Росса Барбара

ШОУ

Барбара Росса

ШОУ

Версия реальных событий

Тащиться с тяжелой сумкой по перрону ей, конечно, не впервой. Ладно, попутчики помогли вынести из вагона вещи. Один даже сам подхватил поклажу еще до того, как его об этом попросили. Ну, не удивительное ли совпадение, что два парня оказались сотрудниками «органов» – так многозначительно они ей представились в качестве соседей по купе. Сразу же попросили – нет, не документы предъявить, просто полюбопытствовали, какую книгу она читает. Книгу – черт знает почему – Виэра положила вниз заголовком. Вроде не запретная книжка, однако не из тех, что распродают, как горячие пирожки…

Соревнуясь в применении только что полученных знаний по распознаванию врага еще до выстрела – по одному только жесту или слову, Серж, тот, что помоложе (зато отличник!), самонадеянно изрек: «Ну, я так сразу и подумал…»

Книжка как книжка – про национализм…

Из-под колпака вырваться непросто, поэтому Виэра и воспользовалась приглашением старого приятеля – прикатила в незнакомый город. Хотя «приятель» – слово здесь неподходящее – не такими уж и приятельскими были отношения, скорее служебными. Вместе работали, тогда им это нравилось. Еще было взаимное влечение и то, чем оно в некоторых случаях заканчивается. Ну и закончилось

Теперь он (как, впрочем, и предполагалось) стал большим человеком, хозяином собственного прибыльного дела. И какого! Он был владельцем собственного Шоу. И, возможно, гением.

Шоу было международным, сборная труппа, гастроли 12 месяцев в году. И гоняло оно по миру, роняя свои шелестящие золотки, обменивая их на неравноценные затратам шейкели, рубли и евры…

Ее пригласили поработать на Шоу в небольшом курортном городе.

Политическим обозревателям не пристало окунаться в шоу-бизнес с головой, однако выбирать не приходилось. Газету, в которой она работала, закрыли, с любимым ничего не вышло – испугался, как обычно с ними и бывает. Испугался, что она все-таки сильней, а они, любимые, этого ох как не любят… Борис неоднократно выражал желание взять ее к себе на телеканал и выдать за харизматичную ведущую очередного безголового ток-шоу. Нужно было только делать вид, что ей с ним ужасно интересно, внимательно слушать его рассказы о прошлых достижениях, которые привели к весомым карьерным победам… Виэра статусных успехов никогда не понимала и, к сожалению, больше любила поговорить о том, что ее действительно волновало… Однажды она не на шутку напугала Бориса, когда после особенно удачной ночи любви начала проповедовать свое понятие Рая, а также углубляться в собственную философию Уровней… В нем, по-видимому, сработал тот же алгоритм, что у одного ее знакомого, который женился на девственнице. По его признанию, когда она начала в первую брачную ночь стихи читать, он тут же развелся… Стихов не любил?

Есть, есть отличие между мужчиной и женщиной даже в самых простых и естественных проявлениях…

Вот поэтому и бредешь одна по этой южной ночи… Темно и непонятно, в какую сторону идти… Виэра вздохнула. Заночевать придется в ближайшем отеле. Потому что Шоу еще не приехало. Его надо ждать месяца два или три. Одной в незнакомом городе. И постараться сделать так, чтоб его здесь полюбили – так, как любит его она.

Вывеска на отеле впечатляла – Nuclear Hotel. «Новый чистый» или «ядерный» отель? Отдав должное остроумию владельца, она решила зайти внутрь. Сонной мухой встретил ночной портье – после фильма Лилианы Кавани это звание предполагает самое странное времяпрепровождение… Далекие ассоциации не завели Виэру вглубь подсознания: номер был оформлен довольно быстро и без взаимного кокетства с неохотно оторвавшимся от глубоко личного разговора по телефону портье. В конце процедуры он вежливо спросил:

– Вы к нам ненадолго?

– Пока на два дня.

Потом приедет Лего, и начнется Другая Жизнь.

На втором этаже, пока она возилась с карточкой-ключом, свет успел тихо погаснуть, пришлось шарить по стене в поисках плашки выключателя.

Номер оказался действительно, как после ядерного взрыва: плоский шкаф состоял из узких полок, и его дизайн не предполагал дверцы; весь стол с огромным зеркалом над ним занимал плазменный экран. «И как при этом смотреться в зеркало?» – подумала Виэра, пытаясь разглядеть свое отражение в полный рост.

Постель была твердой и холодной, душевая кабина – узкой, как поставленный на попа гроб. Прямо над ее окном издевательски мигала та самая вывеска – Nuclear, слоги читались наоборот – rael cuN…

Наскоро побросав вещи в шкаф и подключив лэп-топ к wi-fi, она устремилась в бездны Интернета. Господи, как много людей пишут всякие глупости!.. Вообще, с появлением всемирной паутины оказалось, что каждый второй – обладатель уверенности в собственном писательском предназначении. Они выкладывают свои стихи и литературные поделки на всеобщее рассмотрение. То ли разгул графоманства, то ли на самом деле все живущие юзеры – писатели и поэты… ах да, еще блогеры! Пользователи оказались поделенными на два практически равных лагеря: тех, кто пишет, и тех, кто читает их глупости. Иногда они меняются местами.

Ей как служительнице слова было обидно, что оно теперь скомпрометировано: над ним издеваются, его склоняют, его презирают, его коверкают и – им же продолжают вышивать, как крестиком, плетя интриги и провокации, розыгрыши и манипуляции. С другой стороны, повышается значение слова – от него теперь могут случаться экономические и политические кризисы, его трансляция через информационные ресурсы приводит к изменению судеб… В родном профильном вузе их все пять лет учили только одному – ответственности за написанное слово. Иначе оно, как та бабочка у Брэдбери – улетит, и не поймаешь.

А видео! Что делается с почтенными отцами семейств! Да то же самое, что с тинейджерами и обеспокоенными половозрелыми девчушками. Одна 12– летняя особа разослала через Интернет свои «ню», и за это была не только оштрафована, но даже посажена в детскую тюрьму (такие есть) – за распространение порнографии!

Всё это лезло ей в голову, пока она открывала нужные сайты и читала почту.

Прогуляться, что ли, по берегу моря? Виэре не терпелось дождаться Лего, чтобы, как она мечтала в поезде, бесконечно бродить по солнечным улицам и песчаному берегу, наслаждаясь коротким подглядыванием друг за другом, как бы случайными прикосновениями, полетом его исчерна-черных легких волос, да и своим грациозным шагом и его удовольствием от того, как все вокруг смотрят на нее. Борис обычно комментировал это так: «Все женщины завидуют, все мужчины хотят!»

Влюбленности Бориса хватило больше, чем на год, хотя, если посчитать, то и месяца встреч не наберется за всё время их знакомства, плюс страстные письма. Которые даже и сейчас читать не хотелось – чересчур откровенны.

«Очень хорошо и славно, что будешь рада, когда я буду звонить, потому что тебе, как выяснилось, не хватает моего чириканья в твое правое ухо.

Вот уж по поводу чего никак и ни за что нельзя тебе виниться, что Бог тебя создал такой чувственной и страстной. Не надо никаких оправдательных формулировок типа того, что зачем-то Ему это было надо. Ну, а то, что из-за этого ты иногда, как ты выразилась, даже «попадаешь», то это неизбежный побочный эффект.

Последний фуршет – это особая история, поскольку я не мог сказать оказавшимся искренне благодарным мне людям, что я демонстративно снимаю аккредитацию официального лица, и более не мешайте мне жить сугубо частной жизнью, когда всё сосредоточено на волнующей меня женщине. Ибо мне частенько в жизни пеняли, что я прежде всего мужчина, и лишь только потом – начальник, лидер, специалист и пр.

Виэра, вовсе не надо себя оговаривать! Ты вносишь оттенок греховной самооценки собственной чувственной и страстной природы. Вот этого делать никак нельзя, ибо достигают настоящих творческих и профессиональных успехов только люди с нормальным и не придавленным раскрытым либидо. Мне так созвучно по мужскому естеству и темпераменту то, что тебе очень-очень нравится, как именно я комментирую наши свершившиеся телодвижения. Почему же, если тебя всегда-всегда это возбуждало, то так и не нашлось тех, которые смогли бы на самые естественные и сущностные темы с тобой общаться, но не уВИЭРОвать? Так чего же ты недоумеваешь, что, мол, на самом деле это так, что ты всегда ждала такого, как я, чтобы он понимал в тебе то, что понимаешь только ты сама?

Чтобы у тебя не возникало ненужных сумлительных вопросов по поводу реальности происходящего, могу сказать, что моя бывшая жена, оказавшаяся на деле скрытой лесбой, определяла меня «озабоченным», и сразу после свадьбы выдвинула вердикт умерить мой мужской аппетит до одного эпизода в неделю…

Не стоит противоречить самой себе. Просто ты перестала приглушать в себе самку, для которой основной посыл заключается в необоримом желании отдаваться, открывая навстречу мужчине абсолютно всё, с посылом заполниться различными отростками из подаренных анатомией. В направлении конвульсий.

Спасибо, что с письменной символизацией настойчивого желания настоящих, отдающихся мне поцелуев ты вспоминаешь все мои слова, которые сугубо для тебя обладают волшебством и магией моего тела.

Очень проникающе в тебя целую».

Это она нашла в своем неработающем почтовом ящике на yandex, и даже не стала читать – нажала на клавишу «Del». Зачем вспоминать о том, что перестало иметь смысл… Да и можно ли было больше не понимать ее, как это удалось Борису?

В зрелом возрасте уже следует понять, что один только секс не устраивает: чтобы жить – нужно общаться. Причем с человеком, максимально близким по Уровню. В идеале – высшим. О! Высшим Существом?

Ну, пусть будет еще одна попытка реально поменять полюсы жизни. Выкинуть из головы всю политику, проблемы профессии, взаимоотношения с властями, любовную неустроенность…

Так Виэра рассуждала сама с собой, все-таки выбравшись из отеля и слоняясь по оживленной набережной. Слушала прибой, дышала теплым ветерком, распуская волосы и легкий шарф ему навстречу, наслаждаясь чужими подслушанными разговорами…

Особое внимание обращала на афиши – они сами лезли в глаза. Концерты и ночные клубы, дискотеки и фильмы… Всё то, что они вместе – она и Шоу – должны победить!

А Шоу в это самое время величаво роняло свое ванильное достоинство, завершив очередные гастроли. Купол быстро, как майский тюльпан, терял свои лепестки. Они медленно кружились и скручивались, опадая по очереди и обнажая металлические стебли. С шершавым шипением скользили жгуты и веревки, мелодично позванивали цепи и карабины. Складывались в аккуратные поленницы штанги и мачты. Порхали друг за другом пергаментные фигурки, летали вдогонку за ними белоснежные пачки, розовейшие шубки, пушистые перья и пенные хлопья. Всё бесформенное – потому что не одушевленное своим содержанием – имело намерение принять первозданный, то есть квадратный вид, отправлялось в контейнеры, чемоданы и вагоны, втискивалось в сумки, пакеты и рюкзаки всевозможных размеров. Шоу стремилось вперед – навстречу своему всегда прекрасному будущему.

ЛЕГО

Лего прилетел днем, встретил ее кислой улыбкой и дежурным поцелуем – подумал, ну вот, навязалась на мою голову. Конечно, дополнительный груз к тем 50-ти душам, которыми он управляет и за которые несет ответственность. Впрочем, ему не привыкать, так было всегда, менялось только количество подопечных. Главное – убедиться, что она всё та же: работоспособная, верная и честная. Все-таки прошло немало лет с тех пор, как они расстались.

Она стояла у входа в отель, курила и спешно погасила сигарету, завидев его. Ну вот, всё то же. Это и насмешило, и разозлило Лего: «ведь знает, что я против курения. Нетерпеливая, как и раньше. А так… даже, пожалуй, лучше стала, такая… самодостаточная что ли. Но ведь попросит денег, они, журналисты, привыкли к высоким гонорарам. А платить много не смогу, пусть не надеется». Но эта циничная мысль не отразилась на его лице. Впрочем, Виэра слишком хорошо его знала, и заострившийся взгляд, буквально поцарапавший ее, был понятен без комментариев. Неловкость оба попытались скрыть за диалогом ни о чем.

– Ты надолго?

– Пока дня на два.

– А где остановишься?

– У меня заказан номер. Пойдем, пообедаем?

Заказывать еду он умел и любил. Если бы у Лего был свой ресторан – ему не было бы равных в любой точке мира, всегда говорила Виэра. Впрочем, она частенько его переоценивала. Вот и сейчас не хотелось замечать ни морщин, перерезавших лоб, ни ухудшившегося зрения, из-за которого ей пришлось читать ему меню вслух.

После фокаччо, равиолей со шпинатом и кружки нефильтрованного пива он потеплел. И как обычно, вроде бы невзначай, начал прокачку.

– Хорошо устроилась?

– Ну, номер дурацкий… Как тогда в Ницце – прямо над моим окном гостиничная вывеска.

– А ты помнишь, как тот отель назывался?

– Нет. А ты?

– Он назывался «Вердун».

– Ну да, дурацкое название. Зато он был в самом центре.

– Можно переехать в квартиру. Всё равно будем снимать артистам – вот этим мы с тобой и займемся сейчас.

– Всем артистам и работникам офиса снимешь квартиры?

– Ну да, это дешевле, нам здесь месяца четыре жить. Еще фирму здесь откроем, зарегистрируемся, налоги будем платить. Так проще.

Виэра подумала – опыт он накопил. В шоу-бизнесе Лего с самых юных лет. Кажется, чуть ли не под сценой родился… Сначала пел немного в каком-то оркестре, потом стал администратором иллюзионного шоу, потом продюсером. Делал свои проекты.

Лего предложил:

– Хочешь, сделаем тебя директором?

– Нет, я не смогу… Я никогда этим не занималась.

– А чем ты занималась?

– Ну, ты же знаешь – писала статьи.

– Хорошие?

– Некоторым нравилось. А некоторым – нет. Сенаторам разным, политикам.

– Ты всерьез политикой увлеклась?

– Да нет, чем там увлекаться… Просто им место указывала – чтоб не наглели. Людей не надо унижать – последнее дело. Я за них.

Он внимательно взглянул ей в глаза, среагировав на внезапную жесткость голоса. Не говорит, а вещает! Да, пожалуй, она изменилась, появилась харизма, наполнила и лицо, и тело. Раньше была, скорее, робкая, хотя и тогда уже была готова броситься на защиту первого встречного. Высокая, рыжая, худая. Лучше сказать, хрупкая. Нет, она не изменилась.

Ему сразу вспомнилось всё то, что когда-то их связывало. Влечение, усиленное бесконечной потребностью в общении. И тогда ему в ней была важна эта необычайная эмоциональная подвижность. Глаза, губы, руки – всем лицом и всем телом она готова была отвечать на любой его призыв. Учитель мастерства в театральном институте называл это суггестией – управление внушением… Да, многое тогда им удавалось именно вместе.

Виэра тем временем почувствовала, как превращается в маленькую испуганную девочку, которой была в самом начале их общего пути. «Со мной это бывает, – отметила она про себя. – Возвращается состояние. А ведь оно было тревожным тогда. Потому что в Лего всегда была какая-то немыслимая сила, действующая на меня. Мягкая и обволакивающая. Он ненавязчиво, но при этом неминуемо принуждал жить в его собственном ритме, подчинял себе. Что таило опасность. Этакое сладкое рабство».

…Лего познакомил Виэру со своим планом завоевания города: для этого Шоу надо было сделать модным. Апеллировать к молодежной аудитории, раскачивать рекламой, event-политикой. Среди первоочередных задач – срочно адаптировать видеоролики, учтя особенности курортного прозябания и ориентируясь на местные бренды.

Виэра послушно кивала: Шоу должно заполонить собой курорт и поселиться в душах людей. Она нисколько не сомневалась в успехе. Зрелище было таким немыслимым и необычным… Таким похожим на Лего! Непредсказуемым. Чувственным. Нежным. Обладающим тайной властью.

Они наметили список ближайших дел (Виэра всё зафиксировала в своем журналистском блокноте) и пошли в кино.

Лего всё время отвлекался на телефонные переговоры со своими подчиненными, деловыми партнерами, инвесторами. Бесконечные звонки отрывали от общения, которое никак не налаживалось…

Сославшись на деловую встречу, Лего торопливо попрощался и ушел, держа возле уха свой коммуникатор.

А Виэра отправилась к лэп-топу. В почте ее ждало неожиданное письмо: писала какая-то девушка Бориса. Надо же! Почему таким фамильярным тоном? Прислала ссылку на свой пост в Livejournal. Сплошное самолюбование: дескать, вот я какая, умная, пишу стихи в японском стиле, рисую натюрморты… то есть – зафрендите меня, будем дружить и любить Бориса вместе… – примерно это выражало ее послание.

«Провокаций на личном фронте мне только не хватает…» – подумала Виэра. И девушке под ником «МаринЭ» она не ответила – забанила ее. Виэра вообще легко рвала отношения и никогда к ним не возвращалась. Поэтому всё в ней возмутилось, когда ее насильно начали затаскивать в прошлое! Которого уже нет в ее жизни!

Исключение – Лего. Он прошлое и будущее одновременно. Хотя, возможно, это то, что называют гештальт. Вхождение в незавершенную жизненную ситуацию. Чтобы ее завершить. А значит, надо пройти все круги: от первых знаков внимания до… Но, если вспомнить, тогда ей все-таки удалось вырваться. Ведь самым последним актом той пьесы стал ее уход… Точнее, выход. Замуж.

Виэра вздохнула, закрыла лэп-топ, поморщилась на бьющий в окно свет вывески. Опуская жалюзи, увидела, как Лего входит в отель. Неужели не зайдет? А как же колыбельная на ночь?

Наутро Лего рассказал Виэре смешную историю, которая вчера разыгралась на его глазах. В городском театре случайно заперли артиста – дедка лет 60-ти, приехавшего из Украины. Он снимался в передаче «Incroyable talent», где показывал клоунаду, стоя на одной руке на самодельном трехметровом самогонном аппарате.

Обнаружив, что находится в одиночестве в огромном помещении театра, а сторож покинул свой пост и запер дверь, дедок не на шутку забеспокоился. Ему надо было вылетать утренним рейсом. Впервые покинувший родину самодеятельный артист говорил только по-украински, а вид имел весьма экзотический – даже для видавшего виды курортного города. Седая борода и длинные волосы делали крошечного старичка похожим то ли на гнома, то ли на разоблачившегося Санта-Клауса. Побродив часа два по лабиринту театра в безуспешных поисках сторожа, пожарного выхода или хоть какой-нибудь щелки, в которую он мог бы просочиться, дед принялся стучать в толстые витринные окна.

Случайным свидетелем действа оказался дворник, который, отставив щетку, обалдело наблюдал за метаниями в ярко-освещенных окнах таинственного привидения с развевающимися седыми космами. Недолго думая дворник вызвал полицию. Два дюжих сержанта с береттами наперевес умудрились открыть двери и начали допрос с пристрастием, в первую очередь, потребовав показать документы. А их как раз и не оказалось…

Дедок, отчаянно жестикулируя, ткнул в упакованный реквизит – тот самый самогонный аппарат, только разобранный на составные части и втиснутый в огромные пластиковые пакеты. Полицейские напряглись: кража! Они уже приготовились везти задержанного в участок, как вдруг дедка осенило. Стуча себя в грудь, он приговаривал: артисто! И тут же начал распаковывать тщательно приготовленную к длительному путешествию конструкцию, торопливо срывать скотч, а потом на глазах у медленно обомлевающих полицейских в одиночку устанавливать металлический круг, на него размещать свой аппарат… Потом он взял гирю-противовес и сделал стойку на одной руке. «Эта стойка называется флаг», – пояснил Лего Виэре.

Потрясенные полицейские одобрительно покивали и даже захлопали. В благодарность за бесплатный цирк они подбросили до отеля и самого дедка, и реквизит. Тут его и увидел возвращавшийся с вечерней встречи Лего: дедок бегал по холлу и на непонятном языке умолял портье немедленно вызвать такси. Оказалось, это было бы уже третье такси, которое по требованию беспокойного постояльца подъезжало к отелю.

– Что здесь делает этот человек? – изумленно спросил портье у Лего. – Ведь до самолета еще четыре часа, а до нашего аэропорта полчаса езды?

Лего долго успокаивал взволнованного пережитым дедушку, еле-еле уговорил отправиться спать, наказав портье позаботиться о его пробуждении утром.

«Может быть, только поэтому я и не дождалась колыбельной на ночь», – понадеялась Виэра.

…Шоу уже поджало свои крылышки и ножки, переплелось лентами, шнурами и цепочками. Подогнулось и подоткнулось матами, шторами и занавесями. Приглушило свой блеск и плеск своих музык. Ощущая себя мягким, но грузным, большим, но маленьким, веселым, но приунывшим, Шоу пока и не готовилось к быстрому разворачиванию и немедленному реагированию… Ему приходилось дремать под убаюкивающий стук колес, под гул моторов, при этом не замечать ни дождя, ни ветра, противопоказанных ему по определению, как тряпичной кукле или Железному Дровосеку, или как Страшиле и Элли. Его путь по дороге, вымощенной добрыми намерениями, вел в очередную Волшебную страну, навстречу детским снам…

Лего любил своих артистов, мальчиков и девочек. Мог рассказывать о них часами.

– Вот, например, Рашид. Он с Кавказа, до ближайшего города – сотни километров. Жил высоко в горах, пас овец. Ничего не знал о цивилизации, телевизора даже никогда не видел. А сейчас, заметь, у них у каждого свой лэп-топ, дивиди, телефоны меняют как перчатки… А вот Стэс, ты помнишь его? Самое смешное – ему приходится на свою черномазую физиономию надевать маску негритенка. Знаешь, как он у нас оказался? После тюрьмы! Вдвоем с приятелем угнали машину. Представляешь, накинули удавку водителю, выкинули из затрапезного опеля, и ну гонять по городу. Их задержали, был суд, два года сидел… Там, говорит, спасался от домогательств тем, что беспрестанно жонглировал шариками и учил всех подряд. Этим и зарабатывал. Достиг совершенства. Наверное, поэтому теперь на репетицию по групповому жонглированию не ходит – не заставишь.

Выбросили его из тюрьмы через два года – без денег, без документов… Первое, что он увидел, выйдя на свободу, – афиши нашего Шоу. Там портрет красавицы Жюли… Пришел ко мне, показал всё, что умеет, рассказал свою историю. Я помог выправить документы. Второй год с нами ездит.

Или Кин. Это отдельная история. Никогда никаким видом спорта не занимался, но очень хотел работать в Шоу. Пришел, 18 лет, худенький такой, прихрамывает. Его никто из тренеров брать не хотел. Спрашиваю – что умеешь? Он говорит: а что надо? Ну, говорю, надо на ходулях ходить. Умеешь? Он говорит – умею. Ну, хорошо, завтра репетиция, надо пройти на ходулях. Оказывается, за ночь – понимаешь, за ночь! – научился ходить. Обычно на это дней 10 уходит. Упорных тренировок. Да и в одного этим не занимаются. Надо чтоб кто-то подсаживал как минимум. Как он это сделал – я не знаю. А теперь еще и танцует. Это вообще история! У нас работала хореографом Мила Вернитская. Она просто плакала – уберите его от меня, это какой-то цереброспинальный паралич! А он не уходил, говорил, ну можно я здесь, сзади, буду делать что-нибудь… На станке занимался до слез. Колени ему там выпрямляли – это больно очень… Однажды он легкие себе отбил – я тоже отбивал, знаю как это. Упадешь на спину – и дышать не можешь. В реанимацию его увезли. Вот с тех пор он и не курит.

И таких историй не счесть. Некоторые навсегда расстаются с манежем – Денни, например, прыгая с лопинга – это качель такая гигантская – пятки сломал: два месяца его восстанавливали, мы оплачивали лечение. Но он вернуться не смог, теперь инвалид.

