Энтони Троллоп

Установленный срок

Том I.

Глава I. Вступление

Можно усомниться в том, что британские колонисты когда-либо заселяли более солнечную, процветающую и, в особенности, более опрятную колонию, чем Британула. У нее был свой период отделения от метрополии, хотя при этом не было восстаний, как у ее старшей сестры Новой Зеландии. Действительно, в этом отношении она просто следовала примеру, данному ей Австралией, которая, когда создавала своё собственное государство, делала это при полном сотрудничестве Англии. У нас, без сомнения, была особая причина, которой не существовало в Австралии, и которая не была полностью понята британским правительством, когда нам, британульцам, было позволено действовать самостоятельно. Великое учение о "Установленном сроке" было воспринято ими сначала с насмешкой, а затем с ужасом, но, несомненно, именно сильная вера, которую мы, британульцы, питали к этому учению, привела к нашему отделению. Ничто не могло стать более успешным, чем наши попытки жить в одиночестве в течение тридцати лет, в ходе которых мы оставались самими собой. Мы не отказывались от долгов, как это сделали некоторые из наших соседей, и не предпринималось никаких попыток к построению коммунизма, как это было в других случаях. Мы были трудолюбивы, довольны и процветали; и если метрополия вновь поглотила нас, в соответствии с тем, что я не могу не назвать малодушным поведением некоторых из наших старейших британульцев, то это произошло не из-за какой-либо неудачи со стороны острова, а из-за оппозиции, которая оспорила Установленный срок.

Я думаю, что должен начать свой рассказ с объяснения понятным языком некоторых очевидных преимуществ, которые будут сопутствовать введению Установленного срока во всех странах. Что касается закона, то он был принят в Британуле. Его принятие было первым вопросом, что обсудила наша молодая Ассамблея, когда мы стали самостоятельными, и хотя по этому поводу возникали споры, ни в одном из них не было высказано возражений против системы. Я сам, в возрасте тридцати лет, был избран спикером этой Ассамблеи. Но, тем не менее, я смог обсудить достоинства законопроектов в комитете, и сделал это с некоторым энтузиазмом. С тех пор прошло тридцать лет, и мой срок приближается. Но я по-прежнему энергичен, как и всегда, и уверен, что доктрина в конечном счете восторжествует над всем цивилизованным миром, хотя я признаю, что люди еще не созрели для этого.

Установленный срок уже обсуждался настолько подробно, что мне практически не нужно объяснять его принципы, хотя его преимущества могут потребовать нескольких слов аргументации в мире, который в настоящее время не поддается его очарованию. Она заключается в полном устранении страданий, слабости и жалкого маразма старости путем заранее оговоренного прекращения жизни тех, кто в противном случае стал бы стариком. Нужно ли объяснять жителям Англии, для которых я в основном пишу, насколько велики эти страдания и насколько велика стоимость той старости, которая не в состоянии в какой-либо степени обеспечить свои собственные потребности? Мы, британульцы, утверждаем, что такая старость не должна быть допущена. Ее следует предотвратить, в интересах как молодых, так и тех, кто становится старым, когда он вынужден жить после окончания времени трудов. Человечество совершило две ошибки по отношению к своей собственной расе, – во-первых, позволив миру быть обремененным постоянным содержанием тех, чьи заботы должны были прекратиться, и чьи проблемы должны были закончиться. Разве не то же самое говорит Псалмопевец: "дние лет наших в нихже седмьдесят лет, аще же в силах, осмьдесят лет, и множае их труд и болезнь". И второе – требование к тем, кто остался – жить бесполезной и мучительной жизнью. Обе эти ошибки произошли от непродуманной и необдуманной нежности, – нежности к молодым, не призывающей их обеспечить достойный и комфортный уход в вечность своих предков; и нежности к старикам, чтобы человек, когда он не обучен и не знает добра и зла, не захотел покинуть мир, для которого он не приспособлен. Но такая нежность не более, чем непростительная слабость. Статистика говорит нам, что достаточное пропитание старого человека обходится дороже, чем пропитание молодого, – так же как и уход, питание и воспитание еще неокрепшего ребенка. Статистика еще говорит нам, что нерентабельные дети и не менее нерентабельные старики составляют треть населения. Пусть читатель задумается о том, какое бремя лежит на плечах всего мира. К ним следует добавить всех, кто из-за болезни не может работать, а из-за безделья – не хочет. Как может процветать народ при таком бремени? И ради чего? Что касается детей, то они, безусловно, необходимы. Их нужно кормить, чтобы они могли хорошо трудиться, когда придет их время. Но для чьего блага старики и дряхлые люди должны поддерживаться среди всех этих бед и несчастий? Если бы в нашем парламенте был хоть один человек, способный показать, что он может разумно желать этого, законопроект не был бы принят. Хотя для меня политико-экономический взгляд на этот вопрос всегда был очень сильным, облегчение, которое должно быть принесено пожилым людям, было единственным аргументом, на который нельзя было возразить.

Некоторые из тех, кто выступал против нашего движения, утверждали, что самим старикам это не понравилось бы. Я никогда не был уверен в этом, да и сейчас не уверен. Когда колония привыкнет к системе Установленного срока, старые привыкнут так же, как и молодые. Следует понимать, что для них должна была быть подготовлена эвтаназия, и скольких живущих ныне людей ожидает эвтаназия? И они ушли бы с полным уважением всех своих сограждан. Кому из них выпал такой жребий? В последние годы своей жизни они должны были быть спасены от любых ужасов нищеты. Скольким сейчас не хватает удобств, на которые они не могут заработать сами? И у них не возникло бы унижающего чувства, что они являются получателями благотворительности. Они были бы подготовлены к уходу на благо своей страны, окружены всеми удобствами, необходимыми в их возрасте, в специальный колледж, содержащимся за государственный счет; и к каждому, по мере приближения счастливого дня, относились бы с еще большим уважением. Я сам тщательным образом изучил вопрос расходов и обнаружил, что с помощью создания такие колледжей мы перестали бы нести убытки. И мы должны были сэкономить в среднем по 50 фунтов стерлингов на каждого ушедшего мужчину и женщину. Когда наше население достигло бы миллиона, предполагая, что только один из пятидесяти достиг бы желаемого возраста, сумма, фактически сэкономленная колонией, составила бы 1000000 фунтов стерлингов в год. Это избавило бы нас от долгов, позволило бы сделать нам собственные железные дороги, сделать все наши реки судоходными, построить мосты и вскоре сделало бы нас богатейшими людьми на Божьей земле! И это было бы достигнуто с помощью меры, приносящей больше пользы пожилым людям, чем любому другому общественному классу!

Против нас было использовано множество доводов, но все они были тщетны и бесполезны. В качестве аргумента была привлечена религия, и в обсуждениях этого вопроса было введено ужасное слово "убийство". Я помню, как поразил Палату представителей, запретив кому-либо из членов использовать фразу, столь отвратительную для достоинства народа. Убийство! Задумывался ли тот, кто пытался отпугнуть нас нецензурной бранью, о том, что убийство, чтобы стать таковым, должно противоречить закону? Это же действо должно было совершаться по закону. Значит это не является убийством. Если убийцу повесят, я имею в виду в Англии, ибо у нас в Британуле нет смертной казни, разве это убийство? Это не так, только потому, что это установил закон. Мне и нескольким другим представителям удалось, наконец, прекратить употребление этого слова. Затем они заговорили с нами о Мафусаиле и попытались привести аргумент про возраста патриархов. Я спросил их в комитете, готовы ли они доказать, что 969 лет, о которых говорится в Бытие, были такой же мерой времени, как 969 лет сейчас, и сказал им, что если санитарные условия мира снова позволят людям жить так же долго, как патриархи, мы с радостью изменим Установленный срок.

Фактически, против нас не было сказано ни слова, кроме тех, которые касались чувств молодых и старых. Чувства изменчивы, сказал я им на той великой и славной встрече, которую мы провели в Гладстонополисе, и хотя от природы ими управляют только инстинкты, в конце концов они будут обучены подчиняться разуму. Недавно я прочитал, как в Англии чувствам позволили встать на пути великого дела кремации. Сыну не понравится, говорите вы, вести своего отца в специальный колледж. С чего вы взяли, что ему не должно нравиться это сделать? А если так, то разве разум не научит его любить делать то, что он должен сделать? Я с восторгом представляю себе, с какой гордостью, с какой честью, с какой привязанностью я мог бы, когда наступит время, привести своего отца в колледж, чтобы он там в течение двенадцати месяцев наслаждался подготовкой к эвтаназии, которую не позволят нарушить никаким заботам этого мира. Все существующие представления о могиле будут отсутствовать. Не будет никаких дальнейших попыток продлить время страданий, которые создала сама природа. Искушение молодых ущемлять стариков из-за дорогостоящих удобствах, которые они не смогли еще заработать, больше не будет поощряться. Молодой человек будет гордиться тем, что имя его родителей на все времена занесено в светлые книги колледжа, который будет создан для Установленного срока. У меня есть собственный сын, и я тщательно воспитал его, чтобы он с нетерпением ждал того дня, когда он внесет меня туда, как самую большую гордость в своей жизни. Обстоятельства, о которых я расскажу в этой истории, несколько помешали ему в этом, но он, я верю, еще вернется к правильному образу мыслей. То, что я никогда не проведу этот последний счастливый год в стенах колледжа, является для меня, с моей же точки зрения, самой печальной частью возвращения нашего острова Англии в статусе колонии.

Мои читатели поймут, что я энтузиаст. Есть реформы настолько великие, что человек просто не может не быть энтузиастом, когда он принял в свою душу истину любого улучшения для человека. Увы мне! Я никогда не доживу до того, чтобы увидеть, как будет осуществлена слава этой идеи, которой я посвятил лучшие годы своей жизни. Колледж, построенный под моим покровительством в качестве подготовки к счастливому отходу в мир иной, будет превращен в торговую палату. Те старики, которые, как я верю, с нетерпением ожидали наступления дня своего наивысшего величия, были отпущены на волю и получили возможность снова погрязнуть в мыслях о мирском среди праздности не приносящих радости лет. Наши мосты, наши железные дороги, наше правительство более не обеспечены бюджетом. Наши молодые люди снова становятся вялыми под навязанным им бременем. По правде говоря, я ошибался, думая, что столь великая реформа может быть доведена до совершенства в дни первых реформаторов. Божественная идея должна стать привычной для умов людей путем частого обсуждения, прежде чем она будет признана нужной для человечества. Разве первые христиане не страдали от несчастий, нищеты и мученичества? Сколько веков потребовалось для мира, чтобы побудить его осудить еще не отмененную идею рабства? А цари, лорды и епископы все еще продолжают обременять землю! Какое право имел я тогда, первый из подвижников Установленного срока, надеяться, что доживу до осуществления своей идеи или что мне будет позволено уйти из жизни в числе первых славных обладателей ее преимуществ?

Представляется абсурдным утверждение, что если бы такой закон действовал в Англии, то Англия не препятствовала бы его принятию в Британуле. Это само собой разумеется. Но именно потому, что в Англии еще живы старики, в Британуле страдают молодые, – и молодые, и старые. Премьер-министру на Даунинг-стрит было семьдесят два года, когда нам запретили осуществлять наш проект, а министру по делам колоний – шестьдесят девять. Если бы они жили среди нас, и если бы нам позволили использовать нашу мудрость без вмешательства дряхлой старости, где бы они были? Я хочу со всем уважением отозваться о сэре Уильяме Гладстоне. Когда мы назвали в его честь нашу столицу, мы знали о его превосходных качествах. Он не обладает красноречием своего прадеда, но он, как нам говорят, надежный человек. Что касается министра по делам колоний короны, одной из которых, увы, снова стала Британула, то я, признаться, не считаю его великим государственным деятелем. Нынешний герцог Хэтфилд не обладает такой лихостью, как его дед, если и обладает чем-то от него, то не более чем благоразумием. Он был избран в нынешнюю Верхнюю палату как сильный антиклерикальный либерал, но у него никогда не хватало духа быть настоящим реформатором. Именно благодаря чувствам, которые, несомненно, наполняют грудь этих двух противников Установленного срока, доктрина Установленного срока на некоторое время угасла в Британуле. Печально думать, что сила, интеллект и дух мужественности должны быть таким образом побеждены той самой невежественностью, которую они хотят изгнать из мира.

Два года назад я стал президентом той страны, которую мы с гордостью называли восходящей Республикой южной части Тихого океана. И, несмотря на всю внутреннюю оппозицию, колледж Установленного срока был уже завершен. Затем я получил жестокое уведомление от британского правительства о том, что Британула перестала быть независимой и снова была поглощена метрополией вернувшись в ряд колоний короны. Как была воспринята эта информация, и с какой мягкотелостью отнеслись к ней британульцы, я сейчас и расскажу.

Признаюсь, что я, например, поначалу не был готов подчиниться. Мы были маленькими, но независимыми и подчинялись Великобритании не больше, чем Соломоновы островам или Отагейту. Мы сами должны были принимать свои законы, и до сих пор мы принимали их в соответствии с институтами и, должен сказать, предрассудками так называемой цивилизации. Теперь мы сделали первую попытку выйти за эти пределы, и нас тут же остановила глупая темнота стариков, которых, если бы Великобритания понимала свои интересы, она бы уже заставила замолчать с помощью закона Установленного срока. В истории мира, как она уже написана, нет более яркого случая неоправданной тирании. Но мои братья-британульцы не согласились со мной в том, что в интересах предстоящих споров наш долг – скорее умереть на своем посту, чем поддаться угрозам герцога Хэтфилда. Одна британская канонерская лодка, заявили они, в гавани Гладстонополиса заставит нас подчиниться порядку. Какому порядку? 250-тонная паровая махина, без сомнения, могла бы раздавить нас и обрушить на наши головы наш же колледж Установленного срока. Но, как было сказано, капитан канонерской лодки никогда не осмелится отдать приказ, который должен будет совершить столь масштабное разрушение. Англичанин не решится сделать выстрел, который отправит, возможно, пять тысяч его соотечественников на погибель до наступления их Установленного срока. Но в Британуле страх все же сохранялся. Было решено, признаюсь, большинством голосов, что мы должны признать этого губернатора и вновь присягнуть на верность британской короне. Сэру Фердинандо Брауну разрешили высадиться, и по тому ликованию, которое было устроено на первом балу в Доме правительства, как я успел узнать уже после того как покинул остров, как покинул остров, выходило, что британульцы скорее радовались, чем наоборот, своей неволе.

С тех пор прошло два месяца, и мне, изможденному старику, годному только для славы колледжа, ничего не остается, как написать эту историю, чтобы грядущие века увидели, насколько благородными были наши усилия. На сколько суровыми были трудности, которые стояли на нашем пути. Философская истина, на которой основана эта система, была слишком сильной, слишком могущественной, слишком божественной, чтобы быть принятой человеком в эпоху ее первого появления. Но она появилась, и я, возможно, должен быть доволен и удовлетворен в течение тех лет, которые я обречен коротать в бессильной старости, думать, что я был первым реформатором своего времени, хотя я буду обречен погибнуть, не насладившись её плодами.

Прежде чем начать свой рассказ, я должен объяснить некоторые детали нашего плана, которые вызвали большой раскол между нами. Прежде всего, каким должен быть Установленный срок? Когда группа из трехсот или четырехсот человек впервые эмигрировала из Новой Зеландии в Британулу, мы были почти все молодыми людьми. Мы не хотели соглашаться с мерами в отношении государственного долга, которые грозились принять новозеландские дома; и поскольку этот остров был открыт, и часть его была уже возделана, мы решили отправиться туда. Наше решение было встречено хорошо не только среди некоторых партий в Новой Зеландии, но и в метрополии. Другие последовали за нами, и мы обосновались с большим удобством. Но мы были, по сути, молодой общиной. Среди нас было не более десяти человек, достигших Установленного срока, и не более двадцати, о которых можно было бы сказать, что они приближаются к нему. Никогда не могло наступить время или народ, когда или среди которого эта система могла бы быть опробована с такой надеждой на успех. Прошло так много времени, прежде чем нам позволили встать на ноги, что бы Установленный срок стал предметом всеобщих разговоров в Британуле. Было много тех, кто ждал его как воплощения новой идеи богатства и комфорта, и именно в те дни были сделаны расчеты относительно мостов и железных дорог. Я думаю, что в Англии считали, что немногие, лишь единицы, в нашей среде мечтали об этом. Если бы они верили, что Установленный срок когда-нибудь станет законом, они бы не позволили нам стать законотворцами. Я признаю это. Но когда мы были независимы, то снова подчинить нас 250-тонной паровой махиной было актом грубой тирании.

Каким должен быть Установленный срок? Это был первый вопрос, который требовал немедленного ответа. Возраста были названы абсурдные в своей снисходительности – восемьдесят и даже восемьдесят пять лет! Давайте скажем сто, – сказал я вслух, направляя на них весь заряд своей насмешки. Я предложил шестьдесят, но это предложение было встречено молчанием. Я указал, что живущих сейчас на острове стариков не так уж и много и их могут освободить от выполнения этого закона, и что даже тем, кому за пятьдесят пять, можно позволить влачить свое существование, если они достаточно слабы духом, чтобы выбрать для себя столь унизительное положение. Это последнее предложение было принято сразу, и освобожденные от выполнения закона о Установленный срок не проявили никакого возмущения, даже когда им было доказано, что они останутся в обществе одни и не будут иметь права на почести, и им никогда не разрешат даже войти в чудесные сады колледжа. Сейчас я думаю, что шестьдесят лет – это слишком ранний возраст, и что шестьдесят пять, до которых я изящно уступаю, – это подходящий Установленный срок для человеческой расы. Пусть любой человек посмотрит среди своих друзей, не стоят ли шестидесятипятилетние мужчины на пути тех, кто еще стремится подняться выше в этом мире. Глухой судья должен уступить свое место, когда более молодые люди, стоящие ниже его, могут слышать с абсолютной точностью. Или когда его голос понизился и стал слаб, или его зрение потускнело и ухудшилось. В любом случае, его конечности потеряют всю ту силу и ловкость, которая необходима для адекватного выполнения работы в этом мире. Само собой разумеется, что в шестьдесят пять лет человек уже сделал все, на что был способен. Он больше не должен беспокоиться о труде, а значит, и не должен беспокоиться о жизни. "Все это суета и томление духа", – скажет такой человек, если он все еще храбр и все еще жаждет чести. "Ведите меня в колледж, и там дайте мне подготовиться к той светлой жизни, которая не потребует сил смертных". Мои слова подействовали на многих, и тогда они потребовали, чтобы Установленным сроком стали семьдесят лет.

Как долго мы бились над этим вопросом, сейчас не нужно рассказывать. Но в конце концов мы решили выбрать среднее значение. Шестьдесят семь с половиной лет было названо большинством Ассамблеи Установленным сроком. Конечно, колония должна была по настоящему состариться, прежде чем поступить в колледж. Но тут возник еще один спор. С какой стороны от Установленного срока должен быть начаться год благодати? Наши дебаты даже на эту тему были долгими и оживленными. Говорили, что уединение в колледже будет равносильно отбыванию наказания, и что старики должны таким образом получить последние томительные капли дыхания, отпущенные им без участия мира в целом. В конце концов, было решено, что мужчины и женщины должны поступать в колледж в шестьдесят семь лет, а до шестьдесят восьмого дня рождения они должны покинуть его. Тогда зазвонили колокола, и вся община ликовала, и устраивались банкеты, и юноши и девушки называли друг друга братом и сестрой, и чувствовалось, что среди нас началась великая реформа на благо всего человечества.

Когда законопроект был принят, в Англии об этом мало думали. Я полагаю, что, по мнению англичан, было еще достаточно времени, чтобы подумать об этом. Идея была настолько странной для них, что считалось невозможным, чтобы мы ее осуществили. Они, несомненно, слышали о законопроекте, но я утверждаю, что, поскольку нам было позволено отделиться и жить отдельно, их заботило это не более, чем если бы это было сделано в Аризоне или Айдахо, или в любом из тех западных штатов Америки, которые недавно сформировались в новый союз. Именно от них, несомненно, мы ожидали сочувствия, которого, однако, не получили. Очевидно, мир еще не до конца осознал, что его ждут великие дела. Мы получили, правда, резкий протест от старомодного правительства в Вашингтоне, но в ответ на него мы заявили, что готовы стоять и умирать за новую систему – что мы ожидаем славы, а не бесчестья, и что человечество за нами последует, а не отвергнет нас. Мы вели длительную переписку с Новой Зеландией и Австралией, но Англия сначала не верила нам, а когда ей дали понять, что мы настроены серьезно, она обрушила на нас единственный аргумент, который мог иметь силу, и послала в нашу гавань свою канонерку. Военный корабль, без сомнения, был неотразим – если только мы не были готовы умереть за нашу систему. Я был готов, но я не мог взять с собой народ моей страны.

Теперь я дал необходимую прелюдию к истории, которую мне предстоит рассказать. Я не могу не думать, что, несмотря на консервативные нравы Великобритании, читатели в этой стране в целом должны были познакомиться со взглядами сторонников Установленного срока. Не может быть, что бы система, обладающая такой силой изменять, и, я могу сказать, улучшать, нравы и привычки человечества, была неизвестна в стране, в которой часть жителей, по крайней мере, читает и пишет. Они хвастаются, правда, что ни один мужчина или женщина на Британских островах сейчас не читали моих заметок, но мне сообщили, что их знания редко близки к литературному вкусу. Возможно, часть людей была в неведении о том, что делается в империи в южной части Тихого океана. Поэтому я написал эту предварительную главу, чтобы объяснить им, каково было состояние Британулы в отношении Установленного срока всего за двенадцать месяцев до того, как Англия завладела нами и снова сделала нас своими подданными. Сэр Фердинандо Браун теперь правит нами, надо сказать, не железным жезлом, а по собственной воле. Он произносит цветистые речи и думает, что они заменят независимость. Он собирает свои доходы и сообщает нам, что быть обложенным налогами – высшая привилегия настоящей цивилизации. Он указывает на канонерскую лодку в заливе, когда она приходит, и называет ее божественным хранилищем благодетельной власти. На какое-то время, без сомнения, британская "нежность" возобладает. Но я зря потратил свои мысли и напрасно излил свое красноречие по поводу Установленного срока, если с течением лет он снова не выйдет на передний план и не докажет, что он необходим, прежде чем человек сможет достичь всего того, что ему суждено достичь.

Глава II. Габриэль Красвеллер

Теперь я начинаю свой рассказ. Прошло более тридцати лет с тех пор, как я начал свою агитацию в Британуле. Мы были малочисленным народом, и тогда еще не было благословения отделиться от метрополии, но мы были, я думаю, особенно умны. Мы были теми самыми сливками, которые, так сказать, были сняты с молока жителей обширной колонии, одаренные невероятным интеллектом. Мы были элитой избранного населения Новой Зеландии. Думаю, я могу сказать, что ни один народ, столь хорошо информированный, никогда прежде не приступал к формированию новой нации. Сейчас мне почти шестьдесят лет, я почти готов к поступлению в колледж, который, увы! никогда не откроет двери передо мной, а мне было почти тридцать, когда я начал серьезно относиться к Установленному сроку. В то время моим самым дорогим другом и самым надежным коадъютором был Габриэль Красвеллер. Тогда он был старше меня на десять лет, и, следовательно, теперь может быть зачислен в колледж, если бы колледж существовал. Он был одним из тех, кто привез в колонию мериносовых овец. С большими трудами и затратами он вывез из Новой Зеландии небольшое стадо отборных животных, с которым с самого начала имел успех. Он завладел землями Литтл-Крайстчерч, в пяти или шести милях от Гладстонополиса, и проявил большую рассудительность при их выборе. Более красивого места, как оказалось, для производства говядины и баранины, а также для выращивания шерсти, найти было невозможно. Все, что нужно человеческой природе, было в Литтл-Крайстчерче. Ручьи, орошавшие землю, были прозрачными и быстрыми, и никогда не иссякали. Земля была особо богата травой, а старые английские фруктовые деревья, которые мы привезли с собой из Новой Зеландии, росли там с таким буйным плодородием, какого, как мне сказали, не знала и родная страна. Он импортировал яйца фазанов, и лососевую икру, и молодых оленей, и чернозобиков, и тетеревов, и этих прекрасных маленьких олдернейских коров, размером не больше собаки, которые, когда их доят, не дают ничего, кроме сливок. Все это процветало у него необыкновенно, так что о нем можно было сказать, что он попал в цель. Но сына у него не было, и потому, ежедневно обсуждая с ним вопрос о Установленном сроке, я пообещал ему, что именно мне будет суждено отдать его на хранение в священный колледж, когда наступит день его ухода. Он был женат еще до того, как мы покинули Новую Зеландию, и был бездетен, когда устроил для себя и своей жены усадьбу в Литтл-Крайстчерче. И там, через несколько лет, у него родилась дочь, и я должен был помнить, когда обещал ему этот последний акт дружбы, что муж этого ребенка должен будет с сыновней почтительностью выполнить для него ту работу, которую я взял на себя.

Много очень интересных бесед было между мной и Красвеллером на эту важную тему, которая захватила наши сердца. Он, несомненно, был сочувствующим и с удовольствием рассказывал обо всех тех преимуществах, которые принесет миру раса человечества, ничего не знающая о немощной старости. Он видел красоту теории так же, как и я сам, и часто говорил о слабости той притворной доброты, которая боится начать новую процедуру в отношении чувств мужчин и женщин старого мира.

– Может ли кто-нибудь любить другого больше, чем я тебя? – сказал я ему с энтузиазмом. – и все же, разве я мог бы колебаться в том, чтобы отдать тебя в колледж, когда придет день? Я бы проводил тебя туда с тем совершенным почтением, которое невозможно, чтобы молодые испытывали к старым, когда те становятся немощными и недееспособными.

Теперь я сомневаюсь, нравились ли ему эти намеки на его собственный уход. Он избегал бесед о своем частном случае и делал широкие обобщения о каком-то будущем времени. И когда пришло время голосования, он, конечно, проголосовал за семьдесят пять. Но я не обиделся на его решение. Габриэль Красвеллер был моим самым близким другом, и, когда его дочь подросла, я сожалел, что мой единственный сын еще недостаточно взрослый, чтобы стать ее мужем.

Ева Красвеллер была, я думаю, самым совершенным образцом юной женской красоты, который я когда-либо видел. Я еще не видел тех английских красавиц, о которых так много говорится в их собственных романах, но которыми, похоже, не очень-то восхищаются молодые люди из Нью-Йорка и Сан-Франциско, приезжающие в Гладстонополис. Ева была совершенна в симметрии, в чертах лица, в цвете кожи и в простоте манер. Все языки для нее были одинаково легки в освоении, но это достижение стало настолько обычным в Британуле, что об этом мало кто задумывался. Я не знаю, чем она больше всего поразила наш слух – старомодным фортепиано и почти устаревшей скрипкой, или современным музометром, или более совершенной мелодикой. Было удивительно слышать, как она выражала мнение на собрании, посвященном строительству новых зданий колледжа, когда ей было всего шестнадцать лет. Но я думаю, что больше всего она тронула меня пудингом "ванька-встанька", который она приготовила своими прекрасными руками для нашего обеда в одно воскресенье в Литтл-Крайстчерч. А однажды, когда я случайно увидел, как она за дверью поцеловала своего молодого человека, я подумал, что очень жаль, что человек вообще стареет. Возможно, однако, в глазах некоторых ее самое яркое очарование заключалось в богатстве, которым обладал ее отец. Его овцы значительно увеличились в поголовье, долины были заполнены его скотом, он всегда мог продать лосося по полкроны за фунт, а фазанов по семь с пенсом за пару. Все процветало у Красвеллера, и все это должно было перейти Еве, как только его приведут в колледж. Мать Евы уже умерла, а второго ребенка не было. Красвеллер также вложил свои деньги в торговлю шерстью и стал компаньоном в доме Граундла и Граббе. Он был старше на десять лет, чем любой из его партнеров, но старший сын Граундла Абрахам был старше Евы, когда Красвеллер одолжил фирме свои деньги. Вскоре стало известно, кто станет самым счастливым человеком в республике. Это был молодой Абрахам, которого Ева поцеловала за дверью в то воскресенье, когда мы ели пудинг "ванька-встанька". Затем она вошла в комнату и, прикоснувшись к музометру и исполнила нам старый сотый псалом, подняв глаза к небу, словно с проявившимся нимбом вокруг головы в момент, когда она изливала свой голос.

Она была прекрасной девушкой во всех отношениях и была вполне счастлива до рассвета системы Установленного срока. Но в то памятное время, когда мы ужинали, мне впервые пришло в голову, что мой друг Красвеллер приближается к своему Установленному сроку, и мне пришло в голову задать себе вопрос, каковы могут быть пожелания дочери. Скорее, это было состояние ее чувств, которое запечатлелось в моем сознании. Совсем недавно он ничего не говорил об этом, да и она тоже. В то воскресное утро, когда они с дочерью были в церкви, поскольку Красвеллер придерживался старой привычки читать молитвы в особых местах в особый день, я обсудил этот вопрос с молодым Граундлом. В колледж еще никто не поступал. Трое или четверо умерли естественной смертью, но Красвеллер должен был стать первым. Мы договорились, что его будут посещать приятные гости до последней недели или двух, и я особо упомянул закон, который требует, чтобы он отказался от всякого контроля над своей собственностью сразу после поступления в колледж.

– Полагаю, он так и сделает, – сказал Граундл, выражая большой интерес к этому тоном своего голоса.

– О, конечно, – сказал я, – он должен сделать это в соответствии с законом. Но он может составить свое завещание до того самого момента, когда он будет сдан на хранение.

В тот момент у него оставалось около двенадцати месяцев. Я полагаю, что в общине не было ни одного мужчины или женщины, которые не знали бы точно день рождения Красвеллера. Мы уже ввели привычку татуировать на спинах младенцев день их рождения, и нам удалось также оперировать многих детей, появившихся на свет до принятия великого закона. Были и такие, кто не желал подчиняться не только сам, но и за своих детей, и мы ожидали некоторого замешательства в этом вопросе. Конечно, был начат реестр, и уже были те, кто отказывался назвать свой точный возраст, но я давно следил за этим, и у меня была своя маленькая книжка, в которой были записаны "периоды" всех тех, кто прибыл с нами в Британулу, и с тех пор, как я впервые подумал о Установленном сроке, я был очень внимателен, чтобы точно отмечать рождения по мере того, как они происходили. Читатель поймёт, как важно со временем стало вести точные записи, и я уже тогда опасался, что после того, как меня самого сдадут на хранение, может возникнуть некоторая нехватка точности. Но мой друг Красвеллер был первым в списке, и в нашей стране не было никаких сомнений относительно точного дня его рождения. Вся Британула знала, что он будет первым, и что он должен быть сдан 13 июня 1980 года. В разговоре с моим другом я часто упоминал этот день, счастливый день, как я называл его до того, как познакомился с его настоящими чувствами, и он никогда не осмеливался отрицать, что в этот день ему исполнится шестьдесят семь лет.

До этого, я попытался описать его дочь Еву, но должен сказать и несколько слов о личных качествах ее отца. Он тоже был удивительно красивым мужчиной, и хотя его волосы были совершенно седыми, у него было меньше признаков старения, чем у любого пожилого человека, которого я знал раньше. Он был высоким, крепким и широким, и в нем не было даже намека на сутулость. Он всегда говорил четко и внятно, и был известен своим твердым голосом, которым он иногда выступал на некоторых наших десятичных чтениях. Мы установили сбор в одну десятую фунта, чтобы собранная таким образом сумма могла быть использована для украшения колледжа. Наше население в Гладстонополисе было настолько процветающим, что нам было так же легко собрать десять пенни, как и один. На этих чтениях любимым исполнителем был Габриэль Красвеллер, и некоторые завсегдатаи, готовые ради своего сиюминутного удовольствия расшатать всю звездную систему, начали шептаться, что Красвеллера не следует сдавать в колледж из-за красоты его голоса. К тому же трудности несколько усугублялись тем, с какой тщательностью и точностью он занимался своими делами. Он как никогда тщательно следил за своими стадами, а во время стрижки весь день торчал в шерстяном сарае, чтобы проследить за упаковкой шерсти и маркировкой тюков.

– Было бы жаль, – сказал мне однажды один британулец, человек гораздо моложе меня, – запереть старого Красвеллера и отдать бизнес в руки молодого Граундла. Молодой Граундл, несмотря на свое самомнение, никогда не будет знать и половины того, что нужно знать об овцах, а Красвеллер гораздо лучше подходит для своей работы, чем для праздной жизни в колледже, пока вы не покончите с ним.

В этих словах было много такого, что меня очень разозлило. По мнению этого человека, вся система должна была подстраиваться под особенности индивидуальной конституции. Человек, который так говорил, не мог ничего не знать об общей красоте Установленного срока. И он самым неуважительным образом отозвался о способе содержания в колледже. Я счел необходимым поддержать достоинство церемонии так, чтобы она выглядела как можно более непохожей на казнь. И эти проводы Красвеллера должны были быть первыми, и должны были, согласно моим собственным представлениям, сопровождаться особым изяществом и благоговением.

– Не знаю, что вы называете запиранием, – сердито ответил я. – Если бы мистера Красвеллера собирались тащить в тюрьму для преступников, вы не могли бы использовать более отвратительные выражения, а что касается того, чтобы покончить с ним, вы, я думаю, не знаете о методе, предложенном для того, чтобы добавить чести и славы к последним мгновениям в этом мире тех дорогих друзей, чьим счастливым уделом будет отойти от мирских бед среди любви и почитания своих собратьев.

Что касается фактического способа перехода, то на президентской площади состоялось множество обсуждений, и в конце концов было решено, что определенные вены должны быть вскрыты, а уходящий под воздействием морфия должен быть нежно погружен в теплую ванну. Я, как президент Республики, согласился использовать ланцет в первых двух или трех случаях, намереваясь таким образом увеличить количество оказываемых почестей. В этих обстоятельствах я почувствовал горький укол, когда он сказал, что я "покончу" с ним.

– Но вы, – сказал я, – совершенно не поняли смысла этой церемонии. Несколько недоброжелательных слов, подобных тем, что вы только что произнесли, принесут нам больше вреда в умах многих, чем все ваши голосования принесут пользы.

В ответ на это он просто повторил свое замечание о том, что Красвеллер был очень плохим образцом для начала.

– В нем олицетворяется десять лет трудов, – сказал мой собеседник, – и все же вы намерены избавиться от него без малейшего сожаления.

Избавиться от него! Что за выражение! И это из уст человека, который был убежденным сторонником Установленного срока! Меня возмущала мысль о том, что люди должны быть настолько неразумны, чтобы делать выводы о целой системе на основании одного случая. Возможно, Красвеллер действительно был силен и здоров в Установленный срок. Но этот период был выбран с учетом интересов всего общества, и пусть ему придется уйти за год или два до одряхления, все равно он сделает это, имея вокруг себя все, что сделает его счастливым, и уйдет до того, как познает ужас головной боли. Глядя на весь этот вопрос глазами разума, я не мог не сказать себе, что лучшего примера триумфального начала нашей системы нельзя было бы найти. Но все же в нем было и нечто печальное. Если бы наш первый герой был вынужден оставить свое дело из-за старости, если бы он стал упускать множество деталей, скупым, или сумасбродным, или просто недальновидным в своих деловых решениях, общественное мнение, которое не может быть более невежественным, поднялось бы в пользу Установленного срока.

– Как верны рассуждения президента! – сказали бы люди. – Посмотрите на Красвеллера, он разорил бы Литтл-Крайстчерч, если бы оставался там дольше.

Но все, что он делал, казалось, процветало, и в конце концов мне пришло в голову, что он заставил себя проявить чрезмерную резвость, чтобы навлечь позор на закон Установленного срока. Если такое намерение и существовало, то я считаю его безусловно подлым.

На следующий день после обеда, на котором был съеден пудинг Евы, Абрахам Граундл пришел ко мне в Исполнительный зал и сказал, что ему нужно обсудить со мной несколько важных вещей. Абрахам был симпатичным молодым человеком, с черными волосами, яркими глазами и необыкновенно красивыми усами, он был человеком, талантливым в бизнесе, в руках которого фирма Граундл, Граббе и Красвеллер могла бы процветать, но мне самому он никогда особо не нравился. Мне казалось, что ему немного не хватает того почтения, которое он должен оказывать старшим, и, кроме того, он несколько чрезмерно любит деньги. Выяснилось, что, хотя он, без сомнения, был привязан к Еве Красвеллер, он не меньше думал о Литтл-Крайстчерч, и хотя он мог поцеловать Еву за дверью, как это принято у молодых людей, все же он больше стремился к овцам и шерсти, чем к ее губам.

– Я хочу сказать вам пару слов, господин президент, – начал он, – по вопросу, который очень тревожит мою совесть.

– Вашу совесть? – спросил я.

– Да, господин президент. Полагаю, вам известно, что я помолвлен с мисс Красвеллер?

Здесь уместно будет пояснить, что мой собственный старший сын, такой прекрасный мальчик, какой никогда не радовал глаз матери, был всего на два года младше Евы, и что моя жена, миссис Невербенд, в последнее время вбила себе в голову, что он уже достаточно взрослый, чтобы жениться на девушке. Напрасно я говорил ей, что все это было решено еще во время пребывания Джека в школе. Он был полковником учебного класса, как теперь называют старосту, но Ева тогда не интересовалась полковниками учебных классов, а больше думала об усах молодого Граундла. Моя жена заявила, что все изменилось, что Джек на самом деле гораздо более мужественный парень, чем Абрахам с его блестящей бородкой, и что если бы можно было проникнуть в девичье сердце, мы бы узнали, что Ева думает так же. В ответ на это я посоветовал ей попридержать язык и помнить, что в Британуле обручение всегда считалось таким же прочным, как и узы. "Я полагаю, что молодая женщина может передумать как в Британуле, так и в других местах", – сказала моя жена. Я прокрутил все это в голове, потому что склоны Литтл-Крайстчерча очень манят, и все они так скоро будут принадлежать Еве. И тогда было бы неплохо, раз уж мне предстояло исполнить для Красвеллера столь важную часть его последней церемонии, скрепить нашу близость семейными узами. Я подумал об этом, но тут мне пришло в голову, что помолвка девушки с молодым Граундлом была уже свершившимся фактом, и я не должен был санкционировать нарушение договора.

– О да, – сказал я молодому человеку, – мне известно, что между вами и отцом Евы существует соответствующая договоренность.

– И между мной и Евой, уверяю вас.

Наблюдая за поцелуем за дверью в предыдущий день, я не мог отрицать истинность этого утверждения.

– Это вполне понятно, – продолжал Абрахам, – и я всегда думал, что это должно произойти как можно быстрее, чтобы Ева могла привыкнуть к новой жизни до того, как ее папа будет сдан на хранение.

На это я лишь склонил голову, как бы давая понять, что это вопрос, который меня лично не касается.

– Я считал само собой разумеющимся, что мой старый друг хотел бы видеть свою дочь устроенной, а Литтл-Крайстчерч – переданным в руки его дочери, прежде чем он распрощается со своими собственными подлунными делами, – заметил я, когда обнаружил, что он сделал паузу.

– Мы все так думали в фирме, – сказал он, – и я, и отец, и Граббе, и Постлекотт, наш главный клерк.

Постлекотт – последующий, третий по счету, на отправку в колледж и стал очень меланхоличным. Но именно сейчас ему особенно не терпится посмотреть, как Красвеллер это перенесет.

– Какое отношение все это имеет к замужеству Евы?

– Я полагаю, что мог бы жениться на ней. Но он не составил никакого завещания.

– Какое это имеет значение? Еве никто не помешает принять наследство.

– Но он может уехать, мистер Невербенд, – прошептал Граундл, – и как мне тогда быть? Если он уедет в Окленд или в Сидней и оставит кого-нибудь управлять имуществом вместо себя, что вы сможете сделать? Именно это я хочу знать. Закон гласит, что он должен быть сдан на хранение в определенный день.

– В глазах закона он станет никем, – сказал я со всей властностью президента.

– Но если он и его дочь поймут друг друга, если будет составлен акт, по которому Литтл-Крайстчерч будет оставлен попечителям, если он продолжит жить в Сиднее на хороших землях, получая все доходы и назначив попечителей законными владельцами, – где тогда должен быть я?

– В таком случае, – сказал я, потратив две или три минуты на размышления, – в таком случае, я полагаю, собственность будет конфискована по закону и перейдет к его естественному наследнику. Если его естественным наследником будет ваша жена, то это будет то же самое, как если бы имущество принадлежало вам.

Молодой Граундл покачал головой.

– Я не знаю, чего бы вы еще хотели узнать. Во всяком случае, большего вы ничего не услышите.

Признаюсь, в тот момент мне пришла в голову мысль о том, что у моего мальчика есть шанс добиться успеха с наследницей. Если верить словам моей жены, Джек набросился бы на девушку с такой же силой, как и она сама, и он поклялся своей матери, когда утром ему рассказали о поцелуе за дверью, что снесет голову этого грубияна с плеч еще до того, как пройдет несколько дней. Если смотреть на дело только со стороны Джека, то мне казалось, что в этом случае Литтл-Крайстчерч будет в полной безопасности, пусть Красвеллер будет сдан на хранение, или даже убежит в Сидней.

– Вы не знаете наверняка о конфискации имущества, – сказал Абрахам.

– Я сказал вам столько, мистер Граундл, сколько вам подобает знать, – ответил я со всей строгостью. – Чтобы узнать точное условие закона, вы должны заглянуть в свод законов, а не обращаться к президенту республики.

После этого Абрахам Граундл ушел. Я напустил на себя сердитый вид, как будто обиделся на него за то, что он побеспокоил меня по какому-то пустяковому вопросу, отняв кучу невосполнимого времени. Но на самом деле он натолкнул меня на очень серьезные и глубоки размышления. Неужели Красвеллер, мой личный друг, человек, которому я доверил самые сокровенные тайны своей души в этом важном вопросе, – неужели он не захочет передать деньги и бизнес, когда наступит день? Может ли быть, чтобы он стремился бежать от своей страны и ее законов, как раз когда наступит время, когда эти законы коснуться его во благо этой страны? Я не мог даже подумать, что он настолько тщеславен, настолько жаден, настолько эгоистичен и настолько непатриотичен. Но это было еще не все. Если он попытается сбежать, сможем ли мы помешать ему? А если он все-таки сбежит, какой шаг мы должны предпринять дальше? Правительство Нового Южного Уэльса было настроено враждебно по отношению к нам по вопросу о Установленном сроке и, конечно, не выдаст его, подчиняясь какому-либо закону об экстрадиции. И он мог бы оставить свое имущество доверенным лицам, которые бы управляли им от его имени, хотя, насколько это касается Британулы, он был бы вне досягаемости закона и рассматривался бы даже как находящийся за гранью жизни. И если он, первый из приверженцев Установленного срока, сбежит, то мода на такие побеги станет общепринятой. Таким образом, мы избавимся от наших стариков, и наша цель будет достигнута. Но, заглядывая вперед, я с первого взгляда видел, что если один или два богатых члена нашего общества смогут таким образом сбежать, то будет почти невозможно выполнить закон в отношении тех, у кого нет таких средств. Но больше всего меня раздражало то, что Габриэль Красвеллер желает сбежать, что он стремится перевернуть всю систему, чтобы сохранить жалкие остатки своей жизни. Если бы он так поступил, от кого можно было бы ожидать, что он воздержится от подобного? Если он окажется лживым, когда наступит момент, кто окажется правдивым? И он, первый, самый первый в нашем списке! Молодой Граундл покинул меня, и, когда я сидел и думал об этом, у меня на мгновение возникло искушение полностью отказаться от Установленного срока. Но пока я оставался в тихом раздумье, ко мне пришли прекрасные мысли. Если бы я осмелился считать себя передовым духом своего века, и если бы меня отбросила назад человеческая слабость одного бедного существа, которое не собрало достаточно силы в своем сердце, чтобы смотреть смерти в лицо и смеяться над ней. Это была трудность – большая трудность. Возможно, это была та сокрушительная трудность, которая положила бы конец системе в том, что касалось моего существования. Но я вспомнил, сколько первых реформаторов погибло в своих попытках достичь цели, и как редко первому человеку удавалось преодолеть стены предрассудков и ворваться в цитадель разума. Но они не сдавались, когда все шло против них, и хотя они не довели свои взгляды до человечества, все же они упорствовали, и их усилия не были окончательно потеряны для мира.

