, скрывать нечего. Что помешает пирату, потопив "Чарльстон", вернуться в бухту и собрать еще двадцать миллионов? Эти пушки в Форт-Пойнте и Алькатрасе не смогут причинить ему вреда, если попадут.

Какой ответ дал бы мистер Скотт, если бы он его дал, никогда не будет известно, поскольку в тот момент, когда он открыл губы, чтобы ответить полковнику Менделлу, с океана донесся глухой, громоподобный гул, как будто на значительном расстоянии взорвалась мина, сопровождаемый ощутимой вибрацией атмосферы. В то же время остатки тумана, висевшего над водой, рассеялись как по волшебству. Пятьдесят тысяч глаз одновременно обратились в сторону моря, напрягаясь в попытке понять ситуацию, установить причину громового взрыва. Через секунду из толпы раздался крик, который нарастал и набирал громкость по мере того, как последние из 200 000 легких, участвовавших в нем, вносили свою лепту. От Пойнт-Бонита до Фараллонов, насколько хватало глаз, не было видно ничего, кроме одного белого объекта, сверкающего, как лебедь на танцующих водах – Чарльстон был один в океане.

1891 год

БЕЗМОЛВНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Прогуливаясь на днях по Маркет-стрит, я встретил своего старого друга, художника Неда Эйнсворта, аккуратно одетого и приятной внешности, которая говорила о том, что он не так давно жил на востоке. Однако прошло всего около трех недель с тех пор, как я видел его в последний раз в его студии здесь, его отъезд был внезапным и срочным. И поскольку причина этого отъезда тесно связана с событиями, о которых я собираюсь рассказать, лучше всего будет начать с того, что произошло в студии Эйнсворта.

Однажды днем я зашел посмотреть, какие новые сюжеты у него появились, и сидел в кресле, беседуя с моим другом за мольбертом о делах насущных, когда раздался стук в дверь, и вошел незнакомец средних лет.

– Простите за вторжение, джентльмены, – сказал он, садясь, – я пришел к мистеру Эйнсворту по делу. Мистер Эйнсворт, я полагаю? – спросил он, когда мой друг повернулся и поприветствовал своего посетителя.

– Дело, которым я занимаюсь, не касается вашей профессии – оно касается вас, мистер Эйнсворт, – продолжал незнакомец, поясняя, – дело в том, что я детектив, – предъявил он удостоверение, – и зашел, чтобы узнать, не смогли бы вы дать мне кое-какую информацию или помочь получить ее, относительно молодого человека, который, как я понимаю, был вашим близким другом, мистера Люттрелла, и попал в серьезные неприятности на востоке.

Во время первой части речи незнакомца я встал, чтобы уйти, не желая вмешиваться в дела, которые меня не касались, но при упоминании имени Люттрелла я повернулся вполоборота, и это движение не ускользнуло от быстрого взгляда детектива.

– Возможно, этот джентльмен тоже был знакомым мистера Люттрелла, – сказал он, кивнув в мою сторону, – если так, то ему нет необходимости уходить. Он может быть полезен.

Я снова сел, недоумевая, в чем было дело.

– Мистер Люттрелл, мистер Хью Люттрелл, – продолжал детектив, – возраст двадцать семь лет или около того, художник по профессии, был, как я понимаю, партнером в бизнесе с вами, мистер Эйнсворт, в течение некоторого времени в прошлом году.

– Вряд ли партнером, – ответил Эйнсворт, улыбаясь, – он занимал эту студию вместе со мной несколько месяцев в прошлом году, а в ноябре уехал к своим родным на восток. Они жили в Балтиморе, я полагаю. Мне очень жаль, что он попал в беду, и я буду очень рад сделать все возможное, чтобы помочь ему выбраться из нее.

– Я приехал специально для того, – продолжал офицер, – чтобы выяснить, не оставил ли он после себя каких-либо бумаг или писем, которые могли бы пролить свет на последующие события. Были ли у вас, мистер Эйнсворт, или у этого джентльмена, – указав на меня, – какие-либо основания предполагать, что он был не в лучших отношениях со своими родственниками на востоке – что он ссорился с ними, или что-нибудь в этом роде?

– Люттрелл всегда был очень немногословен о своих личных делах, – задумчиво ответил Эйнсворт, – иногда он с горечью говорил о несправедливости, с которой, по его мнению, к нему относились его родственники. Насколько я могу судить, они были очень богаты, но не хотели, чтобы он посвятил себя искусству. Кроме того, я полагаю, что в основе всего этого лежала какая-то любовная интрига – что именно, я никогда не интересовался. Кстати, – добавил он, – когда он уезжал отсюда, что он сделал довольно поспешно, он оставил после себя небольшой письменный стол, который может содержать, а может и нет, что-то ценное. Он стоит вон там, в углу. Но вы еще не рассказали нам о характере неприятностей, в которые попал наш друг.

– Я удивлен, что вы об этом не слышали, – сказал детектив, – это была сенсация часа в Балтиморе. Об этом писали и ваши ежедневные газеты. Я взял экземпляр одной из них сегодня утром, когда шел мимо, из любопытства, и вырезал из нее вот это, – и протянул нам вырезку из телеграфной колонки "Колл", которая гласила следующее:

"Балтимор, 27 декабря. Сегодня в половине двенадцатого дня в студии художника Фредерика Холлиса в здании Уолша было найдено тело Луи Латрейля, известного торговца, убитого с особой жестокостью. Несчастный джентльмен был убит ножом в сердце, причем в качестве оружия был использован кинжал, принадлежавший его племяннику Хью, на котором лежит подозрение в том, что именно он совершил это злодеяние. Предполагаемый преступник сейчас арестован."