– Правда? – испугалась Виэра.

– Знаешь, я стал к этому по-другому относиться. А сначала очень переживал. Себя винил – ведь я же их в это втравил… А теперь нет. Профессионалы говорят: такая работа. Специфика – опасно для здоровья.

– Вот я никогда спорт не любила, – сказала Виэра, – какое-то издевательство над своим организмом. Чего ради?

– Вообще, они говорят, что ради искусства.

– Так и говорят?

– А ты с ними пообщайся – поймешь. Вообще, все просто замечательные ребята. Я иногда удивляюсь, как они такими оказались, и как такими сумели остаться.

Виэра подумала: «Это же ты их всех собрал воедино!». А потом спросила:

– А девочки?

– Жюли – солистка – оказалась у нас случайно. Красавица Анна, с которой мы репетировали два года подряд, воздушная акробатка, забеременела. Хотя была несовершеннолетней. Ну что делать, не абортировать же! Жизнь – она сама выбирает… Случайно кто-то вспомнил, что видел подходящую девочку на цирковом фестивале, Жюли то есть. Выписали ее из маленького захолустного городка, я поехал ее встречать в аэропорт. Крохотная, как воробышек, всего боится… Кроме высоты. Они ведь работают без страховки. И ни черта она там не боится – летает себе на высоте 25 метров – и хоть бы хны.

– Я очень боюсь высоты, мне каждый раз страшно даже смотреть, как они там, наверху… Сердце в пятки уходит.

– Пю-Пю, – продолжил Лего, – это толстушка наша. Ее так во Франции называют, «птичка-невеличка». Под сто килограммов. Она из цирковой династии. Дрессировала собачек, представляешь, ходит по манежу этакая секс-бомба с хлыстиком. Она мне понравилась, смешная, толстая. Вот я ее и заставил в кольцо залезть – это вроде бы пародия на воздушную гимнастку. Но ты же понимаешь: если у пародиста нет голоса – то это уже и не пародия. Так что ей пришлось весь арсенал научиться делать – растяжки, шпагаты… да не на манеже – в воздухе! Сначала работала со страховкой. Первые недели орала, как ненормальная. И даже при зрителях первое время визжала. Я только поощрял – за каждый крик выписывал премию, небольшую, конечно… Теперь привыкла.

– А за улыбки в конце Шоу ты им тоже платишь?

– Наоборот, не вышел на поклон – минус пять процентов. Вышел, но не улыбнулся, – десять.

– Ты Карабас-Барабас.

– А ты Мальвина. Девочка с голубыми волосами, которая всех учит жить…

На этом обмен колкостями закончился.

…Вместе они съездили посмотреть место под шапито. Гигантский шатер решено было установить за городом, на красивой зеленой поляне, по соседству с развлекательным комплексом, куда каждый вечер тянулся поток горожан и туристов.

Виэра и Лего заключили с владельцем земли – муниципалитетом – договор, при этом выслушав немало предупреждений. Требовалось много денег: арендная плата за место, проведение коммуникаций, подключение электричества, за охрану, вывоз мусора… Во всё это Виэре вдумываться не хотелось. Она наслаждалась сменой деятельности и тем, как Лего делает всё быстро и жестко – никого не раздражая и, в то же время, никому не позволяя свернуть себя с намеченного пути.

Шоу должно было приехать через две недели. Еще столько же уйдет на установку огромного шатра. А ей пока нужно было заниматься рекламой. Слава богу, всё было подготовлено заранее: есть и ролики, и логотип, и оригинал-макеты афиш. Работа несложная, хотя и не интересная. Но Виэра утешала себя тем, что вырвалась из инерции прошлой жизни, что работает с большим интересным проектом, что может помогать Лего. Она всегда говорила друзьям: «За Шоу Лего можно простить всё».

Некоторые могли бы спросить: а что – всё?

Вряд ли она сформулировала бы, в чем именно заключались конкретные «вины» Лего, однако жестковат он был с людьми, требовал исключительной преданности и никогда не прощал ни обманов, ни уходов. А эти его таинственные делишки во всех городах, в которых они бывали…

А Лего и не стал бы оправдываться: возможно, он понимал, что Шоу было его расплатой.

А пока они вместе набирали обслуживающий персонал: девушки и парни приходили сами, без объявлений, услышав о вакансиях и предполагая, что работа будет нетрудной.

Виэра с любопытством разглядывала курортную молодежь: что носят, как красятся, о чем говорят. Наблюдала, как они выясняют условия труда, пыталась определить, что, кроме денег, их влечет сюда. Неужели не Шоу? Похоже, что нет, никто ничего не знает… Никто не интересовался, когда приедут артисты, не стремился заранее приготовить фото для автографов… Будет тяжело добиться популярности, подумала Виэра.

Все наемные работники были молоды: студенты, вчерашние выпускники… Завидовать их годам она не торопилась. Она считала молодость исключительно трудным испытанием: всё непонятно, страшно, всё в первый раз. Неизвестность и есть главное мучение… Вот рядом с Лего всё кажется простым: наверное, и тогда, 15 лет назад, почувствовав это, она и пришла к нему и предложила взять ее на работу… Журналистика как профессия появилась гораздо позже, уже после ухода от Лего.

…Наконец, прибыли контейнеры с грузом. С удивлением Виэра увидела, что артисты сами разгружают машины. С какой-то неуемной энергией и даже слегка рисуясь друг перед другом, а может, и перед ней, поигрывая мускулами, вынимают из контейнеров, а потом аккуратно складывают на траву бесчисленное количество каких-то разнородных железяк, полотнищ, подвеску, прожектора, колонки, пульты и много всякой другой непонятной всячины.

На обустройство места для шатра-шапито ушло две недели.

Виэра все дни проводила в городе. И когда однажды заехала на поляну – ахнула.

Шоу вознеслось над землей. Развернулись, нанизываясь друг на друга, гигантские металлические обручи, похожие на обручальные кольца, расстелились красные ковровые дорожки, взметнулись туго натянутые, облегающие свадебные облачения… Забурлила и заиграла его живая, его голубая, его могучая кровь. Оно подтянулось, готовое к первой, премьерной, брачной ночи, подобралось и одновременно раскинулось во всей своей мощи. Готовое принять – и отдать, сразиться – и отпустить, взять в плен – и заполонить собой. Преисполненное предчувствия любви, азарта страсти, отчаяния отказа и счастья воссоединения, Шоу было тут.

Виэра с опаской приблизилась к ванильному шатру. Рабочие отдыхали рядом, расположившись на несобранных трибунах, сверкая загорелыми телами и белоснежными улыбками, попивая из бутылок и рассказывая анекдоты.

Из шатра доносилась тихая музыка. Осторожно отодвинув жесткий пластиковый полог, похожий на вход в юрту, Виэра вошла внутрь. Объемы пустого пространства поражали. Разграбленный дворец? Или возводимый храм?

Пахло свежескошенной травой, нагретой солнцем, сверху – как в церкви из боковых прорезей под куполом – лились потоки света. Включилось мощное биополе – ограниченное пенопленовыми, покрашенными в черный цвет стенами и пирамидальной формой сооружения. Наверное, здесь, как в египетской пирамиде, вода приобретает магические свойства. А что же тогда делается с человеческой кровью? Чем в таких особых местах насыщается она?

И тут Виэра вспомнила, как однажды, еще работая репортером на телевидении, побывала на гидроэлектростанции. Серая громада располагалась за городом, где она тогда жила, и снабжала электричеством ближайшие населенные пункты. Вокруг нее толпились высоковольтные вышки, похожие на шеренги Воинов Света. Они были опасны по определению. Вызывали нечеловеческий ужас самим фактом своего могущества. Оказавшись внутри вместе с другими приглашенными на презентацию нового энергоблока, она почувствовала мощный гул и низкую вибрацию. А также вмиг осознала свою малозначительность и конечность, ощутила себя песчинкой в потоках чуждой материальной энергии… Ей так не хотелось чувствовать себя слабой и зависимой!

И тогда она решила бросить вызов станции: я не поддамся, я тебя сильней!

Станция всеми своими турбинами только жестче завибрировала в ответ и, казалось, издевательски демонстрировала собственную мощь.

«Нет, я всё равно сильнее тебя…» – из последних сил прошептали тогда ее губы. Но надеяться на это было бесполезно. Ровный спокойный гул энергии, измеряемой в мега– и киловаттах, был ей ответом. И только спиртное, принятое во время вечеринки, заставило ее забыть о безрассудном поединке.

…Виэра пересекла окружность будущего манежа по диагонали, потом медленно сделала круг по периметру шатра. Ей никто не мешал одиноко бродить по высокой густой траве, еще не вытоптанной зрителями и артистами, не зажатой металлоконструкциями. И только одного места она тщательно избегала – самого центра. Ей казалось, что именно здесь мощный вал энергии может настигнуть ее, а она была к этому не готова. Ей больше нравилось бродить по кромке, рассматривая сложенный реквизит, развешенные для сушки костюмы – вдыхать Шоу как предчувствие.

Лего появился неожиданно – открыл полог и впустил внутрь дополнительный луч света. Приехал проверить темп работ.

– И как тебе тут?

Она восторженно ответила:

– Это какое-то чудо! Похоже на собор… Ты знаешь, что цирк придумали масоны?

– Да?

– Есть версия, что через популярное в народе развлечение они передавали свои знания. А некоторые говорят, что масоны использовали трюки циркачей в качестве зашифрованных посланий, то есть применяли их для передачи информации членам лож. Но эта конспирология мне не по нутру. Я больше склоняюсь к тому, что масоны, будучи продвинутыми в тайных знаниях, понимая, в том числе, подлинные причины возведения египетских пирамид, использовали любовь населения к зрелищам, чтобы аккумулировать массы энергии. Чем проще и привлекательней зрелище, чем больше народа его посетит, тем больше позитивной энергии скопится под куполом – и уйдет через шпиль цирка, как через антенну, в Космос. Как тебе?

– Завиральная теория, по-моему.

– Вот все вы такие – проклятые материалисты! – разозлилась Виэра. И тут же осеклась. Говорить-то он может что хочет. Главное – что он делает. А здесь, под сенью Шоу, происходит именно это: огромная масса положительных эмоций аккумулируется под сводом шапито – и направляется в Небо.

Лего сообщил:

– Я за тобой. Приехал импресарио из Гамбурга. Ты же знаешь немецкий?

– На уровне средней школы. Правда, спецшколы.

– Мы познакомились в Париже на выставке, я тогда передал ему диск с записью Шоу – и теперь он решил приехать, обсудить будущие гастроли.

– Гамбург – хороший город. У меня там художник знакомый живет.

– Вот и поедем!

Импресарио выглядел, как постаревший клоун. Улыбчивый и приколистый. Он был длинноволос, полноват и староват. Встретились в дорогом ресторане в центре. «Придется платить, – подумал Лего. – Скольких я уже кормил обедами за эти четыре года…»

Во время застолья Виэра совершенно неожиданно для Лего вдруг начала грациозно прикасаться к столовым приборам, жеманно наклоняя голову к плечу и обворожительно улыбаясь. Как ни странно, это подействовало на немца. Он стал еще оживленней, заискивающе заглядывал ей в глаза. И однажды даже подмигнул Лего, выражая тем самым свое одобрение выбору подруги. Виэра тут же ощутила кайф ситуации и зафиксировала в сознании финальный аккорд: она – обворожительна, он – влюблен.

В итоге немец пообещал приехать еще раз и долго целовал на прощанье расцветающую под его взглядом Виэру.

Деловой итог встречи был невнятен. Зато эмоциональный – вполне. Союз наполовину состоялся. Теперь главное – не упустить достигнутого преимущества.

«Что ж, она мне реально помогла», – резюмировал Лего. Так бывало и раньше: стоило ей появиться, и дела сразу начинали идти в гору. Она подталкивала пространство, как-то незаметно превращая в «золото» то, к чему прикасалась. Ее похвала означала, что номинант становится причисленным к лику небожителей – как минимум. Ей ничего не стоило добиться преференций для чего угодно. То ли она прирожденная пиарщица, то ли… вот такой феномен. В чем здесь фишка – он и сам не понимал. Только понимал, что она ему нужна. С этой своей рыжей гривкой, милым вытягиванием губ, ломкими движениями рук – наверное, вся прелесть женщины заключается в ее пластике, в том, чтобы этим любоваться. Поэтому ее возраст ничего не значит. И он влюблен в нее, как 15 лет назад…

Так думал Лего, из внутреннего далека всматриваясь в сцену, которая разворачивалась на его глазах.

Проводив «очарованного немца» до отеля, они отправились прогуляться по набережной. Смеялись, вспоминали прошлое, друзей, ели мороженое. Вроде бы стало возникать то, что всегда возникает между двумя приятными друг другу людьми… И вдруг Лего заторопился и опять оставил ее одну.

Весь вечер в номере она напрасно ждала хотя бы звонка от него. А получала только смс-ки от оставленных в неведении друзей. Первое время свою старую сим-карту она проверяла раз в три дня, обычно собирая обильный урожай сообщений. «Где ты, неужели покинула наши края?» – вопрошал оставленный ею очередной поклонник. «Хоть напиши!» – взывала подруга-однокурсница.

Виэра не обставляла свой отъезд пышными проводами и даже не посчитала нужным сообщить о своем намечающемся отсутствии паре-тройке разновозрастных приятелей. Вот они и всполошились, что телефон не отвечает. Правду о ее намерениях знала только семья и несколько верных друзей, с которыми она привыкла обсуждать свои планы.

Более всего она скрывала местопребывание от бывших коллег по газете и от Виктора Ч., редактора того крамольного издания, где она раньше работала. Сейчас, насколько она поняла, он остался без работы. Интересно, как он там?

…Вздохнув, она выключила мобильник. К номеру в отеле Виэра уже успела привыкнуть и решила в нем задержаться: Лего не возражал. Конечно, комната по-прежнему бесила ее большой пустой постелью и мертвым экраном телевизора. Она его включала только когда шла реклама Шоу. Мониторила.

Ворочаясь без сна, растянувшись по диагонали на согревшейся от ее тела простыне, она подумала: современный человек практически всегда под контролем, и никогда не бывает совсем один. Даже ночью, в полной темноте за ним наблюдает огонек поставленного на зарядку мобильника, красный глаз выключенного телевизора, зеленый светлячок пульта от кондиционера, желтый зрачок лэп-топа. Еще могут светиться цифры на электронных часах, гореть индикаторы DVD-плеера и музыкального центра… Пересекающиеся электромагнитные поля держат человека под прицелом. Зато он избавлен от чувства смертного страха. Всегда можно кому-нибудь мобильно позвонить, оправить быструю почту и получить ответ. Или сходить в сеть, приобщиться к новостям, отключиться от недобрых мыслей при помощи музыки… Но эти безграничные возможности подтачивают природные жизненные силы. Искусственная энергия, выраженная в технических усовершенствованиях, никогда не заменит энергии человеческого тела, находящегося рядом. Или биополя, излучаемого любимым.

…Вслед за артистами в город приехали работники офиса – Фанни, Темо и Пол. Фанесса, жена Лего, в последний год сопровождала Шоу – исключительно в целях экономии бюджета. Она была в прошлом милой доброжелательной блондинкой. С годами (которые, видимо, были нелегкими для супружеской пары) превратилась в скаредную, сварливую, впрочем, довольно еще хорошенькую, неизменно наряженную в белые кружевные блузки и черные узкие юбочки до колен сухопарую женщину. Она привнесла в процесс обустройства Шоу визгливую суету, но артистам приходилось ее слушаться: она заведовала кассой. За мелкими и большими тратами им приходилось обращаться к ней. Поджав губы, Фанесса открывала сейф, доставала оттуда стянутые резинкой купюры и выдавала их, по крайней мере трижды попросив обосновать расходы. Под таким жестким прессом лишний раз просить деньги никому не хотелось…

Под офис был приспособлен трейлер, в котором поместилось четыре стола, компьютеры и кожаные диваны. Лего занял место у окна: так он мог видеть всё, что происходит в офисе, а заодно наблюдать за тем, чем занимаются рабочие и артисты. Ненавязчиво контролировать ситуацию, а также постоянно регистрировать смену настроения каждого подопечного и делать только одному ему необходимые выводы давно стало для Лего естественной потребностью. На этом и держалось его детище, которое он ощущал как единый организм, и когда надо – лечил его, когда надо – кормил своей энергией, а когда мог – отпускал на свободу.

Темо – технический директор Шоу. Спортивного склада 33-летний грузин во всем был аккуратен, ко всему внимателен, со всеми приветлив и уравновешен. Козерог по знаку Зодиака, он был разве что слегка зануден. Это, заметил Лего, сразу стало раздражать Виэру. По природе человек взрывной и темпераментный, она по секрету сообщила Лего, что ее угнетает кислая мина Темо.

Тот, человек от природы влюбчивый, напротив, старался ей во всем угодить. Будучи по-грузински гостеприимным, часто приглашал к себе домой на съемную квартиру, заранее приготовив много мяса и заполнив стол домашними соленьями и сладостями, которые чемоданами привозил из родного дома. Вечерние застолья с пением грузинских песен ненадолго примиряли Виэру с Темо, но потом он опять начинал напоминать ей Ослика Иа-Иа, умудрившегося потерять в день рождения собственный хвост и очень этим опечаленного.

В офисе и в Шоу Темо был незаменим. Лего старался любыми путями удержать техдиректора, советуясь с ним и не забывая время от времени подчеркивать его гигантскую роль в создании Шоу, непрестанно напоминая, что первые кастинги и творческие поиски проходили при активном участии Темо. Сейчас, когда Шоу уже стоит на своих двоих, Темо стало казаться, что о нем все забыли, и используют лишь один из его многочисленных талантов – способности хорошего технаря.

Так называемый кризис среднего возраста на мужчинах отражается куда сильней, чем на женщинах. Почему-то в этот период людям хочется подводить итоги, оглядываясь на других и сравнивая положение в обществе и житейские приобретения.

В кругу друзей Темо был далеко не самым удачливым и состоятельным, и сознавать свою адекватность ему помогала лишь принадлежность к золотой молодежи и папа-министр. Да, всё это у него как раз было, но – не помогало в самооценке! С таким происхождением ему бы ворочать миллиардами! А он возится с каким-то Шоу… в то время как остальные уже имеют свой дом – полную чашу. А также красавицу-жену и горстку детишек. Хотя необходимость последнего пока вызывала у него сомнения…

В один прекрасный день всё изменилось: в трейлере, поставленном рядом с приобретающей основные очертания конструкцией, стали появляться актеры.

Первым был Стэс – чернокожий гимнаст, фигурой похожий на балетного принца. Очаровательный и всегда улыбающийся, как кандидат в американские президенты. Натягивая футболку, своими мускулами он вызывал ответную улыбку у каждой женщины, которая его видела.

Когда он зашел, то принес шелковый платочек – зачем-то долго оглядывал обитателей офиса, чтобы потом изречь: «Это – презент!». Вбил два гвоздя и прицепил яркий африканский лоскуток, как если бы русский повесил икону, а вудист – ритуальную куклу. На этот платочек тут же стали слетаться осы – путая цвета с цветами, а шелк с мягкой плотью. Так всегда: самое прекрасное невольно вызывает злобу окружающего мира…

Стэс кокетничал с Фанессой, впрочем, даже не осознавая того: для него это было способом жить. Жить и означало улыбаться и флиртовать. Куда-то еще постоянно устремлялось его жизнерадостное кокетство – куда именно, в офисе было неизвестно, зато всегда отмечалось на манеже: Стэс часто пропускал тренировки и репетиции, чем вызывал нарекания Джузи.

Прописался в офисе и Джузи – куражливый юноша с зычным голосом, которому не вредила легкая картавость. Он был директором труппы, и все артисты ему подчинялись. Он всегда всё успевал – и провести репетицию, и подкачаться, и весело провести время с многочисленными, находящимися в каждом городе подругами и друзьями. Еще Джузи руководил разгрузочно-погрузочными работами. В Шоу он с самого основания: сделал здесь приличную карьеру, из клоуна получился неплохой руководитель среднего звена. Восточная внешность не обманывала: он был хитер, тайно нагловат и крайне прагматичен. Именно он считал актерские смены и единолично решал вопрос дополнительных выплат. Его уважали и слушались. Сам он был человеком работящим, и умел добиваться исполнения самых разнообразных обязанностей, напрямую не связанных с профессией, от других. Без людей, подобных Джузи, Лего не смог бы двигаться дальше.

Лего в труппе любили и ненавидели одновременно. Любили за то, что придумал Шоу и дал работу, и за то, что реально относился к артистам, как к членам семьи. Ненавидели за то, что платил скупо и эксплуатировал, как каторжных. Взаимосвязь между количеством сделанной работы и полученными деньгами была, к сожалению, непрямой и неравнозначной… Но в труппе видели, что и сам он не требует много, что так же выбивается из сил, таща на себе груз, который собственноручно взвалил на плечи. Шоу – любимое детище, полное смыслов и парадоксов, волшебная сказка, которая никогда не кончается, однажды родившись из пены морской … И вот все они теперь живут в ритме и темпе этой самой сказки.

А ведь в сказке жить нельзя, должна была еще тогда понять Виэра. Потому что сказок не бывает. Их можно сочинять, потом рассказывать, но жить в них – нельзя! Но тогда она еще не знала этого, обманутая кажущейся детскостью Шоу и собственными требующими исполнения желаниями.

…В офис стали захаживать местные журналисты. Они вели себя довольно скромно, однако за свои услуги требовали пригласительные билеты, и только получив желаемое, обещали статьи и интервью.

В обязанности Виэры входила также работа с прессой: коллеги быстро приняли ее за свою, и их бесконечные вопросы помогали ей ненавязчиво создавать верный образ Шоу, внедрять в их авторские статьи свои акценты и развороты темы.

Артисты мучились бездельем. Пока шатер был не укомплектован оборудованием, они не могли ни репетировать, ни тренироваться. Поэтому многие из них – те, кто уже приехал в город после отпуска, помогал рабочим в монтаже конструкций. К тому же, им за это было обещано вознаграждение.

Лего про себя подсмеивался над ними – он любил, чтоб они соскучились по своей работе, и тогда, дорвавшись до манежа, начинали играть с той мерой самоотдачи, которая ему и требовалась.

До открытия Шоу осталось буквально два дня. И тут случилось непредвиденное.

Лего, ответив на незнакомый телефонный звонок, привычный уже ко всему, только и сказал:

– О, это же артисты, ты понимаешь, Виэра? С ними никогда не соскучишься. Вот позвонили: Найк и Круч задержаны за угон самолета в Турцию. Ну, как убедить полицию, что никакого самолета никто из них не угонит даже за полугодовой гонорар, они вообще и мухи-то не обидят!

Позднее вырученные из беды парни рассказали о недоразумении. Собрав вещички, они отправились на рейс, и даже не опоздали. На трапе между делом выясняли (в шутку, разумеется), хватит ли бензина до Турции. «Да не бензина – керосина, самолеты на керосине летают», – поправил второй пилот, случайно услышав их разговор со стюардессой.

В самолете та самая бортпроводница подсела к ним и спросила: «А почему вы про Турцию спрашивали?».

«Да так, – ответили они, – спросили, и всё»…

«А билеты-то у вас правильно оформлены? – с милой улыбкой спросила стюардесса. – Позвольте посмотреть».

Круч поторопился показать свой документ– и официальный бланк немедленно исчез в кармашке форменной одежды бортпроводницы вместе с паспортом, в который был вложен…

На промежуточном аэродроме она вновь появилась перед ними – и не одна, а в сопровождении полицейского. Маленький, толстый, обливающийся потом краснолицый чин только и изрек: «Эти?». И в упор на парней уставился. А бортпроводница торжественно, будто давая клятву, говорит: «Да! И я не полечу, если в самолете будут эти двое!».