– Так будет и со мной, – сказал я. – Пусть я никогда не доживу до того, чтобы положить на хранение человека в этом святилище, пусть я буду обречен глупыми предрассудками людей влачить жалкое существование среди горестей и бессилия старости, пусть мне никогда не будет дано ощутить невыразимые утешения триумфального ухода, – все равно мое имя будет передано грядущим векам, и обо мне будут говорить как о первом, кто попытался спасти седые волосы от того, чтобы их с печалью уносили в могилу.

Я пишу эти строки на борту канонерской лодки "Джон Брайт", потому что тиранические рабы современного монарха схватили меня во плоти и везут в Англию, чтобы, как они говорят, вся эта чепуха о Установленном сроке могла исчезнуть из Британулы. Они думают, бедные невежественные воинственные люди, что подобная идея может погибнуть из-за того, что лишь один человек будет придерживаться её. Но нет! Идея будет жить, и в грядущие века люди будут процветать, и быть сильными, и преуспевать, незапятнанные жадностью и трусостью второго детства, потому что Джон Невербенд был в свое время президентом Британулы.

Тогда, когда я сидел и размышлял над вестью, переданной мне Абрахамом Граундлом, мне пришло в голову, что было бы неплохо увидеться с Красвеллером и честно поговорить с ним на эту тему. Иногда случалось, что своей силой я оживлял его пошатнувшееся мужество. Это предположение, что он может сбежать, когда приближается день ухода, или, скорее, что другие могут сбежать, было предметом некоторых разговоров между ним и мной.

– Что будет, – сказал он, – если они будут избегать?

Он намеревался намекнуть на возможный побег тех, кого собирались отдать на хранение.

– Люди никогда не будут настолько слабы, – сказал я.

– Я полагаю, вы заберете все их имущество?

– Все до единого пенни.

– Но собственность – это вещь, которую можно передать.

– Мы должны внимательно следить за такими. Может быть, появиться постановление, знаете ли, ne exeant regno[1]. Если мы окажемся в затруднительном положении, это будет последнее, что можно сделать. Но мне было бы жаль, если бы я был вынужден выразить свой страх перед человеческой слабостью какой-либо общественной мерой такого рода. Это было бы равносильно обвинению в трусости всей республики.

Красвеллер только покачал головой. Но я понял, что он покачал ею от имени всего человечества, а не только от своего собственного имени.

Глава III. Первая проблема

Была уже середина зимы, и до 30 июня, когда, согласно всем нашим планам, Красвеллер должен был быть сдан на хранение, оставалось всего двенадцать месяцев. Полного года ему, несомненно, хватило бы, чтобы привести в порядок свои мирские дела и выдать дочь замуж, но не более чем хватило бы. Он по-прежнему занимался своими делами с энергией, удивительной для того, кто так скоро должен был удалиться от мира. Шерсть, для которого он разводил свои стада, все так же состригалась при его участии, как и ведение учетных книг. В этих обстоятельствах ему следовало бы оставить стада зятю, а самому заняться другими делами. В колледже должен быть год, посвященный последнему времени обучения, чтобы постепенно отучить ум от неблагородного искусства зарабатывания денег. Однажды я уже говорил ему об этом, но он был все так же сосредоточен, как и раньше, и его ум был прикован к записям о ценах на шерсть, которые приходили к нему с английского и американского рынков.

– Это все ради его дочери, – сказал я себе. – Если бы он был благословлен сыном, все было бы иначе.

Итак, я сел на свой паровой трехколесный велосипед и через несколько минут был в Литтл-Крайстчерче. Он возвращался после тяжелого рабочего дня среди стад и, казалось, был воодушевленным и осторожным одновременно.

– Вот что я тебе скажу, Невербенд, – сказал он, – у нас здесь будет грипп, если мы не будем следить за собой.

– Вы нашли симптомы этого заболевания?

– Ну, не совсем среди моих собственных овец, но я хорошо знаю признаки этого заболевания. Мои травы особенно сочные, и за моими отарами очень хорошо ухаживают, но я вижу признаки этого. Только представьте, что было бы со всеми нами, если бы грипп проявился в Британуле! Если бы он появился, нам было бы не лучше, чем австралийцам.

Возможно, это была тревога за дочь, но это было странно похоже на то личное чувство, которого от него ожидали двадцать лет назад.

– Красвеллер, – сказал я, – не могли бы мы зайти в дом и немного поговорить?

И я слез со своего трехколесного велосипеда.

– Вообще-то я очень занят, – сказал он, демонстрируя нежелание говорить со мной. – У меня там на лугу пятьдесят молодых жеребят, и я хочу, чтобы ужин им подавали теплым.

– Беспокоитесь о жеребятах! – сказал я. – Как будто у вас здесь не хватает людей, чтобы прокормить все поголовье, не утруждая себя. Я приехал из Гладстонополиса, потому что хотел вас видеть, а теперь меня отправляют обратно, чтобы вы занялись приготовлением горячего пюре! Заходите в дом.

Я вошел на веранду, и он последовал за мной.

– У вас самый прекрасно обставленный дом в республике, – сказал я, усаживаясь в двойное кресло и прикуривая сигару на внутренней веранде.

– Да, да, – ответил он, – здесь довольно уютно.

Он был явно меланхоличен и знал, с какой целью я приехал.

– Я не думаю, что в старой стране хоть одна девушка была обеспечена лучше, чем Ева. – сказал я, желая утешить его и в то же время подготовить к тому, что должно было быть сказано.

– Ева – хорошая девушка, добрая девушка. Но я совсем не уверен в этом молодом человеке, Абрахаме Граундле. Жаль, президент, что ваш сын не родился на несколько лет раньше.

На этот момент мой мальчик был на полголовы выше молодого Граундла, и гораздо лучшим образцом британульца.

– Но теперь, я полагаю, уже слишком поздно говорить об этом. Мне кажется, что Джеку даже в голову не приходит посмотреть на Еву.

Это был взгляд на дело, который, конечно, показался мне странным, и, похоже, свидетельствовал о том, что Красвеллер постепенно становится пригодным для колледжа. Если он не смог увидеть, что Джек безумно влюблен в Еву, то он вообще ничего не мог видеть. Но в данный момент я приехал в Литтл-Крайстчерч не для того, чтобы поговорить с ним о любовных делах двух детей. Меня беспокоило кое-что бесконечно более важное.

– Красвеллер, – сказал я, – мы с тобой всегда были согласны в этом великом вопросе Установленного срока.

Он посмотрел мне в лицо умоляющими, слабыми глазами, но ничего не сказал.

– Твой срок скоро наступит, и я думаю, что нам, как дорогим любящим друзьям, следует научиться обсуждать этот вопрос по мере его приближения. Я не думаю, что кому-то из нас следует бояться этого.

– Это все очень хорошо для тебя, – ответил он. – Я ведь старше тебя.

– На десять лет, я полагаю.

– Думаю, около девяти.

Это могло произойти из-за его ошибки в определении моего точного возраста, и хотя я был удивлен ошибкой, я не обратил на нее внимания.

– Вы не ведь не противник закона в его нынешнем виде? – спросил я.

– Могло бы быть и семьдесят лет.

– Все это мы уже обсудили, и вы дали свое согласие. Оглянитесь на мужчин, которых вы можете вспомнить, и скажите мне, на скольких из них жизнь не легла бременем в семьдесят лет?

– Люди такие разные, – сказал он. – Насколько можно судить о собственных способностях, я никогда не мог управлять своим бизнесом лучше, чем сейчас. Гораздо лучше, чем я могу сказать о молодом парне Граундле, который так хочет занять мое место.

– Мой дорогой Красвеллер, – ответил я, – не могло быть и речи о том, чтобы так устроить закон, чтобы варьировать срок в соответствии с особенностями того или иного человека.

– Но при таких суровых переменах, вы должны были посоветоваться со старшими.

Это было ужасающе для меня, что он, первый, кто получит из рук своей страны великую честь, предназначенную для него, уже позволил своему разуму восстать против нее! Если он, который когда-то был таким горячим сторонником Установленного срока, теперь повернул назад и выступил против него, как можно ожидать, что другие, которые должны были последовать за ним, сдадутся, пребывая в соответствующем состоянии духа? И тогда я свободно высказал ему свои мысли.

– Вы боитесь ухода? – сказал я, – – боитесь того, что должно прийти, боитесь встретить как друга то, что вы должны встретить так скоро?

Я сделал паузу, но он сидел и смотрел на меня, не отвечая.

– Бояться ухода – разве это не самое большое зло в нашей жизни, коль оно необходимо? Разве Бог мог привести нас в этот мир, намереваясь так его покинуть, чтобы сам акт этого был воспринят нами как проклятие, настолько ужасное, что сведет на нет все блага нашего существования? Может ли быть, чтобы Тот, Кто нас создал, предполагал, что мы будем так относиться к своему уходу из мира? Учителя религии пытаются примирить нас с этим, и в своем тщетном рвении стараются добиться этого, представляя нашему воображению адский огонь, в который должны попасть девяносто девять человек из ста, и лишь одному будет позволено спастись на небесах, которые едва ли можно сделать более привлекательными для нас! Разве так можно успокоить человека при мысли о том, что он покинет этот мир? Но для нашего достоинства как людей необходимо, чтобы мы нашли способ сделать это. Лежать, дрожа и трясясь на кровати в ожидании черного ангела смерти, не подходит моей мужественности, которая ничего не боится, которая не боится и не будет бояться ничего, кроме своих собственных грехов. Как нам лучше подготовиться к тому дню, которого, как мы знаем, не избежать? Это вопрос, который я всегда задавал себе, который задавали себе вы и я, и на который, как мне казалось, мы уже ответили. Давайте превратим неизбежное в то, что само по себе будет считаться славой для нас. Давайте научим мир смотреть в будущее с надеждой, а не с замиранием сердца. Я думал, что трону многих, не красноречием моих слов, но энергией моих мыслей; и вы, о мой друг, всегда были тем, кого я имел величайшую радость иметь рядом с собой как соратника моих устремлений.

– Но я на девять лет старше вас.

Я снова пропустил мимо ушей один год, прибавленный к моему возрасту. Теперь в такой пустяковой ошибке не было ничего страшного.

– Но вы все равно согласны со мной в том, что касается фундаментальной истины нашего учения.

– Полагаю, да, – сказал Красвеллер.

– Полагаю! – повторил я. – Это все, что можно сказать о философии, которой мы посвятили себя и в которой нет ничего ложного?

– Она не научит никого думать, что лучше жить, чем умереть, пока он в состоянии выполнять все функции жизни. Было бы очень хорошо, если бы вы могли устроить так, чтобы человека сдавали на хранение, как только он становится абсолютно немощным.

– Некоторые мужчины становятся немощными в сорок лет.

– Тогда поместите их на хранение, – сказал Красвеллер.

– Да, но они не признаются, что немощны. Если человек слаб в этом возрасте, он думает, что с годами он вновь обретет силу молодости. На самом деле, должен быть определенный период. Мы обсуждали это пятьдесят раз и всегда приходили к одному и тому же выводу.

Он сидел неподвижно, молчаливый, несчастный и растерянный. Я видел, что у него на уме что-то такое, чему он едва ли осмелится дать слова. Желая ободрить его, я продолжил.

– В конце концов, у вас есть еще целых двенадцать месяцев, прежде чем этот день наступит.

– Два года, – упрямо повторил он.

– Именно – два года до вашего ухода, но двенадцать месяцев до сдачи в колледж.

– Два года до колледжа, – сказал Красвеллер.

Это, признаюсь, меня поразило. В стране ничего не было известно лучше, чем возраст двух или трех первых жителей, которые должны были быть сданы на хранение. Я бы взялся утверждать, что ни один мужчина и ни одна женщина в Британуле не сомневались в точном возрасте мистера Красвеллера. Это было написано в записях и на камнях, принадлежащих колледжу. Не было никаких сомнений, что в течение двенадцати месяцев после этой даты он должен был стать первым жителем этого места. И вот теперь я был поражен, услышав, что он требует еще один год, чего ему никак нельзя было позволить.

– Этот наглец Граундл был со мной, – продолжал он, – и хочет заставить меня поверить, что он сможет избавиться от меня за один год. У меня, во всяком случае, есть еще два года жизни вне колледжа, и я не собираюсь ни дня из них отдавать ни Граундлу, ни кому-либо другому.

Было приятно видеть, что он все еще признает закон, хотя так подло стремится уклониться от него. В республике среди пожилых мужчин и женщин шептались о желании заручиться помощью Великобритании в отмене этого закона. Например, Питер Граундл, старший партнер Красвеллера, говорил, что Англия не позволит убивать постаревших людей. В этих словах было много такого, что меня возмутило. Слово "убивать" само по себе было особенно неприятно для моих ушей, для меня, взявшего на себя обязательство совершить первую церемонию как акт милосердия. И какое отношение Англия имела к нашим законам? Это все равно, как если бы Россия обратилась к Соединенным Штатам и заявила, что их Конгресс должен быть низложен. Что мог бы дать самый громкий голос Великобритании против малейшей искры закона, принятого нашей Ассамблеей? Разве что Великобритания соблаговолит воспользоваться своей огромной властью и таким образом подавить свободный голос тех, кого она уже признала независимыми. Как я сейчас пишу, именно это она уже сделала, и история должна будет рассказать об этом. Но особенно грустно было думать, что должен был найтись такой подлый, такой трусливый, такой предательский Британулец, чтобы использовать такой способ, как прибавить несколько лет к своей жалкой жизни.

Но Красвеллер, как видно, не собирался воспользоваться этими шепотками. Он задумал придумать какую-то неправду, с помощью которой он смог бы получить для себя еще один год жизни, а его будущий зять намеревался помешать ему. Прокручивая все это в голове, я не знал, кто из них двоих был более подлым, но думаю, что мои симпатии были скорее на стороне трусости старика, чем жадности молодого. В конце концов, я с самого начала знал, что страх смерти – это человеческая слабость. Искоренить этот страх в человеческом сердце и воспитать совершенную мужественность, которая должна быть освобождена от столь мерзкого рабства, было одной из главных целей моего плана. Я не имел права сердиться на Красвеллера, потому что Красвеллер, когда пришло время, оказался не сильнее, чем весь остальной мир. Мне было бесконечно жаль, что это так. Он был тем самым человеком, тем самым другом, на которого я полагался с уверенностью! Но его слабость была лишь доказательством того, что я сам ошибался. Во всей Ассамблее, принявшей закон, состоявшей в основном из молодых людей, был ли хоть один человек, на которого я мог бы положиться, чтобы он выполнил цель закона, когда придет его время? Разве я не должен был так устроить дела, чтобы я сам был первым, – отложить использование колледжа до того времени, когда я сам мог бы быть помещен в него? Эта мысль часто приходила мне в голову на протяжении всего этого срока, но тогда же я подумал и о том, что возможно никто не последовал бы за мной при таких обстоятельствах, когда я должен был бы убыть первым!

Но в душе я мог простить Красвеллера. К Граундлу я не испытывал ничего, кроме личной неприязни. Ему не терпелось сдать на хранение своего тестя, чтобы все владения Литтл-Крайстчерча перешли в его руки всего на год раньше! Несомненно, он знал точный возраст этого человека так же хорошо, как и я, но не ему было торопиться с этим. И тогда я не мог не подумать, даже в этот момент публичного несчастья, как охотно Джек помог бы старому Красвеллеру в его маленьком мошенничестве, чтобы Ева была вознаграждена. Я уверен, что он поклялся бы против собственного отца, лжесвидетельствовал бы под страхом правды, чтобы добиться от Евы той маленькой привилегии, которой, как я однажды видел, пользовался Граундл.

Я молча сидел на веранде Красвеллера, пока все это проносилось у меня в голове. Но прежде чем снова заговорить, я смог ясно увидеть, чего требовал от меня долг. Ева и Литтл-Крайстчерчер, чувства и интересы Джека и все желания моей жены должны быть отложены в сторону, а вся моя энергия должна быть посвящена буквальному исполнению закона. Это был проект великого всемирного движения, и если он потерпит неудачу сейчас, в самом начале, когда все уже было готово к работе, то когда еще возникнет надежда? Это было дело, которое требовало законодательной санкции в любой стране, которая могла бы его принять. Ни один деспот не мог попытаться осуществить это, пусть даже его власть была бы весьма прочной. Вся страна восстала бы против него, если бы ей сообщили, в его неведении, о предполагаемом намерении. Этого не смог бы осуществить ни один конгресс, большинство членов которого не были бы моложе сорока лет. Я достаточно видел человеческую природу, чтобы понять ее слабость в этом отношении. Все обстоятельства сложились так, что в Британуле это стало возможным, но все эти обстоятельства могут никогда больше не сложиться. И мне казалось, что теперь все зависит от силы, которую я могу приложить, чтобы вселить мужество в сердце бедного робкого существа, сидевшего передо мной. Я знал, что если бы Британула громко воззвала к Англии, то Англия, с желанием влезть в чужие дела, которое всегда было ей свойственно, вмешалась бы. Но если империя позволит начать действие закона в тишине, то, возможно, Установленный срок можно будет считать делом решенным. Как много, в таком случае, зависело от слов, которые я мог бы использовать!

– Красвеллер, – сказал я, – мой друг, мой брат!

– Я, видимо, не очень-то в этом разбираюсь. Человек не должен так стремиться убить своего брата.

– Если бы я мог занять твое место, Бог мне судья, я бы сделал это с такой же готовностью, с какой юноша бросается в объятия своей возлюбленной. И если за тебя, то почему бы не за брата?

– Вы не знаете, – сказал он. – Вы, по правде говоря, не были испытаны.

– Если бы вы могли испытать меня!

– А мы не все сделаны из такого материала, как вы. Вы говорите об этом до тех пор, пока не получите отставку и уход. Но ведь это не естественное состояние человека. Оглянитесь назад на все века, и вы увидите, что жизнь всегда была дорога лучшим из людей. И вы также поймете, что те, кто доводил себя до самоубийства, сталкивались с презрением своих собратьев.

Я не стал рассказывать ему о Катоне и Бруте, чувствуя, что римскими примерами мне не удастся возбудить в нем душевное величие. Он сказал бы мне, что в те дни, римляне не знали, что:

"О, если бы предвечный нам законом

Не запретил самоубийства!"[2]

Я должен достучаться до него другими методами, если это вообще возможно.

– Кто может быть более живым, чем вы, – сказал я, – в том, что человек под страхом смерти опускается ниже уровня животных?

– Если так, то он деградирует, – сказал Красвеллер. – Это его природа.

– Но должен ли он оставаться таким? Разве не в наших с вами силах поднять его на более высокий уровень?

– Не с моих, конечно. Я признаю, что я не более чем человек. Литтл-Крайстчерчер так приятен мне, и улыбки Евы, и ее счастье, и мычание моих стад и блеяние моих овец так благодатны для моих ушей, и так сладко моим глазам видеть, как я превратил эту пустыню в рай, что я готов остаться здесь еще немного.

– Но закон, мой друг, закон, – закон, который вы сами так активно создавали.

– Закон разрешает мне еще два года жизни, – сказал он и выражение упрямства, которое я заметил раньше, снова появилось на его лице.

Теперь это была ложь, абсолютная, несомненная, очевидная ложь. И все же это была ложь, которая, будучи просто сказанной, могла быть использована по назначению. Если бы в столице стало известно, что Красвеллер желает получить годовую отсрочку с помощью столь непристойной лжи, годовая отсрочка была бы ему предоставлена. И тогда Установленному сроку придет конец.

– Я скажу вам, в чем дело, – сказал он, желая представить мне свои желания в другом свете. – Граундл хочет избавиться от меня.

– Боюсь, правда на стороне Граундла, – сказал я, решив показать ему, что я, во всяком случае, не соглашусь содействовать распространению лжи.

– Граундл хочет избавиться от меня, – повторил он тем же тоном. – Но он не найдет, что со мной так уж легко справиться. Ева уже совершенно его не любит. Ева считает, что эта затея с предсмертным колледжем отвратительна. Она говорит, что ни один добрый христианин до этого не додумался бы.

– Ребенок – милый ребенок, но все же только ребенок, и воспитанный матерью со всеми старыми предрассудками.

– Я мало что знаю об этом. Я никогда не знал порядочной женщины, которая не была бы христианкой. Ева, во всяком случае, хорошая девушка, раз пытается спасти своего отца, и вот что я вам скажу – еще не поздно. По моему мнению, Джек Невербенд в десяти случаях к одному лучше, чем Абрахам Граундл. Конечно, обещание было дано, но обещания – это как корка для пирога. Разве вы не думаете, что Джек Невербенд достаточно взрослый, чтобы жениться, и что ему нужно только сказать, чтобы он решился на это? Литтл-Крайстчерчер подойдет ему так же хорошо, как и Граундлу. Если он не слишком высокого мнения о девушке, то должен подумать об овцах.

Не высокого мнения о девушке! Как раз в эти дни Джек утром, днем и вечером говорил с матерью о Еве и угрожал молодому Граундлу всевозможными наказаниями, если тот будет упорствовать в своих притязаниях. Только вчера он грубо оскорбил Абрахама и, как у меня были основания подозревать, не раз ездил в Крайстчерч по каким-то тайным делам, о которых, по его мнению, необходимо было держать старика Красвеллера в неведении. И тут ему заявляют, что Джек не слишком высокого мнения о Еве и ему следует отдать предпочтение присмотру за овцами! Он бы пожертвовал всеми овцами в округе ради того, чтобы полчаса побыть с Евой наедине. Но он боялся Красвеллера, который, как он знал, одобрил помолвку с Абрахамом Граундлом.

– Я не думаю, что нам нужно втягивать Джека и его любовь в этот спор, – сказал я.

– Только, знаете ли, еще не поздно. Как вы думаете, можно ли уговорить Джека прислушаться к этому?

Да погибнет Джек! Да погибнет Ева! Да погибнет мать Джека, прежде чем я позволю подкупить себя таким образом, чтобы отказаться от великого смысла всей моей жизни! Это, очевидно, и было целью Красвеллера. Он пытался соблазнить меня своими стадами и отарами. Соблазн, если бы он знал об этом, был бы связан с Евой, – с Евой и настоящей, искренней, честной любовью моего галантного мальчика. Я знал также, что дома я не осмелюсь сказать жене, что мне было сделано предложение и я его отверг. Моя жена не смогла понять, Красвеллер не смог понять, как сильна может быть страсть, основанная на убеждении всей жизни. И честность, простая честность, запретила бы это. Чтобы я заключил сделку с человеком, уже предназначенным к уходу, – чтобы он был выведен из своего славного, почти бессмертного состояния за взятку мне и моей семье! Я называл этого человека своим другом и братом, но как мало он знал меня! Если бы я мог спасти весь Гладстонополис от неминуемого пожара, уступив хоть дюйм в своих убеждениях, я бы не сделал этого в моем тогдашнем состоянии духа; и все же этот человек, мой друг и брат, полагал, что меня можно заставить изменить убеждениям с помощью красивых склонов и тучных стад Литтл-Крайстчерча!

– Красвеллер, – сказал я, – давайте держать эти две вещи отдельно; или, скорее, обсуждая важный вопрос о Установленном сроке, давайте забудем о любви мальчика и девочки.

– Но овцы, и волы, и пастбища! Я еще могу составить свое завещание.

– Овцы, волы и пастбища тоже должны быть забыты. Они не имеют никакого отношения к решению этого вопроса. Мой мальчик дорог мне, и Ева тоже дорога, но ради спасения их молодых жизней я не могу согласиться на ложь в этом деле.

– Ложь! Здесь нет ни капли лжи!

– Тогда не нужно договариваться о Еве, и не нужно обсуждать стада и отары по этому поводу. Красвеллер, вам сейчас шестьдесят шесть, а в следующем году будет шестьдесят семь. Тогда наступит период вашей подготовки, а в следующем году, через два года, заметьте, наступит Установленный срок вашего ухода.

– Нет.

– Разве это не правда?

– Нет, вы перенесли все это на год вперед. Я никогда не был старше вас более чем на девять лет. Я помню все так хорошо, как будто это было вчера, когда мы впервые договорились уехать из Новой Зеландии. Когда вас нужно будет сдать на хранение?

– В 1989 году, – осторожно ответил я. – Мой Установленный срок – 1990 год.

– Точно, а мой на девять лет раньше. Он всегда был на девять лет раньше.

Все это было явной неправдой. Он знал, что это неправда. Ради одного несчастного года он умолял меня согласиться на подлую неправду и пытался придать своей мольбе силу с помощью взятки. Как я мог разговаривать с человеком, который так далеко отошел от достоинства мужественности? Закон был готов поддержать меня, и определение закона в данном случае было подкреплено многочисленными доказательствами. Мне нужно было только обратиться к исполнительной власти, главой которой я сам являлся, потребовать, чтобы в определенных документах был произведен поиск, и потребовать, чтобы тело Габриэля Красвеллера было предано земле в соответствии с принятым законом. Но не было никого другого, кому я мог бы поручить выполнение этой неблагодарной задачи, как само собой разумеющееся. В Гладстонополисе были олдермены, а в стране – магистраты, в обязанности которых, несомненно, входило следить за исполнением закона. Я сам тщательно подготовился к этому. Такие меры, несомненно, будут приняты, когда Установленный срок станет устоявшейся нормой. Но я давно предвидел, что первое отбытие должно быть осуществлено с некоторым блеском добровольной славы. Было бы очень пагубно для дела увидеть, как моего особого друга Красвеллера констебли тащат в колледж по улицам Гладстонополиса, протестующего против того, что бы он был принужден к гибели за двенадцать месяцев до назначенного срока. Красвеллер был популярным человеком в Британуле, и окружающие не будучи осведомлены об этом факте так, как я, и не имели бы тех же причин беспокоиться о точном соблюдении закона. И все же как много зависело от точности соблюдения закона! В первом случае особенно желательным было добровольное послушание, и именно добровольного послушания я ожидал от моего друга Красвеллера.

– Красвеллер, – сказал я, обращаясь к нему с большой торжественностью, – это не так.

– Это так, это так, я говорю вам, что это так.

– Это не так. Книги, которые были напечатаны и под присягой заверены, в которых ты сам и другие согласились, все против тебя.

– Это была ошибка. Я получил письмо от моей старой тети в Хэмпшире, написанное моей матери, когда я родился, которое доказывает ошибку.

– Я хорошо помню это письмо, – сказал я, – ведь мы просматривали все подобные документы, выполняя важную задачу по урегулированию периода. Вы родились в Новом Южном Уэльсе, а старушка из Англии написала письмо только в следующем году.

– Кто это сказал? Как вы можете это доказать? Она вовсе не была женщиной, которая позволила бы себе лишь через год поздравить свою сестру.

– У нас есть ваша собственная подпись, подтверждающая дату.

– Откуда мне было знать, когда я родилась? Пропади оно.

– И, к сожалению, – сказал я, как бы заканчивая тему, – существует Библия, в которой ваш отец указал дату со своей обычной образцовой точностью.

Затем он замолчал на мгновение, словно не имея больше никаких доказательств.

– Красвеллер, – сказал я, – неужели ты не достаточно мужественен, чтобы сделать это прямо и по-мужски?

– Один год! – воскликнул он. – Я прошу только один год. Я думаю, что, как первая жертва, я имею право рассчитывать на то, что мне дадут один год. Тогда Джек Невербенд получит Литтл-Крайстчерч, и овец, и скот, и Еву тоже, как свою собственность на веки вечные, – или, во всяком случае, пока его тоже не поведут на казнь!

Жертва и казнь! Такими словами говорить о великой системе! Для себя я твердо решил, что, хотя я буду с ним мягок, я не уступлю ни дюйма. Закон, во всяком случае, был на моей стороне, и я пока не думал, что Красвеллер согласится с теми, кто говорит о вмешательстве Англии. Закон был на моей стороне, как и все те, кто в Ассамблее голосовал за Установленный срок. Тогда был энтузиазм, и различные пункты были приняты большинством голосов. Была принята дюжина различных пунктов, каждый из которых касался различных сторон вопроса. Был определен не только срок, но и деньги на колледж, был определен режим жизни в колледже, были одобрены развлечения стариков, и, наконец, что не менее важно, был определен сам способ ухода. Теперь колледж был изящным зданием, окруженным растущими кустарниками и широкими приятными дорожками для стариков, с кухней, где их вкусы должны были учитываться, и с часовней для тех, кто хотел бы молиться; и все это стало бы посмешищем для Британулы, если бы этот старик Красвеллер отказался войти в ворота.

– Это должно быть сделано, – сказал я решительным, твердым тоном.

– Нет! – воскликнул он.

– Красвеллер, это должно быть сделано. Закон требует этого.

– Нет, нет! Не я. Вы и молодой Граундл вместе участвуете в заговоре, чтобы избавиться от меня. Я не собираюсь сидеть в тюрьме целый год до срока.

С этими словами он скрылся внутри дома, оставив меня одного на веранде. Мне ничего не оставалось, как включить электрическую фару моего трехколесного велосипеда и с грустным сердцем отправиться обратно в Дом правительства в Гладстонополисе.

Глава IV. Джек Невербенд

Прошло шесть месяцев, которые, должен признаться, были для меня периодом больших сомнений и несчастий, хотя и сменялись определенными моментами триумфа. Конечно, по мере приближения времени вопрос о проводах в колледж Красвеллера стал широко обсуждаться общественностью Гладстонополиса. То же самое произошло и с любовью Абрахама Граундла и Евы Красвеллер. В общине были "еваиты" и "авраамиты"; ибо, хотя брак еще не был окончательно разорван, было известно, что два молодых человека совершенно разошлись во мнениях по вопросу о проводах старика. Защитники Граундла, которых можно было найти по большей части среди молодых мужчин и молодых женщин, утверждали, что Абрахам просто стремился выполнять законы своей страны. Случилось так, что в этот период он был избран на вакантное место в Ассамблее, так что, когда вопрос был вынесен на обсуждение, он смог публично объяснить свои мотивы, и надо признать, что он сделал это добрыми словами и с определенной долей юношеского красноречия. Что касается Евы, то она просто стремилась сохранить оставшиеся годы жизни своего отца, и было слышно, как она высказывала мнение, что колледж был "сплошным надувательством" и что людям должно быть позволено жить столько, сколько угодно Богу. Конечно, с ней были пожилые дамы из общины, и среди них моя собственная жена, как самая старшая. Миссис Невербенд никогда раньше не занимала видного места ни в одном общественном вопросе, но по этому поводу она, казалось, придерживалась очень теплого мнения. Было ли это вызвано исключительно ее желанием способствовать благополучию Джека или размышлениями о том, что ее собственный срок проводов постепенно приближался, я так и не смог до конца определиться. Во всяком случае, ей оставалось десять лет, и я никогда не слышал от нее никаких выраженных опасений перед уходом. Она была, и остается, храброй, хорошей женщиной, привязанной к своим домашним обязанностям, заботящейся о комфорте своего мужа, но сверх всякой меры заботящейся о том, чтобы все хорошее выпало на долю этого козла отпущения Джека Невербенда, для которого, по ее мнению, нет кого достаточно богатого или достаточно величественного. Джек красивый мальчик, я согласен, но это почти все, что можно о нем сказать, и в этом вопросе он был диаметральной противоположностью своему отцу с самого начала и до конца.

Очевидно, что при таких обстоятельствах ни один из этих моментов триумфа, о которых я упоминал, не мог прийти ко мне в моем собственном доме. Там миссис Невербенд, Джек, а через некоторое время и Ева заседали вместе в вечном совете против меня. Когда эти встречи только начались, Ева все еще признавала себя обещанной невестой Абрахама Граундла. В этом было и ее собственные клятвы, и согласие ее родителей, и, возможно, что-то от оставшейся любви. Но вскоре она прошептала моей жене, что не может не испытывать ужаса к человеку, который стремился убить ее отца, и мало-помалу она начала признаваться, что считает Джека прекрасным парнем. У нас был замечательный крикетный клуб в Гладстонополисе, и Британула пригласила английских игроков в крикет приехать и поиграть на Литтл-Крайстчерч-граунд, который они объявили единственным на сегодняшний день подготовленным полем для крикета на земле, обладающим всеми возможными достижениями для надлежащего проведения игры. Теперь Джек, хотя и был очень молод, был капитаном клуба и посвящал этому занятию гораздо больше своего времени, чем своему более необходимому торговому бизнесу. Ева, которая до сих пор не обращала особого внимания на крикет, внезапно стала страстно предана ему, в то время как Абрахам Граундл, с рвением не по годам, больше, чем когда-либо, отдался делам Ассамблеи и выразил некоторое презрение к игре, хотя он был неплохим игроком.

В этот период стало необходимым вынести на обсуждение Ассамблеи вопрос о Установленном сроке, так как считалось, что при нынешнем состоянии общественного мнения было бы нецелесообразно выполнять установленный закон без силовых санкций, которые дало бы ему дополнительное голосование в Палате. Общественное мнение запретило бы нам проводить Красвеллера без дополнительных полномочий. Поэтому было сочтено необходимым задать вопрос, в котором имя Красвеллера не упоминалось бы, но который мог бы быть вынесен на общественные дебаты. Однажды утром молодой Граундл спросил, намерено ли правительство проследить за тем, чтобы различные положения нового закона о препровождении в колледж были немедленно приведены в исполнение.

– Палате известно, я полагаю, – сказал он, – что скоро должен быть создан первый прецедент.

Я могу в этом месте также отметить, что про это было сказано, в который раз, Еве, и она притворилась, что ей не по себе от такого вопроса ее молодого человека. По ее словам, это было очень неприятно, и после таких слов она должна была бросить его навсегда. Только через несколько месяцев после этого она позволила упоминать имя Джека вместе со своим собственным, но мне было известно, что между ней, Джеком и миссис Невербенд все было почти улажено. Граундл заявил о своем намерении действовать против старого Красвеллера в связи с нарушением контракта, согласно законам Британулы, но сторона Джека полностью пренебрегла этим. Рассказывая об этом, я, однако, продвинулся немного дальше того места в моей истории, до которого я уже довел читателя.

Затем возникли дебаты по всему принципу этой меры, которые проходили с большой теплотой. Я, как президент, конечно же, не принимал в них никакого участия, но, в соответствии с нашей конституцией, я все слышал с кресла, которое обычно занимал по правую руку от спикера. Аргументы, на которых делался наибольший акцент, были направлены на то, чтобы показать, что Установленный срок был выдвинут к рассмотрению в основном с целью облегчить страдания стариков. И было убедительно показано, что в подавляющем большинстве случаев жизнь после шестидесяти восьми лет – это суета и томление духа. Другие аргументы касаемо дороговизны содержания стариков за счет государства на данный момент отброшены. Если бы вы послушали молодого Граундля, со всей пылкостью юности настаивающего на абсолютной нищете, на которую обречены старики из-за отсутствия такого закона, если бы вы услышали о страданиях от ревматизма, подагры, камней и общей слабости, изображенные в красноречивых словах двадцатипятилетнего юноши, вы бы почувствовали, что все, кто захочет способствовать увековечению такого положения вещей, должны быть обвинены в дьявольской жестокости. Он действительно поднялся на большую высоту парламентского мастерства, и в целом увлек за собой молодую и, к счастью, большую часть палаты. Оппозиции, по сути, нечего было сказать, кроме повторения предрассудков Старого Света. Но, увы, так сильны слабости мира, что предрассудки всегда могут победить истину одной лишь силой своих батальонов. Только после того, как это было доказано и передоказано десять раз, стало ясно, что солнце не могло спокойно стоять над Гидеоном. Красвеллер, который был членом парламента и занимал свое место во время дебатов, не решаясь говорить, лишь шепнул своему соседу, что бессердечный жадина не желает ждать шерсти из Литтл-Крайстчерча.

В ходе дебатов было проведено три голосования, и трижды сторонники Установленного срока побеждали старую партию большинством в пятнадцать голосов в палате, состоящей из восьмидесяти пяти членов. Настолько сильны были чувства в республике, что только два члена отсутствовали, и это число оставалось неизменным в течение всей недели дебатов. Я считал это триумфом и чувствовал, что старая страна, не имеющая никакого отношения к этому вопросу, не может вмешиваться в мнение, выраженное столь решительно. Мое сердце заколотилось от приятного волнения, когда я услышал, что старость, к которой я сам приближался, изображена в терминах, которые делали ее бессилие действительно ярко выраженным, – до тех пор, пока я не почувствовал, что, если бы было предложено сдать на хранение всех нас, достигших пятидесяти восьми лет, я думаю, что с радостью дал бы свое согласие на такую меру, сразу же ушел бы и сдал себя на хранение в колледж.

Но только в такие моменты мне позволялось испытать это чувство триумфа. Не только у себя дома, но и в обществе в целом, и на улицах Гладстонополиса я сталкивался с выражением мнения, что Красвеллера не заставят уйти в колледж в его установленный срок.

– Что может помешать этому?– сказал я однажды своему старому другу Рагглсу.

Рагглсу было уже немного за шестьдесят, и он был городским агентом сельских шерстяников. Он не принимал никакого участия в политике, и хотя он никогда не соглашался с принципом Установленного срока, он не был заинтересован в оппозиции к нему. Он был человеком, которого я считал безразличным к продолжительности жизни, но который в целом предпочел бы смириться с тем жребием, который предназначила ему природа, чем пытаться улучшить его какими-либо новыми реформами.

– Ева Красвеллер помешает этому, – сказал Рагглс.

– Ева еще ребенок. Неужели вы полагаете, что ее мнению позволят нарушить законы всего общества и воспрепятствовать прогрессу цивилизации?

– Ее чувствам будут сочувствовать, – сказал Рагглс. – Кто сможет противостоять дочери, ходатайствующей за жизнь своего отца?

– Один человек не сможет, но восемьдесят пять смогут это сделать.

– Восемьдесят пять будут для общества тем же, что и один будет для восьмидесяти пяти. Я ничего не говорю о вашем законе. Я не высказываю мнения, будет ли он хорошим или плохим. Я хотел бы дожить свой срок, хотя признаю, что на ваших плечах, люди из Ассамблеи, лежит ответственность решать, сделаю я это или нет. Вы могли бы выпроводить меня и сдать на хранение без всяких проблем, потому что я не пользуюсь популярностью. Но люди начинают говорить о Еве Красвеллер и Абрахаме Граундле, и я говорю вам, что всех ваших сторонников, которые есть в Британуле, не хватит, чтобы доставить старика в колледж и держать его там, пока вы его полируете. Он с триумфом вернется в Литтл-Крайстчерч, а колледж станет после этого развалинами.

Такой взгляд на дело меня особенно огорчил. Как главному судье общины, ничто не вызывает у меня такого отвращения, как бунт. Населению, которое не соблюдает законы, ничего нельзя предречь, кроме зла, в то время как народ, который будет соблюдать законы, не может не стать процветающим. Меня очень огорчало, когда мне говорили, что жители Гладстонополиса поднимут бунт и разрушат колледж только ради того, чтобы поддержать взгляды хорошенькой девушки. Есть ли честь, или, что еще хуже, есть ли польза в том, чтобы быть президентом страны, в которой могут происходить подобные вещи? Я оставил моего друга Рагглса на улице и в очень тяжелом состоянии духа направился в исполнительный зал.

Там меня настигли вести гораздо более печального характера. В тот самый момент, когда я разговаривал с Рагглсом на улице на эту тему, на рыночной площади состоялось собрание с явной целью свернуть закон о Установленном сроке, и кто был главным оратором на нем, как не Джек Невербенд! Мой собственный сын взял на себя эту новую работу публичного оратора в прямой оппозиции к своему собственному отцу! И у меня были основания полагать, что его подстрекала к этому моя собственная жена!

– Ваш сын, сэр, выступал перед толпой по поводу Установленного срока, и люди говорят, что слушать его было очень интересно.

Так мне рассказал об этом один из клерков в моем офисе, и, признаюсь, я получил сомнительное удовольствие, узнав, что Джек может заниматься чем-то помимо крикета. Но тут же возникла необходимость предпринять шаги, чтобы остановить зло, и я был тем более обязан это сделать, что единственным виновником, которого мне назвали, был мой собственный сын.

– Если это так, – сказал я вслух в офисе, – Джек Невербенд будет спать этой ночью в тюрьме.

Но в тот момент мне и в голову не пришло, что прежде чем отправить Джека в тюрьму, необходимо иметь официальные доказательства того, что он участвовал в заговоре против закона. В этом отношении у меня было не больше власти над ним, чем над кем-либо другим. Если бы я заявил, что его следует отправить спать без ужина, я бы лучше выразился и как отец, и как судья.

Я пошел домой, и, войдя в дом, первым, кого я увидел, была Ева. По мере того, как все это развивалось, я больше и больше гневался на сына, на жену, на бедного старого Красвеллера, но никак не мог заставить себя рассердиться на Еву. В ней была какая-то угодливая, милая, женственная манера поведения, которая преодолевала все возражения. И я уже начал считать ее своей невесткой и любить ее в этом статусе, хотя бывали моменты, когда дерзость Джека и новый дух оппозиции почти искушали меня лишить его наследства.

– Ева, – сказал я, – что это я слышу о публичном собрании на улицах?

– О, мистер Невербенд, – сказала она, взяв меня за руку, – это всего лишь несколько мальчиков, которые говорят о папе.

Сквозь весь шум и беспорядки этих времен прослеживалась явная линия говорить о Джеке как о мальчике. Все, что он делал, и все, что говорил, было лишь проявлением его школьного настроения. Ева всегда говорила о нем как о младшем брате. И все же вскоре я обнаружил, что единственным противником, которого я больше всего боялся в Британуле, был мой собственный сын.

– Но почему, – спросил я, – эти глупые мальчишки обсуждают серьезный вопрос о твоем дорогом отце на улице?

– Они не хотят, чтобы его препроводили в колледж, – сказала она, почти всхлипывая.

– Но, моя дорогая, – начал я, решив преподать ей всю теорию Установленного срока со всеми его преимуществами от первого до последнего.

Но она тут же прервала меня.

– О, мистер Невербенд, я знаю, что это полезная вещь – говорить об этом. Я не сомневаюсь, что мир станет намного лучше от этого. И если бы со всеми папами происходило это уже в течение последних пятисот лет, я не думаю, что меня бы это так волновало. Но быть первым, с кем это случилось во всем мире! Почему папа должен быть первым? Надо было начать с какого-нибудь слабого, хилого, бедного старого калеки, которому было бы гораздо лучше в колледже. Но у папы прекрасное здоровье, и он соображает гораздо лучше, чем мистер Граундл. Он управляет всем в Литтл-Крайстчерч, и управляет очень хорошо.

– Но, моя дорогая…

Я собирался объяснить ей, что в вопросе, представляющем такой огромный общественный интерес, как вопрос о Установленном сроке, невозможно рассматривать достоинства отдельных случаев. Но она снова прервала меня, прежде чем я успел вымолвить хоть слово.

– О, мистер Невербенд, они никогда не смогут этого сделать, и я боюсь, что тогда вы будете раздосадованы.

– Дорогая моя, если закон будет…

– О да, закон – это очень красивая вещь, но что толку от законов, если их нельзя исполнить? Есть Джек, конечно, он еще мальчик, но он поклялся, что вся исполнительная власть, и вся Ассамблея, и все добровольцы Британии не приведут моего папу в этот чудовищный колледж.

– Чудовищно! Моя дорогая, вы же не видели колледж. Он совершенно прекрасен.

– Это только Джек так говорит. Это Джек называет его чудовищным. Конечно, он еще не совсем мужчина, но он ваш собственный сын. И я думаю, что для серьезного отношения к делу Джек подходящий парень.

– Авраам Граундл, знаете ли, с другой стороны тоже вполне подходящий.

– Я ненавижу Абрахама Граундла. Я не хочу больше никогда слышать его имя. Я прекрасно понимаю, чего добивается Абрахам Граундл. Он никогда не заботился обо мне ни на йоту, да и я о нем, если уж на то пошло.

– Но вы помолвлены.

– Если вы думаете, что я собираюсь выйти замуж за человека, потому что наши имена были записаны в одной книге, вы сильно ошибаетесь. Он мерзкий подлый тип, и я никогда больше не буду с ним разговаривать, пока жива. Он бы сейчас же сдал папу на хранение, будь у него такая возможность. А Джек намерен отстаивать его до тех пор, пока у него есть язык, чтобы кричать, или руки, чтобы драться.