– Боже правый! – воскликнул Эйнсворт, – но это же какой-то Латрейль, а моего друга зовут Люттрелл.

– Он сменил имя, пока был здесь, – объяснил детектив, – возможно, это объясняет, почему вы не обратили внимания на статью.

– К тому же это было накануне Нового года, – заметил я, – что объясняет скудость депеши. В любое другое время у нас была бы целая колонка с полным описанием. Но я поражен… поражен самой мыслью о том, что Люттрелл причастен к чему-то подобному.

– Такой тихий, такой безобидный, каким он был, – добавил Эйнсворт. – Нет, нет, я не могу в это поверить. Должно быть, где-то произошла ужасная ошибка.

– К сожалению, – серьезно сказал детектив, – все говорит против него. Косвенные улики просто ошеломляют. Нет ни одного недостающего звена, кроме реальных свидетелей содеянного. Мне жаль его, и я, как и другие, считаю, что он совершил это преступление в порыве гнева. Случаи, когда характер человека полностью меняется в одно мгновение, не редкость. Защита, как я понимаю, будет представлять собой временное помешательство от неуправляемого гнева, хотя обвиняемый упорно настаивает на своей невиновности. Но позвольте мне посмотреть, нет ли в этом столе чего-нибудь, имеющего отношение к делу, – и офицер подошел к столу.

Замок был легко взломан, и внутри были найдены несколько квитанций, записки и письма. Письма детектив взял в руки и принялся вскрывать и читать, одновременно обращая наше внимание на то, что имя на конвертах было написано "Латрейль". Закончив осмотр, он сказал, что содержание одного из писем имеет существенное значение для дела, поскольку показывает отношения, существовавшие между нашим другом и его дядей. Это было письмо от последнего, и оно гласило следующее:

"Балтимор, 24 ноября 1888 года.

Мой дорогой Хью:

Я надеюсь, что к этому времени ты уже пришел к выводу, что достаточно обманывал самого себя, и что ты наконец-то готов принять совет старших и более опытных голов в определении своего будущего курса. Я могу только повторить то, что говорил все это время: ты отбрасываешь все свои шансы, продолжая придерживаться выбранного курса. Ты относишься к бизнесу и коммерческой жизни с презрением и считаешь, что то, что тебе угодно называть "искусством", – единственное, ради чего стоит жить. Хотелось бы знать, где бы я был, если бы придерживался таких же взглядов? Что сделало меня тем, кто я есть, и что принесло мне собственность, которую я приобрел, если не письменный стол и счеты, которые ты так презираешь?

Как ты знаешь, я просто отучал тебя от привычек и образа жизни, которые, если их придерживаться, неизбежно приведут к тебя к моральному и социальному краху, и последние шесть месяцев я урезал твое содержание и предоставил тебя самому себе. К этому времени ты, без сомнения, уже поняли разницу между комфортом и достатком, имея пятьсот долларов в месяц карманных денег и голодая на доходы от картин, которые ты можешь писать, если найдутся дураки, которые их купят.

Рейчел спрашивает о тебе с большой любовью каждый раз, когда я ее встречаю. К этому времени её собственность должна стоить гораздо больше миллиона. Это еще один шанс, который ты упускаешь своим преступным пренебрежением и отсутствием.

Я решил, однако, дать тебе еще один шанс, и, полагая, что ты к этому времени одумаешься, прилагаю чек на двести долларов, которого будет достаточно, чтобы вернуть тебя, поскольку в противном случае, я убежден, ты не сможешь приехать.

Я полагаюсь на твою честь использовать эти деньги только для этой и никаких других целей, и если ты не решишь приехать немедленно, я надеюсь, что ты вернешь деньги.

Любящий тебя дядя, Луи Латрейль."

– Вот! – сказал детектив с довольным видом, закончив читать, – Это объясняет отношения, существовавшие между молодым человеком и его дядей. Он приехал в Балтимор вскоре после получения этого письма, но вскоре вернулся к своим прежним занятиям, связавшись с художниками, прошу прощения, джентльмен, я не хотел вас обидеть, вопреки ясно выраженному желанию своего ближайшего родственника. Версия гласит, что доведенный до отчаяния угрозой дяди, у нас теперь есть доказательства этого, полностью порвать с ним и больше не иметь с ним ничего общего, в порыве слепой ярости он убил его. Это письмо очень важно, и оно будет представлено на суде.

– Не могли бы вы рассказать нам об этой трагедии? – сказал Эйнсворт. – Вы должны помнить, что кроме простого заявления о том, что Люттрелл, или Латрейл, убил своего дядю, у нас нет ничего о фактах дела.