Такой формой публичного заявления она воспользовалась неслучайно. Оказалось, по законам ее авиакомпании пассажиры действительно должны покинуть самолет в случае, если стюардесса заявит, что не доверяет им. Решение, по Летному уставу, должен принимать командир корабля. Кого он выберет – угадайте с трех раз: двух чужих ему пассажиров или свою стюардессу?

Интересно, что бы он стал делать, если бы она выразила недоверие сразу всем пассажирам рейса?

«Пройдите со мной», – отдуваясь и обмахиваясь, сказал жирный полицейский. Наручники, правда, не надел. Так что два лжетеррориста запросто могли дать деру. Они, не сговариваясь, глянули друг на друга и ускорили шаг. Но вовремя вспомнили, что стюардесса забрала у Круча паспорт. Пришлось парням послушно отправляться за полицейским.

В отделении их начали расспрашивать: кто, откуда. Слова про Шоу не произвели никакого впечатления.

Тогда Найк – а он реальный любитель железной логики – спросил: «Если бы мы были настоящими террористами, то, как вы думаете, что находилось бы у нас в багаже?»

Это были напрасные слова.

Переглянувшись, двое полицейских, присутствовавших на допросе, ринулись на борт.

Досматривать задержанных пришла втиснутая в синюю форму дородная тетя. Она наугад вытаскивала вещички. «Это – что?» – громко спросила она у хозяина сумки, подняв над головой и встряхнув банку кофе. «Кокаин», – не моргнув глазом, ответил Круч.

Банку вскрыли, безжалостно распоров насквозь. Там, естественно, оказался коричневый порошок с запахом кофе. Что и соответствовало надписи на этикетке.

Вторая точно такая же банка оказалась заполнена, как потом гласили полицейские протоколы, «белым кристаллическим порошком, сладким на вкус». Это был сахар, по гастрольной традиции сложенный в банку из-под кофе…

Потом парней увезли на анализы: наркотики, алкоголь…

Самолет ждал, как и его пассажиры, которые слонялись по аэропорту в ожидании завершения досмотра «террористической группы»…

Наручники парням так и не надели. Однако и улететь своим самолетом им не светило… Тот самый второй пилот, подойдя к ним, сообщил доверительно: «Я ухожу отдыхать, так положено по уставу, но если вы попробуете полететь этим рейсом – ничего хорошего не ждите. От пассажиров, например…»

И только после вмешательства Лего, которому парни в конце концов позвонили, они были посажены в другой самолет, державший путь прямо туда, где их с нетерпением ждало Шоу.

Тем не менее, Найк, игравший главную роль, появиться на премьере не мог – рейс к сроку не успевал.

Перед офисом встала проблема: как перенести премьеру Шоу? Билеты были проданы под завязку. Сыграть главную роль мог только Круч: но и он находился в той самой нелепой переделке!

Виэра, которая ждала Шоу с таким нетерпением, больше других переживала этот злосчастный инцидент. Казалось, что особенного, вытерпеть еще один день – к тому же, переговоры, которые вел Лего, далеко не сразу увенчались успехом, не дай бог, вызволять своих подопечных ему пришлось бы на месте захвата лжетеррористов…

И вот почему-то она взяла на себя смелость выйти к столпившимся у входа зрителям, чтобы объявить им о переносе премьеры на один день. То ли соскучилась по публичности, то ли по привычке все объяснять – как когда-то объясняла своим читателям максимально убедительно все противоречия жизни. То ли понимала, что некому взять на себя этот труд.

С ней увязался Поль: юноша оказался не менее Виэры красноречив и эмоционален в доводах. Похоже, ему нравилось, что он может привлечь к своей персоне дополнительное внимание (или старался изо всех сил быть полезен Шоу, в котором только начал работать?). Понятно, что для руководителя инфраструктурного подразделения – а на нем были все бары, артистический буфет и персонал – это необязательное поручение. Однако Виэра не отказалась от его помощи. Всегда лучше, когда в работе участвуют двое разного пола…

Уговаривать людей поменять билеты и отказаться от планов получить положенную порцию развлечений именно сегодня оказалось нелегким делом. Самое трудное было объяснять причину: ведь правду говорить нельзя, а термин «по техническим причинам» не внушал людям доверие. Особо дотошные требовали вызвать руководство, некоторые отводили в сторону поочередно то Поля, то Виэру и пытались «вызнать правду» любой ценой. Таким Виэра сначала доверительно объясняла, что заболел исполнитель главной роли. «Травма?» – ужасались несостоявшиеся зрители. Стало понятно, что этот вариант тоже не подходит: могут поползти слухи, что Шоу опасно для жизни артистов и зрителей.

В конце концов, Виэра выбрала тактику неответа на вопрос. Вспомнила свой журналистский опыт: так всегда поступал один знакомый политик на пресс-конференциях. Не нравится вопрос – ну, он его и не замечает… И Виэра просто не замечала вопроса «почему», и как попугай твердила: пройдите в кассу, вы можете сдать свой билет или обменять его на любое другое число.

Проблемы были с теми, кто уже уезжал из города и мечтал увидеть разрекламированное зрелище именно сегодня. Что им можно было предложить? А главное, таких людей должно было быть как можно меньше – ведь каждый требовал возврата денег, а Шоу их еще не заработало.

Около тысячи человек, как потом подсчитали Виэра с Фанессой, прошло через нее. Каждый получал искреннюю улыбку и уверения, что случайность не отразится на его настроении и дальнейшей жизни. Потом, в течение тех месяцев, что Шоу находилось в городе, она встречала людей, которые с ней здоровались, как с родной… Ни лиц, ни имен она не запоминала, хотя направо и налево раздавала свои визитки и программки Шоу – хоть как-то пытаясь искупить свою вину перед ними.

И только потом, в офисе, она поняла: испытание не прошло для нее даром. Присев на кожаный диван, она почувствовала, что обессилена – будто отключилось силовое поле, которое держало ее в вертикальном положении и – в жизненном тонусе.

Лего внимательно смотрел на нее – раскинувшуюся на диване, как на кресте.

Он был рад, что кто-то избавил его от необходимости выполнения самой неблагодарной части работы. Он берег свое внутреннее равновесие – ему часто приходилось включать импульсы по гораздо более серьезным поводам.

По его ощущениям, отмена премьерного спектакля – плохое предзнаменование, и если бы он уже сейчас набрался отрицательной энергетики, она не дала бы ему двигаться дальше. А значит, затормозилось бы и Шоу. Кто-то его оберег… Эти двое – Виэра и Поль.

Он посмотрел на Поля: мальчишке было проще – с него как с гуся вода, похоже, ему негатив только на пользу: чистый взгляд голубых глазок, чистый воротничок рубашки, приглаженные и зачесанные за ушки черные волосы. Пусть считает, что прошел крещение. То ли еще будет – уж это Лего знал точно… Его опыт мог без труда достать из памяти такие фрагменты, которыми он даже с Виэрой не осмелился бы поделиться.

«А ведь она второй раз меня выручила, – уже более определенно подумал Лего, – спасла ситуацию». Ее убедительность помогла Шоу выйти из мутной воды отложенных ожиданий без особых потерь.

– Поехали в ресторан, – предложил он своим спасителям. – Возьмем вина, пива, виски, посидим – а?

Но герои вечера ответили ему молчанием.

У Виэры не было сил, чтобы куда-то двигаться. Тем более, пока было неясно, откроется ли Шоу завтра. Ни Найк, ни Круч еще не приехали. Но даже этим интересоваться не хотелось. Хотелось домой – в номер, пусть там холодная пустая постель и открытые полки шкафа, надоевший лэп-топ. Но там есть спасительное одиночество – то есть ограничение чужой воли…

Заметно было, что и более компанейскому Полю тоже не по себе – и ему захотелось очиститься от прилипших к телу взглядов, отскрести от себя чужие обиды и несправедливые подозрения… Он сделал простую вещь: налил себе стакан стоящего наготове красного вина и, закинув за спину рюкзак, отправился в ближайший ночной клуб.

Лего, не поддержанный в своем порыве, понял (а понимать своих близких ему всегда удавалось хорошо), что произошло не рядовое событие – перенос премьеры. Произошел энергетический провал. А значит, завтра надо будет восстанавливать образовавшуюся здесь, в пространстве Шоу, дыру: скреплять ее доброй волей, склеивать неожиданными радостями, сшивать рваные концы болезненной раны мгновенно рассасывающимся швом, затягивать тонкой пленкой магии начавшийся нарыв… «Об этом надо тщательно подумать сегодня ночью», – решил Лего.

Он подвез Виэру к отелю, проводил до номера и проследил, чтобы она, двигающаяся, как стеклянная статуэтка, вошла внутрь. У нее не было сил даже на невинное кокетство, к которому он уже успел привыкнуть за эти несколько недель. Она просто тряхнула своей рыжей гривкой на прощание и тихо закрыла дверь.

«Виэра, Виэра – я знаю, почему ты приехала сюда. Вовсе не потому, что разочаровалась в своей профессии или тебе стало неуютно в родном городе… Не потому, что у тебя сломаны очередные надежды на личное счастье или потому, что ты «очень любишь Шоу», – ведь ты обычно так объясняешь это прилюдно?

Конечно, ты любишь, потому что узнала в нем себя и меня – нашу историю. И ты захотела повторить путь героини Шоу, такой же рыжеволосой и мечтательной, как ты. Просто в один прекрасный день ты поверила, что наконец за тобой прибыл волшебный принц, которого ты ждала всю жизнь, и вот он уже открыл тебе двери в прекрасное Завтра – в Сказку, хоть ты в них не веришь, предпочитая жизнь.

Но такой фантазерке, как ты, и жизнь что сказка… Ты повторила сюжет нашего Шоу: просто взяла и совершила поступок. И ты уже не можешь жалеть об этом, но понемногу начинаешь сомневаться. Пока только в одном, а тот ли это принц? Еще не в том, принц ли это, а только в том, что он – тот.

Что с того, что он поцеловал тебя при встрече – нельзя же верить каждому поцелую? А, Виэра? Ведь поцелуй может быть дежурным, а принц может оказаться оборотнем. Ведь наша сказка уже совершилась, ты помнишь, Виэра? И тогда твой принц уже сказал тебе всю правду. Она не в том, что он женат или у него есть другие планы на жизнь. Он просто сказал тебе: не жди от меня такой же искренности и любви, на которую способна сама. Он, то есть я, не способен на это…»

Виэра не слышала внутреннего монолога Лего, она никогда и не думала о своем выборе столь определенно, она была из тех, кто повинуется моменту, а не просчитывает все причины и следствия. А еще она любила ситуации, когда выбор делать не надо: иногда даже и провоцировала такой ход событий – чтоб вынудить себя совершить поступок.

Хорошо это или плохо, она не знала. И сейчас, растянувшись на кровати, она просто вдыхала кондиционированный воздух, а вместе с тем изживала из себя тот отрицательный осадок, который внедрился в нее при встрече с массой недовольных людей. И сон, который ей снился, не показал ей ни будущего, ни прошлого…

СОН

Ей приснилось, что она стоит на плоской крыше высотного дома и видит под собой абсолютно незнакомый город. А рядом – друг или брат, или муж – в общем, надежный человек, который в курсе. И этого человека можно было взять за руку и поглядеть ему в глаза. Глаза были зелеными, но кто он – она не знала. Он завел ее на крышу здания и сказал: давай полетаем. Он предложил это ей, так не любившей летать.

А знаешь, почему я не люблю летать? Потому что когда ты летаешь один (а человек и рождается, и умирает один) – природное одиночество увеличивается многократно. Потому что там – на высоте – становится ясно, что ты никому не нужен. Ты зависаешь между небом и землей, в пространстве и в прострации. Это длится всего мгновение. Но этого хватает, чтоб понять, как важно тебе – знаку Земли – земное притяжение. Или как необходим тебе зов небес. Там, между небом и землей, ты становишься маргинален: у тебя нет ни имени, ни фамилии, ты даже перестаешь быть человеком – всего лишь точка, зависшая между сферами.

Так она ответила бы ему, если бы могла говорить в тот момент, когда стояла рядом с ним на крыше. А внизу разворачивалась живописная панорама большого города, вид бухты, окаймленной огнями и напоминающей бриллиантовое ожерелье. Она видела каждый огонек, расплывающийся до цветного радужного пятна, а наверху, как занавес, медленно развертывалось звездное небо, заставляя вспомнить о неевклидовой геометрии.

И он вновь, взяв ее за руку, не подозревая о ее аргументах, подвел к самому краю крыши и сказал: давай полетаем, вместе… И тогда, вздрогнув, она проснулась.

Говорят, когда во сне перед тобой встает выбор, ты просыпаешься… Она полетать не успела. Но ужас предчувствия был ощутим и вне сна…

…Премьера состоялась.

И вновь Виэра попала в магию Шоу. Встрепенулась, как ото сна. Влипла, как в мед. Она продолжала аплодировать артистам, когда они уже ушли с манежа, а их место заняли восторженные зрители, простившие Шоу всё – перенос премьеры, слишком громкую музыку, слишком темные входы в зал.

Ошеломленные, как и Виэра, они пытались разобраться в себе и понять, что же было с ними в этот короткий – 2 часа 20 минут – промежуток времени. Похоже, их выключили из жизни, а взамен дали новую – несравненно более эмоциональную и, может, даже больше похожую на жизнь. Они даже зрителями быть переставали, ибо энергетически отдавались увиденному так, как не всегда удается отдаться чему-либо в будничной жизни. Здесь возникала ситуация, когда невозможно быть в стороне, снаружи, вне…

Виэра как-то спросила Лего, как Шоу появилось на свет. В ответ он задал встречный вопрос – своеобразный тест: «А как ты думаешь, почему я взял этот сюжет?».

Виэра ответила быстро и , как оказалось, правильно – из-за музыки. Тогда он рассказал ей, что всегда, даже не до конца осознавая, искал новый вид искусства. И нашел его на стыке цирка, театра, балета и музыки. Из цирка был взят не только купол и трюки, но и большие пространства, эксцентрика, гипербола. Режиссера искали так долго, что Лего несколько раз готов был отказаться от своей идеи… Освоить пространство и стык жанров смог только один – четвертый по счету…

Музыку писала известная американская авангардистка, потом решили просто обработать классику – Чайковского. Хореографией занималось несколько постановщиков, остановились на модерн-балете.

Лего контролировал всё очень плотно, а сам процесс был очень долог, очень мучителен. Но в результате из первоначальной идеи выросло необычное существо, эмоционально и энергетически состоятельное и настолько сильное, что его воздействие напоминало наркотик.

Один раз окунувшись в этот мир, невозможно было не повторить вхождение в него. Те зрители, кто не мог прийти на спектакль еще раз, – покупали саунд-трек, видеозаписи. Фанаты ездили за труппой из города в город, из страны в страну. Журналисты и критики пытались осмыслить содержание Шоу (впрочем, безрезультатно). Интернет-сообщество писало в блогах и на сайте восторженные или встревоженные отзывы. Дети сами водили на Шоу родителей и бабушек-дедушек. Родители советовали друзьям взять в охапку своих внутренних и внешних детей – и повторить посещение.

Это было именно Посещение. Потому что тебя посещало то, что не приходилось чувствовать ранее. И эффект Шоу был именно в этом: нужно было присутствовать. Никакое видео не передавало страстей, бушевавших внутри зрительного зала.

Существовала ли разгадка иллюзии сопричастности, Виэра так и не успела узнать. Даже ей, человеку, способному к формулировкам, анализировать не хотелось: хотелось только получать, чувствовать и переживать.

Позднее она поняла , что Шоу – своеобразный живой организм. Как Голем, выращенный в пробирке, как созданный воображением мыслеобраз, отправившийся в путешествие за пределы твоей души или квартиры. Как творение доктора Франкенштейна. И даже как Ангел, возникающий в ореоле над толпой молящихся…

Магнетизм состоял из пятидесяти пар рук и ног, пятидесяти голов и душ. Они вступали между собой во взаимодействие, и этот новый организм умел втягивать в себя людей-зрителей. Пусть это называется Шоу – показ, но на самом деле этому пока не придумано название. Потому что это и не показ вовсе, а – участие. Не примитивный интерактив, а реальное вживание, энергетическая вработка в пространство спектакля, участие в его сотворении.

Со временем Виэра начала различать актеров, наблюдая за их пластикой, хотя все они работали в масках и по двое-трое должны были быть идентичны друг другу. Больше других ей нравился Деметр – кудрявый мускулистый грек, который в труппе был тоже с самого основания. За это время он нашел себя, вполне состоялся как артист, но никогда не осмеливался на главные роли. Обладая внешностью античного бога, он работал «нижним» – то есть на нем была вся ответственность за поддержку в каждом эпизоде. Молодой красавец был тих и уравновешен, и в данный момент переживал влюбленность в молоденькую балерину, куда более темпераментную, чем он.

Смотреть на влюбленного бога удивительно: в нем проснулась нежность и осторожность, еще более мягко он разговаривал с людьми, еще более надежным становился на манеже.

Смотреть на его белокурые волосы и могучие плечи доставляло отдельную радость. Виэра каждый раз ожидала его появления на поклон – чтоб понаблюдать, как вздрагивали его волосы в такт широкому шагу в прощальном шествии, как он взмахивал своей мощной рукой в приветствии зрителям.

Прощалка вообще была любимым номером: Виэра искренне радовалась каждому вышедшему на поклон артисту. Чемпионом по аплодисментам была Пю-Пю: очаровательная толстушка в последней сцене обнаруживала свои реальные, а не подстроенные формы, что особенно нравилось зрителям.

Пю-Пю была девушкой оригинальной во всех отношениях. Она была старше других, повидала разные площадки, и была способна не только играть роль раскомплексованной толстушки. В ней виделся большой потенциал настоящей комической актрисы, она явно выбрала Шоу для становления своей карьеры не случайно…

Удовольствие всем своим видом продолжал доставлять Виэре и Стэс – гимнаст, похожий на негатив балетного принца. Ей нравилась его пластика: чернокожие своей невероятной сексапильностью, иррационально выраженной в движениях корпуса, обладают особым магнетизмом. Она вскоре начала улавливать, когда наступают самые лучшие моменты его появления на манеже, и торопилась, оставив дела, застать эти несколько мгновений пластического волшебства.

Маски, в которых играли свои роли артисты, были препятствием к персональной славе каждого в отдельности. Виэра часто пыталась доказать Лего: им не хватает славы! они – звезды! и рано или поздно потребуют с тебя своих дивидендов. Это вовсе не великая плата за каторжный труд!

Но Лего был неумолим. Обожая каждого из артистов, он никому не давал выделяться, звезда была всего одна: само Шоу.

…Однажды вечером Виэре пришлось задержаться – требовалось разослать в несколько десятков адресов пресс-релизы. На самом деле, она любила одиночество – так было и в детстве. Самые счастливые минуты – когда дома никого не было. Ей всегда казалось, что если человек не может остаться один – он заболеет. Об этом, кстати, рассказывал ей один полярник, которому приходилось проводить на антарктической станции по полгода. Самое трудное – говорил он – пережить отсутствие возможности побыть одному, спрятаться от окружающих тебя всегда и всюду людей.

Составляя тексты, оформляя отправку, занимаясь переводом информации, Виэра не заметила, как стемнело. В стоящем по соседству шапито раздавались крики и металлические лязги: артисты часто тренировались по вечерам. Хотя представить, как им это удается после столь напряженного спектакля, было сложно. Правда, по вечерам тренировались не все, а только самые ответственные. Держать себя в хорошей форме необходимо было воздушным гимнастам Кручу и Найку, силовым акробатам Деметру и Ште, акробатам китайцам и многостаночнику Кину. Вот они и занимались до самой ночи.

Делая перерывы в работе, Виэра выходила подышать свежим воздухом под ночное небо, в котором освещенной громадой царил шатер.

Заметив ее, в офис зашел Кин. Он стал в последнее время делать это часто – под предлогом выпить кофе, посмотреть журналы, поболтать. Становилось ясно, что он искал общения.

И вот впервые они оказались одни, то есть относительно одни – в офис мог в любой момент прийти кто-нибудь из его обитателей, да и товарищи-артисты находились рядом, они не уйдут с тренировки без Кина.

– У Вас случайно нет какого-нибудь фильма? А то вечером нечего делать, – спросил он.

– У меня нет особого выбора, – ответила Виэра, – вот недавно посмотрела какую-то лабуду, «Огарки» называется. Начало прошлого века… есть одна хорошая сцена… – она усмехнулась, вспомнив, что героиня фильма, директриса гимназии, пыталась бороться со своим влечением к своему ученику, гимназисту. – Тантрический секс можно сказать.

Достала диск из-под кипы бумаг … Кин взял его, повертел, прочитав выходные данные, и сказал: «Спасибо, верну…»

Ночь была темной, шум в шапито угас, артисты разошлись и разъехались, а Виэра всё стояла на пороге офиса, скованная привязанностью, которая еще не тяготила, но уже становилась проблемой…

Дома она представила себе, как Кин ставит диск с фильмом в плеер, ложится в кресло или на диван, расслабляя тело, уставшее после физических нагрузок, и смотрит то, что она недавно видела. Виэре всегда нравилось получать впечатления как бы чужими глазами. И она представила, как Кин дошел до того фрагмента, который особенно ей запомнился. Там девушки с аккуратно заплетенными косами в гимназических платьях и белых фартуках движутся в ритуальном действии под музыку Равеля и становятся объектом желания, даже не осознавая этого. А за их спиной встают мальчики в форменных гимназических куртках и накидывают им на глаза черные повязки… «Что он подумает обо мне?» – спросила себя Виэра.

И посмеялась над собой – фильм понравился ей, потому что вызвал воспоминания о странных отношениях с таким же, как Кин, юношей, который был безумно в нее влюблен – и не знал, как поступить со своим чувством. А она тогда, так же, как он, честно боролась с собой, осознавая разницу в возрасте и сопротивляясь непреодолимости влечения. Героиня фильма, директриса гимназии, в финале фильма заливала слезами письма своих учеников…

Может, женщинам надо меньше думать, в том числе и о будущем? Ей не хотелось ассоциаций – но так уж получилось. Теперь пусть Кин размышляет о том, что она имела в виду, передав ему этот фильм…

КИН

Офис постепенно превращался в место свиданий. Несмотря на тесноту, сюда начали заходить и подолгу засиживаться до и после репетиций многие из артистов. Обычно приходили Джузи, Найк, Стэс, всё чаще Кин. Они сидели часами, болтали с женской половиной офиса, рассказывали разные истории.

Артисты жили кучно и, кажется, привыкли к этому. В городе им сняли несколько апартаментов, одна из квартир была двухэтажной, там и расположилась большая часть труппы, в комнатах они жили по двое и по одному.

Звезды Шоу получали отдельную квартиру. Например, Кин. С таким именем ( Кин – Король!) он мог быть только тем, чем по сути, и являлся: главным героем. В Шоу у него было восемь ролей. Каждую он исполнял блестяще и, всякий раз находя в ней неожиданный поворот, вызывал потрясение своим мастерством и артистизмом.

Сказать, что он был красивым и сильным, – значит, ничего не сказать. Потому что по каким-нибудь гламурным стандартам он был, может, даже слегка курнос. Или излишне скуласт… и невысок …и недостаточно статен… Но этот, немного исподлобья, из-под черных бровей взгляд его темно-зеленых искрящих глаз, дерзких и лукавых одновременно, неподражаемая манера всерьез лепить всякую ерунду голосом превосходно воспитанного старшеклассника!..

Он был молод и ретив – как юный конь с подрагивающей тонкой кожей, нервной не беспокойно, но чувственно. Ему всё время надо было совершать дикие выходки. Впрочем, каждый раз у этих на первый взгляд сумасбродств был четкий и точный подтекст. И конечная цель. Какая?