Это были ужасные слова, но я и сам слышал то же самое из уст самого Джека.

– Конечно, Джек для меня никто, – продолжала она с тем полувсхлипом, который становился для нее привычным всякий раз, когда она была вынуждена говорить о судьбе отца. – Он всего лишь мальчик, но мы все знаем, что он мог бы сразу же набить морду Абрахаму Граундлу. И, на мой взгляд, он гораздо больше подходит на роль члена Ассамблеи.

Поскольку она не слышала ни слова из того, что я ей сказал, и хотела лишь выразить теплоту собственных чувств, я позволил ей идти своей дорогой и удалился в уединение своей собственной библиотеки. Там я старалась утешить себя, как мог, размышляя о блестящих перспективах Джека. Он сам был по уши влюблен в Еву, и мне было ясно, что Ева почти так же влюблена в него. И тут хитрый плут нашел верный способ получить согласие старого Красвеллера. Граундл решил, что если ему удастся однажды увидеть, как его тесть сдается на хранение, то ему ничего не останется, как войти в Литтл-Крайстчерч в качестве хозяина. Именно это обвинение обычно выдвигалось против него в Гладстонополисе. Но Джек, которого, насколько я мог судить, ни капли не волновала гуманность в этом вопросе, решительно встал на сторону противников Установленного срока как наиболее надежного способа получить согласие отца. Несомненно, существовал брачный договор, и Граундл имел бы право забрать четверть имущества отца, если бы смог доказать, что договор был нарушен. Таков был закон Британулы на этот счет. Но до сих пор ни один человек не потребовал ни шиллинга по этому закону. И Красвеллер, несомненно, решил, что Граундл не захочет нести на себе дурную славу первого, кто воспользуется этим правом. К тому же в законе были пункты, которые затруднили бы ему доказательство правомерности договора. Многие уже утверждали, что нельзя ожидать, что девушка выйдет замуж за человека, который пытался уничтожить ее отца, и хотя я не сомневался, что Авраам Граундл лишь исполнял свой долг сенатора, неизвестно, какой взгляд на это дело могут принять присяжные в Гладстонополисе. И тогда, если бы случилось худшее, Красвеллер почти безропотно отдал бы четвертую часть своей собственности, а Джек довольствовался бы тем, что сделал бы подлость Граундла весьма заметной для своих сограждан.

И теперь я должен признаться, что, сидя в одиночестве в своей библиотеке, я в течение часа колебался относительно линии своего дальнейшего поведения. Не лучше ли мне вовсе отказаться от Установленного срока и всей его славы? Даже в Британуле общество может оказаться слишком сплоченным против меня. Не лучше ли мне взять то хорошее, что мне предлагали, и позволить Джеку жениться на Еве и быть счастливым по-своему? В глубине души я любил его не меньше, чем его мать, и считал, что он самый лучший молодой человек из всех, кого произвела на свет Британула. И если так пойдет и дальше, то, возможно, я буду вынужден поссориться с ним и наказать его по закону, как какого-нибудь древнего римлянина. И я должен признаться, что мои отношения с миссис Невербенд делали меня очень непригодным для того, чтобы подражать римскому pater familias[3]. Она никогда не вмешивалась в государственные дела, но у нее была привычка вести споры о домашних делах, в которых она всегда побеждала. Оглядываясь в этот момент на прошлое, мне казалось, что она и Джек, два человека, которых я любила больше всего на свете, стали моими врагами, которые успешно плели заговор против меня. "Покончи со своим Установленным сроком и всякой ерундой," – сказала она мне только вчера. – "Все это хорошо для Ассамблеи, но когда ты дойдешь до убийства бедного мистера Красвеллера в реальной жизни, последствия могут быть непредсказуемыми". А потом, когда я начал подробно объяснять ей огромную важность этой темы, она лишь снова заметила, что для Ассамблеи это было бы приемлемо. Должен ли я оставить все это, взять все хорошее, что дал мне Бог, уйти из политики и жить совей жизнью? У меня было две стороны характера, и я мог представить себя сидящим в роскоши и комфортной мебели на веранде Красвеллера, в то время как Ева и ее дети были рядом, а Джек стоял с сигарой во рту на улице, устанавливая закон для игроков в крикет в Гладстонополисе. "Не лучше ли делать так, как делают другие", – говорил я себе снова и снова, когда сидел, утомленный этим внутренним спором, и думал о гораздо более страшных мучениях, которые мне придется пережить, когда придет время расстаться со старым Красвеллером.

Опять же, вдруг я потерплю неудачу! В течение получаса или около того я действительно находился в страхе, что потерплю неудачу. Я всегда был самым известным судьей, но теперь, казалось, наступило время, когда вся моя популярность должна была сойти на нет. Джек, который достаточно быстро понял суть происходящего, уже начал опрашивать людей, хотят ли они видеть, как хладнокровно убивают их старого друга Красвеллера. Это было ужасное слово, но я был уверен, что он его использовал. Что будет, когда наступит время сдавать на хранение и будет предпринята попытка провести старика по улицам Гладстонополиса? Хватит ли у меня силы духа выполнить эту задачу вопреки громко выраженным протестам жителей и провести его под охраной большого отряда добровольцев? А что будет, если добровольцы сами откажутся действовать на стороне закона и порядка? Не потерплю ли я полное фиаско, и не скажут ли потом обо мне, что, будучи президентом, я потерпел поражение в попытке осуществить проект, с которым так долго связывали мое имя?

Сидя там в одиночестве, я уже почти решил сдаться. Но вдруг на меня нахлынули воспоминания о Сократе, о Галилее, о Хэмпдене и Вашингтоне. Какие великие дела совершили эти люди благодаря постоянству, вопреки воле и предрассудкам внешнего мира! Как победоносно они боролись с превосходящими силами, которые власть выдвигала против них! И как приятны были теперь сами звуки их имен для всех, кто любил своих ближних! В некоторые минуты уединенных размышлений, тревожных, как и мои собственные, они тоже, должно быть, сомневались. Они, должно быть, задавали себе вопрос, достаточно ли они сильны, чтобы нести свои великие реформы вопреки воли всего мира. Но именно в эти мгновения им была дана необходимая сила. Должно быть, когда они почти отчаялись, их утешил дух истины и вдохновил на то, чтобы они с уверенностью поверили в свое дело. Они тоже были слабы, сомневались и даже боялись. Но они нашли в своих собственных сердцах то, на что могли положиться. Разве они не были в меньшем напряжении, чем я в этот момент? Разве они не верили, не доверяли и не были уверены? Размышляя об этом, я понял, что человеку необходимо не только представлять себе новые истины, но и уметь терпеть, страдать и доводить их до зрелости. И как часто, прежде чем истина достигала зрелости, нужно было, чтобы тот, кто представлял ее, видел ее, планировал ее, отдал за нее свою жизнь, и все было напрасно? Но, возможно, не все напрасно в том, что касается мира, но напрасно только в отношении чувств и знаний самого человека. Борясь за благополучие своих собратьев, человек должен решиться на то, чтобы быть уничтоженным, должен довольствоваться тем, что его не услышат, или, что еще хуже, высмеют и, возможно, будут издеваться над ним все, – для того, чтобы впоследствии что-то осталось от тех изменений, которые он смог предвидеть, но не осуществить. Как много всего необходимо для истинного величия! Но, прежде всего, необходимо то самоотречение, которое позволяет планировать новые улучшения, хотя и уверен, что эти улучшения будут восприняты как проклятия остальным миром.

Затем я встал и, расхаживая по комнате, вслух объявил себе о цели своей жизни. Хотя я и могу погибнуть, я непременно постараюсь осуществить учение о Установленном сроке. Хотя народ может быть против меня и считать меня своим врагом, тот народ, ради благополучия которого я все это делаю, все же я буду упорствовать, даже если мне будет суждено потерпеть поражение в этой попытке. Пусть жена моего лона и сын моих чресл ополчатся против меня и омрачат мои последние минуты своей враждой, я все равно буду упорствовать. Когда будут говорить о пороках и достоинствах президента Невербенда, рассказывать о его слабостях и силе, никто и никогда не скажет о нем, что его удержал страх перед народом от осуществления великой реформы, которую он задумал исключительно для его блага.

Утешенный этой решимостью, я пошел в гостиную миссис Невербенд, где застал ее и Джека, сидящего вместе с ней. Они, очевидно, обсуждали речь Джека на рынке, я видел, что лоб молодого оратора все еще пылал от триумфального момента.

– Отец, – сказал он тут же, – ты никогда не сможешь сдать на хранение старого Красвеллера. Люди не позволят тебе сделать это.

– Жители Британулы, – сказал я, – никогда не вмешаются, чтобы помешать своему судье действовать в соответствии с законом.

– Черт возьми! – воскликнула миссис Невербенд.

Когда моя жена произнесла это, я понял, что спорить с ней бесполезно. Действительно, миссис Невербенд – леди, на которую по большей части не обращают внимания. Она формирует свое мнение на основе окружающих ее вещей и почти неизменно права в отношении домашней жизни, своих соседей и поведения людей, с которыми она живет. У нее острая проницательность и любящее сердце, которые вместе не дают ей сбиться с пути. Она знает, как творить добро и когда это делать. Но к абстрактным аргументам и к политической правде она намеренно слепа. Я счел необходимым воспользоваться этой возможностью, чтобы дать Джеку понять, что я не боюсь его возражений, но признаюсь, я бы хотел, чтобы миссис Невербенд не присутствовала при этом событии.

– А если они не захотят? – спросил Джек. – Это именно то, что, как мне кажется, они сделают.

– Вы хотите сказать, что это то, чего вы сами хотите, чтобы они сделали, – что вы считаете правильным то, что они должны это сделать?

– Я не думаю, что Красвеллера следует сдавать в колледж, если вы это имеете в виду, отец.

– Несмотря на то, что этого требует закон? – произнес я властным тоном. – Сформировалось ли у тебя в голове какое-либо представление о подчинении закону, которого требуют от всех добропорядочных граждан? Ты когда-нибудь задумывался о том, что закон должен быть во всем…

– О, господин президент, прошу вас, не произносите здесь речь, – сказала моя жена. – Я никогда этого не пойму, и я не думаю, что Джек намного мудрее меня.

– Я не знаю, что ты подразумеваешь под речью, Сара. – мою жену зовут Сара. – Но необходимо, чтобы Джека проинструктировали, что он, во всяком случае, должен подчиняться закону. Он мой сын, и, как таковой, по сути, необходимо, чтобы он был готов к этому. Закон требует…

– Ты не можешь этого сделать, и на этом все закончится, – сказала миссис Невербенд. – Вы и все ваши законы никогда не сможете покончить с бедным мистером Красвеллером, и было бы очень жаль, если бы вы это сделали. Вы этого не замечаете, но настроение, царящее здесь, в городе, становится весьма ощутимым. Люди этого не потерпят, и я должна сказать, что вполне разумно, чтобы Джек был на той же стороне. Теперь он мужчина и имеет право на свое собственное мнение так же, как и другие.

– Джек, – сказал я с большой торжественностью, – ты ценишь благословение своего отца?

– Конечно, сэр, да, – сказал он. – Благословение, я полагаю, означает что-то вроде пособия, выплачиваемого ежеквартально.

Я отвернула лицо, чтобы он не увидел улыбку, которая, как мне показалось, невольно расползлась по нему.

– Сэр, – сказал я, – отцовское благословение имеет гораздо большую ценность, чем денежная. Это включает в себя такого рода отношения между родителем и его сыном, без которых жизнь была бы обузой для меня и, я думаю, очень тяжелой и для вас.

– Конечно, я надеюсь, что мы с тобой всегда будем в хороших отношениях.

Я был вынужден принять это признание, чего бы оно мне ни стоило.

– Если вы хотите сохранить со мной хорошие отношения, – сказал я, – вы не должны выступать против меня публично, когда я выступаю в качестве государственного судьи.

– Неужели он должен видеть, как на его глазах убивают мистера Красвеллера, и ничего не сказать об этом? – спросила миссис Невербенд.

Из всех терминов в языке не было ни одного столь оскорбительного для меня, как это одиозное слово, употребленное по отношению к церемонии, которую я намеревалась сделать столь милостивой и привлекательной.

– Сара, – сказал я, повернувшись к ней в гневе, – это очень неподобающее слово, и ты не должна искушать мальчика использовать его, особенно в моем присутствии.

– Английский язык есть английский язык, мистер президент, – сказала она. Она всегда называла меня "мистер Президент", когда хотела возразить мне.

– С таким же успехом можно сказать, что человек был убит, когда он погиб в бою.

Я уже собирался сказать "казнен", но остановил себя. В Британии людей не казнят.

– Нет. Он сражается за свою страну и умирает со славой.

– Ему отстреливают ногу или руку, и слишком часто его оставляют умирать на земле. Здесь для него будут созданы все удобства, чтобы он мог безболезненно покинуть этот бренный мир, когда с течением лет он проживет больше того срока, в течении которого он может работать и быть полезным.

– Но посмотри на мистера Красвеллера, отец. Кто может быть более полезен, чем он?

Мне, как стороннику Установленного срока, не повезло так больше ни в чем, как кроме особого здоровья и общего здравомыслия того, кто по воле случая стал нашим первым мучеником. Можно было бы объяснить Джеку, что правило, которое, как выяснилось, применимо ко всему миру, не подходит для какого-то особенного человека, но донести это до сознания миссис Невербенд было совершенно невозможно. Я должен, как мне казалось, выбрать другую возможность для изложения этой стороны аргумента. В данный момент я бы взял листок из книги моей жены и сразу же перешел к своей цели.

– Вот что я вам скажу, молодой человек, – сказал я, – я не намерен, чтобы вы мешали мне проводить великую реформу, которой я посвятил свою жизнь. Если вы не можете в данный момент держать язык за зубами и воздерживаться от публичных выступлений на рыночной площади, вы должны покинуть Британулу. Хорошо бы, что бы вы попутешествовали и увидели мир, прежде чем начать заниматься ораторским искусством. И весьма кстати, альпийский клуб из Сиднея собирается этим летом в Новую Зеландию, и тебе будет очень полезно подняться на ледник Эрншоу и увидеть все красоты природы, вместо того чтобы болтать чепуху здесь, в Гладстонополисе.

– О, папа, я и не мечтал о таком, – восторженно воскликнул Джек.

– Глупости, – сказала миссис Невербенд, – ты собираешься отправить бедного мальчика сломать себе шею среди ледников? Разве вы не помните, что год или два назад там потерялся Дик Ардвинкл и погиб самым ужасным образом?

– Это было до моего рождения, – сказал Джек, – или, во всяком случае, вскоре после него. И тогда еще не изобрели новые патентованные стальные альпинистские руки. С тех пор как они появились, никто не терялся среди ледников.

– Тогда тебе лучше подготовиться к путешествию, – сказал я, думая, что идея избавиться от Джека таким образом оказалась успешной.

– Но, отец, – сказал он, – конечно, я не могу и шагу ступить с острова до окончания главного матча по крикету.

– На это время ты должен отказаться от крикета. Такой хорошей возможности посетить новозеландские горы может больше не представиться.

– Отказаться от матча! – воскликнул он. – Шестнадцатилетние англичане специально приезжают сюда, чтобы сыграть с нами, и клянутся, что обыграют нас с помощью новой катапульты. Но я знаю, что наш паровой боулер победит их катапульту. Во всяком случае, я не могу уехать отсюда до окончания матча. Я должен все устроить сам. Кроме того, они рассчитывают на то, что я буду бить по пружинам. Меня сочтут предателем своей страны, если я покину Британулу, пока все это происходит. Молодой маркиз Мэрилебон, их предводитель, останется в нашем доме, а судно, которое их привезет, прибудет сюда около одиннадцати часов в следующую среду.

– Одиннадцать часов в следующую среду, – удивленно произнес я.

Я еще не слышал ни об этом матче, ни о приезде нашего аристократического гостя.

– Они опоздают не более чем на тридцать минут. Они покинули Лэндс-Энд три недели назад, в прошлый вторник в два часа, а в Лондон прибыли в половине десятого. Мы получили от них три или четыре телеграммы с тех пор, как они отправились в путь, и они не потеряли и десяти минут в дороге. Конечно, я должен быть дома, чтобы принять маркиза Мэрилебона.

Все это заставило меня задуматься о многом. Правда, в такой момент я не мог воспользоваться своей родительской властью, чтобы выслать Джека с острова. Детские забавы юности дошли до такой степени, что им придали значение политики и общественных наук. То, что я слышал об этом матче по крикету, входило в одно ухо и выходило из другого, но теперь, когда это дошло до меня, я понял, что вся моя власть не поможет изгнать Джека, пока все не закончится. Он не только не послушался бы меня, но его поддержали бы в его непослушании даже старейшины нашего общества. Но, пожалуй, хуже всего было то, что скоро в Гладстонополис прибудет толпа образованных англичан. Когда я говорю "образованных", я имею в виду полных предрассудков. Это были англичане, у которых не было идей, выходящих за рамки идей прошлого века, и они были совершенно глухи к мудрости Установленного срока. Я сразу понял, что должен подождать, пока они уедут, и отложить все дальнейшие разговоры на эту тему, насколько это возможно, пока Гладстонополис не успокоится после крикетного азарта.

– Что же, – сказал я, выходя из комнаты. – Тогда может случиться так, что вы никогда не сможете увидеть чудесную гору Эрншоу.

– Для этого есть еще много времени, – сказал Джек, когда я закрывал дверь.

Глава V. Матч по крикету

В последнее время я был настолько поглощен делами Установленного срока, что совсем забыл о матче по крикету и о благородных незнакомцах, которые должны были приехать к нашим берегам. Конечно, я уже слышал об этом, и мне сообщили, что лорд Мэрилебон будет нашим гостем. Вероятно, мне также говорили, что в Литтл-Крайстчерче будут развлекаться сэр Лордс Лонгстоп и сэр Кеннингтон Овал. Но когда несколько дней спустя Джек напомнил мне об этом, я уже совсем потерял голову. Но теперь я сразу же начал осознавать важность этого события и понимать, что на ближайшие два месяца Красвеллер, колледж и Установленный срок должны быть изгнаны если не из моих мыслей, то, во всяком случае, с моего языка. Лучше и быть не может, чем изгнать их с языка всего мира, так как я, конечно, не хотел бы, чтобы эта тема гуляла в пределах слуха и речи толпы старомодных, предвзятых, аристократических молодых англичан, которые приезжали к нам. Матч по крикету вышел на первый план так внезапно, что Джек, казалось, забыл про все свои речи в отношении колледжа и переключил все свое внимание на различные виды оружия, наступательного и оборонительного, с помощью которых лондонский клуб должен был, по возможности, быть побежден. У нас в Британуле никогда не бывало недостатка в деньгах, но, когда я наблюдал за различными приготовлениями к двух-трех дневной игре в Литтл-Крайстчерч, казалось, что Англия посылает еще одну армию, чтобы взять еще один Севастополь. Для того чтобы эти тридцать два парня могли достойно провести свою игру, требовалось больше атрибутики, чем для того, чтобы сдать на хранение половину Гладстонополиса. У каждого мужчины из Англии был свой помощник, который присматривал за его битами и мячами, обувью и одеждой, и, конечно, было необходимо, чтобы наши мальчики были так же хорошо обслужены. У каждого из них было по два велосипеда для собственного пользования, и поскольку все они были сконструированы с использованием новых рычагов двойного действия, они ездили взад и вперед по велодорожке между городом и домом Красвеллера с поразительной быстротой. Я слышал, что шесть миль проезжались за пятнадцать минут. Потом началась борьба между англичанами и британульцами за то, кто из них уложится в четырнадцать минут, пока не стало казаться, что именно ради велосипедных гонок, а не ради крикета, англичане отправили 4000-тонную паровую яхту за счет всех крикетистов страны. Именно по этому случаю трасса была впервые разделена для приезжающих и уезжающих, и добровольцы были поставлены для того, чтобы предотвратить пересечение дороги бездомными, кроме как по мостам. Я обнаружил, что мне, президенту страны, фактически запретили ездить на моем трехколесном велосипеде к дому моего старого друга после полудня.

– Тебя переедут и сделают из тебя фарш, – сказал Джек, говоря о такой катастрофе с меньшим ужасом, чем, по моему мнению, она должна была вызвать в его юном уме. Бедный сэр Лордс был сбит нашим Джеком, – столкнулись, как назвал это Джек.

– У него не хватило сил, чтобы сделать поворот резче, как следовало бы, – сказал Джек без малейшего видимого сожаления о случившемся. – Еще полтора дюйма спасли бы его. Если он сможет коснуться мяча из нашего парового боулера, когда я его пошлю, я буду думать о его руках больше, чем о ногах, и о его глазах больше, чем о легких. Вот это парень! Ему тридцать лет, а он, говорят, всю дорогу ел суп.

Эти молодые люди взяли с собой врача, доктора Макнаффери, чтобы он прописал им, что есть и пить во время каждого приема пищи, а несчастный баронет, которого Джек чуть не угробил, натолкнулся на недоброжелательность всего клуба за то, что во время морской болезни попросил бараньего бульона.

До начала матча им предстояло провести месяц в Британуле, поэтому было необходимо, чтобы каждый мужчина находился в наилучшей физической форме. Они привезли с собой своего доктора Макнаффери, и наши ребята сразу же обнаружили необходимость иметь собственного врача. Я думаю, что в этом было некоторое притворство, поскольку, хотя доктор Боббс был уже давно известен как сотрудник крикетного клуба "Южный Крест", на самом деле они не подумали об этом, и Боббс был назначен только на следующий вечер после того, как стали известны должность и обязанности Макнаффери. Боббс был молодым человеком, только начинающим практику в Гладстонополисе, и разбирался в кори, как мне кажется, лучше, чем в подготовке спортсменов. Макнаффери был самым неприятным человеком из английской компании и вскоре начал воротить нос от Боббса. Но Боббс, как мне кажется, взял над ним верх.

– Вы разрешаете пить кофе в своем клубе? – спросил Макнаффери голосом, в котором смешались насмешка и упрек с оттенком сатиры, поскольку он начал догадываться, что Боббс недолго занимался своей нынешней работой.

– Вы увидите, – сказал Боббс, – что молодые люди на нашем воздухе не нуждаются в сдержанности, которая необходима вам, англичанам. Их отцы и матери не были слабыми и дряблыми, как ваши, я думаю.

Лорд Мэрилебон посмотрел через стол, как мне сказали, на сэра Кеннингтона Овала, и после этого о диете ничего не говорилось.

Но возникла большая неприятность, которая, однако, скорее помогла Джеку в его собственных долгосрочных перспективах, – хотя на какое-то время она, казалось, имела другой эффект. Сэр Кеннингтон Овал был поражен красотой Евы и, живя в доме Красвеллера, вскоре имел возможность сказать ей об этом. Абрахам Граундл был одним из игроков в крикет и, как таковой, часто бывал на поле в Литтл-Крайстчерч, но в настоящее время он не заходил в дом Красвеллера, и все модное общество Гладстонополиса начало приходить к мнению, что этот матч отменят. Граундл авторитетно заявлял, что, когда настанет день, Красвеллер должен быть низложен, и высказывал мнение, что не существует такой силы, которая могла бы противостоять закону Британулы. То ли он предпочел закон Еве, то ли разозлился на Красвеллера за то, что тот помешал его перспективам, то ли решил, что ему не стоит жениться на девушке, пока ее отец жив, то ли постепенно впал в ожесточение духа от проявленного к нему отношения, я не могу сказать. К Джеку он относился так же враждебно, как и к Красвеллеру. Но к сэру Кеннингтону Овалу он, похоже, не испытывал ни малейшей неприязни, как мне сообщили, не испытывала ее и Ева. Я знал, что в течение последнего месяца мать Джека постоянно уговаривала его поговорить с Евой, но он, который едва позволял мне, своему отцу, открыть рот, не противореча мне, и который в нашем доме распоряжался всем так, словно был хозяином, был настолько застенчив в присутствии девушки, что до сих пор так и не попросил ее стать его женой. Теперь на его пути встал сэр Кеннингтон, и он, видимо от скромности, воздержался от ссоры с ним. Сэр Кеннингтон был симпатичным молодым аристократом, многословным, но ничего особенного за себя не говорившим. Он выделялся своим крикетным нарядом и, когда вставал, чтобы занять свое место у калитки, выглядел как водолаз в водолазном костюме, но Джек сказал, что в этой игре он мало на что способен. Действительно, Джек сказал, что англичане были бы никем, если бы не восемь профессиональных игроков, которых они привезли с собой. Следует пояснить, что в нашем клубе не было профессионалов. Мы еще не пришли к тому, что человек должен зарабатывать на хлеб игрой в крикет. Лорд Мэрилебон и его друг привезли с собой восемь профессиональных "рабов", как их называли наши молодые люди, – весьма неблагородно. Но каждый "раб" требовал не меньше заботы, чем их хозяева, и ставили себя гораздо выше, чем непрофессионалы.

Джек действительно пытался обойти сэра Кеннингтона на велотреке, когда сбил бедного сэра Лордса Лонгстопа, и, согласно его собственным показаниям, он не раз позволял сэру Кеннингтону стартовать вперед и раньше него въезжать на велосипедную дорожку Литтл-Крайстчерч. Это вызвало не самые лучшие чувства, и я опасался, как бы не произошла большая ссора еще до начала матча.

– Когда-нибудь я пробью голову этому парню, – сказал Джек однажды вечером, возвращаясь из Литтл-Крайстчерча.

– Что случилось? – спросил я.

– Дерзкий щенок! Он думает, что раз у него к имени приделана какая-то невразумительная приставка, то все должны прибегать по его свистку. Мне рассказывали, что его отца сделали так называемым баронетом, потому что он вправил сломанную руку одному из тех двадцати королевских герцогов, за которых Англия должна платить.

– Кто же теперь должен был прибежать на его свисток? – спросила его мать.

– Он приехал со своим паровым мотоциклом и послал спросить Еву, не хочет ли она прокатиться с ним по скалам.

– Ей не нужно было ехать, если она сама этого не хотела, – сказал я.

– Но она поехала, и там она была с ним пару часов. Он самый беспринципный из всех щенков, которых я когда-либо встречал. Я скажу Еве все, что я о нем думаю.

Ссора продолжалась весь период подготовки, пока не стало казаться, что в Гладстонополисе больше не о чем говорить. Имя Евы было у всех на устах, пока моя жена не стала практически вне себя от гнева.

– Девушка, – сказала она, – не должна подавать повода для окружающих говорить о себе в таком тоне. Я не думаю, что этот мужчина намерен жениться на ней.

– Я не вижу причин для этого, – ответила я.

– Она для него не более чем симпатичная провинциалка. Кем бы она была в Лондоне?

– Почему бы дочери мистера Красвеллера не быть столь же восхитительной в Лондоне, как и здесь? – ответил я. – Красота одинакова во всем мире, и о ее деньгах там будут думать не меньше, чем здесь.

– Но на ней будет такое пятно.

– Пятно! Какое пятно?

– Как на дочери первого из людей с Установленным сроком, – если это когда-нибудь сбудется. А если нет, о ней будут говорить как о той, кто должна была стать таковой. Я не думаю, что какой-нибудь англичанин надумает жениться на ней.

Это меня очень разозлило.

– Что! – сказал я. – Неужели ты, британулка и моя жена, намерена обратить особую славу Британулы к позору ее народа? То, что мы готовы были бы назвать высшей честью, как достижение прогресса и мировой цивилизации, о чем до сих пор даже не помышляли другие народы, то, что мы задумали и подготовили во всех деталях к совершенному осуществлению, – вы, леди-президент, считаете позором для наших детей! Неужели у вас нет ни любви к стране, ни патриотизма, ни чувства того, что было сделано для благополучия мира в вашей собственной семьей?

Признаюсь, я почувствовала досаду, когда она сказала, что Ева была как бы заражена тем, что она британулка, из-за закона о введении Установленного срока.

– Лучше бы она справилась с этим дома, чем ездить по всему миру и слушать, что о нас говорят другие люди. Может быть, все это и хорошо с точки зрения государственной мудрости, но мир еще не созрел для этого, и над нами будут только смеяться.

В этом была правда, но и определенная доля уступки тоже была сделана. Я могу себе представить, как порхающая бабочка будет смеяться над мучительной работой муравья; и я должен думать о бабочке, которая признается, что она бабочка только потому, что сейчас век бабочек.

– Немногие мудрые, – сказал я, – всегда были посмешищем для глупой толпы.

– Но Ева не из мудрых, – ответила она, – и над ней смеялись бы, не будь над ней вашей философии. Однако я не думаю, что этот человек думает об этом.

Но молодой человек думал и об этом – перед отъездом он так все решился, и попросил Еву выйти за него замуж и плыть с ним в Англию. Мы узнали об этом, когда пришло время, и узнали также, что Ева заявила, что не может так быстро принять подобное решение. Так было сказано, когда приближалось время отплытия яхты. Но мы не слышали этого ни от Евы, ни от Красвеллера. Все эти новости дошли до нас от Джека, и Джек в данном случае был несколько ошеломлен.

Время шло, и тренировки на площадке в Литтл-Крайстчерче продолжались. Случилось несколько несчастных случаев, но крикетисты не придали им особого значения. Джеку рассекло щеку мячом, сорвавшимся с биты на его лицо, Еву, которая видела это происшествие, в обмороке отнесли в дом. Сэр Кеннингтон повел себя учтиво и сам привез его домой в своем мотоцикле. Нам потом сказали, что это было сделано по указанию Евы, потому что старому Красвеллеру было бы неприятно видеть мальчика в своем доме, поскольку он не мог в своих нынешних обстоятельствах принять ни меня, ни мою жену. Миссис Невербенд торжественно поклялась, что заставит Джека бросить крикет, но на следующий день Джек снова играл, причем лицо его было заклеено черным шелковым пластырем. Когда я увидел, как Боббс работает над ним, я подумал, что одна сторона его лица исчезла, и что его глаз будет не совсем на месте.

– Все его шансы жениться на Еве пропали, – сказал я жене.

– Мерзкая маленькая эгоистичная шлюха! – сказала миссис Невербенд.

Но в два часа следующего дня Джека уже подлатали, и ничто не могло удержать его в Литтл-Крайстчерче. Боббс был с ним все утро и заверил его мать, что если он сможет выходить на улицу и заниматься спортом, то его глаз будет в порядке. Мать предложила прогуляться с ним в городском парке, но Боббс заявил, что для поддержания глаза на должном месте необходимы активные упражнения, и после обеда Джек был в Литтл-Крайстчерче, управляясь со своим паровым боулером. После этого Литтлбат, один из английских профессионалов, сломал ногу и был вынужден лежать на одном боку, а молодой Граундл получил травму нижней части спины и больше не появлялся на поле.

– Моя жизнь сейчас слишком дорога для Ассамблеи, – сказал он мне, оправдываясь.

Он сослался на дебаты о Установленном сроке, которые, как он знал, возобновятся, как только уедут крикетисты. Я, несомненно, очень зависел от Абрахама Граундла и согласился. После этого матч продолжался с пятнадцатью игроками с каждой стороны, так как, хотя у каждой стороны были запасные игроки, они не могли договориться, как их использовать. По их словам, наш запасной человек был лучше, чем их, и они хотели, чтобы мы взяли второго похуже, на что наши люди не согласились. Поэтому в конечном итоге в игре участвовало всего тридцать человек.

– Получается, один из наших должен вернуться с женой, – сказал лорд Мэрилебон за нашим столом за день до того, как должен был состояться матч.

– О, неужели, милорд! – сказала миссис Невербенд. – Я рада, что британульская молодая леди оказалась такой эффектной. Кто этот джентльмен?

По лицу моей жены и по тону ее голоса было легко понять, что она сильно взволнована этой новостью.

– Сэр Кеннингтон, – сказал лорд Мэрилебон. – Я полагаю, вы все слышали об этом.

Конечно, мы все слышали об этом, но лорд Мэрилебон не знал, каковы были планы миссис Невербенд в отношении ее собственного сына.

– Мы знали, что сэр Кеннингтон был очень внимателен, но от вас, иностранных джентльменов, невозможно узнать, что это значит на самом деле. Жаль, что бедной Еве, которая по-своему хорошая девушка, вскружили голову. – сказала моя жена.

– Это у Овала голова вскружилась, – продолжал его светлость, – я в жизни не видел человека, который был бы настолько вне себя. Он ужасно влюблен в нее.

– Что скажут его друзья дома? – спросила миссис Невербенд.

– Мы понимаем, что мисс Красвеллер будет иметь большое состояние, с доходом в восемь или десять тысяч в год, по крайней мере. Я полагаю, что все Овалы примут ее с распростертыми объятиями, а что касается того, что она иностранка, то мы не воспринимаем вас иностранцами.

– Почему? – спросил я, желая доказать, что мы иностранцы. – Что делает иностранца иностранцем, как не другое подданство? Разве мы не называем американцев иностранцами?

Великобритания и Франция в течение многих лет вели морское противостояние с объединенными флотами России и Америки, и только что заключили тот славный мир, по которому, как говорят политики, весь мир должен был управляться в будущем, и после этого не приходится сомневаться, что американцы были иностранцами для англичан. И если американцы таковы, то почему и не британульцы тоже? Мы отделились от Великобритании, не прибегая к войне, но все же наш собственный флаг, Южный Крест, развевался под нашими легкими бризами так же гордо, как когда-то развевался Юнион-джек среди суровой британской зимы. Это был флаг Британулы, к которой Великобритания не имела никакого отношения. В данный момент мне особенно хотелось услышать, как такой выдающийся англичанин, как лорд Мэрилебон, признает, что мы иностранцы.

– Если мы не иностранцы, то кто мы, милорд?

– Англичане, конечно, – ответил он. – А кто же еще? Разве вы не говорите по-английски?

– Как и американцы, милорд, – сказал я с улыбкой, которая должна была быть любезной. – Наш язык распространен по всему миру, но это не признак национальности.

– Каким законам вы подчиняетесь?

– Английским, пока мы не решим их отменить. Вы знаете, что мы уже отменили смертную казнь.

– Эти монеты в ходу у вас?

Он достал из жилетного кармана золотой кругляш и кинул его на стол. Это был один из тех фунтов, которые люди будут продолжать называть соверенами, хотя это название было фактически запрещено для ведения всех расчетов.

– Чье это изображение и подпись? – спросил он. – И тем не менее, это было выдано мне сегодня в одном из ваших банков, и женщина-кассир спросила меня, буду ли я принимать соверены. Как вы это объясните, господин президент?

Небольшой народ, численно небольшой, конечно, не сможет сделать все сразу. Возможно, мы были немного медлительны в учреждении национального монетного двора. На самом деле, возникли трудности с инструментом, с помощью которого мы бы поместили Южный Крест над британульским войском и портрет британского президента того времени, например, мой, на место, где до сих пор находилось лицо британского монарха. Я никогда не задумывался над этим вопросом, чтобы не показаться, как некоторые президенты, слишком озабоченным тем, чтобы выставить себя напоказ. Я всегда больше думал о славе нашего народа, чем о выдвижении своего индивидуального "я", – как видно из всей истории колледжа.

– Я не буду пытаться оспаривать это, – сказал я, – но, согласно моим представлениям, нация не зависит от мелких внешних случайностей, таких как ее монета или язык.

– Но от флага, под которым она ходит. В конце концов, добавить немного вышивки – это довольно просто.

– Не от флага, лорд Мэрилебон, а от сердец людей. Мы отделились от старой родины без ссоры, без злобы, но с взаимными дружескими пожеланиями. Если в слове "иностранцы" есть хоть малейший след антагонизма, я не стану его употреблять, но британскими подданными мы не являемся и никогда не сможем ими стать.

Я сказал это, потому что чувствовал, что в самой атмосфере зарождается ощущение, что Англию снова попросят аннексировать нас, чтобы спасти наш старый народ от мудрого решения, к которому пришла наша собственная Ассамблея. О, этот непреклонный закон, защищающий человеческий род от неумения, слабости, недовольства и расточительности старости! Лорд Мэрилебон, видя, что я говорю серьезно, и будучи весьма учтивым из джентльменов, перевел разговор на другую тему. Я уже заметил, что в нашем доме он никогда не говорил о Установленном сроке, хотя в том состоянии, в котором тогда находилось общество, он наверняка слышал, как он обсуждался в других местах.

Настал день матча. Лицо Джека уже почти зажило настолько, что миссис Невербенд полностью уверовала в эффективность силовых упражнений при порезах и ушибах. У Граундла все еще болела спина, а беднягу со сломанной ногой можно было только катать перед верандой, чтобы он смотрел на происходящее с помощью тех чудесных маленьких очков, которые позволяют зрителю видеть каждое движение игроков на расстоянии полумили. Он заверил меня, что точность, с которой Джек запускает свой паровой боулер, равна точности одного из тех стрелков из Шуберинесса, которые могут попасть в воробья с такой дистанции, насколько могут его увидеть, при условии, что они знают точный размер птицы. Я мысленно отдавал Джеку должное, поскольку чувствовал, что в данный момент у него сильно упало настроение. В предыдущий день сэр Кеннингтон катал Еву в своей коляске, и Джек вернулся домой, рвя на себе волосы.

– Они делают это нарочно, чтобы отвлечь его от игры, – сказала его мать. Но если это так, то они не знали Джека. Да и я не знал его до этого момента.

Я был просто обязан увидеть игру, потому что для президента была приготовлена специальная трибуна. Красвеллер прошел мимо, когда я занял свое место, но он только печально покачал головой не проронив ни слова. До его сдачи в колледж оставалось всего четыре месяца. Хотя на его стороне была сильная группа, я не видел, чтобы он сильно вмешивался в это дело. Я слышал из разных источников, что он все еще продолжал утверждать, что он старше меня всего на девять лет, и этим он намеревался добиться отсрочки на двенадцать несчастных месяцев, но я не думаю, что он когда-либо переходил на сторону оппозиции. Под моей эгидой он всегда голосовал за Установленный срок, и вряд ли он мог, даже теоретически, выступать против него сейчас. Они бросили жребий в первом иннинге, и английский клуб выиграл его. Англия против Британулы! Подумайте о населении этих двух стран. Нас, однако, учили, что ни одно сообщество никогда не играло в крикет так, как британульцы. Англичане вышли первыми, с двумя баронетами у калитки. Они выглядели как два крепких Минерва с огромными плетеными шлемами. Я видел картину, на которой изображена богиня в шлеме, копье и панталонах, несущая свое копье через плечо, летя по воздуху над городами земли. Сэр Кеннингтон не летал, но в других отношениях он был очень похож на богиню, так как полностью был закутан в свою защиту из индийской резины, и так прекрасен был аппарат на его голове, с помощью которого его мозг и черты лица должны были быть защищены.

Когда он занял свое место на поле, раздались одобрительные возгласы. Затем паровой боулер был водворен на свое место сопровождающим инженером, и Джек начал свою работу. Я видел, как менялся цвет его лица, когда он осторожно клал шар и заглядывал вниз, чтобы определить его направление. Мне показалось, что он бесконечно заботился о том, чтобы направить его прямо и ровно в голову сэра Кеннингтона. Впоследствии мне сказали, что он никогда не смотрел на сэра Кеннингтона, но что, рассчитав расстояние с помощью серебряного нивелира, его целью было забросить мяч на определенный дюйм дерна, с которого он мог выстрелить в калитку под таким углом, чтобы сэру Кеннингтону было очень трудно понять, что с ним делать. Мне показалось, что это заняло много времени, в течение которого все четырнадцать человек вокруг выглядели так, как будто каждый намеревался перепрыгнуть на какое-то другое место, с того, на котором он стоял. Раньше, как мне сказали, таких людей было только одиннадцать, но теперь, во время большого матча, лонг-оффы, лонг-оны и остальные удваиваются. Двойной лонг-офф находился на таком расстоянии, что, будучи невысоким человеком, я мог видеть его только в полевой бинокль, который я держал в кармане жилета. Когда я пристально смотрел на них, казалось, уже четверть часа, и мужчины, видимо, устали от непрерывных прыжков, а Джек стоял на коленях, закрыв один глаз, во всех мыслимых позах, вдруг раздался резкий щелчок, повалил дым, и вот, сэр Кеннингтон Овал оказался в ауте!

В этом не было никаких сомнений. Я сам видел, как два мяча улетели в бесконечное пространство, и тут же раздался звук литавр, труб, свирелей и кларнетов. Казалось, что вся громкая музыка городского оркестра в этот момент разразилась самыми пронзительными нотами. И тут раздался выстрел из огромной пушки.

"И возвестит труба всем пушкарям,

И пушки небу, небо же земле:

«За Гамлета король пьет!» Начинайте.

А вы глядите зорким глазом, судьи."

Я не мог не вообразить, при этих очевидных признаках успеха, что я отец Гамлета.

Сэр Кеннингтон Овал был выбит, выбит с первого же шара. Сомнений быть не могло, и триумф Джека был полным. Грустно было смотреть на английскую Минерву, когда он снова взял в руки копье и пошел обратно к своей палатке. Несмотря на хорошую игру Джека и успех моих соотечественников, я не мог не сожалеть о том, что молодой баронет проехал полмира, чтобы быть выставленным на первым же мячом. В этом была жестокость, негостеприимство, которые, несмотря на необходимость игры, шли вразрез с правилами. Потом, когда крики, возгласы и подбрасывание мяча все еще продолжались, я вспомнил, что после этого он будет утешаться с Евой. И бедный Джек, когда его короткий триумф закончится, должен будет задуматься о том, что, хотя он и удачлив в крикете, он несчастлив в любви. Когда эта мысль пришла мне в голову, я оглянулся в сторону дома, и там, из маленького решетчатого окошка в конце веранды, я увидел развевающийся женский платок. Может быть, Ева махала им, чтобы утешить своего побежденного британского любовника? Тем временем Минерва ушел в свою палатку и спрятался среди сочувствующих друзей, а мне потом сказали, что доктор Макнаффери разрешил ему выпить полпинты горького пива.

После двадцати минут, проведенных в том, что казалось мне показной демонстрацией успеха, к калитке подвели еще одного человека. Это был Стампс, один из профессионалов, который не был так уж похож на Минерву, хотя тоже отличался широкой комплекцией. Джек снова поставил свой мяч, щелкнул механизм, и Стампс взмахнул битой. Он коснулся мяча, и тот улетел за калитку. Пять республиканских Минервов побежали за ним так быстро, как только могли нести их ноги, и джентльмен, сидевший рядом со мной и следивший за мячом, сказал мне, что была сделана дюжина пробежек. Он потратил много времени, объясняя, что в старые времена никогда не забивали больше шести мячей за раз. Теперь все это изменилось. Легкий удар считался гораздо лучшим, чем хороший удар вперед, потому что мяч уходил за калитку. Со всех сторон полетели цифры, показывающие, что Стампс сделал дюжину, и два английских кларнета задули с большой энергией. Стампс был плотным, крепким, солидного вида мужчиной, которого наши высмеивали как слишком старого для игры, но он, казалось, мало думал о точной машине Джека. Он продолжал бить по мячу, который всегда оставался позади, пока не сорвал большой куш. Прошло два часа, прежде чем Джек сильно ранил его в бедро, и судья засчитал удар по ногам. Действительно, это был удар с ноги, как почувствовал бедняга, когда ему помогли вернуться в палатку. Тем не менее, он набрал 150 очков. Сэр Лордс Лонгстоп тоже набрал хороший счет, прежде чем его поймал средний лонг-офф, все говорили, что это была чудесная ловля, и наши трубы трубили целых пять минут. Но большая пушка выстрелила только тогда, когда мяч был брошен из машины прямо в калитку.

В конце трех дней британцы были в полном ауте, а количество побед исчислялось четырехзначным числом. Глядя на это состязание, я сомневался, останется ли кто-нибудь из них доигрывать матч. Мне сообщили, что я должен занимать место президента каждый день, но когда я услышал, что в каждом сете будет по два иннинга, я решительно отказался. Но Красвеллер занял мое место, и мне сказали, что на его измученном, печальном лице промелькнула радость, когда сэр Кеннингтон начал вторую подачу с десяти очков. Неужели в его состоянии он хотел отправить свою дочь в Англию только для того, чтобы она стала женой баронета?