– Охотно, – ответил офицер, – но это будет кратко. Сейчас два, – он посмотрел на часы, – и мне нужно кое-что сделать, прежде чем я успею на поезд в три тридцать. Начнем с того, что в течение недели или около того после своего возвращения молодой человек был постоянным посетителем студии художника по фамилии Холлис, где впоследствии произошло убийство. Это, в конце концов, дошло до сведения старика, который, естественно, возмутился тем, что его племянник снова попирает его волю, и в день убийства, как показали события, прибыл туда, чтобы разобраться с ним. Студия расположена на верхнем этаже большого делового квартала, комнаты и офисы в котором выходят в коридоры, идущие по трем сторонам здания, и заняты врачами, юристами, архитекторами, художниками и вообще профессиональными людьми. Многие из этих комнат являются смежными и соединены друг с другом дверями, которые, если комнаты используются по отдельности в качестве офисов, как многие из них, конечно же, запираются. Однако это не мешает звуку разговора, если он ведется в умеренно высоком ключе, быть слышным через тонкую деревянную отделку дверей, ведущих в соседние комнаты, и именно благодаря этому факту мы смогли зафиксировать преступление на основании показаний свидетелей. Студия художника Холлиса была средней из трех комнат, выходящих одна на другую, двери между ними были заперты. Комнату слева от студии занимал мастер по пошиву рубашек по фамилии Уэллс, а справа – создатель моделей[40] по фамилии Реймонд. После того как в двенадцать тридцать поступил сигнал тревоги о том, что в студии Холлиса найден труп мужчины, я быстро прибыл на место, так как был откомандирован для этой работы, и первым моим шагом было выслушать показания обнаруживших тело людей – мистера Холлиса, владельца студии, и дамы по имени Морган, которая направлялась на маникюр на тот же этаж и поднималась в лифте одновременно с Холлисом и, проходя мимо его двери чуть позади него, была поражена, услышав его крик, и, заглянув в студию, чтобы выяснить, в чем дело, стала невольным свидетелем обнаружения убийства. Тело убитого было найдено лежащим на спине на ковре, который был буквально пропитан кровью, вытекшей из колотой раны в области сердца. Тот факт, что рядом не было найдено никакого оружия, исключал возможность самоубийства.

– Следующее, что я сделал, это тщательно обыскал комнату, думая, что, возможно, преступник, совершивший это деяние, спрятал использованное им оружие где-то в помещении, чтобы исключить риск того, что оно будет найдено у него впоследствии. Перебирая странные вещи и предметы, которыми обычно полны мастерские художников, я наконец наткнулся на оружие, несколько свежих сгустков крови на котором убедили меня, что я нашел то, что искал. Это был кинжал с лезвием длиной около фута – именно таким оружием была сделана рана в груди убитого. Мистер Холлис издал возглас удивления, когда я достал его.

"Надо же," – сказал он, – "это кинжал Хью Латрейля!"

"Он обычно носил его с собой?" – спросил я.

"Нет," – сказал он, – "хотя иногда носил при себе. Он очень дорожил им как образцом старины, из-за его редкости."

"А когда вы видели его в последний раз, он был при нем?" – спросил я. – "Когда вы видели его в последний раз?"

"Я оставил его здесь не более часа назад," – ответил он, – "когда вышел пообедать. Кинжал тогда лежал на этом столе. Вот его ножны", – и указал на ножны из любопытного металла, лежащие на столе рядом.

"Вы помните, в котором часу вы вышли на обед?" – продолжил я.

"Ровно в двенадцать," – ответил он, – "я попросил Хью подождать, пока я вернусь. Боже мой! Как бы я хотел, чтобы он сейчас был здесь".

"Я тоже, – ответил я. – "я бы очень хотел его увидеть".

– Вы должны помнить, что в то время я знал Латрейлей только в лицо, а об их отношениях узнал только потом.

– Следующим моим шагом было навести справки у обитателей соседних комнат. Я попробовал пройти на этаж в мастерской, расположенной на другой стороне студии. Дверь тоже была заперта, но пока я стоял там, жилец, Уэллс, мастер по пошиву рубашек, подошел и отпер ее.

"Вы, конечно, слышали новости?" – спросил я, когда мы вошли.

"Да," – ответил он, – "я узнал об этом от лифтера, когда поднимался. Ужасное дело!"

"Меня зовут Браун, я из сыскной полиции," – сказал я, – "и я хочу знать, можете ли вы рассказать мне что-нибудь, что может пролить свет на это дело. Как долго вы отсутствовали в своем офисе?"

"Я ушел на обед," – ответил Уэллс, – "в четверть двенадцатого. Я обычно оставляю здесь своего помощника, когда ухожу, на случай, если позвонят клиенты. Сегодня у него было какое-то дело, иначе дверь не была бы заперта".

"Вы слышали какой-нибудь шум в студии, прежде чем выйти? Что-нибудь, что заставило бы вас заподозрить, что внутри не все в порядке?"

"Да," – серьезно ответил мужчина, – "конечно, слышал, и в связи с тем, что произошло, я думаю, что то, что я слышал, имеет очень важное значение для этого дела. Мой помощник тоже это слышал – ах, вот и он сам. Мы с радостью расскажем вам все, что знаем об этом деле".

– Я попросил мистера Уэллса изложить все полностью и без утайки, и вот что он мне сказал. Он поведал, что, хотя звук разговоров в студии был довольно отчетливо слышен через дверь, он никогда не обращал на него внимания. Мистер Холлис был очень тихим человеком, и, как правило, такими же были и друзья, которые приходили к нему. Однако это утро стало исключением из общего правила. В несколько минут двенадцатого кто-то вошел в студию и начал говорить громким, властным тоном. Судя по голосу, это был пожилой человек. В ответ раздался другой голос, более молодой. Это был голос, который он слышал в студии совсем недавно. Спор разгорелся и даже перерос в ссору. Мистер Уэллс и его помощник заинтересовались и прислушались. Вот что они услышали:

"Хорошо, сэр," – сказал голос постарше, – "идите своей дорогой. Я умываю руки, отрекаясь от вас и вашего бизнеса отныне и навсегда".

"А я, сэр," – ответил более молодой голос, – "заявляю, что больше не потерплю, чтобы мне диктовали вы или кто-либо другой, как мне жить. Это просто невыносимо, и я этого не вынесу".

"Вы больше никогда не должны ждать от меня ни одного доллара ни сейчас, ни в будущем. Вы не должны трогать ни цента из моей собственности", – продолжал старший голос в тонах, пылающих страстью.