Любовь? Внимание? Самореализация? Всe это, конечно, но главное – драйв. Только впрягшись в непосильное и надорвавшись до боли и истерики, Кин получал удовольствие – тем сильнее, чем упорней было сопротивление среды. Думается, не нашлось бы приборов, чтобы измерить биение его ритмов во время головокружительных, без преувеличения, трюков.

Кин был тонкий психолог, поэтому в него были влюблены все девочки Шоу. И он мог выбирать любую, что и делал время от времени. Понятно, что для Главного (а именно Кин, а не исполнитель первой роли, то есть Найк, был главным) важно было добиться любви Жюли – рыжеволосой солистки, такой же талантливой и бесстрашной, как он. И Кин потратил немало времени и сил, добиваясь ее полного подчинения своей воле.

Глядя на Жюли, было ясно: при другом раскладе она стала бы типичной провинциальной красоткой и спилась бы где-нибудь в родном захолустье. Но в 15 лет случай закинул ее в самые небеса. И оттуда она спустилась уже королевой.

Виэра поймала себя на том, что начала чувствовать легкие уколы зависти к этой девушке. Пусть довольно вульгарной за пределами манежа – зато неповторимо нежной и трогательной в окружении персонажей спектакля. Здесь – как и в труппе – она была главной. Маткой. Вокруг нее вился рой трутней и шлейф фрейлин. Все внутри Шоу было соперничеством. Они дрались, сражались, ссорились – ради нее. И это было не банальное соревнование мускулов или дорогих подарков, ухаживаний и заискиваний. Это была битва экстрасенсов (вовсе не пустая ассоциация с одноименной телепередачей). Шоу, построенное на энергетике и ее воздействии, не могло не научить артистов нечеловеческим способностям. Поэтому борьба шла не на мечах и шпагах, не на нунчаках и цепях. И не лазерными дубинками размахивали ее участники – сражались силой Духа, состязались мощью своих энергетических Каналов. Это было их нескончаемое айкидо.

А уж здесь Кину не было равных! И Виэра тоже начала это чувствовать. Уже через два дня после его вечернего появления в офисе.

Осторожно подойдя к ней как бы на цыпочках, потом резко наклонившись над ее компьютером, он сказал:

– Я тут песню ищу. Ричарда Маркса. Она называется «I will be right here waiting for you». Мелодию я знаю, а вот текста нет нигде в Интернете.

Виэру аж встряхнуло от прикоснувшейся к ее плечу молодой кожи и от того, что его ноздри встрепенулись от ее запаха. И только этот неожиданный и сладкий шок затуманил предыдущие события и не дал ей сразу связать воедино сегодняшнее со вчерашним.

Вчера она, как обычно, стояла на лестнице и любовалась Шоу в ожидании самого радостного эпизода с полетами под куполом и прыжками с лопинга. И вдруг почувствовала, как чья-то рука сильно, но нежно стиснула ее щиколотку… Она не отдернула ногу от неожиданности и сначала подумала, что это какая-то случайность. Но стало ужасно интересно, кто же это сделал.

Конечно, кто-то из артистов – только они обладали привилегией носиться в полной темноте во время спектакля, и если не ко времени спустишься в узкий коридор между фойе и входом на лестницы, ведущие в зрительный зал, то будешь неминуемо сбит костюмированным ураганом. Артисты работали в масках – и в азарте Игры могли двинуть непрошенного свидетеля или обругать нечеловечески (анонимно же!).

Они носились на цыпочках – как привидения. Легко, тихо и очень быстро, наматывая таинство Шоу на проволоку времени. В сложной партитуре спектакля каждый эпизод был просчитан и выверен до секунды. На переодевание в эффектные и сложные костюмы каждому была определена точная порция времени. Замешкавшийся сбивал ритм целого действия, в котором всё было связано и скручено в жесткий жгут.

Похоже, что артистам строгий регламент даже нравился: он нагонял динамику, придавал тот драйв, который взрывался в безумных эмоциях, зашкаливал в каждом эпизоде спектакля.

И вот некто, несясь темным тоннелем, чтоб успеть к своему выходу, выкроил время подняться до самой верхней ступеньки лестницы и сильно и одновременно нежно коснуться ее ноги… Оторвавшись от зрелища и спустившись вслед за убегавшим, Виэра увидела только мелькнувший белый шарф. Хорошо, что он был ослепительно белым – иначе как бы она разглядела его в кромешной тьме!

И буквально через секунду на манеже закружились в искусственном снегопаде восемь танцующих пар. Она стала высматривать среди них обладателя белого шарфа. Это был Кин.

Он танцевал, то привлекая к себе, то отталкивая свою партнершу. Наверное, в приглушенной световой палитре эпизода он не мог видеть Виэру, даже если бы и постарался сделать это во время энергичных танцевальных па.

Теперь она уверена: он уже тогда взял в руки эту тонкую шелковую нить. И с тех самых пор держал ее на поводке своего могущества. Отныне это была биссектриса, рассекающая круг манежа и объединяющая их. Как правое и левое. Как высокое и низкое. Как черное и белое. Двух равных. Двоих.

А сегодня, чтобы исключить разночтения и отсечь других претендентов, ну на всякий случай, если она вдруг не поняла, он прямо поведал ей о своих намерениях словами песни Ричарда Маркса. Он сказал ей, склонившись над ее компьютером, «I will be right here waiting for you» – «Прямо здесь буду ждать тебя».

Это был приказ. Не каждый приказ отдается командирским голосом под свист пуль. Некоторые произносятся срывающимся мальчишеским фальцетом. Но значение от этого не меняется.

Так Шоу превратилось в место встречи.

Шоу напряглось, затаив свой замысел, притихло и заурчало, как большая ванильнокрылая птица. Бессонными ночами под мутным притяжением луны, под навязчиво-однообразный аккомпанемент накрапывающего дождика здесь, в его недрах, часто созревают теплые сладкие мысли о том, как хорошо бы втянуть под свое крыло чужую свободную душу, взять в плен нежное и чувствительное устройство под названием человек. Еще один человек. Хочется переработать его до гомогенного состояния и смешать со всем, что составляет основу Его Механизма, Его Организма. Включить новую душу в общий список, в перечень ежедневных дел, в расходный материал. Присоединить к сонму нескольких тысяч душ своих восторженных почитателей и пяти десятков своих Создателей. Вдвинуть в радиус магического действа. Впитать его внутрь вознесшегося эгрегора. Вплести в паутину обольщений. Шоу нашло подходящую кандидатуру и приготовилось к атаке. Мягкой, нежной – и неминуемой.

Иногда для того, чтобы почувствовать себя любимой, надо неожиданно оказаться в зрительном зале на две тысячи мест. И увидеть отчаянно-опасный трюк, который посвящен тебе. На невербальном уровне общения, которым изъяснялось Шоу, каждый жест и каждый поступок приобретали непостижимый временами смысл.

Если Кин не видел Виэру в зале – он впадал в отчаяние, сердце его стучало, как нож по жестянке – глухим и резким звуком, пульс пробивался в виски и колошматил адреналином по нервам. Он всегда был одет в маску – а это тоже имело значение – значит, лицом не выразить обуревающие тебя чувства. Как у слепого обостряется обоняние и слух – так и у актера взрыв эмоций взвивается вверх энергетической пружиной, отскакивая то от потолка, то от пола. Тогда под раздачу попадали зрители или коллеги. И грома музыки не хватало, чтобы заглушить его крик «Сука!» под куполом, обращенный к бывшей возлюбленной, до которой, по сюжету, он должен допрыгнуть в очередной сцене.

Но роль обрекала на вечную недостижимость желания, и тогда надо было вмиг успокоиться, смириться со своим поражением, то есть уравновесить баланс, и упасть без сил на растянутую сетку… А Ее всё нет, никто не стоит наверху, на левой лестнице в проходе… И тогда уже в следующей сцене надо поведать о своем страстном желании – приходи!

«Ты всё равно придешь! Ведь если я сделаю что-то немыслимое, тебе тут же расскажут об этом в антракте. Не то чтобы специально расскажут: ведь мы одно целое, а значит, мы в одном информационном пространстве, и значит, ты узнаешь, что я хотел сказать… Даже если ты не пройдешь мимо кулис и не появишься в фойе, тебе станет известно о моих страданиях. Потому что всё, что я сделаю, будут тут же обсуждать, и мой посланник – поняв без особых просьб – найдет способ сообщить тебе новость. Однажды это будет возмущение старушки-контролерши, взмахами рук отгоняющей страх за меня от себя – к тебе. Или смех актрисы, вспоминающей, что минуту назад я сжал ее в танце сильнее обычного. Или жалобы звукооператора на то, что по ходу затяжного кульбита я зацепил провод и отрубил колонку. Или просто многозначительные переглядывания униформистов, которыми они встретили тебя, опоздавшей на мой номер…

Да, вот так трещат по швам мои кожаные одеяния! Слышишь? Так стучат мои ставшие металлическими ноги! Да, вот оно, дребезжит высоко вздернутое над манежем кольцо… Если ты не придешь, я могу рухнуть с этих заоблачных высот из-под самого купола – и Шоу не простит тебе этого…»

И услышав долетавшие до нее мольбы, она приходила, всякий раз приходила. Ей казалось – за тем, чтоб наблюдать пантомимы и клоунады, которые будоражили, бодрили, заводили её. А на самом деле – чтобы исполнить его команду: быть здесь. «Чтоб я видел твое лицо – всего лишь бледное пятно в обрамлении копны медных волос. Чтоб чувствовать тебя на расстоянии пятидесяти метров, по диагонали, на двух концах рассекающей манеж биссектрисы. И выполнить непреодолимое – осуществить нашу связь. Взять тебя…

Мы все давно уже поняли, что ты – и Лего… Что он всё сделал, чтобы вернуть тебя: создал Шоу, нашел всех нас, долгие четыре года учил и тренировал, отрабатывая каждый трюк – чтоб однажды именно Ты пришла и увидела. Да, я понимаю Лего – потому что и мне хочется видеть, как горят Твои глаза, как Ты трепещешь от внутреннего восторга, как Ты готова вознестись под купол вместе с нами – не туда, куда можно долететь материально, а на самый пик сердечного луча, где и находится Вечное Блаженство…»

…Лего был первым, кто заметил их магнетическую связь. Хотя и не последним. Конечно, он не подал вида. Просто стал подыгрывать, по-мужски солидаризовался с Кином в борьбе за ее сердце. Ведь он его любил – как любил всех своих мальчиков. Не той любовью, в которой его проще всего заподозрить, учитывая круг общения и образ жизни. Кин для него был всем: без Кина Шоу не было бы. Держа его в ежовых рукавицах, он при этом позволял Кину всё, и сам делал всё возможное, чтобы пребывание в Шоу было для того максимально комфортным: отдельная квартира и лучший номер в отеле, дорогие подарки и самая высокая зарплата, длительный отпуск и возможность сниматься в сериалах.

Всё это, меж тем, ничего не значило для Кина: он был адреналиновый наркоман. Как альпинист покоряет вершину за вершиной, взбираясь всё выше и выше в разреженном воздухе, рвя легкие, кожу и сухожилия, так и Кин переходил от одной опасности к другой, забирая всё больше и больше риска. Когда это начинало походить на сумасшествие, Лего его останавливал и запрещал делать новый трюк.

Но заподозрить Кина в наркомании – пусть и столь редкой, как адреналиновая зависимость, – будет не всей правдой. Или даже будет неправдой. Его, как всякого настоящего мужчину, увлекал сам процесс покорения, само завоевание, мужество, которого так мало осталось на этой земле, выражавшееся в том, чтобы доказать самому себе – ты это сделал. Таково было его предназначение.

Его поступки всегда были невероятными, но это не было кромешным безотчетным бесстрашием, от которого мало проку – ведь оно опасно для жизни. Его бесстрашие было Жизнью, самым смыслом существования.

Поэтому Лего любил Кина и завидовал ему: не потому, что сам не смог бы так. Ведь ему тоже приходилось проявлять мужество, хоть и по-другому: борцу шоу-бизнеса не легче, чем борцу сумо. Просто Кин был абсолютно чистым и светлым человеком. Хотя очень юным, дерзким и лукавым. В нем не было ни грамма цинизма и пошлости. И еще – он всегда шел до конца. Для Лего именно в этом заключалась правда. Когда-то Лего признался Виэре, что так говорила бабушка, которая его воспитывала: взялся – доведи до конца. На протяжении жизни он не раз убеждался: такому напутствию достаточно трудно следовать.

Из любви к Кину Лего готов был поступиться даже женщиной, может быть, единственной, которую любил. Трезвым умом он понимал: разница в возрасте и упрямство обоих вряд ли позволит разыграть партию с благополучным исходом. Но было очевидно: они похожи – как правое и левое. Как высокое и низкое. Как черное и белое . Они будто из одного небесного теста. Земное воплощение инь и ян. Всё, что между ними, – промежуточные звенья, не более. И натянутая цепь звенит на всю планету. Но по двум ее концам люди определяют истинное положение частей света.

В какой-то момент Лего почувствовал даже, что и сам получит какую-то немыслимую радость, когда всё произойдет. Может, в другой жизни он был сводней? Ему вообще доставляло удовольствие представлять Виэру в объятиях другого – такой своеобразный завиток любви.

Что это предопределено, Лего не сомневался. У него было дар программирования – и смутно он задолго до встречи предчувствовал цепь событий, связанных с Виэрой. За много дней до ее появления в Шоу. Теперь приходилось только насыщать костяк фрагментами реальности и наживлять на скелет мясо происходящего. Так обычно бывает у режиссеров: сначала постановка им снится.

И теперь Лего мог смело заключать пари с обитателями офиса. Ведь все заметили частые приходы Кина и взгляды, которые оба бросали друг на друга, это взаимное влечение, в котором так много радостного даже для посторонних. Ведь и они тогда тоже оказываются в поле притяжения и заряжаются чистой энергией живого чувства.

Пари заключили Темо и Поль. Меланхоличный Темо, тоже попавший под обаяние Виэры и часто размышлявший над ее магнетизмом, в котором было так много необъяснимого, и особенностях ее поведения, в котором было столько исключительной искренности, склонялся к тому, что это произойдет. В то время как шеф сервиса Поль, который дружил и с Виэрой, и с Кином, очень сомневался в возможности такого развития событий. Он видел Кина чаще и совсем в других обстоятельствах: они были товарищи по застолью и шопингу. Кин никогда не говорил с ним о Виэре и не пытался через него отправлять свои Послания. Видимо, подозревая друга в невольном предательстве и разрушении Замысла. Поль дружил и с Виэрой, часто приглашая ее на ланч, чтобы поделиться своими мрачными мыслями и злобными подозрениями. Он был новобранец и ничего не понимал в Шоу. Для него это было лишь место работы: забавное, непохожее на другие, но, увы, разочаровавшее его в смысле заработка. До этого служа в ресторане в своем городке, Поль был героем светских хроник: он обладал яркой внешностью, безупречным вкусом в одежде и незаурядным мастерством бармена, и скоро стал для горожан ходячей легендой. Но тесные рамки провинциального ловеласа нетрадиционной ориентации Поль без сожаления променял на безумное гастрольное житье: Лего посулил ему хорошие заработки и возможность новых знакомств. Смазливого юношу останавливали чуть ли не на каждой улице, но денег в Шоу ему заработать не удавалось. Приятное времяпрепровождение обернулось напряженным трудом по 12 часов в сутки, попреками сварливой Фанессы и немилостью труппы, которая не принимал ни его гейские выходки, ни его кухню. Парни были натуралами до последней капли крови, а девочки весьма вяло радовались появлению в своих рядах «новой подружки».

Виэра выслушивала бесконечные жалобы Поля и рассказы о новых и старых партнерах без энтузиазма, вежливо кивая в ответ на многословные излияния смуглолицего красавчика. Каждый раз, посещая новый ресторан, Поль не забывал громко раскритиковать кухню, сервис и чистоту скатерти. Впрочем, Виэра чувствовала себя такой одинокой, случайно заброшенной в этот мир, что с готовностью использовала малейшую возможность для человеческого общения. Ведь основным партнером теперь для нее стало Шоу – психологическая зависимость от зрелища выходила уже за рамки нормы… Кайф ни после общения с Полем, ни после вкусного обеда не наступал, а тонус только падал: геи мне противопоказаны, печально думала Виэра, они воруют мою женственность.

…Перехватив чашку кофе, Виэра пошла вдоль набережной. Сбоку тесно и громоздко выстраивались в шеренги старинные дома. Тоненький ажур зелени напоминал кайму на головном платке, когда нити уже обтрепались. Люди казались ей пустыми трафаретами, лишенными смысла и веса. Это они были изображениями – жизнь существовала только в той многомерной картинке, до краев наполненной звуками, красками и эмоциями, которая каждый вечер разворачивалась под сенью Шоу.

ВОРИШКА

В труппе завелся воришка: время от времени это бывает. Денег артистам всегда не хватает, поэтому их обиду трудно себе представить. Каждый знает, кто сколько получил и сколько у кого осталось до следующей заплаты, сроки которой обычно были неизвестны никому…

После спектакля в офис зашел Найк. Усевшись на кожаный диван и рассеянно поглядывая по сторонам плохо отмытыми от театральной косметики раскосыми серыми глазами, сообщил:

– Теперь у Стеллы.

Все вскинулись. Фанесса закудахтала: «Ну вот, я же говорила ребятам быть осторожней – ведь знают, что воруют, пусть прячут!»

– Много? – спросил Лего.

– Две, – с ухмылкой ответил Найк. Потому что кто знает, мало это или много.

– Так, – сказал Лего. – Что думаешь?

– Мы думаем, что это Белый.

Белый был мутной личностью, притусовавшейся к труппе примерно полгода назад, – расхлябанная походка, блуждающий взгляд, трясущиеся руки. Пил, конечно, но главное не это… Терпели его, ведь в «униформу» людей найти непросто, не каждый согласится ездить, как проклятый, из города в город практически без отпуска и тянуть веревки два часа в день шесть раз в неделю. После этого ладони напоминали наждачную бумагу, девушку не погладить! Поэтому терпели его, как и Пишика, поляка и недотепу, которого так просто гоняли все кому не лень. То он забудет приготовить реквизит – то есть поставить на зарядку светящиеся в темноте шары, то неправильно разрежет пленку, которой устилают манеж в последнем эпизоде. Но терпели – несмотря на неуклюжесть и тугоумие. И даже учили – каждый по-своему. Например, Найк в свободные дни заставлял парня писать диктанты, а Стэс – требовал применять дезодоранты, ибо запах от потного Пишика был пострашнее атомной войны… С Пишиком из-за этого даже жить никто не хотел вместе – а вот Белый согласился.

– Почему думаешь, что он?

– Проверяли потому что. Проанализировали три случая. Помните, когда телефон у Пю-Пю украли? Она вышла на минутку из номера – это в Праге было, в номере оставались Белый, Пишик и Круч.

– И что?

– Говорит, не брал, телефона никакого не видел… А на той неделе у Круча пропал косарь. Там опять Белый, Пишик и Рашид были. И третий раз – сейчас: в женской гримерке из кармана утянули два косаря. Провели следствие: заходили Белый и еще двое, по очереди.

– Что они там все в женской гримерке потеряли? – удивился Лего.

– Каждый свое, думаю, – резонно заметил Найк.

– То есть ты считаешь – Белый? – еще раз уточнил Лего.

Найк кивнул и опустил голову. Ему вообще было неприятно, что все это произошло.

– Так, вы последите, куда он сегодня пойдет, – если взял, значит, нужно потратить. Посмотрите, может, какие вещи появятся у него, – посоветовал Лего.

– Ладно, – ответил Найк. – Сегодня я сам за ним пойду.

На следующий спектакль Белый вышел на манеж в темных очках.

– Это что за номера? – спросил у него Лего, который всегда требовал полной идентичности униформистов: они должны быть в белом, выстиранном и приятно пахнущем трикотаже, аккуратно причесанные.

Можно было и не спрашивать – фэйс был отделан подчистую. Даже очки не спасали. Синяки и отеки изменили внешность Белого до неузнаваемости.

– Кто? – только и спросил Лего.

Белый и ответить ничего не смог. Нечем было. Зубов он тоже не досчитался.

«Как он до лица-то дотянулся?» – подумал Лего. Найк вообще-то был коротышкой, а Белый и весил килограммов 90 и ростом был под два метра. Представить, как маленький, но чрезвычайно задиристый Найк избивал верзилу Белого, подпрыгивая на своих коротеньких ножках и метя в правильные места, без смеха было невозможно.

После вечернего собрания труппы Лего спросил у Найка:

– Ну что, он сознался?

– Нет. Но я его застукал – он был в казино. Играет он, видишь ли!

– Что сказал?

– Клянется, что не брал. Ну, я его так, для профилактики… поучил немного. Пусть запомнит, что нехорошо это – чужое брать. Если мама в детстве чего-то недодала.

– А если не он? Ведь не сознался!

– Сегодня пытать будем, – покашлял Найк в сбитые до крови кулаки.

В чем заключалась пытка, Лего и представить не мог…

На следующий день под предлогом каких-то дел он зашел к Рашиду. Тот, как и большинство артистов, жил в одной из комнат огромной двухэтажной квартиры. Мрачный кавказец мочил в тазу тряпки и прикладывал их к лицу поверженного врага. Лицо Белого – впрочем, как и руки до локтевых сгибов – было синим. Даже, кажется, и пятки были синими. Рассмотреть такие детали Лего удалось потому, что враг человечества в одних трусах лежал на Рашидкиной кровати, с которой тот предусмотрительно снял постельное белье. «Пытка, похоже, удалась», – подумал Лего. А вслух добавил:

– Теперь из Белого его можно смело переименовать в Черного.

– Или в Синего, – усмехнулся Рашид.

В это время в номер вошел одетый в фартук на голый торс Найк. В руках он держал кастрюлю, из которой вырывался пар. Найк обожал готовить, знал, что и с чем правильно смешивать, и какая польза от разных блюд. От его нынешнего варева пахло детским вкусом наваристого куриного бульона.

– Ну что, оглоед, не хватило наших денежек, чтоб пообедать? Ладно, мы народ добрый, ешь, это вкусно.

Он присел на кровать рядом с Белым, с неподдельной жалостью разглядывая следы от вчерашних «пыток». Рашид налил супчик в тарелку и подал Найку.

– Хлеб покроши туда, а то он кусать теперь долго не сможет.

Сцена и насмешила, и изумила Лего. Вчера отмутузить парня, а сегодня делать ему примочки и готовить для него куриный бульон? Да, так могут только они, его артисты.

Открыть рот Белому всё никак не удавалось. Глаза, превратившиеся в черно-синие подушки, практически были не видны. Вот дрогнуло правое веко… Тогда Найк раздвинул ему ложкой губы и осторожно влил бульон. Вряд ли Белый, который при этом тихо стонал, смог почувствовать вкус здоровой и полезной пищи.

– Надо его перевязать, – окончив процедуру кормления, скомандовал Рашиду Найк. Тот, побаиваясь, что ему нагорит от Лего за участие в ночной пытке и от этого виновато улыбаясь, кивнул.

Тут в комнату зашел Круч. Бросил на стул спортивный костюм. С порога, не заметив Лего, произнес:

– Я его одежду постирал, вся в крови, – пусть пока мое поносит.

Сердце у Лего сжалось от жалости и любви к этим мальчишкам. Воровать у своих – последнее дело. Шоу не может этого позволить. И они разобрались по-мужски, причем отнеслись к процедуре дознания как к необходимой, хоть и болезненной операции: ведь надо же узнать правду. И когда поняли, что иного пути нет, кроме как запереть Белого в комнате, связать и отметелить его в шесть кулаков, то так и поступили.