Когда "Британулис" вышел на поле во второй раз, им оставалось набрать 1500 пробежек, и после этого говорили, что Граундл поставил четыре к одному против своей собственной команды. Это посчитали очень нечестным с его стороны, хотя, если ставки были такими, я не понимаю, почему он должен терять свои деньги, поддерживая своих друзей. Джек заявил во всеуслышание, что не поставит ни шиллинга. Он не хотел ни терять свои деньги, ни ставить против себя. Но он был сильно расстроен, когда сказал мне, что в первый день их второго иннинга он не пойдет в игру. Ему удалось не очень много сделать, когда с британцами играли ранее, – всего тридцать или сорок пробежек; и, что еще хуже, сэр Кеннингтон Овал сделал их до 300. Мне рассказывали, что его шлем "Паллас" сотрясался с огромной энергией, когда он делал пробежку. И снова этот Стампс казался непобедимым, хотя все еще прихрамывал, и провел свой биток с огромным счетом. Он бежал трусцой с поля без всякого признака триумфа, но Джек сказал, что этот профессионал был лучшим из всех, кто у них был.

На второй день вторых подач нашей команды, в предпоследний день матча, Джек вышел на поле. В предыдущий день они сделали всего 150 пробежек, и три калитки были выбиты. У наших барабанов было мало возможностей заявить о себе. Джек был очень подавлен и немного повздорил с Евой. Он спросил Еву, не собирается ли она поехать в Англию, на что Ева ответила, что, возможно, она захочет это сделать, если некоторые британульцы не выполнят свой долг. Джек воспринял это как настоящую дерзость и очень обиделся. Стампс запускал мячи с британской катапульты, и во время первого же броска чуть не лишил Джека покоя. Он бил стремительно, и четыре шара прошли мимо него, не коснувшись его калитки. Затем снова настал его черед, и он поймал первый мяч своим пружинной битой "Невербенд", ведь он сам её изобрел, таким взмахом, что никто до сих пор не смог найти этот мяч. Поговаривают, что он прилетел прямо на веранду, а Ева подобрала его и с тех пор бережно хранит.

Как бы то ни было, в течение всего этого дня и следующего никто не смог вытащить мяч. Непрерывно раздавался стук барабана, который, казалось, придавал Джеку новые силы. Каждый мяч, прилетавший к нему, отправлялся в бесконечность. Всех англичан заставили отойти на дальние расстояния от калиток и стоять почти на краю площадки. Управление катапультами поручалось одному человеку за другим, но тщетно. Тогда они отправили катапульты подальше и попробовали старомодный медленный боулинг. Для Джека это ничего не изменило. Он не поддавался искушению, стоял и ждал шара, пусть он катился все медленнее и медленнее. Весь первый из двух дней он стоял перед своей калиткой, нанося удары направо и налево, пока в груди британульцев не затеплилась надежда. И я видел, что англичане начинают нервничать и волноваться, хотя шансы все еще были в их пользу.

К концу первого дня Джек набрал более 500 очков, но одиннадцать калиток было выбито, и только три самых слабых игрока остались противостоять ему. Было решено, что Джек должен набрать еще 500 очков, прежде чем игра будет выиграна. Это позволило бы остальным трем игрокам набрать лишь по двадцать очков.

– Но, – сказала мне Ева в тот вечер, – они никогда не наберут по двадцать.

– А на чьей ты стороне, Ева? – спросил я с улыбкой. Ибо, по правде говоря, в тот момент я считал, что она помолвлена с баронетом.

– Как вы смеете спрашивать меня о таком, мистер Невербенд? – с негодованием спросила она. – Разве я не такая же британулка, как и вы?

И когда она уходила, я увидел, что в ее глазах стояли слезы.

В последний день чувства были доведены до такой степени, что больше подобает последней битве великой войны, какому-нибудь Ватерлоо других веков, чем завершению затянувшейся игры в крикет. Люди выглядели, двигались и говорили так, словно на кону стояло все их существование. Я не могу сказать, что англичане ненавидели нас или мы их, но дело было слишком серьезным, чтобы допускать игривые слова между сторонами. А те несчастные, которым пришлось противостоять Джеку, настолько были неуверенны в себе, что были похожи на молодых деревенских ораторов, собирающихся произнести свою первую речь. Джек был молчалив, решителен и при этом внутренне горд собой, чувствуя, что весь будущий успех республики лежит на его плечах. Он приказал вызвать его к определенному часу, и помощники в нашем доме слушали его слова, словно чувствуя, что все зависит от их послушания. Он не выезжал на велосипеде, опасаясь, что может произойти какая-нибудь авария.

– Хотя, разве я не должен желать, чтобы меня убили? – говорил он, – ведь тогда весь мир будет знать, что хотя я и погиб, но это произошло от руки Божьей, а не по нашей вине.

Я с удивлением обнаружил, что мальчик так же увлечен крикетом, как и я своим мнением о Установленном сроке.

В одиннадцать часов я был на своем месте, и, оглядевшись вокруг, увидел, что все лучшие граждане Британулы были на поле. Но все эти они были там напрасно, если только они не пришли, вооружившись биноклями. Слишком большая площадь требовалась игрокам в крикет. Под моим навесом было место для пятерых, из которых я должен был занять средний стул. На двух других сидели те, кто официально вел счет игры. Одно место требовалось для миссис Невербенд.

– Я увижу его судьбу, неважно, будет ли это его слава или падение, – сказала его мать с истинно римским чувством.

Второе место попросила Ева, и, конечно же, оно досталось ей. Когда началась игра, сэр Кеннингтон был у катапульты, а Джек – у противоположной калитки, и я не могу сказать, к кому из них она испытывала такой интерес, какой, несомненно, проявляла. Я же, по мере того как шел день, дошел до такого волнения, что с трудом мог удержать на голове шляпу и вести себя с подобающим президенту достоинством. В какой-то момент, как я должен буду рассказать, я совсем опозорился.

Казалось, было мнение, что Джек либо сразу же покажет свою непригодность к делу, и его тут же выставят вон, такого мнения, я думаю, придерживался весь Гладстонополис, либо же он, как он выражался, "будет смотреть во все глаза", и будет продолжать это делать до тех пор, пока трое других смогут держать свои биты. Я знаю, что его собственное мнение совпадало с общим мнением в городе, и я опасался, что его осторожность в самом начале пойдет ему во вред. Главной задачей с нашей стороны было, чтобы Джек, насколько это возможно, всегда находился напротив боулера. Он должен был брать четыре первых мяча, делая лишь одну пробежку с последнего, а затем, начиная другой удар с противоположного конца, повторяя то же самое. В точности выполнить это было невозможно, но кое-что можно было сделать для этого. Оставалось три человека, с которыми нужно было работать в течение дня. Первого, к сожалению, вскоре выбили, но Джек, который подошел к моему креслу во время, отведенное для того, чтобы вывести следующего человека, сказал мне, что у него "появился глаз", и я увидел на его лице выражение твердой решимости. Он грациозно поклонился Еве, которая была так взволнована, что не могла вымолвить ни слова.

– О Джек, я молюсь за тебя, я молюсь за тебя, – говорила его мать. Джек, как мне кажется, больше думал о молчании Евы, чем о молитве матери.

Джек вернулся на свое место и ударил по первому мячу с такой энергией, что загнал его в другие колья и разбил их вдребезги. Все заявили, что такого в крикете еще никогда не было, – и мяч полетел дальше, и было забито восемь или десять мячей. После этого Джек, казалось, обезумел от крикетной силы. Он снял свою обувь, заявив, что она мешает ему бегать, и сбросил шлем.

– О, Ева, разве он не красавец? – в восторге говорила его мать, облокотившись о мой стул. Ева сидела молча, не подавая никаких знаков. Мне не хотелось говорить ни слова, но я подумал, что он очень хорош, и еще я подумала, как необычайно трудно будет удержать его, если ему удастся выиграть игру. Пусть он сколько угодно произносит речи против Установленного срока, весь Гладстонополис пойдет за ним, если он выиграет для них эту игру в крикет.

Я не могу претендовать на описание всех сцен того дня и растущего беспокойства англичан, когда Джек делал одну сотню за другой. Он уже набрал почти 1000 очков, когда молодого Граббе поймали. Молодой Граббе был очень популярен, потому что он был совершенно не похож на своего партнера Граундла. Он был прекрасным откровенным парнем и большим другом Джека.

– Я не хочу сказать, что он действительно умеет играть в крикет, – сказал Джек тем утром, говоря с большим авторитетом, – но он лучший парень на свете и сделает все, о чем ты его попросишь.

Но теперь он выбыл из игры и Джек, которому оставалось сделать еще более 200 очков, заявил, что он сдается, что битва почти проиграна.

– Не говорите так, мистер Невербенд, – прошептала Ева.

– Ах да, мы еноты. Даже ваше сочувствие не может нам теперь помочь. Если бы что-то и могло это сделать, то только это!

– По моему мнению, – продолжала Ева, – Британула никогда не будет побеждена, пока у калитки стоит мистер Невербенд.

– Боюсь, сэр Кеннингтон слишком многое для нас сделал, – с натянутой улыбкой сказал Джек, удаляясь.

Теперь оставалась только одна надежда. Мистер Бриттлрид остался, но это было все. Мистер Бриттлрид был джентльменом, который подошел к своему Установленному сроку ближе, чем любой другой из игроков в крикет. Ему было почти тридцать пять лет, и все считали его стариком. Предполагалось, что он знает все правила игры и довольно хорошо держит калитку. Но Джек в то утро заявил, что в прошлое воскресенье он не смог отбить ни одного мяча.

– Ему не следовало бы быть здесь, – прошептал Джек, – но ты же знаешь, как это бывает.

Я не знал, как это бывает, но мне было жаль, что он должен быть здесь, так как Джек, похоже, не хотел его видеть.

Мистер Бриттлрид отправился к своей калитке и должен был принять первый мяч. Он так и сделал, выполнив один бросок, тогда как мог бы сделать два, а затем ему пришлось начинать битву сначала. На самом деле, казалось, что он сделал это специально. Джек в порыве страсти сломал рукоятку своей пружинной биты, а затем ему принесли полдюжины других, чтобы он мог выбрать себе новую.

– Это была его любимая бита, – сказала его мать и уткнулась лицом в платок.

Я так и не понял, как мистер Бриттлрид дожил до этого времени, но он дожил, хотя ни разу не коснулся мяча. Затем наступила очередь Джека, и он сразу же набрал тридцать девять очков за раз, оставив себя у нужной калитки для продолжения игры. Я думаю, что это дало ему новое дыхание. Во всяком случае, это придало новый огонек каждому британульцу у поля, и я должен сказать, что после этого мистер Бриттлрид справился с делом к полному удовольствию Джека. Раз за разом Джек продолжал играть и принимал все мячи, которые ему подбрасывали. Они опробовали свою катапульту с одинарным, двойным и даже тройным действием. Сэр Кеннингтон старался изо всех сил, бросая мяч с огромной силой, а затем просто подкатывая его с, как мне показалось, провоцирующей медлительностью. Для Джека это было без разницы. Он действительно поймал раж, и так же точно, как мяч прилетел к нему, он был отправлен в какую-то самую отдаленную часть поля. Британульцы были вне себя от волнения, когда Джек пробивался вперед на последней сотне. Было жалко смотреть на усилия, которые прилагал бедный мистер Бриттлрид, бегая взад и вперед по полю. Они пытались, я думаю, сбить его с толку быстрой последовательностью своих бросков. Но единственным результатом было то, что мяч, достигнув калитки Джека, отправлялся еще дальше. Наконец, когда все часы на площадке пробили шесть с той удивительной точностью, которую достигли наши часы с тех пор, как их стали регулировать по проводам из Гринвича, Джек послал мяч в воздух, совершенно независимо от того, поймают его или нет, прекрасно зная, что нужный мяч будет забит прежде, чем он спустится с небес в руки любого англичанина. Мяч все-таки упал и был пойман Стампсом, но к тому времени Британула уже одержала победу. Общий счет Джека во время этого иннинга составил 1275 очков. Я сомневаюсь, что в анналах крикета есть запись о лучшем иннинге, чем этот. Тогда я, с отсутствием того присутствия духа, о котором всегда должен помнить президент республики, снял шляпу и бросил ее в воздух.

Триумф Джека был бы полным, только он был смешон для тех, кто не мог не думать, как и я, об очень незначительном вопросе, из-за которого возникло состязание; это была всего лишь игра в крикет, в которую играли два мальчика, и которая должна была рассматриваться не более чем развлечение, как времяпрепровождение, которым можно было освежиться между работой. Но они воспринимали это так, словно происходила великая битва наций, а британульцы смотрели на себя так, словно они одержали победу над Англией. Нелепо было видеть Джека, когда его везли обратно в Гладстонополис как героя, и слышать его речи на обеде, который был дан в этот день и на котором он был призван занять место председателя. Однако я был рад видеть, что он не был таким бойким на язык, как во время обращения к народу. Он сильно колебался, нет, почти сломался, когда желал здоровья сэру Кеннингтону Овалу и шестнадцати британцам, и мне было очень приятно услышать, как лорд Мэрилебон заявил кго матери, что он "удивительно милый мальчик". Я думаю, что англичане все же пытались немного отмахнуться от него, как будто они приехали сюда только для того, чтобы развлечься во время плавания. Но Граундл, который теперь уже вполне гордился своей страной и громко сетовал, что получил такую тяжелую травму, готовясь к игре, не оставил это без внимания.

– Милорд, – спросил он, – каково ваше население?

Лорд Мэрилебон назвал шестьдесят миллионов.

– Нас всего двести пятьдесят тысяч, – сказал Граундл, – и посмотрите, сколько мы сделали.

– Мы – петухи, дерущиеся на собственной навозной куче, – сказал Джек, – и это имеет значение.

Но мне сказали, что перед отъездом из Литтл-Крайстчерча Джек сказал Еве пару слов совсем в другом духе.

– В конце концов, Ева, сэр Кеннингтон не совсем растоптал нас, – сказал он.

– Кто бы мог подумать, что он это сделает? – сказала Ева. – Мое сердце никогда не падало в обморок, что бы ни делали некоторые люди.

Глава VI. Колледж

Я был удивлен, что Джек, который так смело провел свой матч и так хорошо держался против англичан, которого сделали героем и который так хорошо совладал с этой ролью, был быть таким стыдливым и застенчивым по отношению к Еве. Его словно подменили на глупого мальчишку, едва осмеливавшегося посмотреть ей в лицо, вместо галантного капитана команды, одержавшего победу над всеми соперниками. Но я догадывался, хотя казалось, что он не понимает, что она вполне готова стать его, и что между ним и всеми стадами и табунами Литтл-Крайстчерча нет никакой реальной преграды. Во время матча Граундла было почти не видно и не слышно, и, насколько Еве было известно, он сдался, как только на сцене появился сэр Кеннингтон Овал. Он был настолько высокого мнения об английском баронете, что был просто подавлен его величием. Да и сам сэр Кеннингтон, как мне кажется, был серьезен до дней крикетного матча. Но теперь я понял, что Ева просто разыгрывала его перед Джеком, думая таким образом побудить молодого парня высказать свое мнение. Это заставило Джека еще больше, чем прежде, желать победить сэра Кеннингтона, но пока не дало того эффекта, на который рассчитывала Ева. "Все образуется, – сказал я себе, – как только эти англичане покинут остров". Но затем мои мысли вернулись к Установленному сроку и к быстро приближающемуся времени Красвеллера. Уже почти закончился март, а тридцатое июня было днем, когда его должны были доставить в колледж. Первым моим желанием было избавиться от этих англичан до того, как эта тема будет вновь поднята. Признаюсь, я очень хотел, чтобы они не вернулись в свою страну с предрассудками, укрепленными тем, что они могли услышать в Гладстонополисе. Если бы я только мог заставить их уехать до того, как вопрос будет снова обсуждаться, то, возможно, в Англии не возникло бы сильного общественного чувства, пока не стало бы слишком поздно. Таково было мое первое желание, но потом я также захотел избавиться от Джека на короткое время. Чем больше я думал о Еве и о стадах, тем сильнее во мне крепла решимость не допустить, чтобы личные интересы моего мальчика, а значит, и мои собственные, вступали в какое-либо противоречие с исполнением моих государственных обязанностей.

Я слышал, что англичане не собирались уезжать, пока не пройдет еще неделя. Неделя была необходима, чтобы набраться сил и упаковать свои биты и велосипеды. Однако ни то, ни другое не было собрано до самого дня перед отъездом, потому что дорожка до Литтл-Крайстчерч была переполнена ими, и они все еще тренировались, как будто предстоял еще один матч. Я был очень рад видеть лорда Мэрилебона в нашем доме, но, признаюсь, мне очень хотелось, чтобы он сказал что-нибудь по поводу своего отъезда.

– Мы очень гордимся тем, что вы здесь, милорд, – заметил я.

– Я не могу сказать, что мы очень гордимся, – ответил он, – потому что мы так ужасно проиграли. Но, несмотря на это, я никогда не проводил более приятных двух месяцев в своей жизни, и мне хотелось бы остаться еще на один. Ваш образ жизни здесь кажется мне совершенно восхитительным, и мы так много думали о нашем матче, что у меня почти не было времени взглянуть на ваши учреждения. Что значит – Установленный срок?

Джек, присутствовавший при этом, сделал серьезное лицо и напустил на себя ту решимость, которой я уже начал бояться. Миссис Невербенд поджала губы и ничего не сказала, но я знал, что у нее на уме. Мне удалось перевести разговор в другое русло, но я понимал, что сделал это очень неуклюже.

– Джек, – сказал я сыну, – вчера я получил открытку из Новой Зеландии.

Суда только что начали курсировать между двумя островами шесть дней в неделю, и поскольку их обычная скорость по контракту составляла двадцать пять миль в час, это было просто легкое дневное путешествие.

– Что сказано в почтовой открытке?

– До горы Эрншоу еще много времени. Все говорят, что осень – самое лучшее время. Снег уже исчезает в больших количествах.

Но умную птицу на мякине не поймаешь. Джек был полон решимости не ехать в Восточные Альпы в этом году, и вообще, как я выяснил, не ехать до тех пор, пока не будет решен вопрос об Установленном сроке. Я сказал ему, что он дурак. Хотя он был бы неправ, если бы помогал сдавать своего тестя на хранение ради того, чтобы самому заполучить стада, как поступил бы Граундл, тем не менее вряд ли его связывали какие-либо чувства чести или совести, чтобы держать старого Красвеллера в Литтл-Крайстчерче в прямом противоречии с законами. Но всего этого я не мог ему объяснить и был вынужден просто принять как факт, что в этом году он не присоединится к альпийской группе на гору Эрншоу. Размышляя обо всем этом, я больше боялся присутствия Джека в Гладстонополисе, чем молодых англичан.

Однако было ясно, что ничего нельзя сделать, пока англичане не уедут, и, поскольку в моем распоряжении был день, я решил прогуляться до колледжа и поразмышлять там о поведении, которому я должен был следовать в течение следующих двух месяцев. Колледж находился примерно в пяти милях от города, на противоположной от вас стороне, когда вы въезжаете в город из Литтл-Крайстчерча, и я уже некоторое время назад решил, что в погожие дни нашей чудесной зимы я сам буду сопровождать мистера Красвеллера по городу в открытом экипаже сквозь восхищенные толпы его сограждан. Тогда я не думал, что он окажется рекреантом[4] или что страх перед уходом помешает ему насладиться почестями, которые ему будут оказаны. Но насколько отличалось теперь его душевное состояние от того великолепного состояния, которого я ожидал в своих оптимистичных надеждах! Если бы это был я сам, как бы я гордился своей страной и ее мудростью, если бы меня вели как первого героя, чтобы предвосхитить уготованную мне эвтаназию! Как бы то ни было, я нанял бричку и, спрятавшись в углу, был доставлен в колледж никем не замеченный.

Это место называлось Некрополь. Это название всегда было мне неприятно, так как я никогда не хотел связывать с ним ощущение смерти. Для этого места были предложены различные названия. Молодой Граундл предложил Зал кремации (Cremation Hall), потому что таков был конечный результат, к которому были обречены останки горожан. Но в этом было что-то недостойное – как будто мы говорили о танцевальном салоне или мюзик-холле, и я не хотел ничего подобного. Моя идея состояла в том, чтобы дать уму некоторое представление о дороге к грядущим благам, и я предложил назвать это место "Адитус". Но люди сказали, что это не имеет смысла, и заявили, что британульцам никогда не должно быть стыдно признавать правду. По их словам, Некрополь звучал неплохо, и они утверждали, что, хотя никаких реальных останков тела там не останется, таблички все равно будут. Поэтому Некрополем он и был назван. Я надеялся, что у его ворот вырастет улыбающаяся деревушка, населенная теми, кто будет заботиться о нуждах хранящихся в нем, но я забыл, что сданные туда должны быть на первом месте. Деревушка еще не успела отстроиться, и вокруг красивых ворот в настоящее время не было ничего, кроме пустыря. Хотя земли в Британуле было предостаточно, никто не позаботился выбрать участок так близко к тем ужасным печам, с помощью которых смертная глина должна была подниматься в воздух. От ворот к храму, стоявшему посреди территории, тому храму, в котором должна была разыгрываться последняя сцена жизни, вела широкая гравийная дорожка, которая должна была превратиться в красивую аллею. В настоящее время она была засажена перемежающимися эвкалиптами и илексами – камедными деревьями для нынешнего поколения и зелеными дубами для будущих, но даже камедные деревья пока мало что сделали для придания этому месту благоустроенного вида. Некоторые требовали, чтобы там были посажены кедры и тисы, и я приложил немало усилий, чтобы объяснить им, что наша цель – сделать это место веселым, а не печальным. Вокруг храма, в задней его части, располагались помещения, в которых должны были жить заключенные в течение года испытательного срока. Некоторые из них были очень красивы и сделаны так, без сомнения, с целью привлечь первых поселившихся. Готовя мудрость для младенцев, необходимо завернуть ее предписания в засахаренные конфеты. Но, несмотря на свою красоту, в настоящее время они были совсем неприятными обиталищами. Ни одна из комнат еще не была заселена. Глядя на них, зная Красвеллера так же хорошо, как и я, я почти перестал удивляться его робости. Требовался герой, но Красвеллер героем не был. Затем, дальше, но все еще по кругу вокруг храма, располагались жилища поменьше, менее роскошные, но все же удобные, и все они через несколько коротких лет были бы заселены, если бы Установленный срок можно было провести в соответствии с моим проектом. И были заложены фундаменты для других, еще меньших по размеру, – для целого городка стариков и старух, поскольку в течение следующих тридцати лет они могли поспешить найти свое последнее пристанище в колледже. Я уже выбрал один, ни в коем случае не самый лучший и не самый большой, для себя и своей жены, в котором мы могли бы подготовиться к торжественному отходу. Но что касается миссис Невербенд, то ничто не заставило бы ее ступить на территорию колледжа.

– Прежде чем пройдут эти следующие десять лет, – говорила она, – здравый смысл вмешается и позволит людям прожить свою жизнь должным образом.

С моей стороны было совершенно бесполезно пытаться заставить ее понять, насколько неподходящей была подобная речь для жены президента Республики. Сопротивление моей жены с самого начала раздражало меня, но я утешал себя мыслью о том, что невозможно внушить любой женщине логическую мысль. И хотя во всех отношениях семейной жизни миссис Невербенд – лучшая из женщин, но даже среди женщин она самая нелогичная.

Теперь я осматривал здания в печальном настроении, спрашивая себя, удастся ли когда-нибудь использовать их по назначению. Когда Ассамблея, следуя моему совету, впервые приняла закон о Установленном сроке, на эти здания была выделена большая сумма. Когда энтузиазм угас, люди спрашивали себя, не были ли деньги потрачены зря, и говорили, что для такой маленькой общины колледж был запланирован в абсурдно большом масштабе. И все же я продолжал, наблюдал, как они растут день ото дня, и не жалел ни шиллинга на их совершенствование. В прежние годы я очень преуспел в торговле шерстью и скопил то, что люди называли большим состоянием. В последние два-три года я посвятил значительную часть этого состояния внешнему украшению колледжа, не без многословия со стороны миссис Невербенд.

– Джек останется без наследства, – говорила она, – чтобы все старики и старухи могли быть убиты артистически.

Это и другие замечания подобного рода я была обречена терпеть. Это была часть трудностей, которые я, как великий реформатор, должен был вынести. Но теперь, когда я скорбно шел среди унылых и недостроенных зданий, я не мог не спросить себя, на какую цель были потрачены мои деньги. И я не мог не сказать себе, что, если в ближайшие годы эти здания останутся бесхозными, моя страна будет смотреть на меня как на человека, который напрасно потратил плоды ее молодой энергии. Но я снова вспомнил о Колумбе и Галилее и поклялся, что буду продолжать или погибну в этой попытке все доделать.

Пока эти мучительные мысли будоражили мой разум, ко мне подошел медлительный дряхлый джентльмен и поприветствовал меня как господина президента. Он приветливо протянул мне руку и заметил, что, похоже, пройдет еще много времени, прежде чем колледж примет кого-нибудь из своих обитателей. Это был мистер Грейбоди, куратор, которого специально назначили занять одну из резиденций, присматривать за территорией и вести бухгалтерию заведения. Мы с Грейбоди приехали в Британулу молодыми людьми, и если я преуспел во всех своих делах, то он, к сожалению, потерпел неудачу. Он был моего же возраста, как и его жена. Но под влиянием несчастий они оба стали неестественно старыми, и в конце концов остались разоренными и отчаявшимися, без единого шиллинга, на который можно было бы рассчитывать. Я всегда был искренним другом Грейбоди, хотя он и был человеком, с которым очень трудно подружиться. В большинстве вопросов он думал так же, как и я, если вообще можно сказать, что он думал. Во всяком случае, он соглашался со мной по поводу Установленного срока, говоря, как было бы хорошо, если его самого можно было бы сдать на хранение в пятьдесят восемь лет, и всегда заявлял, каким благословенным должно быть это время, когда оно наступит для него и его старой жены. Я не думаю, что он когда-либо обращал особое внимание на принцип, который я имел в виду. У него не было никаких великих идей относительно неразумности и слабости человеческой жизни, когда она затягивается сверх положенных пределов. Он только чувствовал, что хорошо бы сдаться, и что если он это сделает, то и других можно будет заставить это сделать. Как только в колледже была построена резиденция, я попросил его занять ее; и вот он жил там, он и его жена вместе с прислугой, и получал свою зарплату как куратор в течение последних трех лет. Я подумал, что это было бы самое подходящее место для него. Обычно он был меланхоличен, удручен и подавлен, но он всегда был рад меня видеть, и я привык часто бывать в колледже, чтобы найти сочувствующую душу, с которой можно было бы поговорить о будущем заведения.

– Ну, Грейбоди, – сказал я, – полагаю, мы практически готовы к приему первого посетителя.

– О да, мы всегда готовы, но только первый посетитель еще не готов.

В последние месяцы я мало говорил с ним о Красвеллере. Раньше его имя постоянно звучало во всех моих разговорах с Грейбоди, но в последнее время я говорил с ним в более общем смысле.

– Вы еще не можете сказать, когда это случится, мистер президент? А то у нас тут скучновато.

Он знал так же хорошо, как и я, день и год рождения Красвеллера. Я намеревался поговорить с ним о Красвеллере, но мне хотелось, чтобы имя нашего друга прозвучало от него первым.

– Полагаю, это будет где-то в середине зимы, – сказал я.

– О, я не знал, думал что все отложили.

– Как такое можно отложить? Когда годы идут вперед, невозможно замедлить их шаг. Если бы можно было отсрочить подобное, я сомневаюсь, что мы вообще когда-нибудь найдем время для прихода наших жителей. Нет, Грейбоди, отсрочки не может быть в пределах Установленного срока.

– Его можно было бы сделать шестьдесят девять или семьдесят лет, – сказал он.

– Изначально, несомненно. Но мудрость Ассамблеи решила все вопросы. Ассамблея объявила, что все жители Британулы, оставшиеся в живых в шестьдесят семь лет, в этот день должны быть приняты в Колледж. У тебя самого, я думаю, есть еще десять лет, и тебе недолго осталось проводить их здесь в одиночестве.

– Признаться, я устал быть здесь совсем один. Миссис Грейбоди говорит, что не сможет выдержать еще двенадцать месяцев. Наша служанка уведомила нас об уходе, и она девятая за год. И они сюда не вернуться, потому что, говорят, они будут чувствовать запах мертвых тел.

– Чушь! – гневно воскликнул я. – Чушь! Тело испарится в воздухе, не оставив следа ни для глаз, ни для носа.

– Они все говорят, что когда вы испытывали печи, там пахло горелой свининой.

Сейчас для дела кремации были предприняты большие усилия; получив из Европы и Штатов все лучшие машины для этой цели, я привез четырех огромных свиней, чтобы система могла быть честно испытана, и я откормил их для этой цели, так как старики не бывают обычно очень тучными. Всех их мы уничтожили в печи одновременно, и четыре тела испарились до своих первоначальных атомов, не оставив после себя ни малейшего следа, по которому можно было бы распознать хоть что-то о них. Но люк в некоторых дымоходах был случайно оставлен открытым, либо по ошибке, либо специально каким-то врагом, – и, несомненно, какой-то легкий аромат свинины вырвался наружу. Я был там на месте, зная, что могу доверять только своим чувствам, и мог заявить, что запах, который вырвался наружу, был очень слабым и ни в коем случае не неприятным. И я мог показать, что люк был оставлен открытым либо случайно, либо специально, тот самый люк, который был предназначен для предотвращения любой подобной утечки в моменты полной кремации, так что можно не опасаться повторения подобного несчастного случая. Мне следовало бы, конечно, предоставить еще четырех свиней и повторить эксперимент. Но тема была неприятной, и я подумал, что испытание было настолько успешным, что нет необходимости снова нести расходы.

– Говорят, что у мужчин и женщин запахи будут разные, – сказал он.

– Откуда они это знают? – воскликнул я в гневе. – Откуда им знать, как будут пахнуть мужчины и женщины? Они не испытывали ничего подобного. Не будет вообще никакого запаха – ни малейшего; и дым будет поглощать сам себя, так что даже вы, живя тут, не будете знать, когда происходит кремация. Мы можем кремировать весь Гладстонополис, как, я надеюсь, мы когда-нибудь сделаем, и ни одна живая душа ничего об этом не узнает.

Но предрассудки горожан всегда являлись камнем преткновения для цивилизации.

– Во всяком случае, миссис Грейбоди сказала мне, что Джемайма уезжает, потому что никто из молодых людей не хочет подойти и пригласить её на свидание.

Это была еще одна трудность, но небольшая, и я решила, что ее нужно преодолеть.

– Кусты, похоже, растут очень хорошо, – сказал я, решив выглядеть как можно более жизнерадостным.

– Они почти все живые, – ответил Грейбоди, – и они придают этому месту вид кладбища в Старом Крайстчерче.

Он имел в виду столицу провинции Кентербери.

– Через несколько лет здесь будет очень весело.

– Я мало что знаю об этом, господин Президент. Я не уверен, что хочу быть веселым где бы то ни было. Если у меня будет кто-то рядом, с кем можно просто иногда поговорить, мне этого будет вполне достаточно. Полагаю, первым будет старый Красвеллер?

– Полагаю, да.

– Это будет ужасное время, когда мне придется рано лечь спать, чтобы не видеть дыма из трубы.

– Говорю вам, ничего подобного не будет. Полагаю, вы даже не узнаете, когда его кремируют.

– Он будет первым, господин президент; и, несомненно, за ним будут тщательно следить. Старый Барнс будет здесь к тому времени, не так ли, сэр?

– Барнс – второй, и он приедет всего за три месяца до отъезда Красвеллера. Но Таллоуакс, бакалейщик с Хай-стрит, тоже будет здесь к тому времени. А потом они начнут появляться так быстро, что мы должны будем позаботиться об обустройстве других домов. Экзорс, адвокат, будет четвертым, но он приедет только через день или два после ухода Красвеллера.

– Они все придут, не так ли, сэр? – спросил Грейбоди.

– Придут! Почему же, они не должны прийти. Таков закон.

– Таллоуакс клянется, что привяжет себя к собственному кухонному столу и будет защищаться до последнего вздоха разделочным ножом. Экзорс говорит, что закон плох, и его нельзя трогать. Что касается Барнса, то от испуга он лишился рассудка, а люди, похоже, решили, что нельзя трогать сумасшедших.

– Барнс сумасшедший не больше чем я.

– Я передаю вам только то, что говорят мне люди. Я полагаю, вы попробуете применить силу, если понадобится. Вы ведь не ожидаете, что люди придут и сдадут себя на хранение по собственной воле.

– Национальное собрание ожидает, что граждане Британулы будут подчиняться закону.

– Но есть один вопрос, который я хотел задать, господин президент. Конечно, я полностью на вашей стороне и не хочу создавать трудности. Но что мне делать, если они решат сбежать после того, как их сдадут на хранение? Если старина Красвеллер уедет в своей паровой карете, как я буду его преследовать, и кого мне просить помочь вернуть его обратно?

Я был озадачен, но не хотел этого показывать. Несомненно, потребуется сотня мелких согласований, прежде чем дела учреждения войдут в колею, чтобы работать стабильно. Но в первую очередь мы должны сдать на хранение Красвеллера, Барнса и Таллоуакса, чтобы горожане привыкли к нормальности сдавать стариков на хранение. Как я знал, в разных частях острова жили две или три старухи, которые со временем должны были появиться к концу года хранения Красвеллера. Но ходили слухи, что они уже начали придумывать неправду о своем возрасте, и я понимал, что они могут ввести нас в заблуждение. Я был готов принять это как неизбежность. но теперь, по мере приближения времени, я не мог не видеть, как трудно будет применить закон против известных людей, и как легко позволить женщинам избежать этого с помощью лжи. Экзорс, адвокат, сразу же заявил бы, что бы мы даже не пытались исполнить закон, а с Барнсом, сумасшедшим, каким он притворяется, будет очень трудно справиться. При мысли обо всех этих препятствиях мой разум помутился, и я почувствовал, что готов прямя сейчас сдать себя на хранение, а потом уйти, не дожидаясь года испытательного срока. Но было необходимо, чтобы я решительно выступил перед стариком Грейбоди и дал ему понять, что я, во всяком случае, намерен твердо следовать своей цели.

– Мистер Красвеллер не доставит вам таких проблем, как вы предполагаете, – сказал я.

– Возможно, он одумался.

– Это джентльмен, которого мы оба хорошо знаем в течение многих лет, и он всегда был на стороне Установленного срока. Я полагаю, что он и сейчас не изменился, хотя есть небольшая заминка с точным временем, в которое он должен быть помещен сюда.

– Всего двенадцать месяцев, говорит он.

– Конечно, – ответил я, – разница в один год. Он, кажется, думает, что старше меня всего на девять лет.

– Десять, господин президент, десять. Я хорошо знаю даты.

– Я тоже всегда так думал, но я был бы готов принять его версию, если бы мог сделать так, чтобы все шло гладко. Но все это детали, о которых здесь, наверху, нам не стоит беспокоиться.

– Только времени остается все меньше, господин президент, и моя старуха совсем сломается, если ей скажут, что она должна прожить еще год в полном одиночестве. В следующем году Красвеллер будет ничуть не бодрее, чем в этом, и, конечно, если его отпустят, вы должны отпустить Барнса и Таллоуакса. А вокруг полно старух, которые начинают ужасно врать о своем возрасте. Подумайте обо всем этом, господин президент.

Я никогда не думал ни о чем другом, настолько все мои мысли были заняты этой темой. Когда я просыпался утром, прежде чем я мог встретить свет дня, мне необходимо было укрепить себя мыслями о Колумбе и Галилее. По мере приближения опасности мне стало казаться, что ни один из этих великих людей не был окружен такими препятствиями, как я. Плыть по волнам и либо утонуть, либо преуспеть, рассказать новую правду о небесах и либо погибнуть, либо стать великим навеки – и то и другое было под силу человеку, рисковавшему только своей жизнью. Моя жизнь, – насколько охотно я мог бы пойти на любой риск, если бы только встал вопрос о том, чтобы рискнуть ею! Как часто я чувствовал в эти дни, что есть стойкость, которая нужна человеку гораздо больше, чем та, что позволяет ему просто рисковать своей жизнью! Жизнь! Что это такое? Вот этот бедный Красвеллер, лгущий себе и всем своим убеждениям, чтобы получить еще один год, а когда год закончится, перед ним все еще будут лежать его показания! Разве не так со всеми нами? Что касается меня, то я чувствую, чувствовал на протяжении многих лет, желание броситься вперед и пройти через врата смерти. То, что человек должен содрогаться при мысли об этом, не кажется мне странным. Неизвестное будущее всегда ужасно, а неизвестное будущее другого мира, к которому приближает столь значительное изменение обстоятельств, потеря нашей плоти, крови и самого тела, имеет в себе нечто настолько страшное для воображения, что человек, который думает о нем, не может не быть поражен ужасом, когда он признает, что и сам должен встретиться с ним. Но с этим приходится сталкиваться, и хотя перемены ужасны, они не должны, по здравому размышлению, восприниматься как перемены непременно к худшему. Зная о великой доброте Всемогущего, разве мы не должны быть готовы принять ее как изменение, возможно, к лучшему, как изменение наших обстоятельств, благодаря которому наше положение может быть неизмеримо улучшено? Тогда приходится вернуться к рассмотрению обстоятельств, при которых может произойти такое изменение. Мне кажется рациональным предположить, что, покидая это тело, мы вступаем в ту новую фазу жизни, в которой нам суждено жить, но со всеми нашими высшими устремлениями, несколько обостренными, и с нашими низшими страстями, которые, увы, также становятся сильнее. Теория, согласно которой человек должен сразу же перейти к совершенству блаженства или упасть в вечность зла и страданий, никогда не находила у меня доверия. За себя я должен сказать, что, признавая свои многочисленные недостатки, я жил так, чтобы стараться делать другим добро, а не зло, и поэтому я смотрю на свой уход из этого мира с трепетом, но все же с удовлетворением. Но я не могу с удовлетворением смотреть на то состояние жизни, в котором, в силу моей собственной неразумности, я неизбежно должен регрессировать в эгоизм. Может быть, Тот, Кто судит о нас с мудростью, к которой я не могу приблизиться, примет все это во внимание, и Он так сформирует мое будущее существо, чтобы оно соответствовало тому лучшему, к чему я пришел в этом мире; все же я не могу не опасаться, что отпечаток эгоизма, которого я до сих пор избегал, но который появится, если я позволю себе состариться, может остаться, и что для меня будет лучше, если я уйду отсюда, пока мои собственные жалкие потребности еще не стоят на первом месте в моем сознании. Но тогда, решая этот вопрос, я решаю его для своих сограждан, а не для себя. Я должен стараться думать о том, как это может повлиять на разум Красвеллера, а не на мой собственный. Он боится своего ухода с трепетом и страхом, и вряд ли я сделаю ему добро, если заставлю его уйти в мир иной в таком жалком и плачевном состоянии духа. Но, опять же, я должен думать не только о Красвеллере, но и о себе. Как повлияет на грядущие века людей такая перемена, которую я предлагаю, если такая перемена станет нормальным состоянием Смерти? Нельзя ли сделать так, чтобы люди сами организовали свой уход, чтобы не впасть в старческую слабость, не впасть в скользкий эгоизм, не впасть в уродливое нытье о неопределенных потребностях, прежде чем они уйдут и о них больше не будут думать? Вот идеи, которые двигали мной, и к ним я пришел, видя поведение окружающих меня людей. Не для Красвеллера, или Барнса, или Таллоуакса это будет хорошо, не для тех старух, которые уже лежат в своих коттеджах, не для меня, который, я знаю, слишком склонен хвастаться собой, что даже если старость настигнет меня, я смогу избежать худших ее последствий, но для тех несметных грядущих поколений, чья жизнь может быть смоделирована для них знанием того, что в определенный Установленный срок они уйдут отсюда со всеми атрибутами чести и славы.

Однако я прекрасно понимал, что бесполезно тратить силы на то, чтобы рассказывать об этом мистеру Грейбоди. Он просто был готов покинуть свой смертный одр, потому что находил его неудобным. По всей вероятности, если бы его время подошло так же рано, как время Красвеллера, он, как и Красвеллер, тоже стал бы бессильно умолять о милости подарить ему еще один год. Он стал бы изображать безумие, как Барнс, или вооружился бы разделочным ножом, как Таллоуакс, или поклялся бы, что в законе есть изъян, как это был склонен сделать Экзорс. Он тоже, как и старухи, публично клялся бы, что он намного моложе. Разве мир не населен Красвеллами, Таллоуаксами, Экзорсами и старухами? Имел ли я право надеяться изменить чувства, которые сама природа заложила в умы людей? Но все же это может быть сделано практикой, практикой и еще раз практикой, если только мы сможем прийти к тому времени, когда практика должна была стать реальностью. Затем, когда я уже собирался отойти от дверей дома Грейбоди, я снова прошептал про себя имена Галилея и Колумба.

– Вы думаете, что он прибудет тридцатого числа? – спросил Грейбоди, беря меня за руку при расставании.

– Я думаю, – ответил я, – что мы с вами, как верные граждане Республики, обязаны полагать, что он выполнит свой долг гражданина.

Затем я ушел, оставив его стоять в сомнении у своей двери.

Том II.

Глава VII. Колумб и Галилей

Я оставил Грейбоди с ложью на языке. Я сказал, что полагаю, что Красвеллер выполнит свой гражданский долг, – под этим я подразумевал, что Грейбоди поймет, что я ожидаю от своего старого друга появления в колледже. Теперь я не ожидал ничего подобного, и мне было горько думать, что меня вынуждают прибегать к таким ложным оправданиям. Я начал сомневаться, сможет ли мой разум удержаться на должном уровне при таком напряжении, и спрашивать себя, был ли я во всех отношениях в здравом уме, когда вынашивал идеи, наполнявшие мой разум. Галилей и Колумб, Галилей и Колумб! Я старался утешить себя этими именами, но тщетно, иллюзорно; и хотя я постоянно использовал их, я начинал их ненавидеть. Почему я не могу вернуться в свой шерстяной сарай и довольствоваться своими тюками, кораблями и кредитами, как это было раньше, до того как эта теория полностью овладела мной? Тогда я делал добро. Я никого не грабил. Я помогал очень многим в их жизни. Я был счастлив от похвал всех моих сограждан. Мое здоровье было крепким, и тогда, как и сейчас, у меня было достаточно возможностей для приложения сил. Но вот настал день успеха, – день, скажу ли я, для славы или убогости? Или, может быть, вернее сказать, и того, и другого, – и я убедил своих сограждан взяться за этот печальный труд Установленного срока. С этого момента спокойствие покинуло меня, как и счастье. Но не обязательно, чтобы человек был счастлив. Я сомневаюсь, что Цезарь был счастлив со всеми этими врагами вокруг него, – галлами, бриттами и римлянами. Если человек выполняет свой долг, пусть он не думает слишком много о том состоянии души, которое он называет счастьем. Пусть он презирает счастье и выполняет свой долг, и он будет счастлив в одном смысле. Но если к нему закрадывается сомнение в его долге, если он однажды начинает чувствовать, что, возможно, он ошибается, то прощай всякий душевный покой, – наступает то состояние, когда человек испытывает искушение спросить себя, действительно ли он в здравом уме.

Что же делать дальше? Англичане, играющие в крикет, как я знал, собирались уезжать. Еще два-три дня – и их изящный корабль выйдет из гавани. Когда я возвращался в город, я видел, как английские цвета развевались на его топ-мачте, а на корме развевался флаг английского крикетного клуба. Но я хорошо знал, что они обсудили между собой вопрос о Установленном сроке, и что у них еще есть время вернуться домой и отправить обратно какой-нибудь английский мандат, который должен быть недействительным, но которому мы не сможем не подчиниться. И письма могли быть написаны еще до этого, – предательские письма, призывающие на помощь другую страну в противовес решениям своей собственной.

Но что мне делать дальше? Я не мог применить закон vi et armis[5] против Красвеллера. Я с грустью, но уверенно признал это для себя. Но мне показалось, что я заметил в этом человеке признаки раскаяния, – некоторые симптомы печали, которые, казалось, говорили об уступчивости духа. Он попросил всего год. Теоретически он все еще был сторонником Установленного срока, – правда, ублажая свое дело прямой ложью. Не мог ли я уговорить его на великодушное согласие? Для него еще будет год. А в прежние времена в его душе была нотка мужественности, и, возможно, я смогу вернуть ее. Хотя надежда была слабой, сейчас она казалась мне единственной.