"Деньги – не единственная вещь в жизни," – ответил младший голос с такой же яростью, – "вы можете пожалеть о своем поступке в будущем, когда будет слишком поздно".

– В этот момент в разговоре наступила пауза, и, поскольку не было никаких признаков открытой ссоры, мистер Уэллс и его помощник вышли.

– Следующей моей задачей было найти племянника. Если он действительно был преступником, велика вероятность, что он попытается сбежать. Соответственно, я передал по телефону инструкции на центральный вокзал и в железнодорожные депо искать человека, похожего по описанию на Хью Латрейля. Это мне удалось, так как он был задержан как раз в тот момент, когда садился на нью-йоркский экспресс. Офицеру, производившему арест, было приказано не сообщать ему причину задержания до того, как я сам не увижу его, что я и сделал вскоре после этого в полицейском участке. Когда я сказал ему, кто я, он потребовал сказать, не был ли его арест произведен по приказу его дяди, заметив, что это бесцеремонное посягательство на его личную свободу.

"Вы хотите знать причину вашего ареста?" – сказал я. – "Ваш дядя был найден в студии Холлиса час назад убитым. Это было сделано с помощью вашего кинжала. Известно, что вы были в студии примерно в это время и вели горячую дискуссию с мистером Латрейлем. Отрицать это бесполезно, каждое слово было слышно мастеру по пошиву рубашек в соседней комнате. Что вы на это скажете?"

"Боже правый!" – воскликнул молодой человек, побледнев и пошатнувшись, он оперся спиной о скамейку. – "Мой дядя убит! Моим кинжалом! В студии!"

– Он опустился и закрыл лицо руками. Я был вынужден признать, что если молодой человек и был виновен, то он был искусен в искусстве диссимуляции[41].

"Да," – сказал я, – "улики говорят против вас. У меня нет другого выбора, кроме как предъявить вам обвинение в убийстве. У вас будет возможность оправдаться перед коронером".

– Вернувшись в здание Уолша, чтобы посмотреть, смогу ли я найти еще какие-нибудь улики, я обнаружил, что дверь в комнату создателя моделей, справа от студии, открыта, но внутри никого нет. Комната была полна обычной атрибутики, моделей, инструментов и прочих принадлежностей этого ремесла. В следующий момент вошел уборщик здания и сказал мне, что арендатор, мистер Раймонд, который был изобретателем, а также создателем моделей, и человеком со значительными средствами, уехал в тот день, передав ему ключи от офиса, с наказом содержать все в порядке до его возвращения, которое, как он намекнул, может произойти через неделю или две, или даже месяц или два.

– На дознании коронера, которое состоялось на следующий день, свидетелями, кроме меня, которые давали показания, были: мистер Холлис, художник, и миссис Морган, состоятельная вдова, которые первыми обнаружили тело, мистер Уэллс, мастер по пошиву рубашек, и его помощник, которые дали показания, в основном соответствующие тому, что я уже сказал, а также лифтер и уборщик. Последний дал несколько новых показаний особого характера. Он показал, что подметал в верхнем коридоре примерно в то время, когда должно было произойти убийство. Со своего места он мог видеть дверь в студию. В полуденный час в коридоре находилось много людей, которые шли к лифту и лестнице и обратно. Он вспомнил, что видел, как арестованный вышел из студии, закрыл за собой дверь и поспешно пошел к лифту. В тот момент он ничего не подумал об этом, так как знал, что это был друг арендатора. Примерно через пять минут после этого он увидел женщину, идущую в том же направлении. Она была похожа на ту женщину, миссис Морган, которая только что дала показания. Он не знал, пришла она из студии или нет. Он заметил ее потому, что в течение нескольких минут в коридоре больше никого не было. Он не мог утвердительно сказать, была ли это миссис Морган или нет. Лифтер показал, что арестованный спустился с ним на первый этаж около четверти двенадцатого, в очень возбужденном состоянии. Примерно через десять минут мистер Холлис и миссис Морган вместе вошли в лифт и поднялись на верхний этаж. Он был уверен, что не видел эту женщину ранее в тот день, хотя она часто пользовалась лифтом, чтобы подняться на верхний этаж.

– Миссис Морган показала, что была свидетельницей обнаружения тела, когда шла на встречу с женщиной-маникюршей, у которой был кабинет на том же этаже, показания были подтверждены маникюршей, которая присутствовала при этом. В ответ на вопрос о том, была ли она знакома с покойным, миссис Морган, несколько смутившись, сказала, что у нее были с ним деловые отношения по поводу какого-то имущества в одном или двух случаях.

– Арестованный признал факт разговора между своим дядей и им самим, о котором рассказал мистер Уэллс, но сказал, что через несколько минут вышел из комнаты, оставив дядю за столом. Кинжал лежал на столе, когда он уходил. Он снова громко заявил о своей невиновности. Присяжные вынесли вердикт в соответствии с доказательствами, и молодой Латрейль был заключен под стражу без права внесения залога, чтобы ответить на обвинение в убийстве. Суд начнется на следующей неделе. А теперь, джентльмен, вы знаете об этом деле столько же, сколько и я. Время отправления поезда уже близко, так что я должен попрощаться с вами.

– Что вы об этом думаете? – спросил я, когда офицер ушел.

– Я не могу поверить в виновность Люттрелла, – угрюмо ответил Эйнсворт, качая головой, – я твердо убежден в его невиновности и думаю, что мог бы помочь ему, если бы был там. Да, – добавил он после паузы, – я поеду. Я уже некоторое время подумываю о поездке на восток. У меня есть несколько картин, которые, как мне кажется, могли бы найти там лучший рынок сбыта, чем здесь.