У артистов Шоу, где травмы обычное дело, другое отношение к боли. Ее всегда терпят, никогда не акцентируют на ней внимание, зато знают, как легче выйти из этого состояния, отлично ориентируясь во всех методиках лечения, медицинских препаратах и народных средствах. В очередной раз Лего подумал: сама суть Шоу, напичканного опасными трюками, провоцирует смерть. И отгоняют ее вот такими ритуалами. И даже драка перестает быть дракой, становится Священным Обрядом, оттягивающим опасность от артистов – как белая резина оттягивает на середину манежа.

САМОЛЕТ

Однажды утром Виэру вызвал охранник: «К вам пришли». Она и не поторопилась встать из-за компьютера, где набирала текст очередного пресс-релиза. Посетителей было много, часто приносили счета за рекламу, приходили всяческие инспекторы, просители, курьеры. В эти ранние часы артисты отсыпались, рабочие убирали мусор, нанизывая на специальные трезубцы использованные билеты и обертки от мороженого, фантики и фольгу, оставшиеся от вчерашнего вечера.

Утреннее солнце, под лучи которого она выбралась из полумрака офиса, ярко освещало пирамиду шатра. Свет отражался от ванильной поверхности туго натянутых покрытий, отбрасывал блики, на которые было трудно смотреть даже в темных очках. От этого зеркального блеска еще гуще скапливались тени вокруг. Они сгущались в высокой траве, окружающей дорожки, вымощенные розовой тротуарной плиткой. В конце одной из тропинок стоял Виктор Ч.

Более неожиданного посетителя трудно было себе вообразить. Привидение из прошлого выглядело в атмосфере Шоу чужеродно и безвкусно. Оно привнесло в лучезарное утро отчетливый привкус тревоги и горечь вчерашних поражений – как неумело приготовленный коктейль, где спирт перебил вкус отборных продуктов. Безразмерная белая футболка, костяные очки, редкая бородка, неизменная сигарета во рту – всё это никак не вписывалось в чувственную явь, которой уже напитался воздух вокруг Шоу, в мир грез, которые радужными струями омывали Виэру всё это время.

– Ты как здесь?

– Достало всё, – сквозь зубы произнес Виктор, отвернувшись при этом.

Даже элементарного сочувствия Виэра не смогла из себя выжать. Никакого сопереживания проблемам, которые еще недавно были для них общими. Виктор был редактором того самого издания, где она работала, и которое прославилось своей нетерпимостью к политике руководства, обнажая правду, без которой все-таки плохо живется на свете. Последний материал – о подковерных договоренностях и дележе портфелей, а также стоимости каждой из этих позиций – стал последней каплей в терпении администрации, и, соответственно, точкой в карьере Виктора Ч.

И если она смогла, вспомнив собственные старые увлечения, отключиться от политики, как от переменного тока, просто выдернув штепсель из розетки, то Виктор ничего другого делать не умел – только бороться с несправедливостью. Даже понимая свою обреченность, он не подстраховался другой профессией, женой, детьми, родителями. Тем более счетом в банке. И это органическое одиночество делало его проницаемым для всех бед мира.

Еще издалека увидев Виктора, она подумала: как он похож на того оленя, что приготовлен на заклание.

– Совсем туго приходится? – выдавила из себя Виэра.

Она давно заметила за собой, что боится заразиться несчастьем и поэтому избегает всякого рода больных и неудачников. И теперь она даже не подошла к Виктору на более близкое расстояние и не обняла, не поцеловала его по-дружески. Чтобы не надышаться невзначай его бедами. Чтобы они, словно прилипчивая зараза, грипп или герпес, не передались ей и не смяли ее крахмального самодовольства.

– Не то слово. Классика жанра, – сказал он, усмехнувшись, – ни друзей, ни денег. Ты на письма не отвечаешь, смс от тебя не получаю… Вот я и приехал.

«Ты же сильный парень, – подумала Виэра, – ну что так скис…». А вслух спросила, включив знакомый алгоритм и вспомнив, что когда-то была стремительной и точной в вопросах.

– Что конкретно тебе инкриминируют?

– Не сегодня-завтра дадут подписку о невыезде. А потом, по-видимому, «закроют». Шьют нарушение закона о прессе – подтасовка, сама понимаешь. Наркотики подбросили в машину – еле отбрыкался. Жесткий диск дома изъяли.

Он смачно сплюнул и выкинул вслед окурок.

«Как это всё далеко… в дальней дали… в скучной серой бессмысленной тягомотине, в этой нелепой борьбе даже не за место под солнцем»…

Виэра обернулась на шатер, как бы ища поддержку в его тонких, подверженных всем ветрам стенах, таких, тем не менее, надежных на поверку. Она испытала желание подпитаться от призрачного мира своих сегодняшних иллюзий, защищаясь от того мира, где иллюзий лишают насильно – как девственности.

– Идиоты. И что будешь делать?

«Какой помощи он от меня ждет? Что я могу, слабая женщина?» – она любила иногда вспомнить об этом, прикинуться таковой в своих собственных глазах.

– Думаю, поеду в провинцию, затеряюсь. Там ведь нужны здоровые и непьющие борцы с несправедливостью, – усмехнулся Виктор, поправляя сумку на плече. – Я просто так приехал. Хотя, если ты согласишься, можем поехать вместе.

Он спрятал глаза и произнес свое предложение, глядя куда-то в сторону – в сторону далекого, уже проснувшегося, шумящего и жующего города.

– А если всерьез, мне предложили место главного редактора в одной захолустной газете. Зато очень старой. С хорошей репутацией.

– Нет, Виктор, я не поеду… с журналистикой покончено: ни она мне, ни я ей не нужна.

– Напрасно ты так. Про тебя всё время спрашивают, звонят – все тебя потеряли.

– Главное, чтоб потеряли те, кому мы успели крови попортить.

– Ну, от этих не убежишь… Но ты не бойся! Ты же у нас священная корова. Тебя не тронут. Во избежание народного гнева.

– Не преувеличивай, пожалуйста… Где ты остановился? Хочешь, у меня заночуй.

Он взглянул на нее поверх стекол очков.

– Заманчивое предложение. Однако я вынужден его отклонить. У меня билет на вечерний самолет. Не поверишь, просто приехал на тебя посмотреть.

И, понизив голос, добавил:

– Встреча у меня сейчас с одним иностранцем.

– Ты даже Шоу не посмотришь?!

– Нет. Из опасения, что влипну в него, как и ты, – пошутил Виктор.

– То есть ты пошел? – практически подавляя нечаянную радость, произнесла она.

– Да. Тебе, наверное, некогда.

Он поправил сумку на плече.

«Что там? – автоматически подумала Виэра. – Зубная щетка, дезодорант, книга, свежая газета. Да, еще очередное расследование на флешке и пара компрометирующих кого-нибудь документов под грифом «секретно». Заранее откопированных, а копия хранится в банковской ячейке… Какая сейчас может быть политика?! Вот уж где шоу…»

Виктор махнул рукой, звякнул металлическим засовом на воротах. И пошел обреченно навстречу нелегкой своей судьбе, из которой уже не выскользнуть до самого конца.

А к воротам в это время подходил Кин. С легким рюкзачком за плечами, с плеером в ушах, он как ни в чем не бывало махнул ей рукой и преувеличенно вежливо поздоровался. И чтоб не слышать своего громко застучавшего сердца, Виэра окликнула Виктора – «Подожди!» Подбежала к нему, срывая с руки браслет. Он был рекламным, с фирменным логотипом Шоу, каучуковым, дешевым. И все-таки это было что-то материальное – что могло напоминать ему о ней. Такие детали имеют значение в определенные минуты жизни. Даже хорошо, что дешевый: если что, никто не позарится…

Виктор дождался ее и деловито сунул браслет в карман джинсов.

– Надень, слышишь, – попросила Виэра. – И до встречи!

– До встречи, Виэра…

Надевая браслет, он не смотрел ей в глаза. Он знал. Как тот самый олень, предназначенный для заклания. Это было на Севере. Тогда для туристов и журналистов устраивали этнографическое шоу: привозили в реконструированную деревню, где аборигены показывали старинный, лишь в отдаленных местах сохранившийся ритуал жертвоприношения оленя. Сначала катали желающих на оленьих упряжках по тонкому ледяному насту, потом водили по чумам, показывая особенности жизни кочевых народов, давая примерить жесткую одежду из тщательно выделанных шкур. А он, этот несчастный олень, всё это время стоял на взгорке и ждал своего часа. Он никому не смотрел в глаза. Стоял там одинокий, отлученный от тепла соплеменников и заботы хозяев.

И когда Виэра, одурманенная морозным воздухом, даже не задумываясь о преступности происходящего (вот она, сила публичности!) подошла, чтоб погладить животное, то заметила, что олень отвел глаза. Свои красивые, глубокие, как черные омуты нечеловеческой памяти, глаза он отвел от ее взгляда… И ее рука не смогла к нему прикоснуться – это было бы нестерпимой фальшью. Ему, на краю бездны, было стыдно за нее. За то, что ей придется стать соучастницей несправедливости мира, где он, живое существо со своей памятью, сердцем, любовью, борьбой, повинуясь чужой и глупой затее, скоро расстанется с Белым Светом на глазах у кучки безумцев, попутавших жизнь и шоу…

Так и происходит, потому что один человек, даже самый сильный, не может противостоять толпе, если она заряжена на злое… И кому-то – обычно самому невинному – приходится расплачиваться.

А потом, разомлевшая от быстрого поруба оленьей жизни с подробными объяснениями, куда и как правильно наносить удар, толпа получала из рук палача стаканы с густой темно-вишневой кровью… И снег покрылся каплями еще живой жидкости, и глаза оленя были закрыты: ему было до последнего мгновения стыдно за них, его убивших.

…Виэра медленно возвратилась к офису. Заметила, что Кин стоял у входа в шатер и, по-видимому, наблюдал за разворачивающейся вдали сценой прощания. А это значит, он сегодня же узнает, кто этот человек, зачем он приезжал, и обязательно придумает ответный ход с присущей ему безудержной фантазией. «Ведь мы с ним в непрестанном, непрекращающемся диалоге, – думала Виэра, – который выражается не в долгих или коротких беседах, и даже не во взглядах и нечаянных прикосновениях. Он выражается в поступках и действиях. И выплескивается в Шоу, становясь его плотью. Придавая ему остроту, непостижимую для непосвященных, но необходимую двоим. Ему – Артисту и ей – Зрителю.

…День проходил по обычному сценарию: скандалил из-за денег Поль, которому в очередной раз посоветовали умерить свои аппетиты во время закупок продуктов; Фанесса, поджав губки, вынимала из сейфа и раздавала купюры; долговязый Темо курсировал между тренажерным залом и шатром, поставщиками и офисом; Лего бесконечно разговаривал по телефону с инвесторами и партнерами. Наконец проснулся очарованный немец, позвонил. Виэра вполне искренне любезничала с ним по телефону. Он сообщил, что приедет вместе со своим старшим партнером в ближайшие выходные. Просил заказать номер в отеле.

После обеда в офис зашел Найк, долго и тихо сидел, листая журналы. Пришлось снизойти к его ожиданию. И Виэра, улучив паузу в телефонных звонках Лего, рассказала, что приезжал Виктор, ее редактор. Объяснила, что он за человек, как у него обстоят дела и зачем он искал с ней встречи.

– Звал на работу. Неинтересную мне. По крайней мере, сейчас.

– Правильно, – ободряюще кивнул Лего, – ты нам и здесь нужна.

– Зачем я вам? Никакого от меня проку… так, функция.

– Нет, ты же знаешь – мне с тобой всегда приятно общаться. Вот и Найк подтвердит.

Но Найк промолчал. Он уже досиделся до получения интересующей его информации и отправился восвояси – репетировать.

Виэра тоже вышла к манежу. То, что она увидела, потрясло ее. Там, между фермами, на которые крепилась потолочная конструкция, с красной банданой на черной курчавой голове летал Кин. Он двигался по диагонали, цепко прилепляясь то к одной железной стойке, то к другой. Летал в каком-то завораживающем ритме по четырем биссектрисам манежа под космическую музыку и был похож то ли на инопланетянина, то ли на монтажника-высотника. Только у него не было ни кошек, которые помогают зацепиться, ни других приспособлений, кроме пояса и белой резины, с помощью которой он задавал ритм полета. Еще он напоминал ниндзя, готового вот-вот бесшумно осуществить захват заложника.

Вокруг манежа выстроились завороженные зрелищем артисты. Пю-пю, задорная толстушка, звонко и восторженно смеясь, обратилась к Виэре:

– Видите, что вытворяет! Нет, вы только посмотрите!

Виэра притормозила у одной из ферм, как обычно, с замиранием сердца и холодком в области солнечного сплетения наблюдая за отчаянным трюкачом. Просчитавшись в траектории, он мог разбиться о железную конструкцию. А полеты, между тем, с каждым разом становились всё ниже и ниже. И вот Кин уже пролетал над манежем на расстоянии нескольких сантиметров. На большой скорости, не успев сгруппироваться, он как минимум содрал бы кожу на спине. Правда, такое произошло бы только в том случае, если бы у Кина не было нечеловеческого умения владеть своим телом и точного чувства баланса.

Раздумывать, как это ему удается, она не хотела, просто остановилась как вкопанная и поймала себя на мысли, что смотрела бы на это целую вечность. Так был красив и невероятен его полет…

Очнувшись лишь тогда, когда и Кин решил отдохнуть, зависнув, как Супермен, на ферме прямо над ее головой, Виэра спросила у Пю-пю:

– Это что, новый номер? Будет в Шоу?

Артисты часто придумывали новые трюки – в этом была их жизнь и залог успеха.

– Не знаю, – заливистым колокольчиком ответила Пю-Пю. – Правда, здорово? И ведь никто так не сможет! Ну, просто никто!

– Чудо ты наше! – сказала она, задрав голову к Кину, и добавила: Голливуд по тебе плачет! А Коламбия Пикчерз вообще отдыхает.

– А Дэвид Копперфилд как настоящий мужчина должен пойти и повеситься, – поддержал разговор стоящий рядом Джузи. – Так ведь, Виэра?

Застигнутая в бесконечном наслаждении мгновением, боясь нечаянно выдать вспышкой взгляда или прерывистым голосом свои чувства, Виэра ничего не ответила. Молчал и Кин, на высоте, прямо над ее головой, поправляя кожаный ремень и карабины. Они позвякивали в наступившей тишине, как колокольчики, чей звон предшествует нисхождению очередного чуда. Как цепи, сковывающие нас в неразлучное единое целое…

Следующее утро в гостиничном номере началось необычно. Позвонили из дома:

– Как дела? – спокойным голосом спросила мама.

– Нормально, а у вас как? – спросонья еще не поняв, что звонок необычно ранний, ответила Виэра.

– У нас тоже всё нормально. Поняла? Всё нормально. Только самолет на город упал. Сегодня ночью.

– Какой самолет?? На какой город???

Но в трубке уже слышались короткие гудки.

Настал черед огромного плазменного экрана. Не найдя затерявшийся за ненадобностью пульт, Виэра подбежала к телевизору и нажала на первую попавшуюся кнопку. Все каналы были переполнены сообщением о падении самолета. Ночью при заходе на посадку он рухнул в центре жилого квартала. Все пассажиры и экипаж погибли. В эфире было тесно от очевидцев события, растрепанных жительниц близлежащих домов, слышавших ночью гул и взрыв, от ночных прожекторов, освещавших жуткие подробности вроде куска пробитого фюзеляжа и обломков детской игрушки. Появилась уже 3D-реконструкция событий. Мелькнул диспетчер аэропорта, проговорившийся, что пилот во время последнего сеанса связи вел себя неадекватно… Бегущей строкой сообщались телефонные номера, произносились какие-то фамилии.

И тут Виэра похолодела: Виктор! Он не сказал куда летит, но куда еще он мог направляться?!

С подступающим как тошнота страхом и бьющимся сердцем Виэра метнулась к компьютеру: списка погибших еще нигде не было. Набрала телефон Виктора – вне доступа. Куда позвонить? Кого спросить?!

Быстро одевшись, побежала на работу. Оглушенная неожиданным известием, она пыталась представить место, где случилась катастрофа, вычислить, как далеко оно находится от домов родных и близких…

К полудню в офис подтянулись остальные его обитатели. Всё это время Виэра рыскала в просторах Интернета и думала о Викторе, вспоминая последний их разговор, молила Бога, чтоб Виктор передумал и не попал на этот самолет, или вообще решил еще раз встретиться с ней, и вот-вот позвонит. Но его телефон не отвечал, был вне зоны доступа, о чем ей регулярно сообщали на двух языках.

Увидев, что на Виэре нет лица, остальные примолкли. Они уже знали об ужасной трагедии, но не знали главного – в том самолете, скорее всего, был ее друг, коллега, ее редактор, близкий ей хороший человек… Все говорили вполголоса, не задавая никаких вопросов, и тоже устремились к компьютерам в поисках информации, видео, интервью.

Полные списки погибших появились спустя пять часов. Фамилия Виктора там тоже была…

Виэра сказала:

– Он погиб.

Все промолчали. Поль вышел покурить, Фанесса потянулась за ним, найдя какое-то срочное дело. За углом офиса она посоветовалась с Полем:

– Я считаю, ничего при ней обсуждать не надо. В таких случаях лучше вообще не касаться подробностей. Не замечать – как автоаварию, увиденную на улице. Это ни к чему хорошему не приводит – просто рвет сердце.

Поль ничего не отвечал. Она взглянула на него и удивилась: он плакал. Оказалось, у молодого человека за плечами было немало личных трагедий, и даже смертей. Их череда в один момент прошла у него перед глазами. Фанессе пришлось довольно долго утешать вздрагивающего Поля, гладить его по голове и обнимать за худенькие плечи.

Когда они вернулись в офис, то увидели Виэру лежащей ничком на полу. Лего продолжал спокойно сидеть за компьютером, что-то негромко обсуждая с Темо.

– Ей плохо? Может быть, врача? – одними губами спросила Фанни.

– Нет, она сказала, когда ей плохо – она просто ложится на пол, – тихо ответил Лего.

«Когда мне плохо, вот так как сейчас – безысходно, невыносимо, безнадежно, – я ложусь на землю», – мысленно поправила Виэра.

На глазах у проходящих на репетицию артистов она это сделать не осмелилась бы. Лего она доверяла, знала, что он поймет и не осудит ее. Поэтому легла на пол прямо в офисе.

«Земля забирает горе, мать-земля… знак Земли… очень редко хожу по ней… голыми ногами… Но в таких случаях она мне нужна. …Души ведьм и колдунов не могут покинуть наш мир – тогда им прорубают крышу и кладут их тела на пол… Звучит одна нота – это нота «ре», низкая и тревожная. А какой звук издает земля? Наверное, «соль»…Соль земли… Какой звук издавал самолет, когда падал? А люди, Боже мой, люди!..»

Хотелось кричать. Воображение отказывалось работать, в режиме самосохранения отключаясь от чудовищных, друг за другом наплывающих картин…

В офис по очереди заглядывали артисты, они говорили шепотом, в гримерках потихоньку обсуждали версии. Ошибка пилота… теракт… 66 человек… устаревшая техника…

«Скоро начнется спектакль, – подумала Виэра. – Не пойду».

Лего, решив отвлечь ее от мрачных мыслей, напомнил:

– У нас сегодня гости. Я буду за пультом, а ты, пожалуйста, если тебе не трудно, постарайся встретить Марго.

Марго – хозяйка находящегося по соседству развлекательного центра, ее давно уже ждали, рассчитывая на заключение спонсорского договора и помощь в организации продажи билетов. Высокая брюнетка отличалась властным голосом с тембром оперного контральто, с ней долго работали все по очереди сотрудники офиса, – и, наконец, она соблаговолила прийти.

– Хорошо. – согласилась Виэра, встала и, отряхнув одежду, вышла из Офиса.

До спектакля оставалось часа два. Всё это время она просидела без движения на скамейке, изредка отвечая на вопросы персонала, рассматривая перепутавшуюся стеблями траву, бессмысленно перебирая волосы, то заплетая их в косички, то расплетая…

Марго появилась после начала первого действия. Ее «маленькое черное платье» – при росте и королевской стати своей хозяйки – выглядело немного нелепо. Марго выразила желание сперва откушать коньяку. Опоздавшие зрители проносились мимо, отдергивая пластиковый полог входа в зал. Их встречал персонал – девушки включали карманные фонарики, первое действие было особенно темным…

Поль налил дамам две рюмки коньяка, даже не взглянув на Виэру всё еще заплаканными глазами.

Виэра заметила, что вполне естественно, хоть и в автоматическом режиме, смеется и шутит, рассказывая всякие истории из жизни Шоу, расспрашивает Марго о состоянии дел в развлекательном центре, пытаясь сформировать ее желание вступить в партнерские отношения.

Прав Лего, что послал ее «на дело», она реально отвлеклась. А Марго, похоже, вообще забыла, зачем пришла… Виэра наслаждалась ее звучным голосом, царственной осанкой, красивыми ухоженными руками…

– Но посмотреть надо, – сказала Марго, услышав в антракте восторженные отзывы в vip-зоне, увидев растроганных зрелищем людей…

Вместе они поднялись в ложу. Виэра приготовилась комментировать – обычно это помогает разыгрывать партию по соблазнению клиента…

– А сейчас будет мой самый любимый номер, – шепнула она Марго. – То, что делает актер, – смертельно опасный трюк. Смотрите!

В это время посреди веселой суматохи, которую создавали на сцене одетые в кукольные наряды артисты, над манежем, на высоте 20 метров, появилось кольцо. Оно зависло, как мираж, в облаках искусственного дыма, слабо раскачиваясь и вращаясь. Туда, в эту окружность впрыгнул Кин. Одетый в маску с приклеенной улыбкой и смешными ушами, он повис, раскачиваясь над замершим в ожидании залом. Единственный раз за весь спектакль музыка умолкала, а все артисты, униформисты и заинтригованные зрители как по команде задирали головы.

Кин зацепился ступнями за кольцо и повис вниз головой. Вслед за этим он обычно падает вниз, в самый последний момент ловко увернувшись от столкновения с поверхностью. Этот трюк называется «капля». И каждый раз Кин стремится сделать свой коронный поворот всё позднее и позднее, всё ближе и ближе к жесткому желтому мату… Его выход из смертельного пике всегда встречают свистом и аплодисментами.

Виэра поневоле приготовилась в очередной раз испытать этот сладкий ужас, природу которого она до конца не понимала. Но что это? Дожидаясь, когда вращение кольца замедлится, Кин медленно достает из кармана своей игрушечной формы черную повязку и на глазах у всего зрительного зала, Марго, Виэры, Лего, сидящего за пультом, завязывает себе глаза!.. И срывается головой вниз…

…В этот вечер у Виэры была назначена встреча в городе. Знакомый телевизионщик пригласил поужинать в ретро-кафе.

Она долго пыталась отыскать назначенное место, постоянно созваниваясь с приятелем по телефону, заодно вспоминая, как он выглядит, этот человек, с которым она познакомилась на каком-то семинаре. Кажется, он был невысокого роста, пожилой, благообразный. Нужно было точно знать, чтобы различить его в полумраке кафе. Не то чтобы у Виэры плохая память на лица – просто они ей не запоминаются.

Она прекрасно понимала, что из встречи ничего хорошего не выйдет – все ее мысли были заняты чудовищной авиакатастрофой и гибелью Виктора. Но к тем ужасным впечатлениям добавились не менее сильные, которые она испытала только что, взволнованно наблюдая за смертельным пике бесстрашного трюкача.

Что стоили бы все рассказы о теракте 11 сентября, если бы поблизости не было камеры CNN? Если бы этот факт не вызвал сопричастность зрителей во всем мире, наблюдавших за чудовищным событием в самый его момент?