Возвращаясь, я вышел на набережную, оставив такси на углу улицы. Там была толпа англичан, все они шли к судну, чтобы увидеть, как грузятся их биты и велосипеды, и среди них был герой Джек. Они стояли у кромки воды, пока три баркаса готовились их принять.

– А вот и президент, – сказал сэр Кеннингтон Овал, – он еще не видел нашу яхту – пусть поднимется с нами на борт.

Они были очень приветливы и я сел в одну лодку, Джек – в другую, а старый Красвеллер, приехавший со своими гостями из Литтл-Крайстчерча, – в третью, и мы двинулись к яхте. Джек, как я понял, чувствовал себя там как дома. Он часто обедал и ночевал на борту, но для нас с Красвеллером это было совершенно новым делом.

– Да, – сказал лорд Мэрилебон, – если человек собирается провести месяц в море, то лучше сделать это как можно более удобным. У каждого из нас есть своя койка, ванна для себя и все прочее. Здесь мы питаемся. Это не самый плохой салон, где можно поесть.

Оглядевшись вокруг, я подумала, что никогда не видела ничего более роскошного и красивого.

– Здесь мы делаем вид, что заседаем, – продолжал лорд, – здесь мы пишем письма и читаем книги. А здесь, – сказал он, открывая другую дверь, – мы действительно общаемся, курим трубки и пьем бренди с содовой. Мы вышли из-под власти этого тирана, короля Макнаффери. Мы хотим вернуться назад, как республика. И я, как единственный лорд, хочу избрать себя президентом. Вы не могли бы подсказать мне лучший способ правления? Каждому будет позволено делать все, что ему заблагорассудится, и никому нельзя будет мешать, если только он не мешает кому-то другому. Мы хотим перенять традиции у вас, ребята из Британулы, где под вашим председательством все, кажется, счастливы.

– У нас нет Верхней палаты, милорд, – сказал я.

– Вы избавились, во всяком случае, от одной досадной помехи. Осмелюсь предположить, что мы так же избавимся от нее в Англии в ближайшее время. Я не понимаю, почему мы должны продолжать заседать только для того, чтобы утверждать указы Палаты общин, и чтобы нам говорили, что мы стая дураков, когда мы колеблемся и раздумываем.

Я сказал ему, что это печальная судьба палаты лордов – быть вынужденной видеть свою собственную непригодность к законодательной работе.

– Но если бы нас упразднили, – продолжал он, – тогда я мог бы попасть в другое место и что-то сделать полезное. Ты должен быть избран пэром парламента, иначе ты не сможешь нигде заседать. В конце концов, корабль может быть только кораблем, но если мы должны жить на корабле, то здесь нам не так уж плохо. Пойдемте, возьмите тиффин.

Англичанин, когда приезжает на нашу сторону земного шара, всегда называет свой обед тиффином.

Я вернулся в другую комнату вместе с лордом Мэрилебоном, заняв свое место за столом, я услышал, что собравшиеся крикетисты обсуждают Установленный срок.

– Меня бы застрелили, – сказал мистер Паддлбрайн, – если бы я положил кого-нибудь на хранение, обескровил и кремировал, как большую свинью.

Затем он заметил, что я вошел в салон, и за столом воцарилась внезапная тишина.

– Какой ветер будет дуть в следующую пятницу в два часа дня? – спросил сэр Лордс Лонгстоп.

Было очевидно, что сэры лорды пытались перевести разговор в другое русло только из-за моего присутствия, и мне не хотелось, чтобы они думали, что я боюсь говорить о Установленном сроке.

– Почему вы должны возражать против кремации, мистер Паддлбрайн, – сказал я, – будь то большая свинья или что-то иное? Никто не предлагал кремировать вас при жизни.

– Потому что мои отец и мать были похоронены. И все Паддлбрайны всегда хоронились. Всех их можно увидеть в церкви Паддлбрайна, и я хотел бы оказаться среди них.

– Я полагаю, там только их имена, а не тела, мистер Паддлбрайн. И кремированный человек может иметь такое же большое надгробие, как если бы ему позволили сгнить по ортодоксальной моде.

– Паддлбрайн имеет в виду, – сказал другой, – что он хотел бы иметь такой же шанс на жизнь, как и его предки.

– Если он обратится к своим семейным записям, то обнаружит, что они очень часто умирали до шестидесяти восьми лет. Но мы не собираемся вторгаться в ваш парламент и навязывать вам наши законы.

– Возьмите бокал вина, господин президент, – сказал лорд Мэрилебон, – и предоставьте Паддлбрайна его предкам. Он очень прекрасный малый, хотя и не поймал Джека, когда у него был шанс. Позвольте мне порекомендовать вам пудинг со льдом. Манго привезли с Ямайки, и они такие же свежие, как в день сбора.

Я съел свой манговый пудинг, но удовольствия от него не получил, так как был уверен, что весь экипаж возвращается в Англию с предрассудками о Установленном сроке. Как только я смог, я вернулся на берег, оставив Джека среди моих врагов. Невозможно было не чувствовать, что это мои враги, поскольку я был уверен, что они собираются противостоять заветному убеждению моей души и сердца. Красвеллер сидел совершенно молча, пока мистер Паддлбрайн говорил о своей возможной кремации. И все же Красвеллер был убежденным сторонником Установленного срока.

В пятницу, в два часа дня, судно отплыло, сопровождаемое всеми почестями, которые только можно было выразить литаврами и трубами, а также артиллерийским залпом. Это были самые хорошие парни, какие только носили одежду из розовой фланели, и такие же щедрые, как все, кто рожден жить на паштете и шампанском. Я сомневаюсь, что среди них был хоть один, кто мог бы зарабатывать свой хлеб в счетной палате, если только это не был профессионал Стампс. Когда мы отдали все почести отплывающему судну, я сразу же отправился в Литтл-Крайстчерч, и там нашел своего друга на веранде с Евой. За последние месяц или два он, казалось, стал намного старше, чем я знал его раньше, и сейчас сидел, держа руку дочери в своей. Я не видел его с того дня на борту яхты, и теперь он казался более седым и изможденным, чем тогда.

– Красвеллер, – сказал я, взяв его за руку, – печально, что мы с тобой поссорились после стольких лет дружбы.

– Так оно и есть, так оно и есть. Но я не хочу ссориться, господин президент.

– Ссоры не будет. Ну, Ева, как вы переносите отъезд всех ваших английских друзей?

– Отъезд моих английских друзей не причинит мне боли, если я смогу сохранить тех друзей, что были у меня в Британуле.

Я сомневался, на кого она намекает – на меня или на Джека. Возможно, это относилось только ко мне, но мне показалось, что она смотрела так, словно думала о Джеке.

– Ева, дорогая, – сказал мистер Красвеллер, – тебе лучше покинуть нас. Президент, я думаю, хочет поговорить со мной по делу.

Затем она подошла, посмотрела мне в лицо, сжала мою руку, и я поняла, что она просит пощады для своего отца. Чувство было неприятным, поскольку я был связан самой сильной клятвой, какую только может представить разум, не проявлять к нему милосердия.

Несколько минут я сидел молча, думая, что раз мистер Красвеллер прогнал Еву, то он и начнет. Но он ничего не сказал, и молчал бы дальше, если бы я ему это позволил.

– Красвеллер, – сказал я, – конечно, нехорошо, что мы с вами ссоримся по этому поводу. В вашей компании я впервые начал рассматривать этот проект, и в течение многих лет мы были согласны, что в нем можно найти лучшее средство для исправления положения человечества.

– Тогда я еще не чувствовал, что значит, когда к тебе относятся как к уже умершему.

– Ева относится к тебе именно так?

– Да, со всей своей нежностью и любовью, Ева чувствует, что мои дни сочтены, если я смело не заявлю о своей несогласии с вашей теорией. Она уже относится ко мне, как к гостю с того света. Сама ее нежность невыносима.

– Но, Красвеллер, убеждения вашего разума нельзя изменить.

– Я не знаю. Я не могу сказать, что произошла какая-то перемена. Но совершенно точно, что убеждения становятся расплывчатыми, когда они действуют против самого себя. Желание жить – человеческое, а значит, богоподобное. Когда чувствуется, что рука Божья поразила человека грядущей смертью, страдалец, осознав неизбежность удара, может примириться с этим. но очень трудно уйти на покой, пока еще есть здоровье, работа и поводы для счастья.

В этих словах было что-то, что, как мне показалось, означало, что он отказался от слабого утверждения о своем возрасте и больше не намерен просить год милости, используя эту ложь. Но мне было необходимо убедиться в этом.

– Что касается вашего точного возраста, я просмотрел записи, – начал я.

– Записи достаточно правильные, – сказал он, – вам больше не нужно беспокоиться о них. Мы с Евой уже все обсудили.

Из этого я понял, что Ева убедила его в неправедности этой лжи.

– Тогда есть закон, – сказал я с непоколебимой твердостью, как мне казалось.

– Да, закон есть, – если это закон. Мистер Экзорс готов его оспорить и говорит, что попросит разрешения поспорить с исполнительной властью.

– Он будет спорить о чем угодно. Вы же знаете, кто такой Экзорс.

– А этот бедняга Барнс совсем сошел с ума и превратился в своенравного идиота.

– Вчера мне сказали, что он буйнопомешанный, но я знаю из достоверных источников, что, независимо от того, играет ли он эту или иную роль, он лишь притворяется.

– И Таллоуакс готов наброситься с кулаками на тех, кто придет за ним. Он клянется, что никто не поведет его в колледж.

– А ты?

Наступила пауза, и Красвеллер сидел молча, уткнувшись лицом в ладони. Во всяком случае, он был в гораздо лучшем состоянии духа для убеждения, чем то, в котором я нашел его в последний раз. Он отказался от выдуманного года и признал, что согласился с доктриной, которой его теперь просили следовать. Но давить на него в таких обстоятельствах было нелегкой задачей. Я думал о Еве и ее отчаянии, и о себе самом со всем тем естественным желанием жизни, которое жаждет его сердце. Оглянувшись вокруг, я увидел красоту пейзажа и подумал, насколько хуже для такого человека были бы меланхоличные оттенки колледжа, чем даже сам отъезд. А я по натуре не жестокосердный. Во мне нет той стали и фибры, которые позволяют по-настоящему сильному человеку твердо стоять в своих убеждениях, даже если им противостоят его привязанности. Чтобы освободить Красвеллера в этот момент, я бы сам, о, так охотно, ушел в колледж! Я разрывал собственное сердце на куски, но я вспомнил Колумба и Галилея. Ни один из них, конечно, никогда не подвергался таким испытаниям, как я в этот момент. Но это должно было быть сделано, или я должен был сдаться, и навсегда. Если я не смог устоять перед своим другом и товарищем по работе, перед Красвеллером, который пришел первым и который должен был войти в колледж с героическим величием, то как я мог уговорить кого-нибудь другого наложить на себя руки? Как убедить таких людей, как Барнс, или Таллоуакс, или этот мелкотравчатый Экзорс, чтобы их спокойно повели по улицам города?

– А ты? – спросил я снова.

– Тебе решать.

Муки того момента! Но я думаю, что поступил правильно. Хотя мое сердце обливалось кровью, я знаю, что поступил правильно.

– Ради благ, которые получат неизвестные тысячи ваших сограждан, вы обязаны подчиниться закону.

Я сказал это низким голосом, все еще держа его за руку. В тот момент я чувствовал к нему огромную любовь, и в определенном смысле восхищение, потому что он настолько поборол свой страх перед неизвестным будущим, что пообещал сделать это просто потому, что сказал, что сделает. В этом не было никакого высокого чувства по отношению к будущим поколениям его собратьев, никакой великой идеи, что он собирается исполнить великий долг на благо всего человечества, а просто мысль, что поскольку он всегда отстаивал мою теорию как мой друг, то теперь он не отступит от нее, чего бы это ему ни стоило. В ответ он лишь отдернул руку. Но я чувствовал, что в глубине души он обвиняет меня в жестокости и безумной приверженности теории.

– Разве это не так, Красвеллер?

– Как вам угодно, президент.

– Но разве это не должно быть так?

Затем я еще раз повторил все свои любимые аргументы и попытался со всей силой своего красноречия достучаться до его разума. Но, делая это, я понимал, что все напрасно. Мне удалось, или, возможно, Еве удалось, побудить его отказаться от лжи, с помощью которой он пытался спастись. Но я нисколько не преуспел в том, чтобы заставить его увидеть благо, которое могло бы произойти от его ухода. Он был готов стать мучеником, потому что еще несколько лет назад он говорил, что сделает это. Теперь он предоставил мне решать, должен ли он выполнить свое обещание и я, с бесчувственной настойчивостью, привел доводы против него. Именно в таком свете смотрел на это мистер Красвеллер.

– Вы же не думаете, что я жесток? – спросил я.

– Считаю, что так и есть, – ответил Красвеллер. – Вы задаете вопрос, и я отвечаю вам. Я действительно думаю, что вы жестоки. Речь идет о жизни и смерти, это само собой разумеется, и речь идет о жизни и смерти вашего самого близкого друга, отца Евы, того, кто много лет назад приехал сюда с вами из другой страны и прошел с вами через все трудности и все успехи долгих трудов. Но у вас есть мое слово, и я не отступлю от него даже ради спасения своей жизни. В минуту слабости я поддался искушению солгать. Я не буду лгать. Я не стану унижаться до того, чтобы таким способом требовать себе нищенский год жизни, хотя у меня нет недостатка в доказательствах, подтверждающих это утверждение. Я готов пойти с вами, – и он поднялся со своего места, словно намереваясь прямо сейчас пойти в колледж.

– Не сейчас, Красвеллер.

– Я буду готов, когда вы придете за мной. Я больше не покину свой дом, пока мне не придется покинуть его в последний раз. Дни и недели для меня теперь ничего не значат. Горечь смерти навалилась на меня.

– Красвеллер, я приеду и буду жить с тобой, и буду тебе братом в течение всех двенадцати месяцев.

– Нет, в этом не будет нужды. Ева будет со мной, и, возможно, Джек сможет навещать меня, – хотя я не должен позволять Джеку выражать теплоту своего негодования в присутствии Евы. Возможно, Джеку лучше на время покинуть Британулу и не возвращаться, пока все не закончится. Тогда он сможет спокойно наслаждаться лужайками Литтл-Крайстчерча, если, конечно, его не потревожит мысль, что он получил их в свое непосредственное владение по воле отца.

Затем он поднялся со стула и пошел с веранды обратно в дом.

Когда я поднялся и вернулся в город, я почти раскаивался в своем поступке. В моем сердце было желание вернуться и уступить ему, сказать, что я согласен отказаться от всего моего проекта. Не мне было говорить, что я пощажу своего друга, и исполню закон против Барнса и Таллоуакса; не мне было заявлять, что жертвы первого года должны быть прощены. Я мог легко позволить закону заглохнуть, но не в моей власти было решить, что он должен быть частично отменен. Я почти сделал это. Но когда я свернул на дорогу в Литтл-Крайстчерч и готов был броситься в объятия Красвеллера, мысль о Галилее и Колумбе и их успехе вновь заполнила мою грудь. Наступил момент, когда я мог добиться успеха. Первый человек был готов пойти на костер, и я все время чувствовал, что большая трудность будет заключаться в том, чтобы получить добровольное согласие первого мученика. Вполне возможно, что эти обвинения в жестокости были частью тех страданий, без которых моя великая реформа не могла увенчаться успехом. Пусть я доживу до того времени, когда меня будут считать таким же жестоким, как Цезарь, но что скажут, если я тоже смогу привести мою Галлию к цивилизации?

– Дорогой Красвеллер, – пробормотал я про себя, снова поворачивая в сторону Гладстонополиса, и, поспешив обратно, схоронился в полумраке правительственных кабинетов.

На следующий день в моем собственном доме за ужином произошла неприятная сцена. Вошел Джек и в мрачном молчании занял свое место за столом. Возможно, он тосковал о своих английских друзьях, которые уехали, и поэтому молчал. Миссис Невербенд так же съела свой ужин, не проронив ни слова. Я начал опасаться, что в скором времени будет что-то высказано, какой-то повод для ссоры, и, как это обычно бывает в таких случаях, я постарался стать особенно любезным и общительным. Я рассказывал о корабле, который отправился в обратный путь, хвалил лорда Мэрилебона и смеялся над мистером Паддлбрайном, но все было безрезультатно. Ни Джек, ни миссис Невербенд ничего не сказали, и они мрачно ели свой ужин, пока слуга не вышел из комнаты. Тогда Джек начал.

– Я считаю правильным сказать вам, сэр, что послезавтра состоится публичное собрание по поводу городских флагов.

Городские флаги представляли собой открытое неогороженное место, над которым, поддерживаемое арками, была возведена ратуша. Именно здесь народ привык проводить те публичные собрания, которые слишком часто направляли деятельность Ассамблеии в Сенатском доме.

– И о чем вы все собираетесь там говорить?

– Есть только одна тема, – сказал Джек, – которая в настоящее время занимает умы Гладстонополиса. Люди не намерены позволить вам сдать на хранение мистера Красвеллера.

– Учитывая твой возраст и опыт, Джек, не кажется ли тебе, что ты слишком много берешь на себя, чтобы говорить, позволит или не позволит народ исполнительной власти страны исполнить свой долг?

– Если Джек и не стар, – сказала миссис Невербенд, – то я, во всяком случае, старше, и я говорю то же самое.

– Конечно, я сказал только то, что думаю, – продолжал Джек. – Я хочу объяснить, что я сам буду там и сделаю все возможное, чтобы поддержать собрание.

– В противовес вашему отцу? – спросил я.

– Да, боюсь, что так. Видите ли, это общественный вопрос, и я не вижу, что бы отношения отца и сына имели к нему какое-то отношение. Если бы я был в Ассамблее, не думаю, что я был бы обязан поддерживать своего отца.

– Но вы не в Ассамблее.

– У меня все равно есть свои убеждения, и я считаю себя обязанным принять в этом участие.

– Да, милости просим! И чтобы спасти жизнь бедного старого мистера Красвеллера от этого бесчеловечного закона. Он так же пригоден для жизни, как и мы с вами.

– Вопрос только в том, годится ли он для смерти, – вернее, для того, чтобы быть сданным на хранение. Но я не собираюсь спорить на эту тему. Это было решено законом и этого должно быть достаточно для вас двоих, как и для меня. Что касается Джека, я не позволю ему присутствовать ни на одном таком собрании. Если он это сделает, то навлечет на себя мое серьезное неудовольствие и последующее наказание.

– Что вы собираетесь сделать с мальчиком? – спросила миссис Невербенд.

– Если он перестанет вести себя со мной как сын, я перестану относиться к нему как отец. Если он придет на эту встречу, он должен будет покинуть мой дом, и я его больше не захочу видеть.

– Вышвырнуть из дома! – взвизгнула миссис Невербенд.

– Джек, – сказал я самым добрым голосом, на какой был способен, – ты соберешь свой чемодан и послезавтра отправишься в Новую Зеландию. У меня есть для вас важное дело к Макмердо и Брауну. Я сообщу вам подробности, когда увижу вас в офисе.

– Никуда он не поедет, мистер Невербенд, – воскликнула моя жена.

Но, хотя слова были произнесены решительно, в тоне ее голоса чувствовалась некоторая неуверенность, которая не ускользнула от меня.

– Посмотрим. Если Джек намерен оставаться моим сыном, он должен повиноваться своему отцу. Я был добр к нему и, возможно, слишком снисходителен. Теперь я требую, чтобы он послезавтра отправился в Новую Зеландию. Пароход отплывает в восемь. Я буду счастлив проводить его и увидеть на борту.

Джек только покачал головой, из чего я понял, что он решил взбунтоваться. Я был для него самым великодушным отцом и любил его как зеницу ока, но я был полон решимости быть суровым.

– Вы слышали мой приказ, – сказал я, – и можете подумать об этом до завтра. Я советую вам не отказываться навсегда от привязанности, воспитательной заботы и всех удобств, как денежных, так и иных, которые вы до сих пор получали от снисходительного отца.

– Вы же не хотите сказать, что лишите мальчика наследства? – спросила миссис Невербенд.

Я знал, что это было совершенно не в моей власти. Я не мог лишить его наследства. Я не мог лишить его даже малейшей роскоши без того, чтобы не испытать гораздо больших страданий, чем испытал бы он сам. Разве я не думал о нем днем и ночью, устраивая свои мирские дела? В тот момент, когда он сбил калитку сэра Кеннингтона Овала, разве я не был так же горд, как и он? Когда зазвучала труба, разве я не почувствовал большей чести, чем он? Когда он совершил свой последний триумфальный забег, а я подбросил свою шляпу в воздух, разве это не было для меня приятнее, чем если бы я сделал это сам? Разве я не полюбил его еще больше за то, что он поклялся, что проведет этот бой за Красвеллера? Но все же было необходимо, чтобы я добился повиновения и, если возможно, запугал его, чтобы он подчинился. Мы говорим об отцовской власти и знаем, что древние римляне могли наказывать сыновнее неповиновение смертью, но у британульского отца в груди есть сердце, которое сильнее закона или даже обычая, и я полагаю, что римлянин был во многом таким же.

– Моя дорогая, я не буду обсуждать свои будущие намерения в присутствии мальчика. Это было бы неприлично. Я приказываю ему послезавтра отправиться в Новую Зеландию, и я посмотрю, послушается ли он меня. Я настоятельно советую ему довериться в этом вопросе своему отцу.

Джек только покачал головой и вышел из комнаты. Впоследствии я узнал, что в эту ночь он провел в Литтл-Крайстчерче.

В ту ночь миссис Невербенд прочитала мне в нашей спальне такую лекцию, которая могла бы пристыдить ту же миссис Кодл, о которой мы читали в "Истории Англии". Я ненавижу эти лекции не потому, что считаю их неприличными, а потому, что они особенно неприятны. Я всегда оказываюсь абсолютно беспомощным в это время. Я осознаю, что совершенно бесполезно произносить хоть слово, и что я могу только позволить часам идти своим чередом. В том, что миссис Невербенд говорит в такие моменты, всегда есть много здравого смысла, но она делает это совершенно напрасно, потому что я знаю все это заранее и с помощью пера и чернил мог бы записать лекцию, которую она прочтет в тот необычный момент. И я боюсь, что в будущем ее гнев не принесет ничего дурного, потому что ее поведение по отношению ко мне, я знаю по опыту, будет таким же осторожным и добрым, как всегда. Если бы кто-нибудь другой высказался в мой адрес грубо, она бы в гневе встала на мою защиту. И, по правде говоря, она не имеет в виду и десятой доли того, что говорит. Но в настоящее время я нахожусь как бы в колотушке мельницы и страстность ее слов продолжает возрастать, потому что она никогда не могла добиться от меня ни слова.

– Мистер Невербенд, вот что я вам скажу – вы выставите себя дураком. Я считаю своим долгом сказать вам об этом как ваша жена. Все остальные будут так же думать. Кто вы такой, чтобы сравнивать себя с Галилеем? – этим стариком, который жил тысячу лет назад, еще до того, как было изобретено христианство. У вас в голове мелькают отвратительные мысли об убийстве, и вы хотите убить бедного мистера Красвеллера просто из гордости, потому что вы пообещали, что сделаете это. Так вот, Джек твердо решил, что ты этого не сделаешь, и я говорю, что он прав. Нет никаких причин, по которым Джек не должен повиноваться мне так же, как и тебе. Вы никогда не сможете проводить мистера Красвеллера, даже если будете пытаться делать это в течение ста лет. Город не позволит вам сделать это, и если у вас в голове осталась хоть крупица здравого смысла, вы вообще не будете пытаться это сделать. Джек полон решимости встретиться с людьми на городских флагах послезавтра, и я говорю, что он прав. Что касается того, что вы лишаете его наследства и тратите все свои деньги на оборудование для жарки свиней, – я говорю, что вы не можете этого сделать. Будет комиссия, которая наведет о вас справки, если вы сами не возражаете, и тогда вы вспомните, что я вам сказала. Бедный мистер Красвеллер, которого вы знаете уже сорок лет! Я удивляюсь, как ты можешь заставить себя подумать об убийстве бедняги, чей хлеб ты так часто ел! И если вы думаете, что собираетесь напугать Джека, вы очень сильно ошибаетесь. Джек сделал бы для Евы Красвеллер в два раза больше, чем для вас или меня, и это естественно, что он должен это сделать. Вы можете быть уверены, что он не сдастся и в конце концов он получит Еву в свои объятья. и вообще, пора спать.

Тогда я отдал себе должное за упорство в своем молчании и за то, как мне удалось изобразить сонливость, не переигрывая роль. Миссис Невербенд действительно отправилась спать, но я всю ночь пролежал без сна, думая о предстоящих мне неприятностях.

Глава VIII. "Джон Брайт"

Джек, конечно, не поехал в Новую Зеландию, и мне пришлось с ним поссориться – временно. Они провели собрание у Городских флагов, и, несомненно, было сказано много красноречивых слов. Я, конечно, не пошел, да и не счел нужным читать доклады об этом. В это время миссис Невербенд взяла себе за правило говорить со мной только о материальных потребностях жизни. "Не хотите ли вы еще кусочек сахара в чай, мистер Президент?" или "если вы хотите второе одеяло на вашу кровать, мистер Невербенд, скажете только слово и его принесут". Я воспринимал ее в том же настроении, был степенным, осторожным и молчаливым. Предполагалось, что с Джеком я совсем поссорился, и для меня было очень тяжело не иметь возможности поговорить с парнем ни утром, ни вечером. Что же касается того, чтобы выгнать его из дома или лишить карманных денег, то это было бы преувеличением, и я не смог бы этого сделать. Мне действительно казалось, что в это время он был особенно счастлив, потому что не приходил в свою комнату. По утрам он произносил речи, а после обеда отправлялся на велосипеде в Литтл-Крайстчерч.

Так шло время, и вот настал день, когда Красвеллер должен был быть препровожден в колледж. Я постоянно видел его в течение последних нескольких недель, но он не говорил со мной на эту тему. Он сказал, что не покинет Литтл-Крайстчерч, и не сделал этого. Я не думаю, что в течение этих шести недель он хоть раз выходил за пределы своего дома. Он всегда был вежлив со мной и предлагал мне чай и тосты, когда я приходил, с величественной вежливостью, как будто между нами не было предмета жгучего раздора. Еву я видел редко. О том, что она там, я знал, но она никогда не появлялась в моем присутствии до вечера накануне назначенного дня, о чем я должен буду рассказать. Один или два раза я пытался подвести его к этой теме, но он проявил такое непобедимое нежелание обсуждать ее, что я умолкал. Уходя от него в день, предшествовавший тому, в который он должен был быть сдан на хранение, я заверил его, что приду за ним на следующий день.

– Не утруждайте себя, – сказал он, повторив эти слова дважды. – Будет все равно, придете вы или нет.

Тогда я покачал головой в знак того, что приду, и удалился.

Я должен объяснить, что в последние несколько недель в Гладстонополисе не все было спокойно, но не было ничего похожего на серьезный бунт. Я был рад обнаружить, что, несмотря на речи Джека, молодая часть населения по-прежнему верна мне, и я не сомневался, что мне все равно удалось бы получить большинство голосов в Ассамблее. За границей распространился слух, что двенадцать месяцев испытательного срока Красвеллера должны были быть посвящены обсуждению этого вопроса, и мне сказали, что моя теория о Установленном сроке не была бы осуществлена только потому, что мистер Красвеллер сменил место жительства с Литтл-Крайстчерч на колледж. Я приказал подготовить для этого случая открытый баруш[6] и взял пару великолепных лошадей, пригодных для триумфального шествия. С ними я намеревался приехать в Литтл-Крайстчерч в полдень и сопровождать мистера Красвеллера до колледжа, сидя по левую руку от него. Во всех других случаях президент Республики сидел в своей карете с правой стороны, и я всегда отстаивал достоинства своего положения. Но этот случай должен был стать исключением из всех правил.

Накануне вечером, когда я сидел в своей домашней библиотеке, скорбно размышляя об этом событии и говоря себе, что, в конце концов, я не могу посвятить своего друга в то, что некоторые могут счесть преждевременной смертью, дверь открылась, и появилась Ева Красвеллер. На ней была одна из тех круглых, плотно прилегающих мужских шляп, которые сейчас носят дамы, но под ней была вуаль, которая полностью скрывала ее лицо.

– Я позволила себе вольность, мистер Невербенд, – сказала она, – побеспокоить вас в данный момент.

– Ева, дорогая моя, как можно называть вольностью то, что ты делаешь?

– Я не знаю, мистер Невербенд. Я пришел к вам, потому что я очень несчастлива.

– Я думал, в последнее время ты избегал меня.

– Так и есть. Что я могла поделать, когда вам так хотелось поместить бедного папу в это ужасное место?

– Несколько лет назад он сам стремился туда.

– Никогда! Он согласился на это, потому что вы ему сказали об этом, и потому что вы были человеком, умеющим убеждать. Нельзя сказать, что он когда-либо вкладывал в это свое сердце, даже когда это было недостаточно близко, чтобы встревожить его. И он не из тех, кто боится обычной смерти. Папа – храбрый человек.

– Мое дорогое дитя, приятно слышать, что ты так говоришь о нем.

– Он поедет с вами завтра просто потому, что дал вам обещание, и не хочет, чтобы о нем говорили, что он нарушил свое слово даже ради спасения собственной жизни. Разве это не мужество? С ним не так, как с теми, у которых сердце нараспашку, потому что вы думаете о каком-то великом деле, которое вы совершите, чтобы ваше имя запомнилось будущим поколениям.

– Это делается не для этого, Ева. Меня совершенно не волнует, запомнят ли мое имя. Я действую ради блага многих.

– Он не верит, что это принесет что-то хорошее, но готов пойти из-за своего обещания. Справедливо ли сдерживать данное им обещание при таких обстоятельствах?

– Но закон…

– Я ничего не желаю слышать о законе. Закон означает вас и ваше влияние. Папа должен быть принесен в жертву закону, чтобы доставить вам удовольствие. Папа должен быть уничтожен не потому, что этого желает закон, а по желанию мистера Невербенда.

– О, Ева!

– Это правда.

– По моему желанию?

– Ну, а что еще? У вас есть мысль в голове, и вы ее не отбросите. И вы убедили его, потому что он ваш друг. О, самая роковая дружба! Он должен быть принесен в жертву, потому что, думая о других вещах, он не хотел расходиться с вами во мнениях.

Затем она сделала паузу, словно желая посмотреть, не поддамся ли я ее словам. И если бы чьи-то слова и могли заставить меня уступить, я думаю, это были бы ее слова, сказанные сейчас.

– Вы знаете, что люди скажут о вас, мистер Невербенд? – продолжила она.

– Что же они скажут? – спросил я.

– Если бы я только знала, как лучше всего я могла бы передать их вам! Ваш сын попросил меня стать его женой.

– Я давно знаю, что он тебя очень любил.

– Но этого никогда не случится, – сказала она, – если моего отца увезут в это страшное место. Люди сказали бы, что вы поторопили его специально, чтобы Джек…

– Ты можешь в это поверить, Ева? – сказал я с негодованием.

– Неважно, во что я поверю. Мистер Граундл уже говорит об этом и обвиняет меня. И мистер Экзорс, адвокат, распространяет этот слух. В Гладстонополисе только и говорят, что Джек сразу же станет владельцем Литтл-Крайстчерч.

– Да сгинет этот Литтл-Крайстчерч! – воскликнул я. – Мой сын ни на чьей дочери не женился бы ради денег.

– Я в это, – сказала она, – потому что знаю, что Джек щедрый и добрый. Вот! Я люблю его больше всех на свете. Но, как бы там ни было, я никогда не смогу выйти за него замуж, если папу запрут в этом жалком Некрополисе.

– Не в Некрополисе, моя дорогая.

– О, мне невыносимо думать об этом! Совсем один, и с ним нет никого, кроме меня, чтобы наблюдать, как проходит день за днем, как все ближе и ближе становиться страшный час, когда его сожгут в этих ужасных печах!

– Кремация, моя дорогая, на самом деле не имеет ничего общего с Установленным сроком.

– Ждать, пока наступит роковой день, а потом знать, что в определенный час он будет убит только потому, что вы так сказали! Можете ли вы представить, каковы будут мои чувства, когда наступит этот момент?

По правде говоря, я не думала об этом. Но теперь, когда это предстало перед моим мысленным взором, я призналась себе, что невозможно, чтобы ее оставили в колледже на это время. О том, как и когда ее увезти, или куда, я не мог сейчас думать. Это были бы вопросы, на которые было бы очень трудно ответить. Скажем, через несколько лет, когда общество привыкнет к Установленному сроку, я смогу понять, что дочь или жена может покинуть колледж и уехать в уединение, если того потребует случай, возможно, за неделю до назначенного часа ухода. Обычай сделал бы это сравнительно легко, как обычай установил период траура для вдовы, и такой же для вдовца, сына или дочери. Но здесь, в случае с Евой, обычаев еще не было. Ей нечем было бы руководствоваться, и она могла бы оставаться там до последнего рокового момента. Я надеялась, что за это время она выйдет замуж за Джека или, может быть, за Граундла, не предполагая, что год, который должен был стать годом чести и славы, превратится во время траура и скорби.

– Да, моя дорогая, это очень печально.

– Печально! Было ли когда-нибудь в жизни положение, столь грустное, столь скорбное, столь невыразимо несчастное?

Я остался стоять напротив, глядя в пустоту, но ничего не мог сказать.

– Что вы намерены делать, мистер Невербенд? – спросила она. – Ситуация полностью в вашей власти. Жизнь или смерть моего отца в ваших руках. Каково ваше решение?

Я мог только оставаться непоколебимым, но выразить это было невозможно.

– Ну, мистер Невербенд, вы будете говорить?

– Это не мне решать. Это касается страны.

– Страна! – воскликнула она, поднимаясь. – Это ваша собственная гордость, ваше тщеславие и жестокость вместе взятые. Вы не уступите мне, дочери вашего друга, в этом вопросе, потому что ваше тщеславие говорит вам, что если вы однажды сказали что-то, то это что-то обязательно будет сделано.

Затем она опустила вуаль на лицо и вышла из комнаты.

Некоторое время я сидел неподвижно, пытаясь переварить в уме все, что она мне сказала, но казалось, что от отчаяния мои способности размышлять были совершенно утрачены. Ева была мне почти как дочь, и все же я был вынужден отказать в ее просьбе сохранить жизнь ее отцу. И когда она сказала мне, что это моя гордость и тщеславие заставили меня так поступить, я не смог объяснить ей, что не они были причиной. А на самом деле, был ли я уверен внутри себя, что это не так? Я льстил себе мыслью, что делаю это для общественного блага, но был ли я уверен, что это упрямство не проистекало из моего желания сравняться с Колумбом и Галилеем? Или, если не это, то не было ли чего-то личного для меня в моем желании, чтобы меня знали как того, кто принес пользу человечеству? Рассматривая такие вопросы, так трудно отделить мотивы – сказать, сколько проистекает из некоего славного стремления помочь другим в их борьбе за возвышение человечества, а сколько, опять же, из низменных личных амбиций. Я думал, что сделал все это для того, чтобы ослабляющее воздействие старости могло быть ослаблено и чтобы человечество могло из века в век совершенствоваться. Но теперь я сомневался в себе и боялся, как бы тщеславие, о котором говорила мне Ева, не одолело меня. Со своей женой и сыном я все еще мог быть храбрым, даже с Красвеллером я мог быть постоянным и жестким, но быть непреклонным с Евой было действительно непросто. И когда она сказала мне, что я сделал это из гордости, мне было очень трудно такое вынести. И все же дело было не в том, что я сердился на ребенка. Я привязывался к ней все больше и больше по мере того, как громче она говорила от имени своего отца. Само ее негодование расположило меня к ней и заставило почувствовать, какой она была превосходной, какой благородной женой могла бы стать для моего сына. Но должен ли я был, в конце концов, уступить? Доведя дело до такого уровня, должен ли я был отказаться от всего ради молитв девушки? Уже тогда я хорошо понимал, что моя теория верна. Старые и немощные должны уйти, чтобы сильные и мужественные могли подняться на свои места и выполнять работу мира, имея в своем распоряжении все мировые богатства. Возьмите средний показатель по всему человечеству, и жизнь каждого из них сократилась бы всего на год или два. Даже если взять тех мужчин, которые достигли двадцати пяти лет, то сколь немногим из них отведено еще более сорока лет жизни! Но все же какая значительная доля богатств мира остается в руках тех, кто перешагнул этот возраст и не способен из-за старческого слабоумия распорядиться этим богатством так, как оно должно быть использовано! Думая об этом, я сказал себе, что молитвы Евы могут оказаться бесполезными, и я нашел некоторое утешение в мысли, что все было сделано ради потомства. И потом, снова, когда я думал о ее молитвах и о тех суровых словах, которые последовали за ее молитвами, об этом обвинении в гордыне и тщеславии, я действительно говорил себе, что гордость и тщеславие не отсутствовали.

Сейчас ее не было, и я чувствовал, что она будет говорить и думать обо мне дурно всю мою оставшуюся жизнь. Возможно, настанет время, когда меня тоже заберут, и когда ее отец давным-давно будет покоиться, тогда в ее голове появятся более нежные мысли. Если бы только было возможно, что я мог бы уехать, чтобы Джек женился на девушке, которую он любил, это было бы хорошо. Затем я вытер глаза и вышел, чтобы заняться приготовлениями к завтрашнему дню.

Наступило утро 30 июня, яркое, ясное утро, холодное, но все еще добродушное и приятное, когда я сел в коляску и велел отвезти себя в Литтл-Крайстчерч. Сказать, что на душе у меня было грустно, значило бы неверно описать мое состояние. Я был так раздавлен горем, так выбит из колеи мучительной болью, что едва замечал то, что происходило перед моими глазами. Я только знал, что этот день настал, ужасный день, к которому я стремился в своем неведении, и что я был совершенно неспособен пройти через эту церемонию с достоинством или даже хладнокровно. Но когда меня везли по улице, я заметил на горизонте, во нескольких милях слева, в море, маленькое пятнышко дыма, как будто это могло быть какое-то проходящее судно. Это ни в малейшей степени не привлекло моего внимания, но так оно и было, и я вспоминаю, что, проезжая мимо, подумал, как благословенны были те, кто прошел мимо, не подозревая о том ужасном испытании Установленного срока, с которым мне суждено было столкнуться.

Я отправился в Литтл-Крайстчерч и там обнаружил мистера Красвеллера, ожидающего меня в холле. Я вошел, взял его вялую руку в свою и поздравил его. О, как напрасно, как жалко прозвучало это поздравление в моих собственных ушах!

И я сознавал, что это было произнесено жалобным тоном и со скудным, затаенным дыханием. Он просто покачал головой и попытался пройти дальше.

– Не возьмешь ли ты свое пальто? – спросил я, видя, что он выходит на свежий воздух легко одетым.

– Нет, с чего бы? Там, наверху, в этом нет нужды.

– Вы не знаете этого места, – ответил я. – Там есть двадцать акров земли для прогулок, по которой вы можете побродить.

Затем он перевел на меня взгляд, о, какой взгляд! и пошел дальше, заняв свое место в экипаже. Но Ева последовала за ним, постелила ему на колени плед и набросила на плечи плащ.

– А Ева не поедет с нами? – спросил я.

– Нет, моя дочь спрячет свое лицо в такой день, как этот. Это для нас с тобой, чтобы нас провезли по городу, – тебя, потому что ты гордишься этим театрализованным представлением, а меня, потому что я его не боюсь.

Это тоже добавило к моей печали. Потом я оглянулся и увидел, что Ева села в маленькую закрытую карету и уехала кружным путем, чтобы встретиться с нами, без сомнения, в колледже.

Когда нас увозили, Красвеллера и меня, я не сказал ему ни слова. И он, казалось, собрался с духом в своей ярости и оставался упрямо молчалив в своем гневе. Таким образом, мы ехали дальше, пока, подъехав к повороту дороги, перед нами не открылась морская гладь. Здесь я снова заметил небольшое облачко дыма, которое поднималось из того же места, которое я видел раньше, и я понял, что какой-то большой корабль входит в гавань Гладстонополиса. Я повернул к нему лицо и вгляделся, и тут меня осенила внезапная мысль. Что было бы со мной, если бы это было какое-нибудь большое английское судно, вошедшее в нашу гавань в тот самый день, когда Красвеллер препровождался в колледж? Год назад я бы порадовался такому случаю и уверил бы себя, что покажу незнакомцам величие этой церемонии, которая, должно быть, была для них в новинку. Но теперь мной овладел ползучий ужас, и я почувствовал, как мое сердце оборвалось. Я не хотел, чтобы ни один англичанин или американец пришел посмотреть на первый день нашего Установленного срока.

Было очевидно, что Красвеллер не видел дыма, но на мой взгляд, по мере того, как мы продвигались вперед, он становился все ближе, пока, наконец, не стал виден корпус огромного судна. Затем, когда карета въехала на улицу Гладстонополиса в том месте, где одна сторона улицы образует набережную, судно с необычайной быстротой приблизилось, и я смог разглядеть через гавань, что это был военный корабль. Именно тогда я испытал определенное чувство облегчения, потому что был уверен, что судно пришло, чтобы помешать моей работе, но каким подлым, должно быть, было мое действие, когда я получил удовольствие от мысли, что оно будет прервано!

К этому времени к нам присоединилось около восьми или десяти экипажей, которые образовали позади нас как бы похоронный кортеж. Но я мог заметить, что эти экипажи были заполнены по большей части молодыми людьми и что ровесников Красвеллера вообще не было видно. Когда мы поднимались на городской холм, я мог видеть Барнса, бормочущего что-то на пороге своего дома, и Таллоуакса, размахивающего большим ножом в руке, и Экзорса, размахивающего над головой бумагой, которая, как я хорошо знал, была копией Акта нашей Ассамблеи, но я мог только притворяться, что не замечаю этого, посмотрев на них, когда наш экипаж проезжал мимо.

Главная улица Гладстонополиса, проходящая через центр города, спускается с холма до уровня гавани. Когда судно подошло, мы начали подниматься на холм, но лошади продвигались очень медленно. Красвеллер сидел рядом со мной совершенно безмолвный. Я ехал дальше с вымученной улыбкой на лице, время от времени заговаривая с тем или иным соседом, когда мы встречались с ними. Я был вынужден быть в определенной степени жизнерадостным, но серьезным и торжественным в своей жизнерадостности. Я забирал этого человека домой на тот последний славный год, который он собирался провести в радостном предвкушении более счастливой жизни, и поэтому я должен быть жизнерадостным. Но это было всего лишь то, что нужно было разыграть, пьеса, которую должен был сыграть я, артист. Я так же должен быть торжественным, тихим, как церковный двор, скорбным, как могила, потому, что это было правдой. Почему я был вынужден играть роль, которая была так фальшива? На вершине холма мы встретили толпу людей, как молодых, так и старых, и я был рад видеть, что последние вышли поприветствовать нас. Но постепенно толпа стала такой многочисленной, что карета остановилась, и, встав, я жестом попросил окружающих пропустить нас. Однако мы все плотнее погружались в массы, и наконец мне пришлось вслух попросить, чтобы они разомкнулись и позволили нам ехать дальше.

– Господин президент, – сказал мне один пожилой джентльмен, городской кожевенник, – в гавань входит английский военный корабль. Я думаю, им есть что вам сказать.

– Мне есть что сказать! Что они могут мне сказать? – ответил я со всем достоинством, на которое был способен.

– Мы просто останемся и посмотрим, мы просто подождем несколько минут, – сказал другой старик. Это был бармен с красным носом, и пока он говорил, он занял место перед лошадьми. Я напрасно пытался надавить на кучера. Было бы неприлично делать это в такой момент, и, во всяком случае, что-то было обусловлено положением Красвеллера. В карете он молчал, но, взглянув на его лицо, я увидел, что он проявляет большой интерес к происходящему.

– Они начнут подниматься на холм, мистер Баннит, – сказал хозяин бара кожевнику, – как только выйдут из лодок.