Через два дня после этого Эйнсворт отбыл в Нью-Йорк. Это было около трех недель назад. Поэтому, когда я встретил его на улице день или два назад, мне, естественно, захотелось узнать, чем закончилось дело его друга Люттрелла, ведь именно это было главной причиной его поездки.

– Распологайтесь, – сказал он в ответ на мои расспросы, – и я вам все расскажу. После того как я договорился о своих картинах в Нью-Йорке, – продолжил он, после того как мы удобно устроились в его студии, – я отправился в Балтимор, и первое, что я сделал, это навестил Люттрелла, или, я бы сказал – Латрейля, в тюрьме. Он удивительно изменился и был ужасно изможден, и это не удивительно, учитывая ужасное обвинение против него и его долгое заключение в тюрьме. Однако он был рад меня видеть и сказал, что теперь, когда я приехал, у него появилось предчувствие, что все обойдется и его невиновность будет доказана. До назначенной даты суда оставалось еще два дня, и в эти два дня я принялся за работу, пытаясь найти новые улики, имеющие отношение к делу. Мои усилия, однако, оказались безрезультатными, и за исключением одного обстоятельства, которое было обнаружено адвокатом подсудимого и связь которого с рассматриваемым делом было трудно проследить, не было абсолютно ничего нового. Это была карандашная пометка в записной книжке, найденной в одном из карманов убитого – очевидно, последняя запись, которую он сделал. Она была сформулирована так:

"(Черновик письма Эмме.)

Дорогая Эмма:

Вы нарушили данное мне слово, и отныне наши отношения должны прекратиться. Я оставил в банке распоряжение больше не обслуживать ваши тратты. Вы прекрасно знаете причину этого. Это окончательно. Если Вы будете беспокоить меня и дальше, Вы пожалеете об этом.

Л. Латрейль."

"Итак," – сказал адвокат, обращаясь к записке, когда мы сидели в его кабинете за день до суда, – "я подумал, что в этом что-то есть, и решил выяснить, кто такая эта "Эмма". Я пошел в банк, где мистер Латрейль держал свой счет, и рассказал об этом служащим. Я выяснил, что в течение нескольких лет банк принимал ежемесячные тратты на имя мистера Латрейля от женщины, подписавшейся именем "Эмма Стэнли". Эти тратты были отправлены на инкассо в один из нью-йоркских банков за день или два до смерти мистера Латрейля, после чего этот джентльмен дал банку инструкции больше их не принимать. Однако я убедил банк позволить мне получить один или два векселя с подписью этой дамы. Никогда не знаешь, что может обнаружиться."

– На следующий день начался суд, Хью не признал себя виновным. Доказательства были во всех основных пунктах те же, что и на дознании коронера. Уэллс, мастер по пошиву рубашек, поклялся, что один из голосов, который он слышал в мастерской в день убийства, принадлежал заключенному. Показания художника, Холлиса и миссис Морган относительно обнаружения тела, а также показания лифтера и уборщика относительно людей, находившихся в это время поблизости, были повторены, не показав ничего нового.

"Миссис Морган, пожалуйста, дайте показания снова", – сказал адвокат Хью, когда все показания были собраны.

– Леди подчинилась.

"Вы говорите, что у вас были деловые отношения с покойным мистером Латрейлем? Могу я узнать характер этих отношений?"

"Конечно," – ответила дама, – "мистер Латрейль ежемесячно выплачивал мне определенную сумму за имущество, которое я передала ему несколько лет назад".

"Как вы получали эти ежемесячные суммы?" – спросил адвокат.

"Я получала деньги в банке господина Латрейля", – ответила дама.

"Как вы подписали тратту?"

"Эмма Стэнли", – ответила дама после секундного колебания. – "Стэнли – моя фамилия в то время, когда я отчуждала собственность мистеру Латрейлю".

"Это понятно", – сказал адвокат; затем, наклонившись, он прошептал мне на ухо.

"Что можно сделать? Ее ответы совершенно прямые, нет никаких попыток скрыть, и все же я не могу отделаться от мысли, что где-то здесь есть тайна".

– Затем с обычными речами выступили адвокаты обеих сторон, и в конце концов выступил прокурор. Проанализировав улики, он сказал, что, хотя они были полностью косвенными, они носили вполне определенный характер. Убийство должно было быть совершено между четвертью двенадцатого, когда мистер Уэллс, мастер по пошиву рубашек, вышел из своей комнаты, и половиной двенадцатого, когда было найдено тело. Уборщик, который находился на месте, не видел, чтобы в это время в студию входил или выходил кто-либо другой, кроме заключенного. Кто, кроме заключенного, имел мотив для этого поступка? И каков был мотив заключенного? Месть за мнимую обиду, нанесенную ему его дядей, помешавшим его желаниям. Поступок, очевидно, был совершен в порыве слепой страсти. Кинжал в этот момент лежал на столе под рукой и стал орудием в руках убийцы. Затем попытка скрыть доказательства вины, спрятав орудие убийства в студии, поспешный выход из здания и поимка в тот момент, когда заключенный собирался бежать из города, возможно, заграницу – все это звенья в цепи доказательств, склоняющие к тому, чтобы все теснее связать преступление с заключенным на скамье подсудимых. В заключение он призвал присяжных руководствоваться совокупным весом доказательств.

– Затем судья приступил к оглашению обвинения, которое, как я мог видеть с самого начала, было неблагоприятным для заключенного. Он как раз начал свою речь, когда посыльный передал адвокату Хью письмо. Когда он читал его, я видел, как покраснели его щеки и расширились глаза. Внезапно он вскочил на ноги.