Ей вспомнилось, что во время зловещего события она находилась в массажном кабинете. Косметолог усердно проработал спину и воротниковую зону, и ей на лицо положили питательную маску. Вдруг из холла послышались невнятные возгласы. В простыне и с маской на лице Виэра выбежала к телевизору, который показывал, как уже второй самолет врезается в тело небоскреба. Не волновало, что у телевизора толпились охранники, мужья, ожидающие жен, сами жены, ожидающие косметического сеанса… И едва ли не первый вопрос, который задала себе тогда Виэра: откуда на крыше здания напротив Всемирного торгового центра взялась камера CNN? Неужели она, как в фильме Энди Уорхола, гениального изобретателя поп-арта, всегда наблюдала за происходящим в режиме реального времени? Уорхол породил жанр реалити-шоу: когда ничего не происходит – и именно это составляет суть артефакта. Сколько же надо ждать, чтобы что-нибудь произошло…

После спектакля, она, сжав в кулак нервы, подошла к Кину, который переодевался рядом с гримеркой:

– Покажи повязку, – довольно резко потребовала она.

– У меня ее нет.

Кин смотрел мимо ее лица.

– А где она?

– Сдал вместе с костюмом в стирку.

Она усмехнулась. Врет. Спрятал где-нибудь.

– Честно, сдал… А что, вам понравилось?

Это он произнес уже вслед ее уходящей спине.

«Ты поняла? – натягивая джинсы и поправляя футболку на груди, думал Кин. – Я это сделал ради тебя! Вот ради того, чтобы ты подошла ко мне с этим дурацким вопросом, чтобы ты сидела там, наверху, в своей VIP-ложе, зажав руками рот, как ты сидела, – ведь я смотрел на тебя, хотя это было необязательно, я и так знал, что именно ты чувствуешь в тот момент. Ради этого – хоть как это назови! – ради твоих чувств!»

Он резко схватил рюкзак, двинул ногой по лежащей на полу штанге, которую оставил Ште, и отправился домой: играть на клавишах и рыться в Интернете.

…В поисках ретро-кафе Виэра всё размышляла: как тонко и точно он поступил. Сколь меток и четок был его посыл. Он летел вниз – как тот самолет, который разбился; он надел черную повязку на глаза – как в той эротической сцене фильма, который она ему дала. Это был траур в память о тех, кого я потеряла, и напоминание о том, что он рискует жизнью каждый раз.

Холодок понимания настиг ее на самом входе в кафе: разлетевшийся навстречу пожилой джентльмен был неуместной помехой ее переживаниям, а вовсе не приятным собеседником, как ему казалось…

Она слушала в пол-уха его комплименты, его рассказы о себе, его предложение преподавать журналистику в Медиа-академии, которой он руководит. В ушах стоял звон – две чудовищные истории, одна из которых дополняла другую. Наконец, и джентльмен понял, что она неадекватна:

– Вам плохо? Что-то Вы меня не слушаете… Или не слышите…

И тогда она, разрыдавшись, рассказала ему, практически первому встречному, всё: и то, что разбившийся самолет навсегда унес от нее верного друга; и что в его сумке, скорее всего, находились какие-то важные документы, и тогда, наверно, это была неслучайная катастрофа. И как самолет рухнул посреди жилого квартала, и люди находили на своих балконах челюсти и обрубки детских конечностей. И как мародеры первыми оказались на месте катастрофы и окровавленными руками рассовывали по карманам деньги, золотые цепочки и кольца. И как Кин прыгнул вниз, завязав глаза черной повязкой, – потому что каждый из нас летит вниз головой в бездну. И что он, наверное, чувствовал в тот краткий миг то же, что люди в том падающем на дома самолете…

Она рыдала и рыдала, пытаясь с помощью слов избавиться от накопившейся бури чувств и эмоций, не ища сочувствия или понимания, просто пытаясь передать то, что ее сотрясало изнутри.

И джентльмен растерялся и сник – потому что в таком шквале нечего делать его утлой лодчонке: ее сомнет в прах, расколет в щепки под давлением мощнейшего напора.

– У вас просто не то настроение, чтобы продолжать нашу беседу, – с этими словами он откланялся, не забыв оплатить счет.

Больше его номер никогда не высвечивался на дисплее ее телефона…

На следующий день ей пришлось встречаться с немцами. Тот самый, смешной, похожий на постаревшего клоуна немец – его звали Герхард, – приехал посмотреть Шоу и предложить гастроли. Его старший партнер (в смысле, главный по бизнесу) выглядел моложе, обаяние ему придавала пышная косичка, которая в конце вечера расплелась, обнажив его человеческую суть: он был рокер.

И тут Виэру понесло. Разговор проходил, как обычно, в ресторане, но двоим из большой компании было уже не до вкушения блюд. Они устремились в воспоминания: Хайнц с удовольствием рассказывал о тех концертах, что проводил, о тоннах звука, подробностях поведения звезд Uray Heep, Deep Purple, Led Zeppelin, Pink Floyd. А Виэра напевала их хиты – и это сближало как ничто другое…

Остальным нечего было делать, только говорить о простом и скучном: о том, что нужно посчитать затраты, выбрать место, подумать, где и как поставить шапито, куда поселить труппу, как организовать их быт и питание, договориться о гонорарах и пиротехнических эффектах, которые в Германии разрешены только в определенном формате. Да мало ли что нужно обсудить… Для Виэры смысл происходящего был утрачен, и главное, забыты – пусть ненадолго – те мрачные мысли, под действием которых она пребывала.

Распущенные белокурые волосы и голубые глаза Хайнца увлекли ее, как картина Рафаэля: можно было любоваться бесконечно, не задумываясь о последствиях опрометчиво посланных взглядов. Ведь завтра он уедет, и даст ли Бог свидеться?

Лего удивлялся переменчивости настроений Виэры, но надеялся, что ее природное обаяние сыграет свою роль. А переговоры под таким «соусом», а вовсе не под водку и закуску – всегда проходят блестяще… Впрочем, время покажет. По крайней мере, насколько продлится воздействие этого момента…

УРИ

Каждый раз, подходя к месту обитания Шоу и еще издалека завидев ванильный конус шапито, Виэра ловила себя на мысли, что визуальный объект влияет на всю территорию. У нее он вызывал какую-то необычную ассоциацию: раскинувшись на фоне безбрежного неба, шатер напоминал сказочную гору или волшебную сопку. Берег озера, может быть? Она навсегда запомнила, как однажды летним жарким днем плыла на катере по безбрежной синеве высокогорного озера. Тогда ей удалось особенно прочувствовать красоту береговой линии – и немало ей в этом помогла звучащая на их суденышке на полную мощь музыка Pink Floyd. Разнося звуки по водной глади, музыка только там и обрела свое место – это был «Dark Side of the Moon», загадка смысла влилась в нереальный в своей возвышенности пейзаж. Хорошо, что у однокурсника оказалась тогда эта заветная запись.

А еще своими очертаниями шатер походил на вулкан Кракатау: вспомнилась какая-то иллюстрация из учебника. Действующий исполин, расположенный между островами Индонезии. Он остался в памяти человечества своим колоссальным извержением в конце 19 века. Образовавшаяся тогда взрывная волна трижды обогнула земной шар, небо померкло, и сумерки держались в районе вулкана более суток. Вскоре после катастрофы солнце приняло своеобразную зеленую окраску. В таком виде светило наблюдали на Цейлоне и даже в Центральной Америке. Особенный цвет солнца тогда объяснили скоплением мельчайших частиц вулканического пепла, которые носились в верхних слоях атмосферы. Целый остров ушел под воду, а профиль территории сильно изменился.

Вот этот образ вулкана после своего извержения и вспоминался Виэре, когда в поле зрения попадал контур шапито.

Сегодня полотнища шатра развевались и надувались особенно, толстые синтетические ремни, приковавшие его к земле, дрожали от напряжения. В городе было объявлено штормовое предупреждение, о чем беспрестанно трещало радио и телевидение. С погодой Шоу в этот раз особенно не повезло: подходил к концу уже второй месяц гастролей, но курортный город словно забыл о своем предназначении радовать людей. Часто моросил дождь, бесконечные ветры не давали покоя и несли опасность пустому месту, которое было только слегка прикрыто тонкой, хоть и плотной пленкой.

Казалось, артисты не замечали неудобств. Однако природа по-своему руководила ими. Они тоже, бывало, нервничали в непогоду. Чаще разгорались ссоры, припоминались обиды, раздавался женский плач… Работа в Шоу давно заменила им жизнь. А жизнь протекала под пленкой шатра, отъединенного от природной среды только тонким контуром. Общий организм, в который давно слились артисты, подавал сигналы – как поломанная рука болит к непогоде…

Несмотря на штормовое предупреждение и низкое атмосферное давление, спектакль в этот вечер удался. Артисты работали с полной самоотдачей. Среди зрителей Виэра всё чаще замечала обслугу – тех, кого она когда-то нанимала на работу. Персонал к концу второго месяца окончательно зафанател. Вон там стоит долговязый Дэн – сын какого-то местного олигарха. Зачем состоятельному, всегда с иголочки одетому парню, у которого собственный имидж-салон для пары десятков таких же, как он, хипстеров, отнимать у себя, любимого, время от вечерних развлечений и стремиться сюда, чтобы, мило улыбаясь, жарить в антрактах сосиски на гриле и раздавать их зрителям? Может быть, потому же, почему в продолжении сказки Золушка, заскучав во дворце, ушла-таки к сапожнику – ей просто нравилось чистить обувь…

А наверху, почти под куполом – любимое место Мэй, она попросилась стоять за световой пушкой, оттуда спектакль видно особенно хорошо. Виэра заметила, что девушка практически никогда не расстается с книжкой. Читает в перерывах между действиями, читает во время перекуса, причем на сей раз она читала Менегетти, и вообще читает литературу, а не какие-нибудь модные однодневки. Сейчас Мэй приходится время от времени поправлять сползающие на нос очки, глядя в расстеленный на пушечном лафете ридер, и находить время для перелистывания страниц… Охранники, бармены и контролеры давно уже начали выкраивать минутки из своего жесткого распорядка, чтобы лишний раз посетить зал.

Сегодня настроение у всей труппы было прекрасным : его градус зависит от целого ряда совпадений и произошедших событий. Артисты всегда подчеркивают, что один спектакль не похож на другой. Впрочем, совершенно неожиданно случилось сегодня и страшное или… просто очередное. Перед концом первого акта на голову одной из актрис сверху, с каната упала ее подруга. Предусмотреть всё невозможно – Шоу каждый раз разыгрывается здесь и сейчас…

Виэра понеслась за кулисы. На полу в обтягивающем сценическом костюме лежала красавица Ури и слегка постанывала.

«Что, что ты чувствуешь?» – спрашивала Виэра, прикладывая к ее затылку взятый из барного холодильника лед.

Артисты, по очереди освобождаясь от игры, также подходили к Ури и расспрашивали о самочувствии. Они привыкли к травмам и спокойно к ним относились, сознавая, однако, что дружеская поддержка все-таки пострадавшему необходима.

Над Ури уже склонились врачи, предполагая, как обычно, самое худшее. Дежурный фельдшер сказал Виэре по секрету: «Перелом основания черепа – видите, она синеет…» Никакой синевы в темноте кулис Виэра не видела, но, дождавшись конца спектакля, сопроводила Ури в медицинский центр.

Девушке наложили шину на шею. Красавица просто бесподобна в таком виде: гордой посадкой головы она теперь напоминала царицу Савскую. Слово «больно» или то, что может вызвать в ней отклик в этом смысле, Виэра, произносить не смела. Девушку на ее глазах увезли на каталке в палату. Восковое лицо улыбалось накрашенными губами и глазами, огромными от приклеенных ресниц. Виэра скрестила два пальца – говорят, это помогает – и улыбнулась Ури в ответ.

– Я навещу тебя завтра, ок?

Бедняжка Ури, вчерашняя выпускница хореографического класса, красавица, настоящая балерина, звезда своего курса! Шоу для нее стало первым местом работы – дал бы Бог, чтоб не последним… Виэра еще не научилась спокойно относиться к физическим страданиям артистов, не разучилась переживать за них. Талантливую танцовщицу в Шоу поднимали под купол за связанные намертво руки, ей приходилось выходить в одной из кукольных масок, исполнять различные опасные трюки. Например, крутить свои фуэте на бочке.

Ури вытащил в Шоу брат-близнец: жили они вместе и были не разлей вода. Его поддержка помогла Ури притерпеться к неожиданному для классической балерины амплуа. Петеру было легче, он был характерным актером, ему только бы Петрушку или Щелкунчика исполнять с его типажом: вздернутым носом, веснушками и улыбкой от уха до уха… Но недавно Петера забрали в армию, и Ури осталась совсем одна, как неприкаянная половинка общего целого.

…Девушка сидела на кровати, опершись на поставленную высоко подушку и стараясь не напрягать шею, смотрела в окно на пожухлые деревья и дорожку, по которой уныло прогуливались ходячие больные. Шея после того неожиданного удара по голове больше не болела, но теперь ею нельзя было двигать, поворачиваться приходилось всем корпусом. Завтра и она пойдет гулять по больничному парку, всё равно надо положить деньги на телефон, нужно во что бы то ни стало дозвониться до Петера… «Как он там, уже служит или еще добирается до места? Интересно, придет ли сегодня ее навестить кто-нибудь из труппы? Тогда можно будет попросить положить деньги кого-нибудь из них. Надо было сказать об этом Виэре… Странная она, эта Виэра. Нелюдимая какая-то. Так и непонятно, где проводит свободное время… Мальчики сначала о ней шептались, что-то придумывали: в Шоу всегда радуются новому человечку. Хотя симпатичная, и видно, что добрая…»

Мысли путались, Ури и не заметила, как глаза сомкнулись – наверное, подействовало снотворное, которое вместе с обезболивающим распорядились вколоть врачи, как только осмотрели ее.

…По дороге из больницы Виэра встретила одну из актрис. Та довольно зловеще улыбнулась ей навстречу. Это была Гуппи, та самая, что упала Ури на голову. Узкоглазую черноволосую девушку иногда называли в труппе ведьмой. Прекрасная танцовщица и гимнастка, она была не на шутку амбициозной и завистливой. Красавица Ури, высокая блондинка с точеными ножками и яркими синими глазами, пользовалась невероятной популярностью у мужской части труппы и наверняка вызывала зависть у богом обиженной, невзрачной и коротконогой кореянки. Да и Фо Му, одного из трех китайских гимнастов, улыбающегося всегда, а не только на манеже, они однажды не поделили между собой…

Артисты вообще не заводили романов на стороне. Даже Ури, отличающаяся веселым и легким нравом, не была исключением. В лучшем случае ее хватало на пару встреч с каким-нибудь поклонником из местных. Но и тот чаще всего оказывался прямо или косвенно связан с шоу-бизнесом, следовательно, был как бы своим. Когда заканчивались любовные отношения, Ури безропотно возвращалась к кому-нибудь из гимнастов, к Кину, если тот был не против, или к Фо Му…

«У нас просто такая большая семья, у всех всё общее, все живут вместе!» – любила то ли в шутку, то ли всерьез подчеркнуть Фанесса.

Стычки между двумя девушками происходили иногда прямо на спектакле. Оказывается, и в самой невинной роли можно так прошипеть оскорбительное слово, так зацепить взглядом, что противница не устоит на ногах. Еще можно запрятать перед выходом костюм соперницы, связать в узел ее сценические колготки… Ури часто прибегала в офис в слезах и умоляла поменять отведенное ей место в мизансцене: «Чтоб я не сталкивалась с этой ведьмой!».

За кулисами в антракте девушки однажды даже вцепились друг другу в волосы – Джузи пришлось их разнимать и разводить по разным концам артистического кафе…

«Так вот в чем дело!» – вдруг осенило Виэру. Гупи упала на голову Ури неслучайно. Долго, наверное, она выжидала момент, рассчитывала траекторию, копила силы, соразмеряя мощь удара… Впрочем, ей довольно было бы и одного посыла сгустка своей энергии – манеж умножает всё стократно… Он – увеличительное стекло, катализатор, ускоряющий любую химическую реакцию, допинг для всех шести чувств, проявитель и закрепитель настроений артистов… Такова была их Жизнь: она там и вершилась, происходила независимо от того, кто в какой роли был занят.

Манеж – тот самый заколдованный круг, который чертят, спасаясь от нечистой силы. В его пределах совершается невозможное, сверхъестественное. И если представить картинку в геометрических формах, то «стакан» манежа сначала «варит» свой потрясающий грог, а потом залпом выпивает горячую энергию артистов…

Вечером того же дня артисты по просьбе Лего устроили для vip-гостей дополнительную программу: у них это называлось «катание на резине». То есть вас, прочно закрепленного в кожаном ременном «седле», при помощи лебедки поднимают наверх, под самый купол, а потом отпускают на волю… И вы летаете над пустым залом совершенно один!

Гости, которых сегодня «угощали» этим развлечением, вели себя по-разному. Начали со своих: Фанесса грациозно помахивала стройными ножками и заливисто смеялась, Поль расплакался уже на первых секундах подъема и свалился замертво на маты, когда его «вынули из петли». Немолодая журналистка из модного издания повизгивала и охала, ее переполняли восторги, которые она выражала столь же эмоционально, как и ее сын тинейджер, совершавший в оздушное путешествие рядом с мамашей. Она даже попросила повторить полет и громко объявила, что только однажды чувствовала похожее – спускаясь по водопаду в Африке.

Высоченный прибалт, популярный актер кино, которого из-за его немалого веса с трудом удалось протащить на резине по манежу, истово благодарил за незабываемое удовольствие. Оказалось – так он отметил свой день рождения. «Не забуду этого никогда!» – вдохновенно клялся киноартист…

Некоторые же стеснялись переполнявших их чувств и никак не комментировали свое состояние. Признаться в том, что чувствуешь, – это как поведать окружающим, что у вас открылись чакры…

Все эти гонки под куполом нужны были для того, чтобы фотографы потом разместили снимки селебрити на сайтах и на страницах своих изданий. Виэра регулировала процесс, лениво отбиваясь от предложений Джузи, старшего по манежу, полетать. Вместе с ним. Или одной. Или с Кином.

Отправившись вечером в город за гостинцами для Ури, Виэра случайно столкнулась с машиной Лего. Несмотря на то, что она не на шутку увлеклась складывающимися отношениями с Кином, личность патрона по-прежнему занимала ее. Не только потому, что в ней работал какой-то старый импульс – как шрамик на запястье, который постанывает перед грозой, напоминая детство. Но и потому, что ее интересовало его, близкое то ли к божественному, то ли к дьявольскому, умение управлять человеческой энергией. Интересовало, где он черпает вдохновение, откуда берет горючее для своих фантастических опытов. По ее мнению, запредельные силы могут браться только от любви… сублимироваться… Если так – то кто наградил его огромным даром? Как он договаривается с Небесами?..

Поэтому, встретив машину Лего далеко от обычных мест, и как личный пиарщик патрона не имея информации о назначенных на это время встречах, Виэра решила проследить за ним.

«Ауди» Лего стояла как-то боком, опасно накренившись. Да и стоянка здесь была запрещена, о чем свидетельствовал знак… «На худой конец, если попадусь ему на глаза, скажу, что пришла предупредить о подходе эвакуатора», – подумала Виэра.

А вот и он… Лего, как ни в чем не бывало, подошел к машине, бросил что-то на заднее сиденье и, машинально оглянувшись по сторонам, нырнул в подворотню. Виэра выждала время и шмыгнула туда же.

На одном из подъездов висела табличка: white sensation/tour to astral/

С ней соседствовала другая табличка с немного неуместной надписью «занято».

«Похоже, сюда», – подумала Виэра и поймала себя на чувстве полного удовлетворения. Она всегда знала, что рано или поздно найдет ответы на все вопросы и разгадает все волнующие ее тайны. Но в тот миг вечность занимала ее гораздо меньше, чем способ проникнуть за заветную дверь никем не замеченной.

Все окна низкого первого этажа были плотно закрыты и зашторены, с кондиционеров капала влага, и стоять посреди двора было то же самое, что посреди грозы – вот-вот навлечешь на себя удар молнии. Но ей повезло: из-за двери показался неторопливый чернорабочий в клеенчатом фартуке с коробкой в руках – он направился к мусорному контейнеру. В этот момент, предварительно сняв туфли, чтоб не стучать каблуками, Виэра и нырнула за дверь. Тут ей повезло во второй раз – она инстинктивно согнулась в три погибели и не задела головой висящий на входе колокольчик.

Замерев, она прижалась к стене напротив высокой, видимо, регистрационной стойки. Где-то внутри помещения раздавалась тихая музыка, слышались ритмичные вздохи и характерные звуки телесных движений.

Чтобы не попасться на глаза рабочему, Виэра нырнула под стойку, увидев, что корзина для мусора там опорожнена, и значит, сюда не заглянут.

На внутренней полке стойки лежали какие-то проспекты – Виэра набила ими карманы и сумочку. Со своего места проследила за рабочим, а тот, случайно задев бамбуковые шторы плечом, приоткрыл картину: посреди пустой комнаты на длинном белом столе лежало расползшееся тело Лего. Над ним в районе ступней склонился молодой человек – тоже до пояса обнаженный. Он наколдовывал над расслабленным безвольным туловищем, и до нее доносились звуки, перепутать которые было невозможно …

Ошалев от увиденного (хотя разве не что-то подобное она подозревала всегда?), Виэра толкнула плечом входную дверь, забыв про колокольчик – он предательски звякнул, – стремглав пересекла порог и смешалась с толпой праздной публики на многолюдном бульваре…

ПИСЬМО

Кин не находил себе места: Лего запретил ему делать «каплю». На общем собрании, где артисты обсуждают свои насущные дела, патрон попробовал прилюдно высмеять выходку Кина. А накануне Лего посвятил в свои размышления относительно инцидента Темо и Фанни. Те хором закричали: прыгать в черной повязке равносильно самоубийству, он рисковал жизнью, ты должен сделать Кину выговор и наказать его!

Штрафовать Кина Лего не хотелось: да и сам инструмент «острастки» был бесполезен, никто не стал бы повторять дурацкие страшилки Кина. Лего прекрасно знал, что именно ударит по самолюбию артиста больнее всего… Для Кина не делать свой опасный трюк и было самым страшным наказанием. При этом Шоу, конечно, теряло свою коронку, свою визитную карточку, самый эффектный номер… Но Лего пошел на это сужение смысла спектакля и решил пожертвовать частью зрительского успеха ради дисциплины. Необходимо было исключить всякое вольнодумство среди артистов.

Конечно, можно было и по-другому выразить негативное отношение к лихачеству артиста, но Лего прекрасно понимал, что хотел сказать своим поступком Кин, а также кому именно адресовано острие его беспримерного падения. И это, как ни странно, бесило Лего.

На собрании отлично знающие Кина и привыкшие к его выходкам артисты попробовали было поддержать Лего и попытались вдогонку язвительной речи патрона посмеяться над данной им оценкой «самоубийцы-любителя». Однако смех звучал как-то неуверенно. Кин был лидер, главарь, вожак, и право это он заслужил. В том числе и своими мастерскими трюками, которые никто ни за какие коврижки не смог бы повторить. Ни один артист труппы не был так смел и бесстрашен, так целеустремлен и точен, так настойчив и выразителен в средствах достижения своей цели. Поэтому все парни – хоть и не подавали вида – завидовали ему, а все девушки думали – вот если бы он сделал что-то подобное для меня…

Но ни у кого из них не было никакого повода исполнять бесстрашные безумства. Повод был только у Кина. И, пользуясь своей властью, Лего наказал Кина – запретил делать трюк. То есть, по сути, отказал в праве проявлять геройство на глазах у женщины.

Если бы Виэра была на собрании, она увидела бы общий настрой, восхищение, камуфлированное смешками… Но в это время она пыталась разобраться не в чувствах труппы, а в своих собственных… Роясь в Интернете, она без всякого труда нашла текст песни Ричарда Маркса:

Wherever you go

Whatever you do

I will be right here waiting for you

Whatever it takes

Or how my heart breaks

I will be right here waiting for you.