– Да благословит Господь старый флаг во веки веков! – сказал мистер Баннит. – Я знал, что они нам не дадут никого сдать на хранение.

Так их секрет был раскрыт. Эти старики, кожевники, торговцы виски и тому подобное, отправились домой в Англию, чтобы получить помощь против собственного правительства! Всегда существовали отбросы общества, грязная, пузырящаяся, бессмысленная пена, люди вроде вечно пьяного старого хозяина бара, которые все еще покорно держались за старую страну, люди, которые ничего не знали о прогрессе и цивилизации, которые довольствовались тем, что ели и пили, и в основном последним.

– Вот они идут. Боже, благослови их золотые ленты! – сказал красноносый.

Да, они поднялись на холм, три позолоченных британских морских офицера, окруженные толпой британульцев.

Красвеллер видел все это, но не двинулся с места. Но он наклонился вперед, закусил губу, и я увидел, что его правая рука дрожит, когда он хватался за ручку кареты. Мне ничего не оставалось, как откинуться назад и сохранять спокойствие. Однако я прекрасно понимал, что наступает час отчаяния, сопротивления и поражения. Они поднялись и были встречены тремя оглушительными возгласами толпы, собравшейся вокруг кареты.

– Прошу прощения, сэр, – сказал один из троих, которого, как я потом узнал, звали вторым помощником, – вы президент этой республики?

– Да, – ответил я. – а кто вы?

– Я второй помощник на борту канонерской лодки Его Величества "Джон Брайт".

Я слышал об этом судне, названном так в честь доблестного офицера, который в начале века уселся на бочку с порохом и в одиночку подавил мятеж. За этот поступок он получил звание графа Брайта, но судно по-прежнему называлось "Джей Би" на протяжении всей его службы.

– И какое у вас ко мне дело, господин второй помощник?

– Наш капитан, капитан Баттлакс, свидетельствует вам свое уважение и надеется, что вы не откажетесь отложить эту интересную церемонию на день или два, пока он не сможет прийти и понаблюдать за ней. Он уверен, что мистер Красвеллер не будет возражать.

Затем он снял шляпу перед моим старым другом.

– Капитан и сам бы поднялся, но он не может покинуть корабль, пока не увидит, что его большая пушка установлена и находится в безопасности. Ему очень жаль, что он так бесцеремонен, но 250-тонная паровая махина требует большой осторожности.

– Установлена? – переспросил я.

– Ну да. Всегда необходимо, когда корабль отпустит якорь, навести пушку наиболее эффективным образом.

– Она ведь не выстрелит? – спросил Баннит.

– Нет, если не будет провокаций. Провод детонации находится у капитана под двойным замком в его собственной комнате. Если бы он только дотронулся до пружины, мы бы все здесь разлетелись на мелкие кусочки за меньшее время, чем вам понадобится, чтобы подумать об этом. На самом деле, вся эта сторона холма мгновенно превратилась бы в руины, на которых не осталось бы и следа человека.

Это прозвучало как угроза, которую я не мог вынести. И действительно, для себя мне было все равно, как скоро я могу погибнуть. Англия, с непревзойденной тиранией, послала одно из своих жестоких современных изобретений и угрожала всем нам кровью, ранами и убийствами, если мы не откажемся от нашей благодетельной современной теории. Это было злобное влияние интеллекта в применении к грубой силе, преобладающее над его благотворным влиянием в применении к человеколюбию. Чем был для меня "Джон Брайт", что он пришел сюда, готовый отправить меня в вечность своим кровожадным механизмом? Это дурной знак времени, времени, которое во многих отношениях вселяет надежду, что величайшие изобретения дня всегда принимают форму двигателей разрушения! Но что я мог сделать в этот момент? Я мог только продемонстрировать хладнокровие своего мужества, попросив кучера ехать дальше.

– Ради Бога, не надо! – сказал Красвеллер, вскакивая.

– Он не сдвинется ни на шаг, – сказал Баннит хозяину бара.

– Он не сдвинется ни на дюйм, – ответил тот. – Мы знаем, чего стоят наши драгоценные жизни, не так ли, мистер Баннит?

Что я мог сделать?

– Господин второй помощник, я должен считать вас ответственным за этот инцидент, – сказал я.

– Именно так. Я несу полную ответственность, если говорить об остановке этой кареты. Если бы, конечно, весь город был настроен в вашу пользу, и если бы этот джентльмен настоял на том, чтобы его увезли хоронить…

– Ничего подобного, – сказал Красвеллер.

– Тогда я думаю, что могу предположить, что капитан Баттлакс не станет стрелять из своей пушки. Но если вы позволите, я задам ему вопрос.

Затем он поднес минутный свисток ко рту, и я впервые увидел, что с него свисает тончайшая металлическая проволока, я бы сказал, нить шелка, только она была гораздо менее видима, которая тянулась от свистка, когда лейтенант шел с ним, и которая теперь связывалась с судном. Я, конечно, слышал об этом волосяном телефоне, но никогда прежде не видел, чтобы его использовали так эффективно. Впоследствии меня заверили, что один из офицеров корабля мог уйти на десять миль вглубь острова и все равно поддерживать связь со своим капитаном. Он прикладывал прибор попеременно то ко рту, то к уху, а затем сообщил мне, что капитан Баттлакс желает, чтобы вы все разошлись по домам.

– Я отказываюсь идти к себе домой, – сказал я.

Лейтенант пожал плечами.

– Кучер, как только толпа разойдется, вы поедете дальше.

Кучер, который был старым помощником в моем заведении, обернулся и посмотрел на меня с ужасом. Но вскоре он был выведен из затруднения. Баннит и хозяин бара распрягли лошадей и повели их вниз по склону. Красвеллер, как только увидел это, сказал, что, по его мнению, он может вернуться, так как не сможет идти дальше

– Нам осталось пройти всего три мили, – сказал я.

– Мне запрещено разрешать этому джентльмену идти пешком или в карете, – сказал лейтенант. – Я должен спросить, не окажет ли он капитану Баттлаксу честь подняться на борт и отобедать. И если бы я только мог уговорить вас, господин президент, сделать тоже самое.

На это я покачал головой в страстном отрицании.

– Хорошо, но он надеется, что скоро увидит вас по другому поводу.

Тогда я мало думал о том, сколько долгих дней мне придется провести с капитаном Баттлаксом и его офицерами, и какими приятными собеседниками я найду их, когда воспоминания о нынешнем унижении несколько смягчатся временем.

Красвеллер повернулся на пятках и пошел вниз по холму вместе с офицерами, вся толпа сопровождала их, а Баннит и хозяин бара ушли с лошадьми. Я не спускался с кареты, но вот он я, посаженный один, – президент Республики, оставленный на вершине холма в своей карете без средств передвижения! Оглянувшись, я увидел Джека, а вместе с ним даму, с головы до ног закутанную в черные одежды, с вуалью на лице, которую я узнал по маленькой круглой шляпке на ее голове – это была Ева. Джек подошел ко мне, но куда пошла Ева, я не видел.

– Может, пройдем к дому? – сказал он.

Я почувствовал, что его приход ко мне в такой момент был полон доброты, потому что я была как бы покинут всем миром. Затем он открыл дверцу кареты, и я вышел.

– Очень странно, что эти парни появились именно в этот момент, – сказал Джек.

– Когда все происходит очень странно, как ты это называешь, кажется, что это было преднамеренно.

– Но не их приход сегодня. Это не было преднамеренным, по крайней мере, насколько мне известно. Действительно, я даже не догадывался, что могут предпринять англичане.

– Считаешь ли ты правильным обращаться к врагам вашей страны за помощью против своей же страны? – спросил я об этом с большим возмущением, и отказался брать его за руку.

– О, но, сэр, Англия не наш враг.

– Не тогда, когда она приходит и мешает исполнению наших законов угрозами немедленного уничтожения нас, нашего города и наших граждан!

– Она бы никогда этого не сделала. Я не думаю, что эта большая пушка даже заряжена.

– Тем более презренными являются их действия. Они угрожает нам ложью в своих устах.

– Я ничего не знаю об этом, сэр. Может быть, там все в порядке с пушкой, и порохом, и двадцатью тоннами железной дроби. Но я уверен, что она не выстрелят из нее в нашей гавани. Они говорят, что каждый выстрел стоит две тысячи пятьсот фунтов и что износ судна составляет еще две тысячи. Есть вещи настолько ужасные, что если вы только создадите веру в них, этого будет достаточно без доказательств. Я полагаю, мы можем спуститься. Красвеллер ушел, и вам нечего больше делать без него.

Это было правдой, и поэтому я приготовился спуститься с холма. Мое положение президента Республики действительно требовало определенной доли личного достоинства, и как я должен был поддерживать его в таких обстоятельствах?

– Джек, – сказал я, – это признак благородного ума – сносить оскорбления без раздражительности. Поскольку наших лошадей увели, а Красвеллер и толпа ушли, мы последуем за ними. Затем я взял его под руку и, спускаясь с холма, я практически радовался, думая, что Красвеллера пощадили.

– Сэр, – сказал Джек, когда мы шли, – я хочу вам кое-что сказать.

– Что же?

– Нечто чрезвычайно важное для меня! Я никогда не думал, что мне так повезет объявить вам то, что я сейчас должен сказать. Я даже не понимаю, стою ли я на голове или на пятках. Ева Красвеллер обещала быть моей женой.

– Действительно?

– И вы сделаете нас счастливыми, дав нам свое разрешение.

– Я даже не думал, что она попросит об этом.

– Она должна спросить своего отца, раз с ним все в порядке. Когда я разговаривал с ним этим утром, он сказал, что его разрешение не будет стоить ничего, поскольку его собираются увести и поместить на хранение. Конечно, я сказал ему, что все это ничего не значит.

– Ничего не значит! Какое право вы имели так говорить?

– Что ж, сэр, вы видите, что некоторые из нас были настроены весьма решительно. Ева сказала, что никогда не позволит мне даже разговаривать с ней, пока жизнь ее отца была в опасности. Она вообще ненавидела этого негодяя Граундла за то, что тот хотел избавиться от него. Я поклялся ей, что сделаю все, что в моих силах, и она сказала, что если я добьюсь успеха, то… она сможет полюбить меня. Что было делать парню?

– Что же ты сделал?

– Я все обсудил с сэром Кеннингтоном Овалом, который является капитаном команды и он телеграфировал своему дяде, который является секретарем по благотворительности или что-то в этом роде, дома.

– Англия – это не твой дом, – сказал я.

– Мы все так об этом говорим.

– И что он сказал?

– Ну, он отплыл домой, а "Джона Брайта" прислали сюда. Но это была всего лишь случайность, что все произошло в этот самый день.

И это был метод, которым все должно управляться в Британуле! Из-за того, что юноша влюбился в хорошенькую девушку, все богатство Англии должно было быть использовано в самых гнусных целях, и великая нация должна была осуществлять свою тиранию над маленькой страной, в которой говорили на ее родном языке и следовали ее собственным обычаям! Во всех отношениях у Англии были основания гордиться своим младшим ребенком. Мы, британульцы, прославились интеллектом, нравственностью, здоровьем и процветанием. Мы продвинулись на шаг вперед и приняли Установленный срок. Затем, по зову этого парня, должен был быть послан левиафан войны, чтобы сокрушить нас, если мы не согласимся отказаться от заветного убеждения наших сердец! Когда я думала обо всем этом, идя по улице, держась за руку Джека, я должна была спросить себя, был ли Установленный срок заветным убеждением наших сердец. Несомненно, у некоторых это было так, и я смог силой своей воли, и отчасти также алчностью и торопливостью молодых людей, добиться того, чтобы мои желания возобладали в обществе. Я не был убежден, что примирился с использованием этой алчности с целью достижения цели, которую я считал абсолютно прекрасной. Но искреннее убеждение не было сильной стороной у людей. Я был вынужден признаться в этом. Действительно убеждение было сильно у кого-либо еще, кроме меня? Разве я не был в положении пастуха, который гнал овец на пастбище, которое было им неприятно? Ешьте, о овцы, и вам в свое время понравится еда – вам или ягнятам, которые придут за вами! Какие овцы пойдут на неприглядные пастбища, не имея никаких надежд, кроме тех, что им были предложены? И все же я был прав. Пастбище было лучшим, что изобретательность человека нашла для содержания овец.

– Джек, – сказал я, – какой же ты бедный, глупый, страдающий от любви мальчишка!

– Осмелюсь сказать, что да, – кротко сказал Джек.

– Ты противопоставляешь поцелуи хорошенькой девушки, которая, возможно, станет тебе хорошей женой, и, опять же, может стать и плохой женой, всему миру с оружием в руках.

– Я совершенно уверен в этом, – сказал Джек.

– Уверен в чем?

– Что во всей Британуле не найдется человека, у которого была бы такая жена, как Ева.

– Это означает, что ты влюблен. И поскольку ты влюблена, ты должна отказаться не только от своего отца, потому что в таком романе, который ни к чему не приведет…

– О, но это так, я так много думал об этом.

– Я вам очень благодарен. Но вы должны противопоставить себя величайшему движению, созданному от имени человеческой расы на протяжении веков, вы должны противопоставить себя…

– Галилею и Колумбу, – предложил он, цитируя мои слова с большой жестокостью.

– Современному Галилею, сэр, Колумбу этого века. И вы должны победить их! Я, отец, должен подчиниться сыну; Я – президент пятидесяти семи лет, – школьнику двадцати одного года; Я – вдумчивый мужчина, – легкомысленному мальчишке! Я поздравляю вас, но я не поздравляю мир с крайней глупостью, которая все еще руководит его действиями.

Затем я оставил его и, войдя в свой кабинет, сел и заплакал от боли разбитого сердца.

Глава IX. Новый губернатор

– Итак, – сказал я себе, – из-за Джека и его любви все устремления моей жизни рухнут! Вся мечта моего существования, которая была так близка к осуществлению наяву, должна быть жестоко развеяна, потому что мой собственный сын и сэр Кеннингтон Овал договорились между собой, что хорошенькая девушка должна поступать по-своему.

Когда я думал об этом, мне казалось, что фортуна обладает столь чудовищной жестокостью и могуществом, которым она никогда не могла бы позволить проявиться в мире, не полностью отданном на откуп несправедливости. Именно из-за этого я и плакал. Я плакал при мысли о том, что дух честности до сих пор так мало преобладал в мире. Здесь, в наших водах, находился ужасный проводник британской мощи, посланный министром британского правительства, так называемым министром милосердия, по горькой случайности, по просьбе племянника этого министра, чтобы грубой силой подавить самый благотворительный проект для управления миром, который когда-либо создавал человеческий разум. Именно в этом заключалось мучение от удара.

Я оставался здесь один в течение многих часов, но должен признать, что перед тем, как покинуть покои, я постепенно заставил себя взглянуть на это дело в другом свете. Если бы Ева Красвеллер не была хорошенькой, если бы Джек все еще учился в колледже, если бы сэр Кеннингтон Овал остался в Англии, если бы мистеру Баннету и бармену не удалось остановить мой экипаж на холме, – удалось ли бы мне организовать окончательный отъезд моего старого друга? Это был вопрос, который я должен был задать себе. И даже если бы мне удалось довести свой успех до этого, разве я не показался бы убийцей своим согражданам, если бы за его уходом не последовали чередой все остальные, пока не подошла бы моя очередь? Если бы Красвеллер ушел, и система была бы остановлена, разве я не должен был бы казаться убийцей даже самому себе? И какая была надежда, какие разумные ожидания на то, что системе будет позволено существовать честно?

Нужно понимать, что я, я сам, ни на мгновение не сворачивал с пути. Но хотя я был достаточно силен, чтобы выдвинуть эту идею, я был недостаточно силен, чтобы вынести чрезмерную резкость мнений окружающих меня людей, когда я должен был применить против тех, кто мне дорог, предписания нового закона. Если бы я мог в душе перепрыгнуть через тридцатилетний промежуток и сам был бы помещен в надлежащем порядке, я мог бы увидеть, что моя память была бы забальзамирована теми, кто совершил великие дела для своих сограждан. Колумб, и Галилей, и Ньютон, и Харви, и Уилберфорс, и Кобден, и тот великий Бантинг, который так надежно спас всех нас от ужасов ожирения, не были бы удостоены более блестящих почестей, чем те, которые были бы оказаны имени Невербенда. Таково было мое честолюбие, такова была моя надежда. Но необходимо, чтобы целая эпоха была перенесена в некоторую близость к реформатору, прежде чем появится достаточно большое пространство для его действий. Если бы телеграф был изобретен во времена Древнего Рима, приняли бы римляне его или побили бы Уитстоуна камнями? Так размышляя, я решил, что опередил свой век и должен понести положенное наказание.

Приехав домой, в свою собственную резиденцию, я обнаружила, что наш салон был заполнен блестящей компанией. Обычно мы не пользовались этой комнатой, но, войдя в дом, я услышал шум разговора и вошел. Там сидел капитан Баттлакс, красивый, в треуголке, с эполетами и золотой тесьмой. Он поднялся мне навстречу, и я увидела, что это красивый высокий мужчина лет сорока, с решительным лицом и обаятельной улыбкой.

– Господин президент, – сказал он, – я командую канонерской лодкой ее Величества "Джон Брайт" и пришел засвидетельствовать свое почтение дамам.

– Я уверен, что дамы испытывают огромное удовольствие, видя вас. Я оглядел комнату и там, вместе с другими нашими добропорядочными гражданами, увидел Еву. Говоря это, я отвесил ему грациозный поклон и, думаю, своей манерой обращения показал ему, что не держу зла на него лично.

– Я прибыл к вашим берегам, господин президент, с целью посмотреть, как идут дела в этом отдаленном уголке мира.

– Дела шли, капитан Баттлакс, довольно хорошо до сегодняшнего утра. У нас здесь, как и везде, есть свои маленькие трудности, и розовой водой всего не добьешься. Но в целом мы процветающий и довольный народ.

– Теперь мы вполне довольны, капитан Баттлакс, – сказала моя жена.

– Вполне удовлетворены, – сказала Ева.

– Я уверен, что мы все в восторге от того, что дамы говорят в такой приятной манере, – сказал первый лейтенант Кросстрис, офицер, с которым я с тех пор стал особенно близок.

Затем в разговоре наступила небольшая пауза, и я почувствовал себя обязанным сказать что-то по поводу жестокого вмешательства, которому я подвергся этим утром. Но это что-то должно быть непринужденным по своей природе. Я ни в коем случае не должен был показывать в такой компании, как сейчас, сильные чувства, которые владели моим умом.

– Вы понимаете, капитан Баттлакс, что между всеми нами существует небольшое расхождение во мнениях относительно церемонии, которая должна была состояться сегодня утром. Дамы, в соответствии с той мягкостью сердца, которая им свойственна, на одной стороне; а мужчины, которым приходится управлять миром, – на другой. Несомненно, со временем дамы последуют за…

– Их хозяевам, – сказала миссис Невербенд. – Несомненно, мы сделаем это, когда нам придется жертвовать только собой, но никогда, когда вопрос касается наших мужей, наших отцов и наших сыновей.

Это была достаточно красивая речь, и она удостоилась горячих комплиментов офицеров "Джона Брайта".

– Я не хотел, – сказал капитан Баттлакс, – затрагивать общественные темы в такой момент, как сейчас. Я здесь только для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение как посланник от Великобритании к Британуле, поздравить вас всех с победой в крикете и сказать, как громко хвалят мистера Джона Невербенда-младшего за его мастерство и галантность. Сила его руки уже стала предметом обсуждения во всех клубах и гостиных на родине. Мы получили подробности всего этого дела по водной телеграмме еще до того, как Джон Брайт отправился в путь. Миссис Невербенд, вы должны гордиться своим сыном.

Джек стоял в дальнем углу комнаты, разговаривая с Евой, и теперь был вынужден замолчать от его похвал.

– Сэр Кеннингтон Овал – очень хороший игрок, – сказала моя жена.

– А милорд Мэрилебон ведет себя как британский пэр, – сказала жена мэра Гладстонополиса, дама, на которой он женился в Англии и которая не входила там в самые высокие круги.

Затем мы вспомнили о гостеприимстве острова, и пригласили офицеров "Джона Брайта" отобедать с нами на следующий день. Я, моя жена и сын, двое Красвеллеров и еще три или четыре человека согласились в ответ отобедать на борту корабля еще через день. Ко мне лично была проявлена крайняя вежливость. Казалось, что со мной обращались почти с королевской честью. Я чувствовал, что это было оказано мне как президенту республики, и старался вести себя с таким сочетанием скромности и достоинства, которое соответствовало случаю, но я не мог не чувствовать, что чего-то не хватает в простоте моей обычной жизни. Моя жена, недолго думая, приготовила для джентльменов очень хороший ужин. Включая капеллана и хирурга, их было двенадцать, и она пригласила двенадцать самых красивых девушек Гладстонополиса, чтобы встретить их. Это, по ее словам, было настоящим гостеприимством, и я не уверен, что не согласился бы с ней. Потом были трое или четверо видных мужчин общины со своими женами, которые по большей части были отцами и матерями молодых леди. Мы сели ужинать в количестве тридцати шести человек, и я думаю, что мы сильно отличались от тех обычных колониальных банкетов, на которые старейшины приглашаются только для того, чтобы встретить уважаемых гостей. Офицеры были в основном молодыми людьми, и большего шума голосов, я возьму на себя смелость утверждать, никогда не было слышно в банкетном зале, чем за нашим обеденным столом. Ева Красвеллер была королевой вечера, и она была так радостна, так красива и так величественна, как только может быть королева. Во время праздника я раз или два оглядывался на старика Красвеллера. Весь вечер он был спокоен и, можно сказать, молчалив, но по его изменившемуся лицу я понял, насколько сильна страсть к жизни, живущая в человеческой груди.

– Ваша невеста, похоже, все делает по-своему, – сказал капитан Баттлакс Джеку, когда дамы наконец удалились.

– О да, – сказал Джек, – а я никогда. Но я собираюсь провести свои подачи ближайшее время.

Никто, кроме меня, не сможет себе представить, через что пришлось пройти миссис Невербенд, чтобы приготовить птиц, зверей и рыб, не говоря уже о тарталетках и желе, для ужина в тот день, но надо признать, что она выполнила свою задачу с полным успехом. Мне также рассказывали, что после того, как приглашения были написаны, ни одной модистке в Британуле не удалось поспать ни минуты, прежде чем дамы собирались в нашей гостиной, но и их усилия увенчались заметным успехом.

На следующий день некоторые из нас отправились на борт "Джона Брайта" на ответный ужин, и офицеры сделали его очень приятным. Жизнь на борту "Джона Брайта" чрезвычайно хороша, как я имел случай убедиться на многих обедах, съеденных там с того дня. Когда я сидел по правую руку от капитана Баттлакса, который был президентом республики, а моя жена – по левую, я не думал, что когда-нибудь проведу на корабле больше месяца или напишу на нем этот отчет обо всех моих мыслях и всех моих неприятностях, связанных с Установленным сроком. После ужина капитан Баттлакс выпил за мое здоровье, сделав мне множество ничего не значащих комплиментов, в которых, однако, я заметил, не было никаких упоминаний об особых делах моего президентства; и он закончил словами, что хотя он из вежливости и с максимально возможной готовностью предложил тост за мое здоровье, он не будет ждать от меня обратного жеста. И тут же, как только он сел, поднялся джентльмен, с которым я не был знаком до этого дня, и предложил тост за здоровье миссис Невербенд и дам Британулы. Теперь, несмотря на слова капитана, я, несомненно, намеревался произнести речь. Когда президент республики пьет за свое здоровье, это, как я полагаю, его долг. Но тут джентльмен поднялся с быстротой, которая в тот момент показалась мне преднамеренной. Во всяком случае, мое красноречие было прервано. Джентльмена звали сэр Фердинандо Браун. Он был одет в простую черную одежду и явно не принадлежал к числу офицеров корабля, но я не мог не заподозрить в тот момент, что он был в какой-то особой степени причастен к миссии, с которой была отправлена канонерская лодка. Он сидел по левую руку от миссис Невербенд и в некотором смысле казался главным человеком в этом собрании. Тем не менее, он поднял бокал за здоровье миссис Невербенд и дам, а капитан тут же вызвал оркестр, чтобы тот сыграл какую-нибудь модную мелодию. После этого уже не было никаких попыток заговорить. После ужина мы еще некоторое время посидели с офицерами, а затем отправились на берег.

– Сэр Фердинандо и я, – сказал капитан, пожимая нам руки, – окажем себе честь нанести вам визит в административном кабинете завтра утром.

Я отправился домой спать с предчувствием зла в сердце. Действительно, предчувствие! Сколько зла, настоящего свершившегося зла, происходило со мной в течение последних нескольких дней! Все надежды, ради которых я жил, как я тогда говорил себе, были внезапно уничтожены приходом этих людей, которым я был так приятен, и которые, в свою очередь, были так приятны мне! Что мне теперь оставалось делать, кроме как лечь и умереть? И смерть, о которой я мечтал, увы, не могла быть той истинной, умиротворяющей смертью, которая, как нам кажется, может положить конец или, во всяком случае, изменить все наши мысли. Умереть было не к чему, но жить, как покойный президент республики, который так высоко ставил свои стремления, было бы действительно очень грустно. Служить в качестве президента мне оставалось еще два года, но теперь мне пришло в голову, что я не смогу выдержать эти два года длительного номинального правления. Я стану посмешищем для народа, и в этом качестве мне следовало бы спрятать голову. Когда этот капитан увезет себя и свое судно обратно в Англию, я удалюсь на маленькую ферму, которой владел в самой дальней части острова, и там в уединении закончу свои дни. Миссис Невербенд должна поехать со мной или остаться, если ей так угодно, в Гладстонополисе. Джек станет счастливым мужем Евы и останется среди суетливых забот алчущего мира. Красвеллер, триумфатор, жил бы и, наконец, умер среди отар и стад Литтл-Крайстчерча. У меня тоже было бы маленькое стадо, небольшая своя отара, не окруженная такой славой, как в Литтл-Крайстчерче, не имеющая ничего общего ни с богатством, ни с пейзажем, ни с окрестностями, и там, пока Бог не заберет меня, я проводил бы вечера своей жизни. Подумав обо всем этом, я лег спать.

На следующее утро в палате представителей было объявлено о прибытии сэра Фердинандо Брауна и капитана Баттлакса. Я уже пару часов был там на своей работе, но сэр Фердинандо извинился за ранний визит. Когда он вошел в комнату и сел на предложенный ему стул, мне показалось, что в этом случае он был более великим человеком из них двоих – или, возможно, мне следовало бы сказать, из троих. И все же раньше он не приезжал на берег навестить меня и не присутствовал на нашем маленьком званом ужине.

– Мистер Невербенд, – начал капитан, и я заметил, что до этого момента он обычно обращался ко мне как к президенту, – нельзя отрицать, что мы прибыли сюда с неприятной миссией. Вы приняли нас со всей той вежливостью и гостеприимством, за которые так высоко ценится ваша репутация в Англии. Но вы должны отдавать себе отчет в том, что мы намеревались вмешаться в то, что вы должны рассматривать как выполнение своего долга.

– Это долг, – сказал я. – Но ваша сила настолько превосходит все, что я могу противопоставить, что заставляет нас здесь почувствовать, что нет ничего постыдного в том, чтобы уступить ей. Поэтому мы можем быть вежливыми, пока подчиняемся. Без сомнения, если бы ваши силы были только вдвое или втрое больше наших, я счел бы своим долгом сражаться с вами. Но как может маленькое государство, которому всего несколько лет, расположенное на маленьком острове, удаленном от всех центров цивилизации, соперничать по какому-либо вопросу с владельцем огромной 250-тонной поворотной пушки?

– Все это совершенно верно, мистер Невербенд, – сказал сэр Фердинандо Браун.

– Я могу позволить себе улыбаться, потому что я абсолютно бессилен перед вами, но тем не менее я чувствую, что в вопросе, в котором речь идет о мировом прогрессе, я, или, скорее, мы, были подавлены грубой силой. Вы пришли к нам, угрожая абсолютным уничтожением. Заряжено ваше орудие или нет, не имеет большого значения.

– Оно определенно заряжено, – сказал капитан Баттлакс.

– Тогда вы зря потратили свой порох и снаряд. Подобно разбойнику с большой дороги, вам было бы достаточно просто сказать слабым и трусливым, что ваше орудие готово выстрелить, когда потребуется. По правде говоря, капитан Баттлакс, я не думаю, что вы превосходите нас храбростью, чем мыслями и практической мудростью. Поэтому я чувствую себя вполне способным, как президент этой республики, принять вас с учтивостью, подобающей слугам дружественного союзника.

– Очень хорошо сказано, – сказал сэр Фердинандо.

Я поклонился ему.

– А теперь, – продолжил он, – не ответите ли вы мне на один вопрос?

– Хоть на дюжину, если вам угодно их задать.

– Капитан Баттлакс не может долго оставаться здесь с этой дорогой игрушкой, которую он держит запертой где-то среди своих треуголок и белых перчаток. Я могу заверить вас, что он даже не позволил мне увидеть спусковой крючок с тех пор, как я был на борту. Но 250-тонные орудия действительно стоят денег, и "Джон Брайт" должен выйти в море и сыграть свою роль в других частях земного шара. Что вы намерены делать, когда он заберет свой карманный пистолет?

Я немного подумал, какой ответ мне лучше всего было бы дать на этот вопрос, и молчал всего минуту или две.

– Я немедленно приступлю к выполнению закона о Установленном сроке.

Я чувствовал, что моя честь требует, чтобы на такой вопрос я не давал другого ответа.

– И это вопреки желаниям, как я понимаю, значительной части ваших сограждан?

– Пожелания наших сограждан были неоднократно озвучены большинством голосов в Ассамблее.

– В вашей Конституции есть только одна палата представителей, – сказал сэр Фердинандо.

– Одной палаты, по-моему, вполне достаточно.

Я приступил к объяснению теории, на основе которой была сформирована Британульская конституция, когда сэр Фердинандо прервал меня.

– Во всяком случае, вы должны признать, что второй палаты у вас нет для защиты от внезапного действия первой. Но нам не нужно обсуждать все это сейчас. Вы намерены провести в жизнь свой Установленный срок как только "Джон Брайт" отбудет?

– Конечно.

– И вы, насколько мне известно, достаточно авторитетны среди здешних людей, чтобы позволить себе это?

– Я думаю, что да, – сказал я, скромно соглашаясь с утверждением, которое, как я чувствовал, во многом делало мне честь. Но я покраснел из-за того, что это было неправдой.

– Тогда, – сказал сэр Фердинандо, – ему ничего не остается, кроме как взять вас с собой.

Когда я услышал эти слова, меня охватил внезапный шок, который превзошел все, что я когда-либо испытывал. Меня, президента иностранного государства, первого офицера народа, с которым Великобритания была в мире, капитан одной из ее канонерских лодок должен пленить, увезти в спешке непонятно куда и оставить страну неуправляемой, без президента, еще не избранного на мое место! И я, глядя на это дело со своей собственной точки зрения, был мужем, главой семьи, человеком, в значительной степени заинтересованным в бизнесе, я должен был быть уведен в рабство, я, который не сделал ничего плохого, не нарушил никакого закона, который действительно был заметен своей приверженностью своим обязанностям! Никакое противодействие, когда-либо оказываемое Колумбу и Галилею, не могло сравниться с этим по дерзости и притеснению. Я, президент свободной республики, избранный всем ее народом, избранный хранитель ее официальной жизни, – меня должны были похитить и увезти на военном корабле, потому что, черт возьми, меня сочли слишком популярным, чтобы править страной! И это было сказано мне в моем собственном кабинете в палате представителей, в самом святилище общественной жизни, полным румяным джентльменом в черном сюртуке, о котором я до сих пор ничего не знал, кроме того, что его фамилия Браун!

– Сэр, – сказал я после паузы и, повернувшись к капитану Баттлаксу, обратился к нему, – я не могу поверить, что вы, как офицер британского флота, совершите какой-либо акт настолько жестокой тирании и такой вопиющей несправедливости, как тот, который обозначил этот джентльмен.

– Вы слышали, что сказал сэр Фердинандо Браун, – ответил капитан Баттлакс.

– Я не знаком с этим джентльменом, за исключением того, что был представлен ему за вашим гостеприимным столом. Сэр Фердинандо Браун для меня – просто сэр Фердинандо Браун.

– Сэр Фердинандо в последнее время был нашим британским губернатором в Ашанти, где он, как я могу искренне сказать, сыскал лестное мнение у самых разных людей. Теперь он был послан сюда с этой деликатной миссией, и никому нельзя было поручить ее выполнение с более безупречной честью.

Это было просто мнение капитана Баттлакса, высказанное в присутствии самого джентльмена, которого он так хвалил.

– Но в чем заключается эта деликатная миссия? – спросил я.

Затем сэр Фердинандо рассказал всю свою историю, которую, я думаю, следовало рассказать до того, как меня пригласили поужинать с ним в компании капитана на борту корабля. Меня должны были забрать и перевезти в Англию или куда-нибудь еще – или утопить во время путешествия, не имело значения, что именно. Это был первый шаг, который нужно было предпринять для осуществления тиранического, незаконного и в целом зловредного намерения британского правительства. Затем Британульская республика должна была быть объявлена несуществующей, британский флаг должен был быть поднят, а в палатах исполнительной власти появиться британский губернатор! Этим губернатором должен был стать сэр Фердинандо Браун.

Я заплутал в лабиринте изумления, пытаясь разглядеть происходящее со всех сторон. Сейчас, в конце двадцатого века, можно ли было довести угнетение до такой степени, как эта?

– Джентльмены, – сказал я, – вы могущественны. Этот маленький инструмент, который вы спрятали в своей каюте, делает вас хозяином над всеми нами. Оно было изготовлено благодаря изобретательности людей, способных господствовать над материей, но совершенно бессильных перед разумом. Что касается меня, то вряд ли нужно говорить, что это было бы неэффективно. Хотя вы и разнесли бы меня на атомы, из них возникли бы те мнения, которые полностью заставили бы замолчать вашу артиллерию. Но страх перед ней для большинства гораздо сильнее, чем сам факт обладания им.

– Вы можете быть совершенно уверены, что он там есть, – сказал капитан Баттлакс, – и что я могу использовать его так, чтобы наполовину стереть с лица земли ваш город в течение двух минут после моего возвращения на борт.

– Вы предлагаете похитить меня, – сказал я. – Что стало бы с вашим орудием, если бы я похитил вас?

– Лейтенант Кросстрис получил запечатанный приказ и практически знаком с механизмом орудия. Лейтенант Кросстрис – очень доблестный офицер. Один из нас всегда остается на борту, в то время как другой находится на берегу. Он даже не подумает, что уничтожит и меня тоже, выполняя приказы.

– Я хочу заметить, – продолжил я, – что, хотя эта власть находится в ваших руках и в руках вашей страны, ее использование выдает не только тиранию нравов, но и бедность и подлость духа.

Здесь я поклонился сначала одному джентльмену, а затем другому.

– Это просто соперничество между грубой силой и душевной мощью.

– Если вы посмотрите на соперничество по всему миру, – сказал сэр Фердинандо, – то, как правило, обнаружите, что сильным батальонам уделяется самое большое уважение.

– Какое мировое беззаконие раскрывает подобная речь! – сказал я, все еще повернувшись к капитану, ибо, хотя я бы и раздавил их обоих своими словами, если бы это было возможно, моя неприязнь сосредоточилась на сэре Фердинандо. Это был человек, который выглядел так, словно все должно было подчиняться его убогой философии, и мне показалось, что он наслаждался проявлением власти, которую случай предоставил в его распоряжение.

– Вы позволите мне предположить, – сказал он, – что это вопрос мнения. Тем временем, у моего друга капитана Баттлакса есть охрана из пятидесяти морских пехотинцев, которые окажут вам уважение и сопроводят вас на борт на двух корабельных катерах. Все, что может быть сделано для вашего размещения и комфорта, любая роскошь, которая может быть предоставлена, чтобы утешить президента этой почившей республики, будет предоставлена. Но, мистер Невербенд, вам необходимо поехать в Англию и позвольте мне заверить вас, что ваш отъезд не может быть ни предотвращен, ни отсрочен нелюбезными словами, сказанными в адрес будущего губернатора этой процветающей колонии.

– Мои слова, во всяком случае, менее невежливы, чем слова морской пехоты капитана Баттлэкса, и я утверждаю, что они стали необходимыми из-за поведения вашей страны в этом вопросе. Если бы я выполнял ваши приказы, не высказывая своего собственного мнения, то, похоже, в дальнейшем делал бы это охотно. Я говорю, что английское правительство – тиран, и что вы – орудия его тирании. Теперь вы можете приступать к своим обязанностям.

– Поскольку все было мирно улажено, – сказал сэр Фердинандо с улыбкой, – я попрошу вас ознакомиться с документом, которым эта обязанность была возложена на меня.

Затем он достал из кармана письмо, адресованное ему герцогом Хэтфилдом как министром по делам колоний короны, и дал его мне прочесть. В письме говорилось следующее:

"Министерство по делам колоний, Королевские колонии,

15 мая 1980 года.

Сэр, – Я имею честь сообщить вашему превосходительству, что вы назначены губернатором колонии Короны, которая называется Британула. Особые обстоятельства этой колонии известны вашему превосходительству. Несколько лет назад, после отделения Новой Зеландии, жители Британулы попросили позволить им самим управлять своими делами, и тогдашний министр счел целесообразным удовлетворить их просьбу. С тех пор страна, несомненно, процветает, и с материальной точки зрения не дает нам оснований для сожалений. Но при выборе конституции британульцы, к сожалению, позволили себе только одно совещательное собрание, и отсюда возникли их нынешние трудности. Должно быть, в таких обстоятельствах сырые решения должны быть приняты как законы без гарантии дальнейшего обсуждения и размышления. В настоящее время принят закон, который, если бы он был приведен в действие, стал бы отвратительным для всего человечества. Предполагается уничтожать всех, кто достигнет определенного возраста. Аргументы, выдвигаемые для оправдания столь странной меры, не нуждаются в подробном объяснении. Она основана на признанной слабости тех, кто переживет тот период жизни, когда человек перестает работать. Эта ужасная доктрина была принята по совету красноречивого гражданина республики, который в настоящее время является ее президентом, и чья популярность в обществе, похоже, настолько велика, что, в соответствии с его взглядами, даже эта мера будет осуществлена, если только Великобритания не вмешается.

Вам предлагается немедленно отправиться на Британулу, вновь присоединить остров и приступить к исполнению обязанностей губернатора колонии короны. Предполагается, что тем жертвам, которые согласились на самоубийство, будет предоставлен год испытательного срока. Поэтому вы прибудете туда в достаточный срок, чтобы предотвратить первое кровопролитие. Но предполагается, что вы встретите трудности, мешающие вам сразу же войти в правительство. Популярность их президента, мистера Невербенда, настолько велика, что, если его оставить на острове, ваше превосходительство обретет опасного соперника. Поэтому желательно, чтобы вы постарались получить информацию о его намерениях; и если от Установленного срока не откажутся вовсе, при ясном убеждении в его жестокости со стороны жителей в целом, вы должны сделать так, чтобы он был увезен и доставлен в Англию.

Чтобы вы могли осуществить это, капитану Баттлаксу с канонерской лодки Его Величества "Джон Брайт" было поручено провести вас. "Джон Брайт" вооружена оружием огромной силы, против которого люди Британулы не смогут одержать верх. Вы возьмете с собой 100 человек из полка северо-западного Бирмингема, что, вероятно, будет вполне достаточно для вашей собственной безопасности, поскольку считаем, что если мистер Невербенд будет отозван, народ легко вернется к своим старым привычкам повиновения.

Что касается самого мистера Невербенда, то правительство Его Величества особенно желает, чтобы к нему относились со всем уважением, и чтобы ему были оказаны те почести, которые полагаются президенту дружественной республики. Следует ожидать, что он не позволит себе совершить вынужденный визит в Англию без некоторого противодействия, но в интересах человечества считается настолько важным, чтобы эта схема Установленного срока не была осуществлена, что Правительство Его Величества считает, что его отсутствие в Британуле должно быть на некоторое время гарантировано. Поэтому вы отправите его, но позаботитесь о том, чтобы, насколько это в силах вашего превосходительства, к нему относились со всем уважением и гостеприимством, которые были бы ему приличествующими, если бы он все еще был президентом союзной республики.

Капитан Баттлакс, с корабля "Джон Брайт", наверняка получил письмо того же содержания от первого лорда Адмиралтейства, и вы найдете его готовым сотрудничать с вашим превосходительством во всех отношениях. Имею честь быть, сэр, покорнейшим слугой вашего превосходительства,

Хэтфилд."

Я прочитал это с большим вниманием, пока они сидели молча.

– Я понимаю написанное и это все, полагаю, что мне нужно сказать по этому вопросу. Когда вы намерены отплыть на "Джоне Брайте"?

– Мы уже развели пары, и наши матросы поднимают якоря. Вас устроит двенадцать часов?

– Прямо сегодня! – воскликнул я.

– Я думаю, что мы должны двинуться в путь именно сегодня, – сказал капитан.

– Если так, вы должны быть довольны тем, что заберете мой труп. Уже почти одиннадцать.

– Полдесятого, – сказал капитан, посмотрев на часы.

– И у меня нет никого, кому я мог бы передать бумаги правительства.

– Я с удовольствием возьму это на себя, – сказал сэр Фердинандо.

– Без сомнения, – ничего не зная о структуре и органах нашего правительства, или…

– Они, конечно, все должны быть изменены.

– Или о привычках наших людей. Это совершенно невозможно. Мне тоже нужно уладить сложные дела всей моей жизни, оставить жену и сына, хотя я ни на минуту не допускаю мысли, что буду заниматься этими личными делами, когда речь идет о государственной службе. Но названное вами время настолько неразумно, что вызывает чувство ужаса перед вашей тиранией.

– Чувство ужаса возникло бы и на другом берегу, – сказал сэр Фердинандо, – при мысли о том, что вы можете наделать, если сбежите от нас. Я не думаю, что моя голова останется на моих собственных плечах, если бы случилось так, что, пока я на острове, старика казнили бы в соответствии с вашей системой.

Увы! Я не мог не почувствовать, как мало он знал о настроениях, царивших в Британуле, как ошибочно было его представление о моей власти и как сильна была та любовь к жизни, которая проявилась в городе, когда приблизился час низложения. Все это я едва ли мог объяснить ему, поскольку таким образом я должен был дать ему самое сильное доказательство против моей собственной философии. И все же мне необходимо было что-то сказать, чтобы он понял, что в этой внезапной высылке нет необходимости. И в этот момент мне вдруг пришла в голову мысль, что было бы хорошо, если бы я отправился в Англию и там снова начал свою карьеру, как Колумб, после различных препятствий, возобновил свою, и что я должен попытаться повести за собой жителей Великобритании, как я уже повел за собой более быстро соображающих жителей Британулы. И чтобы я мог это сделать, я подготовил эти страницы, написав их на борту канонерской лодки Его Величества "Джон Брайт".

– Вашей мощи достаточно, – сказал я.

– Мы не уверены в этом, – сказал сэр Фердинандо. – Всегда нужно быть на чеку.

– Неужели вы так боитесь того, что может сделать один старик, – вы с вашими 250-тонными орудиями, и вашей гвардией морских пехотинцев, и вашими солдатами с северо-запада Бирмингема?

– Это зависит от того, кем и чем может быть этот старик.

Это была первая комплиментарная речь, которую произнес сэр Фердинандо, и я должен признать, что она была действенной. После этого я уже не чувствовал такой сильной неприязни к этому человеку, как раньше.

– Мы не хотели бы причинить вам неприятности, мистер Невербенд.

Я пожал плечами.

– Излишне неприятными, я бы сказал. Вы же человек слова.

Тут я поклонился ему.

– Если вы дадите нам обещание встретиться с капитаном Баттлаксом здесь завтра в это время, мы растянем время и отложим отплытие "Джона Брайта" на двадцать четыре часа.

На это я снова яростно возразил, и наконец, в качестве крайней милости, мне было разрешено отплыть на целых два дня позже.