"Если ваша честь позволит," – сказал он, – "я только что получил известие о том, что будут представлены некоторые важные и совершенно неожиданные доказательства, которые позволят абсолютно по-новому взглянуть на ход этого дела. Я прошу вашу честь приостановить разбирательство до тех пор, пока не будет представлен новый свидетель. В этом письме говорится, что его можно ожидать в любой момент".

– Судья нахмурился, а адвокаты обвинения изобразили удивление.

"Кто этот свидетель?" – спросил судья. – "И почему он не явился раньше?"

"Мистер Реймонд, если угодно вашей чести," – ответил наш адвокат, – "арендатор другой комнаты рядом с мастерской мистера Холлиса. Он был за границей в течение нескольких месяцев и вернулся только вчера вечером. Он уехал в день убийства".

"Но было доказано," – сказал судья, – "что мистер Реймонд уехал из этого города на двенадцатичасовом поезде в Нью-Йорк. Об этом свидетельствовали несколько железнодорожных служащих в депо, а также уборщик, которому он отдал ключи от своего офиса. Как он может обладать какими-либо прямыми доказательствами, имеющими ценность в данном деле?".

"Тем не менее, я надеюсь, что ваша честь послушает то, что он скажет… А вот и он", – весело сказал наш адвокат, когда мистер Реймонд вошел, неся в руках продолговатый деревянный ящик, и направился к свидетельскому месту.

"Мистер Реймонд, пожалуйста, займите место," – сказал наш адвокат, – "теперь расскажите нам, что вы знаете об этом деле".

"Господа," – сказал мистер Реймонд, – "я только вчера вечером вернулся из Европы, и, посетив сегодня утром свою мастерскую, которая примыкает к студии мистера Холлиса, я нашел все практически в том же виде, в каком оставил. Я, как вы, вероятно, знаете, создатель моделей и изобретатель, и во время моего отъезда я занимался некоторыми экспериментами связанными с фонографом. Я нашел прибор на том же месте, где оставил его около шести месяцев назад, то есть на столе прямо напротив двери, отделяющей меня от студии мистера Холлиса. Приемный конус был на месте, и просто для того, чтобы убедиться, что все в рабочем состоянии, я привел в движение часовой механизм, который управляет им – я должен сказать, что экспериментирую на новом собственном восковом цилиндре с часовым механизмом. Примерно через минуту после этого я с удивлением услышал звук голосов, исходящих из конуса. Тут я вспомнил, что в спешке отъезда забыл выключить привод механизма, и что, следовательно, слова, которые я слушал, должны были быть произнесены в пределах слышимости фонографа после моего отъезда. Я, конечно, слышал о трагедии, разыгравшейся в студии мистера Холлиса в день моего отъезда, но прошло около минуты, прежде чем я начал связывать звуки, издаваемые аппаратом, с этим событием. Вскоре, однако, я убедился, что это действительно так. Я слушал все, что говорил фонограф, а когда он закончил, я повернул аппарат обратно и прослушал все заново, чтобы убедиться в этом. Я принес прибор с собой, чтобы он мог говорить сам за себя. Фонограф – это Джордж Вашингтон науки – он не может сказать ложь".

– Затем мистер Реймонд открыл коробку и достал прибор, но адвокаты уже через мгновение были на ногах, настаивая на недопустимости этого доказательства. Такое чудовищное и неслыханное новшество, по их словам, никогда ранее не предлагалось. Однако судья оказался человеком не только здравомыслящим, но и ученым, и постановил, что показания фонографа должны быть заслушаны присяжными без ущерба для дела. Если присяжные сочтут, что то, что они услышали через этот безошибочный звукозаписывающий аппарат, имеет реальное значение для дела, и если тому есть неопровержимые доказательства, то пусть они придадут этому вес, на который имеют право. Если нет, то дело будет рассматриваться на основании уже имеющихся доказательств.

– Прибор был установлен на столе перед ложей присяжных, и мистер Реймонд привел его в движение. Металлический конус, который собирает и издает звук в зависимости от того, для чего используется прибор – для записи или воспроизведения, был установлен на место, и судья, адвокат и присяжные приблизились, чтобы услышать, что будет происходить. Мистер Холлис, миссис Морган, другие свидетели и я собрались вокруг из интереса и любопытства. Это была странная сцена в суде. Вскоре из конуса раздался несколько приглушенный голос, как если бы его услышали через дверь, но достаточно отчетливый, чтобы можно было различить каждое слово.

"Ну, дядя, как поживаешь сегодня утром?" – сказал голос, который мы в зале суда сразу же определили как голос Хью Латрейля, заключенного.

"Вы снова здесь, я вижу", – ответил грубый голос, и я услышал, как один присяжный шепнул другому: "Это говорит старина Латрейль, ей-богу!".

"Хорошо, сэр, идите своей дорогой", – продолжал тот же голос. – "Я умываю руки от вас и вашего дела отныне и навсегда".

"А я, сэр," – сказал голос Хью, – "заявляю, что не потерплю, чтобы мне диктовали больше ни вы, ни кто-либо другой. Это просто невыносимо, и я этого не вынесу".

"Ты никогда не должен ждать от меня ни одного доллара," – сказал другой голос, – "ни сейчас, ни в будущем. Ты не тронешь ни цента из моей собственности".

"Деньги – не единственная вещь в жизни," – продолжал инструмент голосом Хью, – "вы можете пожалеть о своем поступке, когда будет уже слишком поздно".