Спрашивается, в чем был смысл просьбы Кина найти текст песни? Значит, только в том, чтобы она прочитала его…

Прошло три дня. Кин не делал «каплю», а Виэра избегала его, как прокаженного. Лего, напротив, был ласков и внимателен, каждый день отвозил ее домой и всякий раз пользовался случаем вспомнить какую-нибудь гадость о Кине, в основном, рассказывая о его бесконечных и нелепых, на его взгляд, похождениях. О том, например, как, поссорившись с Жюли, он во время спектакля всерьез пытался сдернуть ее с зависающей под куполом трапеции, а она – в отместку – кидала ему песок в глаза. Или как однажды ей не удалось выйти на поклоны, потому что он подговорил приятелей-артистов, и те в конце спектакля закатали девушку в ковер, из которого было нелегко раскататься обратно… Что он сумасшедший, и бесится, когда его не замечают, что он ради славы готов на всё – и ему ничего не стоит изобразить, например, безумную любовь.

Но в конце рассказа всегда выплывало что-нибудь такое трогательное, что заставляло, скорее, восхищаться Кином и его выходками, а вовсе не ненавидеть его. И услышав свой собственный тон, Лего смущенно переводил разговор на другую тему.

Кин всё это время, чувствуя, что Виэра сознательно отдаляется от него, ловил каждый миг ее случайного появления в шатре или у входных ворот, за кулисами, в торговом центре, куда стал наведываться – в надежде застать Виэру там, где она обычно обедала. Он и тренировался теперь дольше обычного, домой его не тянуло, а тянуло к ней, такой непохожей на других… как будто она всех на голову выше.

Виэре, однако, сопутствовала удача в ее намерении: они нигде не сталкивались…

И тут курьер принес ей письмо. В конверте, который она судорожно вскрыла, находился браслет – тот самый, или похожий на подаренный Виктору. И компакт-диск, явно чем-то записанный.

Ее окатило холодной волной. Привет из прошлого, или с небес, или из-под земли… Могильный ужас охватил Виэру. Она тупо уставилась на конверт – есть ли на нем обратный адрес, похож ли почерк Виктора?

Обратного адреса не было. А почерк Виктора она всё равно не узнала бы, все мы теперь пишем на компьютере. К тому же, текст на конверте был машинописным…

Виэра повертела в руках диск, размышляя, какую загадку он ей принес, какую тайну приоткроет, куда вовлечет? И стоит ли вообще вставлять его в дисковод и поддаваться на чью-то игру? Или, может быть… на просьбу о помощи?

Она с диском в руках вышла на порог офиса. Было тихо и солнечно, громко чирикали какие-то птахи, они давно приспособились жить возле дорожек, ведущих к шатру, доклевывая продукты жизнедеятельности Шоу. Долго и нудно разговаривал по мобильнику охранник, бился от ветра полог шапито… Царило блаженное утро. И Виэре немыслимо захотелось взять блестящий кружок и забросить его далеко-далеко. Она живо представила, как красиво, плавно, медленно он летит, поблескивая гладкой лучезарной поверхностью, бликуя на солнце, и, кружась, исчезает в кустах…

Но тут она задумалась: а если там находится что-то опасное для жизни и здоровья окружающих?.. И если кто-то случайно поднимет и просмотрит присланный именно ей материал? И сможет, воспользовавшись информацией, принести кому-нибудь вред?

Виэра вздохнула, вернулась в офис и подошла к столу. Компьютер не взял расширение. Значит, там фотография во вполне профессиональном исполнении – решила Виера. И попытаться ее открыть она должна сама. Либо доверившись кому-нибудь, более сильному в компьютерных программах.

Лего? Подставлять его она не имела права – даже посоветоваться с ним, хоть он мудрый, решительный, и сразу ее успокоит, чтобы там ни находилось. Темо? Я плохо его знаю, парень он хороший, однако может потом невзначай поделиться с друзьями тем, что увидит. Поль? Мальчишке я не верю ни на грош – неуравновешенный, сентиментальный, такие люди – прирожденные предатели. Фанесса исключается по умолчанию, она и в компьютере не смыслит, и тайн хранить не умеет. Значит… Кин?»

И как всегда с ней бывало – стоит о ком-нибудь подумать – он уже здесь.

Кин, сделав вид, что ему прямо сейчас необходимо узнать что-то жизненно важное, как раз в этот момент зашел в офис. И, увидев ее забитое негативом лицо, резко придвинул стул к ее компьютеру и спросил:

– Что у вас случилось?

– Ничего особенного… – стараясь не глядеть на него, быстро ответила Виэра. – Вот получила письмо, внутри был диск. Не могу открыть, может, ты попробуешь?

В этот момент на пороге появилась Фанесса, а вслед за ней и вся остальная компания – Темо, Поль, Лего.

– Здравствуйте… – только и смогла растерянно произнести Виэра.

Кин, мастер интуиции, всё понял сразу и сказал негромко:

– Ну, я пошел. Зайду вечером.

Весь спектакль, который Виэра провела, как обычно на левой лестнице, она думала о том, как дальше будут развиваться события. Что ей делать, дожидаться ли ухода всех из офиса или пригласить Кина домой – что все-таки было бы правильней в смысле сохранения тайны…

Продолжая размышлять, Виэра вернулась в офис и стала дожидаться, когда все разойдутся, чтобы осуществить свое намерение.

Как назло, никто не торопился уходить. Фанесса и Темо обсуждали денежные вложения в лечение Ури, просчитывая наихудший вариант. Лего же, словно почуяв, что происходит то, о чем он не осведомлен, ждал хоть какого-то знака, чтобы прояснить ситуацию. Поль просто дожидался развития событий. Он, как обычно, размышлял, куда бы ему направиться по окончании рабочего дня… Виэра опять отказалась его сопровождать. Про себя она давно решила – геи не должны занимать возле нее слишком много места, оно должно быть свободно для нормального мужчины. Но под этим предлогом не откажешь вслух…

Кин время от времени маячил Виэре на входе: освещенные окна офиса давали ему полное представление о происходящем. Виэра то появлялась на пороге, то скрывалась за дверью. Он внезапно почувствовал, как нужен ей, и внимательно стерег каждое ее движение, готовясь в любую секунду броситься навстречу. Выходя под звездное небо из душа или находя другой повод оказаться недалеко от офиса, он издалека наблюдал за ее силуэтом, на расстоянии ощущая меру ее растерянности. И этот сигнал на тот момент казался ему самым важным, заслоняя собой другие ощутимые призывы и угрозы, которые он иногда чувствовал, приближаясь к ней.

Лего предложил подвезти Виэру домой. Иногда его настойчивость начинала ее раздражать, а как отказать, если нет видимого предлога?

«Минуточку!» – сказала Виэра. Она бросилась в шапито и, увидев первого встречного – им оказался кто-то из китайцев, сунула записку с номером своего телефона – «Передай Кину, ок?»

После этого она, захватив злополучный диск, села в машину Лего и отправилась домой.

Кин позвонил примерно через час.

– Добрый вечер, Виэра! Как дела?

– Если можешь, приходи сегодня, – торопливо произнесла Виэра, – лучше прямо сейчас, дело срочное. Ты ведь знаешь, где я живу?

– Найду, – ответил Кин.

Она ходила по номеру в ожидании встречи и размышляла, во что одеться. Домашняя одежда будет не очень уместной, может настроить гостя на игривый лад. Джинсы надоели, юбка – слишком женственно. Выбрала кожаные шорты и гольфы, лимонно-желтую футболку, на которой стразами было вышито «de puto madre».

В момент переодевания раздался легкий стук в дверь. Чертыхаясь, она носилась по номеру, натягивая одежду на влажное после душа тело.

Кин стоял в дверях, явно волнуясь – это вам не трюки изображать…

Виэра, одергивая прилипающую футболку, сказала, пропустив его в дверь:

– Понимаешь, пришло письмо неизвестно от кого, там было вот это – она сунула ему в руки диск, – открыть я не смогла. Не подумай чего-нибудь лишнего, я просто не сумела сама, а ты сможешь. Ты ведь всё можешь, – даже как-то заискивающе сказала она, смущенная тем, что приходится так долго объясняться. – Я просто не хочу, чтоб кто-то об этом знал, понимаешь?

– Ну, я попробую, конечно…

Прошло минут пять, и Кин позвал ее к лэп-топу.

Там, в режиме нон-стоп шли кадры с места падения самолета: чудовищные картины разорванных человеческих тел, изрешеченные очередями куски фюзеляжа, лица ухмыляющихся бомжей, профиль мэра, растерянно объясняющего что-то журналистам… Больная правда, которой не нашлось места даже в Интернете…

Виэра прильнула к экрану, ища глазами лицо, ботинки, очки Виктора, который должен был оказаться там, или хотя бы какая-то его часть… хоть что-то должно же было попасть на глаза! Ведь мы никогда не поверим в смерть близких – пока не увидим их останков…

Еще на диске оказался текст в pdf – жуткие интервью и вопросы без ответов, куча версий, вываленных на экран без разбора.

– Ну, вот, теперь кое-что понятно… – в конце концов, произнесла Виэра. И, повернувшись к Кину, поблагодарила: – Спасибо, что тебе удалось. Хочешь пива, или , может быть, виски?

– Спасибо, у меня есть.

Он достал из кармана маленькую баночку «Red Bull».

– Ты же тренируешься, тебе нельзя.

– Теперь «каплю» не делаю – можно позволить себе расслабиться.

– Хочешь, я поговорю с Лего?

– Не надо, переживу.

Ну и к лучшему. Она, как и все остальные, не поддерживала историю с черной повязкой. Кроме того, что это было чистое безумие, она была верна корпоративной этике и никогда не осмелилась бы ставить под сомнение решение руководителя.

– Завтра про тебя приедут снимать передачу, ты готов?

– А что там нужно будет?

– Ну, решено рассказать о твоей судьбе – как ты пришел в Шоу совсем юным, как добивался роли – сначала одной, потом других. Все будут снимать – все твои трюки, переодевания, ту же «каплю», кстати. Причем они хотят повесить на тебя мини-камеру на тот момент, когда ты падаешь из-под купола вниз. Чтоб максимально достоверно было: таких кадров, я думаю, никогда еще не было.

– Я готов.

Он встал спиной к окну. За ним издевательски мигнула вывеска: rаеl cun…

– Им особенно понравился тот эпизод, где ты выхватываешь из рядов зрителей девушку и летишь с ней над залом. Журналистка хочет сама с тобой полетать, и сказать в полете заветный стенд-ап.

– А вы не хотите? Со мной полетать?

– Не хочу.

– А почему? Боитесь? – он посмотрел прямо на нее. Обычно он не осмеливался встречаться с ней глазами.

Виэра давно заметила, правда, не всегда делала из этого далеко идущие выводы – так ведут себя люди, которые говорят неправду или делают что-то опасное для своего визави. Вообще, на прямой ответный взгляд отваживаются очень немногие люди, если они, конечно, специально не тренируются…

И тут она соврала:

– Я ничего не боюсь.

И это в тот момент, когда при одной мысли о том, что ей пришлось бы в обнимку с Кином пролететь на огромной высоте, у нее всё холодело внутри…

– А что тогда вам мешает? Думаете, судьба может сыграть злую шутку, оборвется пояс, или ребята не удержат канат?

– А такое может быть?

– Еще как! Сколько раз бывало! Вот вчера, например, я не стал выдергивать зрителя, потому что пояс как раз порвался…

– Боже мой! Каким безумием вы занимаетесь!

– А вы? – кивнув на уснувший экран компьютера, с некоторым даже вызовом спросил Кин.

– Я ничем подобным больше не занимаюсь, – отчеканила Виэра.

– Тогда зачем этот диск, фотографии, материалы?

– Мне прислали это по почте.

– Чтобы что? – с неподдельным интересом спросил Кин.

– Вот этого я и не поняла. А главное, я не поняла, кто и зачем это сделал…

Она медленно закурила сигарету, хотя обычно курила в душе, чтоб не загрязнять воздух.

Кин повел носом. Встал, прошелся по комнате. Она опять заметила, что он слегка прихрамывает.

Он подошел и встал сзади. Спросил:

– А вы останетесь в Шоу? Поедете с нами дальше?

– Еще не знаю. Не решила…

Чтобы ответить ему, Виэре пришлось повернуться на стуле. Он смотрел вниз, поигрывая цепочкой от плеера.

– Ты, оказывается, неглупый парень. Я почему-то думала, что такие трюки мозги напрочь вышибают.

Он как-то неопределенно хмыкнул. И направился к двери.

– Ты уже пошел? – спросила Виэра.

– А что, можно остаться? – резко отпустив дверную ручку и обернувшись, спросил Кин.

– В общем, да! – прямо посмотрев ему в глаза, сказала Виэра.

После этого, по ее мнению, должны были последовать неорганизованные объятия и поцелуи. Ей почудилось, или действительно из его зеленых глаз в этот момент посыпались искры?

Искры рассыпались впустую. Пауза затянулась. Он даже к ней не прикоснулся.

Чтобы разрешить ситуацию, она вышла из комнаты в туалет. Там закурила сигарету и дождалась, пока за ним закроется дверь.

– Вот это да… – вслух сказала себе Виэра после того, как смачно щелкнул замок. – Ну что ж, бывает, – тряхнув волосами, утешила она себя. – Вернемся к нашим баранам.

И вновь прильнула к компьютеру, теперь уже внимательно рассматривая все фото, вчитываясь в тексты.

«Две сцепленные в железный замок ладони, обрубленные чуть повыше кисти, уже никогда не разожмутся и не обнимут любимого, не погладят ребенка по голове, не протянутся для дружеского пожатия. И сердце, повисшее на кусте, словно распластанная медуза, разбросав сосуды, как щупальца, уже никогда не наполнится болью или любовью и не забьется другому сердцу в унисон…

Глаза отказывались видеть, а мозг принимать и понимать увиденное. Но именно такую картину застали очевидцы происшедшего, которые прибыли на место трагедии первыми. День был выходной, а значит, большему количеству народа не спалось в это раннее и совсем не доброе утро. Увидев невероятной силы зарево, осветившее окрестности словно днем, услышав дикий рев «Боинга» над самыми крышами, а потом – громкий хлопок, взрывной волной от которого едва не вынесло стекла в близлежащих домах, люди побежали на место происшествия. Правда, многие из них, уже привыкшие к регулярным бытовым взрывам газа, решили, что где-то опять рванул очередной баллон. Но были опасения, что могла полыхнуть и бензозаправка, совсем некстати расположенная в нескольких сотнях метров от места падения самолета. У поколения постарше первой мыслью была одна: «Война!»

И все-таки они опоздали. В логу, у железнодорожного полотна, на пепелище уже копошились какие-то темные личности, появившиеся из-за гаражей, расположенных рядом (там тусуется местная наркота). Они методично и цинично снимали с обрубков конечностей кольца и часы…

Самолет, как спичка, вспыхнул еще в воздухе, над десятиэтажными домами, наличие двух вспышек зафиксировали бесстрастные видеокамеры на ближайшем торговом центре…

А дальше произошло то, что озвучивает официальная версия. Уже после взрыва в воздухе самолет воткнулся носом в землю под углом 30-40 градусов. Тогда-то и раздался второй взрыв. Столп огня, взметнувшийся выше десятиэтажек, наблюдали с балкона их жители. Видели они и кресла, которые, словно брызги, разлетелись в разные стороны. Но мощное пламя, будто устыдившись, тут же погасло. На земле маленькими светлячками продолжали гореть отдельные части, иногда негромко, как петарды, отчего-то взрываясь…

Всю картину от начала до конца – как над микрорайоном с жутким грохотом нависла гигантская тень, как она вспыхнула в воздухе и как, словно фантастическая комета, пронзив ночное небо, рухнула через две секунды в овраг – наблюдала компания молодых людей, которая собралась на пикник как раз недалеко от места падения.

Правда, а где воронка, положенная быть по всем законам физики от удара о землю, если «Боинг» не взрывался в воздухе?..

Вообще, от вранья, которым кормят, просто физически заболеваешь. Уже и время падения самолета сместили на полчаса – с 5.10 на 5.40! Видимо, для того, чтобы дать возможность спецслужбам не спеша прибыть на место? И связь с экипажем, оказывается, пропала не за полчаса до падения, как сообщалось с утра (информацию еще не успели отфильтровать и пригладить?), а лишь за минуту. Да и место разброса останков самолета к вечеру вдруг резко уменьшилось с десяти километров до четырех.

Руководящее звено, стоявшее в оцеплении, не отпускали домой двое суток.

Видели бы вы лица молодых, здоровых, сильных мужиков, когда спасатели на их глазах достали из «каши» останков то, что было восьмимесячным младенцем…

Еще в первый день расследования один из них сказал мне прямо: «Это теракт, но вам никто и никогда об этом не расскажет!..»

Но именно эта версия многое объясняет. И взрыв в воздухе, и отсутствие воронки на месте, и странное поведение пилота, который на запрос о том, всё ли в порядке на борту, вместо полного позывного, как положено по инструкции, лишь буркнул: «Да!». Опытные летчики утверждают, что для «земли» это первый признак того, что на борту не всё в порядке. Почему сейчас никто не принимает этого во внимание? Или делает вид?..

…Чуть позже версию теракта не стали отрицать. Якобы спецслужбы знали об этом и приняли все меры предосторожности. В частности, за сутки до происшествия были максимально усилены меры безопасности. Но, в конце концов, пришлось пожертвовать пассажирами и экипажем «всего лишь» одного самолета и спальным микрорайоном, так что «Боинг» был сбит ракетой системы «воздух-воздух» с одного из двух МИГов, которые «пасли» самолет. Их-то и зафиксировали видеокамеры в виде двух движущихся светящихся точек по бокам лайнера.

Бог спас, жители района не пострадали. Очень хочется верить, что в последний момент, когда летчики уже знали, что обречены, они все-таки смогли дотянуть машину до пустыря и спасти жизнь мне, моим детям, сотням моих соседей, друзей и знакомых. Но может быть и так, что от них уже ничего не зависело. И когда над крышей дома самолет настиг удар, сделать уже ничего было нельзя. И лишь Провидение, две секунды и двести метров подарили всем его жителям вторую жизнь…

Именно эта версия объясняет многое, если не всё. И почему первый пилот вел себя неадекватно, не реагируя на команды или выполняя действия, прямо противоположные указаниям диспетчера; почему связь исчезла на подходе к городу, и почему паспорта и мобильники пассажиров были найдены в одном месте кучкой (говорят, это – верный признак того, что на борту находились террористы)… Похоже, завидев ракету, пилот, уже снижая высоту, вдруг начал ее набирать, поднявшись с 600 метров сразу до 1200, а потом, вместо того чтобы поворачивать вправо, как приказывали наземные службы, рванул влево. Но где был самолет полчаса, когда с ним не было связи? Наматывал круги над городом? И сколько он их совершил, если его крейсерская скорость превышает 390 км в час?

И вот еще что. «Наверху» знали, что на борту самолета нештатная ситуация. Иначе зачем, едва только с ним была потеряна связь, в аэропорт в экстренном порядке были вызваны «скорые», спасатели и пожарные? Это случилось, напомним, еще за полчаса до взрыва! И почему с места крушения молниеносно вывезли самые крупные обломки самолета – носовую и хвостовую части, элементы кабины и фюзеляжа, крылья? Чтобы не было видно, что они изрешечены, как это бывает после попадания в них ракеты?

Тысячи «почему» сверлят мозг и не дают покоя ни днем, ни ночью. Почему столько иностранцев летело в наш город этим рейсом? Что их сюда тянуло? Чем они тут собирались заниматься? И почему троих из них до сих пор не ищут родственники? Не потому ли, что уже попрощались с ними, благословив на «джихад» с неверными и помолившись об их душах, попавших в рай? Ведь за каждого «неверного» им, вероятно, полагаются в кущах особые блага и удовольствия.

А улица, на которой всё произошло, очень давно, но непонятно почему носит название Самолетной. Теперь ее жители точно знают, что так ее окрестил какой-то провидец…»

Виэра читала и читала, холодея от ужаса, покрываясь потом…

А после, когда отпустило дыхание, попыталась все-таки вычислить, понять, кто же загрузил ее мучительной обязанностью размышлять над происшедшим.

Если это сделал Виктор – значит, он жив. Хотя его телефон по-прежнему не отвечает… Что, интересно, делает мобильный оператор, когда sim-картой не пользуются?

Кто еще мог знать ее местопребывание? Спецслужбы? Тогда это что – провокация?

Несмотря на свойственную ей мнительность, даже ее воображение отказывалось всерьез воспринимать такое предположение. Это было бы чересчур: слишком долгий путь засадить ее за решетку, проще подкинуть наркотики или выдвинуть какое-нибудь нелепое обвинение – как они обычно делают. Да разве сам факт ее отсутствия в информационном поле не означает ее отказ от продолжения борьбы?!. Мстить? – ну, не такой уж она лидер, чтоб доставать ее практически на другом конце света. Не Нельсон же Мандела!

Тогда, может быть, кто-то из друзей-журналистов, пожелавший остаться неизвестным, вывалил ей на голову эту информацию?

Да, наверное, это самый правильный ход мысли. К ней обратились за помощью: по-видимому, не имея возможности опубликовать материалы, кто-то захотел ее сопричастности, памятуя о том, что она часто символизировала надежду – хотя бы на здравый смысл – для многих людей, читателей и зрителей.

Виэра просто застонала и отодвинулась от стола: нет, нет! Даже ради Виктора я не буду этим заниматься!

За окном послышался какой-то стук. Виэра насторожилась и задумалась о природе звука. Потом сообразила: просто ветка билась в окно, да громко стучали жестяные буквы вывески – опять разыгрался ветер, штормовое предупреждение. Еще она подумала: если Кин когда-нибудь придет к ней – то обязательно сделает это через окно – ведь так ему проще.

Съемочная группа, как всегда, опоздала – но опоздал и Кин. Не «Red Bull» ли тому виной, – язвительно подумала Виэра.

Но, так или иначе, вчерашний вечер не сказался на умении Кина проделывать невероятные трюки на глазах у камеры. Будучи перфекционистом, он доводил каждый дубль до совершенства, при этом давал точные советы оператору и режиссеру, делая это таким мягким и ненавязчивым образом, что они легко соглашались с его предложением. Но, несмотря на ее личную просьбу, он наотрез отказался показывать свои полеты – те самые, которые Виэра подсмотрела однажды на тренировке. Но и того, что он делал, хватило для видео под завязку.

Видно было, что Кин чрезвычайно горд вниманием к нему… Видно было, что и труппа, собравшаяся на репетицию, ему завидует. Правда, дисциплинированно исполняет всё что требуется для сюжета.

Виэра заметила, что злился и Лего: он не без основания был уверен, что сам подходит для главной роли в любой передаче! Но решение было за Виэрой, а она понимала, как журналист и телевизионщик, что пылкий, эффектный молодой Кин с его вполне типичной биографией «золушки» – несравним как герой телешоу с заведомо «скучным» владельцем бренда…

Журналистка, маленькая энергичная девушка еще без признаков звездной болезни, отрабатывала тему довольно честно: она даже поднялась в кольцо под самый купол вслед за оператором и Кином. Побывала она и на крыше шапито, откуда группа снимала окрестности, чтобы дать представление о размерах сооружения и заодно показать, как Кин спокойно расхаживает по самой кромке без всякой страховки.

Свой стенд-ап девушка, как и положено, придумала заранее и долго репетировала, расхаживая с микрофоном по фойе, прежде чем, вцепившись в Кина, вознестись с ним над пустыми рядами кресел. Правда, одним дублем не обошлось, и Виэра вместе со всеми присутствующими трижды провожала глазами импровизированную пару, в обнимку пролетающую над залом.