Хитрость людей, разбирающихся в делах старого восточного мира, печально известна. Впоследствии я узнал, что кочегары на корабле только делали вид, что разжигают огонь, а матросы – что поднимают якоря, чтобы их действия были видны, чтобы я мог подумать, что получил большую услугу из рук моих врагов. И этот план был принят также для того, чтобы вырвать у меня обещание, что я уйду с миром. Во всяком случае, я дал обещание и дал этим двум джентльменам слово, что буду присутствовать там, в своем собственном кабинете, в тот же час в ближайший день.

– А теперь, – сказал сэр Фердинандо, – когда этот вопрос между нами решен, позвольте мне сердечно пожать вам руку и выразить мое глубокое восхищение вашим характером. Я не могу сказать, что согласен с вами в теории относительно Установленного срока, моя жена и дети не смогли бы, я уверен, вынести, чтобы меня увели, когда наступит определенный день, но я могу понять, что многое можно сказать по этому вопросу, и я восхищен красноречием и энергией, которые вы посвятили этому вопросу. Я буду рад встретиться с вами здесь завтра в любой час и получить из ваших рук архивы Британулы. Вы, мистер Невербенд, всегда будете считаться отцом своей страны – "Roma patrem patriae Ciceronem libera dixit[7]."

С этими словами два джентльмена покинули комнату.

Глава X. Ратуша

Когда я пришел домой и сказал присутствующим, что предстоит сделать, они, конечно, были удивлены, но, по-видимому, не очень расстроены. Миссис Невербенд предложила сопровождать меня, чтобы позаботиться о моем белье и других личных удобствах. Но я сказал ей, правда это или нет, я тогда едва ли знал, что для нее не найдется места на борту такого военного корабля, как "Джон Брайт". С тех пор как я жил на его борту, мне стало известно, что они охотно разместили бы, по моей просьбе, гораздо большую семью, чем моя собственная. Миссис Невербенд сразу же принялась за работу, чтобы компенсировать мое вынужденное отсутствие, и в течение дня Ева Красвеллер приходила ей на помощь. Отношение Евы ко мне совершенно изменилось со вчерашнего утра. Ничто не могло быть более нежным, более любезным или более обаятельным, чем она была сейчас и я завидовала Джеку в те короткие моменты уединения с глазу на глаз, которые время от времени были необходимы для выполнения дневных дел.

С таким же успехом я могу заявить здесь, что с этого времени Абрахам Граундл показал себя открытым врагом и что партнерство между ним и Красвеллером было расторгнуто. Он сразу же подал иск против моего старого друга о взыскании той части его имущества, на которую он имел право по нашему брачному законодательству. Мистер Красвеллер немедленно согласился ему заплатить, но вмешались некоторые из наших более опытных юристов и убедили его не идти на такие жертвы. Затем последовал длительный судебный процесс с апелляцией – все это было подано против Граундла и чуть не погубило всех Граундлов. Насколько я мог вникнуть в суть дела, мне казалось, что весь закон на стороне Граундла. Но возникли определенные придирки и вопросы, все из которых были у Джека на кончиках пальцев, силой которых несчастный молодой человек был побежден. Как я узнал из писем, которые Ева писала мне, Красвеллер все это время очень хотел расплатиться с ним, но юристы этого не хотели, и поэтому большая часть имущества Литтл-Крайстчерча была сохранена в конечном счете для блага этого счастливейшего парня Джека Невербенда.

Во второй половине того единственного дня, который, по милости случая, был мне предоставлен, сэр Фердинандо объявил о своем намерении выступить с речью перед жителями Гладстонополиса.

– Я бы хотел, – сказал он, – объяснить обществу в целом цели правительства его Превосходительства, отправившего меня в Британулу, и попросить жителей вернуться к их старой форме правления.

– Действительно, просьба, – сказал я Красвеллеру, вложив в тон своего голоса все возможное презрение, – просьба! с северо-западным Бирмингемским полком и его 250-тонной паровой пушкой в гавани! Этот Фердинандо Браун знает, как спрятать свои когти под бархатной перчаткой. Мы должны стать рабами и рабынями, потому что так хочет Англия. У нас отняли нашу конституцию, у нас отняли свободу действий, и мы низведены до плачевного состояния колонии Британской короны! И все это должно быть сделано потому, что мы стремились подняться над тогдашними предрассудками.

Красвеллер улыбнулся, не сказал ни слова, чтобы возразить мне, и принял все мое негодование с одобрением, но он, конечно, не выказал никакого энтузиазма. Более счастливого старого джентльмена или более деятельного для своих лет я никогда не встречал. Только вчера я видел его настолько запуганным, что он едва мог вымолвить хоть слово. И все эти перемены произошли просто потому, что ему было позволено умереть в свободном мире, вместо того чтобы насладиться честью быть первым, кто ушел в соответствии с новой теорией. Однако мы с ним провели по-дружески еще один день, и я не сомневаюсь, что, когда я вернусь в Британулу, я застану его живущим в большом комфорте в Литтл-Крайстчерче.

В три часа мы все отправились в нашу большую ратушу, чтобы послушать, что скажет нам сэр Фердинандо. Зал очень просторный, оснащен большим органом и всеми приспособлениями, необходимыми для музыкального зала, но я никогда не видел большей толпы, чем собралась там по этому случаю. Там не нашлось ни одного свободного уголка, и я слышал, что очень многие обитатели разъехались, очень недовольные тем, что их не смогли разместить. Сэр Фердинандо был очень настаивал на присутствии капитана Баттлакса и как можно большего числа офицеров корабля. Мне сказали, что это он сделал для того, чтобы кое-что из его речи можно было увезти обратно в Англию. Сэр Фердинандо был человеком, который высоко ценил свое красноречие, а также ту пользу, которую он мог бы извлечь из него в глазах своих соотечественников в целом. Я обнаружил, что почетное место было отведено и для меня по правую руку от него, а также для моей жены по левую. Я должен признаться, что в эти последние минуты моего пребывания среди народа, которым я правил, со мной обращались с величайшей учтивостью. Но я продолжал говорить себе, что через несколько часов я должен был быть изгнан как человек, намеренная жестокость которого была слишком отвратительной, чтобы позволить оставаться в моей собственной стране. На первом сиденье позади кресла сидел капитан Баттлакс, а за ним четверо или пятеро его офицеров.

– Итак, вы оставили лейтенанта Кросстриза присматривать за вашей маленькой игрушкой, – прошептал я капитану Баттлаксу.

– С биноклем, – ответил он, – через которое он сможет увидеть, выходите ли вы из здания. В этом случае он разнесет нас всех на атомы.

Затем сэр Фердинандо поднялся на ноги и начал свою речь. Я никогда прежде не слышал образца того особого ораторского искусства, к которому наиболее уместно применить эпитет "цветочный". В ней есть весь законченный лоск Англии, соединенный с пылким воображением Ирландии. Речь льется без паузы и без какого-либо необходимого конца, кроме того, который диктует удобство времени. Она приходит без малейших усилий и уходит, не производя никакого большого эффекта. Она сладка в данный момент. Она радует многих и никого не может обидеть. Но впоследствии о ней почти не вспоминают, и она полезна лишь для того, чтобы несколько сгладить грубые пути этого сурового мира. Но я заметил, что в том, что я читал о британских дебатах, те, кто был красноречив в этой манере, обычно были тверды в каких-то своих корыстных целях. Сэр Фердинандо по этому случаю оделся с особой тщательностью и хотя за час до этого он очень тщательно управлялся с некоторыми записями, теперь он старался не показать ни клочка бумаги, и я должен отдать ему справедливость, заявив, что он выхватывал слова из копилки своей памяти, как будто все они самопроизвольно и легко ложились на его язык.

– Мистер Невербенд, – сказал он, – леди и джентльмены, – сегодня я впервые имею удовольствие выступить перед интеллигентным обществом граждан Британулы. Я верю, что прежде чем мое знакомство с этим процветающим сообществом подойдет к концу, у меня будет еще много возможностей обратиться к вам. Мне выпало в жизни служить моему государю в разных частях света и смиренно представлять трон Англии в каждой точке земного шара. Но по признанию всех людей, моих соотечественников дома, в Англии, и тех, кто в равной степени является моими соотечественниками в колониях, куда я был послан, признано, что по процветанию, интеллекту и цивилизации вас не превзойдет ни одна англоязычная часть мира. А если это говориться о тех, кто говорит по-английски, кто тогда будет стремиться превзойти вас? Таков, как я узнал, был общий вердикт, и когда я оглядываю этот огромный зал, стоящий на месте, которое пятьдесят лет назад было под властью сумчатых, и вижу женскую красоту и мужественную грацию, которые встречают меня со всех сторон, я вполне могу поверить, что какой-то особый добрый каприз природы возымел действие, и имел тенденцию произвести народ, столь же сильный, сколь и красивый, и столь же умный в своем остроумии, сколь и грациозный в своих действиях.

Тут оратор сделал паузу, и все слушатели захлопали в ладоши и затопали ногами, что показалось мне весьма неподобающим способом выразить свое согласие с собственными похвалами. Но сэр Фердинандо принял все это на свой счет и продолжил свою речь.

– Я был послан сюда, дамы и господа, с особой миссией, с обязанностью, о которой, хотя я и хочу объяснить ее всем вам во всех подробностях, мне трудно сказать хоть слово.

– Установленный срок, – крикнул с одного из балконов голос, в котором я узнал мистера Таллоуакса.

– Мой друг на галерее, – продолжал сэр Фердинандо, – напомнил мне то самое слово, над которым я напрасно ломал голову. Установленный срок – вот тема, по которой я призван сказать вам несколько слов, Установленный срок и человек, который, как я полагаю, был среди вас главным автором этой системы жизни, – и, если мне будет позволено так выразиться, также и смерти.

Тут оратор позволил своему голосу угаснуть в меланхоличной каденции, в то время как он повернулся ко мне лицом и мягким движением положил свою правую руку мне на плечо.

– О, друзья мои, это, мягко говоря, поразительный проект.

– Необычный, если бы ваша очередь была следующей, – сказал Таллоуакс на галерее.

– Да, действительно, – продолжал сэр Фердинандо, – если бы следующая очередь была моей! Должен признаться, что, хотя я считал бы себя оскорбленным, если бы мне сказали, что я слабонервный, хотя я считал бы себя оскорбленным, если бы обо мне сказали, что я страшусь смерти, все же я чувствовал бы себя далеко не комфортно, если бы наступил тот возраст, который определила эта система, и если бы я жил в стране, где она преобладает. Хотя я верю, что смогу встретить смерть как храбрый человек, когда она придет, все же я хотел бы, чтобы она пришла по воле Божьей, а не по мудрости человека.

– Мне нечего сказать против мудрости этого человека, – продолжал он, снова обращаясь ко мне. – Я знаю все аргументы, которыми он подкрепляет себя. Они дошли даже до моих ушей, но я осмелюсь использовать опыт, накопленный мною во многих странах, и сказать ему, что в соответствии с Божьими целями мир еще не созрел для его мудрости.

Я не мог не подумать, пока он говорил это, что он, возможно, не знаком со всеми аргументами, на которых основана моя система Установленного срока, и что если он окажет мне честь выслушать несколько слов, которые я предлагаю высказать жителям Британулы перед тем, как покинуть их, у него будут более ясные представления об этом, чем когда-либо приходившие ему в голову.

– О, друзья мои, – сказал он, поднявшись на высоту своего красноречия, – нам подобает оставить эти вещи в руках Всемогущего. Во всяком случае, нам подобает делать это до тех пор, пока Он не доведет нас до состояния богоподобного знания, бесконечно превосходящего то, которым мы обладаем в настоящее время.

Тут я заметил, что сэр Фердинандо наслаждался звучанием собственных слов, что он подготовил и выучил наизусть тональность своего голоса и даже движения рук.

– Мы все знаем, что нам не позволено врываться в Его присутствие какими-либо своими делами. Вы все помните, что говорит поэт.

"О, если бы предвечный нам законом

Не запретил самоубийства!"

Не является ли самоубийством эта теория, в соответствии с которой человек должен посвятить себя смерти в определенный период? И если человек не может убить себя, то как же он тогда, в силу своей слабой человеческой мудрости, предаст на верную смерть своего собрата?

– А он так хорош, как никогда не был в своей жизни, – сказал Таллоуакс на галерее.

– Мой друг не преминул напомнить мне об этом. Хотя мистер Невербенд назвал определенный срок человеческой жизни и, возможно, выбрал тот срок, когда его энергия обычно ослабевает, кто может сказать, что он хотя бы приблизился к точной дате смерти, которую Господь посылает на всех нас в свой собственный срок? Бедняга, к которому природа была немилосердна, уходит от нас дряхлым и изможденным в сорок лет, в то время как другой в семьдесят лет все еще бодр и силен в выполнении ежедневной работы.

– Я достаточно силен, чтобы обслужить самого себя, и я должен был стать следующим, кто уйдет.

Это произнес высоким голосом бедняга Барнс, который испытывал смертельные муки из-за Установленного срока.

– Да, действительно, в ответ на такой призыв, как этот, кто осмелится сказать, что Установленный срок будет проведен со всей его поразительной дерзостью? Упорство в достижении цели, которое отличает нашего друга, известно всем нам. Слава о его характере в этом отношении достигла моих ушей даже среди толстогубых жителей Центральной Африки. Признаюсь, я действительно сомневался, может ли это быть правдой. Justum et tenacem propositi virum![8] Ничто не может отвратить его от его цели или заставить его изменить свою непреклонную волю. Вы знаете его, и я знаю его, и он хорошо известен во всей Англии. Сомнения никогда не смогут его тронуть, страх не имеет над ним власти. Он, как единое целое, силен против миллионов. Он непобедим, невозмутим и всегда уверен в себе.

Я, когда сидел и слушал эту свою характеристику, несколько героическую, но совершенно не похожую на человека, для которого она предназначалась, чувствовал, что Англия знает обо мне очень мало, а заботится еще меньше, и я не мог не рассердиться, что мое имя было использовано таким образом, чтобы украсить узорами речи сэра Фердинандо. Здесь, в Гладстонополисе, меня хорошо знали, и хорошо знали, что я не был ни невозмутимым, ни самоуверенным. Но все люди, казалось, соглашались с его словами, и я не мог прервать его. У него была своя возможность высказаться, а у меня, возможно, будет своя.

– Друзья мои, – продолжал сэр Фердинандо, – дома, в Англии, где, хотя мы могущественны благодаря нашему богатству и численности…

– Именно так, – сказал я. – Где мы сильны, повторяю, в силу нашего богатства и численности, хотя, возможно, менее продвинуты, чем вы, в философском обустройстве жизни, нам показалось невозможным, чтобы эту теорию позволили довести до её законного конца. Вся страна пришла бы в ужас, если бы хоть одна жизнь была принесена в жертву этой теории.

– Мы знали это, мы знали это, – прозвучал голос Таллоуакса. – И все же ваша Ассамблея зашла так далеко, что придала системе законную силу. Если бы вчера "Джон Брайт" не вошел в вашу гавань, один из наших самых ценных граждан уже был бы отправлен в колледж.

Сказав это, он повернулся к мистеру Красвеллеру, который сидел по правую руку от меня, и поклонился ему. Красвеллер смотрел прямо перед собой и не обращал внимания на сэра Фердинандо. В настоящий момент он был скорее на моей стороне в этом вопросе и, поскольку ему была гарантирована свобода, он не интересовался сэром Фердинандо.

– Но это было предотвращено благодаря необычайной быстроте, с которой мой превосходный друг капитан Баттлакс пересек океан. И я должен сказать, что каждый из этих отличных парней, его офицеров, сделал все возможное, чтобы поставить корабль его превосходительства "Джон Брайт" в вашу бухту с наименьшей возможной задержкой.

Здесь он обернулся и поклонился офицерам, и зоркие глаза могли заметить, как он поклонился через окна судну, стоявшему в миле от них в гавани.

– В Британуле, во всяком случае, в настоящее время, не будет какого-либо Установленного срока человеческой жизни. Эта мечта развеялась, во всяком случае, на данный момент. Кто знает, возобладает ли такая философия в грядущие века? В настоящее время, однако, мы все должны ожидать своей смерти от рук Всемогущего. Достаточно для этого дня того зла, которое в нем и так есть.

– А теперь, джентльмены, я должен попросить обратить вашего внимания на несколько минут к другому вопросу, который сильно отличается от того, который мы обсуждали. Я должен сказать несколько слов о прошлом и настоящем, о вашей прошлой конституции и о той, которую я намерен провозгласить.

Тут по залу пронесся очень слышный ропот, который своими звуками угрожал потревожить оратора.

– Я попрошу вас уделить мне всего несколько минут, и если вы выслушаете меня сегодня, я, в свою очередь, выслушаю вас завтра. Великобритания по вашей просьбе передала вам полномочия по самоуправлению. Столь маленькому англоговорящему сообществу это никогда прежде не предоставлялось. И я обязан сказать, что вы во многих отношениях показали, что подходите для возложенной на вас ответственности. Вы были умны, трудолюбивы и благоразумны. Невежество было изгнано с ваших берегов, а бедность вынуждена была спрятать свою поникшую голову.

Здесь оратор сделал паузу, чтобы получить аплодисменты, которые, по его мнению, должны были зазвучать, но сидевшие перед ним на скамьях хранили суровое молчание. Там было много тех, кто был рад увидеть военный корабль, пришедший, чтобы ликвидировать Установленный срок, но вряд ли кто-то был рад потерять свою собственную независимость.

– Но хотя это и так, – сказал сэр Фердинандо, немного уязвленный отсутствием восхищения, с которым должны были быть восприняты его слова, – Правительство Его Превосходительства вынуждено отменить конституцию, согласно которой может быть разрешен Установленный срок. Хотя вы сами устанавливаете законы, любые принятые таким образом законы должны иметь всю силу закона.

– Это не так уж точно, – донесся издалека голос, который, как я догадываюсь, принадлежал моему подающему надежды сыну Джеку Невербенду. – Поскольку Великобритания не может и не будет допускать проведения Установленного срока среди какой-либо англоговорящей общины людей…

– А как насчет Соединенных Штатов? – спросил чей-то голос.

– Соединенные Штаты не предпринимали такой попытки, но я продолжу. Поэтому оно послало меня принять бразды правления, взять на себя власть и нести ответственность за то, чтобы быть вашим губернатором в течение короткого периода времени. Кто скажет, что может случиться в будущем? В настоящее время я буду править здесь. Но я буду править исходя из ваших законов.

– Только не законом о Установленном сроке, – сказал Экзорс, который сидел на полу палаты непосредственно перед оратором.

– Нет, этот закон будет специально вычеркнут из вашего свода законов. В других отношениях ваши законы и законы Великобритании почти одинаковы. Могут быть расхождения, например, в том, что касается неприменения смертной казни. В таких вопросах я буду стараться следовать вашим пожеланиям и управлять вами так, чтобы вы по-прежнему чувствовали, что живете под властью президента, выбранного вами самими.

Здесь я думаю, что сэр Фердинандо был немного опрометчив. Он не совсем понимал степень моей популярности, не оценил неприязни, с которой, несомненно, столкнется сам. Он слышал несколько голосов в зале, которые под страхом смерти выражали свою неприязнь к Установленному сроку, но он не имел представления о любви, которую народ испытывал к своей собственной независимости или, я полагаю, я могу так сказать, к своему собственному президенту. В зале поднялся шум, в разгар которого сэр Фердинандо сел.

Затем послышалось шарканье ног, как будто толпа уходила. Сэр Фердинандо, посидев, снова встал и тепло пожал мне руку. Я ответил на его приветствие самой приятной улыбкой, а затем, пока люди двигались, я сказал им два-три слова. Я сказал им, что завтра в полдень я должен отправиться в Англию, согласно обещанию, данному мною их новому губернатору, и что я намерен объяснить им перед отъездом, при каких обстоятельствах я дал это обещание, и что я намерен сделать, когда доберусь до Англии. Встретятся ли они со мной здесь, в этом зале, в восемь часов вечера и послушают ли последние слова, с которыми я должен буду обратиться к ним? Тогда зал наполнился мощным криком, и раздались бурные восклицания. В зале махали платками, поднимали шляпы, и присутствовали все те знаки энтузиазма, которыми принято приветствовать популярного человека времени. И посреди них сэр Фердинандо Браун поднялся на ноги и продолжал кланяться без остановки.

В восемь часов зал снова был полон до отказа. Я был занят делами, спустился поздновато и с трудом пробрался к креслу, которое утром занимал сэр Фердинандо. У меня не было времени подготовить речь, хотя мысли быстро, даже слишком быстро, пронеслись в голове. Казалось, они должны были вырваться из моих уст в стремительном порыве. По правую руку от меня сидел губернатор, как я теперь буду его называть, а в кресле слева от меня сидела моя жена. Офицеры канонерской лодки не присутствовали, занятые, без сомнения, разжиганием котлов на судне.

– Мои сограждане, – сказал я, – внезапный конец был положен тому самоуправлению, которым мы гордились, и благодаря которому, как сказал сэр Фердинандо, "невежество было изгнано с ваших берегов, а бедность была вынуждена спрятать свою поникшую голову". Я верю, что под влиянием его опыта, который, как говорит нам губернатор, был очень обширным, эти беды не обрушатся на вас вновь. Однако мы с болью осознаем, что они преобладают там, где прямая власть Великобритании находится в полной силе. Человек, управляющий нами, нами и многими другими миллионами подданных, с другой стороны земного шара, не может видеть наши нужды и следить за нашим прогрессом так, как это можем делать мы сами. И даже сэр Фердинандо, приехавший к нам со всем своим опытом, вряд ли сможет понять, как сделать нас счастливыми и процветающими. Однако с ним рота знаменитого английского полка со своими офицерами, которые своими красными мундирами и длинными шпагами, несомненно, добавят веселья вашим светским приемам. Я надеюсь, что не произойдет такого, чтобы они когда-либо вмешивались в ваши дела в более грубой форме.

– Но на меня, мои сограждане, пал великий позор за то, что я лишил вас независимости.

Тут по залу пронесся ропот, утверждавший, что это не так.

– Так сказал вам ваш новый губернатор, но он не сказал вам всей правды. У кого впервые возникла в голове доктрина Установленного срока, я не буду сейчас спрашивать. Всю ответственность я возьму на себя, хотя честь и славу я должен разделить с моими соотечественниками.

– Ваш губернатор сказал вам, что ему известны все аргументы, с помощью которых поддерживается Установленный срок, но я думаю, что здесь он должен ошибаться, поскольку он не осмелился оспаривать ни один из них. Он сказал нам, что мы должны оставить вопрос жизни и смерти в руках Всевышнего. Если это так, то почему вся Европа в этот момент бряцает оружием, готовым, как мы должны предположить, к сокращению жизни людей, и почему к трону Великобритании приставлен палач, как один из необходимых исполнительных чиновников? Почему в Ветхом Завете Иисусу Навину было велено убивать могущественных царей? И почему фараон и его войска были утоплены в Красном море? Потому что так захотел Всемогущий, скажет наш губернатор, считая само собой разумеющимся, что Он сделал все, о чем говорится в Ветхом Завете. В тех сражениях, которые опустошили северо-запад Индии за последние полвека, хотел ли Всемогущий, чтобы люди погибли десятками тысяч? Пока никто из нас не узнает больше, чем мы знаем сейчас, о воле Всевышнего, я бы, если он позволит, посоветовал нашему губернатору молчать по этому вопросу.

– Леди и джентльмены, это было бы долгое занятие, которое не закончилось бы и до вашего отхода ко сну, если бы я перечислил вам все аргументы, которые были использованы в пользу Установленного срока, – и это было бы бесполезно, так как вы все знакомы с ними. Но сэр Фердинандо, очевидно, не знает, что общее продление средней жизни, является одним из тех эффектов, которые будут получены благодаря Установленному сроку, и что, хотя он сам не сможет жить дольше, если обречен остаться здесь, в Британуле, но его потомки сделают это, и будут жить более здоровой, более полезной, и в более достаточной для целей человеческой жизни.

– Насколько я могу судить о воле Всевышнего, или, скорее, о развитии человеческой природы, человек должен стремиться улучшить условия жизни человечества. С таким же успехом можно было бы сказать, что мы не допустим пожаров в наших заведениях, потому что от огня то и дело погибала жизнь, или использовать такой аргумент, как тот, который сейчас выдвигается против Установленного срока. Если вы подумаете о линии аргументации, использованной сэром Фердинандо, вы вспомните, что он, в конце концов, только отбросил вас назад к старым предрассудкам человечества. Если он скажет мне, что он еще не готов отказаться от них, и что я ошибаюсь, думая, что мир уже готов, я, возможно, соглашусь с ним. "Джон Брайт" в нашей гавани – самое убедительное доказательство того, что такие предрассудки все еще существуют. Сэр Фердинандо Браун теперь ваш губернатор, и этот факт сам по себе является сильным доказательством. Против этих свидетельств мне нечего сказать. Невежество, которое, как нам говорят, мы изгнали с наших берегов, вернулось к нам, и нищета, боюсь, вот-вот поднимет свою голову.

Тут сэр Фердинандо встал и стал возражать. Но народ его почти не слушал, и по моей просьбе он снова сел.

– Я думаю, что в этом деле я попытался продвинуться слишком быстро, и сэр Фердинандо был послан сюда в качестве необходимого выговора за эту глупость. Он потребовал, чтобы меня изгнали в Англию, и поскольку его приказ подкреплен двойным строем красных мундиров, инструмента, которого у нас в Британуле нет, я намерен повиноваться ему. Я поеду в Англию, и там я использую все оставшиеся у меня силы, чтобы привести те аргументы для преодоления предрассудков народа, которые преобладают здесь, но которые, я уверен, не подействуют на сэра Фердинандо Брауна.

– Я не могу не думать, что сэр Фердинандо создал себе ненужные проблемы, пытаясь доказать нам, что Установленный срок – это порочное решение. Он вряд ли преуспел бы в этой попытке. Но он точно преуспел, сказав нам, что сделает это невозможным с помощью двойной колонны вооруженных людей, которые его сопровождают, и 250-тонной паровой пушки, с помощью которой, как он мне сообщил, он способен разнести нас всех на атомы, если я не буду готов завтра же отправиться в путь с капитаном Баттлаксом. Победила не его вера, а его сила. В том, что Великобритания намного сильнее Британулы, никто из нас не сомневается. До вчерашнего дня я сомневался, что она использует свою силу для увековечивания собственных предрассудков и подавления прогресса, достигнутого другим народом.

– Но, сограждане, мы должны посмотреть правде в лицо. В этом поколении, вероятно, нужно допустить, чтобы Установленный срок был отменен.

Когда я произнес эти слова, раздались одобрительные возгласы и громкие звуки ликования, которые, вероятно, были вызваны отсрочкой системы, которая имела свои недостатки, но я был в состоянии принять эти дружеские вопли как награду самой системе.

– И, поскольку вы все любите Установленный срок, он должен быть отложен, пока сэр Фердинандо и англичане не переубедятся.

– Никогда, никогда! – закричал сэр Фердинандо. – Столь безбожная идея никогда не найдет пристанища в этом лоне, – и он с силой ударил себя в грудь.

– Сэр Фердинандо, вероятно, не знает, каким идеям это лоно может однажды дать приют. Если он оглянется на тридцать лет назад, то обнаружит, что едва ли задумывался даже о метеорологических часах, которые он теперь постоянно носит в кармане жилета. По приказу своего государя он еще может дожить до того времени, когда где-нибудь в центральной Африки наступит Установленный срок.

– Никогда!

– Будет любопытно узнать, в каком колледже среди негров он может быть помещен. Я, друзья мои, завтра покину эти берега и вы можете быть уверены в том, что пока сила для трудов остается у меня, я никогда не перестану работать ради цели, которую я имею в сердце. Я верю, что еще смогу дожить до возвращения к вам и дать вам отчет о том, что я сделал для вас и для нашего дела в Европе.

Тут я сел, и меня оглушили аплодисменты публики, в тот момент я действительно почувствовал, что несколько превзошел сэра Фердинандо.

Я смог привести точные слова этих двух речей, поскольку обе они были записаны репортерским телефонным аппаратом, который, как выяснилось в тот раз, работал с большой точностью. Слова, вылетавшие из уст ораторов, записывались машиной, и моя речь появилась в лондонских утренних газетах в течение часа после ее произнесения.

Глава XI. Прощайте!

Я вернулся домой с триумфом, но до полудня следующего дня мне нужно было многое сделать, а времени на это было очень мало. Утро того дня я провел, готовясь к отъезду и улаживая дела с моими клерками, чтобы вступление сэра Фердинандо в свои новые обязанности прошло легко. Я ничего не говорил и старался как можно меньше думать об Установленном сроке. Один мой старый секретарь, старый по годам работы, но еще не по возрасту, попытался утешить меня, сказав, что колледж на холме, возможно, вскоре все же будет использоваться. Но я откровенно сказал ему, что мы в Британуле слишком торопились и по глупости пытались внедрить систему, противоречащую мировым предрассудкам, которая, если будет успешной, должна охватить весь мир.

– И неужели ничего нельзя сделать с этими прекрасными зданиями? – спросил секретарь, вставив слово "прекрасными" из лести к самому себе.

– Печи, возможно, можно использовать, – ответил я. – Кремация не является частью Установленного срока. А что касается домов, то чем меньше мы будем о них думать, тем лучше.

И я решил больше не беспокоить свои мысли о колледже. И я почувствовал, что меня может утешить отъезд в Англию, чтобы я мог избежать большой досады и бельма на глазу, которые могли бы создать пустота колледжа.

Но я должен был попрощаться с женой и сыном, а также с Евой и Красвеллером. Первая задача была легче, потому что не было необходимости в болезненных упоминаниях о моей собственной неудаче. В том немногом, что я мог бы сказать миссис Невербенд на эту тему, я мог бы продолжить речь в саркастическом ключе, в котором я ответил сэру Фердинандо. То, что в этом вопросе вызывало жалость, я мог бы и вовсе проигнорировать. А сам Джек был настолько счастлив по своей природе и так мало склонен смотреть на что-то с печальной стороны, что все, конечно, обошлось бы с ним благополучно. Но с Евой и с отцом Евы все будет по-другому. Должны быть произнесены слова, которые будут болезненными, и сожаления, которые я не смогу разделить с ним.

– Я разбит и растоптан, и вся слава ушла из моего имени, и я стал ругательством и поношением, а не почетным символом, которому смогут радоваться будущие века, потому что я не смог осуществить свою давнюю заветную цель – вложить деньги и обеспечить хотя бы твой уход!

И тогда Красвеллер отвечал мне своим добрым чувством, а я в момент расставания с ним должен был почувствовать всю пустоту его слов. Я любил его тем сильнее, что попытался начать свой эксперимент на нем. Я испытывал опосредованное уважение к чести, которая была бы оказана ему, почти рассматривая это так, как если бы я сам должен был пойти вместо него. Все это получило отпор, когда он в своей слабости попросил еще один год. Но он уступил, и хотя он уступил без стойкости, он сделал это в соответствии с моими желаниями, и я не мог не почувствовать к этому человеку необычайной привязанности. Я уезжал в Англию и, возможно, больше никогда его не увижу, и я уезжал с теми сердечными устремлениями, которые сильно отличались от тех, что были у него!

Из часов, предназначенных для сна, несколько минут можно было отвести на прощание с женой.

– Дорогая, – сказал я, – все это очень неожиданно. Но человек, занимающийся общественной жизнью, должен соответствовать требованиям общества. Если бы я не обещал отбыть сегодня, меня могли бы забрать уже вчера или даже позавчера.

– О, Джон, – сказала она, – я думаю, что все было сделано для того, чтобы тебе было удобно.

– Да, я уверен в этом. Когда вы услышите мое имя после моей смерти, я надеюсь, что обо мне скажут, что я выполнил свой долг президента республики.

– Конечно, скажут. Каждый день ты был в этих отвратительных государственных палатах с девяти до пяти, за исключением тех случаев, когда ты заседал в этой жалкой Ассамблее.

– Теперь у меня, во всяком случае, будет отпуск, – сказал я, тихонько смеясь под одеялом.

– Да, и я уверена, что это пойдет тебе на пользу, если ты будешь регулярно кушать. Иногда мне кажется, что меланхолия пустого желудка побуждает тебя зацикливаться на этом ужасном Установленном сроке.

Грустно было слышать такие слова из ее уст после двух речей, которые она выслушала, и чувствовать, что в ее сознании не осталось и следа от триумфа, который я одержал над сэром Фердинандо, но я смирился с этим и решил ответить ей по ее собственному сердцу.

– Вы всегда давали мне бутерброд, чтобы я мог покушать на работе.

– Бутерброды – это ерунда. Запомни это. В у тебя всегда должно быть что-то горячее на столе, – фризе или котлета. Больше всего на свете я ненавижу Установленный срок за то, что вы никогда не думали о своих продуктах. Ты уделял больше внимания сожжению этих свиней, чем приготовлению хорошей еды на своей собственной кухне.

– Ну, моя дорогая, теперь я уезжаю в Англию, – сказал я, начиная уставать от ее воспоминаний.

– Да, мой дорогой, я знаю, что уезжаешь, и помни, что по мере того, как ты будешь приближаться все ближе и ближе к этой северной стране, погода будет все холоднее и холоднее. Я положила тебе четыре пары фланелевых кальсон и маленький кошель, который ты должен носить на груди. Я заметила, что сэр Фердинандо, когда готовился к речи, показал, что на нем именно такой маленький кошель. И я старалась подсмотреть, как он его носит. Придя домой, я сразу же принялась за работу, и я буду настаивать на том, чтобы ты надел его утром первым же делом, чтобы я могла убедиться, что он удобно висит. На сэре Фердинандо он висел неровно и выпирал. Я подумала, что леди Браун не выполнила свой долг перед ним. Если бы вы позволили мне пойти с вами, я бы могла проследить, чтобы вы всегда надевали его правильно. А так, я знаю, люди скажут, что это я во всем виновата, когда он будет болтаться и вываливаться наружу.

Затем я лег спать, и прощальные слова между мной и моей женой были сказаны.

Рано утром следующего дня я пригласил Джека в свою гардеробную и попрощался с ним.

– Джек, – сказал я, – в этом небольшом соревновании, которое было между нами, ты во всем одержал верх.

– Никто так не думает после того, как услышал твой ответ сэру Фердинандо вчера вечером.

– Ну, да, думаю, мне удалось ему ответить. Но я не добился от тебя большего.

– Я ничего не имел в виду, – сказал Джек меланхоличным тоном. – Это все дело рук Евы. Меня никогда не волновало, сдадут ли стариков на хранение или нет, но я думаю, что если бы подошло твое собственное время, мне бы это не очень понравилось.

– Почему не понравилось? Почему? Если ты только рассмотришь это со всех сторон, ты поймешь, что это все ложные чувства.

– Мне бы это не понравилось, – решительно сказал Джек.

– Да, тебе бы понравилось, если бы ты к этому привык.

Тут он посмотрел очень недоверчиво.

– Я имею в виду, Джек, что когда сыновья привыкли бы видеть своих отцов в определенном возрасте сданными на хранение и знали, что к ним относятся со всем уважением, то чувство, которое ты описываешь, исчезло бы. У тебя возникнет мысль, что твоим родителям оказана некая честь.

– Если бы я знал, что на следующий день кто-то убьет его, как бы это было тогда?

– Вы могли бы на несколько часов уйти в свои мысли, впасть в траур, так сказать.

Джек покачал головой.

– Но, во всяком случае, в этом вопросе с мистером Красвеллером вы меня опередили.

– Это было ради Евы.

– Наверное, так и есть. Но я хочу, чтобы ты понял, что теперь, когда я уезжаю в Англию и, возможно, никогда больше не вернусь на эти берега…

– Не говори так, отец.

– Да, у меня там будет много дел, и, конечно, может случиться, что я не вернусь, и я хочу, чтобы ты понял, что я не расстаюсь с тобой в гневе. То, что ты сделал, показывает высокий дух и большую преданность девушке.

– Для Евы это тоже было не совсем так.

– Что же тогда? – спросил я.

– Ну, я не знаю. Эти две вещи, так сказать, шли вместе. Если бы не было вопроса о Установленном сроке, думаю, я бы смог исключить Абрахама Граундла. А что касается сэра Кеннингтона Овала, то я начинаю верить, что это было все притворство Евы. Мне нравится сэр Кеннингтон, но Ева никогда не заботилась о нем. Она привязалась ко мне, потому что я показал себя человеком, выступающим против Установленного срока. Сначала я сделал это просто потому, что ненавидел Граундла. Граундл хотел сдать старого Красвеллера ради его собственности, и поэтому я, естественно, принадлежал к оппозиции. Дело не в том, что мне нравилось выступать против вас. Если бы вы начали с Таллоуакса или Экзорса, вы могли бы сжечь их без единого слова с моей стороны.

– Мне приятно это слышать.

– Хотя Установленный срок кажется ужасным, я бы проглотил все это по вашей просьбе. Но вы видите, как я ввязался в это, и как Ева подстрекала меня, и как чем ближе был финал, тем больше я была вынуждена бороться. Вы верите? Ева поклялась самой торжественной клятвой, что если ее отца поместят в этот колледж, она никогда не выйдет замуж. И до того момента, когда лейтенант встретил нас на вершине холма, она всегда была холодна как снег.

– А теперь снег растаял?

– Да, то есть он начинает таять!

Когда он это сказал, я вспомнил поцелуй за дверью гостиной, который подарил ей другой ухажер до того, как начались эти неприятности, и мне показалось, что Джек тоже это видел, но по этому поводу я ничего не сказал.

– Конечно, все это закончилось очень хорошо для меня, – продолжал Джек, – но я хочу сказать тебе, прежде чем ты уйдешь, как мне неприятно думать, что я был против тебя.

– Хорошо, Джек, хорошо. Я не скажу, что не сделал бы то же самое в твоем возрасте, если бы Ева попросила меня. Я хочу, чтобы ты всегда помнил, что мы расстались как друзья. Пройдет совсем немного времени, и ты женишься.

– Три месяца, – сказал Джек меланхоличным тоном.

– В таком важном деле это то же самое, что завтра. Меня не будет здесь, чтобы поздравить тебя со свадьбой.

– Зачем тебе ехать, если ты этого не хочешь?

– Я обещал, что поеду, когда капитан Баттлакс позавчера сказал о том, что увезет меня. С сотней солдат, несомненно, он сможет взять меня на борт.

– В Британуле гораздо больше ста человек. Увести человека силой, тем более когда он президент республики! О таком никогда не слышали. На вашем месте я бы не стал соглашаться. Скажите мне слово, и я обязуюсь, что ни один из этих людей не тронет вас.

Я обдумал его предложение, и чем больше я думал о нем, тем более неразумным казалось, что меня, не совершившего никакого преступления против закона, заставляют подняться на борт "Джона Брайта". И я не сомневался, что Джек сдержит свое слово. Но было две причины, которые убеждали меня, что мне лучше уехать. Я дал слово. Когда мне предложили сопроводить меня на борт, что, несомненно, могли сделать солдаты, я сказал, что если мне дадут определенное время, я сам это сделаю. Если бы я просто находился там и был окружен толпой британульцев, готовых сражаться за меня, я вряд ли сдержал бы свое обещание. Но, возможно, мною двигала более веская причина, чем эта. Для меня было бы лучше некоторое время находиться в Англии, чем в Британуле. Здесь, в Британуле, я должен стать бывшим президентом упраздненной республики и, как таковой, подвергаться всеобщему вниманию, в Англии же я буду никем, и мне не придется постоянно видеть сэра Фердинандо Брауна. И потом, в Англии я мог бы сделать больше для Установленного срока, чем дома, в Британуле. Здесь битва была закончена, и я был побежден. Я начал понимать, что это место слишком мало для того, чтобы прилагать большие усилия в столь великом деле. Сами условия, которые существовали для проведения закона через Ассамблею, сделали невозможным исполнение закона, и поэтому, с великим чувством неудачи на душе, мне было лучше в другом месте, чем дома. И желание опубликовать книгу, в которой я должен был изложить свою теорию, эту самую книгу, которую я почти довел до конца, заставляло меня желать уехать. Что я мог сделать, опубликовав что-либо в Британуле? И хотя рукопись могла быть отправлена домой, кто мог бы пропустить ее через печать с какими-либо шансами на успех? Теперь у меня есть надежды, которые, как мне кажется, велики, и я смогу изо дня в день наблюдать за тем, как мои аргументы в пользу Установленного срока воспринимаются британской публикой. Поэтому я отклонил любезное предложение Джека.

– Нет, мой мальчик, – сказал я после паузы, – я сомневаюсь, но в целом я предпочел бы поехать.

– Конечно, если ты этого хочешь.

– Меня отвезут туда за счет британского народа, что само по себе является триумфом, и, полагаю, таким же образом отправят обратно. Если нет, то я буду огорчен их скупостью, что само по себе будет для меня утешением, и я уверен, что на борту со мной будут хорошо обращаться. Сэра Фердинандо с его красноречием там не будет, а офицеры, все до одного, прекрасные парни. Я принял решение, и я поеду. Следующее, что вы услышите о своем отце, будет публикация небольшой книги, которую я напишу во время путешествия, в защиту Установленного срока. В Англии им никогда не объясняли этот вопрос, и, может быть, мои слова возымеют действие.

Джек, скорбно покачав головой, казалось, показал, что он думает, что этого не произойдет, но Джек решителен и никогда не уступит ни в одном вопросе. Если бы он был на моем месте и придерживался моих убеждений, я думаю, что он сдал бы Красвеллера на хранение, несмотря на сэра Фердинандо Брауна и капитана Баттлакса.

– Ты придешь и увидишь меня на борту, Джек, когда я отчалю.

– Они ведь не заберут меня отсюда, правда?

– Мне кажется, что ты захотел бы увидеть Англию.

– И оставить Еву! Им придется придумать нечто очень остроумное, что бы они смогли это сделать. Но я, конечно, приду.

Затем я дал ему свое благословение, рассказал, какие меры я принял для обеспечения его доходов, и спустился к завтраку, который должен был стать моим последним приемом пищи в Британуле.

Когда он закончился, мне сказали, что Ева находится в моем кабинете и ждет меня. Я намеревался отправиться в Литтл-Крайстчерч и должен был сделать это чтобы попрощаться с ее отцом. Но я не жалел, что Ева находиться здесь, в моем собственном доме, ведь она собиралась стать моей невесткой.

– Ева пришла попрощаться с тобой, – сказал Джек, который уже был в комнате, когда я туда вошел.

– Ева, моя дорогая, – сказал я.

– Я оставлю вас, – сказал Джек. – Но я сказал ей, что она должна очень любить тебя. Прошлое должно быть прошлым, тем более что ничего плохого не произошло.

Затем он вышел из комнаты.

На ней по-прежнему была маленькая круглая шляпка, но, когда Джек уходил, она отложила ее в сторону.

– О, мистер Невербенд, – сказала она, – надеюсь, вы не думаете, что я была недоброжелательна.

– Это я, моя дорогая, должен выразить такую надежду.

– Я всегда знала, как сильно вы любите моего дорогого отца. Я была совершенно уверена в этом. И он всегда говорил это. Но…

– Что ж, Ева, теперь все кончено.

– О да, и я так счастлива! Я должна сказать вам, как я счастлива.

– Я надеюсь, ты любишь Джека.

– О! – воскликнула она, и через мгновение она была в моих объятиях, а я целовал ее. – Если бы вы знали, как я ненавижу этого мистера Граундла, а Джек – это все, – все, чем он должен быть. Одна из тех вещей, за которые он мне больше всего нравится, это его большая привязанность к вам. Нет ничего, чего бы он не сделал бы для вас.

– Он очень хороший молодой человек, – сказала я, вспомнив, как он высказался против меня на "Городских флагах".

– Конечно! – сказала Ева.

– И нет ничего, чего бы он не сделал для тебя, моя дорогая. Но все так, как и должно быть. Он энергичный, хороший мальчик, и если он будет больше думать о бизнесе и меньше о крикете, из него получится отличный муж.

– Конечно, он должен был немного думать о матче, когда англичане были здесь, и он играл хорошо, не так ли? Он их всех там обыграл.

Я понял, что Ева была увлечена крикетом так же, как и мой сын, и, вероятно, так же мало думала о бизнесе.

– Но, мистер Невербенд, вы действительно должны ехать?

– Думаю, да. Дело не только в том, что они намерены забрать меня, но и в том, что я сам очень хочу побывать в Англии.

– Вы хотите проповедовать о Установленном сроке?