– Затем наступила пауза, длившаяся около минуты, во время которой восковой цилиндр с записью продолжал вращаться, но не издавал никаких звуков. Присяжные и другие слушатели были заметно поражены сходством того, что они только что услышали, с показаниями Уэллса, производителя рубашек, а также точным воспроизведением голосов Хью и его дяди, со всеми их особенностями акцента и тона. Большинство из них никогда раньше не видели фонографа, даже не слышали о нем, и смотрели с чувством, сродни благоговению.

"Прощай, дядя," – внезапно раздался из аппарата голос Хью, – "ты меня больше не увидишь в течение некоторого времени".

– Затем последовал шум, похожий на хлопанье двери, так как фонограф воспроизводит любой звук, простой или составной, издаваемый на расстоянии слышимости от его приемного раструба.

– Затем последовала еще одна пауза примерно на пару минут, во время которой мистер Реймонд объяснил присяжным, что этот прибор также является безошибочным регистратором времени.

"Что! Ты здесь, Эмма!", – внезапно раздалось из конуса. Это был голос старого Латрейля, говорившего испуганным и взволнованном тоне.

"Да, я здесь", – ответил женский голос в жесткой, металлической интонации. – "Я получила ваше письмо, в котором говорилось, что мои тратты были остановлены. Я обнаружила, что так оно и есть. Почему вы это сделали?"

"Я вам уже все объяснил", – ответил голос Латрейля в более высоким тоном. "У меня есть достоверная информация о вашей новой связи и я отказываюсь содержать вас дальше".

"Вы действительно это имеете в виду? Будьте осторожны!" – продолжал женский голос тем же холодным, жестким тоном.

– Тем временем все взгляды машинально обратились к миссис Морган, которая находилась в толпе, окружавшей аппарат. Именно голос этой женщины, слово за словом, звучал из фонографа, и было очевидно, что все узнали его, как и я сам. Ее лицо стало белым, как простыня, губы поджаты, и она держалась за перила ложи присяжных в качестве опоры.

"Мое решение бесповоротно," – продолжал голос Латрейля, – "если вы посмеете мне досаждать, я…"

Голос сделал паузу.

"Вы будете…", – угрожающе повторил женский голос.

"Использую мои знания о деле Стэнли. Это будет пожизненная тюрьма, если не виселица".

"Будь ты проклят!" – произнес женский голос тоном, от которого кровь стыла в жилах.

– За этим последовал сдавленный стон и звук, как будто тяжелое тело упало на пол.

– В то же время пронзительный крик пронесся по залу суда. Миссис Морган подняла руки вверх и тяжело упала вперед. Воцарилось крайнее замешательство, и суд объявил перерыв до следующего утра.

– Тем временем судья советовался со своими коллегами по судейскому корпусу о допустимости использования фонографа в качестве свидетеля. В конце концов, миссис Морган во всем призналась. Судя по всему, в тот насыщенный событиями день она поднялась по лестнице, чтобы сделать маникюр, и, случайно увидев мистера Латрейля в дверях студии, когда Хью выходил из нее, вошла, чтобы упрекнуть его в том, что он оставил её без содержания. Доведенная до отчаяния его поведением, она в порыве мгновенного безумия заколола его кинжалом Хью, который лежал обнаженным прямо под рукой. Затем, спрятав оружие, она спустилась по лестнице, а сразу после этого поднялась на лифте вместе с мистером Холлисом, и, создав впечатление, что обнаружила тело, тем самым отвлекла подозрения от себя. Дальнейшее расследование показало, что она была любовницей Латрейля. Я понимаю, что после этого признания она стала безнадежно безумной. Хью, конечно же, получил пышные поздравления от своих друзей и, как наследник своего дяди, теперь может без помех потакать своим художественным вкусам. С пылким сердцем, после освобождения, он написал письмо Эдисону, выражая безграничную благодарность за то, что последнее изобретение этого выдающегося ученого стало средством спасения его жизни.

1899 год

Примечания

1

Наполеон – разговорный термин, обозначавший французскую золотую монету.

2

Холм и его окрестности в Сан-Франциско, штат Калифорния. Это один из 44 холмов Сан-Франциско и один из его первоначальных "Семи холмов".

3

Пик в округе Марин, штат Калифорния, США, часто считается символом округа Марин.

4

нем. Готов

5

Латинское выражение, означающее с "первого взгляда" или "основанное на первом впечатлении".

6

Римский нос. Слово аквилин происходит от латинского слова aquilinus – орлиноподобный.

7

цитаты из стихотворения "Улисс" Альфреда Теннисона. Дерзать, искать, найти и не сдаваться! Одна из строк этого стихотворения была девизом героя известного романа Вениамина Каверина "Два капитана": Бороться и искать, найти и не сдаваться.

8

Рога дилеммы. Это классический метод, применяемый юристами в суде: юрист подводит свидетелей к необходимости выбирать между двумя вероятными объяснениями события, каждое из которых пробивает брешь в их версии.

9

Тра́тта (от итал. tratta) или переводно́й ве́ксель – вексель, который содержит ничем не обусловленное предложение (приказ) векселедателя оговоренному в векселе плательщику (трассату) уплатить определённую денежную сумму векселедержателю.

10

Отрывок из стихотворения "Локсли Холл", написанного Альфредом Теннисоном в 1835 году

11

Геро́н Александри́йский – греческий математик и механик первого века н.э. Герона относят к величайшим инженерам за всю историю человечества. Его эолипил представляет собой первую паровую турбину – шар, вращаемый силой струй водяного пара.

12

большая оплетенная бутыль

13

металлическое зеркало

14

Camera lucida (лат. camera lucida, дословно «светлая комната») – вспомогательное оптическое устройство для рисования и копирования предметов в перспективе.