Текст, который произносила журналистка в полете в прикрепленный на воротник микрофон, был о том, как важно артисту выбрать правильную кандидатуру для совместного движения – вперед и вверх…

Во время съемок Лего несколько раз отрывал Виэру от контроля и предлагал ей попробовать себя на манеже. Пользуясь ее присутствием на репетиции, которая проходила параллельно с записью передачи, он приговаривал:

– Виэра, ну что тебе стоит исполнить роль, которая просто для тебя написана? Ну, выйдешь разок на манеж, ну, пройдешь, встанешь рядом с девочками… Я хочу на это посмотреть… думаю, не я один…

И он обернулся на выстроенную для очередного дубля «группу поддержки», артистов Шоу.

Действительно было бы приятно посмотреть на нее со стороны – ее особая грация была бы кстати в той многозначной и символичной

и, как он неоднократно признавался, самой любимой его сцене. В этом эпизоде все актрисы были одеты в одинаковые красные платья и рыжие парики. Они появлялись друг за другом, а зрители в это время гадали – кто же из них настоящая героиня…

– Тебе даже парик надевать не надо, и фигура у тебя подходящая, – то ли в шутку, то ли всерьез продолжал Лего.

Вслед за ним все остальные – девушки и ребята – начали канючить:

– Мы вам уже придумали все движения, и костюмчик будет впору… красное платье, как раз ваш цвет…

– Виэра, ведь Ури попала в больницу! – обратился к ней Джузи. – Как бы там ни было, быстро она не вернется. Выйди для количества, в массовке, а?

Такой разговор возникал не впервые, поиграть в мимансе охотно предлагали всем своим – и Темо, и Фанессе, и Полю. Для кайфа и массовости шоу. Виэре всегда доставало ума отказаться. Для Лего она нашла убедительный аргумент: я не актриса, я всё запорю, и это будет плохо для Шоу. Он пожимал плечами и в пику приводил немало историй про нее саму – как она все-таки иногда умудрялась проявлять себя недурной актрисой – и в жизни, и на сцене.

Артистам она без обиняков заявляла: «Вы все – гении, я вам в подметки не гожусь!».

Ее категоричность казалась им странной: в своей работе они не видели ничего сложного, во-первых. Во-вторых, Виэра от природы была пластична, за ней поневоле начинаешь следить глазами даже в жизни, а на сцене она еще, пожалуй, всех переиграет… Более того, в Виэре они неосознанно хотели видеть свою. А еще чувствовали очевидную заинтересованность продюсера в ее присутствии, и вслед за ним испытывали желание ею обладать.

Виэра и для себя нашла аргумент: Шоу – это наркотик, а я не люблю зависимость, – твердила она. Ни от чего и ни от кого. Даже с виду невинные уговоры сыграть какую-нибудь эпизодическую роль она рассматривала как покушение на свою свободу. Один раз выйдешь на манеж, захочется повторения – всем известно…

А еще она остерегалась оказаться в окружении артистов. Она боялась, что те взаимоотношения, которые складываются внутри, – выйдут наружу, выпадут на манеж как нечто стыдное. Что по ходу пьесы будут разыгрываться волнующие лично ее драмы, трагедии и комедии, шутки и приколы. Почему же иначе актеры и актрисы Шоу так немыслимо нетерпеливо ждут каждого спектакля? Именно там они выясняют свои отношения. В сюжете спектакля много раз разыгрывалась личная история каждого из них: любовь, ненависть, зависть, борьба за первенство, парад приоритетов…

Лего отдал должное ажиотажу телевизионщиков вокруг персоны Кина. Позднее посмотрел и саму передачу. Актер на экране выглядел подкупающе искренним и непосредственным, рассказывая о Шоу и подробностях овладения профессией. И тогда Лего решил отменить наложенную на него епитимью. Он объявил Кину, что тот может вернуться к любимому трюку. Кин кивнул в ответ – как будто ничего важного не произошло…

Однако вечерний спектакль преподнес немало сюрпризов…

ФИНАЛ

Виэра перестала заходить в зал – как ни трудно ей было расставаться даже на один вечер со своим любимым зрелищем, она пыталась противиться неестественной связи с артистом, каждое движение которого воспринималось ей как обращение к ней лично. Он же, чувствуя свою власть, не упускал возможности дотронуться до нее или подать другой знак, находя ее в любой точке зала. Непонятно как, известным только ему одному способом, он всегда обнаруживал ее присутствие или отсутствие. И действовал соответствующе. Впрочем, Шоу – это коллективный разум, они все были заодно. И Кину, наверняка, просто сообщали по цепочке, здесь она или нет.

Виэра своим отсутствием тоже пыталась на него воздействовать, наказать: это, наверное, называется «ломать кайф». Известно, что артисты всегда играют лучше, если есть для кого. В этом состоит их особенность, в этом суть актерства.

Не выходя в зал, она лишала его необходимой энергетической подпитки, а когда вампиру не дают испить человеческой крови – он кусает собственные руки… Смиряться с ее непокорством он не желал и придумывал жестокие развлечения, каждое из которых всё равно, так или иначе, было адресовано ей.

…На сей раз финал спектакля был ознаменован слезами и воплями одной из зрительниц: девушка потеряла кольцо. Вылетев после спектакля в фойе, она закатила истерику обслуге, требуя, чтобы украшение ей немедленно вернули. Выяснилось: кольцо с руки зрительницы сорвал Кин. Произошло ли это случайно или намеренно, никто теперь уже никогда не узнает, а дело было так. Во время исполнения одного из интерактивов(по сюжету спектакля, террорист хватает девушку и поднимается с ней под купол) Кин довольно жестко обошелся со зрителями, и даже схватил соседку своей «жертвы» за пальцы, которыми она закрывала лицо, пытаясь отгородиться от «нападающего». Так или иначе, но кольцо с ее руки слетело и куда-то укатилось.

Девушка вошла в раж: она начала утверждать, что номер придуман специально для того, чтобы артист мог украсть какую-нибудь драгоценность. Так неоднозначно люди иногда реагируют на слишком близкий и неожиданный для них контакт с актерами…

В конце концов, выяснилось, что кольцо было копеечным, хотя и с большим фиолетовым камнем, но если его обладательница и жалела об утрате, то только потому, что оно было ей дорого как память. Для очистки совести труппа показательно облазила все ряды и вымела пол – кольцо никому не попалось…

Лего давно привык к неадекватным поступкам зрителей: Шоу буквально провоцировало человека на самые невероятные реакции. «Однако и Кин хорош!» – подумал Лего, узнав о происшедшем.

Кин оправдывался тем, что для исполнения роли террориста ему нужна «ярость», которая, как он объяснял, и заставляет его сметать всё на своем пути…

Не успели успокоить истеричную девушку, как в фойе вывели старушенцию в пелерине. Та, оказывается, случайно получила по голове ботинком «террориста». Державшие ее под руки родственники всерьез грозили администрации Шоу судом и требовали сатисфакции. Как ни уговаривал их вызванный для урегулирования конфликта Темо, обещая поддержку, медицинское обследование и оплату лечения (если, конечно, потребуется), они были неумолимы. И даже очаровательная улыбка самого Кина, в приглаженном и надушенном виде вышедшего на подмогу техническому директору, и его искренние извинения не восстановили гармонию…

По дороге домой Виэра рассуждала над тем, что было главным во время их последней встречи с Кином. Вновь и вновь воспроизводила в памяти сказанное обоими и малейшие движения. И пришла к неожиданному выводу: ключевым вопросом для Кина было «останетесь ли вы с нами?».

Продуманный во всем, он не хотел необязательных встреч. Он был верен Шоу, и только человек, который готов был связать свою судьбу с Шоу, был ему нужен.

Он в плену – подумала Виэра, он преданно любит своего «террориста», того, кто взял его в заложники – Шоу…

СУБЛИМАТИЧЕСКИЙ РОМАНС

Так она назвала свое стихотворение, которое тем же вечером набила на компьютере:

О сладкий миг, о сладкий плен!

Натянут полипропилен:

Под ним случайно получилось место встречи.

А может, храм, а может, чум

Или резинка buble gum –

Прилипнешь – даже не заметишь…

Смешной отважный пионэр,

Когда выходит на пленэр,

Всегда готов еще на раз добавить жару.

Но он в плену, но он – в кольце,

С безумной пленкой на лице,

И жизнь ему дана – в подарок…

Я, как заложница в плену, –

Своих мучителей люблю,

От них зависит каждый вдох и каждый выдох.

Но липкой пленкой стянут рот,

Никто на помощь не придет,

Не загорится огонек «пожарный выход».

Сомнамбулический роман,

Который каждый затевал,

Причем ни разу не решился на начало.

А значит, сказке нет конца,

А добру молодцу – венца.

Бежать невмочь и оставаться – мало…

Откинувшись на стуле, Виэра пересчитала строчки. Посмотрела в зеркало на свое изменившееся лицо и удивилась. Стихов она не писала давно. «Вот, значит, как они меня достали! До самого дна. Окончательно».

…От мыслей отвлек звонок. Она по привычке еще меняла время от времени cимку. Вот и сейчас вставила старую, и телефон неожиданно разразился громкой трелью. Номер не определился, а голос казался незнакомым.

– Вы меня слышите? Это Влод. Помните такого?

– Помню… конечно… – попробовала быть адекватной Виэра и на всякий случай предупредила неопознанного собеседника:

– Я сейчас далеко… А вы откуда звоните?

– А я вам из Кабула звоню. Спустился только что…

И тут она вспомнила. Его черные, искрящие глаза. И тот накал чувств, который испытала благодаря ему. Сейчас вдруг поняла: он был двойник, его предназначение – прояснять ситуацию. Через него она и спаслась тогда, искупила вину…

Однажды в телередакцию, где она тогда работала, позвонили и сообщили, что в центре улицы стоит человек на коленях. Он не может передвигаться после аварии – ноги отказали, у него нет ни дома, ни семьи, в больницу его не берут – нет страховки. При этом он не бомж, не алкоголик, уверял человек, позвонивший из своей машины.

– Поможете? – спросил он.

– А вы сами? – ответил вопросом на вопрос координатор новостей.

– Ну, я-то кто? Вы же журналисты…

Виэра невольно вслушивалась в разговор. Обычно она избегала прямых решений и никогда не шла на поводу у ситуации. И вдруг ее охватила дикая ярость. На ходу застегивая пальто, она бросилась к машине: только бы ничего с ним не случилось! Она представила, как посреди оживленной улицы в весенней грязи стоит на коленях человек, и эта мысль заставляла ее убыстрять шаг и торопить водителя и телеоператора.

Он дождался: его не сбила машина, не забрали стражи порядка. Стоял в луже под весенним холодным дождем на коленях, «обутых» в полиэтиленовые наколенники, нестарый, чисто одетый мужчина с большими черными грустными глазами на бледном-бледном лице.

Свою историю он рассказал в ее микрофон без какой-либо суеты или надрыва – тут же, на улице, практически под колесами проезжающих машин. Для того,чтобы быть с ним вровень, Виэре пришлось и самой опуститься на колени в самую грязь – держать микрофон. Он рассказал, что попал в автокатастрофу, путешествуя по Индонезии. Его сбила машина жены мэра или вроде того. В больницу она его отвезла, но операцию ему пришлось оплачивать самостоятельно. Только вот то ли врачи в Индонезии оказались не на высоте, то ли больница сэкономила на специалисте, но после лечения Влод не вышел, а выполз. Ноги его не держали.

В посольстве, куда сообщили о неприятности с соотечественником, как-то договорились с пилотами, и те бесплатно подбросили обезножившего путешественника на родину. Долго ли, коротко ли – вот он, здесь.

Уже в машине, куда Виэра, несмотря на протесты водителя, вместе с телеоператором затащили безногого, Виэра внимательно рассмотрела его документы – действительно, последней в паспорте стояла индонезийская виза…

– На вулкан Кракатау хотел посмотреть, – доверительно признался ей Влод, осторожно переставляя руками травмированные ноги и стараясь не запачкать салон машины мокрыми штанинами. – Продал здесь всё имущество… В Индонезию поехал уже после Колумбии.

– На самом деле, надо было подать в суд на эту жену мэра, – спокойно продолжил Влод свой рассказ, – заработал бы на ней на всю оставшуюся жизнь.

– Так в чем же дело? – спросила Виэра.

– Дипломаты меня отговорили. Думаю, они сами с нее деньги сняли.

Виэра тогда прошла насквозь несколько медицинских учреждений, внизу требовала инвалидное кресло на колесиках и сама возила Влода по этажам. Пристроить его удалось лишь с третьего захода – в центральную травматологию. После осмотра доктор сказал, что положение вполне сносное – нужно чуть-чуть подправить работу индонезийских костоправов, потом покой и уход. А там… человек встанет и пойдет, уверил он Виэру.

Влод, похоже, не ожидал ничего подобного от своей жизни, на которой он явно поставил крест: его черные глаза так и оставались удивленными до тех пор, пока за ней не закрылась дверь больничной палаты.

Через месяц его выписали, а еще через полтора года он позвонил Виэре по телефону, который она оставила ему на всякий случай вместе со своей визиткой, и сообщил, что ходит нормально, всё восстановилось, и он теперь уезжает в Афганистан – продолжать путешествовать.

А Виэра долго еще не могла забыть, как стояла на коленях перед ни в чем не повинным человеком, извиняясь за весь этот бесчеловечный и несправедливый мир…

Переживая воспоминания, Виэра тупо смотрела на экран телефона. И тут ей пришло в голову позвонить в редакцию . Несмотря на поздний час и невероятность ситуации, ей ответили. Трубку взяла Мори.

«Лучшая из нас», – говаривала про нее Виэра, когда они еще работали вместе с Виктором. Мори – настоящая журналистка, расследователь, смелая, не останавливающаяся ни перед чем. В то время как она, Виэра, часто просто играла свою роль – ту, исполнения которой от нее ждали. Людям всегда нужны те, кому они могут верить. Вот она такой и была – не более.

– Мори, – сказала Виэра, – это ты прислала мне письмо?

– Да, я. Не надеялась, что ты позвонишь. Рада!

– Он погиб?

– Да. И еще 65 человек, если ты не в курсе.

– Конечно, я в курсе. Но что ты от меня хочешь?

– Ничего. Это моя частная акция – рассылаю информацию, кому могу. Причем не по Интернету – там всё блокируется. Здесь просто из рук в руки раздавала – распечатала на принтере свой текст и разнесла всем, кто в этом поневоле участвовал, жителям домов, спасателям, парням из оцепления.

– Так всё страшно?

– Не то слово… Как у тебя?

– Нормально… Когда похороны?

– Не раньше чем через два месяца. Столько дали на опознание генетического материала. Спасатели рассказывают, что самый крупный фрагмент тел был два-четыре сантиметра… Ты приедешь?

– Не уверена. Не хочу обратно попадать…

– Твое дело.

– Не думай, я не боюсь.

Это была ложь. Я просто трусиха – не хочу, не могу видеть то, чему стала свидетельницей Мори, про себя зафиксировала Виэра.

– Ты думаешь, это из-за него, из-за Виктора всё случилось?

– Есть такая мысль…

Наутро Виэра пошла навестить Ури… Девушка уже без труда ходила по больничному коридору, пыталась даже поворачивать голову. Она сообщила, что прошла томографию, у нее всё нормально, есть лишь небольшие изменения в шейном позвонке. Так что она поносит свой гипсовый воротник недели две, а потом снова вернется на манеж.

Упаковать вещи было недолго – она так и не успела как следует обжиться в своем холостяцком номере. С благодарностью вспомнила уроки Пю-Пю, которая учила ее правильно заполнять емкости чемоданов при переезде: надо сворачивать одежду в плотные жгутики – так она занимает гораздо меньше места. Рассовывая вещи, наткнулась на проспекты из салона, где наблюдала за Лего : в них обещали овладение искусством рейки – техникой исцеления путем наложения ладоней(palm healing), упоминались «настройки», «посвящение», «введение в канал универсальной жизненной энергии»…

Уже выходя из автобуса, который привез ее к месту расположения Шоу, она неожиданно стала свидетельницей невероятной сцены. Высокий темноволосый, смутно знакомый ей парень, выйдя из того же автобуса, вдруг медленно сполз на асфальт. Вокруг него захлопотали пожилые пассажирки, они прислонили его к массивной мусорной урне. Он держался за бок, сквозь ладони сочилась кровь, а серая футболка быстро меняла цвет. Тем не менее, парень сумел достать из кармана телефон и кому-то позвонить.

Пока Виэра со своего мобильника вызывала скорую, из торгового центра вышли охранники. Они тащили под руки маленькую, стриженную под мальчика сорокалетнюю женщину, которая нисколько не сопротивлялась.

– Ты зачем это сделала? – спрашивал ее верзила в камуфляже будто бы на правах давнего знакомого, в том время как второй спокойно отобрал у нее довольно длинный окровавленный нож.

– А это он у всех кошельки не ворует! – вскинулась стриженая дама. Но вскоре вновь низко опустила голову, которая теперь болталась в такт шагам волочащих ее охранников.

Парень, услышав этот разговор, нашел в себе силы усмехнуться:

– Да я только что приехал в этот город, – подал он слабый голос. – Никогда здесь и не был раньше… Вот, позвонил своей невесте Стелле, чтобы пришла…

А Стелла уже бежала навстречу – ну конечно, это была актриса из Шоу, ее длинные светлые волосы развевались на ветру как парус, щеки алели, а блузка была расстегнута. Она бросилась на шею парню и стала, как безумная, целовать щеки и волосы, прижимая его лицо к своей груди.

Вслед за ней примчался на своей «ауди» Лего. Он редко принимал участие в разборках – только если без его помощи было не обойтись. Лего не заметил стоящую в створе двери торгового центра Виэру. Он только глянул на парня, который, прикрыв глаза, умиротворенно положил голову на колени Стелле. Зафиксировав, что всё нормально, жизни его актрисы, скорее всего, ничего не угрожает, он направился к лежащей на газоне виновнице происшествия. Одного взгляда ему было достаточно, чтобы понять, что это абсолютно не владеющая собой наркоманка.

И все-таки Лего дождался приезда «скорой помощи», понаблюдал, как врачи осмотрели и погрузили парня в машину. По их мнению, задеты почки, возможно, придется делать операцию…

Тогда Виэра решила подойти к Лего.

– Ты как тут? – спросил он.

– Была в городе. Мы ехали с ним в одном автобусе. Я вслед за ним вышла, и тут он стал падать на землю на моих глазах.

– Не бери в голову… Со всеми, кто уходит из Шоу, так бывает.

– Что ты имеешь в виду?

– Это Арчи, он когда-то у нас начинал, а потом уехал . Но там ничего не получилось у него. Могу рассказать сколько угодно таких историй… Уходить отсюда нельзя. И поверь, я даже ничего не делаю для этого. Само получается.

Но Виэра не обратила внимания на скрытую в прозвучавшем пассаже угрозу. Вся под впечатлением пережитого, она рассуждала в категориях обобщений:

– Средь бела дня… в рабочий день, в полдень, в обычном рейсовом автобусе, ни с того ни с сего… просто подошла и пырнула ножом… сказала «он кошельки ворует»…

– При этом он только что приехал в город, – дополнил Лего.

Они посмотрели друг на друга.

– Невероятно… – выдохнула Виэра.

Лего почувствовал слабину и тут же воспользовался моментом:

– Ну, так что, ты ведь выйдешь сегодня в начале второго акта?

На одного человека меньше стало. Стелла в больницу поехала и останется там до утра, она у меня отпросилась, – уже всерьез сказал Лего в машине, когда они подъезжали к шлагбауму .

– Вряд ли, – притворно вздохнула Виэра. – Ведь ты должен будешь увезти меня в аэропорт. Я уезжаю.

Лего не подал виду, что его задело это сообщение.

– Тем более… Виэра, надо же когда-то начинать! – подзадоривал ее Лего по дороге от машины до офиса.

«Хитрец, – подумала Виэра, – прекрасно знает сильные стороны своего детища. Если однажды я выйду на манеж – я стану соучастницей».

А вслух призналась:

– Я не смогу. Физически. Дело в том, что самолет улетает в 20.30. Как раз в разгар второго действия.

…Пока она собирала со стола свои бумаги, прикрепляла к стене какой-то пожухлый листочек, пока заказывала такси, раздаривала коллегам накопившиеся безделушки, никто из артистов ни разу не зашел в офис. Она не сомневалась, что весть об ее отъезде уже разнеслась. И так они отвечают… на ее предательство.

Зашел только Кин – и то не попрощаться. Он, уже переодетый в сценический костюм, принес диск с фильмом «Огарки» и молча положил на стол. Виэра собрала все силы, чтобы не выдать своего волнения и не дать Кину возможности его почувствовать.

Лего явно прятал от нее глаза, Фанесса делала вид, что красит ногти, Темо демонстративно ушел в спортзал. Поль лишь слабо помахал ей пальчиками, когда она проходила мимо него, занятого разгрузкой продукции для бара…

Виэра даже с каким-то удовольствием принимала весь этот остракизм. Такое отношение труппы красноречивей признаний в любви.

Она знала, что будет скучать по Шоу, что скоро у нее наступит ломка, что на долгое время место на рабочем столе ее компьютера займут фотографии и мелодии Шоу. Она будет по несколько раз в день нажимать на Adobe Photoshop и FLC Player, чтобы посмотреть фото и видео, послушать саундтрек или надоевший до лома зубов рекламный ролик. Но понимала она, что и Шоу будет скучать о ней. Сожалеть – как о недополученной выгоде. Убиваться – как по не рожденному ребенку. Страдать от отсутствия лучшего из своих зрителей.

Она успевала в последний раз посмотреть на любимые сцены. В который уже раз с замиранием сердца понаблюдала за теми, кто летает над залом на высоте семиэтажного дома: Жюли, Найк, китайцы, Пю-Пю, Гупи, Стэс, Кин…

Возможно, они все просто фанатики любви. Ведь когда люди пытаются выразить это чувство словами, они говорят – «я летаю». И в Шоу есть такой эпизод – бесконечное кружение под небесами двух влюбленных. Для иллюстрации откровенности сцены героиня сбрасывала платье и оставалась в облегающем трико.

Кто не помнит своих ощущений: холодок в солнечном сплетении, невыносимая легкость бытия, восторг ощущений…

Именно за это артисты и платят свою цену: травмы, неустроенный быт, зависимость, необходимость мириться с теми, кто волей случая оказался рядом.

Значит, ей просто не дано любить… И пора себе в этом признаться.

Таков ее последний ход, ее точка в бессловесном диалоге с Шоу.

Уже вернувшись к привычной работе и с головой погрузившись в расследование загадочной авиакатастрофы, она однажды посвятила в свои личные переживания Мори. Та ответила: «Спорим, он сделает ответный ход!».

– Кто?

– Да этот твой Кин!

И действительно, примерно через две недели она получила в ответ: «Fuck you!».

Интернет в тот день сообщал в топ-лайнах: «Жители одного из курортных городов засыпали звонками мэрию: проснувшись наутро, они обомлели, увидев написанное гигантскими буквами нецензурное выражение на куполе стоящего поблизости от их домов шатра-шапито. Четырехметровые буквы были видны на расстоянии нескольких километров и оскорбляли своим видом не только пенсионеров, но и школьников. На вопросы чиновников мэрии владелец Шоу ответил, что им уже предприняты все необходимые меры, ведется работа по стиранию нелитературного выражения с поверхности сооружения…»

«Ах, Лего, Лего – ты сам выпустил из ящика Пандоры незарегистрированное заболевание! Ты сам отправил в бесконечное путешествие своего голого Голема! Это ты, Франкенштейн, придумал чудище, которому несть ни имени, ни числа! Ты и сам теперь в полном подчинении, ты в его власти! Ты и сам никак не можешь выпутаться из паутины, которую сплел паук твоего креатива!..

Конечно, это сделал Кин, – подумала Виэра. Он хотел, чтобы я о нем услышала».

Content

Росса Барбара ШОУ