– Ну, моя дорогая, у меня есть свои собственные представления, которые я не могу отбросить. Я постараюсь просветить их в Англии и посмотрю, что скажут об этом люди.

– Вы не сердитесь на меня?

– Дитя мое, как я могу на тебя сердиться? То, что ты сделала, ты сделала ради своего отца.

– А папа? Вы не будете сердиться на папу за то, что он не захотел отказаться от Литтл-Крайстчерча, оставить милое местечко, которое он сам себе создал, и поступить в колледж – и быть убитым!

В тот момент я не мог ответить ей, потому что, по правде говоря, был несколько зол на него. Мне казалось, что он должен был понять, что есть нечто более высокое, чем лишний год или два среди красот Литтл-Крайстчерча. Я не мог не огорчаться, потому что он оказался не таким человеком, как я ожидал. Но когда я несколько мгновений молчал, Ева взяла мою руку в свою и умоляюще посмотрела мне в лицо. Тогда мой гнев прошел, и я вспомнил, что у меня не было причин ожидать героизма от Красвеллера только потому, что он был моим другом.

– Нет, дорогая, нет, все чувства гнева уже позади. Это было естественно, что он хотел остаться в Литтл-Крайстчерче, и это было более чем естественно, это было прекрасно, что ты хотела спасти его, применив единственное женское оружие, имеющееся в вашем распоряжении.

– О, но я действительно любила Джека, – сказала она.

– У меня есть еще час или два до отъезда, и я съезжу в Литтл-Крайстчерч, чтобы еще раз взять твоего отца за руку. Можешь быть уверен, что мои слова будут добрыми. А теперь прощай, мое дорогое дитя. Мое время здесь, в Британуле, очень ограничено, и я не могу уделить его больше даже моей дочери.

Затем она снова поцеловала меня и, надев свою маленькую шляпку, ушла к миссис Невербенд или к Джеку.

Было уже почти десять часов, и я достал свой трехколесный велосипед, чтобы как можно быстрее спуститься в Литтл-Крайстчерч. У дверей своего дома я обнаружил дюжину английских солдат с сержантом. Он прикоснулся к своей шляпе и очень вежливо спросил меня, куда я направляюсь. Когда я сказал ему, что это в пяти или шести милях от города, он попросил разрешения сопровождать меня. Я сказал ему, что он, конечно, может, если у него есть автомобиль и он готов им воспользоваться. Но поскольку в этот момент из дома вынесли мой багаж, чтобы взять его на борт корабля, мужчина решил, что будет не хуже и гораздо проще следовать за багажом, и двенадцать солдат отправились проследить за тем, как мои чемоданы будут благополучно доставлены на борт "Джона Брайта".

И я снова, и, вероятно, в последний раз, снова оказался на дороге в Литтл-Крайстчерч. В течение двадцати минут, которые ушли на спуск, я не мог не думать о прогулках туда и обратно с Красвеллером в былые времена, когда мы говорили о славе Установленного срока и о том, как необходим такой шаг для человеческой цивилизации. Вероятно, в таких случаях большинство сказанных слов исходило из моих собственных уст, но тогда мне казалось, что Красвеллер был так же решителен, как и я. Период, который мы тогда рассматривали на расстоянии, наступил, и Красвеллер отделился от нас. Я не мог не почувствовать, что если бы он был верен мне и позволил себе уйти не только охотно, но и с радостью, он показал бы пример, который не мог не быть действенным. Барнс и Таллоуакс, вероятно, последовали бы за ним, как само собой разумеющееся, и дело было бы сделано. Мое имя вошло бы в историю потомков вместе с именами Колумба и Галилея, а Британула была бы отмечена как самая выдающаяся среди стран Земли, вместо того чтобы стать нарицательным словом среди стран как ликвидированная республика и вновь присоединенная колония короны. Но в данном случае все это должно было быть забыто, и я должен был приветствовать моего старого друга с истинной привязанностью, как если бы я не получил из его рук столь безжалостное крушение всех моих надежд.

– О, господин президент, – сказал он, встретив меня на подъезде к дому, – это очень мило с вашей стороны. Тем более, что вы должны быть так занят перед своим отъездом!

– Я не мог уехать, не попрощавшись с вами".

Я не разговаривал с ним с тех пор, как мы расстались на вершине холма по дороге в колледж, когда лошадей выпрягли из кареты, и он вернулся к жизни и в Литтл-Крайстчерч, вместо того чтобы отправиться в свой последний дом и обрести покой со всей славой великого имени.

– Это очень мило с вашей стороны. Входите. Евы, правда, нет дома.

– Я только что расстался с ней в своем доме. Так что у них с Джеком все сложится. Не мне вам говорить, как я буду доволен, что у моего сына будет такая жена. Ева всегда была мне дорога, почти как дочь. Теперь она мне как родной ребенок.

– Я уверена, что могу сказать то же самое о Джеке.

– Да, Джек тоже хороший парень. Я надеюсь, что он будет усердно заниматься своим делом.

– Ему не нужно беспокоиться об этом. Он получит Литтл-Крайстчерч и все, что к нему относится, как только я отойду. Я единственный раз решил позволить Еве получать с него доход, пока она думала об этом парне, Граундле. Какой же негодяй, этот человек.

Я не мог не вспомнить, что Граундл был поборником Установленного срока, и что мне не подобает оскорблять его, и я знал, что хотя Красвеллер был моим искренним другом, в последнее время он проникся абсолютной ненавистью ко всем, кроме меня, кто выступал за его собственное низложение.

– Джек, во всяком случае, счастлив, – сказал я, – и Ева. У нас с тобой, Красвеллер, были свои маленькие неприятности, которые омрачали вечера нашей жизни.

– Вы все еще находитесь при свете дня.

– Мои амбиции были развеяны. Я не могу скрыть этот факт ни от себя, ни от вас. Получилось так, что в течение последнего года или двух мы жили разными надеждами. И эти надежды были основаны на положении, которое вы могли бы занять.

– Я сошел бы с ума в том колледже, Невербенд.

– Я бы был с тобой.

– Я все равно сошел бы с ума. Я бы совершил самоубийство.

– Чтобы спастись от почетной должности!

– День, наступающий в определенный час, чувство, что он должен наступить, хотя он наступал одновременно так медленно и в то же время так быстро, каждый день становился короче день ото дня, а каждое время года – месяц от месяца, вид этих труб…

– Это была ошибка, Красвеллер, это была ошибка. Кремация должна была быть в другом месте.

– Человек должен был быть ангелом, чтобы выдержать это, или гораздо меньше, чем человек. Я боролся ради тебя. Кто еще так старался бы, как я, угодить другу в подобном вопросе?

– Я знаю это, я знаю это.

– Но жизнь под таким грузом стала для меня невозможной. Вы не знаете, что я пережил за последний год. Поверьте мне, что человек не так устроен, чтобы быть способным прилагать такие усилия.

– Он привыкнет к этому. Человечество привыкнет.

– Первый человек никогда к этому не привыкнет. Этот колледж превратится в сумасшедший дом. Ты должен придумать какой-нибудь другой способ дать им возможность провести последний год. Напоите их, чтобы они вообще не понимали, что происходит. Накачайте их наркотиками и сделайте их бесчувственными, или, что еще лучше, обрушьте на них абсолютную власть и унесите их к мгновенной смерти. Пусть завеса смерти опустится на них прежде, чем они поймут, где находятся. Установленный срок, со всей его проклятой определенностью, – это ошибка. Я прошел через него и знаю, что говорю. Когда я оглядываюсь на последний год, который должен был стать последним не в моей абсолютной жизни, а в моем истинном существовании, я содрогаюсь при мысли о том, через что мне пришлось пройти. Я поражаюсь силе своего разума, который не сошел с ума. Никто не сделал бы для тебя таких усилий, какие сделал я. Те другие люди были полны решимости восстать, поскольку ощущение Установленного срока приблизилось к ним. Невозможно, чтобы человеческая природа выдержала такую борьбу и не взбунтовалась. Сейчас меня спасли эти англичане, которые пришли сюда и использовали свою мощь, чтобы предотвратить варварство вашей добродетели. Но я с трудом могу заставить себя молчать, когда думаю о страданиях, которые я перенес за последний месяц.

– Но, Красвеллер, вы же согласились.

– Верно, я согласился. Но это было до того, как ощущение моей судьбы приблизилось ко мне. Вы можете быть достаточно сильным, чтобы вынести это. Нет ничего тяжелее, но энтузиазм сделает это терпимым. Но вы вряд ли найдете другого, кто не поддастся. Кто сделает для вас больше, чем сделал я? Кто будет бороться сильнее? Какого более честного человека вы знаете в нашем обществе? И все же даже меня вы обвинили во лжи. Подумайте, как сильны должны были быть факты против вас, когда они возымели такой эффект. Если бы я умер по вашему приказу в тот же миг, это было бы ничто. Любая опасность, любая непосредственная уверенность в смерти были бы детской забавой, но подняться в этот страшный колледж и оставаться целый год, который так медленно и в то же время так быстро пройдет, – это потребовало бы героизма, которым, как я думаю, не обладал ни один грек, ни один римлянин, ни один англичанин.

Затем он сделал паузу, и я понял, что опаздываю.

– Подумайте об этом, – продолжал он, – подумайте об этом на борту того судна и постарайтесь представить себе, что означал бы такой этап жизни.

Затем он взял меня за руку, вывел из дома, посадил на трехколесный велосипед и вернулся в дом.

Когда я возвращался в Гладстонополис, я думал об этом, и на мгновение или два мое сознание дрогнуло. Он убедил меня, что в деталях моей системы есть что-то неправильное, но не в том, когда я спорил с самим собой, что виновата сама система. Но сейчас, в данный момент, у меня почти не было времени для размышлений. Я был удивлен серьезностью Красвеллера, а также его красноречием, и, по правде говоря, я был больше увлечен его словами, чем его доводами. Но скоро придет время, когда я смогу посвятить спокойные часы обдумыванию поднятых им вопросов. Долгих часов вынужденного безделья на борту корабля будет достаточно, чтобы я смог просеять его возражения, которые, казалось, в мгновение ока превращались в проблему, для решения которой необходим годичный отпуск. Красвеллер заявил, что человеческая природа не может этого вынести. Но не было ли так, что человеческая природа никогда и не пыталась приучить себя к этому? Когда я вернулся в Гладстонополис, у меня уже мелькнула мысль, что мы должны начать с человеческой природы несколько раньше и учить людей с самого младенчества готовить себя к несомненным благам Установленного срока. Но при этом необходимо оказывать определенную помощь, а кремационная печь должна быть удалена, чтобы ее не видел ни один глаз и не чувствовал ни один нос.

Когда я подъезжал к дому, там стоял караул солдат – дюжина мужчин с отвратительными ружьями и неуклюжими военными шапками или шлемами на головах. Я был так возмущен их бдительностью, что у меня возникло желание повернуть свой трехколесный велосипед и позволить им преследовать меня по всему острову. Они никогда не смогли бы поймать меня, если бы я решил сбежать от их, но такое бегство было бы ниже моего достоинства. К тому же я очень хотел уехать. Поэтому я не обратил на них внимания, когда они взяли под козырек, а пошел в дом, чтобы последний раз поцеловать мою жену.

– Теперь, Невербенд, помни носить фланелевые кальсоны, которые я для тебя приготовила, как только выберешься из тропиков на той стороне. Помни, что почти сразу становится ужасно холодно и что бы ты ни делал, не забывай о маленькой сумке.

Это были последние слова миссис Невербенд, обращенные ко мне. Там меня ждал Джек, и мы вместе пошли к набережной.

– Мама хотела бы тоже пойти, – сказал Джек.

– Это не нужно. Здесь так много вещей, которые потребуют ее внимания.

– Все равно, она бы хотела поехать.

Я чувствовал, что это так, но она никогда не настаивала на своей просьбе.

На борту я застал сэра Фердинандо и всех офицеров корабля вместе с ним в парадной форме. Как я и предполагал, он пришел убедиться, что я действительно уехал, но, обращаясь ко мне, он заверил меня, сняв шляпу, что его целью было отдать последние почести бывшему президенту республики. Ничто не могло быть более вежливым, чем его поведение, или совершенно не похожим на задиру, которым он казался, когда впервые заявил, что представляет британского суверена в Британуле. И я должен признаться, что в нем отсутствовал весь тот властный тон, которым была отмечена его речь относительно Установленного срока. Установленный срок больше не упоминался, пока он был на борту, но он заверил меня, что в Англии меня примут со всеми почестями и что я непременно буду приглашен в Виндзорский дворец. Сам я не слишком интересовался Виндзорским дворцом, но на такие вежливые речи я ничего не мог поделать, кроме как вежливо отвечать, и там я простоял полчаса, корча гримасы и расточая комплименты, с нетерпением ожидая момента, когда сэр Фердинандо сядет в шестивесельную шлюпку, которая ждала его, и возвратиться на берег. Для меня это были самые утомительные полчаса из всех, но ему казалось, что гримасничать и говорить комплименты – его вторая натура. Наконец настал момент, когда один из младших офицеров подошел к капитану Баттлаксу и сказал ему, что судно готово к отплытию.

– А теперь, сэр Фердинандо, – сказал капитан, – боюсь, что "Джон Брайт" должен оставить вас на милость британульцев.

– Я не мог бы быть оставлен в более щедрых руках, – сказал сэр Фердинандо, – ни в руках более теплых друзей. Британульцы говорят по-английски так же хорошо, как и я, и, я уверен, признают, что мы можем гордиться общей страной.

– Но не общим правительством, – сказал я, решив сделать прощальный выстрел. – Но сэр Фердинандо совершенно прав, ожидая, что он лично получит все любезности от британульцев. И его правление ни в коем случае не будет нарушено до тех пор, пока остров, с согласия Англии, снова не восстановит свое собственное республиканское положение.

Тут я поклонился, и он поклонился, и мы все поклонились. Затем он удалился, забрав с собой Джека, опираясь на руку которого, он спустился в лодку, и когда матросы опустили весла в воду, я вздрогнул от внезапного выстрела вспомогательной пушки, которая продолжала стрелять несколько десятков раз, пока не было выполнено нужное количество выстрелов, полагавшихся офицеру такого звания.

Глава XII. Наше путешествие в Англию

Прежде чем "Джон Брайт" вышел из гавани, шлюпка достигла берега и вернулась. Тогда, казалось, все изменилось, и капитан Баттлакс велел мне чувствовать себя как дома.

Затем все, казалось, изменилось, и капитан Баттлакс велел мне чувствовать себя как дома. Он надеялся, по его словам, что я всегда буду обедать с ним во время путешествия, но что меня не потревожат во все остальное время дня. Он обедал в семь часов, но я могла сама распоряжаться насчет завтрака и ужина. Он был уверен, что лейтенант Кросстрис с удовольствием покажет мне мои каюты и что, если на борту есть что-то, что мне покажется неудобным, это будет немедленно исправлено. Лейтенант Кросстрис передал бы моему слуге, чтобы он спокойно прислуживал мне, и показал бы мне все удобства, и неудобства, на судне. С этими словами я оставил его и был отведен вниз под руководством лейтенанта. Поскольку мистер Кросстрис стал моим личным другом во время путешествия, более близким, чем кто-либо из остальных офицеров, все из которых стали моими друзьями, я дам некоторое краткое его описание. Это был молодой человек, возможно, двадцати восьми лет от роду, чьим великим даром в глазах всех находившихся на борту было его личное мужество. Младшие офицеры рассказывали мне истории о чудесных вещах, которые он совершал, и которые, хотя никогда не упоминались в его присутствии ни им самим, ни другими, казалось, показывали его особый характер, так что, если бы потребовалось, что бы кто-нибудь прыгнул бы за борт, чтобы напасть на акулу, все на борту подумали бы, что эта обязанность, как само собой разумеющееся, принадлежит лейтенанту Кросстрису. Действительно, как я узнал впоследствии, в британском флоте у него было довольно необычное прозвище. Это был невысокий светловолосый мужчина с бледным лицом и блестящими глазами, для которого жизнь на плаву по всем своим качествам бесконечно превосходила жизнь на берегу. Если когда-либо и был человек, всецело преданный своей профессии, то это был лейтенант Кросстрис. Казалось, его не интересовали ни женщины, ни епископы, ни судьи, ни члены парламента. Все они были как дети, скитающиеся по миру в своем глупом наивном невежестве, защищать которых было долгом моряка. Следующим за матросом шел солдат, как будто у него было какое-то родственное занятие, но с очень большим отрывом. Среди моряков британский моряк, то есть британский военный моряк, был единственным, кто действительно был достоин почестей, а среди британских моряков офицеры на борту канонерской лодки его превосходительства "Джон Брайт" были теми немногими счастливчиками, которые забрались на вершину пирамиды. Капитана Баттлэкса он считал султаном мира, но а он был визирем султана и, полностью контролируя дисциплину на корабле, был, на мой взгляд, его настоящим хозяином. Мне следовало бы заранее сказать, что человек с таким характером был совсем не в моем вкусе. Все, что он любил, я всегда ненавидел, и все, что он презирал, я почитал. Тем не менее он мне очень понравился, и я нашел в нем противника Установленного срока, который поколебал мое мнение больше, чем Красвеллер со всеми его чувствами или сэр Фердинандо со всеми его аргументами. И он добился этого несколькими резкими словами, перед которыми я счел почти невозможным устоять.

– Проходите сюда, господин президент, – сказал он. – Вот где вы будете спать, и учитывая, что это всего лишь корабль, я думаю, вы найдете его довольно удобным.

Ничего более роскошного, чем отведенное мне место, я и представить себе не мог на борту корабля. Впоследствии я узнал, что каюты были предназначены для использования путешествующим адмиралом, и из того факта, что они были предоставлены мне, я сделал вывод, что Англия намеревалась искупить ущерб, нанесенный стране, личным уважением, проявленным к бывшему президенту республики.

– Мне, во всяком случае, будет удобно, пока я здесь. Это само по себе уже кое-что значит. Тем не менее я должен чувствовать, что я пленник.

– Не больше, чем кто-либо другой на борту, – сказал лейтенант.

– Сегодня утром ко мне подошел военный караул, чтобы присмотреть за мной. Что бы сделала эта стража, предположив, что я сбежал?

– Нам бы пришлось подождать, пока они вас не поймают. Но никто не предполагает, что это возможно. Президент республики никогда не убегает один. В пять часов в офицерской столовой будут подавать чай. Я оставлю вас до тех пор, поскольку вы, возможно, захотите найти себе занятие.

Сразу после этого я поднялся на палубу и, оглянувшись назад, поверх гакаборта смог разглядеть лишь сверкающие шпили Гладстонополиса вдалеке.

Сейчас было время для размышлений. Я нашел удобное место на корме судна и сел, чтобы обдумать все, что сказал мне Красвеллер. Мы с ним расстались, возможно, навсегда. Я не был в Англии с тех пор, как был маленьким ребенком, и теперь не мог не чувствовать, что обстоятельства могут задержать меня там, или я вообще умру там, или что Красвеллер, который был на десять лет старше меня, может быть уже мертв до того, как я вернусь. И все же мы не произнесли обычного прощания. В своих последних словах он ограничился Установленным сроком, настолько полно его сердце было увлечено этим предметом и настолько он был полон решимости убедить меня. И каков был результат того, что он сказал? Не то чтобы доктрина о Установленном сроке была неправильной сама по себе, но она была невыполнима из-за ужасов, сопровождавших ее последние мгновения. Это было уединение, в котором следовало провести последний год, вид вещей, которые напоминали бы старику о приближающейся смерти и общее ощущение, что дела и радости жизни закончились и что наступила могильная тишина. К этому следовало добавить уверенность в том, что смерть наступит в какой-то заранее назначенный день. Все это явно относилось к состоянию того, кто должен был уйти, и ни в коей мере не влияло на благосостояние тех, кто должен был остаться. Он не пытался сказать, что для блага всего мира вся эта система была негодной. В том, что это зло постигло бы самого Красвеллера, не могло быть никаких сомнений. Хотя дюжина товарищей могла бы навещать его ежедневно, он чувствовал бы, что колледж – это уединение, потому что ему не разрешили бы выбирать себе неразборчивых в связях товарищей, как во внешнем мире. Но обычай, без сомнения, создал бы лекарство от этого зла. Когда человек знал, что так и должно быть, ему хватало бы дюжины посетителей. Тридцатилетний молодой человек путешествует по всему миру, но семидесятилетний старик довольствуется относительной замкнутостью своего собственного города или, возможно, собственного дома. Что касается ужасности того, что можно было увидеть, то это, без сомнения, можно было убрать с глаз долой, но даже это можно было бы исправить обычаем. Дела и удовольствия жизни в Установленный срок, как правило, были лишь притворством и воспоминанием об удовольствиях. Человек знал бы, что судьбоносный день приближается, и готовился бы к нему с бесконечно меньшей тревожной болью неопределенности, чем во внешнем мире. Тот факт, что смерть должна наступить в назначенный день, несомненно, был бы ужасен до тех пор, пока человек мог бы привычно сравнивать свое положение с положением тех немногих избранных, которые, на его собственной памяти, счастливо дожили до более преклонного возраста, но когда придет время, когда таких стариков уже не останется, я не мог не думать, что будет создано условие, не препятствующее спокойствию. Сидя там и прокручивая все это в уме, в то время как мои глаза покоились на яркой глади прозрачного, как стекло, моря, я действительно осознал, что Установленный срок, со всеми его преимуществами, был таков по своей природе, что его обязательно нужно отложить до подготовленного к нему поколения. Красноречие Красвеллера произвело на меня такое впечатление. Я действительно видел, что у нынешнего поколения было бы невозможно вызвать чувство удовлетворения системой. Мне следовало бы заявить, что это начнется только с тех, кто в настоящее время еще не родился, чтобы развеять естественные страхи матерей, а не с тех, кто должен родиться в течение следующей дюжины лет. Возможно, было бы неплохо отложить это еще на столетие. Я во многом признался самому себе, прекрасно понимая, что теория, столь долго откладывавшаяся, должна быть поставлена под угрозу из-за отсрочки её внедрения. Как я мог надеяться на рвение тех, кому предстояло прийти после меня? Иногда я думал о более близкой дате, когда я сам мог бы быть зачислен к уходу первым и что мне, таким образом, было бы позволено подать пример последнего года, счастливо проведенного в колледже. Но тогда, насколько далеко мой пример завел бы Талловаксов, Барнесов и Экзоров того времени?

По прибытии в Англию я должен был полностью переделать Установленный срок и назвать день, настолько отдаленный, что даже дети Джека не смогут его увидеть. Это решение было принято мною с печалью в сердце. Все мои мечты о личном честолюбии вмиг разрушились до основания. От меня не осталось бы ничего, кроме имени человека, из-за которого республика Британула была низложена, а правление ею возобновила прежняя хозяйка. Я должен приступить к работе и с помощью пера, чернил и бумаги, с помощью давно написанных аргументов и изученной логики попытаться доказать человечеству, что мир не должен позволять себе терпеть унижения, слабость и эгоистичные страдания старости. Признаюсь, что моя вера в действенность устных слов, в то, что слова, словно электрическая искра, вылетают из уст говорящего прямо в сердце того, кто их слышит, намного сильнее, чем мое доверие к записанным аргументам. Им, должно быть, не хватает теплоты, которой обладают первые, и они проникают только в умы изучающих, в то время как первые затрагивают чувства всего мира. Я уже преодолевал в сердцах многих слушателей те трудности, которые сейчас испытывал сам. Я снова попытаюсь сделать это с британской аудиторией. Я бы еще раз подчеркнул подлость человека, который не может принести столь малую жертву своих последних лет на благо подрастающего поколения. Но даже произнесенные слова остыли бы для меня и остались бы незамеченными в сердцах других, если бы чувствовалось, что отстаиваемая доктрина не может затронуть ни одного живого человека. Думая обо всем этом, я стал очень меланхоличен, когда меня позвал к чаю один из стюардов, обслуживавших офицерскую столовую.

– Господин президент, будете ли вы пить чай, кофе, какао, шоколад или консервированные финики? Есть кексы и сухарики, сухие тосты, тосты с маслом, пирог со сливами, пирог с семечками, персиковые оладьи, яблочный мармелад, хлеб с маслом. Есть фрукты всех видов, глядя на которые вы даже не догадаетесь, что они не были привезены в этот же момент из виноградников и садов, но мы не ставим их на стол, потому что думаем, что после них мы не сможем справиться с обильным ужина.

Это было приглашение было произнесено молодым парнем в морской форме, которому на вид было около пятнадцати лет.

– Попридержи язык, Перси, – сказал старший офицер. – Фруктов здесь нет, потому что лорд Альфред так объелся, что мы боялись, что его мать, герцогиня, отзовет его со службы, когда узнает, что он заболел.

– На буфете стоят кюрасоа, шартрез, пепервик, мангостино и русский бренди, – предложил третий.

– Я выпью стакан мадеры – всего наперсток, – сказал другой, который, казалось, был на несколько лет старше лорда Альфреда Перси.

Затем один из стюардов принес мадеру, которую молодой человек выпил с большим удовольствием.

– Это вино семь раз обошло вокруг света, – сказал он, – и единственное время для его употребления – это пятичасовой чай, если вы понимаете, что такое хорошая жизнь.

Я попросил просто чашку чая, который показался мне особенно вкусным, отчасти из-за сливок, которые к нему прилагались. Затем я поднялся наверх, чтобы прогуляться с мистером Кросстрисом по палубе.

– Я видел, как вы сидели там пару часов с весьма задумчивым видом, – сказал он, – и не стал вам мешать. Надеюсь, вас не огорчает, что вы уезжаете в Англию?

– Если бы это было так, я не знаю, стала бы я жить дальше.

– Они сказали, что когда это было предложено, вы обещали быть готовой через два дня.

– Я так и сказал – потому что это меня устраивало. Но я с трудом могу представить, что они насильно привели бы меня на борт или что они бросили бы на меч весь Гладстонополис, потому что я отказался взойти на борт.

– Браун сказал нам, что мы должны были забрать вас живым или мертвым; и мы заполучили бы вас живым или мертвым. Если бы солдатам это не удалось, матросы прибрали бы вас сами.

Когда я спросил его, почему возникла такая острая необходимость в моем похищении, он заверил меня, что в Англии очень сильно разгорелись страсти по этому поводу и что различные епископы заявляли, что в двадцатом веке нельзя допускать ничего столь варварского.

– Они сказали, что это было бы так же плохо, как каннибализм в Новой Зеландии.

– Это показывает абсолютное невежество епископов в этом вопросе.

– Осмелюсь предположить, но существует предубеждение относительно убийства старика или женщины. Жизни молодых людей не имеют такого значения.

– Позвольте мне заверить вас, мистер Кросстрис, – сказал я, – что ваши чувства уводят вас далеко от здравого смысла. Для государства жизнь женщины должна быть равнозначна мужской. Государство не может позволить себе предаваться романтике.

– Позови моряка и скажи ему, чтобы он ударил женщину, и посмотрим, что он скажет.

– Моряк неразумен. Конечно, мы предполагаем, что женщину следует ударить в интересах общества. То же самое происходит и со стариком. Благо общества, и его собственное, требует, чтобы по достижении определенного возраста ему не разрешалось существовать. Он не работает и не может наслаждаться жизнью. Он растрачивает больше, чем ему положено, на предметы первой необходимости и в совокупности становится невыносимым бременем. Прочтите описание Шекспиром человека на его последней стадии:

"Впадает в детство, тащится в забвенье,

Теряя слух и зренье – все на свете."

а предыдущая сцена:

"Чулки все те же – ноги отказали".

Разве ради него самого вы не избавили бы человечество от необходимости сталкиваться с подобными страданиями?

– Вы не сможете воплотить это, господин президент.

– Я почти воплотил это. Британульская Ассамблея, в величии своей мудрости, приняла этот закон.

Впоследствии я пожалел, что говорил о величии мудрости Ассамблеи, потому что это отдавало банкомбом[9]. Мудрость нашей Ассамблеи не отличалась особым величием, но я намеревался сослаться на предполагаемое величие, присущее высшему совету в государстве.

– Ваша Ассамблея во всем величии своей мудрости не смогла бы сделать ничего подобного. Она могло бы принять закон, но этот закон должны были бы выполнять только люди. Парламент в Англии, который, как я понимаю, столь же величествен, как Ассамблея в Британуле…

– Я приношу извинения за это выражение, мистер Кросстрис, которое отдает нелепостью. На данный момент я не совсем объяснил свою идею.

– Забудем об этом, – сказал он; и я должен признать, что он больше никогда не использовал это выражение в разговорах со мной. – Парламент в Англии мог бы приказать убить трехмесячного ребенка, но вряд ли смог бы довести дело до конца.

– Разве нет, если бы это было ради благополучия всей Великобритании?

– Даже для того, чтобы спасти Великобританию от уничтожения. Сила – это лишь сила, но она и вполовину не так велика, как слабость. Я мог бы с величайшей в мире готовностью пустить это большое орудие в ход, направив его на батальонов вооруженных людей, чтобы рассеять их всех по ветру, но я не смог бы направить его в сторону одной-единственной девушки.

Мы довольно долго обсуждали этот вопрос, и его убеждения были столь же тверды, как и мои. Он был уверен, что ни при каких обстоятельствах старик никогда не будет лишен жизни в установленный срок. Я был так же уверен в себе, как и он с другой стороны, или, по крайней мере, притворялся таковым, и сказал ему, что он не принимает во внимание прогрессивную мудрость человечества. Но мы расстались друзьями и вскоре после этого отправились ужинать.

Я был поражен, обнаружив, как мало капитан общался со своими офицерами. На борту корабля он жил почти один, каждое утро на четверть часа с ним был его первый лейтенант. По случаю моего первого дня на борту он устроил званый обед в честь моего появления среди них, а за два или три дня до того, как мы прибыли в Англию, он устроил еще один. Я регулярно обедал с ним каждый день, за исключением двух раз, когда меня приглашали в офицерскую столовую. Я завтракал один в своей каюте, где для меня было приготовлено все, чего я только мог пожелать, и всегда ужинал и пил пятичасовой чай с офицерами. Я оставался один до часу дня и каждое утро в течение всего нашего путешествия тратил четыре часа на приведение этой книги к тому виду, в каком она сейчас напечатан. Я облек её в форму рассказа, предполагая, что так я смогу лучше всего передать чувства окружающих меня людей, когда я прилагал свои огромные усилия для проведения в жизнь Установленного срока в Британуле, и потому что так я могу описать противодействие, которое было проявлено при выражении тех чувств, от которых зависел лейтенант Кросстрис. В данный момент я не сомневаюсь, что Красвеллер был бы в колледже, если бы не появился "Джон Брайт". Можно усомниться в том, что Барнс и Таллоуакс последовали бы за ним мирно. Они, однако, не являются людьми большого веса в Британуле, и служители закона, возможно, могли бы заставить их последовать примеру, который подал Красвеллер. Но я признаюсь, что сомневаюсь, смог ли бы я приступить к приготовлениям к окончательному уходу Красвеллера. Заглядывая вперед, я видел Еву, стоящую на коленях у моих ног, и мог признать непобедимую силу той слабости, на которую намекал Кросстрис. Потребовался бы богоподобный героизм, героизм, который должен был бы быть назван жестоким, а я знал, что сам не обладатель такого героизма. Если бы британский парламент приказал зарезать трехмесячного младенца, я не стал бы тем человеком, который выполнил бы это, даже несмотря на то, что я был присягнувшим слугой британского парламента. В целом, я был рад, что "Джон Брайт" зашел в наши воды и забрал меня с собой в Англию. Это был выход из моей непосредственной ситуации, против которого я смог возразить и с некоторой долей правды показать, что я в ней пострадавший человек. Все это я готов изложить в форме рассказа, который я выбрал для своей настоящей работы и за который надеюсь снискать некоторую популярность в Англии. Оказавшись там на берегу, я приступлю к работе над томом совершенно иного характера и постараюсь быть аргументированным и привести статистику в противоположность тому, как здесь я был фантазером, хотя и верен в деталях.

За все время моего путешествия в Англию капитан Баттлакс ни разу не сказал мне ни слова о Установленном сроке. Он, без сомнения, был доблестным офицером и обладал всеми необходимыми способностями для управления 250-тонной паровой поворотной пушкой, но мне он показался несколько тяжеловесным. Он никогда даже в разговоре не упоминал о Британуле и всегда говорил о верфи в Девонпорте так, как будто я был знаком с каждым ее уголком. Он был очень требователен к своей одежде, и лейтенант Кросстрис в первый же день сказал мне, что он воспримет как тяжкое оскорбление, если я спущусь к обеду без белого галстука.

– Знаете, он прав, такие вещи действительно говорят сами за себя, – сказал мне Кросстрис, когда я попытался пошутить по поводу этих пунктиков. Однако я всегда заботился о том, чтобы надевать белый галстук как в присутствии с капитаном, так и с офицерами. После ужина с капитаном всегда приносили кофе на серебряном подносе в серебряном кофейнике. Он неторопливо выпивался, а потом, как я вскоре понял, капитан ожидал, что я оставлю его. Впоследствии я узнал, что он сразу же забрался с ногами на диван и дремал в остаток вечера. Я удалялся в каюту лейтенанта и там, затянувшись сигарой, обсуждал всю историю Британулы.

– Вы действительно хотели убить стариков? – спросил меня однажды лорд Альфред Перси. – Регулярно перерезать им глотки, выносить их на улицу и сжигать.

– Я не это имел в виду, но закон так сказал.

– С каждым бедным стариком было бы покончено без малейшего милосердия?

– Не без милосердия, – возразил я.

– А вот и отец моего губернатора, – сказал лорд Альфред. – Вы знаете, кто он?

– Как мне сообщили, герцог Нортумберлендский.

– Он прекрасный человек. Он владеет тремя замками, половиной графства и получает полмиллиона в год. Я с трудом могу вам передать, что это за старикан. Нет никого, кто не проявлял бы к нему самого глубокого уважения, и он всегда делает всем добро. Вы хотите сказать, что какой-нибудь констебль или крематор, кто-то вроде первого палача, подошел бы к нему, взял за затылок и перерезал горло только потому, что ему было шестьдесят восемь лет? Я не могу поверить, что кто-то смог бы это сделать.

– Но герцог – в первую очередь человек.

– Да, он человек, без сомнения.

– Если бы он совершил убийство, его бы повесили, несмотря на его герцогство.

– Я не знаю, как это могло бы произойти, – поколебавшись, сказал лорд Альфред. – Я не могу себе представить, чтобы мой дедушка совершил убийство.

– Но его бы повесили, я могу вас заверить. Хотя это и очень маловероятно, даже невозможно, как нам с вами может показаться, закон для него тот же, что и для других. Почему все остальные законы не должны быть такими же?

– Но это было бы убийством.

– Каково ваше представление об убийстве?

– Убиваю людей.

– Тогда вы тоже убийцы, которые разгуливают с этим вашим огромным орудием ради того, чтобы убить много людей.

– Мы еще никогда никого из него не убивали.

– Вы не меньшие убийцы, если у вас есть намерение убить. Являются ли убийцами солдаты, которые убивают других солдат в бою? Убийца – это человек, который убивает незаконно. В нашем же случае, все было бы сделано законно, и я боюсь, что если бы ваш дедушка жил среди нас, его пришлось бы сдать на хранение, как и всех остальных.

– Нет, если бы там был сэр Фердинандо, – сказал юноша.

Я не мог продолжать объяснять ему, что он таким образом уклонился от своего старого аргумента о герцоге. Но я почувствовал, что новая трудность возникнет из-за чрезмерного почитания, оказываемого определенным персонам. Как бы обстояло дело в Англии с королевской семьей? Было бы необходимо исключить их вплоть до самых крайних двоюродных братьев, и если так, то насколько большое количество двоюродных братьев сразу появиться! Я опасался, что установленный срок может быть хорош только для республики, в которой нет классов, резко отличающихся от своих низших собратьев. Если это так, то, возможно, было бы неплохо, если бы я поехал в Соединенные Штаты и там начал преподавать свое учение. Ни одна другая республика не была бы достаточно сильна, чтобы противостоять тем предрассудкам с головами гидры, которыми подкрепляется невежество всего мира.

– Я не верю, – продолжал юноша, подводя разговор к концу, – что кто-либо на этом корабле мог бы взять моего дедушку и хладнокровно убить его.

По пути в Англию я был несколько раздосадован, обнаружив, что люди на борту, матросы, кочегары и стюарды, считали меня самым жестоким человеком. Предрассудки людей этого класса настолько сильны, что кажутся абсолютно непобедимыми. Необходимо, чтобы возникла новая раса, прежде чем будут искоренены предрассудки. Они были достаточно вежливы по отношению ко мне лично, но всех их учили, что я сторонник убийства стариков, и они относились ко мне со всем тем ужасом, который современные народы испытывают к каннибализму. Однажды я услышал перешептывание между двумя стюардами.

– Он убил бы того старика, который поднялся на борт, если бы мы не подоспели как раз вовремя, чтобы помешать ему.

– Не своими же руками, – сказал слушавший младший.

– Да, своими собственными руками. В этом-то все и дело. Он бы не позволил, чтобы это сделал кто-то другой.

Так они расценили жертву, которую я решил принести в жертву вопреки своим чувствам по отношению к Красвеллеру. Я, без сомнения, предположил, что сам воспользуюсь ланцетом, чтобы уберечь его от любого менее дружеского прикосновения. Впоследствии я полагал, что, когда пришло бы время, я оказался бы неспособным провести процедуру. Естественная слабость, сопутствующая моим чувствам, взяла бы верх. Но теперь это обещание, некогда данное с такой болью и с тех пор, как я думал, забытое всеми, кроме меня самого, вспомнилось мне как доказательство дьявольской бесчеловечности моего нрава.

– Я предполагаю, что они думают, что мы собирались их съесть, – сказал я однажды Кросстрису.

Постепенно он стал моим близким другом, и ему я поведал обо всех горестях, которые обрушились на меня во время путешествия из-за невежества окружающих меня людей. Я не могу похвастаться, что мои доводы хоть в малейшей степени повлияли на его мнение, но у него, во всяком случае, хватило ума понять, что я не кровожадный каннибал, а человек, движимый истинным чувством филантропии. Он знал, что моей целью было творить добро, хотя и не верил в то, что такое добро должно воплощаться.

– Вы должны это перетерпеть, – сказал он.

– Вы хотите сказать, что, когда я приеду в Англию, ко мне будут относиться с такими же чувствами?

– Да, по моему представлению.

В Кросстрисе была честность, которая никогда не позволяла ему смягчать выражения.

– Это будет трудно вынести.

– Первым реформаторам приходилось переносить такие лишения. Я точно не помню, что именно Сократ хотел сделать для своих неблагодарных собратьев-смертных, но они так плохо думали о нем, что заставили его проглотить яд. Вашему Галилею пришлось нелегко, когда он сказал, что Солнце не вращается вокруг Земли. Надо ли идти дальше Иисуса Христа в качестве примера? Если вы не в состоянии выносить подобные инциденты, вам не следует браться за это дело.

Но в Англии у меня не будет ни одного ученика! Некому было бы утешить или ободрить меня! Разве не было бы хорошо, если бы я бросился в океан и покончил с таким неблагодарным миром? В Британуле знали мой истинный характер. Там я получил признание благодаря нежному и любящему сердцу. Никто там не думал, что я хочу съесть своих жертв или что мне доставит удовольствие проливать их кровь собственными руками. И весть, столь искажающая мои мысли, достигла бы Англии раньше меня, и у меня там не было бы друга. Даже лейтенанта Кросстриса я больше никогда не увижу после того, как сойду на берег. Тогда мне впервые пришла в голову мысль, что я вообще не нужен в Англии, что меня просто должны были увезти из моего собственного дома, чтобы избежать предполагаемого зла, которое я мог бы там натворить, и что для всех британских целей было бы хорошо, если бы меня бросили в море или оставили на берегу какого-нибудь необитаемого острова. Меня забрали оттуда, где я, несомненно, был полезен как руководитель, и теперь я больше не мог быть полезен. В Англии я никому не нужен и никто обо мне не позаботится, и я останусь там один и совершенно без друзей. Насколько я знал, они могут посадить меня в тюрьму и держать там, чтобы быть уверенным, что я не вернусь к своему народу. Если бы я попросил о своей свободе, мне могли бы сказать, что из-за моей кровожадности я должен быть лишен ее ради общего блага. Когда сэр Фердинандо Браун сказал мне, что меня непременно пригласят в Виндзор, я воспринял его цветистые обещания как ничего не стоящие. У меня не было никакого желания ехать в Виндзор. Но что мне следует сделать сразу по прибытии? Не лучше ли было бы немедленно вернуться в свою страну, если бы только мне позволили это сделать? Все это наводило на меня сильную печаль, но особенно ощущение того, что все окружающие должны считать меня жестоким монстром. Я не мог не думать о словах, которые сказал мне лейтенант Кросстрис. У Спасителя мира были Его ученики, которые верили в Него, и один дорогой юноша, который так сильно любил Его. Я почти усомнился в своей собственной силе как учителя прогресса, способного провести меня через страдания, которые, как я видел, уготованы мне.

– Для меня настанут не очень радостные времена, когда я приеду в Англию, – сказал я своему другу Кросстрису за два дня до нашего ожидаемого прибытия.

– Все будет по-новому, и вам будет на что посмотреть.

– Вы отправитесь в какое-нибудь другое путешествие?

– Да, нас немедленно пошлют на Балтику. Мы очень хорошие друзья с Россией, но ни одну собаку по-настоящему не уважают в этом мире, если она не покажет, что умеет не только лаять, но и кусаться.

– Меня не будут уважать, потому что я не умею ни лаять, ни кусаться. Что они со мной сделают?

– Мы высадим вас на берег в Плимуте и отправим в Лондон – с почетным караулом.

– И что со мной сделает почетный караул?

– Ах! За это я не могу ответить. Без сомнения, он будет относиться к вам со всем уважением.

– Вам не приходило в голову подумать, – сказал я, – куда меня отправят? Зачем караул вообще нужен? Но для меня этот вопрос важен. Там я никому не нужен, никто меня не знает. Те, для кого я должен быть причиной каких-то мелких неприятностей, просто захотят убрать меня с дороги, а весь мир, если он вообще услышит обо мне, будет просто проинформирован о моей жестокости и злобности. Я не собираюсь уничтожать себя.

– Не делайте этого, – сказал лейтенант жалобным тоном.

– Но это было бы лучше всего, если бы не определенные угрызения совести. Что бы вы посоветовали мне сделать для начала?

Он помолчал, прежде чем ответить, и с болью посмотрел мне в лицо.

– Вы извините, что я спрашиваю вас, потому что, как бы мало я с вами ни был знаком, из всех англичан я знаком только с вами.

– Я думал, что вы серьезно относитесь к своей книге.

– Что мне делать со своей книгой? Кто её опубликует? Как мне заинтересовать ею кого-то? Есть ли хоть кто-нибудь, кто поверит, во всяком случае, в то, что я верю в Установленный срок?

– Я верю, – сказал лейтенант.

– Это потому, что вы впервые познакомился со мной в Британуле и с тех пор провели со мной месяц в море. Вы мой единственный друг, и вы вот-вот покинете меня, и вы тоже не верите в меня. Вы должны признать перед самим собой, что никогда не знали человека, чье положение в мире было более жалким или чьи трудности были более тяжелыми.

Затем я оставил его и спустился вниз, чтобы закончить свою рукопись.

Конец

1882 год

Примечания

1

латынь – не покидать королевство

2

Гамлет

3

Pater familias (с лат. – «отец семейства») – глава патриархальной семьи.

4

отступником

5

(латинское) силой оружия

6

коляска

7

латынь. "свободный Рим называл Цицерона отцом страны"

8

латынь. Человека справедливого и неуклонно идущего к цели. Гораций, "Оды"

9

американизм – неискренний разговор

Content

Энтони Троллоп
Установленный срок

Том I.

Глава I. Вступление

Глава II. Габриэль Красвеллер

Глава III. Первая проблема

Глава IV. Джек Невербенд

Глава V. Матч по крикету

Глава VI. Колледж

Том II.

Глава VII. Колумб и Галилей

Глава VIII. "Джон Брайт"

Глава IX. Новый губернатор

Глава X. Ратуша

Глава XI. Прощайте!

Глава XII. Наше путешествие в Англию

Примечания