15

Сэр Ке́нелм Ди́гби (11 июля 1603 – 11 июня 1665) – английский придворный и дипломат, известный также как натурфилософ и алхимик, изобретатель.

16

американский инженер, изобретатель, предприниматель и филантроп

17

Агри́ппа Неттесгеймский, настоящее имя Ге́нрих Корне́лиус Неттесгеймский (14 сентября 1486, Кёльн, Священная Римская Империя – 18 февраля 1535, Гренобль, Франция) – немецкий гуманист, врач, алхимик, натурфилософ, оккультист, астролог и адвокат.

18

Альбе́рт Вели́кий или Св. Альберт (лат. Albertus Magnus, около 1200 – 15 ноября 1280) – средневековый немецкий философ, теолог, учёный.

19

Аркти́ческая экспеди́ция США, проходила в 1879-1881 годах под началом лейтенанта Джорджа Делонга на барке «Жанетта».

20

человек, живущий в собственное удовольствие, богато и беспечно

21

Монома́ния (от др.-греч. μόνος – один, единственный и μανία – страсть, безумие, влечение) – в психиатрии XIX века: навязчивая или чрезмерная увлечённость одной идеей или субъектом; одностороннее однопредметное помешательство. Больной мономанией назывался мономаном, мономаньяком.

22

Стихотворение Альфреда Теннисона "Дворец искусств" 1843 год

23

фр. Неважно

24

Мараски́н (хорв. Maraskino), мараски́но (итал. Maraschino) – бесцветный сухой фруктовый ликёр, изготавливаемый из мараскиновой вишни.

25

Паросский мрамор – название важного источника древнегреческой хронологии, мраморной таблицы с острова Парос, составленного в 264 году до н. э. сорт мрамора

26

Нимрод – легендарный царь, описанный в 10 главе книги Бытия в которой говорится, что это потомок Хама, сын Хуша, и он «начал быть силен на земле» и был «сильный зверолов пред Господом Богом»

27

«Охота на Снарка» (англ. The Hunting of the Snark) – поэма Льюиса Кэрролла, написанная в 1876 году, образец литературы нонсенса. Основа сюжета – охота команды из девяти человек и бобра за таинственным Снарком. Буджум (Boojum) – особо опасная разновидность снарка, встреча с которым может привести к исчезновению.

28

жена, женщина в индейском племени

29

Пиджинское слово, обозначающее маленького ребенка, возможно, происходит от португальского pequenino. В Северной Америке пиканинни – это расовое оскорбление для афроамериканских детей.

30

латынь " По ноге узнаем Геркулеса"

31

Тепидарий, тепидариум (лат. tepidarium – тёплая комната) – тёплая сухая комната в классических римских термах, предназначенная для (предварительного) разогрева тела.

32

латынь – "Целительная сила природы."

33

Симум – сильный, сухой, пыльный ветер. Это слово обычно используется для описания местного ветра, который дует в Сахаре, Израиле, Палестине, Иордании, Ираке, Сирии и пустынях Аравийского полуострова. Его температура может превышать 54 °C (129 °F), а влажность может опускаться ниже 10%.

34

Палингенез (в философии) – теория немецкого философа Артура Шопенгауэра о том, что воля человека никогда не умирает, но проявляет себя опять в новых индивидах.

35

латинская фраза, которая обычно переводится как «образ действия» и обозначает привычный для человека способ выполнения определённой задачи.

36

Сама́н (тюркск. букв. – мелко истертая солома) – кирпич-сырец из глинистого грунта с добавлением соломы или других волокнистых растительных материалов.

37

латынь "И всё в этом же роде."

38

прежнее (до 1935) название Северного Ледовитого океана; наряду с назв. "Арктический океан", "Арктическое море" и др. применялось в 18, 19 и начале 20 вв.

39

имеется в виду Стоктонская государственная больница – была первой психиатрической больницей Калифорнии. Больница была открыта в 1851 году.

40

Создатель моделей – профессиональный мастер, который создает трехмерное представление дизайна или концепции.

41

Диссимуляция (от лат. dissimulatio – сокрытие, скрывание, утаивание, притворство) – сознательное сокрытие (например, признаков болезни по каким-либо причинам).

Content

Роберт Милн
10000 лет во льдах

ОБ АВТОРЕ

СОВРЕМЕННОЕ ОДЕЯНИЕ НЕССУСА

ВЕЛИКАЯ ЭЛЕКТРИЧЕСКАЯ ДИАФРАГМА

НОВАЯ АЛХИМИЯ

ВОЗДУШНЫЙ КОРАБЛЬ ФИЛИППА ХОЛЛА

ПОЛЕТ НА ПОЛЮС

ДЕФЛЕКТОР ВОЗДУШНОГО КОНУСА

МАЙОР ТИТУС

Погружение в космос с помощью телескопической комбинации майора Титуса

Взгляд на планеты

Венера и комета

ЯЙЦО ИГУАНАДОНА

Часть I. Первобытный монстр, который сейчас на свободе в джунглях Новой Гвинеи.

Часть II. Появление игуанодона.

НА СОЛНЦЕ

НОВЫЙ ПАЛИНГЕНЕЗ

ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ ПРОФЕССОРА ВЕРА

ПАЛЕОСКОПИЧЕСКАЯ КАМЕРА.

СЕМЕЙНЫЙ СКЕЛЕТ

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СНОВА СТАЛ МОЛОДЫМ

ЛЕД

ВОПРОС ОБРАТИМОСТИ

Глава I. Возмущенная нация

Глава III. Выкуп в двадцать миллионов и как он был собран

Глава IV. Битва за пределами разума

БЕЗМОЛВНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Примечания